Семён Данилюк

Шалопаи

© Данилюк С. А., 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

* * *

Роман о том, как все начиналось

Семен Данилюк – известный писатель, пишущий остросюжетную прозу. До того как стать профессиональным писателем, он много лет проработал в системе МВД и не понаслышке знает то, о чём пишет. Данилюк в своей жизни побывал и оперуполномоченным, и начальником следственного отдела, а также занимался юриспруденцией как наукой, исследовал уголовное право, уголовный процесс, криминологию; кандидат юридических наук, доцент.

Поэтому он очень точен и в описаниях того, как совершаются преступления и как их расследуют.

Всё это есть и в его новом романе «Шалопаи», но, как мы увидим далее, содержание романа гораздо шире его детективной составляющей.

Литературный дебют Данилюка с повестью «Выезд на место происшествия», опубликованной под псевдонимом Всеволод Данилов, состоялся в 1988 году, когда писатель еще работал следователем. Профессиональные навыки легли в основу романа «Милицейская сага». После ухода из органов МВД он работал начальником управления ТЭК в крупном российском банке. Этот опыт тоже пригодился писателю и отразился в романе «Банк», вышедшем в 2000 году под псевдонимом «Всеволод Данилов», в романе «Бизнес-класс» (лауреат литературного конкурса «Жизнь состоявшихся людей» – общественная организация «Открытая Россия», 2003 г.) и др. Лучшие криминальные детективы писателя собраны в сборнике повестей и рассказов «Убить после смерти» (2009, удостоен литературной премии имени А. И. Куприна «Гранатовый браслет» Московской городской организации СП России «Лучшая книга 2008–2010»), «Законник» (2019) и «Следопыт Бероев» (2022). Повести последнего сборника объединены фигурой главного героя, Олега Бероева, прототипом которого послужил кинооператор, егерь и путешественник Александр Петрович Галаджев.

А еще у Данилюка есть документальная повесть «Константинов крест» (2017), посвященная трагической судьбе первого президента Эстонской Республики Константина Пятса (он упоминается и в новом романе).

Должен ответственно заявить, что роман «Шалопаи» – это лучшее, что до сих пор написал Данилюк. Основное действие книги разворачивается в 1980-е и в начале 90-х годов в родной писателю Твери, которая в советское время называлась Калинином, а эпилог переносит нас в февраль 2022 года, в самый канун начала широкомасштабных боевых действий российской армии на Украине. Как мне представляется, взгляд писателя на эпоху 80 – начала 90-х годов из 2022 года, да еще из «прекрасного далека» – с китайского острова Хайнань, является вполне оправданным. Именно тогда начался процесс, который в итоге привел к нынешней эпохе в российской истории.

В романе Данилюка хорошо показано, как постепенно в Советском Союзе под лозунгом перестройки события раскручивались с нарастающей скоростью и, в конце концов, сделавшись необратимыми и неуправляемыми, привели к последствиям, которых вроде бы никто не хотел и уж точно не ожидал.

Советская застойная стабильность постепенно разрушалась, а жизнь основной массы населения становилась все хуже и хуже. Только вот у архитекторов перестройки и у ее прорабов, как это показано в романе, не было никакого продуманного плана действий, а была только спонтанная реакция на происходящие события, волна которых захлестнула их самих. В итоге перестройка и реформы конца 80 – начала 90-х годов привели к нынешней ситуации глубокого недоверия и к демократии, и западным либеральным ценностям, и к рыночной экономике в целом, а экономика России пережила новое огосударствление. Как справедливо замечает писатель, «призывы к свободе хороши на сытый желудок, когда накормлен сам и семья».

Сейчас наблюдается повышенный интерес к эпохе 80-х и 90-х годов, в том числе со стороны молодежи, т. е. тех людей, которые тогда еще не жили или даже не родились. Свидетельство этого интереса – неожиданный успех, в том числе среди молодого поколения, несмотря на его довольно скромные художественные достоинства, сериала «Слово пацана. Кровь на асфальте» (2023) – творения родившегося в 1979 году режиссера Жоры Крыжовникова – о подростковых криминальных группировках в Казани второй половины 80-х годов. Столь же велик был успех документального сериала «Предатели» (2024) режиссера Ивана Макарова, посвященного критике политики Бориса Ельцина в 90-е годы и набравшего миллионы просмотров в Интернете. Люди ищут ответ на вопрос, что происходило с СССР и Россией в те годы, можно ли было избежать последующего разворовывания страны или всё в её развитии было предопределено. И ответы писателя на многие вопросы о той эпохе читатели найдут в романе «Шалопаи». Данилюк прекрасно показывает, почему не удалась перестройка и связанные с ней и с последующим правлением Бориса Ельцина демократические и рыночные реформы. Расхожая фраза: «Революции делают романтики, а плоды пожинают негодяи» – полностью применима к горбачёвско-ельцинской эпохе. Беда была в том, что управляли процессом и получили наибольшие выгоды от него выходцы из прежней партийно-хозяйственной номенклатуры, яркие образы которых запечатлены в «Шалопаях». Причем самые циничные и ушлые, зачастую сросшиеся с криминалом, который особенно вольготно чувствовал себя в конце 80-х и в 90-е годы. В результате широкие предпринимательские массы оказались выдавлены из экономической жизни страны. И, может быть, еще более важным фактором оказалось то, что силовые структуры в новой России остались прежние, советские – и МВД, и КГБ, и прокуратура, а также суды, с кадрами, проникнутыми глубоким недоверием и к демократии, и к рынку.

Великолепно выписаны три главных героя романа, три новых друга-мушкетера, наделенных автобиографическими чертами: Алька Поплагуев, Оська Граневич и Данька Клыш. Они представляют творческую интеллигенцию (Алька), научно-техническую интеллигенцию (Оська) и силовые структуры (Данька).

Жизненный путь главных героев прослежен от советских третьеклашек первой половины 70-х до вполне состоявшихся каждый в своей области личностей в 2022 году. Через образы главных героев писатель демонстрирует, как воспринимались перемены разными социальными слоями советского общества. Все три мушкетера написаны симпатично и привлекательно, хотя, конечно, не сусально. А ностальгия, присутствующая в романе, скрашивает неприглядные моменты прошлого. По мнению писателя, «корень всего – вырождение внутреннее, пассионарное, когда отмирает жизнетворное начало. Последний шанс встряхнуть нацию был в восьмидесятых – начале девяностых». Может быть, сейчас молодежь это интуитивно чувствует. И одной из причин того, что не исполнились мечтания героев книги, Данилюк считает то, что так и не состоялся суд над КПСС: «Да, суд, открытие архивов, стыд кромешный на весь мир!.. Это как кровопускание. Быть может, очистило бы кровь. Рабскую кровь! Побоялись, отшатнулись. Да ещё и передушили предпринимателей, что по кооперативам начинали. Как до того – нэпманов. А без собственности человек – тот же раб. Не за что насмерть стоять. А раб – всегда завистник. Мечтает украсть ловчее, чем сосед. И чтоб пайка от хозяина побольше и желательно – на халяву. И куда его за халявой ни помани, пойдёт не раздумывая». А в результате «выскребается всякая жизнетворная бактерия, всякая водоросль. Остаётся дистиллированная вода, в которой, как известно, жизни нет. Нет жизни – нет страны!»

Но все-таки роман не оставляет по прочтении чувства пессимизма. Жизнестойкость, внутренняя свобода и порядочность главных героев оставляют надежду на будущее, хотя все трое к концу повествования и оказываются за пределами так горячо любимой ими Родины.

К несомненным достоинствам романа «Шалопаи» относится то, что ни один персонаж в нем не изображен только белыми или только черными красками. В романе нет чисто отрицательных и чисто положительных героев, и все персонажи представляют собой достаточно сложные характеры. При этом сущность героев часто выявляется только к концу повествования, и они оказываются совсем не теми, кем кажутся сначала. Например, писателю очень удался образ прокурора Поплагуева – его страшное прошлое и людоедские убеждения раскрываются только к концу повествования. А так он выглядит просто старым служакой, недалеким, но усердным и по-своему честным. В то же время Данилюк не наделяет своих героев послезнанием, которым сам обладает сейчас. И, понятно, никто из них, как и читатели романа, не знают, а как именно надо было осуществлять преобразования, чтобы они принесли пользу подавляющему большинству населения России, а не кучке олигархов и чиновников. Герои романа ничего не знают о том, чем обернется происходящее с ними и со страной. Они говорят и мыслят так, как мыслили люди того времени, как, вероятно, мыслил в то время и сам писатель. Хорошо показано, что то, что во времена перестройки смотрелось как энтузиазм народных масс, оказалось иллюзией и ушло в песок.

Большинство действующих лиц на протяжении повествования претерпевают существенную эволюцию и порой в конце повествования смотрятся более привлекательно, чем в начале. Характерный пример здесь – Робик Баулин, бывший фарцовщик и комсомольский функционер, ставший крупным банкиром, уже в двухтысячные попавший в тюрьму и вынужденный эмигрировать. К концу романа этот образ становится менее циничным и отталкивающим, более человечным. При всей собирательности образа Робика одним из его очевидных прототипов является Михаил Ходорковский.

Может быть, единственным образом в романе, начисто лишенным отрицательных черт, является трагический образ графа Мещерского, одного из первых советских предпринимателей, постоянно преследуемого властями и гибнущего от рук бандитов. Не важно, что судьба его основного прототипа – друга Владимира Высоцкого золотопромышленника Вадима Туманова – сложилась гораздо счастливее. Данилюк очень хорошо демонстрирует обреченность почти всех персонажей, которые поднялись с перестройкой. В романе показано, что из кооператоров выжили лишь те, у кого была поистине волчья хватка.

В «Шалопаях» есть и другие узнаваемые герои конца 80 – начала 90-х. Например, в образе двукратного олимпийского чемпиона по классической борьбе в тяжелом весе Борейко, критикующего коммунистическую власть на митингах и ставшего членом межрегиональной депутатской группы, легко узнается знаменитый штангист-тяжеловес, олимпийский чемпион Юрий Власов, активно участвовавший в политической жизни конца 80 – середины 90-х годов.

В романе Данилюка никто из персонажей не кажется лишним, каждый представляет определенный социальный тип, каждый на своем месте, у каждого своя роль в сюжете.

«Шалопаи» читаются легко, буквально на одном дыхании. В романе присутствуют детективные истории и связанные с ними тайны, которые, как и полагается, находят свою разгадку к концу повествования. Все эти истории сами по себе очень интересные и вполне к месту, однако, сюжет держится не на них, а на эволюции времени и героев. Поэтому роман Данилюка является детективом лишь в той степени, в какой можно назвать детективами «Братьев Карамазовых» или «Преступление и наказание» Достоевского.

20.05.2024

Борис Соколов

Остров Хайнань. 2022 год

«А пряхи продолжают прясть,

А пряхи вещие молчат.

О, дайте мне ещё хоть раз

Сыграть и миг игры продлить…

Прядут, не поднимая глаз,

И перекусывают нить».

А. П. Тимофеевский

Стар я! Как же я стар! И не тем, сколько пережил, а тем, сколько из пережитого позабыл. Мы – это то, что хранит наша память. С возрастом память подтаивает, будто лёд в конце зимы. А старость потихоньку, воровски обкусывает истонченные льдинки с краев, как мы сами мамины коржи в детстве. И вот уж то, что выглядело монолитом, покрывается трещинками. Свежие воспоминания забивают старые, заталкивают их в глубины сознания, будто на переполненной бельевой полке. Стираются фамилии, события. Целые пласты твоей жизни затёрты в углу, безнадёжно затерянные. Бывает, впрочем, память что-то цепанёт и не отпускает… Вот как сейчас. Уж вторые сутки не даёт покоя кустарник, что отделяет пляж от ресторанной зоны. То ли глаз заслезился от морской синевы, то ли мысли причудливо наложились на экзотический пейзаж, но что-то этот ровненький, подстриженный под полубокс кустарник напоминал.

С багровыми пупырчатыми листьями, колючим стволом и ядовито-жёлтыми цветами. Никогда прежде не виданный, он неизъяснимо тревожит, будоража какие-то смутные, очень важные воспоминания.

Кондиционер булькает, как закипающая вода в чайнике.

Не могу заснуть. Бессонница. Тоже, кстати, плата за долголетие.

Говорят, если человек засыпает с мыслями о будущем, он живет. Если вспоминает прошлое, – доживает.

Дожитие мое!

Накинув халат, выхожу на лоджию.

Шестнадцатиэтажный треугольный отель из тонированного стекла, подобный утёсу, клыком вгрызся в прибрежную полосу. Внизу, всего в паре сотен метров от отеля, плещется Южно-Китайское море. Переменчивое, как сами китайцы. Ранняя волна требовательно колотит лапой по пустынному берегу и порыкивает оголодавшей собакой у миски. Утро едва проступило из сумерек. Над морем разносятся гортанные кошачьи вопли. То кричат в клочковатом тумане чайки.

А взгляд будто сам по себе всё тянется к манящему сочному кустарнику. Притягивающему сладковатым запахом, что доносит морской ветерок. Что-то совсем подзабытое, что ломится в память. Мучительно, до потрескивания в голове, силюсь припомнить.

Бесполезно. Возвращаюсь. Ложусь. И – о, блаженство! Наконец-то забываюсь.

После завтрака, часам к десяти, побережье преображается.

Умиротворенная, успокоившаяся волна лениво лижет песчаную косу. Пляж заполнился загорающими. Впрочем, загорали далеко не все. Вялятся на солнце десятка два россиян в шезлонгах да несколько немок, раскинувшихся на спинах топлес. Увесистые, обугленные груди свисают по потным бокам, будто подтаявшие коровьи лепёшки. Зато белые, как сметана, китайцы, в панамах, опоясавшись широченными оранжевыми кругами, носятся мандаринками по песку, забегают по плечи в море и резко приседают с отчаянными визгами, в восторге от собственной удали.

С удивлением вижу необычную молодую пару, держащуюся в стороне от остальных. Девушку, броскую, в стильном брючном костюме, заметил несколько дней назад в ресторане. Вентиляторы шмелями вились над её головкой, волнуя каштановые пряди. Хороша. И была бы восхитительна, если бы не заметное прихрамывание. Но даже оно не уменьшало внимания к ней. Подойти, впрочем, не решались, – попытки заигрывания пресекались холодным взглядом. И вдруг вчера, уже когда сам я пошел к выходу, к ней робко подсел парнишка – инвалид с костылём. Круглоголовый, лопоухий, сутулый. Если бы не костыль, – совершенно неприметный. Пунцовея от собственной дерзости, торопливо заговорил.

Досматривать сцену не стал, – шансов у бедолаги не было никаких.

И вот теперь надменная красавица лежит на животе. Длинные, долгие ноги зарыты в песок. Вчерашний лопоухий юнец нависает над нею, заботливо передвигая вслед за солнцем пёстрый зонтик. Что-то бесконечно говорит, будто воркует. Она отвечает, и оба беззаботно и, кажется, счастливо хохочут. Бывает же такое! Наконец, девушка приподнимает головку. Озирается, убеждаясь, что никого нет поблизости, рывком принимает упор лёжа и, будто дурачась, ползет к воде. Парень, опережая, выдёргивает из песка тросточку, суетливо подаёт. Опершись на неё, девушка делает прыжок, ещё. И так подбитой птицей запрыгивает в воду. У неё нет ступни. На месте ступни – култышка. Инвалид-кавалер хватает костыль и, ловко вытанцовывая правым бедром, бросается к багрово-жёлтому кустарнику, отрывает цветочную ветвь и, размахивая ею, будто факелом, спешит с подарком к спутнице. По дороге от избытка чувств надкусил.

И в то же мгновение – ощущение сладковатого вкуса во рту и долгожданная вспышка в голове! Я аж задохнулся. Ну конечно же – акация! Дом 2 Шёлка!

Глава 1. Шкодники

Кусты жёлтой акации, косматые, разлапистые, жирной ломаной линией протянулись через двор, меж жилым домом и сараями, в беспорядке налепленными вдоль длиннющего дощатого забора.

В сороковые – пятидесятые в сараях мастерили голубятни, хранили дрова для квартирных печей, сушили и ворошили сено, на зиму запасали соленья и квашеную капусту, держали кур, голубей, даже коров.

В шестидесятые быт потихоньку менялся. Устанавливались газовые плиты. Покупались новомодные холодильники «Север». Из зимних форточек исчезли авоськи с промороженным мясом и синюшными курами. В сараях в опустевшие коровьи стойла стали загонять мотоциклы: «Ковровец», «Иж», «Ява»; мопеды. Неизменными оставались лишь заросли акации. Зимой промороженные, придавленные снегом, знобкие и неприкаянные. Но с началом весны ветки отсыревали, оттаивали, наливались силой. Завязывались клейкие почки. К маю двор окатывало сладким дурманом, – почки лопались и раскрывались желтыми благоухающими бутончиками. Бутончики торчали на плодоножке, будто миньонки на цоколе. Изголодавшейся за зиму без витаминов ребятне завязь эта казалась необыкновенно вкусной. На бутончики набрасывались, жадно обгладывали. Обкусанные плодоножки семечной шелухой обсыпали последние ломти ноздреватого снега.

Подотъевшись, принимались за игры. По разбитому асфальту с грохотом носились самокаты с рулевой доской, прикрученной проволочными петлями. Из-под подшипника разлеталось ледяное крошево. Затевались игры: штандер, городки, расшибец, стукан, пристеночек. В подвалах – казаки-разбойники.

Ближе к лету, по суху, возобновлялась главная дворовая забава – волейбол. Играли через сетку с утра и до темноты. Сначала мелюзга из второй смены. После обеда возвращалась из школы первая – постарше. К вечеру после работы на площадку выходили «взрослые» – в сатиновых шароварах на резиночках, в тарксинках, сандалиях, полукедах. Подтягивались поподъездно и очереди ждали, бывало, часами.

Таких могучих, довоенной постройки домов в областном центре было всего два. Два соседа – Дом Шёлка и Дом Искож, или Кребза, – незатейливо поименованные в честь крупнейших производств городского химкомбината. Длиннющие, красного кирпича пяти-шестиэтажные махины, без лифтов, каждая из трех составленных корпусов, растянулись одна за другой вдоль улицы Вольного Новгорода, будто развернутые пунцовые гармони. Сама улица, узкая и прямая, напоминала сучковатый ствол, – сучками выглядели крыши деревянных домов по обочинам трамвайных путей. В начале шестидесятых сучки обрубили – посносили частные дома, а проезжую часть расширили. И улица, обратившаяся в проспект, стала выглядеть длинной толстой жердью, увенчанной массивным набалдашником – площадью Московской заставы.

На площади, по соседству с райкомом партии и райисполкомом, возвышался принадлежащий комбинату Дворец культуры имени народовольца Степана Халтурина, ёмко именуемый в просторечьи – Хлам. Здесь, в центре досуга, кипела жизнь: кружки, секции, филиал музыкальной школы. В субботу-воскресенье – премьеры фильмов, концерты столичных артистов, вечером долгожданное – танцы.

По выходным молодняк со всей округи стягивался к Хламу. Вдоль изгороди Мичуринского, яблоневого сада текли ручейки с Большой и Малой Самары; со стороны Волги, огибая следственный изолятор, сочилась Красная Горка, по проспекту Вольного Новгорода добирались «центровые» – горсадовские. С ними, из отдалённых районов, – пролетарские, заволжские. По мосту через Волгу переходили затверецкие.

А вот для кребзовцев кратчайшая дорога к Хламу пролегала через соседний, примыкавший к Дворцу культуры шёлковский двор. Вернее – «пролегала бы». Но никто не рисковал ходить напрямую.

Шелковских боялись. Сочетание ли планет, повышенная ли активность солнца, с особой силой ударявшего в волейбольный пятак посреди двора, иные ли неизъяснимые астрономические явления тому причиной, но, по воспоминаниям старожилов, первые послевоенные поколения шелковиков выдались на редкость крутыми и неуступчивыми. Даже на волейбольные матчи выходили с бритвой в кармане или с ножом за голенищем.

Меж двумя домами, вдоль «маневровой» одноколейки, протекала заболоченная, умирающая речушка. Именовалась она не иначе как Березина и охранялась с тщательностью государственной границы. Всякая попытка кребзовцев перейти Березину, а тем паче – пересечь территорию соседнего двора приравнивалась суровыми шелковиками к объявлению войны. Дабы не допустить «осквернения» родимой земли, выставлялись казачьи заставы, – на крыши дровяных сараев, обращенных к Искожу, отправляли дежурить «мелкоту». Завидев скопление врага у Березины, «мелкие» били набат. На гул обрезанной рельсины все, кто был на улице, летели к месту прорыва и выстраивались в редут. Не поспев на большую войну, сыновья фронтовиков «довоёвывали» во дворах.

Подстать послевоенным поколениям оказались и потомки. Во всяком случае, народный суд, размещенный в десятом подъезде дома, сажал всё больше своих, дворовых. И так разохотился, что со временем изрядно проредил мужское население от шестнадцати до двадцати пяти.

Но, видно, переусердствовал нарсуд, погорячился, подрубил сук, на котором сидел, – в семидесятых был он выдворен в пригород, в трёхэтажное здание, по соседству с райпрокуратурой, загсом и мастерской по производству гробов. А освободившиеся площади заняла другая, сопредельная с криминалом структура – овощной магазин.

В кабинет же председателя суда, заново перепланированный под двухкомнатную квартирку, въехала некая могучих статей дама: Фаина Африкановна Литвинова – с двумя дочками: Светкой и Сонечкой.

На общую беду, Фаина Африкановна оказалась обладательницей не только выдающегося бюста, но и редкого организаторского темперамента. И, что уж вовсе некстати, – страстным цветоводом-любителем.

Сразу после вселения сплотила она вокруг себя дворовых старушек и домохозяек и в течение лета насадила вдоль кустов акации грядки флоксов и георгинов. А затем, разохотившись, посягнула на святое. К концу августа, когда двор съехался после школьных каникул, на месте запылённого волейбольного «пятачка» благоухали три огромные клумбы, заботливо подбитые белым кирпичиком.

С этого, по всеобщему мнению, и началось падение могучего шёлковского двора. Будто почувствовав червоточинку, активизировалось подросшее, небитое поколение кребзовцев. Уже со следующей весны группками по три-пять человек с независимым видом, хоть и боязливо озираясь, принялись они просачиваться в Хлам через недоступные прежде шелковские пределы.

А вот в самом Шёлке к середине семидесятых преемственность поколений оказалась нарушенной. Особенно после того как принялись энергично освобождать подвалы, а вслед за тем – расселять коммуналки и передавать квартиры семьям комбинатовских ИТР. Инженерские дети росли пижонами. Вопросами суверенитета и незыблемости дворовых границ не озабочивались. Охотились за записями Битлов; смутно, с придыханием говорили о запретном: о Фрейде, Солженицине и неслыханном прежде – гомосексуализме. На школьных переменах всё больше обсуждалось, с каким мылом лучше натягивать обуженные брюки, позже – из какого бархата клинья годятся для клешей.

Правда, подросли пятнадцатилетние дружки – Боб Меншутин по кличке Кибальчиш и начинающий гоп-стопник Шура Лапин. Хранитель прежних традиций Кибальчиш верховодил «мелкотой». Как в седую старину, расставлял патрульные наряды вдоль Березины, принимал рапорты, навешивал за усердие орденские планки из Военторга, а для особо отличившихся мальчишей самолично вырезал звёздочки из консервных банок и вручал на плацу – в беседке. Старая, с петушком на маковке беседка, дворовая Повесть временных лет, стояла, испещрённая датами и фамилиями. Звёздочка из консервной банки, вручённая в святыне, ценилась среди пацанья как звезда Героя.

Низкорослый, сбитый, будто пачка сливочного масла, Меншутин рядом с переростком Лапой смотрелся бульдогом, трущимся подле массивного ротвейлера. Но, несмотря на преимущество Лапы в статях, ни в чем ему не уступал. Драки меж ними, с соплями и кровью, если уж начинались, то не прекращались, пока мужики-доминошники не растащат за ноги, – по двое на один башмак. Зато когда надвигалась внешняя угроза, Лапа и Кибальчиш вставали бок о бок богатырской заставой.

Сразу после первого «прорыва» Меньшутин и Лапин отловили посреди двора с полдесятка кребзовских и – отмутузили.

Но, должно быть, отмутузили недостаточно убедительно.

Потому что через два дня из Искожа на Шелк двинулась могучая армада – человек тридцать. Они еще не пересекли Березину, как двор стремительно опустел. Лишь за акацией в предвкушении жестокой битвы притаились с обломками кирпичин друзья – третьеклашки Данилка Клыш, Алька Поплагуев и Оська Граневич.

Но никакой битвы не случилось. К тому времени, как докатилось кребзовское войско до дворовой беседки, разбежались перетрусившие мальчиши по квартирам, чердакам да подвалам. Лапу, накануне взломавшего часовую мастерскую, доставили приводом в инспекцию по делам несовершеннолетних. Так что навстречу варягам встал единственный человек – Боб Меншутин.

– Не бывать тому, шоб вражья сила топтала родимую землю, – объявил Боб, гордый, как Кибальчиш.

Избивали его здесь же, прямо у беседки, в песочнице.

Его били, он вставал. Били – вставал. Не помышляя о защите и, должно быть, ничего не соображая. Потому что кровавыми, шершавыми от прилипшего песка губищами продолжал бормотать: «Не пущу!»

Впрочем, никто его и не спрашивал. И уже перед самым уходом младший из кребзовских – десятилетний Петька Загоруйко, по кличке Кальмар, достал острый складной нож и демонстративно срезал с беседки длинный перечень имен, дат, фамилий, – многолетнюю дворовую летопись. А на свежевыструганном месте вырезал ёмкое русское слово – единственное, которое писал без ошибок. После чего вихляющей походкой потрусил вслед за остальными.

И только тогда, бессильно кося вслед злым взглядом, зарыдал униженный Кибальчиш. А за кустами, вслед ему, завторил Данька Клыш.

Заслышав плач, Боб крутнул головой, сцыкнул кровавую слюну:

– Шо скулите, пацаньё? Ништяк! Красную Горку поднимем, Малую Самару подтянем. Поквитаемся!

Но поквитаться не удалось. Потому что как раз вышел первый реальный срок Шуре Лапину, – угодил-таки за решетку, попавшись на уличном гоп-стопе. А семью Меншутиных – будто в насмешку – переселили из подвала в коммуналку в соседнем, кребзовском доме. Вместе с родителями на вражескую территорию перебрался и последний защитник цитадели Кибальчиш. Грозного, неприступного шелковского двора более не существовало.

И тогда на тропу войны ступили малолетки – Алька Поплагуев, Оська Граневич и Данька Клыш. «Мстя» была объявлена той, кого сочли главным виновником дворового унижения, – Фаине Африкановне Литвиновой.

Под вечер, пристреляв рогатки и набрав камней, устроились на подоконнике квартиры Клышей, выходившей на цветник. Попасть в сумерках в стебли роскошных флоксов и георгинов оказалось непросто. Но росли они кучно. Да и снарядов не жалели. Разошлись часа через два, когда с работы вернулась Данькина мать, Нина Николаевна, – инструктор горкома партии.

Наутро двор залили горловые раскаты. Нечесаная Фаина Африкановна в шелковом, расписанном драконами халате бродила меж пострелянных любимцев, то и дело склоняясь над очередным скошенным бутоном и заново заливаясь неутешным басом. Рядышком тихо подвывала ее любимица Сонечка. Старшая дочь, рыжеволосая Светка, поблескивала живыми глазками в сторонке, рядышком с одноклассницей – Наташкой Павелецкой. Происходящее доставляло ей видимое удовольствие.

Трое шкодников были тут же.

– Под самую печенку дали, – азартно объявил Алька.

С дерзким торжеством встретил он взгляд грозной Литвиновой, на всякий случай отступив подальше.

Но удирать не пришлось. Посмотрев сквозь него, Фаина Африкановна прошла в подъезд, поддерживаемая дворовыми старушками. Вели ее бережно, словно мать, получившую похоронки.

Народу скопилось густо.

Задержались спешившие в школу подружки-старшеклассницы: Любочка Повалий, о которой всезнающий Алька с придыханием сообщил, что уже «гуляет», и татарочка Зулия Мустафина, пухленькая и нежная, как зефиринка. Возле Зулии тёрся её воздыхатель – голубятник, мотогонщик и яхтсмен Фома Тиновицкий. Круглолицый, веснушчатый. Когда Фома засматривался на Зулию, губы его сами собой растягивались в улыбку, веснушки расползались в разные стороны и, казалось, беззвучно постукивают одна о другую. Фома зачитывался книгами про путешественников, штудировал карты и атласы и страстно мечтал стать знаменитым путешественником. Как Тур Хейердал или хотя бы Сенкевич.

Отец Зулии дворник Харис, опершись о метлу, постукивал деревянной култышкой на шлейках. Харис тоже был мечтатель, – он мечтал о богатом женихе для дочери. Выбор Зулии Харис не одобрял.

Как и прочие дворники, жил он с семьёй в служебном подвальчике. Единственное оконце, ниже уровня земли, выходило в приямку, огороженную железной решеткой. Из этого окошка Харис частенько наблюдал две пары ног: полосатые кегельки дочери и брезентовые, бахромящиеся брюки Фомы. Бахрома эта унижала эстетическое самосознание Хариса. Зачем бедной татарской семье нужен зять с бахромой на брюках? – рассуждал он.

Правда, о Тиновицком-старшем – мастере по ремонту котлов, говорили, что зарабатывает «круто». Но Харис не верил: если зарабатываешь, почему не хватает на брюки без бахромы для сына. А раз не хватает на брюки, откуда возьмутся деньги на калым? Потому, когда смущенная Зулия привела Фому домой, Харис ухажёра выпроводил без затей.

У дальнего, двенадцатого подъезда топтались одноклассники малолетних шкодников – лизал петушок на палочке тихонький Боря Першуткин – в бархатных, канареечных галифе, сшитых из сценарной портьеры матерью – театральным портным, и дылда Паша Велькин – с бидоном кваса и шнурованным футбольным мячом под мышкой.

К троице меж тем подбежала оживлённая Светка.

– Что? Допрыгались, оболтусы? Мама сказала, что вам это с рук не сойдёт, – с ходу залепила она.

– Чем докажешь, что мы? – огрызнулся Алька.

– А чего хитрого? Кто ржавую селёдку нам в почтовый ящик засунул? Хотя бы посмотрел, во что заворачиваешь, простофиля!.. На, забирай свою вонючку, – Светка бросила на асфальт промасленный пакет и отошла, брезгливо отирая пальчики. Сквозь масло проступал типографский текст: «Постановление о привлечении в качестве обвиняемого».

– Лопухнулся, – посетовал Алька. – У отца со стола схватил впохыхах. Надо ж было во что-то завернуть. Теперь отхлещет, собака.

Он зябко поёжился. Отец – прокурор – приучал сына к законопослушанию. Правда, разнообразием педагогических приемов не баловал. Мера наказания всегда была одна – исключительная: добротный офицерский ремень.

– Ремень что… забава, – завистливо вздохнул Оська. Оська Граневич ремня не знал. Отец, Абрам Семёнович, стеклодув на химкомбинате, по понятиям дворовых кумушек, считался добрым семьянином. Зарабатывал на зависть другим. Деньги аккуратно приносил в семью. Попивал, правда, но не запойно, – всего дважды в месяц: в аванс и в получку. Зато крепко. В такие дни Оська не засыпал в своей комнатёнке допоздна, – подрагивая, ждал отца. Когда ключ проворачивался в замке, Оська обмирал. Если в спальне родителей начиналась возня, крики отца, плач матери, Оська вскакивал с кроватки и, бесстрашный, мчался в родительскую комнату, пытаясь отвести беду от матери, страдающей пороком сердца. Отец с заступником не церемонился – давал наотмашь «леща», так что субтильный Оська кулём отлетал к стене и – затихал. Мать с воплем ужаса бросалась к сыну, ощупывая и закрывая собой. После чего, опамятав, утихал и суровый стеклодув.

Слабака сына Абрам Семёнович не уважал. Уже во втором классе Осип Граневич получил грамоту на межшкольной математической Олимпиаде. Отец бумажку пренебрежительно отбросил: «Вот уродился головастик. Ты б, умник-фигумник, в секцию акробатики, что ли, записался. А то ходишь сморчок сморчком».

Оська терпел. Даже друзьям, стыдясь, не жаловался. Но они и так знали, как, впрочем, и вся школа: если Граневич-младший появился с опухшей щекой или фингалом под глазом, стало быть, накануне у старшего был аванс.

Но в тщедушном Оськином теле жил неукротимый дух. И через две недели всё повторялось. В школе Оське сочувствовали. «Хоть и слаб, но не слабак», – уважительно говорили одноклассники.

Зато Даньку лупить было некому. Отца он никогда не видел. Сколько помнил себя, отец пребывал в какой-то непрерывной загадочной загранкомандировке. И представления об отце сложились у него по скупым воспоминаниям матери, а больше – из рассказов дяди Славы, отцовского друга по таинственному КГБ. В классе над безотцовщиной Клышем посмеивались, и Данька поначалу переживал. Как-то не сдержался, взрыднул дома: у всех отцы, и только он вроде сироты. И тогда дядя Слава, бывший у них в гостях, обхватил его за плечи и доверительно рассказал, что стесняться ему нечего. Наоборот, он может гордиться отцом, потому что тот за границей выполняет особо важное задание Родины. Понял?

Данька аж задохнулся от гордости: стало быть, его отец – разведчик. Храбрейший и таинственнейший из людей.

С этой минуты в жизни Даньки появилась цель: стать разведчиком, как отец. Не раз, засыпая, представлял он себе, как вырастет, получит первое задание за границей. И там случайно встретит отца. И они скупо обнимутся.

Но когда это ещё будет! А пока из засиженного мухами кухонного оконца на втором этаже за ними исподлобья наблюдала Фаина Африкановна.

– К директору школы пойдёт, – сообразил Оська. – А тот отца вызовет.

Припомнил массивный кулачище отца. Вздохнул безысходно.

– Сбежать бы куда.

– В Америку! – подхватил гораздый на любую авантюру Алька. – Я с мамой на лекции по международному положению был. Лектор – Сергач, сосед из нижней квартиры. Так вот, Сергач сказал, что в США сейчас расизм, – он со смаком выговорил диковинное словцо. – Но негры в гетто уже поднимаются на борьбу. Вот бы к ним на подмогу!

– Там без нас есть кому помочь, – Данька подумал об отце. – Здесь надо действовать. Сдать, скажем, деньги в Фонд мира. Против расизма.

– И чтоб до «Пионерской правды» дошло! – синие, чуть навыкате, Алькины глаза заблестели. – Напишут про нас, что вот, мол, почин. Тогда никакая Африкановна не страшна. А лучше свой фонд организовать – пионеры против расизма. Может, движение в нашу честь объявят.

– Здорово бы. Только у нас у самих денег нет, – напомнил здравомыслящий Оська.

– Велика важность! Главное – идея! Можно в комиссионку чего-нибудь загнать! – тотчас нашёлся Алька. – У матери туфель да сапог не счесть. Аж десять коробок. Лифчиков да комбинашек – вообще из тумбочки выпирают. Сдать половину – разве заметит?

– Без паспорта не возьмут, – охолонил Оська.

Алька огорчился. Но долго огорчаться он не умел. На это у него не было времени. Планы, подпирающие один другой, бурлили в его полной фантазий голове, требовали выхода и не давали зацикливаться на неудачах. Он так был переполнен идеями, что ни одну не успевал додумать до конца – уже подталкивала следующая.

– Тогда букинистический! – Алька прищёлкнул пальцами. – Дома собрания сочинений в два ряда! Папаше, что ни предложат, – всё тащит. А страницы – я перелистывал – половина склеенные. Во второй ряд вообще никто никогда не заглядывает. Библиотеку фантастики загнать – влёт уйдёт.

Он гордо скосился на Даньку. Данька хмурился, прикусив нижнюю губу. Алька и Оська, переглянувшись, выжидательно примолкли. Когда Данька прикусывал нижнюю губу, стоило подождать. В отличие от Поплагуева, палившего предложениями как автоматными очередями, Клыш по натуре был снайпером: не спеша выцеливал и – бил.

– У тебя, кажется, горн есть, – припомнил он.

– В пионерлагере подарили как лучшему горнисту, – осторожно подтвердил Алька. На самом деле горн он спёр, прихватив заодно и барабан.

– Дудка есть, деньги будут! – объявил Клыш. Огляделся. Неподалёку крутился школьный стукач Борька Першуткин. Данька на всякий случай погрозил ему, отгоняя, кулаком, поманил друзей за кусты акации, в песочницу, и только там шепотом поделился идеей.

– Класс, – восхитился Оська.

– Здо́рово, – согласился Алька. – Только надо куда-нибудь подальше от дома. Чтоб потом не нашли.

– Но мы ж для благородного дела!

– Для благородного. Но лучше, чтоб не нашли.

…В семь вечера, в окраинной новостройке пос. Южный, в дверь квартиры верхнего этажа шестнадцатиэтажного дома позвонили. Хозяин, в стираной майке, с маслянистым жёлтым подбородком, с обглоданной курицей в руке, приоткрыл дверь и несколько оторопел. На пороге стояли три пионера в белых рубахах и красных галстуках. – Чего, ребята? Макулатуру собираете?

В ответ один, рыженький, коротко ударил в барабан, другой, повыше, зычно протрубил, третий шагнул вперед, приложил руку в пионерском приветствии, волнуясь, объявил: – Не макулатуру. Даже наоборот. Собираем взносы в Фонд борьбы с расизмом. Взносы добровольные.

Он вытащил из-под мышки клеенчатую общую тетрадь, послюнявил карандаш:

– Ваша фамилия?

– А без фамилии нельзя? – хозяин улыбнулся вышедшей следом жене.

– Нельзя. У нас отчётность, – нахмурился юный бюрократ. Жена расхохоталась:

– Не томи мальчишек. Подай-ка мою сумку.

Она вытащила рубль, протянула:

– Зайдите. Чаем напою.

– Спасибо. Но нам еще остальных обойти нужно.

Пионеры дружно отсалютовали и позвонили в соседнюю дверь.

Не отказывал никто. Кто легко, кто со вздохом, кто ворча. Кто рубль, кто трешку, а, бывало, и пятерку, – но подавали все. Привычные к постоянным поборам на работе, люди не сомневались, что пионерский рейд санкционирован где-то на уровне райкома или горкома.

Работали неделю. Добычу паковали в металлические коробки из-под печенья и леденцов и сгружали к Альке в диван.

После школы собирались, пересчитывали. Когда счёт пошел на тысячи, приспособили счёты. Счетовод Граневич лихо перекидывал кости.

– Ещё одна тыща! – громогласно объявил он.

Глядя на разбросанные по дивану купюры, Алька ощутил томление. Рука потянулась к ближайшей трёшке.

– Отметить бы надо портвешком, – предложил он. – Я, пожалуй, сбегаю!

– А как же негры? – укорил Данька. – Неграм нужнее.

Алька огорчился. Пока денег не было, он верил, что неграм они нужнее. Но при виде взлохмаченного холмика засомневался.

– Так не убудет с них с трёшки, – неуверенно возразил Алька. – Заодно «Памира» прикуплю.

К сигаретам он пристрастился, таская их из отцовского стола.

В прихожей провернулся ключ.

– Полундра! Папаша! – Алька всполошился.

Времени распихать деньги по коробкам и даже просто смести их россыпью внутрь дивана уже не было. Потому все трое тесно, спина к спине, плюхнулись на сиденье, придавив бумажки собственным весом.

Из прихожей донеслось громкое, с фальшивинкой: «Гром победы, раздавайся! Веселися, гордый росс!»

– Поёт! Значит, опять кого-нибудь посадил, – определил Алька. Застеклённые дверные створки распахнулись. В гостиную, оглаживая примятые фуражкой волосы, вошел приземистый военный в подполковничьих погонах – главный прокурор военного гарнизона Поплагуев.

День и впрямь выдался удачным. После сессии горсовета прокурору повезло выпить в компании второго секретаря райкома. Потому на одутловатом лице Михаила Дмитриевича при виде сына и его дружков появилось снисходительное, педагогическое выражение. Но уже в следующую долю секунды он заметил неестественное, виноватое шебуршение, непонятный, сродни тараканьему, хруст, знакомый страх в глазах сына.

Михаил Дмитриевич шагнул вперед. Не церемонясь, ухватил сына и ближайшего к себе – Оську за локти, рывком стряхнул с дивана. Лицо полнокровного прокурора побагровело, скошенная челюсть отвисла. По всему дивану оказались разбросаны деньги. Лохматые, вздыбленные рубли, трёшки, пятерки грязной пеной покрывали обивку. Даже навскидку денег было очень много.

– Что это? – глухо произнес Михаил Дмитриевич.

– Это для негров, – сообщил Алька.

– Чего?!

Алька умоляюще подтолкнул Клыша.

– Для американских негров, – стараясь держаться убедительно, подтвердил тот. – Мы фонд учредили – «Пионеры против расизма».

И всё-таки, рассказывая, Данька сбивался и путался, потому что при виде полезших из орбит прокурорских глаз начал понимать, что дело, казавшееся ему безусловно необходимым и правильным, со стороны выглядит совсем-совсем иначе.

Все трое, переглядываясь, ждали, что скажет Алькин отец. А тот, тяжело сопя, раскачивался с носка на пятку, так что паркет жалобно постанывал под кованым сапогом. Наконец, с сапом выдохнул.

– Это что же выходит? – прорычал он. – Сын прокурора Поплагуева – мошенник?.. Мошенник?! – с яростью обратился он к сыну. – Да в нашем роду все, наоборот, отродясь сажали. Слышишь ты, выродок?!

– Почему мошенник? – пискнул перетрусивший Алька. Он заметил, что взгляд отца заметался по комнате, наверняка в поисках ремня. Это придало вдохновения. – Мы для пользы! Для угнетенных! – отчаянно выкрикнул он.

Впрочем, Михаил Дмитриевич, описав глазами круг по комнате, вновь уткнулся в разбросанные деньги, и это переменило его мысли.

Ремень мог подождать. А что делать со всем этим? Ведь дойди до кого-нибудь слух, что малолетний сын прокурора Поплагуева «обнёс» с дружками несколько многоэтажных домов, позору не оберёшься. А может, и позором не отделаешься. И прокурор Поплагуев поступил так, как поступают воры, – хочешь отмазаться сам, замажь как можно больше народу.

– Мать дома? – обратился он к Клышу. Тот, взглянув на настенные часы, неохотно кивнул.

– Тогда живо собирай свои деньги и идем к ней, – определился прокурор.

Михаил Дмитриевич дождался, пока Данька, торопясь и сминая купюры, сгребёт их в самую большую коробку – из-под монпансье, цепко ухватил его за рукав: – Пошли, малолетний преступник.

– Так, может, и я. Мы ж вместе, – Алька, хоть и трусил, но бросать друга не хотел. Выступил вперед и Оська.

– Вы своё сделали, – отрубил прокурор. Оглядел переминающегося Граневича.

– Язык за зубами держать умеешь?

– Чего?

– Марш домой, говорю, и – чтоб ни звука. Отец узнает – башку оторвёт… А ты – приготовься! – уходя, цыкнул он на сына.

Нина Николаевна Клыш только вернулась с работы, совершенно замотанная, – готовили срочный вопрос на бюро. Потому она не сразу поняла, отчего сына привел домой сосед и чего Михаил Дмитриевич от неё хочет. А когда поняла, испугалась похлеще прокурора. Ойкнув, осела на табуретку.

– Как же ты это, сынок? – спросила она потупившегося сына. Искательно поглядела на хмурого прокурора:

– Может, им пройти по квартирам и вернуть?

По скептической ухмылке Михаила Дмитриевича сообразила, что сморозила глупость, – начни возвращать, и тогда точно всё всплывёт.

– Что ж делать-то будем? – Нина Николаевна по-бабьи всплеснула руками.

– Уж сделали, что сумели. Вырастили мерзавцев, – отчеканил прокурор. – Одна надежда – никто не сообразит. Они ж все-таки дураки-дураки, но не идиоты. Не в собственном доме нагадили, а аж за семь остановок, в Южный ездили, где их не знают.

Прокурор кивнул на раздутую коробку:

– А это советую выкинуть. Не было – и всё…

Чувствуя неловкость, потоптался.

– А впрочем, как хотите, Нина Николаевна! Ваш – организатор преступной шайки. В смысле – инициатор. Вам и решать. Я к этим грязным деньгам не прикоснулся. И даже не знаю, сколько там.

Дверь за расторопным прокурором захлопнулась. Мать и сын остались вдвоем.

– Мам! – совершенно потерявшийся при виде материнских слёз Данька робко потеребил ее за волосы. – Но мы ж, по правде, не себе. Угнетенным!

– Угнетенным! – Нина Николаевна притянула сына. – Дурашка мой! Я-то знаю, что не себе. А другие что подумают? А до отца, не дай Бог, дойдет?

Она сама испугалась, как сжался при упоминании об отце сын. – Не сейчас, конечно, – поспешила она исправиться. – Но только надо так жить, чтоб не стыдно было, когда вернется. Понимаешь?

Она обхватила руками голову сына, вгляделась в растерянные, полные раскаяния глаза:

– В общем, беги на двор и выкинь это в помойку.

– Как же в помойку? Тут много, – испугался Данька.

– Много, мало – знать не желаю, – простонала мать. – Слышал, что Михаил Дмитриевич сказал? Хотя в помойке – мало ли кто углядит! Начнут дознание. Добеги до рощи, там и… Только бы не узнали! Господи, только бы не узнали.

Такая мольба прозвучала в ее голосе, что Данька, не возражая, с коробкой под мышкой выскочил во двор. Выбегая, заметил, что мать кинулась к телефону.

Земские, дядя Толечка и тётя Тамарочка

Готовиться к порке Алька начал, едва дверь за отцом захлопнулась. Нашел на балконе среди инструмента остренный сапожный нож и порезал отцовский ремень в мелкую стружку. Рассудив, что хуже уж не будет, на всякий случай порубал и подтяжки. Увы! Оказалось, что на антресолях хранился ещё один ремень: толстокожий, с добротной заточенной пряжкой. Даже Михаил Дмитрич, покрутив, засомневался.

– Ступай, обормот, по соседям, – смилостивился он. – Не найдешь обычный ремень, – исполосую этим.

Дважды предлагать не пришлось: Алька метнулся к Земским.

Первый заместитель генерального директора производственного объединения «Химволокно» Анатолий Земский с женой получили квартиру одновременно с Поплагуевыми, в одном подъезде, только этажом ниже. Единственно – не трех-, а четырехкомнатную. Хватало, конечно, и трех: в «коммунальной» стране любая отдельная квартира считалась немыслимым благом. Но лишняя, четвёртая комната на бездетную семью была подтверждением, что в номенклатурной цепочке прокурор военного гарнизона котируется ниже заместителя директора комбината. И это царапало прокурорское самолюбие.

Впрочем, у Михаила Дмитриевича хватило ума не выказывать обиду. Напротив, постарался сблизиться с новым соседом, поскольку знал: всякая бытовая проблема, будь то финская стенка или штакетник для дачи и даже заоблачный дефицит – третья модель «Жигулей», над решением которой подполковник – прокурор потел неделями и месяцами, Земским решалась походя, поднятием телефонной трубки. Приятельство с таким человеком сулило немалые выгоды.

…Их было два друга, два фронтовика, два руководителя крупнейшего в отрасли градообразующего гиганта. Генеральный директор комбината – гривастый и осанистый Аркадий Комков, Герой Соцтруда, лауреат, орденоносец, и его первый зам, Анатолий Земский, – шумный, искромётный любитель розыгрышей и сальных анекдотов, счастливый баловень женщин. Крутая, залысая голова, чересчур крупная для невысокого, плотно сбитого тела, при ходьбе постоянно клонилась вперёд, как бы разгоняя запаздывающие ноги, отчего возникало ощущение, что он всегда на бегу.

Вдвоём эти двое решали все важнейшие комбинатовские проблемы. Если требовалось пробить вопрос на уровне первого секретаря обкома, министра, а то и Совмина, Аркадий Иванович Комков надевал свой орденоносный, в висюльках костюм. Это была его «тяжеловесная» зона ответственности.

Всю остальную «поляну» «перекрывал» Земский. Среди министерской и областной номенклатуры не быть знакомым с Земским считалось неприличным. Его знали все, от председателя облисполкома до администратора футбольной команды «Химик». Впрочем, на «ты» он был и с дефицитным слесарем в автосервисе, и с жокеями на ипподроме, и с комбайнером из подшефного совхоза «Красный химик». Да и двора не чурался. В выходной мог выйти в заграничной байковой пижаме с норковыми отворотами и в кожаных «шведках» на босу ногу к доминошному столу, где в паре со старшим Граневичем сносил любого.

Легко сошелся он и с соседом-прокурором, оказавшимся крепким собутыльником. Сблизила их послевоенная Германия. Земский, сбежавший на фронт в неполные восемнадцать, закончил войну в Берлине. Юный опер НКВД Поплагуев боевые действия не захватил даже краешком. Но сразу после победы был направлен в Германию, где и прослужил три года. Так что им всегда находилось о чем повспоминать под рюмочку.

Куда поразительней, что тёплые отношения связали жён.

Жена Земского, Тамара, – грузная, хлопотливая одесситка, с неизменной пачкой «Герцеговины флор», с утра до вечера, как сама любила сострить, отдыхала по хозяйству. Среди дворовых старушек, нянечек, домохозяек слыла бандершей и авторитетнейшим во всех разборках судиёй.

Совсем иной кости была выпускница Московского текстильного института Марьяна Викторовна Поплагуева. В свои тридцать три всё ещё по-девичьи хрупкая, балуемая мужем, – на двадцать лет старше её. Но неулыбчивая, вечно углублённая в себя, будто что-то точило изнутри. Проходя по двору, то и дело забывала поздороваться, за что схлопотала среди дворовых кумушек репутацию задаваки и воображалы. Расслаблялась она по вечерам, садясь за пианино. Когда пела несильным, тёплым голосом любимые романсы, голубые глаза будто распахивались изнутри, хмурое лицо разглаживалось, в уголке губ появлялась мечтательная складка. В юности Марьяна летала во сне. Взмывала под облака, кувыркалась в воздухе. После свадьбы в нежную минуту призналась мужу. Муж – прокурор – предостерёг: «Смотри, не задень за линии высоковольтных передач. Замкнёт – разобьешься. Костей не соберёшь». Предостережение запало. Какое-то время Марьяна ещё летала. Но осторожненько, опасаясь зацепить провода. Потом и вовсе взлетать перестала. А там и сны ушли.

Подружил соседок неожиданный случай. По подъездам дома долгое время ходила по утрам некая баба Шура, предлагала по дешёвке сметану, яйца, творог. Весь дом знал, что работает баба Шура раздатчицей в детсаду. Там же и подворовывает. Одни захлопывали дверь. Но другие брали. И – никто не сообщал. Как-то Тамара, возвратясь с рынка, услышала на площадке верхнего этажа заливистую матерную брань бабы Шуры. Поднялась. У распахнутой двери Поплагуевых застыла растерянная Марьяна Викторовна. При виде соседки показала на сумки с наворованным. «Понимаешь, я же ещё и виновата, что не беру».

– Звони участковому, – предложила ей Тамара; втолкнула разбитную воровку в квартиру: – Всё, шлында, отдухарилась.

Работала Марьяна Викторовна заместителем начальника прядильного цеха «Химволокна» и, подобно мужу, сутками пропадала на работе. Порой муж и жена сходились домой к ночи. Жена заглядывала в холодильник и виновато разводила руки.

Времени заниматься воспитанием ребёнка у Поплагуевых не было. Уже через год после рождения Альки супруги приискали ему няньку, тётю Мотю, – одинокую старушку с улицы Резинстроя, что на Первом посёлке. Утром, перед работой, Марьяна на прокурорской машине завозила малыша к тёте Моте. Сгружала из авоськи продукты: «Здесь и на вас хватит. Но, пожалуйста, чтоб глаз не спускать». «Даже в голове не держи! В лучшем виде обихожу», – успокаивала неизменно развесёлая нянька с морщинистым, спёкшимся личиком и носиком, пунцовым, будто обгрызанная, плохо очищенная морковка.

Вечером один из супругов заскакивал за сынишкой. Нарадоваться не могли. Разве что смущала худоба да появившаяся чесотка. Впрочем, тётя Мотя авторитетно разъяснила, что конституция у ребенка субтильная, и продукт весь пока идёт в косточку.

Соседка Тамара, с которой Марьяна поделилась впечатлениями от чудесной няньки, оглядев корочки за детскими ушками, а особенно услышав «про косточку», обеспокоилась.

– Дай-ка адресок, вечерком сама заберу дитятко, – предложила она.

Терпения до вечера Тамаре не хватило: заявилась после обеда. Из распахнутого, с обрывками клееной бумаги окна первого этажа лилось патефонное: «Эх, мороз, мороз!» Облупленная фанерная дверь оказалась незапертой.

Красноносая певунья тётя Мотя коротала одиночество с чекушкой, запивая её последним, что оставалось в родительском пакете, – молочной смесью. Слёзы скатывались по морщинкам, словно по желобам.

– Прям за душу берет, – пояснила она незнакомке.

Тамара огляделась:

– Где мало́й-то?

– Как это? – тётя Мотя смешалась, заозиралась. – Только ж был! Погулять, должно, пополз. Такой пластун!

Из-под панцырной кровати тявкнули.

– Да вот же он! – обрадовалась тётя Мотя. – На месте. Как в аптеке. А ты вообще хто?

Тамара откинула покрывало, с кряхтеньем опустилась на колени, заглянула. Из темноты на неё смотрели четыре глаза. Щенок и детёныш с мордашками, покрытыми слежалой коркой. Меж ними стояло блюдечко с засохшей манной кашей. Похоже, кашу эти двое делили по-братски.

Вопль, подобный сирене, прорезал тишину улицы Резинстроя. Разъяренная Тамара с младенцем в левой и с кочергой в правой гнала блажащую, перетрусившую тётю Мотю через весь Первый посёлок, то и дело охаживая по хребту.

Вечером от неё полной мерой досталось и непутёвым родителям. И когда спустя ещё неделю Марьяна, робея, сообщила подруге, что отдаёт малыша в ясли, та встала горой:

– Хватит ребятёнка калечить! Ко мне его по утрам. Я тебе и за ясли буду! И за папу с мамой!

Так и получилось, что сколько Алька помнил себя в этой жизни, столько в ней были дядя Толечка и тётя Тамарочка. Которым проказливый соседский мальчишка, легкий и звонкий, как бубен, заменил нерожденного ребенка.

…Алька с силой жал на звонок. Из глубины квартиры послышались знакомые шаркающие шаги, голос тёти Тамарочки: «Толик! Я открою. И иди, наконец, покушать или ты лопнешь моё терпение».

Тётя Тамарочка распахнула дверь, прижимая к животу заварной чайник с притороченным к носику ситечком.

– О! Аленький пришел! – громогласно обрадовалась она. – И вовремя, лапушка. Я как раз сегодня удачно сделала базар. Синенькие твои любимые приготовила…

– Тётя Тамарочка, найди ремень, – Алька подпустил слезу.

– Какой то есть?.. Да ты никак?!.. Что ж такое-то?! – тётя Тамарочка перепугалась. – Толик!!!

– Что тут у вас?! – дядя Толечка, дотоле равнодушный к угрозам жены, уже спешил на голос. В жениных интонациях он ориентировался, словно опытный лоцман в хоженой-перехоженной гавани.

– Да вот, – тётя Тамарочка растерянно ткнула в Альку. – Хлопчик за ремнём пришел.

Ещё через минуту громыхнула дверь на верхнем этаже, по кафелю увесисто задробили подкованные каблуки. По лестнице спускался гневный родитель. В проеме показались овальные носки яловых сапог, полощущиеся галифе. Алька шмыгнул за тётю Тамарочку, будто птенчик за наседку.

– Так и знал, что прятаться, стервец, побежит! Только дай поблажку! – обнаружив квартиру Земских приоткрытой, объявил Михаил Дмитриевич. Разглядел за спиной соседки силуэт сына. – Я тебя, поганец, зачем послал? А ну, вылазь под отеческую длань! Пропусти-ка, Тома!

Он сделал попытку протиснуться внутрь. Но тётя Тамарочка шагнула навстречу и, широкая, как корыто, опечатала собою вход.

– Не отдам хлопчика! – объявила она.

– Ты чо, Тамара, с цепи сорвалась? – Михаил Дмитриевич опешил. – Когда и учить как не щас, пока ещё поперёк лавки. Знаешь хоть чего натворил?

– Знать не желаю! И тебя тоже. Я как раз имею тебе сказать, что ты изувер! – Тамара, добрая по натуре, цивилизованно ругаться не умела. Если уж доводилось, то сразу пускала в галоп – срывалась на крик. – Ишь чего надумал! Мало́го пряжкой стегать! А самому если портки вислые скинуть?

Тут начал закипать и не привыкший к пререканиям прокурор:

– А чего ты вообще лезешь?! Мой сын – считаю нужным, стегаю.

– Это пока твой! Да тебя родительских прав лишить мало! – заблажила вошедшая в скандальный раж Тамара. – Думаешь, если прокурор, так и закон не писан? Ан пропишу, что мало не покажется!..

– А ну, отдай, пока по-хорошему!.. – Михаил Дмитриевич попробовал сдвинуть упрямую соседку. Безуспешно. – Гляди, мужу расскажу, что не в своё дело лезешь! То-то схлопочешь!

– Так и скажи! – Тамара слегка посторонилась, и Михаил Дмитриевич в витраже огромного шкафа «Хельга» увидел отражение хозяина. Земский стоял, набычившись. Морщины волнами перекатывались по крутому, залысому его лбу.

– Слышь, Толь, чего твоя удумала?… – неуверенно обратился Михаил Дмитриевич. – Волю взяла: сына отцу не отдавать.

Он будто споткнулся о недобрый, исподлобья взгляд. Таким, суровым, компанейского соседа Поплагуев прежде не видел.

– Вот что, Михаил, – процедил Земский. – Еще раз мальчишку тронешь, как бог свят, – руки не подам. А сегодня вовсе не отдам. Ступай, чтоб глаза тебя не видели!

Через плечо жены дотянулся до ручки и захлопнул дверь перед носом ошеломлённого прокурора. Дождался, пока потяжелевшие шаги потянутся вверх по лестнице. Кивнул жене на дрожащего Альку:

– Приготовь, где поспать. И вообще, давно пора для мальчишки комнату организовать.

– Так я ж всей душой, Толечка, – тетя Тамарочка обрадовалась, всполошилась. – Я уж прикидывала: можно угловую под детскую освободить. Даже мебель приглядела, такую пёстренькую, в горошек! Как раз мальчиковую. Смотрела и думала: вот бы для Аленького!

– Ну так и!.. Будто не знаешь, где деньги лежат. Пошли, Алька! Поучу в маджонг играть.

В девять вечера к Клышам приехал дядя Слава.

– Неграм, говоришь, собрал? – дядя Слава разглядывал Даньку с каким-то свежим интересом.

– Неграм, – чувствуя себя полным дураком, подтвердил Данька.

– Сам или кто надоумил?

– Сам.

– Может, и сам. С тебя станется. А с чего ты взял, что деньги эти до негров бы дошли?

– Как это? – не понял Данька. – Мы ж в Фонд сдать хотели.

– И я о том же, – непонятно хмыкнул дядя Слава. Он скосился на дверь, убеждаясь, что мать их не слышит, подманил к себе обескураженного пацанёнка, шепнул. – Неграм, брат, и без нас с тобой неплохо живётся.

– Как это? – у Даньки аж рот приоткрылся.

– Подрастешь – поймешь. Ты хоть одного негра видел, чтоб в СССР попросился? – дядя Слава заговорщически подмигнул. Приложил палец к губам, – в комнату вошла мать.

– А вот то, что ты сотворил, может и впрямь плохо кончиться, – с приходом матери дядя Слава посерьезнел, заговорил увесисто. – Я, конечно, прослежу, чтоб ходу не дали, – он повернулся вполоборота к Нине Николаевне. – Но формально, если где всплывёт, – налицо мошенничество в крупных размерах. Посадить по малолетству не посадят. А вот пятно расплывётся – ни одна химчистка до конца жизни не отчистит! Да и чего тебе здесь болтаться? В общем, мы с матерью посоветовались, – что скажешь, чтоб в Суворовское училище поступить?

Данька испуганно глянул на мать, слабо ему улыбнувшуюся. Буркнул упрямо:

– Я не хочу в армию. Я хочу, когда вырасту, к вам, в чекисты. Чтоб на страже Родины, как папа.

– Вот и начинай готовиться, – согласился дядя Слава. – Военная дисциплина чекисту на пользу. В училище на языки налегай. Сейчас в школах они вроде хорового пения. Хошь пой, хошь из рогатки пуляй. Но нашему брату чекисту, особенно с иностранным уклоном, без языков никуда. И вообще усвой. Все хотят от жизни схожего, – чтоб много и сытно. Просто большинству на халяву подавай. Вот это большинство, орава подкаблучная, оно как раз в шлак уйдёт. А в люди пробьётся тот, кто пробивается. В общем, чтоб по уму…

Он потряс кулаком. Мать всплакнула.

Прошло две недели. Всё, по счастью, было тихо. И всё-таки по окончании четверти Нина Николаевна отвезла сына в Суворовское училище – за триста километров.

Алькина жизнь потихоньку смещалась с четвертого этажа на третий. Поначалу он лишь дневал у Земских. Под присмотром тёти Тамарочки готовил уроки, за собственным письменным столом с позолоченным чернильным прибором и разноцветными стёрками. Бродил по квартире среди сваленных в беспорядке литературных журналов. Изредка, с разрешения матери, оставался на ночь. Но со временем, мало-помалу, перебрался, как шутил дядя Толечка, на ПМЖ.

Вечно занятые родители этому не препятствовали. Напротив, чувствовали себя обязанными бескорыстным соседям. И теперь уже мать, соскучившись, забегала к Тамаре и просила отпустить сына на вечерок погостить.

Алька любил ночевать у душевных, ставших ему ближе близкого людей. Любил лежать в собственной комнате, среди книжных полок, на тёплой, заботливо подбитой по краям тахте. Любил, покопавшись в «Библиотеке приключений», почитать перед сном. Тянулся рукой к этажерке, включал лампу с бумажным абажуром на синем стеклянном цоколе.

«Я лишь самую секундочку-рассекундочку», – уверял он тётю Тамарочку. И, конечно, зачитывался, забыв о времени, пока не возвращалась воспитательница. Стараясь выглядеть сердитой, гасила лампу, произносила: «Кто из нас утром должен идти в школу?! Или ты за Наполеона, чтоб без сна обходиться?»

Алька лежал в темноте и слушал, как в глубине квартиры с ленцой переругивались хозяева.

– Томка! Почему опять галстук на завтра не подобран? Доиграешься, уволю в запас! – стращал дядя Толечка.

– Да на же, удавись! Ещё и погладила ему! И вместо чтоб спасибо…

– О! Другое дело! Тогда взыскание снимаю.

– Погляди-кось! Новую кофточку шифоновую прикупила, – через минуту доносилось тёти Тамарочкино, кокетливое. – Глянькось, какие фонарики скла́дные. Ну, как выгляжу?

– Это смотря с кем из моих секретарш сравнивать, – отвечал сквозь зевоту дядя Толечка. – Ежели со старшей, то на уровне, а если с той козочкой, что на днях принял, уже не соответствуешь.

– О господи! Шоб ты провалился, кровопивец! – тётя Тамарочка с чувством хлопала дверью, выскакивала в коридор.

– Тьфу, тьфу, конечно, – слышалось следом приглушенное ее бормотание возле Алькиной комнатки. Потом дверь тихонько приоткрывалась. Тётя Тамарочка прислушивалась к притворно ровному дыханию.

– Спи, лапушка! Спи, колокольчик! – выдыхала она, пахнув папиросным запахом.

Алька улыбался в темноте и засыпал. В этом доме он часто засыпал с улыбкой. А просыпался с улыбкой – всегда. Тёплый после сна, с «вафельной» щекой, полный предвкушения перед зарождающимся днём, сулящим новые радости и проказы.

И оба Земских старались подкараулить момент пробуждения.

– Таки солнечный мальчик, – неизменно шептала Тамара. На что муж, стыдливо убирая глаза, согласно кивал.

Собственно, и воспитанием Алькиным больше других занималась тётя Тамарочка, совершенно игнорируя педагогические приёмы. Их у неё просто не было. Была лишь огромная любовь к маленькому воспитаннику и интуиция, что с лихвой замещала тома педлитературы.

К примеру, сама чистюля, она приучала к чистоплотности и Альку. Но делала это на свой лад. Скажем, Алька обожал играть с дядей Толечкой в сыщиков и воров. Сам он обычно был сыщиком, а дядя Толечка вором.

Когда Алька разбрасывал игрушки, тётя Тамарочка всплёскивала руками и качала головой:

– Ай-я-яй, Аленький! Немедленно убирай! А то придут воры и скажут: – Фу, как у вас грязно! И уйдут к другому мальчику.

Логики в этом не было никакой. Но эффект оказался удивителен: с малолетства Алька накрепко усвоил, что неряшливость недопустима.

Одна только угроза не срабатывала.

– Не будешь слушаться, вырастешь, как этот олух, дядя Толечка, – бурчала порой тётя Тамарочка.

Стать таким, как дядя Толечка, Альке мечталось.

Едва ли не первое, что запомнилось Альке из детства, – когда дядя Толечка впервые взял с собой его, четырехлетнего, на комбинат.

Тётя Тамарочка умчалась со сломанным зубом в поликлинику, и оставить малыша оказалось не с кем.

За первым заместителем директора комбината Земским, конечно, была закреплена персональная машина. Но на работу он на ней не ездил. Шёл пешком: через двор, по тропинке вдоль сараев, до дыры в заборе, сквозь которую пролезал на территорию Дворца культуры. По асфальтовой дорожке выходил на площадь Московской заставы, от которой к комбинатовской проходной тянулась тополиная аллея.

По широкой аллее текли два встречных людских потока: ночная и утренняя смены. Текли себе потихоньку, не соприкасаясь. Ночная смена – умотавшаяся, утренняя – не пробудившаяся.

Но едва ступал на аллею Земский, потоки смешивались, образуя вокруг него буруны. Энергичного, с веселинкой в глазах замдиректора останавливали, догоняли. Докладывали, доводили до сведения, сообщали, делились, жаловались, умоляли, требовали, похвалялись и, начинённые свежими анекдотами и подначками, неохотно уступали место другим, нетерпеливо ждущим очереди. Так что путь к комбинату вместо отведенных пяти – семи минут занимал у Земского тридцать – сорок. Зато, даже не дойдя до заводоуправления, он уже знал, где какой сбой произошёл, по чьей вине, чьими силами и в какие сроки это можно исправить.

Раздеваясь на ходу, проскакивал через приёмную, плюхался на ручку массивного кресла, подтягивал к себе телефоны, и – всё вокруг закипало. Так что к директорской планерке, когда подъезжал Комков, половина проблем оказывалась решена, другая – «запущена в дело».

В этот раз, правда, работа клеилась не споро. Мешал маленький Алька, дёргавший бесчисленные проводки и жавший на манящие звонки и клавиши селектора.

Земский недолго размышлял, чем занять малыша. Показал на три кнопки на пульте управления:

– Это, Алька, волшебные кнопки. Нажмёшь – баба выскочит. Показываю!

Он нажал на все сразу. В кабинет вошли одновременно три женщины-секретарши. Удивленные.

– Значит, так, барышни, – объявил Земский. – Как, по-Вашему, должен я сегодня поработать?.. Не отвечайте, знаю, что должен. Потому я сажусь за селектор, а он, – Земский потрепал мальца по головке, – будет вам за директора. А ваше дело – являться по его вызову и всячески занимать.

– Как долго? – нахмурилась старшая.

– А пока планерка не кончится.

Игра Альке очень понравилась. В отличие от секретарш.

Когда к обеду шофер вернул Альку в квартиру, тётя Тамарочка вовсю трудилась: перевязав волосы по лбу, шинковала капусту. О пухлое плечо цеплялась подвешенная к люстре липучка с мухами.

– Тётя Тамарочка! – бросился с порога Алька. – Поиграй со мной в директора. Ты будешь дядей Толечкой, а я секретаршей.

Тётя Тамарочка согласно кивнула.

– Жми на кнопку, – потребовал Алька. – А я пока спрячусь.

Он заскочил за тюль.

– Динь-динь! – сказала тетя Тамарочка, не переставая строчить ножом.

Алька выскочил чертом из табакерки. – Обними меня!

Тётя Тамарочка охотно прижала малыша к себе, потянулась поцеловать. Алька отстранился, упёрся ручками:

– Толюганчик, перестань. Даже не заперто! А если кто войдет?

– Как то есть Толюганчик? – улыбка стекла с широкого Тамариного лица. Нож, мелькавший в ловкой руке, шинканул по пальцу.

Чем закончился его визит на комбинат, Алька не узнал. Перед возвращением мужа Тамара отвела ребёнка в родительскую квартиру.

Много позже Алька понял, сколь по-женски умна была тётя Тамарочка. Как-то случайно поднял параллельную телефонную трубку. Женский голос сочувственно сообщал, что у мужа появилась любовница.

– Не хочу вас расстраивать. Но у нас дома всё хорошо. И будет хорошо! – отчеканила тётя Тамарочка, перед тем как отключиться. Весь день проходила в дурном настроении. Но вечером мужу не обмолвилась ни полсловом.

– Ты с дядей Толечкой счастлива? – улучил как-то добрую минуту Алька.

– А куда деваться? – отшутилась в своей манере тётя Тамарочка. Подмигнула. – Ну и жалко его, стервеца, конечно: что он без меня?

Хлебосольная тётя Тамарочка охотно привечала и Алькиных друзей, переиначив по-своему: огненный Оська превратился в Рыжика, Данька – в Клынечку-худёныша.

Утро у друзей начиналось всегда одинаково. Первым поднимался жаворонок Оська. Бежал вприпрыжку к одиннадцатому подъезду, под Данькино окно.

– Ё-жи-ик! – выкрикивал он позывной из любимого мультика «Ёжик в тумане».

– Лоша-адка! – отвечал через форточку Данька, скатывался вниз, и вдвоем торопились к девятому подъезду – к Земским.

– Ёжи-ик! – кричали уже в две глотки. Из окна высовывалась тётя Тамарочка.

– Дрыхнет ваш ёжик! Подымайтесь пока. Я пирожков замесила.

Она же и снаряжала всех троих в школу, выдавая каждому по бутерброду с любительской колбасой. Двойная и широченная, как наволочка, колбаса свисала с ароматного бородинского хлеба, так что прожорливый Оська обгрызал её с краёв ещё по дороге.

Несмотря на первый неудачный опыт, Земский продолжал таскать Альку на комбинат. Правда, тактику сменил. Теперь он навешивал мальцу на пояс офицерский кортик, показывал на сейф:

– Рядовой Поплагуев! Заступаете на пост. Внутри документы особой важности. Не отходить. Никого не подпускать. Задача ясна?

– Так точно! – браво отвечал рядовой Поплагуев. Что удивительно, стоял часами, стараясь не шелохнуться. Как-то даже описался, но пост не покинул.

Со временем приглашал уже всю троицу. И чем старше становились, тем чаще. Подводил к окну кабинета, распахивал, показывал на дымящие трубы.

– Глядите и впитывайте, – с удовольствием разъяснял он. – В центре цельные бетонные трубы. Это ТЭЦ-3. А вот на Эйфелеву башню похожа – корд. Следующая – шёлкового производства. Штапельное не видно – за корпусами прячется. Ну и так далее. За день не обойдёшь. Вселенная!

Закашлявшись, прикрывал окно.

– В жизни, мальчишки, на заводские трубы ориентир держите, – заканчивал он экскурс. – Они что компас, – сбиться с пути не дадут.

Разрешал посидеть на планёрках, устраивал экскурсии по цехам и производствам.

Причем если Альке и Даньке просто нравилось бродить среди незнакомых людей по огромной территории, проникать, представляя себя ковбоями в прерии, в потаённые, заросшие лопухами, уголки, то Оська Граневич, попав в очередной цех, мчался к фурсункам, транспортировочным лентам. Пытливо выведывал, что и для чего предназначено, за счет чего движется. И почему движется так, а не иначе. Ведь иначе, по его мнению, должно выйти лучше. Всё время порывался что-то попробовать сам. А уж если в этот момент чинили станок или поточную линию, оттащить Оську было невозможно. Вылезал чумазый и счастливый.

– Выучусь, к дяде Толечке работать пойду, – заявлял он, с наслаждением вдыхая запах аммиака.

С ним не спорили: куда же ещё податься победителю бесчисленных межшкольных химических и физических олимпиад.

Но больше всего маленьким шкодникам нравились демонстрации, особенно первомайские. Заранее готовили пульки, булавки, пристреливали рогатки, – всё, что нужно для праздника.

Первого мая, с семи утра, на площадь Московской заставы стягивались комбинатовские. Разбивались по цехам и производствам, разбирали транспаранты и портреты членов Политбюро. В ожидании команды строиться, отплясывали под баяны и гитары, – принаряженные, хмельные, с шарами, красными бантами.

Наконец, из Дворца культуры, где заранее накрывали столик, выходило комбинатовское руководство во главе с первым замдиректора.

– Готовы? – вопрошал, сверившись с часами, Земский. Озирался. – А где мой эскорт?

Обнаруживал троицу.

– Что ж, раз эти здесь…

Земский набирал в широкую грудь воздуха, зычно выкрикивал:

– Комбина-ат! В колонну станови-ись!.. Тр-ронулись!

По его слову, огромная масса людей сбивалась ближе друг к другу. И длиннющей, многоцветной и развесёлой змеёй ползла к центру города, пересекаясь и расходясь с другими такими же колоннами и группами, что реками и ручейками стекались к Советской площади, на которой была установлена трибуна. По мере приближения к площади нарастало усиленное динамиком мощное: «Да здравствует!»… – с ответным многоголосым: «Ур-р-а!» Возле самой площади ответственные в последний раз пробегали вдоль рядов, сверяясь, убеждаясь, подравнивая. Загоняли в центр ослабших в ногах.

Гендиректор Комков стоял на праздничной трибуне, среди областного и городского начальства. А во главе длиннющей колонны на площадь ступал Земский и рядом с ним – рука в руке – торжествующая троица.

– Да здравствуют советские химики!.. – неслось из динамика.

– У-р-ра! – в полном восторге, утопая в общем рокоте, надрывалась малолетняя шкода. В последний раз, впрочем, вопили в два голоса, – суворовца Клыша с ними уже не было.

Вечером, после демонстрации, в квартире Земских, как повелось, собралось «земство» – молодое руководство комбината, Земским выдвинутое и вкруг него сплотившееся. Собирались каждый год. Зачастую заскакивали наспех, стихийно – опрокинуть праздничную стопку, сгонять пулечку. В этот раз собрались всерьёз – с принаряженными, ревниво оглядывающими друг друга жёнами. Тем паче выдались и ещё два повода – проводы и назначение. Накануне Первомая приказом по министерству главного инженера комбината Олега Круничева перевели в Москву начальником Главка. А новым главным на его место назначили заведующего кордным производством Валентина Горошко – ещё одного выдвиженца Земского.

Это была проторенная дорожка – политика Комкова и Земского: недавних молодых, заматеревших, зарекомендовавших себя, проталкивали на повышение в министерство или на укрепление – директорами на новые строящиеся предприятия. Выгадывалось многое: на ключевых местах всё больше оказывалось комбинатовских выдвиженцев, на которых можно было опереться. Одновременно – освобождались должности для подрастающего молодняка, не давая тому застояться.

Хозяйка, как обычно, расстаралась. Из недр буфета был извлечён столовый сервиз «Мадонна». Дубовый, раздвинутый на полкомнаты стол, накрытый расписной скатертью, стоял, уставленный фаршированной рыбой, салатами «Оливье» и «Мимоза», селёдкой под шубой, тушёными баклажанами, десятком нарезок и солений… Само собой – бутылками «Столичной», «Кагора», наливками собственного приготовления. На шкафу пропитывался кремом торт наполеон. Всё это изобилие благоухало, било гостям в ноздри, кружило головы. Но за стол не садились. Ждали запаздывающего Круничева. После демонстрации вместе с Комковым он был приглашён в обком партии.

Оттого оголодавшие гости разговаривали несколько несвязно, сглатывая слюну.

Намекающе поглядывали на хозяина.

– Терпеть! – осаживал Земский. – Захлебнуться героически в собственной слюне, но – терпеть!

Среди гостей крутились неуёмные бесенята – Алька с Оськой.

Комков и Земский

Алька первым уловил шум за входной дверью и припустил в прихожую. Опережая звонок, распахнул дверь и – взвизгнул от радости: на пороге стоял Олег Круничев. Статный, белозубый, с отброшенным на сторону чубом, при виде Альки расплывшийся в улыбке.

– Какие люди! – прямо через порог он подхватил Альку, подбросил над головой, подержал на вытянутых руках.

– Что? Чмоки-чмоки? – Круничев со смехом поцеловал маленького тёзку. Неохотно выпустил. – Ох и вырос ты, сынку! Скоро не я, а ты меня подкидывать начнёшь!

Алька потянулся обхватить его заново, но на шум в прихожую уже высыпали гости. Круничева принялись обнимать, охлопывать и тут увидели, что на лестничную площадку, отдуваясь, поднялся ещё один гость, – сам директор комбината. Несмотря на теплую погоду, в массивном кожаном пальто. Оживление мгновенно спало.

– Что сдулись? – раздосадованно буркнул Комков. Вообще-то ему нравилось вызывать трепет в подчиненных, но сегодняшний, «праздничный» страх оказался неприятен. – Не пугайтесь, я ненадолго.

Он намекающе повёл плечами. Пальто проворно сняли. В прихожую спорым шагом вышёл Земский – с распахнутыми объятиями.

– Картина Репина «Не ждали»! Да заходи же, наконец, чудное мгновение!.. Тома! – он захлопал в ладоши. – Моё личное кресло дорогому гостю!

Вслед ему неуверенно завторили.

– Никаких кресел. Через сорок минут ждут в обкоме… Поговорить надо, – обратился Комков к Земскому.

– Как скажете, Вашбродь!

Приобняв сановного друга, хозяин увлёк его на кухню. Достал из пузатого застеклённого буфета блюдечко с дольками присыпанного сахаром лимона, початый «Мартель», плеснул в две рюмочки из «охотничьего набора». – С праздничком!

Оба выпили. Потянулись к блюдцу.

– Праздничек мне сегодня Круничев твой сотворил, – приступил к делу Комков, кривясь от кислятины. – В кабинете у Первого заговорил вдруг о необходимости реконструкции… С твоей, конечно, подачи?

– С моей, – не стал отпираться Земский.

Комков набычился.

– Решил через голову – не мытьём, так катаньем? Скажи, чего тебе неймётся?

– Да не мне, Аркаша! Комбинату!

– Комбинату-то что? Премии регулярно капают. Все знамёна держим!

– Пока держим. В Новопесковске, под Знаменкой один за другим новые заводы поднимают. Самые современные технологии внедряют. А мы на чём до сих пор работаем, не забыл? На репатриированном оборудовании, что в сорок пятом из Германии вывезли. На половине станков, если приглядеться, – свастика!

– Зато на другой – нет! – хохотнул Комков.

Земский хмыкнул, – оба знали, что свастики на другой части станков не было потому, что изготовили их ещё до прихода нацистов к власти.

– Спасибо, конечно, фрицам, что на совесть делали, – сказал Земский. – Но у всего есть срок!

– На наш век хватит! – рубанул, не регулируя голос, Комков. Гул в глубине квартиры притих. Земский с силой прихлопнул дверь.

– На наш, может, хватит, – согласился он. – А на их век? – он ткнул в стену. – А на этих? – ткнул в окно. – Чуть не четверть города, считай, от нашего комбината кормится. Отстанем, уйдем в тираж, – куда все денутся?

Комков потянулся к бутылке:

– Государство своё. Не оставит!

– А если оставит?! – не поверил Земский. – Мы, Аркадий, для всех для них и есть государство. И вперёд других думать должны.

– Полагаешь, так всё назрело?

– Перезрело. Десяток лет эту тему перетираем. Пора, наконец, стартовать. Для начала ликвидировать самые вредные производства. СУЗ закрыли. Сколько визгу было. А оказалось – ничего страшного. На очереди – корд и Медный аммиак. В перспективе – второе штапельное. Это – бельмо.

– Эва! В министерстве как раз думают о его реконструкции.

– Министерству просто надо выделенные деньги пристроить. Один хрен – куда. Вбухают и все равно закроют. Не они – мы им должны диктовать план реконструкции. Сам же любишь на совещаниях глаголить, что АРМОС для «Тополей» – золотое яичко. Под его выпуск приспособим Опытно-производственный цех. Ну и сопутствующее – атомные центрифуги, бронежилеты, прочее. Так что военные в обиде не будут – без булки с икрой не останутся.

Но главный упор – на социалку! Это прочно! Пока человек не залезет обратно на дерево, ему нужна будет одежда, прочие излишества. Поэтому основное – полиэфирные текстильные нити. Кордное производство – под выпуск полиэфирного волокна. Тольятти договор с нами спит и видит – лучшего материала на обивку «Жигулей» им не найти. Первое штапельное – под выпуск полисульфона. Медицина и электроника в очередь выстроятся.

– Потянем ли? – простонал Комков. – Это ж капитальный останов. Все показатели разом ухнут!

– Потянем! – горячо заверил Земский. – Не за год, понятно. Хотя бы за пятилетку. А показатели наверстаем, по Ленину! Помнишь, «Шаг вперёд, два шага назад»? Аркаша! Когда и начинать, как не сейчас? Схемы, расчёты – всё готово. Погляди, какую команду подобрали! Молодёжь на подбор! Огурец к огурцу! Копытами бьют, ждут команды. Задачу поставь – и полетят! А Олежку Круничева, лучшего на весь Союз главного инженера, думаешь, не жалко в министерство отдавать? Горошко-то, хоть и люблю, но против него не в пример слабее. А отдаю. Потому что там, на ключе, он для дела нужнее. Всё готово, Аркаша! Люди на номерах. Только ледокол нужен! – он потеребил друга за округлое плечо.

– Люди! Команда! Больно рассиропился, – перебил Комков с внезапным ожесточением. – Полюбуйся на свою команду! Поддакивают тебе, ластятся. А на деле – каждый за свой карман радеет!

Выудил из пиджака смятую докладную, швырнул на скатерть.

– Это список премированных по последнему экспортному контракту! Вглядись!

Земский разгладил докладную, нахмурился. Выгодный экспортный контракт – поставка штапельных волокон – организовал через Союзлегпром начальник отдела сбыта Фрайерман. В реализации его участвовали: отдел сбыта (спецдокументация), железнодорожный цех (спецвагоны), тарное хозяйство (спецупаковка). 90 процентов огромной – 100 тысяч рублей – премии, по указанию Земского, распределили меж отделочниками, грузчиками, сбытовиками. Оставшиеся 10 процентов – на руководство.

Докладная в Главк, поданная на подпись директору, была составлена с точностью до наоборот: 90 % – ИТР, 10 % – исполнителям.

– А ты с ними коммунизм строить собрался! – уязвил Комков.

По покатому лбу Земского заходили волны.

– Да! Завелась паршивая овца! – признал он. – И все равно – другого маршрута у нас нет! А люди!.. Какие мы с тобой, таких вкруг себя и вырастим.

Он сочно хлопнул себя по лысине. Потряс докладной:

– Эх! Нам бы ещё на Союзхимэкспорт человечка пропихнуть. Представляешь, какие контракты пойдут?

– И откуда в тебе что берётся? – Комков озадаченно повёл шеей. – По возрасту – ровесники. А глянешь на тебя по утрам – будто на планёрку прямо с пионерской линейки примаршировал.

Земский, уловивший раздражение, долил. Комков смутился.

– Подустал я что-то, Толик! Чем дальше, тем больше покоя хочется. Того, что только снится, – через силу признался он.

– Что ж удивительного? Мы, Аркаш, с тобой такие старые, что, кажется, единственные помним, зачем газету комкают!

Комков припомнил нарезанную бумагу на гвоздике у унитаза в пятидесятых. Гоготнул.

Добившись, что друг расслабился, Земский огладил его по индевелой гриве.

– А вообще, как устанешь, обопрись на меня, – шепнул он доверительно. – Никто и не заметит. Все ж привыкли, что бок о бок. А кто о чей бок сильней навалится, кто, кроме нас с тобой, разберёт.

Комков глянул на настенные часы. Засобирался:

– Пора… А то поехали вместе. Мне и то в обкоме пеняют, что без тебя приезжаю. Говорят, без Земского перцу не достаёт.

– Гурманы! Мало им сиропу, так ещё и перцу к нему подавай, – непонятно хмыкнул Земский. – Езжай один, Аркаш. Я уж здесь, с нашими.

Закрыв дверь за гостем, Земский прислушался. В гостиной пели. Начальник отдела капстроительства Семён Башлыков – тамада, охальник и душа компании – нажаривал под гитару похабную «Ему девки говорили». Мужчины гоготали, женщины сконфуженно хихикали.

Земский вошел.

– Кто подменил докладную?! – шёпотом, грозно вопросил он. Смех смолк, песня оборвалась.

Земский вгляделся в оробевших, переглядывающихся людей. Понял главное: все всё знали. И молча согласились! И если не выжечь жлобство калёным железом, завтра сердца обрастут коростой.

– Так кто?! – повторил он.

Башлыков отложил гитару. Сконфуженно почесал лысину:

– Я думал, это ошибка. Вас на месте не было посоветоваться. Позвонил на другие комбинаты. Консультировался. Все так делают.

Он собрался сострить. Но под тяжелым взглядом замдиректора сбился.

– Тебя, кажется, в Клин звали? – припомнил Земский. Башлыков спал с лица. – Вот и сто футов под килем! Завтра же подпишу! Остальных прошу запомнить: мы не все! Мы – «Химволокно»! Элита!

Альку с Оськой тётя Тамарочка увела в хозяйскую спальню – с шелковой шторой, косо заколотой могучей позолоченной булавкой. Пропитанную смешанным ароматом одеколона «Кремль» и духов «Красная Москва».

Усевшись на широченную, карельской берёзы, кровать с огромным, во всю стену персидским ковром – «Охота на тигра», они лопали бутерброды с чёрной икрой и осетриной, заботливо утянутые тётей Тамарочкой с общего стола, запивали лимонадом, разглядывали немецкий фотоаппарат с линзой «Карл Цейс», прислушивались к разговорам взрослых. Разговоры эти становились от минуты к минуте громче. Мужские голоса сделались резкими, трескучими, женский смех – игривей, заливистей.

Вновь звонок в дверь. Шум в прихожей. Алька разобрал голоса родителей. И следом высокий, умоляющий – Круничева:

– Марьяна Викторовна! Заждались! Спойте… Отказы не принимаются. На коленях слёзно прошу, в смысле – умоляю. От всего земства! Романс для отбывающего пилигрима!

Под аплодисменты зазвучала гитара, тёплый материнский голос запел: «Отговорила роща золотая берёзовым весёлым языком». Пела, впрочем, недолго. Включили магнитофон. «Забарабанил» молодой Гнатюк. Защелкали каблуки, зацокали каблучки.

Оська, сморённый демонстрацией, объедаловкой, откровенно зевнул.

– Всё! Танцы-манцы-прижиманцы пошли! Больше ничего интересного не будет.

Заклевал носом и Алька. Переговариваясь, улеглись на кровать поверх клетчатого пледа. Заглянула тётя Тамарочка:

– Вот и славно, хлопчики, придумали. Тут на́долго «завязалось». Как бы не до утра. В детской уж отплясывают! Так что раздевайтесь-ка прямо здесь и – под одеяло.

Тётя Тамарочка, сама измотанная, потянулась. Дождалась, пока прекратится шебуршение. Погасила свет и вышла.

Алька заснул тотчас. Задремал и Оська. Но задремал некрепко, чутко. Так что, когда дверь со вздохом приоткрылась, глаза его распахнулись. В полоске света успел разглядеть, что в комнату скользнули два силуэта, мужской и женский.

– Никого! – выдохнул мужской голос.

У входа затеялась возня.

– Войдут же! – прошелестел испуганный, женский.

– Плевать! Я, может, тебя больше вовсе не увижу!.. – выдохнул мужской. – Скажи, как так сложилось через пень-колоду, что сына собственного сыном назвать не могу.

– Ты меня спрашиваешь?!

Мужчина простонал:

– Этот догадывается ли?

– Что ты?! Правда, зыркнет на него иной раз, будто прикидывает. Ведь, если кому придёт на ум приглядеться – вы с ним один к одному.

– Ну так, может, и пора…

– Никогда. Как думаешь, что за жизнь у мальчишки после этого настанет?! Нет уж!..

– Так брось его, наконец! Сколько на коленях перед тобой стоять? И свою, и мою жизни губишь. Если не сейчас, то когда? Хочешь, прямо сию минуту сам объявлю?!

– Не смей! – отчаянно прошептала женщина. – Сколько говорила! Он же всю нашу семью спас. Отца посадить собирались за растрату. Так он, следователь, собственные семейные драгоценности, от родителей сохранившиеся, заложил, чтоб недостачу покрыть. Вот только колье, что на мне, и осталось. Чуть просочись тогда, и сам бы в тюрьму загремел. Из любви ко мне всем рискнул. И бросить после этого!.. Я матери перед смертью слово дала.

– Выходит, продали тебя! Проворовались, а тобой расплатились.

– Как же ты не поймёшь! – сдавленно вскрикнула она. – Я и так перед ним за тебя виновата… Пошли, хватятся…

– Погоди! – умоляюще произнёс мужчина. – Не на пять минут расстаемся. Иди ко мне. Хоть в последний раз, но – иди!

Дыхание обоих стало прерывистым, учащенным.

Оська лежал ни жив – ни мёртв.

– Войдут же! – слабея, простонала женщина.

– Так мы дверь подопрём. Заперто и – заперто! Щас какой-нибудь стул нашарю.

Он задел спинку кровати. Алька зачмокал во сне, перевернулся.

Женщина вскрикнула в ужасе. Вновь полоска света, два выскользнувших силуэта, уже в коридоре шёпот: «Да не проснулся, я тебе говорю!»

Алька и впрямь не проснулся. А Оська лежал в темноте с открытыми глазами, потрясённый и потерянный. Он узнал женский голос. Это была тётя Марьяна.

Страшная, непосильная для пацанёнка тайна обрушилась на Оську и придавила его. Он не понимал, что делать с новым знанием. Рассказать Альке? Смолчать?

По пацаньим понятиям, надо было, конечно, сказать. Не сказать такое – вроде как предать. А если всё-таки смолчать? Вон ведь и сама тётя Марьяна не знает, что с этим делать. А и впрямь! Что будет с Алькой, когда узнает? При его-то горячке! Ведь это ж всё, с чем сжился, – считай, порушится. Как же ему после этого с отцом? То есть… А с матерью?

Оська крутился с боку на бок. На правом – выходило рассказать; перекатывался на левый – заново сомневался. В мучительных раздумьях проворочался он до утра. А едва забрезжило, услышал лопающийся звук. Повернулся. В первых сумерках разглядел Альку, раскинувшегося на спине. На лице блуждала безмятежная улыбка, а на приоткрытых губах расцвёл сочный пузырь.

Оська собрался и, прежде чем квартира начнет пробуждаться, не попрощавшись, выскользнул. Так ничего и не сказав. Ни в этот день, ни позже.

Глава 2. Баламуты

Алька Поплагуев рос фантазёром. Как-то во сне участвовал в велогонке Мира. Был грегори при знаменитом Сухорученкове. Всю ночь отчаянно сражался, толкался – сдерживал пелотон, давая время своему лидеру уйти в отрыв. И не отступился, пока самого не скинули на крутую обочину. Прибежавшая на шум тётя Тамарочка обнаружила любимца на полу. И что удивительно – всё тело было в подтёках и синяках.

В другом сне, прочитав за лето «Войну и мир» и «Наполеона» Тарле, он попал в штаб Кутузова при Бородино, на совет в Филях. С трепетом бродил среди знаменитых генералов, почему-то невидимый для других.

Кутузов грузно поднялся. Вскинул руку.

– Волей, данной мне Богом и императором, приказываю – отодвинуть пушки к метро! – отчеканил он.

Барклай-де-Толли, отчего-то в двубортном пиджачке, захихикал, ткнул локтем увешанного орденами Раевского:

– Я ж предупреждал: старикашка-то вовсе ку-ку. Меж двух веков переклинило.

Алька рос мечтателем. Как-то, будучи в гостях, в сумерках, в окне дома напротив, увидел силуэт молодой женщины. Тонкой и трепетной. Она как раз начала раздеваться ко сну. Взволнованный Алька впился в неё взглядом. Разглядел ниспадающие по покатым плечам волосы, стрелку на колготках. Вот она потянула через голову джемпер. Угадалась высокая, колышущаяся грудь с выступающими сосками. Пальчики скатывают в кольцо колготки, длиннющие ноги переступают через юбку, палец тянется к выключателю. В предвкушении сглотнул он слюну. Свет зажёгся. Посреди убогой кухонки, у рукомойника, стоял в одиночестве животастый залысый мужик – в семейных трусах.

Простодушие причудливо сочеталось в нём с предприимчивостью. По заключению врачей, мать Оськи нуждалась в морском воздухе. Прижимистый отец деньги на поездку в санаторий дать отказался. Оська рыдал, беспомощный. За воскресенье Алька разослал письма всем известным ему эстрадным исполнителям.

«Обращаюсь как коллега к коллеге. Прошу под моё поручительство выслать переводом 200 рублей на лечение. Или хотя бы 150. За деньги не переживайте. После вступления в Союз композиторов бесплатно напишу для вас хит. Ваш почитатель ученик 5 «А» класса…»

Репутация изворотливого хитреца как-то вышла ему боком. Земские вечером ждали в гости Поплагуевых, и тётя Тамарочка, занятая на кухне, поручила Альке отнести деньги театральной портнихе Матильде Изольдовне на платье из бархата. Алька вернулся под вечер, когда взрослые, уже обеспокоенные, сидели за столом. Всё-таки ушел малец с крупной суммой.

– Где тебя черти носили? – вопросил недовольный отец. – Мать себе места не находит.

– Ну вернулся и вернулся. Мало ли где задержался дитятко? – заступилась тётя Тамарочка. – Отнёс? – вскользь поинтересовалась она.

Алька замялся.

– Так отнёс?! – грозно уточнил прокурор.

– Что, Олежек?! – почуяла недоброе мать.

– Да я… Там возле церкви тётя была, нищенка. Милостыню просила. Старая совсем, всё рваное. Я подумал, что ей нужнее…

Тяжёлое молчание сбило Альку с толку.

– Ты что нам тут впариваешь?! – рыкнул Поплагуев-старший. – Куда потратил?

– Известно куда, – мёртвым голосом произнесла мать.

В последний год Алька через дядю Толечку пристрастился к джазу. Начал приглядываться к новым виниловым дискам. А тут – неслыханное дело – пообещали западную пластинку с записью Рэя Коннифа. Правда, по неимоверной цене. Вот уж месяц ходил он за родителями, выклянчивая деньги. Его аж трясло от нетерпения и страха, что желанный диск уйдёт. Стало очевидно, что пацан не удержался от соблазна. К тому же сумма совпала один к одному.

– Выходит, ты вор? Сын прокурора Поплагуева вырос вором?! – отец грозно навис над столом.

Его кинулись успокаивать.

Алька стоял ни жив ни мёртв. Перевёл ошарашенный взгляд на дядю Толечку. Но и тот, крякнув, отвёл взгляд.

– Да я б тебе и так купил, – буркнул он.

Это было последнее: слёзы хлынули из глаз.

– Да ну вас всех! – вскрикнул он и убежал, хлопнув дверью.

– Что-то мы с ним не так! – забеспокоилась мать.

– Всё правильно. Всё путём, – жёстко осадил муж. – Все мошенники сначала разыгрывают обиды. Бывает, даже припадки симулируют. А после каются. Это уж поверьте специалисту. Главное, не запустить болезнь. Пороть бы чаще, может, и не сполз бы на скользкую дорожку!

Он значительно посмотрел на Земских.

В дверь позвонили. Тётя Тамарочка, сама в слезах, побежала открыть.

Через минуту вернулась. Отодвинулась. На пороге стояла нечёсанная, неряшливая старуха – по виду профессиональная нищенка. Из тех, что после паперти переодеваются, садятся в такси и едут домой – отмываться.

Вытащила из покоцанного ридикюля пачку денег.

– Ваши, поди?… Увидел меня, заревел, всунул и – дёру. Едва из виду не упустила. Хорошо, во дворе подсказали. Такого обмануть – грех.

Она отслюнявила десятку:

– Свечку за здоровье поставлю. Чтоб счастье пацану было.

Остальные вложила в руку Тамаре и вышла.

Все сидели как оплёванные.

Вина, свежие закуски стояли не тронутые.

Незапертая входная дверь вновь открылась. Вбежал Оська Граневич в обнимку с керамической кошкой-копилкой. С ходу грохнул её об угол стола. Посыпались бумажки, покатились монеты.

– Вот! Здесь двадцать, – запыхавшись, объявил он.

Из кармана вытащил ешё несколько смятых купюр.

– А это у Данькиной мамы взяли. Больше у неё не было. Но мы уж договорились: в Мичуринском саду после школы собирать яблоки. По три рубля платят. Завтра Данька на каникулы приезжает. Втроём отработаем. Так что не думайте…

Он гордо оглядел взрослых.

– Да, так я ещё по морде не получал, – протянул совершенно багровый Земский.

В школе у Поплагуева установилась репутация бесшабашного сорванца, всегда готового к проказам и подначкам.

Когда Алька на занятиях во время объяснения новой темы тянул руку, учителя старались этого не замечать, боясь, что будет сорван урок.

На истории при обсуждении французского абсолютизма XVII века разговор, естественно, коснулся «Трёх мушкетёров» Дюма. Преподавал предмет сам директор школы Анатолий Арнольдович Эйзенман. Заметив, что Поплагуев под партой играет в карманные шахматы, он предложил Альке высказаться. Тот высказался: мушкетёры Дюма, если без прикрас, – сводники, которые предали своего короля, потакая адюльтеру похотливой королевы. К тому же – бабники и пьяницы. И вот уж полтора века они – любимые герои и предмет подражания всех мальчишек. Вопрос: так чему же мы подражаем? И что выходит важнее: так называемая мораль или личное обаяние? Поднялся оглушительный гвалт: каждый торопился высказаться. Хорошо, умный Анатолий Арнольдович овладел ситуацией и даже организовал общешкольный диспут – «Мушкетёры Дюма как объект для подражания». За что получил в РОНО очередной разнос.

Менее опытным учителям приходилось куда туже. На русском разбиралась тема – «Единственное и множественное число».

– Надеюсь, всем всё понятно? Тогда попросим к доске… – учительница потянулась к журналу.

Не выучивший урока Поплагуев вытянул руку:

– Мне непонятно. Нам на анатомии объясняли строение женского тела. Первичные признаки, вторичные признаки. Чего сколько (послышались хихиканья). Так вот почему лифчик – единственное число, а трусы – множественное? То ли анатомы напутали, то ли лингвисты нижнего белья никогда не видели.

Класс «обвалился», урок оказался сорван. Но даже попавшие впросак учителя на весёлого обалдуя не обижались.

Хотя бывали у Поплагуева шутки куда злее. В школе проводился конкурс бальных танцев. Председателем жюри был секретарь школьного комитета комсомола десятиклассник Павлюченок. На взгляд Поплагуева, упёртый карьерист.

На голову выше всех была пара из их пятого «А»: Павелецкая – Гутенко. Партнер – непревзойдённый танцор, два года занятий в танцкружке. Единственный в школе, отличавший падеграс от мазурки. Воздушная партнёрша. Выступление на бис. Однако, игнорируя протесты и свист, Павлюченок присудил победу собственным одноклассникам. Алька отомстил по-своему, – втиснул его фото в окно стенда «Их разыскивает милиция» возле колхозного рынка. Через два дня комсомольский секретарь был задержан милицейским нарядом. Разразился скандал. Вернувшийся от директора школы прокурор мрачно констатировал: «Мы породили ехидну».

С шестого класса Алька начал ходить в волейбольную секцию. Через несколько лет, вытянувшийся, возмужавший, превратился в лидера юношеской сборной ДСО «Буревестник».

Один из матчей играли в спортзале родной школы. Набились, само собой, все классы. В компании подруг пришла тайная Алькина любовь Наташка Павелецкая, сделавшаяся признанной королевой школы и двора.

В этот день Алька играл как никогда: взлетал над сеткой, вколачивая «гвозди», под девичьи охи стелился «рыбкой» по паркету за неберущимися мячами.

По окончании матча взмокший победитель набрался смелости. Подошёл к Наталье.

– Можно я тебя провожу? – обратился он к ней – прямо при подружках. Те насмешливо захихикали.

– Наконец-то! А я уж боялась, никогда не решишься! – Наташка протянула портфель.

С того дня они не расставались.

В девятом неугомонный затейник сколотил школьный джаз-ансамбль, в котором сам играл на саксе.

Но и тогда на вечерние репетиции его сопровождала Наталья. Закончившая музыкальную школу по классу фортепьяно, иногда она была за клавишника, иногда – за аранжировщика. Но больше – за музыкального критика – сурового и беспощадного. Наташка же придумала и название – ВИА «Благородные доны», – вся пацанва зачитывалась романом Стругацких «Трудно быть богом» и иначе как донами друг друга не называла.

Когда вместе эти двое шли по улице, редкий прохожий не отвлекался на броскую юную пару. Она – спортивная, длинноногая, с развевающимися на ветру золотистыми волосами, и он – рослый, складно скроенный, белозубый, с очерченным профилем, голубыми, чуть навыкате глазами, сохранившими с детства выражение лукавого любопытства.

С десятого класса они стали жить как муж и жена.

Неприступная дотоле Наташка, единожды сделав выбор, не скрывалась. На виду у всей школы бродили в обнимку. При всякой возможности торопились уединиться.

В последний, выпускной год подобные романы завязались и у других.

Но лишь Павелецкую и Поплагуева окружающие воспринимали как фактических супругов, которые не расписались только потому, что не позволяет возраст.

Даже учителя закрывали глаза на чрезмерные проявления нежности.

Всеобщая снисходительность объяснялась прежде всего натурой Альки – проказливой, взрывной, но открытой, доброжелательной. «Беззаботен, как хвост Артемона», – сказал о нём когда-то Данька Клыш. Таким он остался и в семнадцать.

Жил по ирландской поговорке: «Незнакомец – это друг, с которым ещё не успел познакомиться». Потому друзьями обзаводился легко. Переполненный фантазиями, планами, он не ходил, не бежал. Он летал. То есть и ходил, и бежал. Но всегда на лету.

Никому в голову не приходило попытаться отбить Наталью у Поплагуева. Мог бы разве что попробовать Валеринька Гутенко. Вальдемар. Одноклассник и бас-гитарист из школьного оркестра, влюблённый в Наташку с детства. Писаный красавчик. Волосы в мелкую кудряшку, тоненькие, будто пристроченные к губе усики. Талия в рюмочку. Ни дать ни взять – гусар. Но гусар опереточный. Рядом с рослой Наташкой выглядел мелковатым и суетливым. Осознавая несбыточность надежд, отступился и он.

Но на танцах в Хламе Наташка Павелецкая случайно попалась на глаза тому самому Петьке Загоруйко, что когда-то оскоблил дворовую беседку. Прежний вертлявый шпанёнок раздался ввысь и вширь, сделался крупным, громогласным матерщинником. Из школы ушел, высидев положенные восемь классов. Но фамилия его – а больше кличка – Кальмар – оставались на слуху. Он верховодил разросшейся кребзовской «кодлой», наводившей, как прежде шёлковские, страх на округу.

Павелецкая как раз выскакивала из танцзала, когда с улицы к двери развалистой походкой подошел Загоруйко, так что разогнавшаяся Наташка сама влетела в него, как муха в паутинку.

– Ёш твою! – восхитился Загоруйко при виде расцветшей красавицы. Облапил. И с тех пор принялся ухаживать так, как понимал это слово. Встречал у школы, у дома, подкарауливал на танцах, отваживая прочих ухажёров. А поскольку ухажер у школьной королевы был один, столкновение между ним и Поплагуевым становилось неизбежным.

За месяц до того, играя в баскетбол, Поплагуев упал, а сверху на кисть всей тяжестью обрушился слонопотам Велькин. Загипсованная рука с тех пор висела на бинте, перекинутом через шею.

Об этом донесли Кальмару. Как ни кичлив и задирист был Загоруйко, но драться с крепким спортсменом всё-таки остерегался. Стрёмно! Другое дело – «однорукий». Кальмар немедленно передал через пацанов «предъяву». Вслед за тем явился к школе, подгадав под последний звонок. Дождался, когда в окружении одноклассников появятся Наташка с Алькой. И прилюдно объявил, что отныне Наташка будет «гулять с ним». И если Поплагуй не отступится, то и папаша-прокурор не поможет.

Намек на то, что он будто бы прячется за спину отца, возымел действие: Алька остервенел.

Драка не началась тут же лишь потому, что на крыльцо вышли учителя.

– Вечером у беседки состыкнёмся, – сквозь зубы пригрозил Кальмар. – Не соссышь прийти?

– Ишь разгеройствовался! Ты б дождался, пока у него рука заживёт! – гневно вмешалась Наталья.

Кальмар ухмыльнулся обидно:

– Уже и сдрейфил, папенькин сынок! Теперь за девку прячешься?

– Приду, – коротко пообещал Алька.

– Ну-ну. Береги руку, Сеня, – Кальмар ловко сцыкнул харкотину точнехонько на Алькин клёш и, отвесив насмешливый поклон завучу, расхристанной походкой удалился. Одноклассники, дотоле отмалчивавшиеся, обступили Альку, принялись сочувственно похлопывать, подбадривать. Подбадривали стыдливо, словно обречённого на казнь.

Никто не сомневался, что Кальмар приведет свою «кодлу», и Алька будет жестоко избит.

– Чего вы его, как покойника, отпеваете! – разозлилась Наташка. – Приходите тоже. Или только на словах друзья, а чуть что – я не я и мама не моя?

Женская насмешка подействовала. Все пообещали подтянуться.

Великое «шёлковское» побоище

…В районе четырёх Алька Поплагуев в очередной раз глянул на часы и, неловко орудуя одной рукой, отрезал зажеванный кусок на магнитофонной плёнке с концертом «Black Sabbath», мазнул лаком, протёр одеколоном головку звукоснимателя и отодвинул развинченный магнитофон – времени собрать уже не оставалось. Дремавшая рядом Наталья чутко встрепенулась, тревожно скосилась на будильник.

Они были вдвоём в квартире Земских. Дядя Толечка укатил в командировку, тётя Тамарочка тактично ушла «сделать прошвырнон по магазинам».

– Пора, красавица, проснись, – провозгласил Алька. – Пришло время собирать любимого на битву… И вечный бой. Покой нам только снится!

Фальшивая бодрость его Наташку не обманула.

– Ты никуда не пойдешь! – объявила она. – Слышишь? Они тебя просто изметелят.

– Это уж как картея ляжет. Может, еще и наша возьмет.

– Чья ваша? – Наташка села на колени. Простынка, которой она стыдливо прикрывалась, соскользнула.

– Никто не придет, не надейся! – выкрикнула она в сердцах. – Потрепались возле школы и разбежались. Завтра у каждого найдется оправдание. Куда ты против толпы, да ещё загипсованный? Сам же знаешь, что они с тобой сделают.

Алька приуныл. Конечно, Наташка права, – кроме Оськи, никто не придет.

Всё это Алька понимал. Как и то, что не пойти не может. Как раз из-за само́й Наташки, что умоляла его остаться, отсидеться. Отсидеться хотелось. Но если уступит, та же Наташка не простит ему слабодушия. Стало быть, между стыдом и болью предстояло выбрать боль. А значит, и выбора нет.

Так уже случилось у него с отцом. Всякий раз, когда отец тащил сына на выволочку, Алька причитал, извивался, вымаливал слёзно прощение. Но после истории с Земскими, как только отец вновь схватился за ремень, Алька, против обыкновения, не заплакал. Лёг на живот, вцепился зубами в подушку и только вздрагивал от ударов да постанывал. Растерявшийся прокурор отложил ремень. И больше за него не брался.

Алька обхватил неутешную Наташку за плечи.

– Ничего, Туська, прорвёмся. За святое дело можно и по образине схлопотать.

– Ладно б по образине, – всхлипнула Наталья. – Хорошо, если вовсе инвалидом не останешься.

В Алькиных глазах заплясали бесенята.

– А тоже ништяк. Дядя Толечка из загранки подгонит самую супер-люпер инвалидную коляску. Будешь вывозить меня в Мичуринский сад на променад, беседовать о вечном. На другое-то стану не способен.

Получив щелбан по лбу, вскочил.

– Ну а пока ещё глотка глотает, пока ещё зубы скрипят!..

Он выудил из бара заначенную Земским бутылку «Мартеля», скрутил головку, щедро плеснул в бокал из дефицитного «охотничьего набора». Приподнял:

– Это не пьянства ради. Это обезболивающее!

В два глотка осушил и разудало долбанул «золочёного оленя» о паркет.

…Поезд приходил по времени очень неудачно: после обеда, когда мать на работе. Ключа же от нового замка у Даньки не было.

Впрочем, этим он не парился. С вокзала торопился совсем по другому адресу.

Меж Шёлком и Искожем втиснулся узкий трёхэтажный дом, угол которого упирался в трамвайную линию.

В доме этом над комиссионкой «Золушка» жила Любочка Повалий. Фигуристая, как песочная колбочка, на пять лет старше Даньки.

По окончании школы Любочка провалилась в музучилище, и уже несколько лет работала секретарём директора школы.

Ладного суворовца-старшеклассника она приметила в прошлом году. Глянула сверху, из окна: «Эй, мальчишечка! Поднимись. Поможешь рояль передвинуть». Так всё лето и двигали.

Любочка стала у Даньки первой.

– Любишь ли? – бормотал он, счастливо опустошённый.

– А то! – стонала Любочка. Если ей казалось, что выходит легковесно, поджимала губки: – Иначе бы разве дала?

Умиленный Данька затихал.

Они переписывались. Любочка писала раз в неделю. Сообщала о школьных и дворовых новостях с неизменным в конце: «Жду с нетерпением. Обоих».

Может, из-за этой концовки, на Данькин вкус, пошловатой, восторженность потихоньку выветрилась. Остались лишь благодарность за первый опыт и жадное влечение.

В последнем письме Любочка сообщила, что в счёт отгулов едет на две недели в Сочи. Но, по прикидкам, к концу мая должна вернуться.

Удача сопутствует страждущим. Любочка и впрямь вернулась накануне, – по полу валялись вывернутые из чемодана сарафаны и трусики. Дома она оказалась одна, – родители работали в вечернюю смену.

– Ой, а я постирушку затеяла! – блестя белками на шоколадном лице, отчего-то растерялась Любочка. Спохватившись, сделала строгое лицо. – Вот что, Даниил. Раз уж всё совпало, нам надо объясниться.

Не отвечая, Данька без затей содрал с узких её плеч халатик и требовательно впился губами в смуглую шею.

– Да нет, я о другом… Дай же скажу. Ну что за мальчишество, – попыталась освободиться Любочка. Но уже сама затрепетала. – Впрочем, это терпит, – слабея, простонала она.

После Данька отошел к окну.

– Как отдохнула? – не оборачиваясь, произнес он.

– Ой, масса впечатлений! – разморенная Любочка лежала, раскинувшись поверх кумачового покрывала, широченного, как знамя Суворовского училища. Молочные грудки с ядрышками посередине белели, будто зефиринки на шоколаде. – По тебе очень скучала. А ты? Надеюсь, не изменял мне?… Я тоже осталась тебе верна, – на одном дыхании выпалила она и – тут же, без перехода, вернулась к тому, что занимало ее с самого начала. – Данечка, мне вот-вот двадцать три. И мне замуж пора.

Данька забеспокоился.

Впервые отдавшись задыхающемуся от восторга и приступа желания мальчишке, Любочка, войдя в роль опытной искусительницы, успокоила его, что никаких брачных поползновений иметь не будет.

Но то было в прошлом году, в постели, – то есть в горизонтали. А женщина в вертикали, да еще в летах, – это уже, как известно, совсем иная мораль. Дневная. И, стало быть, непредсказуемая.

– Нет, нет, Данечка, не пугайся. Я к тебе претензий не имею.

Всё-таки женщины чуткие создания. И иногда – чуткие кстати.

– Да ты мне, согласись, и не пара. Какой из тебя супруг? – продолжала тараторить Любочка. – Восемнадцать лет на носу, а одна и слава, что стойку на крыше дома делаешь да с пяти метров под баржи подныриваешь.

– Я еще ушами учусь шевелить, – напомнил Данька.

– Я, Данюша, на отдыхе человека встретила, – Любочка потупилась. – Москвича. Взрослого. Тридцать два года. Кандидат наук. Папа у него кем-то в профсоюзах командует. Я, Данька, наверное, ужасная стерва. Но я замуж хочу.

– И московскую прописку.

– И московскую про… Да нет, это тут ни при чем. Просто это страсть. Внезапная, как буря. Она нас разом смяла.

– Ничего не понял. Так все-таки: не изменяла или – буря? – Клышу отчего-то завеселело.

Любочка сбилась. И, как всегда, когда, увлекшись, завиралась, начала сердиться.

– Господи! Как ты можешь, Даниил? Я тебе о святом, а ты пошлишь. Это на тебя дружки влияют. По-твоему, если страсть, так сразу и в постель?!

– Можно и не в постель, – Данька припомнил знаменитый «перильный» способ, изобретенный затейницей Любочкой. Они забирались на верхний, чердачный этаж, он сгибал её на перилах. Свесившись лицом в пролет, она кричала от ужаса и – кончала в голос.

Похоже, это же припомнила и Любочка. Глаза ее затянулись поволокой.

– Фу на тебя! У нас с ним платоническая страсть! Данюша, сколько можно в старых девах. Я замуж хочу. Пойми же. И – отпусти.

– Отпускаю, – Данька принялся одеваться.

– Правда?! Вот и славно. А то я уж согласие дала, – затараторила Любочка. – На днях едем в Москву представляться его родным. Поверь, Данечка, он прекрасный парень.

– Наверняка. Ты ж на что попало не западёшь.

Даньке хотелось одного: чтоб объяснение с лукавой любовницей поскорей закончилось. Но сказать об этом было неловко, и потому он прикрыл глаза, как бы скрывая смертную муку.

– Ну не надо так страдать, мальчик мой, – Любочка, довольная, что обошлось без скандала, прижалась. – Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Я сама так страдаю, так страдаю! И мне тоже будет тебя не хватать. Но, согласись, вечно это продолжаться не может. Еще год-два. А дальше? Мне в этом городе и замуж никогда не выйти. Здесь же кругом грязь, сплетни… А потом: ничего ж не изменится. Ты к нам в гости приезжать будешь!

– Это уж всенепременно, – от неожиданного разворота Данька, уже одетый, поперхнулся. Вновь выглянул в окно, за которым клубился лёгкий туман. Внизу, на пустыре перед Березиной, накапливалась кребзовская шпана. Среди прочих он заметил размахивающего окрепшими ручищами Кальмара.

– Эва! Никак всё в войнушки не наиграются? Не знаешь, что там затевается?

Любочка глянула из-за плеча.

– Ах это, – она хихикнула. – Это они в Шёлк собрались. Вырыли топор войны. С твоих дружков-комманчей скальпы снимать будут.

На подоконнике лежал раскрытый томик Фенимора Купера. После школы Любочка решила восполнить пробелы в образовании и взялась за серьезную литературу.

– Кальмар на Павелецкую глаз положил, а Поплагуев не отступается, – объяснила она. – Вот идут мозги вправлять.

Она непонимающе обернулась на хлопнувшую дверь.

* * *

– Скажи-ка! – удивилась Наташка. Она стояла у выходившего во двор окна. Алька, уже в тренировочном костюме и кроссовках, вернулся, приплясывая.

У беседки, возле теннисного стола, само собой, поджидал Оська Граневич. Но был он не один. Рядом тревожно постреливал глазами Валеринька Гутенко. Здесь же, оглаживая спадающие по плечам волосы, переминался с ноги на ногу Боря Першуткин.

Трое из десятка обещавших поддержку накануне.

– Видишь, пришли, – упрекнул Алька подругу. – Не густо, конечно. Но всё-таки.

– Вижу, – буркнула Наташка. В крепость подмоги она, похоже, не верила. Как и сам Алька.

Гутенко, бас-гитарист из их ансамбля, был, по убеждению Альки, враль и хвастун, каких мало. Можно ли опереться на него в серьёзной драке, Алька сильно сомневался.

Особенно удивительно было присутствие Першуткина. В классе Боря Першуткин был «вещью в себе». С длинными и холёными, по плечи, волосами, с тягучей, распевной речью.

Чуть ли не единственный в классе искренне любил поэзию. В магазинах, в разгорячённых очередях за мостолыжкой или ливером, читал Бодлера и Веневитинова – напрашиваясь по морде. Обычные мальчишеские заманухи: спорт, машины, оружие, – его не привлекали. Потому друзей среди ребят не имел. Было в нем что-то избыточно слащавое, в пацаньей среде не принятое.

А вот среди девчонок утончённость и деликатность Бориса ценились. Его охотно приглашали в девичьи компании. Как лучшей подружке поверяли секреты.

Но главная фишка, что снискала Першуткину расположение девочек, – репутация тонкого знатока моды.

Мир моды, к которому пристрастила сына мать – театральная портниха, стал его страстью.

После уроков Борис торопился домой пофантазировать над выкройками в свежем номере журнала «Колхозница». Если же матери удавалось достать «Бурду», зависал над нею сутками. Вникал в тонкости, другим недоступные. Легко, к примеру, разбирался в деталях диковинного пэчворка – мозаичной техники лоскутного шитья.

Но ждать от робкого книгочея серьёзной подмоги в драке точно не приходилось.

А вот Велькина, на которого очень рассчитывал, не было.

Правда, от беседки доносились гитарные переборы. Значит, был кто-то ещё.

Алька силился разглядеть гитариста. Безуспешно. К тому же мешал сгущающийся туман. Но тут Оська заметил силуэт в окне и с хитрой улыбкой шагнул в сторону.

Гитарист сидел на теннисном столе, забросив ногу на ногу и склонившись ухом к грифу. Недовольный сфальшивившим аккордом, он рассерженно пристукнул струны и очень знакомо прикусил нижнюю губу. И по этому движению Алька узнал его.

– Ё-жи-ик! – завопил он.

– Лоша-адка! – ответили из тумана – на два голоса.

В полном восторге схватил Алька саксофон. Вспомнив, что играть не может, отшвырнул его на софу. Вскинул к губам запылившийся горн, проиграл построение на линейку.

– Ты что вдруг?! – удивилась Наташка.

– Клыш! Это же Клыш! Понимаешь ты?!

Он коротко, победно чмокнул Наталью в носик и метнулся из квартиры.

– Клы-ыш! – еще от подъезда возопил Алька. В возгласе его слились удовольствие при виде дружка детства и радость от того, что встреча эта случилась в самую нужную минуту.

Клыш соскочил со стола. Данька не сильно вымахал за эти годы, – так и не дотянул до метр восемьдесят. Но по той ловкости, с какой спружинил он при прыжке, угадывалось, что к природной резкости прибавилась натренированная взрывная сила. Во взгляде его, всегда прямом, пытливом, с монголинкой, появилась незнакомая дерзкая насмешливость, с какой, похоже, он привык начинать знакомство. Этот новый для Альки человек словно говорил всякому, с кем сводила его судьба: «Ну-с, поглядим, стоишь ли ты моего внимания?»

На языке Альки вертелся вопрос, который чуткий Клыш угадал тотчас.

– Знаю, – упредил он.

И без предисловий добавил, как само собой разумеющееся:

– Будем драться.

У Альки отлегло. Он протянул для рукопожатия левую руку. Но Клыш подхватил правую, в гипсе. Помял пальцы.

Алька поморщился:

– А ничего. На крайняк, гипсом сверху наварю, мало не покажется.

– Если б по-честному, – осторожно вступил Гутенко. – А то Кальмар, он наверняка целую кодлу притащит. А наши, как назло, запропали, когда каждый штык на учёте.

Он искательно глянул на Альку:

– Сбегал бы позвонил Велькину. Такой лось в махаловке очень пригодился бы. Может, проспал слонопотам как обычно?

Алька неохотно кивнул. Душа не лежала выклянчивать помощь. Да и в успешность новой просьбы не слишком верилось. Решение не встревать в чужую драку уже явно было принято, и не самим Велькиным, а их одноклассницей Валентиной Пацаул.

Это был удивительный союз. Футбол с детства был главной радостью долговязого дылды. В учёбе же, как ни силился, едва переходил из класса в класс. И вовсе бы не переходил, если б не настырная соседка по коммуналке и отрядная звеньевая Валя Пацаул. Приземистая, сбитая Валентина бесстрашно прогоняла здоровяка с футбольной площадки и усаживала за ненавистные учебники. Так и дотянула его до десятого класса. И хоть к семнадцати годам Велькин был принят в дубль городской футбольной команды, строгую Валентину привычно побаивался. Была Пацаул из неказистых, но умеющих держать мужиков в цепких ручках девиц. Кажется, и в койку они угодили по инициативе бойкой звеньевой. Во всяком случае, решения за этих двоих принимались ею.

Всё это Алька понимал. Но и отказать не мог, – он в этой истории права голоса не имел. Люди всё-таки пришли на выручку. Рискуя собственными шкурами. Поплагуев неохотно потрусил назад, к телефону.

Данька задумчиво смотрел ему вслед, прикидывая, как не допустить дружка до драки. Даже если получится, чтоб дрались один на один, даже если одолеет раскормленного бугая, но поломанную руку искалечит в любом случае.

Перед этим прошёл сильный дождь. Двор опустел. От набухающих кустов акации тянуло свежестью и первым, слабым ещё ароматом. По канавам разбегались мутные ручейки. Возле них возилась малышня в калошах и резиновых сапожках. Готовились к своему потешному морскому бою. Из сосновой коры стругали суда. Из тряпиц и линованных школьных листов мастерили паруса. Прилаживали спички-пушчонки.

– Совсем как мы, – растроганный Оська подтолкнул Гутенко. Но тому было не до пацанья. Неотрывно глядел он на сараи, из-за которых в любую минуту могла показаться грозная кребзовская кодла. Он уже жалел, что поддался на Наташкины уговоры и дал слабину.

– А может, ну их в баню, – преодолев стеснение, протянул Вальдемар. – Что мы, пацаны? Школу закончили. О высшем образовании мысли. Через год-другой и вовсе, глядишь, всех разметает по жизни. Что нам тогда дебил-недоумок, которому путь на зону?..

Перехватил недоумённый взгляд Граневича, разозлился:

– Чего зыркаешь? Остальные-то, хитрованы, вовсе попрятались. Вон Велькин какой шкаф, а тоже Пацаулиха его не пустила. И правильно рассудила – ему ноги для футбола нужны. Я, между прочим, музшколу по классу баяна закончил. Может, в музучилище поступлю. А может, и нет, если пальцы переломают!

Валеринька вопрошающе оглядел остальных. И как-то сами собой взгляды сошлись на Клыше, который, вернувшись к гитаре, невозмутимо наигрывал «Прощание славянки».

– Уйти нельзя, – стеснительно возразил Першуткин. – Уйти стыдно.

– Ты-то еще! – Валеринька возмутился. – Тоже ратоборец выискался. Пересвет с Челубеем. Как драться-то собираешься? Царапаться, небось?

– Не знаю, я не умею, – честно признал Першуткин. – Как-нибудь.

– То-то что как-нибудь! Аникино воинство! Уйти и – все дела! – Гутенко долбанул кулаком по теннисному столу. – На сколько было назначено? На пять? А уже шестой. И где они? Нетути! Стало быть, сами струсили. Не явились на поле Куликово. Всё! Время! Абгемахт.

Он с торжеством развернул ладонь в сторону Березины и просевшим голосом закончил:

– Идут.

Из-за сараев показалась группа человек пятнадцать.

– Прости-прощай, музучилище! – Валеринька выдохнул с каким-то даже облегчением. Когда выбора не оставалось, он храбрел. Потянулся к палке, подобранной по дороге. Но глянул в другую сторону и безвольно выронил её. – Доигрались.

Слабая решимость к отпору, которую Гутенко в себе подогревал, разом иссякла, потому что с другой стороны, из арки, выскочил не кто иной, как Боб Меншутин.

О Кибальчише в Шёлке помнили и рассказывали с придыханием. В отличие от своего приятеля Лапы, дважды уже отсидевшего, Меншутина от колонии спасла мать, мольбами которой его забрили в армию.

Но, вернувшись на гражданку, он воссоединился с освободившимся дружком и был принят в окружавший Лапу ближний круг.

Едва не каждый вечер просиживали они в узкой компании на Советской, в пивном баре «Корочка» или в ресторане «Селигер», и редкий вечер не заканчивался хорошим мордобоем, а то и гоп-стопом, до которого оставался охоч заматеревший Лапа. В этой отборной компании Меншутин единственный оставался несудимым. Впрочем, все были уверены, что это недоразумение будет вскоре ликвидировано, как неизбежна потеря затянувшейся невинности у разбитной девахи.

Именно приятельство с Кибальчишем, у которого он числился кем-то вроде адъютанта, придавало особый вес Кальмару.

Впрочем, наблюдательный Данька подметил, что появление Кибальчиша стало неожиданностью и для самого Кальмара, – больно неестественно расплылась его физиономия, промасленная, будто блин со сковородки. Больно глубоко, издалека, кивнул. Заметил и другое: встречи не ждал и Меншутин. Похоже, он сам поначалу намеревался проскочить двор: мимо трансформаторной будки – к сараям и – через забор – сигануть на Малую Самару. Но, должно быть, любопытство пересилило. Он подошёл к чугунной колонке, энергично подкачал рычаг и жадно принялся ловить ртом хлещущую из узкого соска струю. Напившись, поозирался и – закосолапил к беседке.

Кребзовцы меж тем обступили сгрудившуюся подле теннисного стола группку. Приосанившийся Загоруйко по-хозяйски огляделся:

– А где этот прокурорский выкормыш? Сдрейфил, конечно. Шантрапу вместо себя подослал?.. Ты! – он ухватил за волосы ближайшего – Гутенко, – тряхнул. – Пять минут, чтоб найти. Иначе вас самих отметелим, как тузиков. Пулей, я сказал!

– Уж больно ты грозен, сосал бы ты… – донеслась из-за спин насмешливая нецензурщина, за которую на зоне – Загоруйко знал – убивали.

– Чего-чего?! – не поверил он.

Сделал разгребающее движение. Впрочем, перед ним и так расступились. На теннисном столе с гитарой в руках сидел смутно знакомый крепышок и насмешливо разглядывал массивного Кальмара.

Аккуратно отложил гитару, огладил короткий ёжик.

– Вот и верь молве! – подивился он. – Наговорили хренову тучу:

– Гроза округи! Кальмар! Боец-удалец! А на поверку, гляжу – жирный боров.

Загоруйко несколько опешил. Странный гитарист, окруженный враждебной толпой, не только не трусил, но, кажется, откровенно вызывал его, районного атамана, на драку. Что-то в этом было не так. Хорошо бы для надёжности сперва разобраться, откуда возник залётный орёлик. Но роковое слово уже было произнесено. Кто-то из своих подхихикнул. Выжидательно прищурился Меншутин. И спустить публичное оскорбление стало невозможно.

– Шмась сотворю, паскуда! – стращая, выкрикнул Загоруйко. Нависнув сверху, потянулся к горлу. Неосторожно потянулся: полностью открыв подбородок. Даже не имея точки опоры, с ногами, не касающимися земли, Клыш, отклонившись, провёл короткий боковой, от которого Кальмара швырнуло лицом о стол.

Сам же Клыш, продолжая движение, перекатился через спину и спрыгнул на землю. Разминаясь, попружинил на ногах.

Вскочил и Кальмар. Утёр потекшую юшку, заозирался. Отовсюду видел выжидающие лица своих, кребзовских, ждавших команды к нападению. Они уже оттеснили перепуганных Гутенко и Першуткина за беседку. Подле Клыша оставался единственный – ощерившийся Оська, с обломком штакетника.

Да ещё от подъезда мчался замешкавшийся Алька. Разметал с разгону попавшихся на пути, пробился к своим. Так что вся троица оказалась в кольце.

– А ну, ребя, замочим! – прорычал Загоруйко. Пересекся взглядом с Меншутиным. – Боб, видал фрайера галимого?

– Видал! – подтвердил Меншутин. – Так замочи!

Он уже признал в гитаристе того самого пацанёнка, что когда-то рыдал рядом с ним в песочнице.

Жестом остановил массовую драку:

– Остальным – никшните! Пусть сами разберутся.

– Так ведь один на один пришибу, как бы не на смерть, – неуверенно хохотнул Загоруйко. – Удар-то под сто килограмм. Из-за каждого салабона после сидеть!

– Всё так серьезно? – Клыш жёстко усмехнулся. Придержал рвущегося в драку Альку: – Извини, Ёжик! Но придётся тебе в очередь становиться! Пока ты ходил, он на меня кинулся. Все равно что на дуэль вызвал. Так что за мной право первой ночи!

Алька, хоть и разгадал хитрость, посторонился. Для виду – неохотно. На самом деле, благодарный другу за деликатность, – сломанная рука всерьёз ныла.

Клыш предвкушающе потёр руки. В груди его, как всегда при опасности, сладко заныло.

– Стало быть, благородный дон, предлагаете насмерть? – изысканно обратился он к Загоруйко. – Достойное, очень мужское предложение… Дуэль!!! – только что не пропел Клыш, будто трубадур перед турниром.

– Ч-чего? – Загоруйко смешался.

– По-честному, говорю, предлагаешь. Чего впрямь других в стрёму втягивать? То ли дело насмерть, и чтоб никого не подставить.

Он ткнул в пожарную лестницу, проступающую сквозь туман.

– Лезем на крышу! Один на один, без свидетелей. Жесть мокрая. Скаты крутые. Побеждённый падает и – хрюслом об асфальт. С концами. Винить некого. Как у Печорина с Грушницким.

Глаза его блестели бешеным весельем.

От слова «с концами» Загоруйко перетряхнуло. Кто такой Грушницкий, припоминалось смутно. Зато живо представил себя, летящего кулём с верхотуры и смачно шмякающегося о щербатый асфальт. Даже расслышал хруст головы! Собственной. Единственной.

А ещё, как вспышка, припомнил самого задиру. Клыш, точно! В двенадцать лет, единственный среди пацанов, с пятиметрового пирса подныривал под плывущую самоходную баржу. И кличку вспомнил – Безбашенный.

– Ты у меня здесь обделаешься, дуэлянт хренов! – закричал он надрывно и внезапно ударил.

Но Клыш, разгадавший эту двуличную натуру, успел уклониться и тут же провел смачную двойку, сбив противника на землю.

Кальмар, озадаченный увесистыми попаданиями, попытался подняться. Клыш ему этого не позволил: ловко подловил ударом в челюсть снизу.

Выжидающе затанцевал рядом, жестом предлагая попробовать ещё.

Растерявшийся Загоруйко, ёрзая на заду, отползал, перебирая руками траву. К своей удаче, нащупал чугунную крышку, кинутую возле открытого канализационного люка. Перекатившись, ухватил в лапищи. Размахивая, как щитом, вскочил. Пару раз махнул сверху вниз, норовя обрушить на голову противнику. И вдруг на выдохе, с сапом швырнул, целя в грудь. Клыш едва успел увернуться.

Внезапный двойной вскрик отвлёк Даньку. Один из кребзовских, провоцируя, подпёр Поплагуева вплотную. Тот наотмашь, не примеряясь, хлестнул гипсом. И оба закричали. Кребзовец, схватившись за окровавленный нос, Алька – за травмированную руку.

В ту же секунду Кальмар прыгнул на зазевавшегося Клыша. Навалившись всей массой, опрокинул на спину. Ухватив в лапищу жменю земли, хлестнул по глазам, уселся сверху, поёрзал, изготавливаясь к долгой победной молотьбе.

Но больно ловкий достался ему супротивник. Хоть и подослепший, угрем вывернулся из-под навалившейся туши, отбежал, протирая на ходу глаза, сбросил разорванный при падении джемпер, под которым обнажилось жилистое, будто из жгутов тело. Проморгался.

С этой минуты осатаневший Клыш больше не играл. Избивал, не жалеючи.

Кальмар попробовал ещё раз подмять его под себя. Бесполезно! Скорость быстро возобладала над неповоротливой силой. Загоруйко ещё замахивался, с сапом, с оттягом, а Клыш уж подкрадывался поудобней и, опережая, на скачке, бил. Отскакивал и – вновь бил. Уже под другим углом.

– Нож! – Оська увидел, как Кальмару протягивают открытое лезвие и в то же мгновение полоснул по протянутой руке штакетиной. Нож выпал. Граневич принялся неистово размахивать доской.

– Поубиваю! – заорал он, и в самом деле попытался ткнуть остриём в горло ближайшему. Алька успел первым поднять нож. Ухватив за лезвие, отвёл руку, будто выискивая, в кого метнуть. Круг тотчас разорвался. От припадочных шарахнулись.

Меж тем драка перешла в избиение. Широкое плоское лицо Загоруйко превратилось в кровавое месиво. Ему сделалось больно, а ещё больше – страшно – при виде злого веселья, овладевшего противником. После очередного падения Загоруйко уже не попытался встать, а поднял голову, взглядом моля о пощаде. Будь на месте Клыша благородный Поплагуев, наверняка бы простил – протянул руку, поднял, отряхнул. Но Клыш успел узнать в училище эту коварную породу, признающую лишь силу и страх. Потому насмешливо показал на открытый канализационный люк. Для убедительности смачно врезал ногой по печени. От оглушающей боли Кальмар взвыл, перевернулся на четвереньки и – пополз. Не думая больше ни о защите, ни о том, чтобы сохранить пристойный вид. Смешно отклячивая пухлый зад, постанывая и всхлипывая. Клыш сопровождал. Подняв веточку, изредка направляя движение, охлопывал хворостиной по бокам, гнал, будто хряка к стойлу. Загоруйко дополз, наконец, до канализационного люка, из которого густо тянуло нечистотами. Вновь с мольбой глянул снизу вверх. Но безжалостный мучитель подстегивающе покачал ногой, как бы примериваясь к новому удару. Ничего уж вовсе не соображая, желая хоть как-то, но покончить с жутью, Загоруйко толстым дождевым червём втиснулся в вонючий люк.

И тогда Клыш поднял крышку и аккуратненько водрузил её на место.

Это было даже не унижение. У всех на глазах в одночасье разнесли на осколки районного атамана.

Воцарилось ошарашенное молчание. Кребзовские, не зная, на что решиться, выжидали. Сбились плотнее, спина к спине, трое друзей. У беседки притаились оправившиеся Гутенко с Першуткиным. Сами собой все взгляды сошлись на Меншутине.

– Что ж, всё было по-пацански, по понятиям, – рассудил Кибальчиш. – Без претензий. И – достаньте кто-нибудь этого вонючку.

Тотчас от беседки отделился ликующий Гутенко.

– Остановись, мгновение! – возопил он. – Парни! Засеките время! На всю жизнь засеките! Ведь мы только что мужиками стали!

Воздел победно руки. Взгляд Меншутина скользнул по циферблату его часов. Спохватившись, он шагнул к забору, отделявшему двор от Малой Самары, и – замер: в сгущающихся сумерках через забор перелезали два милиционера.

– Влип, как мокрощелка! – со стоном обругал себя Боб. Развернулся к арке.

Поздно! С двух сторон – от арки и от химтехникума – с сиреной и включённым дальним светом, во двор влетели машины ПМГ (передвижные милицейские группы), из которых принялись выскакивать люди в форме. «Пятачок» у беседки осветило фарами.

Пацаньё бросилось врассыпную. Шмыгнул к спасительным кустам и Поплагуев.

– Где Данька? – остановил его голос Граневича. Оба принялись озираться в сумерках. И оба одновременно увидели Клыша – рядом с Меншутиным.

Боб Меншутин скрыться не успевал, так как от арки уже бежали к нему трое милиционеров. Ещё двое, те самые, что перелезли через забор, перекрывали Малую Самару.

Меншутин ухватил за рукав единственного оставшегося рядом – Клыша.

– Уйти сможешь? – прохрипел он.

– Если подвалами, легко. Я там все ходы знаю. Менты не пролезут, а я просочусь. И тебя проведу!

– Со мной не уйдёшь. Они как раз по мою душу.

– Так тем более.

– Держи! – Клыш ощутил тяжелый сверток, что пихнул ему Меншутин. – Спрячь или – в Волгу! Главное, чтоб с концами… Дуй! Я отвлеку! – Меншутин метнулся к двоим ближайшим, сгрёб на землю сразу обоих.

– Он! Это он самый! Держу! – раздался выкрик из клубка. Ещё двое в форме кинулись на подмогу.

Алька с Оськой всё это видели. Видели, как Кибальчиш что-то сунул Даньке, и тот побежал. Как через мгновение принялись крутить самого Кибальчиша.

– Фёдоров, лови пацана! Он ему что-то передал! – закричали из темноты. От беседки отделились ещё двое и побежали, отсекая Клыша от подъезда.

– Слева! – завопил Алька. Поняв, что уйти Клыш не успевает, метнулся наперерез преследователям. Сзади пыхтел Гранечка. Счет шел на сантиметры. Ближайший милиционер уже руку протянул, чтоб ухватить Клыша за плечо. Но тут на него сбоку напрыгнул Алька, сбил с ног и, не выпуская, покатился по асфальту. Так что Клыш успел юркнуть в подъезд. Оська, нырнувший под ноги следующему, здоровяку в штатском, оказался не столь проворен. Тот перепрыгнул через пухлое тело и следом за Клышем вбежал в подъезд, и дальше – в подвал.

Данька мчался по узким подвальным переходам. Все эти тупики, лазейки, скрытые ходы меж подъездами были освоены с детства – при игре в казаки-разбойники.

Здоровяк – оперуполномоченный угрозыска Саша Фёдоров поспешал следом. Несмотря на внешнюю грузность, Саша был хорошо тренирован, – по утрам пробегал по три – пять километров. И легко нёс свои сто килограмм боевого веса. Но темп, что задал проворный пацан, оказался чрезмерен и для него. Дыхания едва хватало, чтоб не упустить из виду мелькавший впереди силуэт. Наконец, разглядел его – метрах в двадцати, упёршегося в глухую стену. Успокоившийся Саша, выравнивая дыхание, перешел на шаг. Спешить было не к чему, – беглец загнал себя в ловушку. Но, когда завернул следом, увидел перед собой лишь стену, сквозь которую шла труба парового отопления. Да ещё успел заметить мелькнувшую подмётку. Раздвинул пальцы – большой и мизинец, промерил зазор меж трубой и стеной, озадаченно крякнул. Протиснуться в узенькую щель меж ними казалось немыслимым.

– Вот вёрткий, гадёныш! Чисто – ящерица, – восхитился Фёдоров. Восхитился, впрочем, без сердца. Из криков снаружи он уже знал, что главное сделано: подельник Лапы, участник группового разбойного нападения Борис Меншутин пойман и водворен за решетку ПМГ.

Проскочив для верности ещё пару подъездов, Данька отдышался, затих, прислушиваясь. Кажется, было тихо. Тогда он достал из-за пазухи заплесневелый от сырости сверток, положил на трубу отопления, развернул.

На бурой тряпице лежал черный, пахнущий порохом револьвер.

«Звездные» арестанты

Оську и Альку – единственных пойманных – два сержанта как раз запихали за решётку милицейского уазика, когда из глубины двора донёсся бубенчатый перезвон, и в свете фар высветилась нетвёрдая в ногах мужская фигура. В широкой, с загнутыми полями шляпе.

– Мои уже здесь? – любезно поинтересовалась фигура заплетающимся голосом.

– Тебе-то чего? – ответил патрульный сержант. – Иди, пока самого не забрали. От ветра шатаешься.

– Уходи, в самом деле! – поддакнул милиционерам Алька, узнавший Котьку Павлюченка, нового их дружка. Не признать его по колокольчикам, пришпандоренным к клешам, было невозможно. Накануне Алька вскользь упомянул о готовящейся драке. Но был уверен, что тот по вечному пофигизму пропустит мимо ушей. И вот на тебе – объявился!

– Не нарывайся! Тебя ж, идиота, завтра в партию принимают! – взмолился вслед дружку и Оська. – Два года под это биографию подчищал!

– Да гори эта партия огнём! Дружба дороже! – разудало выкрикнул Котька.

Доверительно приобнял сержанта.

– Моя фамилия – Павлюченок. Через «ю».

– И что с того?!

– А то, дебил, что Павлюченок друзей не бросает, – надменно ответили ему.

– Раз дебил – давай до кучи, – согласились милиционеры.

Более не церемонясь, ухватили с двух сторон и с разгону вколотили внутрь. Дверца захлопнулась.

Павлюченок кое-как поднялся, распространяя запах вонючего рома «Гавана». Вздохнул скорбно.

– Извини, Алый! У Штормихи завис. В час помнил, что к тебе обещался. И в два помнил. А потом как-то так сладко сделалось… Но до чего хороша сучка!.. Так чего, опоздал?

Оська с Алькой кисло переглянулись – успел-таки на свою голову!

Машина дёрнулась. Павлюченка подбросило и задом прочно всадило внутрь баллона, так что длинные ноги с остроносыми, будто рашпилем заточенными шузами беспомощно болтались снаружи. К райотделу летели под колокольный перезвон. Сам их обладатель, в люлю пьяный, беспробудно спал внутри баллона. По румяной щеке несостоявшегося кандидата в члены КПСС стекала густая слюна.

С бывшим секретарём школьного комитета комсомола Константином Павлюченком жизнь вновь свела Альку Поплагуева год назад на химкомбинате, в кабинете дяди Толечки. Алька принес ходатайство о покупке инструментов для школьного ВИА. Земский пригласил секретаря комитета комсомола. Вошёл юноша в лавсановом костюмчике с искоркой, нейлоновой рубахе с острым воротником, с прилизанными волосами и глазами, скромно опущенными долу. С раскрытым в готовности блокнотцем. Алька даже не сразу узнал кичливого школьного секретаря. «Эким Молчалиным заделался», – подумалось Альке. Земский передал ему на исполнение ходатайство.

– Сделаю! Обеспечу! – горячо заверил Павлюченок.

Они вышли. Зашли в помещеньице комитета комсомола, увешанное вымпелами.

– Так в самом деле сможешь достать? – уточнил Алька.

Павлюченок потянулся с хрустом, распрямил плечи, оказавшись ладным и высоким. Глянул в упор влажными, чуть заспанными глазами.

– Коны есть, – прикинул он. – Но! – он поднял длинный холёный палец. – Взамен берёшь меня в свой ансамбль. Давно мечтаю на эстраде сбацать.

Такой засады Алька не ожидал.

– На чём играешь? – кисло уточнил он, предвидя ужас: на сцене набриолиненный джазист в «поточном» костюмчике с камвольного комбината, с комсомольским значком на лацкане.

– На чём понадобится, на том и сыграю! – отчеканил Павлюченок. Оценил вытянувшуюся физиономию. – Да нет! Можешь, конечно, отказать.

Он выдержал мхатовскую паузу, так что стало ясно: можешь, если не очень нужны инструменты.

Деваться было некуда.

– Ну попробуем! – неохотно согласился Алька.

Через день вечером, когда ВИА собрался на репетицию в школьном актовом зале, в пустом коридоре раздался колокольный перезвон. Вошёл ковбой. В немыслимых иссиня-чёрных клешах в пятьдесят сантиметров, с бубенчиками по низу. В ослепительно-белой водолазке и сдвинутой на затылок широполой шляпе.

– Ты, что ли? – не сразу поверил Поплагуев.

– А то!

– Ладно. Попробуй на бас-гитаре.

Попробовал. Оказалось, что слуха у нового оркестранта нет вовсе. Зато всё в порядке оказалось с экспрессией. Лупил по струнам медиатором самозабвенно, начисто забивая остальных. Даже взмок от усердия.

В перерыве вышел. Оркестранты переглянулись.

– Цена вопроса – качественные инструменты, – напомнил Алька.

– Если от сети втихаря отключить, вполне себе ничего, – съехидничал Гутенко.

– Посадите на литавры, – предложила Наташка.

И в точку. В отличие от слуха, чувство ритма оказалось безупречное. Вскоре новичок истово колотил тарелками друг о друга. Подбрасывал, ловко ловил. Да ещё и бубенцами «подрабатывал». На первом же концерте разудалый стильный ударник привлёк всеобщее внимание.

Через пару дней Поплагуев зашел в комбинатовский комитет комсомола. Павлюченок всё в том же «лавсанчике» в одиночестве, высунув язык, конспектировал томик Маркса.

– К семинару готовлюсь, – объяснился он.

– Ты и впрямь в эту лабуду веришь? – не удержался Алька.

– А куда денешься? – не замедлил с ответом тот. – Это у вас папаши-мамаши. Рука слева, лапа справа. А я – косточка рабочая. Другого способа в люди пробиться нет. А через комсомол я сперва в партию вступлю. Как партийный – в аспирантуру. Неужто кандидатскую не вытяну?

– В науку тянешься? – Алька заинтересовался.

– В начальники КБ тянусь. Если кандидатскую защищу, то через неё на комбинат номенклатурой вернусь. У меня весь маршрут просчитан. Вот хоть ваш ВИА! Думаешь, сам про себя не понимаю, каков музыкант? Зато слава по городу – «Благородный дон». А сейчас как раз поветрие – поддерживать молодёжные ВИА. Стало быть, мне по комсомолу лишний плюсик – заметил, оценил, поднял на должную высоту.

Доверительно пригнулся:

– А ещё я в комсомолок верю. Такие супер-люпер попадаются! В кабаках таких на раз-два не снимешь.

Котька Павлюченок вышел из низов. Мать – прядильщица штапельного производства, отец – мичман-подводник, пропадавший по полгода в походах и не каждый раз всплывавший в семье. Книг в доме не было.

Пацаном на сеансе «Ромео и Джульетты» сопел и толкал соседей локтями, допытываясь, чем все закончится. Над ним смеялись.

Свою ущербность Котька ощущал остро, хотелось быть не хуже других. Уже в начальных классах сообразил, что рассчитывать на родительскую поддержку не приходится и строить биографию предстоит самому. После восьмого класса юного Котьку вовлекли в компанию книжных фарцовщиков. Вскоре он бойко торговал редкими книгами и великолепно знал, почем, например, идет Рильке. Но кто такой Рильке и о чем он пишет, Котьке было невдомек, что вызывало снисходительные усмешки библиофилов. Чтобы избежать насмешек, засел за чтение авангарда. Перестрадал Гессе и Камю, перетерпел Кафку, но на Кортасаре «сломался» и тихо возненавидел весь андеграунд. А Майн Рида любил. Но за него «сверху» не платили.

Учёба, увы, давалась с грехом пополам. На престижный вуз рассчитывать не приходилось.

Не сложилось и с музыкой. Записался в кружок при Дворце культуры. Три аккорда на гитаре разучивал месяц. Другие за это время вовсю наяривали сударыню-барыню.

– Да-а! Это надо подумать, – озадаченно протянул преподаватель.

– Господи! – взмолился, выйдя из студии, Котька. – Зачем, наказав меня честолюбием, не дал таланта?! Посоветуй хоть, куда податься?

Господь не ответил. Но Котька и сам догадался: в комсомол.

По этому маршруту и двинулся. К выпускным классам выбился в секретари комитета комсомола школы. С учёбой было по-прежнему напряженно, но комсомольскому вожаку учителя «шли навстречу» – так что школу закончил крепким середняком. После школы пошёл на химкомбинат, в конструкторское бюро, чертёжником. Чертить обожал. Бывало, засиживался за кульманом до ночи. Приблизились перевыборы комбинатовского комитета комсомола. КБ выдвинуло кандидатуру своего чертёжника. Вопросов к социальному происхождению и к биографии не возникло – рабочая косточка. Спустя год заочно поступил на престижный химико-технологический факультет. Помог статус секретаря комитета комсомола крупнейшего предприятия. Стал подумывать об аспирантуре. В Павлюченке будто соседствовали два разных человека.

На работе переодевался в костюмчик с комсомольским значком – будто офицер на дежурстве в форму. В углу, возле чертёжного кульмана, неизменно лежал тоненький потрепанный Устав ВЛКСМ. Под ним – материалы последнего съезда, в котором бдительный Котька не забывал перекладывать закладки. После работы Павлюченок натягивал клеша и спешил к последней любовнице – фотографу по договору Мари Шторм.

По натуре был он пофигистом и любителем постебаться.

Сейчас как раз подоспело время торжествовать оборотному лику – назавтра молодого выдвиженца из рабочей среды должны принимать кандидатом в члены КПСС. И это был ключевой шажок. Далее – рекомендация от парткома комбината и поступление в долгожданную аспирантуру. А после – кандидатская степень и возвращение на комбинат с повышением – как мечталось, начальником КБ.

В дежурной части Зарельсового райотдела милиции в двенадцатом часу вечера всё ещё было нескушно. Длинная скамья, протянувшаяся вдоль зарешёченного окна, от стены до стены, поскрипывала под тяжестью тел. В уголке, съежившись, притулились Поплагуев и Граневич. Подле, у батареи, прикрывшись широченной шляпой, похрапывал Павлюченок.

В центре же скамьи бузили фарцовщики, доставленные из валютного бара мотеля «Берёзовая роща».

Угоревший за сутки подменный дежурный, пожилой сельский участковый Яблочков с брезгливой миной разглядывал рапорт, из которого вытекало, что задержанные братались в баре с шведскими и финскими туристами, пили с ними на брудершафт, отплясывали летку-енку, обменивались сувенирами и даже расплатились за коньяк и коктейли шведскими кронами.

Яблочков недоумевал. Судя по протоколу, двое из них были людьми солидных, в представлении сельского участкового, профессий. Один – со снулыми глазами, то и дело падающий со скамьи, – врач со станции переливания крови Василий Липатов, другой – Марк Забокрицкий – и вовсе, судя по удостоверению, завотделом областной молодёжной газеты «Смена».

И хоть за связь с иностранцами и фарцовку им, несомненно, грозило увольнение, а может, и уголовное дело, держались они вполне беззаботно.

Особенно досаждал усевшийся прямо на полу крупный малый с патлами, перетянутыми банданой, пухлыми вывернутыми губами и рыжими ошметками на подбородке.

– Что? И борода на такой физиономии расти не хочет? – съязвил, заполняя бланк, Яблочков.

– А это наше с ней дело. А тебе, старлей, за подлые твои слова еще одну звездочку снимаю, – под одобрительные выкрики приятелей «отбрил» патлатый.

С того момента как фарцовщиков доставили в райотдел, это была уже третья – и последняя – звездочка, которой лишил его патлатый бузотёр.

– Ай-я-яй! – посетовал Яблочков. – А я-то на повышение рассчитывал. Стало быть, не ходить мне в капитанах?

– Еще чего? Губы раскатал, жандармюга! Улицы у меня мести пойдешь, – радостно подтвердил патлатый, не заметив, что в запале перегнул палку, – услышав насчет жандармов, двое патрульных сержантов недобро переглянулись.

– Что ж, горько мне, бедолаге, – поплакался Яблочков и – уже другим голосом – потребовал: – Твоё фамилие!

– Твоё! Церковно-приходскую школу, поди, заканчивал? Да и там, небось, из двоек не вылезал? – патлатый, не стесняясь, схаркнул. – Набрали вас тут, деревню. Сразу видно: бытие определяет сознание. Фамилия у меня знаменитая. На ней, почитай, вся ваша область держится.

Он улегся на пол, закинул руки за голову и безмятежно уставился в потолок.

И напрасно. Потому что один из сержантов с предвкушающей ухмылкой шагнул от стены. Потянулся, перехватив дубинку, другой.

– Что именно из заграничных шмоток выцыганили у иностранцев? – неприязненно поинтересовался дежурный.

– Кто? Кого?! Кому? Ты видел? Зенки протри! – заблажил патлатый.

– Еще раз схамишь – поучим, – предупредил Яблочков. – Повторяю вопрос: «Сколько валюты выменяли у шведов?»

– Ну ты все-таки пень! – патлатый уселся на пол. – Уж на что у нас в универе профессура дуб на дубе, но ты их всех вместе взятых потянешь… Ой, суки!

Он согнулся от увесистой сержантской оплеухи.

– Бьют, паскуды, – с каким-то мазохистским удовлетворением сообщил он притихшим приятелям. – Всех в свидетели – Робика бьют! А батяня не верил. Я ему говорил, что в ментовке бьют! А он, наивная душа, не верил. Но теперь чек-аут! Искореним коррупцию! Батяню сюда! И – палача.

Он опрокинулся на спину и, пьяно гогоча, принялся крутить ногами велосипед. Замелькали белые, на толстом микропоре шузы.

– Не припадочный, часом? – засомневался Яблочков.

– Да не. Баулин он, – подсказал Забокрицкий. Поймав заметавшийся взгляд старлея, сочувственно оттопырил нижнюю губу.

На какое-то время жизнь в дежурной части затихла. Услышав фамилию первого секретаря обкома партии, крутившиеся тут же члены опергруппы принялись поглядывать на дежурного.

– Еще один однофамилец-самозванец, – неуверенно произнёс Яблочков.

– А вот и нет, – патлатый всё так же лучезарно улыбался чему-то своему. – Как раз наоборот. Как раз вовсе и сын. Родная кровя. Которую вы пустили.

Он утер разбитую губу, продемонстрировал окровавленный палец и отчего-то вновь загоготал.

– Бумаги ихние, – Яблочков, багровея, протянул руку за спину. Там, за пластмассовым стеклом, старшина-помощник шуровал меж непрерывно звонящими телефонами.

Не отрываясь от очередного разговора, старшина протянул через круглое отверстие пачку отобранных при задержании документов.

Несколько нервно Яблочков перебрал их. Поднял диплом – последний в стопке; прикрыв глаз, заглянул – будто карту в очко потянул.

– Так, сядьте как положено, гражданин Баулин Роберт… э…

– Серафимович! – охотно подсказали со скамьи.

– Сам вижу! – Яблочков помрачнел. – Значит, получаешься, – высшее образование. И в чём твоя образованность? Шмотки у заграничных иностранцев выклянчивать?

Смешливый Алька прыснул.

– Не по твоему статусу о таких субстанциях судить, – огрызнулся патлатый.

– Чего? – не понял Яблочков.

– Да то-то что ничего! Так, философские словеса на шампур нанизываю. Только ты об этом, пень дремучий, не догадываешься. Яблочков нахмурился:

– А вот интересно, чего батя скажет, как узнает, из какого бара тебя выколупнули? Он-то день и ночь об областном благе печётся. А сынок вместо, чтоб знамя по жизни подхватить, у иностранных подмёток трётся. В пьяном виде подношение выклянчивает… Глянь на себя: пиджак, будто у клоуна, галстук лопатой… Чистый попугай!

Баулин обеспокоенно скосился на жёлтый, крупной клетки пиджак. Да нет, всё вроде нормально.

– Понимал бы чего, трухлявый, – пробурчал он.

Яблочков сделал вид, что не расслышал.

– Ничо, ждите пока, – отреагировал он. – Скоро Андрей Иванович, начальник угрозыска, с происшествия вернется. Он вас живо ранжирует. Отделит философов от спекулянтов.

– А с нами что? – напомнил о себе Алька.

– С вами как раз ещё хужее, – Яблочков отложил протокол из мотеля, взял другой – по задержанию Меншутина. – За нападение на работников милиции – это ж знаете, по скольку вам корячится?

Компания фарцовщиков уважительно притихла. Даже «отвязный» Баулин крутнулся на ягодице и со свежим интересом принялся разглядывать юных соседей.

Душистый, гортанный зевок, сопровождающийся перезвоном бубенчиков, покрыл прочие звуки.

– И де это я? – пробудившийся Павлюченок сдвинул шляпу на затылок, озадаченно поворошил вороные волосы.

– В кутузке, – охотно разъяснил патлатый.

Павлюченок перевёл недоумённый взгляд на него.

– Баула?! А ты тут откуда?

– От верблюда, – доходчиво ответил тот. – Шведского. Груженного кронами.

Павлюченок оторопело оглядел ковбойскую шляпу в руке. Увидел Альку с Оськой по соседству. Пазл сложился. Всё вспомнилось. Большие, сонные глазищи его расширились, будто от атропина.

– Мать твою! Меня ж поутру в партию должны принимать! – он застонал. – Как же я лажанулся!.. Но на хрена?!

– Потому что дружба дороже, – напомнил ехидный Оська.

– Какая ещё, к едрене фене, дружба?!.. Мамочка моя! Ну почему ты родила меня таким долбаком?! Это ж всё, к чему псом подползал, в лавсане домотканном ходил, уставы грёбаные зазубривал… И разом облом?..

Павлюченок с размаху приложился виском о штукатурку.

У крыльца скрежетнули тормоза. Яблочков приподнялся:

– А вот и Трифонов возвернулся – по ваши души.

В дежурную часть вошел рослый мужчина в ладной на нем капитанской форме. Мокрый, с озорной большеротой улыбкой. Даже оттопыренные уши не портили. Ещё и добавляли привлекательности.

Войдя в помещение, он энергично потряс головой и плечами – будто загулявший сенбернар. Брызги окатили всех вокруг.

Яблочков поднялся:

– Андрей Иванович! Две группы доставленных. Эти – фарца из мотеля; и пацаны – пытались воспрепятствовать при задержании Меншутина. Как раз разбираемся.

– Меншутин?! – Трифонов вскинулся.

– Так точно, сам Кибальчиш, – довольный Яблочков кивнул на камеру в глубине. – Гонялись-гонялись, и на тебе – на пацаньей драке взяли. Правду говорят, сколь верёвочке не виться…

По нетерпеливому знаку Трифонова из камеры вывели Меншутина.

Тот прищурился, привыкая к свету. Подмигнул поникшим ратоборцам – Альке с Оськой.

– Держи фасон, шпана! – бросил он. Широко, с вызовом, расставив ноги, остановился перед капитаном.

Тот, в свою очередь, сверху вниз, прищурившись, разглядывал задержанного.

– Говоришь, – держи фасон? – повторил Трифонов с аппетитом. – А ничего!

Он захохотал. Смех оказался басистый, раскатистый, озорной. Засмеялись следом патрульные. Да и сам Меншутин помимо воли едва не растёкся в улыбке. Спохватившись, насупился.

– Знаешь меня? – оборвал смех Трифонов.

– Кто ж не знает?… Ты по делу говори! – Меншутин, краем глаза косивший на притихших пацанов, приосанился.

– Дело-то, считай, упаковано, – Трифонов прихлопнул папку на столе дежурного. – Лапин арестован. Осталось с тобой решить. Понимаешь хоть, что сам в миллиметре от тюрьмы?

– Сперва докажи, – сдерзил Кибальчиш.

– Ишь каков! – Трифонов почти любовался норовистым подозреваемым. – На дружка рассчитываешь, что не сдаст?

– А с чего бы кореш на меня напраслину возводить должен?

– Верно, не с руки ему тебя сдавать, – согласился Трифонов. – Только не потому не сдаст, почему думаешь. Не сдаст он тебя не по дружбе. Лапа, пока ты в армии был, в матёрого бандита сформировался. А у бандитов друзей нет. Есть интерес. Один интерес – покроет, другой интерес – придушит. В твоем случае у него интерес отмазать. По групповому всегда больше дадут. А вот если потерпевший тебя опознает как соучастника, тогда как?

– Так это слово против слова, – к такому повороту Меншутин приготовился. – Не было меня там, и – все дела. А если и признает по ошибке, так я слышал, будто второй просто в сторонке стоял. А значит, не участвовал.

– Будто, – Трифонов сочно хмыкнул. – Впрочем, пожалуй. Если не считать, что этот второй в руке револьвер держал. А если считать, – чистейший разбой. И не какой-то там дешёвый гоп-стоп. Револьвер – это по десятке на брата корячится. Потому Лапа и будет тебя до последнего прикрывать.

– А это уж! – Меншутин расставил короткие ноги, подал голову вперёд. – Найдите сперва. Мало ли кому чего кажется. Ему со страху и пулемёт мог почудиться. Думаю, там вообще зажигалка была – имитация под револьвер.

– Может, и так, – с неожиданным благодушием согласился Трифонов. – Только есть вещь, о которой, похоже, ты не знаешь. Год назад в Старице при попытке ограбления квартиры была застрелена женщина. Ответственный партработник. Дело пока зависло. Но пуля изъята. И, сдаётся мне, вылетела она из того же револьвера. Так что если Лапа револьвер сбросил тебе, то он тебя в мокруху втянул. Или не было?.. Без револьвера, впрочем, тоже мало не покажется. Я только что из больницы, допрашивал этого вашего потерпевшего. У него от лапинского кулачища сотрясение мозга. Говорит: второго, что на страховке стоял, как следует не разглядел. Хотя это ведь как повернуть. Надо будет, так разглядит. Согласен?

– С вас станется, – буркнул Меншутин.

– Но в твоем случае доказать – дело второе… Видал, чего я сынишке на день рождения купил?

К изумлению и Меншутина, и Яблочкова, Трифонов выудил из портфеля детскую игру. Водрузил на стол.

– Забавная вещулька, – детская игрушка ему самому приглянулась. – Видишь, шариком выстреливаем, и – мчит меж лунками. Вот до этой развилки. А тут – либо направо – очки набирать, либо налево – в отстой. Вот ты сейчас тут!

Он водрузил шарик перед развилкой. Шарик замер, подрагивая.

– Это ты, – для наглядности пояснил Трифонов. – Куда дуну, туда и покатишься. Налево – по зонам…

– Там тоже живут.

Трифонов пасмурнел:

– Не терпится шальной романтики глотнуть?

– Не сегодня, так завтра. Чего тянуть? – Меншутин смутился. Сбился с бодряческого тона. – Ну а если, положим, направо?

– Направо? Тогда ко мне в угро, опером.

Меншутин поперхнулся:

– Это чего? Прикол такой?

– Слышал, чтоб я когда от своего слова отступался?

Меншутин смолчал угрюмо. Кивнул на пухлую папку, на которую невольно косился:

– Так у вас на меня вон сколько накопилось.

– Это кто что копит. Я так другие твои эпизоды пролистал. Тебя ведь не зря решалой выбрали. Конфликты среди пацанья ты гасил. Как?

– По понятиям.

– Значит, по закону, – определил Трифонов. – Пусть по своему, по пацаньему. Но к закону-то тянешься.

– А если револьвер найдётся?

– Тогда сядешь!

Меншутин растерялся.

– Стало быть, – прикинул он, – найдется шпалер – сяду, не найдется – пойду в менты. Положим, что не найдется… В смысле, и не было, – подправился он. – Но вам-то зачем шпана в ментуре?

Трифонов растёкся в широченной своей улыбке. Подманил Меншутина поближе.

– Да у меня все лучшие сыскари – из шпаны вышли, – как бы доверительно, но так, что расслышали остальные, сообщил он. – Да что у меня – по жизни так. Сам посуди: кто волка скорей других затравит? Волкодав. Вот и выбирай – в какой стае твоя дорога. На зоне бывал?

– Откуда?

– Я с утра в колонию на Васильевский Мох еду. Могу прихватить. Поглядишь, как эта романтика с другой стороны забора смотрится.

Он поймал дёрнувшийся шарик, убрал игру в коробку.

– Ну, ступай пока. Завтра в девять выезжаем. Не опаздывай.

Яблочков, не веря ушам, вскинулся с приоткрытым ртом.

– Так меня вроде как разыскивали, – Меншутин замялся.

– Официально ты пока не в розыске. Да и обвинение не предъявлено. Потому ступай до завтра!

Меншутин шагнул к манящей двери на волю. Притормозил.

– А если свинчу? – выговорил он через силу. – Потом с того, кто отпустил, спросят.

Скулы Трифонова обострились.

– Спросят – отвечу, – жёстко рубанул он. – И перед собой отвечу. За то, что дураком оказался. Ступай, Кибальчиш!

Входная дверь за Меншутиным закрылась.

– Андрей Иванович! Не надо бы, – растерялся Яблочков.

– А ништо, – Трифонов осклабился широко, немыслимо привлекательно. Хотя глаза его сделались настороженными. И было понятно, что такими останутся до завтрашних девяти утра.

– Объявляю себе отбой, – сообщил он. – Если что серьёзное, звони по домашнему.

– Тут насчёт остальных задержанных согласовать бы. Очень непростые, – Яблочков засуетился, потянул к себе протоколы.

Трифонов отмахнулся:

– Сам разберись. Фарцу завтра перешлём в контору. Пацанов – оформи по мелкому. Всё!

Яблочков приподнялся, провожая начальника. Дождался, когда на улице завёлся движок легковушки.

– Рисковый человек, – в никуда сообщил он – то ли с осуждением, то ли с завистью. Почесал залысый затылок.

– Слыхали, чего начальник велел? Так что давайте оформляться. Твоё фамилие, – ткнул он в Поплагуева.

Алькино лицо осветилось в предвкушении шкоды.

– Пенис! – брякнул он во всеуслышание. Больно захотелось ему понравиться разбитным фарцовщикам. Особенно прикольному патлатому.

Своего он добился, «центровая» скамейка замерла выжидающе.

– Пенис, Пенис, – Яблочков принялся перебирать документы. – Прибалт, что ли?

Хохот обрушил тишину. Баулин, заново опрокинувшись на спину, показал хохмачу сразу два больших пальца. Даже впавший в угрюмство Павлюченок скривился. Спехом прикрыл рот сержант из наряда.

От удовольствия Алька раскраснелся – хохма удалась.

– Да вы не ищите! Пенис – это фамилия для загранпаспорта. А по-русски!.. – Алька набрал воздуху. В предвкушении подались вперёд остальные. Наступил миг торжества. Но тут Поплагуева резко дёрнули за рукав. Насупленный Оська показал на дежурного глазами. Попавший впросак старик сделался пунцовым.

Алька осёкся.

– В общем, Поплагуев моя фамилия, Олег Михайлович, – сообщил он. И, опережая вопрос, кивнул подтверждающе. – Тоже сын.

– Понятно, – Яблочков взгрустнул. – Просто-таки клуб знаменитых папаш. Ну а ты чей сын? – обратился он к взъерошенному, как грачонок, еврейчику.

– Что значит чей? Сам по себе, – Оська насупился.

– Ну да. Наверное, так тоже бывает. Короче, золотая молодежь, у кого еще из папаш-мамаш чего имеется? Выкладывайте телефоны!

…К часу ночи в дежурке стихло: привезли, оформили и отправили отсыпаться в вытрезвитель бытового хулигана. Опергруппа разъехалась по домам.

Хмель давно вышел. И теперь все – и фарцовщики, и экстремисты – сидели, потряхиваясь, рядком. Вниманием привычно завладел Баулин.

– Вы, парни, без обиды, еще зеленка, – покровительственно вещал он. – И в этой жизни держитесь меня. Народишко вы любопытный… Ишь ты, – пенис! Хотя, конечно, провинцией малек отдает. Но ништяк – культурку вам полирну.

Он снисходительно потрепал по плечу Поплагуева, который глаз не отводил от диковинного говоруна.

– А если я не хочу, чтоб меня кто попало полировал? – буркнул Оська. – У меня, может, своя свобода воли!

– Городим, чего не понимаем, – Баулин поморщился. – Ведь что такое на самом деле свобода воли, если по Марксу? Это когда ты её хочешь, и он её хочет. А она свободна лечь под любого. И чья воля другую переломит, тот эту свободу и отымеет! – он загоготал.

– Это из какой же ветви марксизма? – Оська, не терпевший насмешек, нахмурился.

– Из моей собственной! – не задержался с ответом Робик. – Я, видите ли, по убеждениям – сексуал-демократ.

– С таким папашей можно себе позволить, – позавидовал несчастный, отлученный от партии Павлюченок.

– Чего заново бузите? – забеспокоился дежурный.

– Объясняю пацанам, что Россия – страна уродов! – выкрикнул Робик. – Согласен, служивый?

Яблочков не ответил. Но, глядя на куражащегося безнаказанно блатняка, мысленно согласился.

Робик же Баулин, совершенно собой довольный, откинулся на скамейке.

В силу лености Баулин-младший не получил системного воспитания, но живой, хотя и шалый ум позволял ему ловко скрывать недостаток знаний, как научился он прикрывать глубокий шрам на виске от пьяного падения длинной прядью волос, еще и придав себе флер эдакого поэта Серебряного века.

Отправленный отцом на престижный экономфак МГУ, он, покрутившись среди так называемой интеллектуальной элиты, освоил некий минимум интеллигентного человека.

Внезапно оказалось то, что он, собственно, и подозревал, – интеллигентность есть не что иное, как ловкое умение скрывать собственную необразованность. Интеллигентом вовсе не обязательно быть. Во всяком случае, в отцовском кругу он таковых не знал. Важно уметь интеллигентом выглядеть.

За время общения с библиофилами, филолухами, философами и прочими прибабахнутыми наблюдательный Робик наработал безотказные заготовки. Если в компании слушали музыку, он, привлекая внимание, произносил: «Чуть отдает Брамсом». И тут же торопился переменить тему разговора. На художественных выставках подходил к обсуждаемой картине, приглядывался из-под растопыренных пальцев: «Под Босха работает, дешёвка». Обычно этого хватало, чтобы остальные замолкали, исполненные озадаченного уважения. Если же находился упертый искусствовед, требовавший объяснить, как можно разглядеть в классическом русском пейзаже Босха, то и здесь Робик не терялся. Сочная, вывернутая губа его устрицей отвисала книзу, и он изрекал: «Это кому что дано видеть». Уничтожая тем собеседника в глазах окружающих. В прозе у Робика тоже сложились устойчивые предпочтения. Естественно – экзотические. В самом деле, сказать, что тебе нравится Чехов или там Лев Толстой – на такую банальность может решиться только очень образованный человек. Робик отдавал предпочтение «самиздатовскому» Набокову. Соответственно в поэзии ему всюду слышался Мандельштам или Гумилев, – специально заучил по два стихотворения. Работа над собой привела к тому, что за юным Робертом Баулиным закрепилась репутация тонкого, изысканного, хотя и несколько эпатажного ценителя.

Эпатажность стала таким же фирменным его знаком, как и репутация циника-расстриги, отвергшего клан небожителей, в котором был рождён, ради жизни свободной и беспутной. Репутацию эту Робик сам же и подогревал.

Хлопнула входная дверь. В дежурную часть вошел приземистый, во влажной плащ-палатке подполковник. Зыркнул на притихшую скамейку.

– Прокурор военного гарнизона Поплагуев, – хмуро представился он.

Яблочков поднялся. «Начинается, – с томлением понял он. – Как бы к утру и впрямь в лейтенантах не оказаться».

Будто в подтверждение его опасений, дверь по-особому властно грохнула, и в помещении оказался костистый, лет тридцати трёх высокий шатен в круглой фетровой шляпе и плаще-болонье, по которым моментально узнавали работников советско-партийного аппарата. Рысьим взглядом окинул он дежурную часть.

– Ба! Михал Дмитриевич! – поразился он, пожимая руку смутившемуся прокурору. – Здесь? Ночью? Какими судьбами?.. Неужто Ваш попал?

– Да уж, вырастили оболтусов… А вы как здесь? Вашему, думаю, по милициям рановато, – натужно пошутил Поплагуев.

– Если б моему, – шатен тонко улыбнулся и – посуровел. – Девятьяров, референт товарища Баулина, – представился он. – Предъявите материалы задержания.

Не глядя, принял оба протокола. Внимательно пригляделся к лыбящемуся Робику:

– Надеюсь, обошлось без рукоприкладства?

«Хорошо, если младшим отделаюсь», – похолодел дежурный. Сообразительные патрульные давным-давно смылись.

Злопамятный Робик вскинулся. Но сидящий подле Алька предостерегающе придавил ему колено гипсом.

– Я стукачков с детства недолюбливаю, – в никуда сообщил он.

– Это еще кто? – неприязненно поинтересовался Девятьяров.

– Мой придурок, – Поплагуев побагровел.

– Я думаю, обойдемся без формальностей? – Девятьяров вскользь проглядел бланки, значительно покачал их на руке.

– Обойдемся, – согласился Поплагуев. – Он у меня и без протокола запомнит. Перепишу слово в слово прямо на шкуре.

Баулин ехидно осклабился. И оставить без ответа такое публичное оскорбление Алька не смог.

– Во-во! По шкуре писать ты мастер! – огрызнулся он. – Натренировался в застенках.

– Ты кому это? – не сразу нашелся прокурор. Может, он бы спустил сыну дерзость, если б тут же не прислушивался к происходящему правая рука и уши руководителя области. – Ты с кем это разговариваешь? Вырос на папенькином хребте. Так теперь папеньку и по хребту? Думаешь, всё дозволено? Рестораны! Дружки сомнительные. Нынче и вовсе до милиции докатился. Не пора ли к станку?!

Полнотелый прокурор в гневе своем был истинно грозен. Присутствующим, и даже стоящему подле Девятьярову, сделалось зябко, как, должно быть, бывает подсудимым после обвинительных прокурорских выступлений. Но Алька, в достатке насмотревшийся, как репетируются эти речи дома перед зеркалом, и знавший цену публичному пафосу, лишь пуще взбеленился:

– А вот друзей моих лучше не пачкай! И вообще – хватит мордой об стол возить!

– Ах ты, сопля двуручная! – Михал Дмитрич взволновался и оттого сделался тем, кем создала его природа, – косноязыким. Слова цеплялись одно за другое в совершенном беспорядке. – На принципиальные рельсы свою бестолковость громоздишь? Хорошо! Распрекрасно! Так вот – мой принцип всегда выше твоего будет. Потому что мой принцип – быть там, где нужно партии! И я тебе его в башку вобью, хотя б и колом! Стал быть, так. Как восемнадцать исполнится, повестку в зубы и – через три дня кругом арш в армию! Всё – я сказал!

Он решительно набросил капюшон.

– Не слишком ли круто, Михал Дмитриевич? – прошептал Девятьяров. – Дети всё-таки. Хоть и – сказать по правде – непутевые. Робка наш вовсе от рук отбился. По каким-то общежитиям да трущобам ночует. САМ боится, как бы с наркотиками не связался.

– В армию их всех надо. В стройбат. Мигом пообчешутся. Армия не таких обломов обламывала.

Прокурор потряс кулаком, бросил ещё один недобрый взгляд на перетрусившего, не рассчитывавшего зайти столь далеко сынка, и шагнул за порог.

Девятьяров пролистал бегло протоколы. Убрал в папку.

– Забираю, – объявил он посеревшему дежурному. – Утром доложу.

Вышел вслед за прокурором.

Все взгляды сошлись на потерянном дежурном.

– Чего уж теперь? Разбирайте, – Яблочков кинул перед собой изъятые документы.

Вызволенные правонарушители, неуверенно озираясь, потянулись к выходу.

Робик Баулин первым выскочил на улицу. И тут же угодил в жёсткие объятия поджидавшего Девятьярова.

– Долго будешь отцовское имя трепать?! – без предисловий рыкнул тот.

– Да ладно тебе, Димон! – Робик хохотнул примирительно. – С чего вообще базар? Ну, приобнялись со шведами в порядке дружбы народов. Я их вообще агитировал примкнуть к соцлагерю. Почти уговорил, кстати. Если б ухари комитетовские не налетели, может, Швеция уже в Восточный блок вступила!

– Третий раз за два месяца, считай, из тюрьмы достаю! – Девятьяров сильной когтистой рукой ухватил насмешника, сжал, не жалея, так что тот – против воли – аж взвыл. – Учти, Робка, я не отец, который тебе всё спускает. Подломишь мне биографию, самого об колено прежде переломлю… Думаешь, не знаю, с кем в Москве колобродишь? С билетными спекулянтами!

Из двери стали выходить остальные.

– Да отвянь ты! – Робик вырвался. Отбежал, болезненно оглаживая локоть, в сторону. – У вас с папашей свой маршрут, у меня свой.

Девятьяров, отошедший к поджидавшей «Волге», высмотрел среди прочих Павлюченка, подманил.

Тот, недоумевая, подошел. Под насмешливым взглядом стянул шляпу.

– Ты ведь с химкомбината? Из комитета комсомола? – коротко уточнил Девятьяров. – Я тебя запомнил, когда на городском партактиве от молодёжи выступал. Звонко!

Котька переступил ногами. Бубенчики предательски звякнули.

Девятьяров с сомнением скосился на брюки.

– И здесь звонко…

– Отзвонился, похоже! Меня сегодня в партию, в кандидаты должны были принимать! – хмуро признался Павлюченок. – Теперь уж опа на! От ворот поворот.

– С Робертом давно знаком?

– С Баулой? Да так. Пересекались в общаге.

Заметил, что интерес в глазах Девятьярова начал тухнуть. Воспламенился. – Да что там? Корешкуем, можно сказать! Стараюсь подправлять, чтоб в русле оставался.

– По ресторанам да притонам тоже вместе?

– Да я всё больше на комсомольской работе, – пытался сориентироваться Павлюченок.

Девятьяров задумался.

– С сегодняшнего дня всё, что делает этот отморозок, должен знать я.

– Это чего, доносить, что ли?! – Павлюченок возмутился.

– Информировать, – холодно уточнил Девятьяров. Зыркнул на часы. – Да или нет? Без антимоний. У меня мало времени.

– Как-то заподло, – Павлюченок заколебался. Заметил, что Девятьяров потянул ручку машины. Заторопился. – А как насчет партии?

– Вступай, – разрешил Девятьяров. Помахал папочкой. – Это в сейф уберу. До первого прокола. Считай, твоё секретное досье. А разговор наш будет первым партийным поручением… Так что?

– Ну, раз партии надо!.. Только хочу быть правильно понят…

– Ты правильно понят, – оборвал Девятьяров.

Машина отъехала. У крыльца Павлюченка поджидал Баулин.

– Чего он от тебя хотел? – поинтересовался он.

– Уговаривал с тобой дружить.

– И что?

– Согласился, – честно признался Котька. Одна из его заповедей была без нужды не врать.

Баулин сунул руку в карман в поисках сигарет. Наткнулся на зажигалку.

На припухлой от двухдневной пьянки щетинистой физиономии его прошмыгнула шкодливая ухмылка.

– Эх, пропадай моя телега! – разухабисто выкрикнул Робик, взбежал вновь на милицейское крыльцо, вытащил из урны клочки бумаги, разложил под дверью, поджег, засунул поглубже и, дождавшись первых клубов дыма, позвонил в толстый, голосистый звонок.

Компания шкодников припустила за угол, к трамвайным путям.

– Ну ты даешь! – оказавшись на безопасном расстроянии, озадаченно произнес Алька.

– Ништяк! Пускай почешутся, жандармюги. Никто не может безнаказанно обижать Робика! – гордый собой, объявил Баулин.

Он вновь подбросил дров в костёр собственной популярности. Вот и сейчас – товарищи по несчастью смотрели на него с восхищением. Через минуту Забокрицкий и Липатов разбегутся каждый на свою работу. Один – в редакцию газеты, другой – на станцию переливания крови. И уже к вечеру через них по городу разлетится весть о новой шкоде дерзкого циника-расстриги.

Город пробуждался. Клочковатое хмурое небо разъяснялось над покоцанными хрущевскими пятиэтажками. По проспекту катились первые троллейбусы. На противоположной стороне улицы, у магазина «Дружба», возле автоматов с газировкой, закинув кверху заросшие кадыки, трубили зарю первые «горнисты», – винный отдел открывался с одиннадцати, но с заднего хода вовсю торговали «бормотухой».

Вскоре их осталось трое. Ушли, коротко попрощавшись, новые знакомцы – Липатов с Забокрицким. Умчался воскресший Павлюченок – переодеваться к заседанию партбюро. Робик Баулин провёл языком по пересохшему нёбу. Достал из кармана мелочь. Намекающе оглядел оставшихся.

Поняв, что предстоит выпивка, Оська Граневич скривился. Спиртное он не терпел. Если остальные закусывали, чтобы пить, то он, напротив, выпивал, чтобы приобрести право закусить.

Еще в пятом классе при первой же коллективной выпивке с участием девочек расхрабрившийся Граневич объявил, что к вину приучен с детства и пьет его, подлое, как компот, – гранеными стаканами. С первого же стакана и блеванул, за что схлопотал от ехидного Альки кличку Гранёный. Впрочем, быстро сменившуюся нежным – Гранечка.

С тех пор процесс пития оставался мучителен как для самого Оськи, так и для собутыльников. Гранечка вталкивал в себя выпивку, подставляя ладонь под подбородок, по которому стекала предательская струйка. Собирал в горсть и – снова через силу глотал. Мучения искупались приобретенным правом слопать баночку «Мелкого частика», «Кильки в томатном соусе» или кружалку колбасного сыра.

Сейчас же, после тяжёлой ночи, одна мысль о выпивке вызвала в нём рвотные потуги. Оська аж застонал.

Спасение пришло неожиданно. Умиротворённую утреннюю тишь разнесло вдребезги тарахтение мотоциклетного мотора – со снятым глушителем.

Тарахтение сделалось надсадным, и в то же мгновение с проезжей части, лихо проскочив меж двумя встречными трамваями, вылетел разрисованный, весь в переводных наклейках, мотоцикл «Ява», перемахнул через бордюрчик, юзом просвистел по тротуару и со скрежетом затормозил в полуметре. Физиономия мотоциклиста – Фомы Тиновицкого – сияла блаженством.

– Говорил же, успеем! – обернулся он к вцепившейся в него пассажирке – Наташке Павелецкой.

– Чтоб ещё раз с тобой, самоубийцей!.. – ругнулась та. Соскочив с мотоцикла, подбежала к Альке, с разгону повисла у него на шее.

– Туська! Люди же, – Алька, ощущая на себе завистливый взгляд Баулина, отстранился.

– А мы тут собрались опохмеляторы включить за ради избавленьица! – бесом подкатил Робик. Девка была воистину хороша. – Может, с нами булькнете? Облагородите компанию.

– Думать забудьте! – отбрила прилипалу Наташка. Оборотилась к одноклассникам. – Вас Арнольдыч вызывает. В школу уже из милиции сообщили.

Пресекая возражения, добавила:

– Специально предупредил: если не явитесь, лично порвёт свидетельства об окончании школы. Так что не до пьянки вам, ребятки.

Подхватила под локоток Альку и Оську, потянула за собой. Обернулась к Тиновицкому.

– На днях отмечаем окончание школы. Приходи, Фомик. Зулия обещала быть…

Фома, усевшись боком на мотоцикле, провожал взглядом шумных выпускников, каким сам был не так давно, и судорожно соображал, как бы за оставшееся время привести в порядок затёртые до дыр, бахромящиеся брюки, – других-то у него, по правде, так и не появилось.

Тревиль и мушкетёры

О том, что Поплагуев и Граневич вызваны к директору школы, Клыш узнал от Наташки Павелецкой. В школе не был он со времен отъезда в Суворовское училище. Тем более в такой – по-летнему безлюдной, гулкой, пахнущей мокрой половой тряпкой.

Первое, что увидел, открыв директорскую приемную, была знакомая попка, нависшая над замочной скважиной внутреннего кабинета.

Школьная секретарша Любочка Павалий первый день как вышла на работу после отпуска. Услышав посторонний шум, Любочка поспешно разогнулась.

– Ах это ты! – успокоилась она. Кивнула на кабинет. – Арнольдыч свирепствует!

В подтверждение её слов из директорского кабинета донесся рык.

Любочка ловко, отработанным движением отжала замок. В образовавшуюся щель стала видна часть помещения. Посреди кабинета, нервно пересмеиваясь, стояли Алька Поплагуев и Осип Граневич. В узеньких лодочках, свежих, пошитых к выпускному вечеру «тройках». Глаза Клыша невольно расширились: Гранечка, ещё накануне волосатый, будто отливающий медью смородиновый куст, стоял, опустив бритую, сияющую постыдной наготой шишковатую голову.

Перед ними, как Тревиль перед нашкодившими мушкетерами, вышагивал горбоносый морщинистый мужчина – директор школы Анатолий Арнольдович Эйзенман.

Гневный взгляд его маленьких, вдавленных глаз прожигал оцепеневшую парочку.

– Подонки! – с аппетитом чеканил он. – Едва за порог школы шагнули и – тут же пьяные в кутузку угодили.

– Да не были мы пьяными, – лениво возразил Алька. – Разве что чуть-чуть нетрезвыми.

Эйзенман вперился взглядом в Оську.

– Объяснись, Граневич, чем тебе советские милиционеры не угодили, что ты на них с кулаками накинулся? А может, – он интимно пригнулся, – страна наша не нравится? Так ты прямо скажи.

– Причем здесь? Страна как страна, – буркнул Гранечка. И – нарвался.

– Как это – «страна как страна»? Ты о ком это? – Эйзенман, вступивший в партию в войну, в окружении, задохнулся возмущением. – О собственной Родине?! Которая тебе, охламону, всё дала. Накормила, образовала бесплатно, в комсомол впустила.

Осип Граневич натужно задышал. Пухленький, некрепкий здоровьем, он быстро «уставал» от накачек. В отличие от Поплагуева, который уже при начале разноса привычно впал в коматозное состояние и отругивался лениво, на автопилоте, Гранечка вникал в то, что говорил директор, и, услышав про комсомол, запунцовел, будто арбуз, в который впрыснули нитратов. У него вообще был удивительный пигмент. Как-то в валютном баре втёршийся в их компанию пьяный чех обнаружил, что у него пропал бумажник. И тут Оська так роскошно покраснел, что все поглядели на него с осуждением. По счастью, бумажник нашёлся у владельца в запасном кармашке.

– Я, между прочим, в ваш комсомол не просился. Сами для галочки записали, – сдерзил Оська.

Круто вертанувшись, Анатолий Арнольдович подскочил к низкорослому Граневичу и неуютно, глаза в глаза, навис над ним.

– В хрюсло хошь? – задушевно поинтересовался он.

Неуверенно хмыкнув, Гранечка отодвинулся. Директор и впрямь был горяч на руку.

На помощь пришел Алька.

– Вы б, Анатолий Арнольдович, выражались как-нибудь попиететней, в пределах нормативной лексики.

– Норматива захотелось?! – Эйзенман отчего-то обрадовался. – Так вы у меня его сейчас полной ложкой схлопочете. Я с вами, обормотами, как филолог с филологами поговорю. А ну, Поплагуев, прихлопни дверь, чтоб эта стервочка не подслушивала.

В наступившей ошалелой тишине отчетливо послышалось дробное цоканье: стервочка – Любочка Павалий – торопилась вернуться на место.

Через десяток минут оба, взмокшие, выдавились в предбанник. Заторможенно кивнули Клышу.

Поплагуев помотал головой.

– М-да! Умеет донести мысль заслуженный учитель республики.

– Кандидата педагогических наук кому попало не дадут, – согласился Граневич.

Данька огладил шишковатую, бугристую Оськину голову:

– Кто надоумил?

– Светка, кто ж ещё! – фыркнула сообразительная Любочка.

Гранечка, стыдясь, кивнул.

– Пообещала, если обреюсь, – даст.

Гранечка с детства был беззаветно влюблен в старшую из сестер Литвиновых – Светку. В присутствии бойкой, веснушчатой одноклассницы, с рыжей копёнкой на голове, у Оськи пересыхало во рту. Приливала кровь.

Увы, восемнадцатилетняя Светка, хоть и слыла оторвой, квелым соседом по подъезду, рыжим подстать себе, не интересовалась. Правда, от приглашений на посиделки за чужой счёт не отказывалась. Но и завалиться с ним в постель не торопилась, предпочитая безнаказанно интриговать и туманно намекать на возможность близости.

– Удивляешь ты меня, Оська, – посочувствовала Любочка. – Какой раз Светка тебя динамит. А ты всё попадаешься.

– Но ведь так хочется, – простодушно признался Гранечка.

– Рыжьё к рыжью тянется! – в проёме кабинета стоял директор школы. Неожиданно благодушный, будто не он только что истово распекал юных нарушителей. – Кстати, Граневич, насчет исполнения желаний. Я показал твою тетрадку с задачками по физике дружку своему – проректору Бауманки. Вчера звонил. Считает, что в тебе искра божия. В общем, вот адрес. Отправляйся в Москву подавать документы. Как говорится, добрый фут под килем.

Смущенного, раскрасневшегося Граню принялись охлопывать.

– А дружок этот ваш знает, что Оська еврей? – встрял Клыш.

Оживление схлынуло.

– А причем здесь это?! – голос Эйзенмана сделался пронзительно тонким. – Вот скажи, – при чём?! Антисемитизм в СССР изведён на корню! – отчеканил он.

– Может, в СССР и изведён, – негодующий директорский пыл Клыша несколько смутил, но не сбил. – Может, и в десятой школе вы его выжгли. А в Бауманке-то – все говорят – евреев даже с абсолютным баллом прокатывают. Вам ли не знать?

Эйзенман нахмурился.

– Знаю, конечно! – через силу признался он. – И он, проректор то есть, знает. И, прежде чем приглашать, вопрос согласовал… Ты в самом деле очень талантлив, Ося. Но талант нуждается в шлифовке. Остановка в начале пути губительна. А в Бауманке тебе будет за кем тянуться. Да и от дружков-елдоносцев подальше. Помни: главное, надо больше трудиться.

– Так он и так вовсю трудится. Над Светкой! – прыснул Алька.

– Вот совершенная во всех отношениях дылда! – Эйзенман нахмурился, пряча улыбку. – Просто-таки разносторонне недоразвитая личность. Твоего-то, Поплагуев, таланта до сих пор только и хватает, чтоб Наташку под партой тискать да на трубе греметь. А у Граневича искра… В общем, двигай, Осип, в Москву, и поживее.

– Никуда я не поеду, – буркнул Гранечка. – Как я маму на этого долбака оставлю?

Эйзенман заново присмотрелся к свежему кровоподтёку на Оськиной щеке. Изменился в лице.

– Опять?! Думал, это тебе в драке… Он же мне клялся, что больше пальцем не дотронется! Ах, Ося, Ося!

Несмотря на исполнившиеся семнадцать лет, отец по-прежнему поколачивал Осипа. Сначала, как правило, доставалось жене. Гранечка, трепетно любивший мать, при каждом таком случае впадал в неистовство; как в детстве, бесстрашно набрасывался на здоровенного отца. Но защитить ни себя, ни мать не мог.

Как-то затейник Алька подбил его подзаработать – сдать кровь. Оська сдал двести грамм и упал в обморок. Ему быстренько влили двести назад, потом еще двести и – вышибли, предложив больше не появляться. Узнав о таком приработке, Семён Абрамович долго, заливисто хохотал.

– Еще раз мать тронет – убью, – глухо пообещал Гранечка.

Гранечка вообще слыл застенчивым и незлобливым гением – чудаком, слегка не от мира сего. Но окружающие знали, что, дойдя до какого-то предела, кроткий Граневич делался неуправляемым. Похоже, предел этот был достигнут.

– Не дури, Осип, – Эйзенман встревожился. – Только в жизнь вступаешь. И портить её из-за всякого… – он сдержался. – А насчёт приглашения… Такими возможностями не разбрасываются.

Анатолий Арнольдович оглядел всех троих.

– Что ж? Вроде, всё сказано. Хоть я и атеист, но, пожалуй, сегодня поставлю свечку, что от таких ученичков избавился.

– Надеюсь, со следующими вам повезет больше, – пожелал Клыш.

Алька воздел руки вверх.

– Благородные доны! Попрощаемся с родными пенатами, из коих нас безжалостно и, я бы сказал, беспардонно изгоняют, – заунывно протянул он. – Благородные доны-ы!

По его сигналу, все трое изобразили глубокий, «мушкетёрский» поклон. По команде: «И оп!» – развернулись и, стараясь шагать в ногу, замаршировали к выходу. Они не видели лица сурового директора. С томным, почти нежным выражением смотрел он, как удаляется троица молоденьких выпендрюжников, которые совсем скоро, буквально через два-три года, обещали сформироваться в необычных, ни на кого не похожих мужчин.

Провожала их взглядом и Любочка. С томлением глядя на поджарый зад отставленного любовника, она пожалела, что поторопилась с разрывом.

Отвальная

«Отвальную» по школе назначили в Поплагуевской квартире. Родители его на неделю укатили в пансионат.

Поначалу Алька планировал организовать вечеринку у Земских. Но накануне он поднёс тёте Тамарочке подарок: страховой полис, по которому застраховал свою жизнь в её пользу. К удивлению Альки, был он гнан страшным криком. И они до сих пор не помирились.

Всё в этот июньский, прощальный вечер казалось насыщенным особой, ностальгической негой.

Чудно смотрелась красавица Наташка Павелецкая, на правах хозяйки дома распоряжавшаяся сервировкой стола.

Что и подтвердил Гранечка, притащивший целый куст роз, за которым сам Оська едва угадывался.

– Прекрасной хозяйке дома! – галантно объявил он, мокрый от листьев и дождя.

Женщины зааплодировали. Красивую сцену несколько оконфузил Павлюченок.

– Опять в Мичуринский сад, в оранжерею, лазил, – едва глянув на розы, определил он.

Впрочем, компенсацией Гранечке стал заинтересованный, вселивший надежду кивок Светки Литвиновой.

Минутную неловкость сняло появление Гутенко в немыслимой замшевой курточке с позолоченным шитьем, удачно подчеркивавшей его осиную талию и пристроченные к губе усики. Выслушивая комплименты девочек, он ненароком прокручивался тореадором на арене.

В отличие от несколько вертлявого Вальдемара, новоиспечённый кандидат в члены КПСС Павлюченок, сменивший бубенчики на красные клинья, а батник на водолазку, лишней суеты себе не позволял. Кличка Кот Баюн, которой наградил его Поплагуев, подходила Павлюченку идеально. Его большие, с поволокой глаза лениво оглядывали собравшихся девушек обманчиво сонным взглядом изготовившегося к охоте кота. Сегодня, впрочем, Котька был не один, – затащил на вечеринку последнюю свою подружку – фотографа по договору Мари Шторм и то и дело плотоядно косился на её губы – пухлые, будто велосипедные шины. Вообще-то родители-поляки назвали дочь Марысей. Но имени этого эпатажная девица стыдилась и представлялась всем как Мари.

С Котькой пришёл и новый в компании человек – Баулин-младший.

– Знакомьтесь – Роб Баула. Редкостный негодяй и мой большой друг, – представил его Баюн. И тем обеспечил всеобщий интерес.

Впрочем, завладеть вниманием Робик умел и без посторонней помощи.

Оказавшись в новой, незнакомой компании, он напористо врывался в любую беседу. Совершенно неважно было, что он при этом говорил. Начинал он говорить прежде, чем осмысливал предмет разговора. Да предмет ему был и неважен. Важно было вклиниться в разговор и с разгону утвердить себя. Так, например, если в компании рассказывали анекдот, Робик тут же обрадованно хлопал себя по ляжке: «А кстати, забойный анекдотец на ту же тему». И выдавал первое, что приходило на ум. Чаще всего совсем некстати. Но главного достигал – всеобщее внимание переключалось на него.

Сейчас, впрочем, Робик больше зыркал на угол, где выстроились приготовленные батареи столовых вин. Вперемешку стояли «Анапа» крепкое белое; «Портвейн» красный крепкий; «Токай»; «Мадера»; «Ликер лимонный»; «Вино яблочное»; «Лучистое» крепкое; «Грушёвое»; «Золотая осень»; «Солнцедар». Пять штук плодово-ягодного за 92 копейки. В простонародье – «гнилуха». Самое дешёвое и «злое». На него сбрасывались, когда деньги вовсе были на излёте. Отдельно – три бутылки «Рислинга» – для девочек. «Похоже, натащили, кто что смог», – опытным взглядом определил Баулин.

Боря Першуткин, вытянутый стебельком, с прозрачным шёлковым платочком, подвязанным на худенькой шейке, то и дело тревожил рукой свои длинные, по плечи волосы. Тревожил и – страдал. Несмотря на тщательный уход, тонкие волосы выглядели жидковато, и Першуткин завистливо поглядывал на волнистые патлы громогласного Робика Баулина.

Наконец, решился подойти.

– Мы с тобой здесь самые лохматые, – заискивающе произнес он.

Робик пренебрежительно глянул.

– Из одного такого лохматого, как я, можно пошить двух таких лохматых, как ты, – отбрил он. На глазах девчонок ловко закурил, чиркнув спичкой о штанину.

Униженный Боря отошёл к Велькину. Паша единственный, кто не заморачивался по поводу внешнего вида. Костюмы и нейлоновые рубашки ему подбирала Валя Пацаул – в комиссионках. Так выходило дешевле.

Волнующе хороши были дамы.

Светка Литвинова явилась в кремпленовом мини, обтягивающем ее соблазнительную попку.

Рыжеволосая Светка с солнечными веснушками на вздернутом носике разглядывала мужчин своим честным бесстыжим взглядом, оценивая по обыкновению снизу вверх.

Сегодня Светка впервые вывела в свет младшую сестру – Сонечку.

– Прилипла, шалава малолетняя! Не отогнать, – коротко объяснилась она. Сестрёнка в самом деле увязалась за ней, как только прослышала, что на вечеринке будет Павлюченок. Год назад восьмиклассница Сонечка увидела в школьном оркестре стильного литаврщика. И с тех пор волоокие Сонечкины глазищи с ресницами, подведенными тушью до размера крыла бабочки махаон, при встречах с Котькой вперивались в него с откровенностью порочной невинности. Несмотря на юный возраст, Сонечка выглядела совершенно созревшей. Легкий сарафанчик, казалось, готов был треснуть под натиском сочного тела, будто шкурка спелого персика.

Вообще каждая из дам облачилась в наряд, удачно подчеркивавший самые выигрышные детали фигуры.

На Мари Шторм, к примеру, был целиковый брючный костюм в обтяжку – с волнующей молнией на спине, терявшейся меж ягодиц.

Даже приземистая Валя Пацаул втиснулась в вельветовые джинсы. Пуговица угрожающе потрескивала. Так что Валя, от греха подальше, старалась дышать в полвздоха.

За стол пока не садились – ждали Клыша. Впрочем, безупречный вид стола оказался всё-таки нарушен: из мясного салата сама собой исчезла петрушка, – Гранечка со скорбным выражением лица, быстро двигая челюстями, отошел к окну.

В ожидании опаздывающего разбились на две группы: мужскую и женскую.

Женщины говорили о своем – о девичьем, мужчины о своем – о девицах. Несколько нарушал гармонию Боря Першуткин. Привычно затеревшийся на женскую половину и живо включившийся в обсуждение последней коллекции от Зайцева.

В мужской вниманием завладел Робик Баулин.

– Жизнь, други мои, сплошная продираловка сквозь дебри человеконенавистничества, – авторитетно вещал он. – И я рад за вас, что свезло вам познакомиться с человеком, который проведёт вас сквозь перманентную гнусь бытия, аки Моисей по водам. С Робиком не пропадете. Робик – он личность философическая. И потому – безудержная в своей невоздержанности.

Непривычную, витиеватую речь слушали, дивились. Бросали оценивающие взгляды девочки.

Наконец, явился Клыш – в белой марлёвке. Держался Данька со скромным достоинством. О разрыве с Любочкой Павалий знали, и его выдержка перед лицом свалившегося несчастья вызвала восторженный шепоток женщин. На него смотрели с состраданием. Наташка Павелецкая, встречая, как-то по-особенному пожала ему руку. Когда же Клыш с чувством затянул романс «Не искушай меня без нужды», девочки с пониманием переглянулись – это было тонко.

Принялись рассаживаться. Но не все. Исчезли Фома Тиновицкий и Зулия Мустафина. Уединившись в узком чуланчике, в тесноте, колени в колени, шептались.

– Фомик, милый, что могу? – говорила Зулия. – Я уж просилась за тебя. Но отец на своем стоит. Без калыма не отдаст. Никак не может быть без калыма. Что я против него? Говорит: хоть пять тысяч пусть найдет! Иначе – голодранец!

Услышав астрономическую цифру, Фома застонал:

– А то не думал? Даже если байк продам: ну, тыща! Даже если голубей!.. – от страшной перспективы Фома зажмурился.

– У тебя ж отец – стеклодув, – напомнила Зулия. – Сам говорил, хорошо получает. Пусть в долг даст. Отработаем, вернем. Я сама хоть на две работы пойду!

– Отец! Будто не говорил. Веришь, – на колени встал. Упёрся, желваки играют: «Нету!» А знаю, что есть. Не пьёт, не курит. Машина – «Победа». Старьё. По десятку раз перебирали. Он пацаном блокаду пережил. С тех пор откладывает. Куда девает?! Я уж, – Фома приглушил голос, склонился поближе, – дважды квартиру перерыл. Думаю, найду, а потом пусть хоть башку оторвет! Нету! На книжке сберегательной копейки! Горлинка моя! Ведь в армию по осени заберут. Дождёшься ли?

Он жадно вгляделся в округлое личико Зулии, в глаза – блестящие бусинки.

Она отвела взгляд:

– Я бы дождалась!.. Фомик, милый! Поступи ты в политех. Хотя бы на РТМ (Разработка торфяных месторождений). Туда, говорят, всех берут, даже кто баллов не набрал. И военная кафедра есть. Ну что ты упёрся?

– Что РТМ?! Болото после океана! – воскликнул Фома. Он уже дважды поступал на географический факультет МГУ. Дважды проваливался. Но от мечты не отступался.

Он прижался к Зулие, лоб в лоб.

– Меня в Прибалтику на ночные мотогонки зовут. Выигрыш – знаешь, какие деньги? А может, и на регату попаду. Там вообще – хватит, чтоб папашу твоего ненасытного залить. Ты только дождись! – умолял он.

– Я бы дождалась, – отвечала Зулия.

Так и сидели обнявшись.

Когда спохватились и принялись их искать, оба уже тихонько покинули квартиру.

За столом меж тем со значением поднялся Робик Баулин.

– Дети мои! Я знаю вас всего ничего, но полюбил искренне и всяко-разно, – он отеческим жестом приглушил гул, постучал ножом по бокалу. – Позвольте мне как старшему из вас и умудренному тем, чем вам еще только предстоит умудриться, во-первых, назначить себя тамадой, во-вторых, сказать мудрое слово! Возражений нет?

– Есть! – Клышу самозванный, развязный тамада не понравился, жестом опустил его на место. Поднялся сам:

– Традиционный первый тост – за Дом 2 Шелка! Мужчины – стоя!

Все повскакали.

– И я, и я! Добавить! – заторопился Гутенко. Боясь, что перебьют, зачастил: – Благородные доны из исторического дома Шелка! Совсем недавно мы не побоялись встать единым кулаком против банды Кальмара! – глянул гордо на смущенного Велькина. – Ну и где теперь Кальмар? И если кулак не разожмём, то впереди у нас великие свершения. Пришло наше время. Только что новый Генсек объявил курс на ускорение, опору на молодёжь. На нас, значит, – на Дом Шёлка. Гляньте вокруг, сколько нас. Неимоверная туча! Дон к дону, мушкетёр к мушкетёру. Это ж какие социальные пласты все вместе собой закроем! Я после армии в ОБХСС думаю. Так что ментовка, считай, за мной. Павлюченок на комсомол, а следом на партию сядет. Клыш?

– КГБ, – подсказал Алька.

– Замётано. Оська – это даже не обсуждается. Считай, готовый нобелевский лауреат. Трое наших в медицине. Стало быть, здравоохранение перекроем. Железный же кулачина! Лет через пять – десять весь город под себя подомнём. И потому! – он набрал воздуху. – Дом два Шёлка во веки веков!

Выпили по первой, не закусывая. Следом по второй. Затем по третьей – поподробней.

– А теперь – за будущих молодых! Чтоб не тянули со свадьбой, – выкрикнул истомившийся без внимания Баулин. – Горько мне!

– Горько! – подхватили остальные.

Наташка и Алька, счастливые, раскрасневшиеся, поднялись и потянулись друг к другу с поцелуем, – под восторженные крики. Непрошенной поднялась Валя Пацаул, потащила вверх Велькина.

– Мы с Пашей тоже решили пожениться… Скажи!

– Валя говорит: иначе неудобно, – подтвердил Велькин.

– А которые не женятся, те дабы не нарушать гармонию! – возопил Котька и впился в губы соседки – Мари Шторм.

Крики сделались громче.

Кричали все, кроме Сонечки. Она не стыдясь плакала и сквозь слезы завистливо зыркала на Котькину подружку, как ребенок, на глазах у которого поедают любимое мороженое.

Сама переменчивая Мари исподволь поглядывала на румяного хозяина квартиры. Нынешним кавалером она уж пресытилась.

Гул смолк: в дверном проёме в приталенном плащике и с чемоданом стояла Любочка Павалий.

– Там дверь не заперта! – объяснилась она. Смущенно улыбнулась. – Так захотелось перед отъездом всех вас повидать. Сегодня с Владюлей в Москву уезжаем, с родителями его знакомиться. Отпросилась к подругам попрощаться. Вроде девичника. Приютите на пару часиков? Просто посидеть напоследок!

– А то не приютим! А то не родная! А то не проводим! – Валеринька Гутенко ужом подлетел, отставил чемодан, стянул плащик. Как-то само собой освободилось местечко возле Клыша. Сидящий подле Баюн наполнил бокал. Любочка наклонилась, нюхнула:

– Опять сивуху пьёте!.. Ну, разве что символически!

Пригубила.

– А штрафную? А за семейное счастье?! – встрял Баулин.

– Какие же вы обормоты! – Любочка сделала большой глоток. Отставила.

Но уже поднялся Поплагуев.

– Доны и донессы! Сегодня особенный день. Все мы вступаем в жизнь. Как говорит мой папахен, суровую, как солдатская пряжка. Уходит золотое детство. И так совпало, что в знаменательный этот день провожаем первого человека из Дома Шёлка! Нашу, можно сказать, общую любимицу отдаём замуж за неведомого московского человека! – Алька ловко смахнул несуществующую слезу. Шмыгнул носом. – Так давайте, чтоб запомнилось! За тебя, Любочка! До дна! А то счастья не будет!

Прочувствованный спич Любочку растрогал. Она выпила полный фужер, порозовела и весело принимала поздравления.

Меж тем становилось всё шумнее.

Катушечный магнитофон, дотоле «барабанивший» голосом Гнатюка, всхрюкнул и выдал «Падает снег».

– Ой, лапочка Адамо! Любимчик! – первая дворовая оторва и эпатажница Светка Литвинова выскочила на середину комнаты, стянула через голову платье и, оставшись в открытом купальнике с розочкой на плавках, принялась медленно извиваться под музыку.

Конечно, главным здесь был не Адамо, а купальник. Купальник этот она сфарцевала у спекуля и третий день таскала на себе, ища случай публично продемонстрировать.

Глядя на извивающуюся Светку, нахохлившийся Гранечка сжал зубы, яростно схватил пригубленный бокал и, хоть и давясь, впервые в жизни допил до дна. Изумившись самому себе, наполнил заново – дабы закрепить навык.

Воспользовавшись тем, что хлопотавшая по дому Наталья отлучилась на кухню, Мари Шторм очень ловко перехватила в коридоре Альку, безмолвно втолкнула в кладовочку, оставленную Зулиёй и Фомой. – Иди что покажу! – пробормотала она. Захлопнув ногой дверь и прижав его спиной к шкафу, жадно впилась в губы.

– Уймите ваши порывы, барышня! – Алька захихикал. Принялся неловко отбиваться. Но разохотившаяся Мари уже поползла вниз.

– Молчи, дурачок! Сделаю приятно, – горячо прошептала она. Натренированным движением ухватилась за змейку, попыталась дёрнуть.

Дверь распахнулась. Через проём в кладовку полился свет из коридора. И в этом проёме таращилась на них Наташка Павелецкая.

Алька дёрнулся, на сей раз нешуточно, отбросил насильницу в сторону.

– Татка! Это совсем не то, что ты думаешь! – пробормотал он, чувствуя себя полным идиотом.

Почерневшая Наталья, поджав губы, развернулась. Входная дверь хлопнула.

– Ты – дурра! – заорал на Мари Алька. Оправляясь на ходу, кинулся догонять.

– Чего она, шуток не понимает? – удивилась Мари.

Алька добежал до двери, когда снаружи позвонили.

«Вернулась!» – счастливый, готовый упасть на колени, распахнул дверь. Отшатнулся.

Вместо Натальи в квартиру ввалился изможденный, невеликого росточка сорокалетний человек с задранным кончиком носа – в форме башмачка с воронкой посередине, – будто подмётка продырявилась. Это был сосед Поплагуевых по площадке пьяница Николай Сергач. Впрочем, на работе, в Обществе по распространению знаний, где Сергач трудился лектором-международником, он слыл за человека вовсе непьющего, хотя и слабого здоровьем. Спасали хорошая реакция и жена – старшая медсестра в райполиклинике. Всякий раз, готовясь впасть в запой, Сергач успевал оформить больничный.

Судя по мутному, страдающему взгляду, болел марксист-международник не первый день.

– Шум по подъезду стоит. Отец, поди, не знает, чего тут у вас куролесится, – произнёс Сергач со строгостью.

– Не твоя забота, – огрызнулся Алька. Соседа, как и прочих тружеников идеологического фронта, он не переносил на дух. – Выкладывай, чего заявился?

Поняв, что шантаж не удался, Сергач убрал с лица грозность и искательно вздохнул.

– Нальете?

– С чего бы?

– Трубы горят.

– Я! Я-я! – торопясь, протиснулся Баулин. Допустить, чтоб славная шкода обошлась без него, не мог. Сергача он немного знал – как-то видел среди отцовских посетителей. Подмигнул остальным. – Значит, так, гость заморский. Встань на стул и скажи с выражением: «Коммуняки Русь продали».

– Не могу, – отказался Сергач. – Что хошь просите! На колени встану, а этого нельзя.

– Тогда сдохнешь с похмелья.

– Сдохну, – обреченно подтвердил Сергач. – Но партию не продам.

– А вино-то чудо какое! – Робик напузырил полный стакан «Яблочного крепкого». – Ты нюхни, какое из него блаженство истекает!

Сергач втянул воздух своим «башмачком» и застонал, чувствуя себя, должно быть, коммунистом в гестапо.

– Не ты первый, – во всю обхаживал соблазнитель. – Коперник покруче тебя был, и тот отрекся. Делов-то – как взятку в карман сунуть.

Сергач провёл пересохшим языком по нёбу.

– Я взяток не беру! – отчеканил он.

Это была правда – не брал. Но не вся. Взяток лектору Сергачу никто и не предлагал. И Сергач втайне мечтал о другой, «взрослой», должности, на которой станут давать.

Робик отхлебнул. Облизнулся.

Истонченная нервная система дала сбой, – Сергач взрыднул.

– Да бросьте вы мужика мучить, – сердобольная Светка отобрала у Баулина стакан, протянула визитёру.

Поспешно, чавкая и проливая, тот выпил. Допил, огляделся блаженно, – должно быть, ему виделись ангелы. Прояснившимся взором вперился в Светкину зазывную розочку на купальнике.

– Девочку хочу! – сообщил он.

– Ожил, сердешный! – Робик громогласно расхохотался. – А как же моральный облик члена партии?

– Так я на больничном, – нашелся Сергач.

Под общий хохот марксиста-международника развернули и легким тычком выставили из квартиры.

Следом ушли Велькин с Пацаул.

– Ничего не поделаешь – режим, – объяснилась Валентина. – Тренер обещал нас завтра на замену выпустить.

Под осуждающими взглядами покинула квартиру и Мари Шторм. Кажется, в приподнятом настроении. Такова уж была натура Мари: чужое счастье нарушало её душевное равновесие.

Гулянье меж тем перешло на новый виток: разгар сменился угаром.

И вот уже самый беспокойный, Робик Баулин, обнаружил в чулане старые спортивные рапиры. И сама собой возникла идея пофехтовать на природе. Всей компанией высыпали во двор.

Только Осип Граневич не вы́сыпал. Заснул прямо за столом, положив голову в тарелку с мясным салатом и подтягивая языком горошинку. Впервые в жизни Оська напился.

Дальше было смутно. Лазили по пожарной лестнице, фехтовали в беседке. Затеяли ручейки и пятнашки. Пьяненький Алька Поплагуев бродил под окнами пятого подъезда и, рыдая, звал свою ненаглядную Наталью, – горько, но безответно.

– Туська! Лю́бая! Возвращайся! Не отдавай меня подлой Штормихе! Я тебе не изменил! У меня молния заела!

Гордая Наталья рыдала, укрывшись за занавеской.

Минут через сорок, слегка протрезвевшие, вернулись в квартиру.

Упившийся Котька Павлюченок, оставшийся без подруги, ухватил за руку Сонечку и поволок в спальню. Сонечка несильно упиралась. Прежде, чем скрыться, со слезами обернулась к сестре: – Что ж будет-то, Светочка?!

– А что со всеми бывает! – хохоча, отвечала та.

Постепенно квартира погрузилась в ночные хлопоты.

А вот жильцы в подъезде еще долго не могли заснуть от несмолкающего грохота. То неутомимый Роб Баула втиснулся в оцинкованный таз, будто в тачанку, и, потрясая шпагой, катил по ступеням с верхнего этажа на нижний, а сзади с криками: «Даешь ускорение!» – направлял движение Николай Сергач. За каждый спуск лектор-международник получал от весельчака Робика полстакашка «Имбирной».

В квартиру наколобродившийся Баулин вернулся в начале второго, потряхиваясь от озноба. У входа, на тулупчике с подполковничьими погонами, положили бесчувственного Гранечку. Во сне он икал и сблёвывал на овчину.

Из глубины квартиры доносились бормотание и постанывание. В прихожей, на разобранном диване, спали в обнимку Клыш и Любочка. Клыш спал, откинувшись на спине. Из одежды на нем был только использованный презерватив. Любочкина нога, едва прикрытая легким одеяльцем, возлежала на мужском бедре.

В поисках недопитого спиртного Робик перебрался на кухню. Увы!

Разочарованный, он уж собрался объявить матерную побудку, когда услышал, как щелкнула незапертая входная дверь, процокали каблучки.

Робик выглянул из-за косяка и – обомлел. В луче кухонного света посреди прихожей с дорожной сумкой в руке стояла незнакомая девчушка, в платье колоколом и сама стройная, как колокольчик, с длиннющей косой вдоль спины, толстенной и колючей, будто корабельный трос. Стояла и жадно разглядывала парочку на диване.

Робик склонился к ушку.

– Что? Проняло? – шепнул он. Застигнутая с поличным, она резко обернулась и оказалась глаза в глаза с толстогубым парнем, в бандане, опоясывавшей патлатые волосы.

– Я не нарочно. Должна была завтра приехать. Но – поменяли билет, – невнятно объяснилась она.

– Тс-с. Не будем людям мешать, – Робик приложил палец к губам и, прихватив растерявшуюся гостью за плечико, провел на кухню.

– Мне нужен Олег Поплагуев. Ему родители должны были оставить ключи от тёткиной квартиры… Олег, он ведь здесь? – она дождалась игривого кивка. – Что?! Тоже?!

– А то! Все совокупляются аки псы! Даже спиртного Робику не оставили.

Для убедительности Баула пнул пустой винный ящик.

– Главное, не выспалась, – пожаловалась гостья. – Ехала в плацкарте. Какая-то зараза от Бологого храпела. Только и мечтала, как бы до дому добраться. И нате вам, добралась! И уйти в два ночи без ключей некуда. Сейчас вот пойду и разгоню всех к чертовой матери!

– Ни боже мой! – всполошился Робик. – Как же можно сексующихся пугать? От этого импотенция случается.

– По себе, что ли, знаешь?

– Тьфу на вас! – Робик сплюнул через плечо. Подмигнул. – Ладно, не брошу в беде. Сейчас тихонько слиняем и – ко мне на дачу!

– Это с какой радости?

– Так мне и самому прилечь негде. Весь траходром расхватали. А до дачи – всего ничего, пятнадцать минут на такси. Как зовут-то такое диво?

– Кармела.

– Тогда тем более.

Робик ёрничал. Но на самом деле исподтишка любовался миниатюрной оливковой красавицей.

Кармела заколебалась, – деваться было и вправду некуда. Не на вокзал же возвращаться.

– Ладно, поедем, – решилась она. – Только сразу договоримся, чтоб не приставать.

– Как же это – не приставать? – Робик весело оскорбился. – Для чего ж природа-мать разделила человеков на мужчин и женщин? Ты погляди на себя в зеркало, – он легонько повернул ее за плечи. – Можно сказать, просто создана для коитуса!

– Для чего?!

– Для соития.

– Что?!! – Кармела отскочила. – Я вот щас в самом деле Олега разбужу!

– Разбудишь – дура будешь! – Робик поймал её ладошку. – Ну, набьют мне морду лица. И что с того? Тебе все равно пора женщиной становиться, а со мной лучше, чем с другими. Сама же наверняка прикидываешь, как это грамотно сделать. Ну отдашься какому-нибудь прыщавому недоумку-сверстнику. Ты о сексе, как вижу, ничего, он – еще менее того. Вот и будешь бегать стричь аборты. А то еще нежданную венерическую радость занесет. Или наболтает о тебе по округе, что было и чего не было. С Робиком совсем не то. С Робиком это, во-первых, в кайф. Опять же гарантирована полная тайна вкладов и аптекарская, можно сказать, санитария. Да и вообще – это вовсе вкуса надо не иметь, чтоб на Робика не запасть.

Кармела стояла, ошалелая. Не зная, как реагировать на услышанное. Она уже привыкла, что её всё время пытаются соблазнить. И сама научилась поощрять ухажеров, ловко проходя по грани дозволенного, но при этом сохраняя полную власть над ситуацией. С этим же отморозком всё было иначе. Половой акт, на который другие мужчины намекали иносказательно, сбавляя голос и смущаясь, в устах нахального патлатого выглядел совершенно естественно и даже уморительно.

– А ты, случаем, не дебил? – заподозрила Кармела.

– Да не. Нормальный половой урод, – Робик ничуть не обиделся. Интерес к женщине возник в юном Робике едва ли не с детского сада. В пятилетнем возрасте на Кремлевской ёлке он подбил сверстниц – дочерей ответработников – забраться под лестницу и показать друг другу письки. Их застигли.

– Порочный мальчишка! – кричала одна из мамаш. Робик сладко отмалчивался – порочность казалась ему орденом.

Слово «импотент» Робик услышал раньше, чем узнал, что такое вообще потенция, – в ту ночь он подслушивал под дверью родительской спальни.

В период полового созревания Робика трясло от одного вида женщин. Но поначалу успеху мешала сложившаяся репутация законченного хама. Он мог подойти к однокласснице и, изнывая от желания, предложить «впиндюрить по самое не хочу». Встречное желание, быть может, и присутствовало, но прямолинейность отпугивала. Всё изменилось в пятнадцать лет, когда в отцовском шкафу он обнаружил фолиант «Мужчина и женщина». Проштудировав его, напрочь переменил тактику обольщения. То, что раньше звучало как «загнать дурака под кожу», теперь произносилось томно и завлекательно – «копуляция». Он словно заговорил на неведомом, манящем языке. За партой нашёптывал одноклассницам о невинном легком петтинге. С чувственных вывернутых губ горячей мелодией перетекали в девичьи ушки диковинные, волнующие слова: минет, коитус, дефлорация, – преобразующиеся в затуманенном мозгу в экзотические минуэт, кактусы, фламинго. А от загадочных андроген, перверзии, парафилии на девушек веяло мифами древней Греции.

И – успех пришел.

К тому же флер неотразимого соблазнителя придавала ему репутация. Сын высокопоставленного партийного функционера, ведущий богемный образ жизни, – на такую «фишку» девочки западали безотказно.

– Так что? Вызываю такси? – выдохнул Робик, склонившись к девичьей шейке.

Кармела отстранилась.

В принципе, самоуверенный, многое повидавший, он и впрямь выглядел идеальным партнером для первого сексуального опыта.

Но сердце Кармелы Алонсо давно захватил отчаянный мальчишка, которого не видела с далекого пионерлагеря. Вратарь лагерной футбольной сборной, бросавшийся в ноги нападающим, сигавший с откоса в мелководье и – пунцовевший при всяком её взгляде. Да и сюда, в чужую квартиру, под предлогом ключа, приехала среди ночи в надежде увидеть его. Увидела, называется!

С дивана донёсся легкий стон. Через приоткрытую кухонную дверь хорошо были видны любовники. Клыш пошевелился во сне, одеяло соскользнуло на пол, но он так и не проснулся. Зато Любочка от ночной свежести заново возбудилась. Не раскрывая глаз, извернулась змеей.

– Маленький херувимчик натрудился, теперь спит, – заворковала она. – А вот мы эту соню разбудим. Лучше меня никто будить не умеет.

Через долю секунды воспрянувший Херувим, не раскрыв глаз и, кажется, не проснувшись, опрокинул ее на спину.

– Да! Да! Да-а!! – разорвал ночную тишину придушенный женский крик.

Боль исказила личико Кармелы.

– Вон из этого вертепа! – она подхватила сумку.

– Ко мне? – Робик засуетился.

– Да хоть куда!

Когда утром квартира Поплагуевых пробудилась ото сна, Робика в ней не было. А о приезде Кармелы Алонсо никто не узнал.

Проснулся Клыш, словно от толчка.

На углу тахты сидела совершенно одетая Любочка Повалий и курила, яростно стряхивая пепел на персидский ковер.

– Доброе утро, – осторожно произнес Данька, не уверенный, что попал в масть.

– Кому доброе, – Любочка не обернулась.

Рывком он сел рядом. Ткнул в благоухающий подполковничий тулупчик.

– Тут Граня вроде спал?..

– Его Алый за стеклом отправил. Стёкла вчера в подъезде перебили, доны хреновы… Теперь вставлять надо срочно, пока Алькины предки не вернулись. Скинулись, у кого что осталось.

– А сам Алька?

– К Наташке побежал замиряться. Только ничего у него с этой гордячкой не выгорит.

Клыш осторожно тронул ногой брошенный подле чемодан.

– А нету больше жениха! – коротко ответила на незаданный вопрос Любочка. – Всю ночь меня в квартире прождал, пока родители врали невесть что. А к утру, как врать стало нечего, уехал. Всё к черту! Какая же я дура! Считай, одной ногой в Москве была!

С накапливающимся раздражением она следила за бессистемными перемещениями любовника.

– Господи! Ты-то чего мечешься? Ну скажи что-нибудь!

– Да вот понимаешь, – Клыш заглянул под диван. – В горле – помойка. Не помнишь, я вчера не догадался бутылёк заначить?

– Сволочь! – Любочка подхватила чемодан и выскочила из квартиры, с чувством долбанув входную дверь.

Дверь вновь раскрылась, – вернулся Алька.

Любочка как в воду глядела: лица на нём не было.

– Не открыла Туська, – пожаловался он.

Приподнял тулупчик, обнюхал брезгливо:

– Вот это уж вовсе напрасно. Полушубок папаша не простит. Говорит, реликвия.

– А где Баула? – полюбопытствовал Данька.

– Кто его знает. Сто лет бы эту сволочь не видел. Я, говорит, сексуал-демократ. А сам оказался бобслеист на всю голову. Три стекла в подъезде повышибал. Хорошо, если до родителей не дойдет. Хотя какое там! Соседи такую гнусь подняли. Жалобу коллективную настрополили. Окна вставим, хоть накал чуток собьём. Буди, кстати, Павлюченка. Этот всю ночь Сонечку пахал. Сейчас ему самое время смыться.

– С чего вдруг?

– Зря, что ль, Сонечка, едва рассвело, свинтила. Рупь за сто – мамочке жаловаться помчалась. А она, на минутку, малолетка! Вникаешь?..

Алька оказался пророком. Спустя пяток минут в квартиру ворвалась нечёсанная, в цветастом своём халате-размахае Фаина Африкановна.

Цепким взглядом прошлась по гостиной.

– Где этот дристоман?! – злым, простуженным голосом рыкнула она.

Не дожидаясь ответа, кинулась в спальню. Через минуту появилась вновь. На крепком кулаке был намотан галстук. На галстуке – полуголый, непроспавшийся Павлюченок.

– Кто? Чего? Зачем? – лепетал он.

– Ну? И чего с тобой делать будем?! – вопросила Фаина Африкановна. Грозно.

Котька кое-как продрал глаза. Удивился.

– А ты вообще кто?!

– Смерть твоя! – Фаина Африкановна подбоченилась. – Ты, вражина, дочку мою, хворостиночку нежную, изнасиловал. Жизнь ребёнку покалечил. – Она развернулась и закатила оплеуху, от которой обессилевшего Котьку заново мотнуло на галстуке.

От страха и боли он побелел.

– Так чего делать будем? – заново подступилась Фаина Африкановна. – В тюрьму за изнасилование малолетки или жениться?

– Жениться! – без паузы выбрал Котька.

– Дочурку хоть любишь?

– Обожаю.

– Да? – Фаина Африкановна, изготовившаяся к долгой осаде, несколько смешалась. – Ну, не знаю. Кто отец?

– Моряк.

– С печки бряк?

– П-почему? Подводник.

– Тогда ничего. Так что? Готов, что ли, в ЗАГС?

– Мечтаю! – Павлюченок проникновенно приложил руки к груди.

– По мне, я б тебе, охальнику, яйца поотрывала. Но больно доча заступается, – неохотно смягчилась Фаина Африкановна. Несколько огорчённая, что не довелось полноценно поскандалить, поднялась.

– Вечером ждём свататься! – рявкнула она напоследок.

– Йес! – Котька вытянулся в струнку. Убедился, что дверь захлопнулась.

– Вот ведь какие падлы бывают, – пожаловался он.

– С новобрачной Вас! – съехидничал Алька.

– Да вы чо? Во им обломится! – Павлюченок сложил кукиш. – Живьём не дамся. Нашли лоха! Сам кого хошь на кривой козе объеду. На крайняк в армию сбегу!

Из коридора послышалось топанье, тяжелое, будто шаги командора, и в образовавшемся проеме образовалось дивное видение – Гранечка. В руках он с трудом удерживал сразу четыре бутылки «Токайского». Еще две выглядывали из боковых карманов.

– Тебя за чем посылали, скотина?! – простонал Алька. – Тебя за стеклом посылали!

– Да я как-то думал, думал, – сокрушенно протянул Гранечка. – И потом, кто скажет, что это не стекло, пусть первым бросит в меня камень.

– Э, пропади оно! Отвечать, так за всё разом! – Алька выхватил одну из бутылок, оббил сургуч о батарею, ловко содрал зубами полиэтиленовую пробку. Теперь он точно знал: если провалится в вуз, от армии его не спасет никакая сила.

Суровая солдатская пряжка

Осень разметала выпускников.

Даньку Клыша, не без протекции дяди Славы, приняли на престижный юрфак Ленинградского университета. Упрямец Гранечка в Бауманку так и не поехал. Армия с его плоскостопием ему не грозила. Подал документы на заочный факультет в химико-технологический и поступил помощником мастера на химкомбинат – чтоб не зависеть материально от отца.

Алька Поплагуев отправился поступать на исторический факультет МГУ. На вступительном экзамене затеял спор с профессором о теории пассионарности Льва Гумилёва, которой как раз увлёкся. Спорили долго, остервенело. И, к всеобщему изумлению, – был зачислен.

Смирив гордыню, сделал новую попытку примириться с Наташкой. Но оказалось, что та, сдав единственный положенный для золотой медалистки экзамен, на лето уехала к тётке в Прибалтику.

Огорченный Алька загулял и в колхоз, куда направлялись все первокурсники, не поехал. Вместо этого предъявил справку о болезни, что прямо в ресторане «Селигер» сфабриковал новый дружок – доктор Аграновский. Справка была выписана на барной стойке мотеля «Берёзовая роща». Прочитать её перед подачей Алька не удосужился, и тут же был отчислен, – на справке красовался штамп гинекологического отделения.

И июньская пьянка вышла-таки ему боком. Вернувшийся из длительной командировки Поплагуев-старший получил повестку: явиться в товарищеский суд ЖЭКа для разбирательства по факту мелкого хулиганства со стороны гражданина Поплагуева Олега Михайловича. Унизительная повестка в товарищеский суд, да еще по факту мелкого хулиганства, крепко задела прокурорское самолюбие. Это ему-то, бравшемуся за дело не иначе как с перспективой смертной казни. Но окончательно вывел его из себя обнаруженный тулупчик с погонами – потрепанный, с впитавшимся запахом рвоты.

– Падаль ты человеческая! – потрясая овчиной, кричал он на сына. – На святое посягнул! Я ж в этом полушубке Берлин брал!

Алька недоверчиво хмыкнул. Но на сей раз отец сказал чистую правду. Берлин лейтенант Поплагуев действительно брал. После окончания войны по линии НКВД отвечал за вывоз трофейного имущества.

– Сгною в стройбате! – процедил Михаил Дмитриевич.

Дожидаться, когда отец исполнит свою угрозу, самолюбивый Алька не стал. Сам «забрился».

В райвоенкомате под выцветшим плакатом «Советский призывник – самый гуманный в мире» Поплагуева провожали друзья: Клыш и Граневич. До последней минуты Алька вертел головой, но не дождался. Гордая Наталья Павелецкая на проводы не явилась, – так и не простила измены.

Котьке Павлюченку после окончания вуза грозила всего-навсего годичная служба рядовым. Но и от этого секретарь крупнейшей комсомольской организации города собирался отлынить. Однако под угрозой принудительной женитьбы Павлюченок добровольно явился в военкомат и сообщил, что хочет отдаться Родине. Родина удивилась, но не погнушалась.

Увы, выполнение священного долга не спасло его от исполнения долга семейного. Карающая рука бдительной Фаины Африкановны настигла дезертира, и за неделю до дня явки был он оженен. Причем на всех свадебных фотографиях молодые оказались запечатлены втроем. Справа от ошалелого новобрачного улыбалась очаровательная Сонечка. Слева зятя цепко держала за плечо могучая мать невесты.

Котька Павлюченок не сразу догадался, в какое счастье ввалился.

В отличие от дочери, Фаина Африкановна новоиспеченного зятя не признала категорически. С самого начала, как только проклятый кобель лишил невинности ее младшенькую, разъяренная мать попыталась заставить дочь написать заявление об изнасиловании. И только неожиданное упрямство Сонечки да насмешки старшей – Светки вынудили Фаину Африкановну отступиться. Но оскорбления она не забыла. Собственно, Сонечка и на замужестве настояла, – впервые пойдя против воли матери. В одном она покорилась – пообещала, что жить молодые будут вместе с Фаиной Африкановной, которая не могла даже помыслить расстаться с любимицей. Котька, ютившийся с матерью в комнатёнке, не возражал.

В результате первая брачная ночь едва не оказалась для него последней.

Фаина Африкановна как раз перемахнула бальзаковский возраст. То есть еще далеко не была стара. Но то ли в силу затянувшегося одиночества, то ли – всё того же советского воспитания, при слове «секс» она вздрагивала, как при публичной нецензурной брани, а к тому, что предшествует деторождению, относилась подозрительно, как к занятию постыдному, хотя и необходимому, – что-то вроде мочеиспускания. В брачную ночь приспособилась подсматривать за молодыми в заранее пробуравленную дырочку. Даже табуреточку придвинула. Увиденное и услышанное Фаину Африкановну ужаснуло. Стало несомненно – крошка-дочурка попала в лапы гнусного извращенца. Наутро, прежде чем молодожены поднялись, она отправилась к участковому – с требованием посадить зятя за изнасилование.

– В чем изнасилование-то? – перепивший накануне участковый изо всех сил пытался осмыслить написанное.

– Там все указано! – Фаина Африкановна насупилась. – Склонял к непристойному соитию мою дочь.

Она замолчала, гордая удачно ввёрнутым ученым словцом.

– В смысле, жену? – веселея, уточнил участковый. – И в чем выразилась непристойность?

– Он ей свою пакость в рот совал.

Участковый, извинившись, вышел. Вернулся в компании оперов. Глаза у всех предвкушающе блестели.

– Так и что, стало быть, делал? – торжествующе косясь на друзей, повторил вопрос участковый.

– Сказано же, пакость в рот засовывал. Вот такую пакость (Ф.А. развела руки) – живому человеку!

Оживление сделалось всеобщим.

– А она что, сопротивлялась? – задал вопрос наиболее нетерпеливый.

– Нет, покорилась, бедняжка, – со вздохом признала Фаина Африкановна. – Я ж ее, горлицу, в покорности вырастила. А после так чавкала, так хлюпала. Боялась, не захлебнется ли. Посадить его, извращенца, и все дела!

Посадить, к огорчению Фаины Африкановны, не удалось. Более того, после разговора с участковым Сонечка впервые в жизни наорала на мать. Обескураженная нежданной переменой в ласковой любимице Фаина Африкановна лишь хлопала большими, как у дочери, глазами:

– Господи, дочурка. Да как же ты так на маму можешь? Ты ж не Светка-оторва! Ведь единственно за тебя заступиться хотела. Все равно с кобелиной этим у нас жизни не будет.

Через неделю после свадьбы молодожён убыл к новому месту службы – в штаб войск ПВО Киевского округа.

На проводах Баюн как-то сноровисто надрался и слёзно просил остающихся приятелей приглядеть за женой. Последнее ему было обещано столь охотно, что Котька зарыдал – горько и прозорливо.

А спустя еще месяц семейство Литвиновых сыграло вторую свадьбу. Старшая, Светка, нечаянно забеременела и скоропостижно вышла замуж за вечного претендента – беззаветно влюбленного в неё Осипа Граневича. За небогатым свадебным столом был единственный истинно счастливый человек – новобрачный.

Свадьба, свидетелем на которой был, само собой, Данька Клыш, состоялась в субботу. А в понедельник Гранечка выехал на два дня в Кашин – навестить в пульманологическом санатории мать. Автобус по дороге сломался, и ближе к ночи на попутках молодой вернулся домой. Тихонько, предвкушая сюрприз, открыл дверь. И – сюрприз состоялся. Его не ждали, – супружеское ложе осквернялось со скрипом и стонами.

Светка при виде мужа, надо сказать, слегка смутилась.

– Чего вернулся? Забыл что, растяпа? – поинтересовалась она.

Наутро не оправившийся от потрясения Гранечка поделился горем с собственным свидетелем.

– Представляешь, через день после свадьбы! – для убедительности Гранечка растопырил два пальца. – Главное, отъехал на какие-то пятнадцать километров. И на тебе – успела!

– Еще бы не успеть! – посочувствовал Клыш. – Пятнадцать! Чего? Ки-ло-метров! А членчик, между прочим, всего-то как раз пятнадцать! чего? Сан-ти-метров. Ты сравни расстояние! Короче, разводись и поставь свечку, что быстренько всё разъяснилось. А то б так и жил, – она тебе рога наставляет, а ты, дурашка, мучаешься. Понял?

– Понял, – Гранечка безысходно вздохнул. – Может, переговоришь с ней?

– О чем?!

– Вообще. Может, как-то ошиблась. Я бы, наверное, простил.

– О, как запущено-то, – обескураженный Данька отправился к Светке.

Та как раз собирала вещи.

– Дура я! – с порога залепила она. – Достали отовсюду: ребенку нужен отец! Только мне-то он зачем?

– Ребенок хоть Гранькин?

– Может, и его. Почем я знаю? Он в те дни тоже краем зацепил. Не, гори оно всё – чем за каждый мелкий перетрах отчитываться, уж лучше проживу матерью-одиночкой. Честнее!

В тот же день Светка вернулась к Фаине Африкановне. Но стать матерью-одиночкой ей не довелось. Осип Граневич категорически отказался дать официальный развод, заявив, что ЕГО ребенок безотцовщиной расти не будет.

В тот год военкомат собрал в доме Шёлка богатый урожай. Из армии все призывники писали Гранечке.

Валеринька Гутенко, угодивший в Группу советских войск в Германии, по обыкновению, привирал. Сообщал о каких-то немыслимых попойках в компании сисястых немок, которых он, само собой, трахал новым, стенобитным способом, а именно – приставив к Берлинской стене, так что зад их сотрясался в пределах социалистического лагеря, а голова и подрагивающие груди таранили стену, пробиваясь к капитализму; об угнанных и пропитых танках и, что уж вовсе невероятно, о тесной своей дружбе с авторитетнейшим человеком – начальником штаба дивизии полковником Танцурой, которого учит играть на баяне. Но, должно быть, про начальника штаба Валеринька всё-таки не соврал. Потому что всего через полгода был каким-то диковинным образом переведён во внутренние войска, а оттуда направлен в Таллинскую среднюю специальную школу милиции, готовящую оперативников ОБХСС.

Котька Павлюченок, хоть и в душевном раздрае, предусмотрительно прихватил характеристики и рекомендации от комбината и от обкома комсомола. Так что по прибытии на место был назначен директором гарнизонного клуба, где организовывал смотры самодеятельности и даже прослыл экспертом по джазу. Через год, перед самой демобилизацией, был принят в партию – уже в качестве полноценного члена.

Невезучий Фома Тиновицкий ухитрялся сохранить невезучесть, даже оказавшись лучше прочих. На первых же стрельбах, стреляя из гранатомёта, дважды поразил цель. Ему перед строем объявили благодарность и назначили гранатомётчиком. Отныне на учениях он таскал на себе тяжёлую железную трубу. Остальные – не столь меткие – бегали налегке с автоматами. Помимо Гранечки, писал Фома и Зулейке – на Главпочтамт до востребования. Ответов не получал.

(7 МАЯ 1985 года ЦК КПСС принял постановление «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма» и постановление Совета министров СССР «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма, искоренению самогоноварения»)

Глава 3. Зигзаг удачи Даньки Клыша

Зимний семестр третьего курса Данька Клыш заканчивал с абсолютным баллом.

За два дня до последнего экзамена Клыша разыскали в одной из аудиторий и потребовали немедленно прибыть в кабинет к декану. Тот без предисловий протянул лежащую на столе трубку:

– Из КГБ.

Звонил дядя Слава.

– Как экзамены? – бессмысленно произнес он, будто только из любопытства отвлёк от дела массу занятых людей.

– Последний остался. Послезавтра, – сообщил Клыш. Он не выдержал. – Говорите же, что случилось.

Где-то вдалеке дядя Слава засопел – в унисон с телефонными хрипами:

– Такое дело, парень. Отец у тебя погиб.

Клыш почувствовал, как внутренности ухнули вниз.

– Сам вчера узнал. Вот… сообщаю.

– А похороны? – еще не закончив фразу, Клыш понял ее бессмысленность.

– О чем ты? И где захоронен, неизвестно. Такая его боевая доля, – дядя Слава будто взрыднул.

– Мама как? – Клыш представил рыдающую мать, и у него сжало горло.

– Известно как. Но ничего. Не одна, – среди людей. В общем, мы тут с ней поговорили. Сдавай свой экзамен, чтоб подчистую. Дотерпи, так сказать. Ты ж у нас мужик. А после ждем с победой. Получается, через три дня. Так?

– Так, – глухо подтвердил Клыш. Он положил трубку и уже знал, что надо немедленно сделать. Оставлять маму одну наедине с таким горем – вот это точно не по-мужски.

Ранним утром Клыш выскочил из скорого поезда со стоянкой одна минута и поспешил домой, торопясь застать мать до того, как уйдет она на работу. Скорее всего, уйдет. С её характером переносить горе легче на людях. Клыш представил себе измученную, исстрадавшуюся мать. Если сумела заснуть, то какой же неожиданной радостью станет для нее пробуждение, когда увидит сидящего на кровати сына. Она потеряла одного мужчину. Но хотя бы рядом окажется другой – повзрослевший сын, которым Нина Николаевна так смешно и невпопад гордилась. И от мысли, как бросится она, рыдая, к нему на шею, даже чуть улыбнулся.

У Даньки не хватило терпения дождаться троллейбуса. Просто побежал вдоль проспекта по хрумкающему снежку, то и дело оглядываясь через плечо. Даже не сомневался, что если троллейбус появится, то он надбавит в беге и успеет к остановке. На проспекте то тут, то там, возле винных магазинов, обнаруживал кишащие скопления людей. Магазины ещё были закрыты. Но люди гудели беспокойными шмелями, готовясь к штурму. Вовсю шла борьба с пьянством и алкоголизмом.

На лестничной площадке Данька, тихонько придерживая ключи, чтоб не звякали, отпер квартирную дверь, разулся в темноте, на цыпочках подошел к спальне, старательно, по памяти стараясь не ступить на скрипящую половицу. И все-таки наступил на что-то. Он наклонился и поднял мужскую туфлю. Рядом на боку валялась еще одна, очевидно, также сброшенная в спешке. Обувь была ему незнакома. Но по качественной лакированной коже, что-то за сорок – пятьдесят рублей, догадался, чья она.

Данька ощутил во рту горьковато-кислую слюну. Заглянул в соседнюю, свою комнату, уговаривая себя, что именно там спит гость. Комната была пуста.

С недобрым предчувствием пальцами толкнул от себя дверь материнской спальни. И, уже увидев всё, пожалел. Потому что понял: как бы ни сложилась жизнь дальше, эта внезапная картинка навсегда впечаталась в его мозг, расколов сознание на «до» и «после».

Мать, чуть прикрытая скомкавшимся одеялом, лежала на спине, а сверху, поверх одеяла, на ее бедрах по-хозяйски возлежала масластая мужская нога. Дыхание матери было едва уловимым. А вот дядя Слава Филатов сопел во сне напористо, натруженно.

«Еще и башмаков не износила», – отчего-то заплясало в Данькиной голове.

Захотелось так же тихо, как вошел, испариться.

Он переступил ногами. Половица под ногой всё-таки скрипнула. То ли от скрипа, то ли от привычки просыпаться точно в это время, мать размежила веки, едва улыбнувшись слабому зимнему лучу. В следующую секунду она будто воткнулась в расширенные глаза прислонившегося к косяку сына. Ужас исказил умиротворенное перед тем лицо ее. Мать сглотнула судорожно и страшно закричала.

Крик этот, пронзительный, от осознания непоправимости случившегося, взметнул с постели дядю Славу. Как был голый, он дико вгляделся в застывшее у дверей привидение. Заметил, что взгляд Даньки прикован к вялому его кончику, болтающемуся под расползшимся животом, и механически дернул на себя одеяло, тем самым обнажив любовницу. И только когда она отчаянно вцепилась в свой край, окончательно проснулся, разжал руку и ухватил первое, что подвернулось – подушку, которой и прикрылся.

– Скорбите? – усмехнулся Клыш.

Он вернулся в прихожую, заново принялся натягивать обувь.

Из спальни донёсся придушенный шёпот матери. Затем что-то упало, видно, сбитое в спешке. В коридор, натягивая рвущийся по швам женский халат, выскочил дядя Слава.

– Даниил! Ты должен понять! – выпалил он.

– Да понял. Чего не понять? Как не утешить вдову друга? – процедил Клыш.

Дядя Слава с силой ухватил его за бицепс.

– Слушай, ты! Я ведь могу и по-мужски! У тебя нет права плохо думать о матери! Понимаешь, не смей о ней плохо думать.

Данька заметил тень на дверном стекле, – мать, затаившись, жадно вслушивалась. Губы Клыша сложились в скобку.

– Я еще и думать не должен, – рыкнул он. Предостерегающе скосился на плечо. – Уйди-ка с дороги от греха, утешитель!

Ему и впрямь до зуда захотелось избить материнского хахеля. Даже прикинул, как пройдёт пристрелянный правый боковой.

И крупный дядя Слава отступил, признав в прежнем задиристом пацанёнке нового, вылупившегося, опасного человека.

– С матерью бы все-таки поздоровался, – попросил он.

Не ответив, Данька выбежал на лестничную клетку.

Прямо у подъезда наткнулся на дворника Хариса. Опершись на совковую лопату, тот внимательно вглядывался в ладного, смутно знакомого парня. Вспомнил, кивнул. Данька не ответил. Он вообще ощущал, будто внутри образовалась какая-то пленка, отгородившая его от окружающего мира. Чтоб никого не встретить, забежал за кусты акации. Накануне выпал первый снег, и едва не весь дом выскочил выбивать ковры. Теперь поляна перед сараями лежала будто шахматная доска – в белую и грязно-серую клетку.

Но даже этого Клыш не заметил. Мир рухнул. Был легендарный отец, мать – безупречная жена, которую поддразнивал «Ярославна на Путивле», был верный друг отца, готовый прийти на помощь. И вдруг всё это рассыпалось осколками, будто зеркало тролля. И осколки впились в него.

Хрумкая подошвами, брёл он по пустынному утреннему двору вдоль сараев, мимо трансформаторной будки. Мимо сколоченной к зиме деревянной горки, на которой сам когда-то слыл признанным царь-горы.

Уткнулся в деревянный барьер. Оказывается, ноги сами принесли его в беседку. С детства – спасательный якорь. Он уселся на заваленную снегом скамейку.

Таких потрясений в недолгой Данькиной жизни еще не случалось.

Надо было уходить, – он не сомневался, что перепуганная мать выбежит следом. И, конечно, первым делом побежит к беседке, откуда годами привыкла извлекать его к концу дня. Представить, что сейчас ему придется что-то говорить, что-то отвечать, когда в глазах всё еще стоит постельная сцена, ему было тягостно. Но – поразительное дело – и уйти не мог. Будто жила надежда, что мать сможет объяснить ему что-то такое, что вновь восстановит лопнувший мир.

Мать и впрямь вскорости появилась. Он увидел, как выскочила она из-за угла, в наскоро накинутом поверх халата пальто, полусапожки – кажется, на босу ногу. Подбежала к Харису, и тот метлой показал в сторону беседки. По непривычно всполошным жестам Данька понял то, что поначалу не приходило в голову: мать боялась, как бы он не совершил чего над собой.

Обогнув трансформаторную будку, Нина Николаевна увидела сына и перешла на мелкий, робкий шаг. Будто страх за жизнь сына, что нес её, иссяк и уступил место другому страху.

Данька, опершись спиной о столб беседки, продолжал сидеть с прикрытыми глазами, словно дремал. Мать робко подсела.

– Данечка! Сыночек, – пробормотала она с покаянной интонацией. – То, что произошло, – ужасно. Но это не должно отгородить нас друг от друга. Нас ведь только двое. И ты всегда для меня был самым дорогим… Главным моим человечком. И остаёшься.

Сын отстраненно молчал. Мать продолжила.

– Именно потому я скажу тебе то, что иначе не сказала бы никогда. Просто не смогла бы. Помнишь, я рассказывала тебе, что время от времени езжу на тайные встречи с папой. Даже обещала, когда подрастешь, взять и тебя. Я врала тебе, сын, потому что ты этого очень хотел. На самом деле, в последний раз мы виделись с твоим отцом тринадцать лет назад, когда ты сам его запомнил.

– И что?! – выкрикнул, с надрывом, Данька. – Он там, на другом конце земли, за Родину… – он сорвался. – Думает, что здесь его ждут, любят, а ты! Как последняя…

Он едва удержался от оскорбления. Но сквозь размеженные веки увидел, как спрятала мать пылающее лицо в ладонях, будто защищаясь.

Она выдохнула, окончательно решаясь:

– Нет, сынок. Он так не думал. У него самого уже много лет в Америке другая семья.

– Что?! Это тебе твой любовничек наплёл?! Который под личиной друга… – Данька запнулся, выискивая словечко побольнее.

– Папа сам рассказал! – выкрикнула, опережая, Нина Николаевна. – Как раз тогда. И сам предложил на моё усмотрение развестись.

По тому, с каким трудом гордой матери далась эта фраза, Данька понял, что услышал правду. И еще понял, из-за чего она отказалась от развода. Не из-за денег, что регулярно присылали. Из-за него. Сыну нужен был отец, пусть и виртуальный. И она обрекла себя на роль «соломенной» вдовы.

Нина Николаевна, нервы которой были обострены, в свою очередь, угадала, что творится в душе сына.

– Отец тоже не виноват, – вступилась она за покойного. – Ему ж там жить – сроки на десятилетия отмерены. Оказалось, – до конца жизни. А мужчина без семьи, когда ты весь на виду, – заведомый провал. Всюду глаза и уши. Все судят, приглядываются… Никто не виноват, – убежденно повторила она.

Замолчала выжидательно.

– Как давно вы с… этим? – процедил Данька.

– Мы старались, чтоб ты не узнал.

– У него ж в Москве, сколь помнится, своя семья.

– Он давно разведён. Много раз предлагал сойтись. Но это было невозможно.

В этих словах было всё. Невозможно – потому что это разрушило бы мир в душе сына. И даже внезапная смерть отца ничего бы не изменила, если бы не сегодняшняя случайность. – Пойдём домой, а? – робко предложила мать. – Дядя Слава… Он уехал. Я сказала, чтоб не появлялся, пока… ты сам не решишь.

– Что уж тут решать? – Данька поднялся над сгорбившейся матерью. Жалость к ней толкала обхватить ее голову, прижать, поцеловать в макушку. Но утренняя сцена, засевшая в голове, делала прежнюю нежность невозможной. Никогда уж не забыть ему вида голого материнского живота с возложенной по-хозяйски мужской волосатой лапой. И значит, никогда он не сможет быть с матерью таким, каким был до сих пор. Даже поймал себя на том, что мысленно вместо привычного «мама» произносит жёсткое – «мать».

– Я по друзьям. После приду, – сказал он. Мать вскинулась испуганно.

– Приду, приду, – успокоил он её.

Превозмогая себя, примирительно потрепал мать по волосам. И пошел к арке.

Он не оборачивался. Но знал, что мать будет провожать его взглядом, пока он не скроется из виду.

За аркой он свернул к девятому подъезду, к наружному, выходящему на проспект выходу. Вбежал на третий этаж. Дверь открыла тётя Тамарочка. В кухонном фартуке, с «Герцеговиной флор» в зубах.

Из глубины квартиры доносился напористый голос дяди Толечки.

– Клышонок! – непритворно обрадовалась тётя Тамарочка.

Данька смутился:

– Я насчёт Альки спросить! Как он там?

– Этот-то? Непутёвый? Ну отец у него полный дурак, даром что прокурор! Хотя, может, потому и прокурор, что дурак… Но мы-то что ж? Неужто не освободили бы? Нет, забрился втайне, будто неродные. Уж как дядя Толечка возмущался!

– Пишет?

– Да пусть бы и вовсе не писал, баламут! Вот скажи, не паразит ли?

Тётя Тамарочка запыхтела, словно едва остывший чайник, заново поставленный на комфорку.

И – без перехода – захлопотала:

– Голодный, конечно. Я как раз пельмени замесила.

Она продемонстрировала обляпанные фаршем руки. Тыльная сторона покрылась паутинкой да мешки под глазами оттянулись и побурели.

– Пройди пока к дяде Толечке. Через полчаса за стол сядем. Расскажешь про себя.

Клыш прошел в гостиную. Земский, непривычно хмурый, с телефонной трубкой в руке, навис над столом, уперев локти в скатерть. Будто острыми этими локтями давил невидимого собеседника.

При виде Даньки брови его на секунду сложились домиком – удивленно и обрадовано. Взметнул приветственно кулак. Но тут же вновь насупился.

– Да что ты мне, Дмитрий, хрень городишь! – рыкнул он. – Я тебе про Фому, а ты!.. Не надо мне по третьему разу рассказывать, что не ты эту антиакогольную, прости Господи, компанию затеял! И исконно русскими вопросами не дави. Решать станем в порядке поступления. Сначала – что делать. А уж после – кто виноват. Ты мне ребят вызволи!.. Что ж опять бубнёж заладил?! Да в чем виноваты?! Три взрослых мужика, один из которых главный инженер крупнейшего комбината, другой и вовсе – парторг! – вечером! пошли в баню отметить день рождения. А на выходе их встретили. Милицейский патруль. То, что этого стукача-банщика отныне разве что в котельной к лопате допустят, я позабочусь. Но кто-то же его из твоих или из милицейских настрополил. И кто их, кроме тебя, в узде держать должен? Не псы всё-таки цепные, чтоб за каждым ату впереди собственного визга гнать!

Он помолчал, тяжело отдуваясь. Отмахнулся от тёти Тамарочки, вбежавшей с прижатым к губам пальцем.

– …Если б протокол составить не успели, так и разговора бы не было. А ты их вот так освободи – с протоколом. Мне без разницы, успели в райком стукануть или нет, но чтоб ребят освободил! Ты не на контроль бери. Ты выпусти! Запиши фамилии… Да нет, запиши: откажешь, пусть тебе потом пофамильно стыдно будет. Значит, Горошко, Оплетин и третий с ними… Фамилию не расслышал. Помню, что имя редкое – Роберт… А! Займешься? А ты не просто займись. Ты скажи по-русски – сделаю!.. Вот это уже конкретно.

Лицо его чуть разгладилось:

– Значит, так, Дима! Через сорок минут жду тебя вместе с моими ребятами в чайной. А нет, так, не обессудь, – нет!

По комнате разнеслось гулкое пикание.

– Что за диковинное диво – русский человек? – дядя Толечка показал Даньке трубку. – Почему любую, даже сто́ящую мысль, нужно вывернуть маткой наружу? Генсек-пьяница – беда. Так, оказывается, генсек-трезвенник – беда ещё худшая. Недавно звонок из Грузии – дружок мой стародавний, винный академик, застрелился. Всю жизнь лозу суперлюперособенную растил. Элиту небывалую! Дрожал над ней, как над детьми не дрожал. На загрансимпозиум поехал с докладом по ней. Вернулся, – лежит, под корень порубленная. Местный секретарь райкома отчитался. И как же так выходит, что в бутерброде человеческом при всяком нажиме по краям выдавливаются дураки. А сверху ещё и мерзавцы наипервейшие! Вот тебе, кстати, на будущее лакмусовая бумажка: если в каком деле наверх пробивается что есть талантливого и деятельного, значит, с главным порядок. А если сверху серость карьерная, значит, и в начинке гниль. И тогда беда…

Он, наконец, с чувством впечатал перемотанную трубку в рычажки, так что очередной кусочек пластмассы отлетел на край стола, обхватил Даньку за плечи, подвёл к окну:

– Дай-ка тебя разглядеть! Окреп! Всерьез окреп!.. А вот третий дружок ваш как был пухлячком-пуховичком, таким и остается. Вся сила в мозг ушла.

– Оська?

– Был Оська, да весь вышел, – дядя Толечка добродушно хохотнул. – За два года вуз экстерном закончил. Да что ему этот вуз? Разрешили бы, за семестр всё б отщелкал. Он у меня уж с год без всякого диплома сначала сменным инженером был, а ныне – с дипломом – за начальника цеха. А по уровню, скажу: у нас Горошко – главный инженер. Как раз при тебе из кутузки вызволяю. Не вызволю, так завтра партбилет на стол положит, голову на плаху. Тоже голова немалая. Но дай год-другой, – за Граневичем бумаги на подпись носить станет. Папку, да! – мысли его вновь переключились. – Отпуск я Осипу, правда, на неделю дал. Отца он схоронил.

– Мать написала, – подтвердил Данька.

– Сильный доминошник был! – дядя Толечка вдохнул. – Ладно, впрочем, когда старики умирают. Жалко, конечно… Но вот юность! Уж кому жить-то… На кладбище успел побывать?

– На кладбище? Почему?

– Ну, у Натальи на могиле.

– Какой Натальи? – Клыш заставил себя вернуться в настоящее. Что-то из того, о чем говорил дядя Толечка, он не расслышал.

– Как то есть?! Альки нашего любовь. Наташка Павелецкая.

– Что Наташка?!

– Так десять дней назад погибла. Ты что?! Неужто мать не сообщила?.. Данька, погоди!

Хлопнула входная дверь. В гостиную с кастрюлькой в руках, вся в фрикаделичном пару, вбежала Тамара:

– Дверь, слышу… А где?..

– Понимаешь, Тома, – Анатолий Фёдорович озадаченно поскреб крутую лысину. – Он, оказывается, не знал про Наталью-то.

Пригрело. Первый, ранний снег стаял, растёкся грязью по жухлой траве, по трещинам в асфальте. Промозглый двор был пуст. Лишь на скамейке у седьмого подъезда взмокшим грачонком нахохлился Гранечка. На подсгнившем брёвнышке стоял мутный, заляпанный стакашек, и таким же мутным казался Оськин взгляд, когда поднял он оплывшее лицо. Мутным и безысходным.

– Дани-ил! – в запевной своей манере протянул он. – А у меня папаша откинулся. В ванной мылся пьяный и – лампу уронил. А я как чувствовал – предупреждал.

Он угрюмо хихикнул.

– Мать перед этим опять избил. И – уронил. Судьба. Аз есмь воздастся! – отчеканил он, то ли Клышу объясняя, а скорее – в какой раз вдалбливая эту мысль в себя.

– С Наташкой что, правда?.. – Клыш зачем-то показал на окна Земских.

– Да, погиб ангел наш, Наташенька, – витиевато забормотал Гранечка. Опережая вопрос, воздел руку. – Как истинный ангел, – от молнии. К тетке в деревню ездила, и по полю на велосипеде, в грозу. Спряталась под дерево. Там и дерево-то, говорят, одно на все поле было. Прямехонько и… Хоронили в белом платье и фате, – вечная теперь невеста. Лежит, в лице ни кровинки. Как лист бумаги. А уж как Светочка рыдала. Как рыдала!

Он выудил из кармана початую липкую бутылку с кубинским ромом «Гавана» – наипаскуднейшим из всех существующих ромов – раскрутил и, давясь слезами и отвращением, сделал несколько глотков прямо из горлышка, – раньше у него так не получалось.

– Алька насчёт Наташки знает?

– В первый же день телеграмму послали. Раз не приехал, значит, не отпустили. Армия – не санаторий. А так, формально, – даже не жена.

– Как бы с горя в самоволку не рванул, – Клыш представил себе, как за тысячу километров отсюда рвется с короткого поводка вольнолюбец Поплагуев. Поёжился. Отобрал бутылку, глотнул, вернул Оське. – Где достаешь-то в безалкогольном городе?

– Это всё Фома! Раньше среди байкеров верховодил, теперь у винных магазинов. Ему тоже нынче свет с копеечку. Вернулся на гражданку, а Зулию-то Харис выдал. За Меркина, директора овощного магазина. Вот и пьёт беспробудно. Виртуозничает, как прежде, на мотоцикле.

– Как же он на байке – пьяный?

– Не-е! Байк на приколе. К вечеру выводит попастись. Растворит сарай, заведёт, голубятню откроет. Байк тарахтит, а он рядом среди дворняг. И – голуби в небе.

Из подъезда в светлом прорезиненном плаще, в жёлтых резиновых сапожках вышла Светка Литвинова. Приветливо помахала Клышу. Без церемоний отобрала у Грани недопитую бутылку.

– Хватит про Фому! Сам какой день жрешь без просыху! – Гранечка покорно сморгнул. – Ну представился папаша твой несусветный. Что ж теперь? Зато мать целее будет. Сам же говорил, – праздник!

– Праздник, – уныло согласился Гранечка. Он обхватил Светкины колени, вжался лицом. – Как жить-то с этим, Светочка?

– Вот урод, – Светка зыркнула на циферблат. Что-то прикинула. – Ладно, ступай, забегу прямо сейчас на часок.

– А не обманешь опять?! – Гранечка обнадеженно вскинул голову.

– Иди! Горе моё.

Боясь, что она передумает, Оська вскочил. Неловко кивнув Клышу, заспешил в подъезд. Перед дверью задержался:

– Сам-то надолго?

– Думал, надолго.

Светка проводила пухлую фигуру взглядом.

– Жалко его, недотепу.

– Он не недотепа. Он – нежный, – возразил Клыш. Заметил горькую усмешку. Подобрался. – Насчёт отца его… Ты что, на Оську думаешь?

– И думать не хочу! Вот уж о ком не пожалею! – оборвала разговор Светка.

Настаивать Клыш не стал. Мотнул подбородком на сарай Тиновицких.

– Оська говорит, Харис Алию замуж выдал? Как же согласилась?

– А чего она? Овца и есть овца. Стеганули и – пошла в стойло. Одно слово, – татарка!

– Как Фома перенёс?

– Нормально перенёс. Пьёт запоем.

Светка, махнув ручкой, вернулась в подъезд – вслед за Оськой.

Клыш бесцельно брёл по проспекту.

Город после первого снега стоял сырой и хмурый, будто с похмелья. Накрапывало. Потому улицы опустели.

Зато у винного, за татарской мечетью, где прежде давали с заднего хода, бесновалась толпа.

Клыш задержался у крыльца.

Оставалась минута-другая до открытия. Несколько старушек, из тех, что кормились перепродажей очереди, изо всех сил пытались сохранить порядок, выстраивая людей по номерам. Среди них Клыш приметил бабу Шуру, когда-то торговавшую в Шёлке опивками из детсадов. В пальтице с вытертым лисьим воротником, она бойко размахивала списком номеров.

И тут магазин открыли. И – все, с рёвом, криками, ринулись разом. Кто-то смял, кого-то оттёрли.

Баба Шура попыталась перегородить собою вход. Острый локоть врезался ей в зубы, отбросив к перилам. Клацнув, она осела. Вытащила разбитую вставную челюсть, попробовала соединить и – зарыдала. Смятый, бессмысленный листок с номерами валялся рядом.

Образовался бурун: из магазина принялись выбираться всклокоченные, победно трясущие стеклянной добычей люди. В узком проёме они сталкивались с прущими внутрь. Матерная ругань клубилась над крыльцом, будто гром, предвещающий грозу. В воздухе запахло дракой.

Из подсобки вышел Фома Тиновицкий. Увидел Клыша, ощерился, широко развёл руки, приобнял, окатив крепким духом.

– Здорово, кровавый!

– И вам, байкерам, безаварийной езды.

При слове «байкеры» Фома досадливо поморщился. Ткнул в крыльцо, на котором как раз начинался мордобой.

– Что? По мозгам?

– Никогда бы не подумал, что трезвость так омерзительна, – Данька повёл плечами.

– Накатим за встречу? – предложил Фома. – Я тут коны держу.

Он щелкнул пальцами в сторону одной из старушек, и та понятливо устремилась в подсобку.

Клыш отрицательно мотнул головой, – настроения распивать за углом у него не было.

Но пьяненькому Фоме, похоже, не терпелось выговориться.

– Алия-то моя замуж вышла, – сообщил он. – Муж завидный, не мне чета. Одних брюк, говорят, в шифоньере с десяток пар. И все без бахромы. Мигом с Харисом сторговались.

Он икнул.

– С геофаком что? Завязал с мечтой?

Фома горько скривился.

– Какой уж геофак? Будто сам не видишь? И регаты с ралли там же. – Сам заметил, что выговорилась двусмыслица, но отвлекаться не стал. – Знаешь, Данька, махну с утра – вроде, в душе развиднеется и сразу – мечта на горизонте. А потом опять хмарь так накатит, – кажется, разогнал бы байк под завязку и – в какую-нибудь фуру – лоб в лоб! Чтоб ничего больше. А дабы не разогнать, накачу ещё стопарь-другой – и опять в нирване. Такая вот ныне моя мечтательная география.

– А без пития никак?

– Почему никак? Запросто, – Фома ухмыльнулся. – Но вот если выпил, остановиться не могу. Тормозную систему закачать в организм забыли… Я тут место на кладбище для себя откупил, – сообщил он неожиданно. – Кладбищенским с выпивкой подсобил. А они в ответку – место персональное. Боковая аллея, недалеко от входа, березка рядом. И недорого. Подумал – чего тянуть? Как полагаешь – не прогадал?

– Прекрасный выбор, – одобрил Данька.

Он сочувствующе потрепал приятеля по плечу и побрёл из переулка. На углу обернулся. Фома стоял, покачиваясь и широко расставив ноги, – как прежде, на яхте в сильную волну. Сплёвывая, наблюдал за магазинным крыльцом, где мордобой уж перерос в массовую драку.

«Пожалуй, это будет кровопролитней, чем взятие Зимнего», – Клыш сцыкнул.

Хлынул пронизывающий, гонимый северным ветром дождь с градом. Клыша, в лёгкой ветровке, мигом слепило с одеждой. Он припустил бегом, высматривая, где бы укрыться. Проскочил мимо городских бань с запертыми дверями. Метрах в двухстах по Миллионной, рядом с вывеской «Чайная», углядел две прижатые к бордюру «Волги», одну из которых, с шофёром за рулём, узнал.

Служебная машина дяди Толечки.

Клыш нырнул в подвальчик. Энергично помотал головой, окатив водяными брызгами стены.

Прежде «Чайная» была «Рюмочной». Здесь торговали на разлив. Вдоль прилавка стояли высокие, на металлической ножке, столики, вокруг которых кучковался похмельный люд. Изредка выбиралась из подсобки пьяненькая уборщица с вонючей тряпкой в руке, проводила ею по липким мраморным столешницам, отчего в рюмочной установился едкий, неистребимый запах мочи; ею же охаживала перепивших.

Не было уж тех столешниц. На их месте расставили чинные, покрытые скатертями столики с самоварами. Но не стало и посетителей.

Правда, из дальнего, за аркой, зала доносились возбуждённые мужские голоса. Среди них привычная, весело подначивающая хрипотца Земского. Такая, какой Клыш запомнил её при хмельных посиделках. Наскоро отерев воду с волос и лица, Данька заглянул. Зальчик на пять столиков. Два оставались пусты. Зато три других, сдвинутые, составили общий, длинный стол.

Во главе его тамадой восседал дядя Толечка. Только вместо бутылок посреди стола стоял пузатый, подмятый самовар, вместо закуски – блюдечки с маковыми сушками, вместо рюмок – чайные граненые стаканы в подстаканниках. Справа от Земского сидел моложавый мужчина с депутатским значком на лацкане пиджака. Сухой, жилистый. С бесстрастным лицом. Длинные, как карандаши, пальцы, нервно постукивали по скатерти. Рядом с ним – рослый привлекательный, несмотря на оттопыренные уши, майор милиции, с любопытством изучающий соседей по столу. Остальных, комбинатовских, Клыш признал. По левую руку Земского виновато нахохлился главный инженер Валентин Горошко, возле него – секретарь парткома Оплетин и, что удивительно, – с нижнего конца стола Клышу подмигивал всклокоченный, припухший Роб Баулин.

Дядя Толечка заметил Даньку, замахал:

– Даниил, к нам!.. Знакомы? – обратился он к соседу справа. – Это сын Нины Николаевны Клыш, дружок нашего Альки. А это…

– Девятьяров, – коротко представился сосед. Руку не протянул. Ограничился скупым кивком.

– Если кто не знаком с Даниилом… – дядя Толечка изобразил общий жест.

– Как же-с! Как же-с! Наслышаны, – Баулин потянулся с поцелуем. Данька уклонился. Уселся рядом с потеснившимся Горошко.

– Танечка! – Земский похлопал в ладоши. Из подсобки вышла молоденькая пухлоколенная официанточка с приколотым бумажным фартучком. К Данькиному изумлению, дядя Толечка прихватил её за талию. – Детка! Сообрази-ка нам ещё заварной чайничек! Видишь, парень насквозь промок. Как бы без горячего чайку в горячке не свалился.

Официантка зашептала ему в ухо.

– Что ж, что шумим. Хороший чаёк всегда бодрит, – возразил Земский. Кивнул Горошко.

Тот, не мешкая, сцедил из заварного чайничка остатки в бурый стакан. Хватило наполовину. Подвинул Клышу.

– Мне б щас чего покрепче, – Данька ощутил озноб.

– А ты махни! – настойчиво предложил дядя Толечка. – Иногда и чаёк целебен.

Клыш из вежливости отхлебнул. Глаза выпучились. В горле загорелось, зажгло в желудке. Отдышался. Принюхался.

– Умеете умно и тонко пошутить, – оценил он под общий хохот. В чайнике оказался коньяк.

– Вот и славненько. Зато не заболеешь, – порадовался дядя Толечка. Прислушался к далекому грозовому гулу голосов от винного магазина.

– Драка там, – сообщил Данька.

– Что делают с людьми? Самое мерзкое, что в глубинах таилось, наружу попёрло, – Земский в сердцах пристукнул стол. – Вот ты, Дима, как наш новый зам председателя райисполкома, объяснись перед нами, избирателями, с чего вдруг власть собственному народу войну объявила?

– Ну, у меня ещё совещание, – Девятьяров, не желая быть причастным к крамольному разговору, пошарил по скамье в поисках шляпы.

– Да и мне пора, – согласился с ним майор.

– Не-не-не! Посошок! – захмелевший Горошко подхватил наполненный на треть стакан. – Поднимаю за Анатолия Фёдоровича! Главного спасателя комбината. А отныне он и наш с Оплетиным индивидуальный спаситель. Анатолий Фёдорович! Чтоб знали: ваша реконструкция!..

– Да не моя! – рассердился Земский.

– Общая, но под Вашим знаменем, – вывернулся тостёр. – Потому что все вашими идеями пропитались. Короче! Куда Земский, туда и земство. Не секрет, я из корда вышел. Моё производство! Каждого работягу знаю. Но раз Земский решил, что корд сворачиваем, – всё! Как команды в строю. Вот при всех: надо будет голову на плаху за реконструкцию – положу! Веришь, Фёдорыч?! Я тебе до нутра верный!

– Делу надо быть верным, – не повёлся на лесть Земский. – Все мы одному делу служим!

Он протянул руку Девятьярову.

– Спасибо за выручку, Дима. По правде, засомневался в тебе. Боялся, в сторону отойдёшь. Извини, что плохо подумал. Можешь записать в должники.

– Так некуда. Там уж вся страница исписана! – Девятьяров попробовал улыбнуться. Непривычные мышцы раздвинулись в оскал. – А по большому счёту, начальника райотдела благодарите. Если б Трифонов на свой страх и риск не порвал протоколы, ничего я бы не сделал.

Земский охотно приобнял майора:

– Рад нашему знакомству, Андрей Иванович. Много слышал о вас удивительного. Теперь вижу, что, если человек решителен, так во всём. Надеюсь, видеться чаще.

– Только уж не за самоваром! – майор неожиданно расхохотался, красиво, раскатисто. Коротко козырнув, пошёл к выходу. И тотчас вслед ему заулыбались остальные.

Земский придержал руку Девятьярова. Сбавил голос:

– Прости, что больного касаюсь. Знаю, конечно, насчёт твоей матери. Мы ведь с ней не раз пересекались. Помогали друг другу. Так и не вышли до сих пор на след убийц?

Девятьяров отрицательно мотнул головой.

– Я не с тем, чтоб любопытство потешить, – заспешил Земский. – Но если хоть чем-то могу пригодиться! Хоть чем-то!.. Это не к тому, – он ткнул на самовар. – Просто маму твою уважал.

– Дело приостановлено за неустановлением виновных, – сухо ответил Девятьяров.

И вдруг не удержался – холодное лицо задрожало, губы задёргались.

– Сейчас… Мама ведь для меня всем была! Единственная, к кому прислониться мог! С любым, что на душе! Потому что любила, каков есть! Прав, виноват! Неважно. И убили за просто так, походя! В горкомовском доме, с ментом у подъезда! Секретаря горкома, как курицу, пристрелили! И с концами! А горе-сыщики замылить пытаются. Но я не дам. Сколько жить буду, столько искать. И уж когда найду упырей!..

– А как насчёт заповеди прощать? – встрял с нижнего конца стола Робик.

Девятьяров развернулся к нему всем корпусом.

– Кого угодно прощу! – отчеканил он. – Но сначала повешу за яйца.

Он зажмурился от сладкого предвкушения.

Земский, изумлённый вспышкой ярости в прохладном этом человеке, приобнял его за плечо:

– Дима! Насчёт отца?..

Девятьяров заметил, что к разговору прислушиваются остальные. На лице его восстановилось прежнее, бесстрастное выражение.

– Для меня мама и за отца, и за мать была, – уклонился он от ответа.

Поднялся, подняв и других.

Все, кроме Робика и Даньки, потянулись к выходу.

Земский подманил пухлоколенную официанточку. Пошептал.

– До семи… – ответила та. – Лучше как обычно.

Анатолий Фёдорович перехватил Данькин взгляд исподлобья. Смутился.

– Насчёт этого… – он мотнул шеей вслед официантке. – Тёте Тамарочке ни звука.

Вышел за остальными.

– Знаменитый по городу шкода, – глумливо бросил Баула. – За шестьдесят мужику. До таких лет дожить, и то за подарок. А этот с живинкой! Вот так бы по жизни просвистеть, и – копыта откинуть не жалко.

Оживление сошло с его физиономии: в чайную возвратился Девятьяров. Робик быстро склонился к Даньке.

– Вернулся, инквизитор. Сейчас душу тянуть начнёт. Ты только не уходи. Дождись. Потрендим ещё, шкоду какую-нибудь подпустим.

Клыш кивнул безразлично, – торопиться ему было некуда.

Братовья

– Вот втолковываю молодому, что мужик, он по натуре охотник, – развязно поделился Робик с подошедшим Девятьяровым. – Отловил бабу, сперму сбросил, обновился. И опять нырк в семью. А иначе – застой и отстой. Знаешь: старый друг лучше новых двух? Так вот, с бабами наоборот. У тебя, Диман, у самого как с женой? А то есть тёлка на примете.

Девятьяров без слова крепкой когтистой рукой прихватил Робика. Оттащил за соседний, пустой столик. Подсел напротив.

– Да я вообще не при делах! – с ходу сообщил Баулин. – В бане встретились. Махнули за день рождения… Дни рождения-то ваша партия ещё не отменила?

– Язык свой поганый придержи! – Девятьяров повёл шеей, убеждаясь, что их не слушают. Клыш и впрямь поначалу не прислушивался, но – всё слышал. – Вечно у тебя – не виноват.

– Ну тут-то в чём?!

– В том, что обстановку не просекаешь! Сегодня тебе опять повезло. Думаешь, стал бы влезать из-за чужих, когда все под топором ходим? В последнюю минуту Земский поименно перечислил. Вот и пришлось из-за тебя, шкодника, шкурой рискнуть. Сколько ещё придётся, как думаешь?

– Да будет, Димон!.. Шкурой! Никто и не просил… Мне вообще эти ваши алкогольные игрища – по фигу метель! В трезвенников все вдруг перекрасились. Завтра религию восстановят, кинетесь толпой к мощам прикладываться. А я как был, так и есть кот, что сам по себе. Ну кинули бы, штрафанули. Что со мной ещё сделаешь?

– С тобой-то, может, ничего. Говно, известно, не тонет. А – отец?! – напомнил Девятьяров.

Заглянул в наглые пьяные глаза, остервенел.

– Слушай, ты, – глист единокровный! Такое слово – байстрюк – доводилось слышать?!

– Кому как не тебе знать?

– Да, это я, – через силу подтвердил Девятьяров. – Я в город приехал чистым, – никто и ничего. С паспортом на материну фамилию. Потому что отец наш меня, незаконного, официально не признал. Хорошо хоть после маминой смерти на произвол судьбы не бросил. В команду принял, за собой локомотивом тащит. Не станет его, не станет меня. А его не станет, если младший сын-хлюст – раз за разом подставы делать будет.

Девятьяров заново взъярился.

– Знаешь хоть, сколько желающих нашего отца схавать! А ты – как граната меж ног! Пойми, наконец! Все мы в цепочке. Меня отец тянет. Я – других. И вот тебя ещё в нагрузку получил. Сам по себе он! Кому ты это впариваешь, котяра облезлый? Потому и колобродишь, что подпорку под жопой чувствуешь. А если выбьют подпорку? Тебя-то с твоими прибабахами закопать куда-нибудь на зону – как высморкаться. По-прежнему в Москве билетами спекулируешь?

– Фарцую, – аккуратно подправил Робик.

– Считай, отфарцевался. То, что у Гуська ОБХСС на хвосте, знаешь? – рубанул Девятьяров. Робик посерел. – У него – значит, у тебя. И спасти тебя можем только мы с отцом… Пока ещё можем! Ну ты ж не полный дурак.

– Не полный! – согласился Робик.

– Так ляг на дно. Да хоть в комсомол! Куда-нибудь в Лесной район на годик. Пересидишь, вернёшься чистым. С анкеткой. Сколько предлагал!

– Не-к-ка! Неохота! – тоном сказочного Емели протянул Робик. – Там в галстуке ходить надо.

– Всё лучше, чем на зоне в робе.

– Роба в робе, – тотчас ухватил Баулин, прикинув, как пустит по городу новую хохму. Демонстративно заскулил.

– Чего ты меня, Димон, всё на слабо́ берёшь? Посадят, не посадят – бабушка надвое! Зато знаю за что рискую. Всегда забашлить могу! Снял навар – «бабки» на кармане. А что взамен? Копеечная зарплата, костюмчик с камвольного комбината да трендение про светлое будущее? Хочешь обратить в свою веру – посади меня на деньги. Тогда я без всякой агитации твой!

– Так проворуешься!

– С чего бы? – Робик оскорбился. – Зря, что ль, в финансовом пять лет оттрубил? А финансы – это как раз и есть наука воровать из прибылей. То есть чтоб никто не заметил.

– Больно ты шалый! – усомнился брат.

– Это я без денег шалый. Пока карманы зашиты.

Девятьяров призадумался, вновь забарабанил пальцами по столешнице.

Страну накрывала муть: кооперативы; какие-то диковинные СП да Малые предприятия попёрли грибами после дождя. Пресечь на корню не получилось, – слишком велик оказался напор либералов, бесконечно дующих доверчивому Генсеку в уши. Но и пускать дальнейшее на самотёк было бы недальновидно. Человеком, вокруг которого сбились здравомыслящие силы, стал Лигачёв. Сделал свой выбор и отец. Тем более что с Егором Кузьмичом приятельствовал со времен ВПШ. Выбранная сплотившейся командой стратегия Девятьярову была понятна: не можешь отменить – возглавь. Раз уж вынуждают играть по новым правилам, то правила эти необходимо приспособить под своих. Не входя в прямой конфликт, притормозить и перенацелить. Упёрлись в кооперативы? Что ж, создадим их при комсомоле. Пошли разговоры о частных банках? Комсомол – в закапёрщики. Главное – не упустить высот. С них видней, куда дальше двинуться, да и выцеливать удобней. В этой схеме своё место отвели Девятьярову. Сначала подпустили в самостоятельное плавание – зампредом в райисполком. Теперь как одного из самых молодых в команде перебрасывают на обком комсомола. Как раз с целью обкатать и попробовать на зуб то новое, что ломится в двери. И тогда уже ему самому понадобится команда, на которую можно опереться. Расставить на ключевые места своих людей, – так виделась на сегодня задача. А Робик при всех взбрыках далеко не дурак. Хоть и грозил ему тюрьмой, но знал: уж не первый год московские обэзээсники подступаются к билетной мафии. Выхватывают то одну группку, то другую. Но зацепить всерьёз не получается, – слишком хитро налажен внутренний учёт. И диковинную схему, о которую ломают зубы проверяющие, как узнал Девятьяров, придумал не кто иной, как Баулин-младший. Казалось бы, откровенный пофигист. Без совести, без принципов. Но наглый, хваткий, вёрткий. Может, и впрямь время таких ушлых наступает?

Девятьяров тяжелым взглядом прошёлся по пьяненькой, глумливой физиономии сводного брата. Довериться пока не решился.

– Ладно, подумаю! – намекнул он. Заметил, как оживились глазки напротив. – Но пока, чтоб ни пятнышка. От Гуська своего отойди. Его все равно за то ли, за другое посадят! И, само собой, – упаси боже ещё раз в ментовку загреметь. Иначе!..

Прижал длинный палец Робику к виску, будто дуло пистолета.

– Так что? – глянул на часы. Заторопился.

– Да понял, не дурак! Дурак бы не понял, – отмолотил одну из своих скороговорок Робик.

Девятьяров поднялся, подхватил шляпу.

– И ещё! – припомнил он. – Знаю, что не вылезаешь от девки своей. Мёдом, видно, намазана. Но жениться не вздумай!

– Ты мне ещё и баб подбирать будешь?! – заново взвился Робик.

– Иностранка. А это – пятно, – холодно объяснился брат.

Робик провожал уходящего брата глазами – впервые со спины. Рослый, сухопарый, плечи коромыслом. Плоский, упрямый затылок. Дуролом, конечно. Но прислониться можно. Тем более что в Москве и впрямь сделалось стрёмно. Не подступятся к главному, все равно найдут, за что посадить. Да хоть та же новая среди ментов фишка – наркоту подбросят. А садиться Робику не хотелось.

– Достали папашины холуи! – громко пожаловался Робик. – И когда только они от меня отстебаются?!

Пересел к Клышу. По брошенному искоса взгляду понял, что тот всё слышал.

– Ну да, брательник, – признал он. – Всё одно падаль.

– Что ж вокруг тебя одна падаль? – Данька усмехнулся. – Где ни встречу, обязательно среди падали.

– Потому что у любого, если копнуть, – внутри падаль, – не задержался с ответом Баулин.

– Может, и хорошее что бывает?

– Сомневаюсь, – Робик почмокал полными губами. – Но если и впрямь нашел – замри. Глубже не копай! Чтоб не разочароваться. Потому что, если ещё на полштыка глубже, – всё едино…

– Падаль? – веселея, догадался Клыш. – И дружбы вовсе нет?

– Конечно! Первая заповедь: хочешь остаться при друзьях, не говори того, что думаешь. И не мешай врать другим. Они тебе не по правде, и ты им – понарошку! Вот попробуй дружбану сказать, что на самом деле думаешь. И что на выходе? Одним другом меньше.

– Может, он и вовсе не был твоим другом?

– Брось эти ля-ля! – Робик аж взвизгнул. – Дружба – фройншафт! Повторяем друг за другом. А на самом деле все на подлянке живём! Выгоден – друг, невыгоден – проходи-подвинься.

Клыш, сощурившись, слушал пьяного балабола. Иногда хмыкал, – беспутный эпатажник отвлекал от собственных, тяготящих раздумий.

Робик взболтнул опустевший чайничек. Намекающе показал официантке. Но с уходом Земского приветливость в ней иссякла.

– Идите себе. И так уж с чая качает.

Они вышли на сырую, серую улицу.

Робик поглядывал на вышагивающего рядом Клыша. В парне этом, с ироничным прищуром, углублённым в какие-то свои раздумья, угадывалась взрывная, дерзкая сила, перед которой шумливый Баулин невольно робел.

Дождь закончился, но по мостовой лились потоки. Водители прижимали заляпанные машины ближе в тротуару, окатывая редких прохожих. Те, беззащитные, жались к домам.

– Гомо советикус – чмо дрожащее! Вот и в жизни по углам жмёмся! – подметил Робик. – А страх этот, что в людишек вколотили, его выбивать надо. Как матрас!

Как с ним не раз бывало, внезапный прилив удали подхватил его. Да и больно захотелось поразить нового приятеля.

– Эх, душа просит поантисоветничать… – взгляд Робика заметался. Впереди открывался девятиэтажный массив обкома партии.

– Чего просит? – забеспокоился Клыш. Но остановить Баулина не успел.

– Душа, говорю, не согласная!

В следующую секунду Робик подбежал к углу дома, на котором был закреплен флаг СССР. Подтянулся. Ловко выдернул древко из металлического держателя, развернул.

Трое случайных прохожих застыли как вкопанные. У какой-то тетки с бидоном смешно раскрылся рот. Из переулка выпорхнула группка лет по семнадцать-восемнадцать. Озадаченно притихла.

– Студенты?! – громогласно определил Робик. – А я приват-доцент. Провожу первый политсеминар.

Выскочил на трамвайные пути, развернул знамя. Гикнул.

– А ну, вольный студент, который не ссыкун, становись в колонну! Тряхнем обывателя!

Те неуверенно подошли. Затоптались.

– С левой ноги! Др-ружно! Подтягивай… Бо-оже царя храни!

С древком в руках, чеканя шаг и горланя во всю глотку, Баулин двинулся по трамвайным путям мимо обкома партии. Следом, потирая подбородок и озираясь, побрел Клыш. За ним, нервно перемигиваясь и пересмеиваясь, шло пацаньё.

На переходе соляным столбом застыл колоритный пожилой мужчина. Несмотря на возраст, импозантный, ухоженный: в шейном платочке, бежевом вельветовом пальто, с аккуратной седоватой бородкой, с хвостиком на залысой голове. Он беспрерывно водил ладонью перед лицом, не веря тому, что видели собственные глаза.

Робик глянул орлом на озадаченного Клыша.

– Что? Любо вот так-то? Считай минуты свободы! – пошутил он.

Долго считать не пришлось.

Из-за здания обкома партии на Миллионную вылетел милицейский жигулёнок. Затормозил поперёк трамвайных путей. Из распахнувшихся дверец один за другим высыпали сразу пятеро милиционеров. Трое бросились за брызнувшими в стороны пацанами, двое других устремились к знаменосцу.

Первым, прямо на Робика, бежал раскормленный, краснолицый сержант.

– Об асфальт размажу! – выдохнул он. Робика окатило острым запахом чесночного перегара. Мутный взгляд налитых ненавистью глаз парализовал.

Словно в замедленной съемке увидел, как сержантская лапища сжимается в кулак, разворачивается для удара. От смачного тычка в губы упал, выпустив из руки древко.

Сержанта по инерции пронесло мимо, но бежавший следом занёс для удара ногу в сапоге.

– Не бейте! – закричал Робик. Удаль как накатила, так и схлынула. Стало по-настоящему страшно. – Это ж прикол был! Верну я вам вашу тряпку на место.

Пытаясь защитить голову, обхватил её руками. Внезапно милиционер споткнулся. А над Робиком склонилось злое лицо Клыша.

– Пулей в подворотню! – с ненавистью процедил он. – Там возле забора бочка. С неё на забор и – ждёшь меня! Как следом перемахну – сбивай бочку ногой. Ментам не перелезть! Двигай, поп Гапон хренов!

Приподнял обмякшего Баулина, встряхнул.

Робик, пыхтя, побежал в заданном направлении, нырнул в узкую арку, подбежал к высоченному забору, перегородившему выход на соседнюю, тихую улочку. Если б не металлическая бочка из-под солидола, что разглядел глазастый Клыш, нипочем не перелезть. Робик вскарабкался на бочонок, заелозил пузом на заборе. Оглянулся. Клыш, пятясь, принимал на себя удары двух наседавших милиционеров и косился через плечо. Положение его было отчаянное.

Не мешкая более, Робик дотянулся до бочки ногой, толчком опрокинул в высокую траву. Перевалился на другую сторону, ударился коленом о край обломленной доски, вскочил и, подволакивая ушибленную ногу, побежал по переулку Крылова к полуразобранному двухэтажному дому. В развалинах затаился. Вдалеке, на Миллионной улице, удаляясь, заливались милицейские трели. Нежданно-негаданно в переулок выскочил Клыш. Из щеки, будто наждаком содранной, хлестала кровь. Озираясь, помчался по Крылова.

– Сюда! – Робик выглянул из развалин, замахал. – Ушел-таки? – обрадовался он. – Вот молодца! А я думал, хана тебе!

Он принялся отряхивать приятеля.

– И была б хана, если б в высоту прыгать не научили, – буркнул Клыш. – Чего бочка опрокинулась?

– Так я сам её смахнул, чтоб менты следом не перелезли!

Клыш ошарашенно почесал подбородок. То, что, сбив бочку, он тем самым обрёк на арест товарища, в соображение не принималось.

– Рыло тебе, что ли, начистить, подлецу? – задушевно прикинул Данька.

– А чего рыло? С чего сразу рыло? – притворно загорячился Робик. – Погоди, замою.

Он поплевал на свежий платок, заботливо отёр кровоточащую щёку. – И потом – за что? Ну попали бы оба. А мне в ментовке светиться нельзя. Как раз при тебе последнее китайское предупреждение получил.

– Редкостный ты прохвост! – только что не восхитился Клыш.

– Пожалуй, что и прохвост, – охотно согласился Робик, сообразивший, что бить не будут. – Зато честный! Вот если б случись наоборот, неужто сам так же не сделал бы? Все мы на подлянке живём.

Заметил, что опасные глаза вновь сузились, заторопился:

– Заныкаться нам на время надо! Менты наверняка город шерстить начнут!

Непосредственная опасность миновала. И Робик вновь ожил. Всколыхнулся:

– В «гадюшник» нырнём! Там отсидимся. «Божественную комедию» Данте помнишь?

– Допустим.

– А хоть и не допустим. Сейчас наглядишься. Все круги ада в одном флаконе.

Гадюшником в городе называли студенческое общежитие. Изначально отстроили его для политеха и мединститута – пополам. Но в стародавние времена после Ташкентского землетрясения третий городской вуз – педагогический – в порядке братской помощи принял на учёбу двести студентов-узбеков. Решением исполкома разместили их как беженцев на двух верхних этажах общежития. Временно, конечно. С тех пор прошло два десятка лет.

– Ага! Как же – временно, держи карман! – в радостном предвкушении тараторил Робик. – Узбеки, вроде тараканов. Завелись, так уж никаким дустом не выведешь. Зато какое общество собирается! Сплошной отстой! Артисты после спектакля захаживают. Познакомишься – оценишь, глаз не оторвёшь. Шпана с Советской кучкуется. Может, самого Лапу застанем. На крайняк у меня там чувиха. Если что, приютит. Ты, главное, Робика держись! С Робиком не пропадёшь.

О том, что сам втянул приятеля в мутную, гнилую историю, а после бросил, Баулин уже благополучно забыл.

В «гадюшник» пробирались тихими, двухэтажными закоулками, прижимаясь к домам. Пару раз на параллельных улицах завывала милицейская сирена. Они ныркали в арки, пережидали. Робик вошёл во вкус и вёл Клыша за собой – с видом лазутчика на вражеской территории.

Перебежками добрались до обшарпанного пятиэтажного здания с вывеской «Общежитие № 1». Постояли напротив, укрывшись под клёнами. Ни милицейских машин, ни милиционеров в форме не увидели.

– Ну, Бог не выдаст! – Робик размашисто перекрестился.

Прежде чем шагнуть, подтолкнул Клыша локтем, задорно подмигнул:

– А классная всё-таки шкода выдалась! Будут помнить!

Клыш не нашёлся, что ответить. Такого удивительного, искреннего подонка встречать ему не доводилось.

В гадюшнике

Внутри, прямо напротив входа, в пролёте меж двумя разбегающимися лестницами, за обшарпанным столом сидел вахтёр в форменном, с вытертыми галунами пиджаке, с установившимся желчным выражением на старческом лице.

– Приготовить пропуска! – проскрипел он. Потянулся к очкам на столе.

– К кому идём?

– А к кому посоветуешь? – Робик склонился. Выдернул книгу, что тот читал. Показал Клышу. Это был томик Достоевского – «Бедные люди».

– Роберт! А я-то сослепу… – сиплый голос вахтёра сделался благостным. – Дружков, видать, проведать забежал… Как раз на третьем этаже бузят. Я уж упреждал, чтоб потише. Как бы кто не проинформировал!

Робик подмигнул приятелю.

– Знакомься, Даниил. Всевидящий дед Аркаша. Старый, как фекал мамонта. Но принципиальный: за бесплатно таракан мимо не прошуршит.

– Служба у меня такая – без принципиальности нельзя, – не без гордости подтвердил дед Аркаша.

– Как при Сталине вербанулся, так до сих пор бдит, – не унимался Робик. – Тетрадочку свою стукаческую не потерял, часом?

– Весёлый человек! Всегда с прибаутками, – подхихикнул вахтёр, будто и впрямь услышал изящнейшую шутку. Но, когда Данька на лестничном проёме обернулся, старик как раз вытягивал из стола клеёнчатую тетрадь и предвкушающе слюнявил пальцы.

Поднялись на третий этаж.

Старенькое общежитие, пропитавшееся неистребимым запахом чесночной колбасы и прелых простынь, выглядело полупустым. Сессия закончилась, и большинство студентов разъехалось на каникулы. По узеньким коридорчикам изредка пробегали нечёсаные девушки в байковых, прикрывающих голые коленки халатиках. Зато по широкой лестнице вверх-вниз сновали узбеки и узбечки со спецфакультета. Этих было без счёту. На площадке третьего этажа все они как один боязливо косились и добавляли шагу. Из глубин коридора под гитарные переборы лилось хрипловатое пение, сопровождавшееся пьяными выкриками.

– Посторонись, иноверцы! – донеслось сверху. По лестнице стремительно нёсся вниз щуплый паренёк с прилипшими к потному лбу длинными жидкими волосами. Непослушные ноги владели его лёгоньким телом и увлекали, разгоняя, со ступеньки на ступеньку, и наверняка оббило бы его о стену ближайшего пролёта, если б Баулин не остановил этот полёт, выставив шлагбаумом руку.

Паренёк потряс головой. Сощурился. Худенькое, спитое личико озарилось:

– О! Робка! Приполз-таки проводить в последний путь старика поэта!

Цепким взглядом обшарил одежду Баулина. Огорчился.

– Не принёс, вижу, выпивки! С утра не везёт: никто не налил. Даже узбечки!.. Хотел у любимочки, у Ниночки Челия, стаканчик одеколону попросить, – она меня жалеет, всегда наливает. Поднялся, а там девки блажат, крики какие-то… Совсем я пропадаю, – без паузы пожаловался он почему-то Клышу. – Поутру, если грамм сто пятьдесят не пригублю, – никакой. И делать ничего уж не могу. Прежде хоть рифмы спасали. А ныне – и они разбежались.

– Знакомься, Данька, – предложил Робик. – Николай Рак. Бывший комбайнёр. Из глубинки, от сохи. Чистый, звонкий! В семнадцать отвёз стихи в Москву. Признали за будущего Есенина. Собрались даже книжицу издать. Предлагали в Москву, в Литинститут. По дурости поступил в пед, поближе к дому. Два года прошло – получите и распишитесь: хронический алкоголик. Хорошо хоть колоться не начал.

– А начал! – радостно сообщил Рак. – Как раз намедни Кучум кольнул. Только чего-то не разобрало.

Тяжко вздохнул:

– Заявление я в деканат подал на академический отпуск в связи с хроническим алкоголизмом. Ведь по закону – болезнь. А меня исключили. Теперь, должно, в Кувшиново к мамке вернусь, – с зябкой обречённостью сообщил он. – На трактор ново-заново сяду. Раньше-то земля-мать спасала. Как полагаешь?

Он подёргал за рукав Клыша, в котором угадал сочувствие, безысходно кивнул:

– Попробую всё-таки.

Тут же, кого-то увидев, сжал энергично кулачок и заплетающейся походкой побежал по лестнице вниз.

– Может, ещё и удастся сгоношить! – выкрикнул он на ходу.

Клыш озадаченно повёл шеей.

– Хорош экземпляр? То ли ещё будет! – Робик подтолкнул спутника локтем. – Такого паноптикума, гарантирую, не видел.

Кажется, он и впрямь ощущал себя Вергилием, ведущим Данте по кругам ада.

Комнату, в которую они шли, Данька определил без труда: именно из неё лилась песня да доносились громкие разудалые выкрики, торжествовавшие над притихшим общежитием.

– Он и есть. Самый что ни на есть «гадюшник», – в сладостном предвкушении пробормотал Робик.

Дверь была приоткрыта, и Клыш, ещё из коридора, среди сдвинутых в угол металлических кроватей разглядел стол, созданный как письменный, но давно, похоже, не знавший запаха чернил. Сейчас он был заставлен пустыми водочными бутылками, завален ломтями «сопливой» колбасы, несколькими банками вспоротых рыбных консервов, банками лечо, на колотой тарелке умирали объедки студня с воткнутыми «бычками». В самом центре стола посреди впитавшегося масляного пятна, присыпанного хлебными крошками, покачивался воткнутый в покорябанную полировку здоровенный тесак.

Баулин, без всякой надобности, с чувством долбанул по хлипкой двери ногой. Сидящие за столом встревоженно вскинули головы.

Их было трое. Три, можно сказать, богатыря на привале.

– А! Это ты, баклан? – расслышал, входя вслед за Робиком, Данька.

Робик загоготал.

– Знакомься, Даниил! – предложил он. – Мои друганы! Все равны как на подбор – негодяй к негодяю!

Пожал руку ближайшему, сухощавому татарину с выступающими скулами и быстрыми злыми глазами.

– Это хан Кучум, потомок Чингисхана, – представил он его. – Аспирант и гроза узбеков. Аспирант, правду сказать, аховый. Его Татарстан направил. Легковушку под это подарили. Так он всё больше в Москве извозом калымит. А вот насчёт диссера – на мёртвом приколе.

– Машину люблю, – подтвердил Кучум. – До винтика могу разобрать. Уж как просил в автомобильный направить. Ни в какую. Первый секретарь лично распорядился. Втемяшилось, чтоб свой кандидат. А я как раз из егонного рода. Не сделал, что сказано, считай, голова долой.

Он покрутил пустой стакан и тяжко, надрывно выдохнул.

– У него диссер по дружбе народов в СССР! – уточнил Робик для Даньки. – Я тебе говорил про двести узбеков? И всего четыре татарина на всю общагу. Так вот четыре татарина во главе с Кучумом – кстати, КМС по боксу – всё это узбекское чмо в страхе держат!.. Выводят по утрам человек по пять-десять и колотят, как по мешку… Остроумец Кучум называет это политзанятиями. Вот скажи нашему гостю, Кучум, как у тебя битие узбеков сочетается с интернализмом?

– Узбек не человек, – невозмутимо возразил Кучум. – Вырождающаяся нация. Если узбека кнутом не подгонять, он просто заснёт на ходу.

– А как же гуманизм? – подначил Баулин.

– А я и есть гуманист. Специально плётку заказал, из самой тонкой кожи, – чтоб следов на шкуре не оставалось.

С чувством юмора у него было всё в порядке.

А Робик уже приобнял за плечи следующего, дородного блондина. С неестественно пустым взглядом, какой бывает после нескольких дней беспробудной пьянки. – Прошу любить и жаловать – Василий Липатов. В миру – Липота. Фрукт с гнильцой. Закончил мединститут. Вместо чтоб поехать в Сандово по распределению, живёт в общаге на степуху жены. Прожжённый альфонс и тунеядец.

– Ну, Робби, базар-то фильтруй, – лениво, без тени смущения отреагировал Липатов. – Жить на стипендию жены – никакой не альфонсизм. Это её вклад в наш семейный бюджет. Я тоже, если чего перепадёт, в семью несу. Сейчас деву одну из обкома профсоюзов пользую. Шубу себе норковую прикупила. А пальто, почти не ношенное, мне отдала. А я по-честному – жене. Мог бы толкнуть, а я жене. Все б такие альфонсы были. И про тунеядство – поклёп. Мне тут одна вдова насчёт местечка в облздраве хлопочет. Вот сторожу место. Из Сандова попробуй угляди, если освободится? А здесь, чуть что и – вот она, моя трудовая книжка. Разве должность сторожить – это тунеядство? И потом – работаю. На станции переливания крови на полставки. Только здоровье слабое. Не могу сутками.

– Ну а это!.. – Робик выдержал торжественную паузу. Последнего из «богатырей» он оставил на вкусное. В центре стола перебирал цыганскую, о двух грифах гитару рыжеволосый грузин. Закинув ногу на ногу, он поигрывал «ковбойским», со шпорами сапогом, натянутым поверх джинсов. Лет под сорок, с наглыми, навыкате глазами, с сильно потрёпанным, но ещё привлекательным лицом, окаймлённым пшеничными, под «Песняров», усами.

– Ну же, напрягись! – потребовал Робик. – Неужто не признаёшь?

Конечно, знаменитого в городе лабуха по кличке Бурный Терек Данька узнал сразу. На его выступления в ресторанах ломились, особенно женщины.

Это был тип великолепного реликтового самца. Когда с эстрады раздавался хрипловатый голос Бурного Терека, – то не были лирические трели. То был гортанный глас. Призыв вожака стаи, сзывающего самок. Другие ухаживали, Пуринашвили брал. Никого ни о чём не просил. Просто смотрел не мигая, двигал усом и перебирал аккорд. Далее за него трудилась матушка-природа.

В этом он напомнил Даньке Котьку Павлюченка. Но тот был ухоженным, домашним котом. Этот же дикий, камышовый. Без правил и ограничений.

– Сам Вован Пуринашвили! – Робик решил, что приятель не узнал знаменитость. – Дай дяде ручку, Даниил. Потом сможешь по городу трендеть, что с самим Пури вась-вась.

Данька неохотно протянул руку, но высокомерный грузин то ли не заметил, то ли будто не заметил.

– Что мне ваш городишко и местечковая слава? Так, сезонная прихоть, – он постучал по деке гитары. – И то засиделся. Пора на южный чёс срываться. Донецк, Армавир, Одесса – все они помнят Пуринашвили. И кабаки, по которым лабаю, ждут.

– Женить тебя надо, – предложил Кучум. – Отвезу в Казань. У нас такие варианты есть, – женишься и до конца жизни в сметане.

– Это меня-то в клетку? – Пури осклабился прокуренными зубами. – Да я как ястреб-сапсан. Нарвётся какая – клюну. И уж ищи ветра! Вон «тревожный» чемодан держу наготове, – он махнул на шкаф, на котором выглядывал потёртый бок фибрового чемоданчика.

Липатов с ленцой хмыкнул. Кучум, сощурившись, разглядывал наколотый на вилку грибок.

Вообще от всех троих исходила какая-то безмерная утомлённость. Казалось, вся эта троица смертельно устала от пьянства и друг от друга и не разбегается только потому, что остаться в одиночестве каждому из них казалось ещё страшней, чем в постылой компании.

В комнату, мотнувшись от одного косяка к другому, ворвался Коля Рак. Быстрым взглядом шмыгнул по столу.

– И здесь не оставили! – выдохнул он. Обрушился на ближайший стул, и сломал бы, будь сам хоть чуточку потяжелее.

Через распахнувшуюся дверь стали слышны выкрики от лестницы.

– Что там? – полюбопытствовал Липатов.

– Милиция, – невнимательно ответил Рак, думая о своём.

– С чего бы?! – Баулин, давно вслушивавшийся, опрометью выскочил в коридор.

– А меня за хронический алкоголизм исключили, – сообщил Коля. С кроткой укоризной глянул на Пуринашвили. – Ты говорил, будто академический отпуск положен, а вместо этого выгнали.

– Да пошутил я, блаженный! – Пуринашвили постучал пальцем по лбу. – Понимаешь, Колян, по-шу-тил! Я ж не думал, что ты вовсе ку-ку!.. Нет, пора в самом деле отсюда ноги делать!

– На юге свежие девчонки подросли… – в тон ему сладостно зажмурился Липатов. – В сарафанчиках, загорелые. Вылитые Марина Влади в «Колдунье». Только бретельку потяни.

– Девчонки тоже, – согласился Пуринашвили. – Но главный сексапил для того, кто толк понимает, зрелые интеллигентки. Особенно которые из себя воображают. Вот такую подмять, сломать – особый кайф. Есть одна у меня такая в Херсоне. Доцент по живописи, – вкрадчивым, словно мурлыкающим голосом припомнил он. – Поначалу – «пшёл вон, хам вокзальный. Я не твоего поля ягода»! А после – «я, говорит, твоя раба. И мужа, и детей брошу»… Да! Не одна, на кого глаз положил, не соскочила.

Пуринашвили самодовольно огладил «сексапильные» свои усы. Рванул аккорд, готовясь запеть.

– А вот и не все! – возразил Коля Рак. – Любимочка-то тебе как раз не далась! Сколько ни бился – а не далась! Значит, не все.

Он мстительно высунул язык.

– Да поимел я твою Нинку, – со скрытым торжеством возразил Пуринашвили. – С Липотой побились, что в десять дней ухайдакаю, и – поимел! Между прочим, целочкой оказалась.

Колин ротик жалко скривился.

– Врёшь! Скажи, что врёшь!

– Привычки такой не имею, – ответил с холодком Пуринашвили. – Если взялся за бабу, пусть самую что ни на есть гордячку, не спущу, пока сама за мной на карачках ползать не станет. А тоже, кстати, насмешничала: позор Грузии, орангутанг пустоголовый. Вот и схлопотала. Да Липота с Кучумом свидетели. Я их комиссией по приёмке назначил. Скажи ему, Чингисхан!

– Всё так, – неохотно подтвердил Кучум. Ему самому было неловко за происшедшее.

Как договаривались, в назначенное время Кучум и Липатов распахнули нужную дверь, заранее отпертую изнутри. Пуринашвили с Челия, голые, сплелись на кровати. При постороннем звуке Нинино тело закаменело, и из-под волосатого Пури на дверь смотрели потрясённые глаза. Она даже не попыталась выкарабкаться.

– Убедились, суки? – не оборачиваясь и не прекращая ритмичных телодвижений, произнес Пури. – А теперь закройте дверь, дайте кончить!

Коля слабо ахнул.

– Любимочку сокрушили! Единственную.

– Не бери в голову, Колян! – зло буркнул Васька. – Все бабы нутром проститутки.

Злоба Липатова была неподдельной. В этом пари на Нину Челию он поставил всё своё достояние – кожаное, подбитое мехом пальто.

Глаза Клыша недобро сузились. Весь нескладный, незадавшийся день: и нога любовника на теле матери, и погибшая Наташка, и остервенелая толпа у винного магазина, и идиотская демонстрация, после которой грозила рухнуть мечта его о разведке, – всё сошлось в этих глумливых, похотливых рожах. Особенно в рыжеволосом. Этот растаптывал женщин, убивая в них самое трогательное, что ценил Данька, – нежность и трепетность.

Клышу до зуда захотелось драки. Даже зажмурился в предвкушении. И плевать, сколько против. Лишь бы хлестать! Данька принялся разминать пальцы.

Дверь вновь распахнулась. Возникло чудное видение. В байковом, стираном халатике, в тапочках на босу ногу, с растрепанными смоляными волосами, наспех собранными в кичу. Но даже в этом непрезентабельном виде изящное, будто рюмочка. Данька едва не ахнул.

Это была Кармела Алонсо. Внучка одного из «детей Республики», вывезенных в СССР в 1937 году из воюющей Испании. Данькина беззаветная и безответная любовь из пионерлагеря. Неизменный председатель Совета дружины. Улыбчивая маленькая красавица, с распахнутыми зелёными глазищами, при виде которой мальчишки терялись. А больше других – Данька. От её звонкого: «Лагерь, смирно! На флаг равняйсь!» – у него занимался дух. В лагерь он ездил сразу на все три смены, лишь бы видеть её. Но когда встречались и она с чем-то обращалась, в горле у Даньки пересыхало, он принимался мямлить или не к месту выдавал что-то отвязно-раскудрявое. Ночью, вспоминая собственные, некстати, ответы, скулил в подушку. Уже став старше, он не раз приезжал к шестой спецшколе, в которой училась Кармела. Прятался за калитку, искал глазами. Но так и не решился подойти.

Время затушевало образ той девочки. Но, как выяснилось, – не стёрло. Увидев вновь спустя семь лет, ощутил, как прежде, першение в горле.

Но Кармела его, заслонённого дверцей шкафа, не видела. Ненавидящими глазищами она буравила Пуринашвили. Злым движением губ сдула чёлку.

– Что, подонок, доигрался? – прежним звонким, будто сотканным из пружинок голосом выкрикнула она.

– Чего тебе неймётся? – Пуринашвили осклабился неуверенно, обнажив прокуренные зубы. – Чего опять заблажила?

Под прожигающим взглядом он смешался:

– Ну, чего в этот раз случилось, говори!

– Нинку Челия из петли вытащили! – отчеканила Кармела.

Коля Рак ахнул. Посеревший Пуринашвили заёрзал, засучи́л руками, выпученные глаза поползли из орбит. Кончики вислых усов сошлись.

– Жива? – выдавил он.

– На скорой увезли. А дальше – тебе в милиции объяснят. Может, хоть теперь разгонят ваше гнездо… Сидите тут, трутни! Только и знаете, что жрать да девок доверчивых!..

Она прошлась гневным взглядом вдоль стола и осеклась. Дверца шкафа со скрипом приоткрылась, и – глаза в глаза на неё смотрел мальчишка из пионерлагеря. Кармела вспыхнула, смешалась. Круто развернувшись, вышла.

Повисло тяжкое молчание.

Первым опамятовал Пуринашвили.

– Чёрт! Как чувствовал, надо было ещё на прошлой неделе в Ростов-Дон линять… Хорошо, если откачали. А вдруг да нет?

Он сдёрнул со шкафа «тревожный» чемоданчик, ухватил гитару, чехол через плечо – времени вдевать не было, и, не прощаясь, побежал к выходу.

Путь ему преградил Коля Рак.

– К любимочке в больницу иди! – потребовал он. – Прощения проси коленопреклоненно!

– Э! Не до тебя, Колян! – Пуринашвили попытался пройти. Но Рак, привстав на носочках, с разворота залепил тому пощёчину.

– За любимочку! – провозгласил он.

Пощёчина тщедушного поэта для грузного лабуха – что шлепок ребёнка. Пуринашвили насупился угрожающе. Но за неимением времени просто отодвинул его в сторону и выскочил в коридор. Набойки ковбойских сапог задробили по кафелю.

– К пожарной лестнице побежал. Вёрткий, – констатировал Рак.

И тотчас стали слышны иные, увесистые, гулкие шаги – со стороны главного входа.

В комнату вбежал Робик, зыркнул на Даньку.

– Там эти – наши которые! – для Клыша, непонятно для других выкрикнул он.

Времени на полноценное объяснение, похоже, не оставалось. Потому Робик вспрыгнул на подоконник. Рванул на себя окно. В спёртую комнату ворвался стылый воздух.

– Эх, пропадай моя телега!.. Если что, меня не знаете! – взвизгнул Робик разухабисто и сиганул с третьего этажа вниз, на раскисшую клумбу.

Времени прыгнуть следом у Клыша уже не оставалось.

Вошли трое: два милицейских сержанта, чуть сзади – залысый пожилой бородач с косичкой. Бородача Клыш узнал первым – тот самый, что разглядывал с обочины их демонстрацию. Следом признал одного из сержантов – краснолицего, с припухшим глазом.

Данька постарался незаметно отвести глаза. Но – поздно. Сержант, в свою очередь, впился в него цепким взглядом.

– Где половой разбойник? – послышалось из коридора, и в комнату вошел плотный приземистый человек – Борис Меншутин.

– Начальник районного угро, если кто не знает, – представился он. Огляделся. – Так где чмо?

– Сбежал, – угрюмо произнёс Коля Рак. – К ростовским кабакам поближе.

– Его счастье, – безразлично отреагировал Меншутин. – Как на связь выйдет, передайте, – вернётся в город, я ему лично яйца обкорнаю.

– А что… Ниночка? – сдавленным голосом спросил Рак.

– Жива. Если б не выжила, другой разговор с вами был бы. Но и так мало не покажется… А теперь, шантрапа, – стой там, слушай сюда. Информация для всех. По городу разыскиваются преступники, организовавшие антисоветскую демонстрацию у здания обкома.

Липатов присвистнул:

– Скажи-ка. Не всех вывели, оказывается.

Меншутин искоса глянул, заставив прикусить язык.

– Несколько человек задержаны. Но зачинщикам удалось сбежать. По приметам похожи на студентов. Если кто поможет найти, – зачтётся…

Побитый сержант всё это время неотрывно вглядывался в нахохлившуюся фигуру. Клыш, которому сделалось противно прятаться, вскинул голову. Глаза сержанта вспыхнули.

Притёрся к Меншутину, жарко засопел на ухо.

– На ловца и зверь!.. – удивился Меншутин. – Ну-ка, лихой, выгляни из-за шкафа.

Он подошёл к Клышу. Посмурнел.

Сержант меж тем подтолкнул вперёд бородача.

– Этот?! – потребовал он.

Тот прищурился, всматриваясь. Как на улице – глаза в глаза.

«Влип», – понял Клыш.

– Нет. Не он, – уверенно ответил бородач.

– Да как же не он? – сержант заволновался. Показал на кровоточущую ссадину. – Вот же, когда через забор… Покрываешь?! Ты ж рядом был! Говори, не то!..

– Отставить давить на свидетеля! – оборвал подчинённого Меншутин. – Сам-то уверен?

– Да похож! – сержант подрастерялся.

– Похож – не ответ! – Меншутин жестом поднял Клыша. Крепко ухватил за локоть.

– Пошли на допрос!.. С этим сам разберусь! – объявил он сержанту, увязавшемуся следом. – А вы пока соберите документы, установите личности. Акт на пьянку составьте. Чтоб всю шушеру под корень!

– А как же?.. – сержант обиженно ткнул в фингал.

– Бодягой лечись. И в спортзал походи. Чтоб впредь тебе пацаны рыло не чистили, – посоветовал Меншутин.

Он вывел Клыша в пустынный коридор. Наугад толкнул ближайшую, оказавшуюся незапертой дверь. Заглянул, – комната на четыре койки выглядела нежилой. Лишь на ширме у стены висел переброшенный халатик, – забытый в спешке сборов.

– На каникулы разъехались, – определил Меншутин. Пропустив вперед Клыша, закрыл изнутри задвижку. Указал на свободный стул. Сам, перевернув соседний спинкой вперед, оседлал, будто норовистого скакуна, так что оба оказались лицо в лицо.

– Крепко ты влип, – посочувствовал Меншутин. Клыш согласно кивнул. – С нами майор Окатов – замнач РОВД. Спит и видит о повышении. Ему только подай какое-нибудь дело погромче – клещём вопьётся. Мы сверху пошли, он с группой – понизу. Скоро поднимется.

– Свидетель же не опознал, – вяло возразил Клыш.

– Ещё б Колдун опознал! – загадочно ответил Меншутин. – Но и без него есть кому. (Из коридора донесся нетерпеливый окрик грозного сержанта.) Троих пацанов из ваших демонстрантов повязали на месте! Сейчас ссут кипятком! Кого угодно опознают.

– Пацаны вообще ни при чём! – вступился Клыш.

Меншутин поморщился безразлично.

– Вырванный красный флаг, демонстрация у здания обкома под «Боже царя храни!» – он загнул два пальца. – Комитетчики аж слюной брызжут в нетерпении. Такая кондовая антисоветчина им, надо быть, с пятидесятых годов не попадалась.

Клыш повёл плечами. Меншутин нахмурился.

– Ещё угораздило в общагу эту припереться – будто специально… Мы ж сюда при всех шмонах и облавах в первую голову идём. Самый рассадник. Что за патлатый с тобой был? Один из задержанных пацанов на танцах в универе его видел. Говори! – потребовал он. Подождал.

– В сущности, если прикинуть, твоей вины – с гулькин фиг, – принялся рассуждать он вслух. – Флаг срывал патлатый, он нёс, он гимн орал! И – мало ли кто сзади приблудился? Может, как раз хотел воспрепятствовать… А ментов своих, насчет мордобоя, я прижму. Они все мне обязаны… Что скажешь?

Ответа на наводящий вопрос Меншутин не дождался. Побагровел:

– Напряги мозги, дурень! Это тебе не мелкая хулиганка! Это вся жизнь наизнанку… Фамилия патлатого! И я тебя отмажу! А не сдашь подельника, стало быть, всё на тебе повиснет… Ну?! Не будь же лохом. Достаточно шепотком, без записи, – дальше уж мои дела.

Клыш смолчал. Меншутин рыкнул:

– Чего и боялся. И что теперь делать станем?.. Что зыркаешь? Сам помню, что твой должник… Шпалер-то заныкал?..

– Выкинул, – безучастно ответил Клыш.

Меншутин недоверчиво повёл лобастой головой.

– Где ж тебя затихарить-то?.. Ну, что отмалчиваешься? Врубайся, подсказывай! По городу включён план «перехват». Вокзал, автовокзал, посты ГАИ, патрули на дорогах. Бандитов бы так искали!

– Есть место, – отозвался Клыш.

– Ну-ну?

– Ты с военкомом контачишь?

– Плох опер, который с военкоматом не дружит, – осторожно подтвердил Меншутин.

– Тогда отправь «за речку».

– В Афган?! – квадратная челюсть оперативника, казалось, ко всему привычного, сама собой отошла от остова. – Никак колокольчики в башке затренькали? Романтики захотелось?! – рявкнул Меншутин. – Так я тебе и так про неё расскажу: сам пару месяцев от МВД в командировке под Джелалабадом просидел. Вот таких сопливых романтиков на транспортах привозят, а увозят грузом двести. Потому что чего-чего, а романтики там на нюх близко нет. А есть кровь, грязь и подлость.

– Зато заныкаюсь, – ответил Клыш.

Меншутин присмотрелся свежим взглядом.

– Или ещё что серьёзное за тобой? – предположил он. – Настолько, что под пули моджахедов готов?.. А может, из-за бабы? Такое как раз бывает.

– Не из-за бабы, – заверил Клыш.

– И оно тебе надо?

– Надо.

Меншутин озадаченно ошлёпал свою могучую холку:

– Да! Вот это отблагодарю, так отблагодарю. Полной ложкой!.. Да меня за такую благодарность, узнай кто, самого со света сживут.

– Могу расписку дать, что сам напросился, – без выражения пошутил Клыш.

Меншутин прикусил губу.

– Точно, что не дуракуешь?.. Вот что, – решился он. – Есть такие спецподразделения. Я с ними в командировке контактировал. Сначала – лагерная подготовка где-нибудь у таджиков. Потом – мужская работа в боевых условиях. Разведка и прочее. Шансы выжить – туда-сюда. Но всё-таки не пушечное мясо. Кому повезёт и отскочит живым – считай, выучка – на всю оставшуюся жизнь, с кожей не отдерёшь. Ну и запись в учётном деле – флаг выше некуда. Как тебе?

– Годится, – быстро, не давая передумать, согласился Клыш. Протянул паспорт, военный билет. Меншутин полистал. Поскучнел:

– Так ты ещё и на питерском учёте состоишь… Дня два дополнительных понадобятся, – прикинул он. – Есть где отсидеться?.. Домой нежелательно.

– Домой точно не пойду, – Клыш непонятно усмехнулся. – Наоборот, когда уляжется, матери скажешь, что, мол, назад, в универ, укатил.

– Тогда где? Чтоб только я мог найти.

– Здесь! – ответил звонкий голос из глубины комнаты.

Меншутин и Клыш вскочили. Ширма раздвинулась, и Меншутин увидел миниатюрную зеленоглазую длинноволосую смуглянку в зеленом шерстяном брючном костюме в обтяжку, на каблучках, с макияжным карандашом в руке. Клыш зыркнул на брошенный халатик, – теперь он узнал его.

– Здесь он будет, – подтвердила Кармела. – Девчонки на каникулы разъехались. Так что я одна.

– Одна, – повторил Меншутин, натужно соображая. – И что из этого вытекает?

– Как раз и вытекает, что теперь буду не одна. Надо перевести?

– Да нет, вроде, – Меншутин озадаченно поскрёб затылок. – Только желательно, чтобы пореже наружу выходил.

– А он вообще отсюда не выйдет! – по личику Кармелы пробежал бесёнок, от которого у обоих мужчин ёкнуло сердце.

Меншутин замешкался.

– Идите, идите, товарищ из милиции, – поторопила его Кармела. – И не беспокойтесь. Сохраню для Родины в лучшем виде.

– Ну-ну, – Меншутин неохотно подошёл к двери. Вслушался. Рывком выбросился в коридор.

Через несколько секунд из коридора донеслись голоса:

– Куда ты пропал? И где… этот?

– Сбежал.

– Чтоб от тебя кто сбежал?!

Голоса затихли.

Кармела заперлась изнутри. Продемонстрировала ключ.

– Теперь ты мой пленник. Потому признавайся, антисоветчик, как дошёл до жизни такой?

– Подслушала, – констатировал Клыш. В горле у него, как в далёком детстве, пересохло.

– Подслушивают, когда специально. А когда в чужую комнату без стука втираются и начинают травить, – это совсем иное, – резонно возразила Кармела. Присмотрелась. – Так что? В самом деле – антисоветчик?

– Да нет, конечно! Нашелся один – Иудушка Головлёв. Подставил. Да так ловко, что и понял-то не сразу. Хотя все равно – какая антисоветчина? Дуралейство.

– Тогда псих, – определила Кармела.

Она принялась расставлять посуду. Продемонстрировала бутылку «Кинзмараули».

– Помоги открыть! Надо ж проводить на войну героя… Или всё-таки психа? Нам в меде психиатрию преподают, – сообщила она. – Сверяю. По-моему, налицо все признаки.

– По-моему, тоже, – согласился Данька. Вскрыл бутылку. Разлил. – Надо же было угораздить. Хотя, может, и к лучшему. Рубануть, так махом!

– Точно – псих, – уверилась Кармела. – Я ещё в пионерлагере поняла, что псих. Когда с незнакомого обрыва «рыбкой» сиганул.

– Сама ж предложила.

– Так я тогда не знала, что псих. Думала, обычный хвастунишка… Тебя после в травмпункт отвезли. Шрам, кстати, не с той поры остался?

– Какой шрам?

– Кривой такой, вот здесь, – она провела пальчиком по низу его рубахи. – Сантиметров семь. Шов очень неудачный. Видно, что наспех накладывали.

– Про шрам-то откуда?.. – поразился Данька. – Уж его-то видеть точно не могла.

– Как знать чего не знаешь? – загадочно рассмеялась Кармела. – Кстати, скажи, зачем, в самом деле, – на войну надумал? Все призывники от Афганистана как чёрт от ладана шарахаются. А ты сам на рожон прёшь… Просто, чтоб нормальному человеку понять.

Она потянулась чокнуться. Клыш чокнулся, отпил.

– Я после вуза в КГБ собираюсь, – сказал он. – Если об этой истории станет известно, даже вскользь, меня прокатят.

– И – всё? – выдохнула Кармела. – Ради этой хрени – шкурой рисковать?!

Данька насупился.

– У меня отец разведчиком-нелегалом был. Недавно погиб. Хочу вроде как вместо него, – неожиданно для себя признался он.

Увидел расширившиеся зеленеющие глазищи. Понял, что тонет. Как в лагере, когда подходила в упор. Не хватало ещё опять начать мямлить.

– А я ведь в пионерлагерь из-за тебя ездил, – объявил он, шалея от собственной дерзости. – Все три смены – из-за тебя. А если уж вовсе по правде, чтоб до донышка: тебя здесь увидел и!.. – он зажмурился. – Я ведь тебя, оказывается, искал!.. Сам не думал. Убедил себя, что детская влюблённость, мало ли. А вот выходит, что мало.

Он яростно, до солёного вкуса, прикусил губу.

При виде его робости, неожиданной в этом цельном, готовом играть с судьбой человеке, Кармела сама захлебнулась от нежности к нему.

– Что ж, правда на правду. Я тоже, едва приехав в лагерь, искала, здесь ли ты, – призналась она. – Теперь доволен? Заставил девушку признаться. Вогнал в краску.

– Правда?!

– Дурачок! Для кого ж, думаешь, я здесь прихорашивалась? – она приподняла брошенный халатик.

От серо-зелёных глазищ её, совсем рядом, Даньку заколотило.

– Вот ведь денёк, – счастливо пролепетал он. – Вчера узнал, что отец погиб. С утра вообще не задалось, хуже некуда. Потом эта демонстрация идиотская. И вдруг ты! Будто чудное мгновение ниоткуда. Я должен тебе рассказать…

– Расскажешь. Обязательно. У нас ещё, кажется, двое суток!..

– Суток! – Клыш забегал взглядом по комнате. – Получается, нам придется здесь и ночевать. Обоим.

Он окончательно смутился.

– Надеюсь! – Кармела провела пальцем по его окровавленной губе. Показала кровь на собственном пальчике. Слизнула.

– Теперь мы повязаны накрепко, – сообщила она.

– Как это?

– До конца жизни. Кр-р-ровью! – она обхватила его за шею и, должно быть, для верности болезненно впилась в окровавленную губу.

Кармела оказалась человеком слова. За двое суток Данька из комнаты не выходил вовсе. Да и сама Кармела лишь пару раз выбиралась в студенческую столовую, где наспех накидывала в кастрюльку котлет с пюре и сосисок с квашеной капустой. Она ещё не успевала выйти, а у Даньки уже начинали ныть от нетерпения зубы. Когда же слышал в пустом коридоре знакомое постукивание каблучков, принимался в нетерпении сбрасывать с себя одежду. В перерывах они горячечно говорили, обсуждали что-то. Как-то само собой получилось, что скрытный, недоверчивый Клыш взахлёб делился самым сокровенным: об отце, о матери с дядей Славой, о мечте, что может порушиться…

– Ты понимаешь? Ты согласна, что иначе нельзя?

– Нет, – отвечала она. – Но это все равно.

Она приподнималась над подушкой и терлась – лицо о лицо. И он вновь погружался в её зеленые, участливые глазищи. А потом они опять начинали темнеть. И разговор прерывался.

Три-четыре раза в дверь стучали, как-то – барабанили.

Но они никого не впускали и не отвечали на стук. Только меняли ритм: с форте на пиано.

На третий день в дверь постучали морзянкой.

– Свои! – донёсся голос Меншутина.

Открыли ему не сразу. Наспех одетые.

Меншутин вгляделся в осунувшиеся лица, с припухлыми глазами.

– Завидую, – впечатлился он. – Но назад хода нет. Иначе многих подставишь. Военком ждёт на низком старте…

Кармела помертвела.

Меншутин вручил Клышу принесённую папку. Глянул пытливо.

– Шпалер-то точно, что с концами?

– Я с концами, и шпалер, считай, с концами.

Меншутин потоптался.

– Ну, желаю! Если… В смысле, когда вернёшься, – быстро поправился он, – объявись.

Шагнул к двери. Кармела удержала его.

– Сколько ещё… времени? – с мольбой уточнила она. Меншутин поколебался.

– Хотя бы завтра с утра… Хотя бы!

Неловко кивнув, вышел.

– Значит, сегодня, – сообразил Данька. Приобнял поникшую Кармелу. – Ничего, Карми. Это ведь не на всю жизнь. Всего лишь зигзаг удачи.

– Всего лишь, – согласилась Кармела. В мозгу её будто из прохудившегося крана закапала Меншутинская оговорка: «если, если, если». – Но хотя бы до вечера у нас есть время?

Она искательно пощекотала пальчиком его живот.

– Всегда! – тут же откликнулся Данька. – Только страшно хочется пожрать горячего. Может, спустимся в столовую? За два-три часа, что остались, ничего уж не случится.

Кармела безучастно кивнула.

Студенческая столовая в дни каникул была полупуста. Они подсели к дальнему, возле туалета столику.

– Как будешь без меня? – Клыш провел пальцем по её щеке.

– Буду как-то, – Кармела ухватила его руку. Принялась целовать. Подняла больнющие глаза.

– Только пиши. Хоть раз в неделю. Хоть буковку. Чтоб я тут с ума не сошла.

Данька поднялся поспешно.

– Руки сполосну, – объяснил он. Чувствуя, что выдержка вот-вот изменит, повернулся спиной.

Рукомойник оказался неожиданно рядом: чуть ли не впритирку с их столиком, за фанерной стенкой. Данька включил воду. Между неплотно пригнанными листами видна была ссутулившаяся Кармела. Захотелось даже созорничать: втиснув в щель ладонь, потрепать за плечо.

– Вот ты где! – разнесся по столовой заливистый, очень знакомый голос. Данька увидел Баулина, спешившего к их столику.

– Ну, мать, ты даешь! – склонившись, он чмокнул Кармелу в шейку. – Два дня разыскиваю. Двери в общаге чуть не разнес. Стукачка Аркашу допрашивал с пристрастием.

– Зачем? – Кармела обеспокоенно огляделась.

– Так, здорово-вестимо, – соскучился. Потом вроде забили: на каникулы едем на турбазу.

Данька за фанерной перегородкой затих. Он, конечно, понимал, что у красавицы за двадцать кто-то должен быть. Но услышал Робика и – будто бокал в руке хрустнул. И стекло впилось в ладонь.

– Можем прямо сейчас стартовать, – предложил Робик.

– Не можем, – возразила Кармела.

– Нет так нет. Вид у тебя и впрямь не проханже. Тогда на завтра?

– И на завтра нет.

– Так я уж путёвки…

– Сдай. Передумала.

Робик вздохнул.

– Ты, мать, в своем репертуаре, – огорчился он. Тотчас приободрился. – А всё-таки смыться надо. Я тут великую шкоду замутил!

Ему не терпелось похвастаться. Ждал только наводящего вопроса. Не дождался.

– За такую и посадить могут, – намекнул он. – Как посоветуешь, где заныкаться, чтоб ментура не нашла?

– В Афганистане!

Робик хохотнул:

– Умеешь пошутить! Я, конечно, отмороженный, как ты считаешь… Но всё-таки не на всю голову… А вот турбаза бы очень кстати подошла. Может, хотя бы на послезавтра?

Клыш ждал. Ждал, что сейчас она объявит, что любит другого, что отношения закончены.

– Ладно, после подойдёшь, – ответила Кармела нетерпеливо.

– После так после, – с неожиданной покладистостью согласился Робик. – Считай, забито. Так что, йес, ОБХСС?

– Йес, йес.

– Ну почему ты меня не любишь? – дурашливым голосом заканючил Робик. – Меня все любят. Я всех спрашиваю, и все отвечают: «Любим, любим. Только отстань». И только ты, гадкая!..

– Люблю, люблю! Только отстань… Двигай кони, Баулин. Не видишь разве, девушка хочет одна побыть?

Она нахмурилась. И Робик поспешно вскочил. Несмотря на внешнюю его бедовость, было очевидно, что в их отношениях верховодила женщина.

– Ладно. Робик тактичный. Робик уйдет. Поцелусик на прощание не возбраняется?

Потянулся к ней пухлыми, по-негритянски вывернутыми губами.

Данька удивленно посмотрел на ошпаренные руки, – оказывается, из крана лупил кипяток. Через служебный вход, через который уборщицы выносят помои, вышел во двор.

…Клыш отчего-то медлил. Заждавшаяся Кармела, поначалу довольная, что удалось уклониться от тягостного объяснения втроём, заглянула следом, за дверь в служебное помещение. В коридорчике стояли клубы пара. Через щель увидела собственный столик. Осела прямо на кафель. Она всё поняла.

Ещё через час, прямо от военкомата, новобранец Клыш убыл согласно предписанию.

Глава 4. Алька Поплагуев. Свадебно-покойницкая

Алька Поплагуев прибыл на побывку через неделю.

Замещавший начальника цеха Граневич как раз вышел с директорской планёрки. Ухватив за пуговицу собеседника, вдвое старше себя, яростно втолковывал что-то, продолжая начатый спор, а тот рассеянно кивал и зыркал исподтишка на молоденьких лаборанток, торопящихся в военторг за свежей косметикой. Из распахнутой двери столовой разило треской. Даже не заглядывая в календарь, любому ясно – четверг. На весь Союз – рыбный день.

– Эй, вьюноша с взором горящим, наукой опаленный! – окликнул Граневича стоящий на бордюре рослый ладный солдатик. – Совсем возгордился. Забритого корешка можно и не замечать.

– Алька! – выдохнул Гранечка.

– А то!

По своей привычке, не соизмеряя голос и нимало не обращая внимания на окружающих, Алька подбежал к другу, приподнял и принялся охлопывать, бесконечно поворачивая и оглаживая. Фуражка слетела на асфальт, обнажив короткую стрижку.

– Собирайся! Поехали к Наташке! – потребовал он.

Гранечка замялся:

– Так сразу не могу. Комплектующие для поточной линии вот-вот подвезут. Нужно убедиться. Подождёшь чуточку?

– Это у вас, физиков-химиков, счет в потоках, а у нас, защитников Родины, – в сутках, – отбрил Алька. – Поехали!

– Тогда!.. – Оська намекающе повёл глазами на подъезд, из которого, как всегда, окруженный людьми, вышел Земский, пошел к парящей на морозе «Волге».

– Дядя Толечка! – окликнул Алька.

Земский будто споткнулся, беспомощно дёрнулся.

– Ах, чёрт! – он бросился к Альке. Обхватил за плечи. Проморгался, отгоняя слёзы, предательски застлавшие глаза. – Ах, чёрт! – повторил он просевшим голосом. Потянул ладонь погладить, удержался, застеснявшись. Так что Алька сам, схватив руку его, потёрся щекой.

– Небритый, – растрогался дядя Толечка.

– Так прямо с поезда.

– Как же… – голос дяди Толечки булькнул, – как же тётя Тамарочка будет рада!.. Она ж по три раза на дню к почтовому ящику бегает. Так что, прямиком к нам?! Сверну быстренько дела, следом подъеду!

– Сначала на кладбище собираюсь. Вот хотел вместе… – Алька кивнул на Граневича.

– Да, да, о чём речь! Езжай, Осип, подменим, – Земский подтолкнул Гранечку. – И вообще… Машину мою возьмите. Я себе из гаража вызову. В бардачке «Столичная». Так что без церемоний. А оттуда – чтоб оба к нам! Слышишь? Осип, проследи!

– Как только, так сразу! – Алька вытянулся, отдал честь.

На кладбище, у свежего, обложенного венками холма с прислоненной фотографией улыбающейся чему-то Наташки Алька долго стоял, ожесточённо покусывая губы. Оська, стараясь не мешать, раскладывал на соседней скамеечке захваченную по дороге закуску, – хлеб, зеленый лучок с солью и банку лечо. Извлёк бутылку «Столичной», свернул пробочку, набулькал два граненых стакашка. Один протянул Альке.

Тот выпил махом, прикрыв глаза. Через несколько секунд лицо его задрожало.

– Это я её на выпускном снимал, – он огладил рукавом фото. Голос булькнул, прервался предательски, лицо задрожало в последней попытке сдержаться.

В следующую минуту чистюля Поплагуев рухнул коленями в свежемороженую грязь, навалился на холм и – зарыдал напропалую.

Деликатный Оська собрался отойти подальше. Но при первых криках Альки, не веря себе, остановился.

– Тварь! Тварь ты! – вдавливаясь губами в могильную землю, изрыгал из себя Алька. – Ну зачем, зачем? Ведь я ж на самом деле любил тебя. Всё перетерпел ради тебя. Прапорщика Счирого! Азиков из аэродромной роты! Всё мечтал увидеть, отогреться. Думал, вернусь, упаду на колени, простишь – поженимся. И что? Из-за какого-то корявого минета, которого и не было вовсе, всё поперек переломала?! На всё пошла, лишь бы уязвить побольнее! Если думаешь, что на могилку бегать стану, так на вот – выкуси! В первый и последний раз. В первый и последний!

– Её, между прочим, молнией убило, – хмуро, в никуда, напомнил Оська.

– Значит, специально подставилась, назло мне. Ни одного письма. За все время ни одного! – Алька поднялся, глянул с отвращением на перепачканный китель, пнул зачем-то солдатским башмаком по могиле и, не выискивая чистой тропинки, побрел, увязая в заснеженной глине, к поджидавшей «Волге».

Тётя Тамарочка, не знающая, чем угодить ненаглядному гостю, металась меж гостиной и кухней. Но нерадостной выходила долгожданная встреча. Должно быть, из-за фотографии Натальи, которую Алька вытащил из альбома и водрузил посреди стола.

Ушедший в себя, он, казалось, ничего не замечал. Оперев голову на руки, сидел, уставившись в рюмку перед собой. Молчал и дядя Толечка, исподлобья поглядывавший на непривычно угрюмого воспитанника.

С очередной тарелкой впорхнула тётя Тамарочка. С огорчением убедилась, что фаршмаг из селёдки, над которым трудилась все утро, едва тронут. Да и то обгрызан со стороны Оськи.

– Расскажи как служится, – дядя Толечка вложил в Алькину руку рюмку. Алька механически выпил.

– Служится как служится, – буркнул он. Взгляд вновь уткнулся в фото на столе. – А всё из-за неё! Из-за нее, стервы! – вскрикнул он.

Тётя Тамарочка подошла, приобняла. Он обхватил её за ноги, уткнулся, как в детстве. Зарыдал.

– Тётя Тамарочка, голубушка! Ты-то знаешь! Ведь на самом деле Наташка для меня – это как пропуск в другую жизнь была. Она ж меня чистым видела, и оттого я в самом деле чище делался… Больно-то как! – он рванул ворот.

Тетя Тамарочка выдохнула тяжко, повела вдруг ноздрями и поспешила на кухню, – в духовке подгорало мясо по-французски.

– А как она минет делала, – понизил голос Алька. – Не умела совсем, стеснялась, а брала. Чтоб Алечке удовольствие доставить. А Алечка вместо благодарности со Штормихой поганой!.. Да на кой, когда Наташка, цветочек мой, рядом цвёл? О! Я бы с ней совсем иной был…

– Ну, будя! Что душу рвать? – дядя Толечка неловко потрепал Альку по руке. – Жалко, конечно, Наташку безумно. Я сам любовался исподтишка, на вас глядючи. Чудная, что говорить, девка была. Но тебе-то дальше жить. Ты взрослеешь, парень. Пора мужать. Много ещё потерь впереди. Но много и славного. Это уж как свою жизнь выстроишь. Помните ёмкую формулу, – теперь он обращался к обоим. – Счастье, когда утром торопишься на работу, а вечером – ноги сами несут домой? И – верно: трудно найти дело по душе и по плечу. Такое, что аж жмуришься в предвкушении нового дня. Ещё трудней – свою женщину. Магнита, чтоб безошибочно притянуть именно её, не существует. Но если получилось, – считай, жизнь удалась.

– Но я-то!.. – Алька потянулся к фотографии. Дядя Толечка придавил его руку.

– Со временем найдёшь. Не сразу, конечно. Но когда-то, да сыщется. И боль сегодняшняя пройдет. А вот свет от Натальи в тебе должен сохраниться. Вроде шахтёрской лампочки. Это важно…

Альку ласково обхватили сзади за плечи, – вернулась тётя Тамарочка. Вжалась лицом в его волосы.

– Всё пройдёт, лапушка, – как в детстве шепнула она.

Дядя Толечка вложил в Алькину ладонь налитую рюмку:

– Расскажи-ка лучше, как всё-таки отпуска добился.

По лицу Альки пробежало прежнее лукавство. Он понимал, чего ждут слушатели. Да и живая натура брала своё. И вскоре он повествовал о солдатском своём бытии как об авантюрном похождении ловкого и бесшабашного шалопая. Из призывного пункта Поплагуева докатило аж до Харькова. До высшего военно-авиационного училища имени дважды Героя Советского Союза С. И. Грицевец. Грицевец оказался Сергеем Ивановичем. А значит, в мужском роде склоняется. А стало быть, и само училище должно носить имя не Грицевец, а Грицевца. Каковым наблюдением Алька поделился со старшиной эскадрилии прапорщиком Счирым.

– Стало быть, неправильно всё? – развеселился прапорщик.

– Неправильно, – подтвердил Алька.

– Стало быть, столько лет было правильно, а как тебя призвали, стало неправильно?

– И раньше было неправильно.

– О как! Молодец. Как это? Лингвист. А точечную сварку знаешь? Нет? Ничего! В роте аэродромного обслуживания обучат.

Угроза выглядела серьёзной. В аэродромной роте служили почти исключительно азербайджанцы, и нравы царили соответствующие: самая страшная в авиации «стариковщина».

Но природная сметка и весёлость нрава быстро помогли ему освоиться в новых условиях и от аэродромной роты уберегли.

В казарме он обнаружил горн и очень удачно выдал залихватскую побудку в присутствии замполита полка.

Впечатление произвёл. После принятия присяги рядовой Поплагуев был назначен помощником директора гарнизонного клуба – с ответственностью за проведение музыкальных мероприятий. Разместили его в казарму Первой эскадрилии, и тоже удачно. В первые же дни наладились отношения с солдатской интеллигенцией – замкомвзвода Лущиком, каптёрщиком Марешко. Оба они, как выяснилось, умели играть в преферанс. Или думали, что умеют, – как увидел Алька. Разубеждать не стал. Просто подключился третьим. Четвёртым был приглашён рядовой Петрухин. Собирались по ночам в каптёрке. Играли по полкопейки вист. И через короткое время все они оказались Алькиными должниками. Сержанту Лущику, богатейшему человеку с заоблачным окладом двадцать один рубль, выплатить проигрыш было не накладно. К тому же он и впрямь быстро учился и со временем проигрывал всё меньше. Само собой, всегда находились взаимозачёты с каптёрщиком. Тяжелее прочих доставалось Петрухину. Длинный, тощий, вечно голодный. Вечно безденежный. Три рубля восемьдесят копеек солдатского жалованья проедал в гарнизонном ларьке, едва получив. Так что месяц существовал в долг. Зато в гарнизоне оказалась богатейшая, полная раритетов библиотека. Поплагуев быстро втёрся в доверие к пожилым библиотекаршам, степенно, под чаёк, вёл неспешные беседы. Обсуждали классическую литературу и самиздатовские новинки. После чего Алька отправлялся рыться на отдалённых стеллажах, где скопилось заветное, не снимаемое с полок годами. Как-то даже обнаружил «Описание кабинета Её императорского Величества Екатерины Второй», прижизненное издание. Поплагуев отбирал, помечал. Список передавался Петрухину. И тот шел на дело. Воровал книги, запихивая под ремень, и передавал кредитору – в счет погашения долгов. В адрес Земских пошли посылки.

Как-то в каптерку после отбоя заглянул командир роты старший лейтенант Берёзкин. Тоже оказавшийся преферансистом. Плохим преферансистом. И – что уж вовсе некстати – азартным. Взять мизер на голой девятке при чужом ходе было у него в порядке вещей. Долг его начал набухать стремительно. Но Алька – понятное дело – денег с командира не требовал. Они завели как бы долговую тетрадь, на которой долг и фиксировался. Так что, когда пришло известие о смерти Натальи, рядовой Поплагуев получил внеочередной отпуск – по взаимозачёту.

– Паучило, – хмыкнул, выслушав, Гранечка.

– Обалдуй, – подправил дядя Толечка.

Алька улыбался, как актёр, потрафивший публике.

Об одном не сказал он ни дяде Толечке, ни даже надёжнейшему дружку Оське.

Все свободные часы просиживал он в Ленкомнате, где писал армейскую повесть – о тех самых впечатлениях, о которых взахлёб живописал за столом. Только на бумаге всё это выглядело вовсе не столь благостно и раскудряво. Был, конечно, колоритный старшина экскадрилии Счирый, всякое построение начинавший как запев: «По первопутку поговорим за шинеля». Были чудные, неуставные отношения меж летчиками и обслуживающими техниками, когда солдаты не раз спасали перепивших офицеров от «губы».

Но была и школа молодого бойца с огромными, как ангары, казармами, куда вместе втиснули три сотни русских новобранцев и десяток армян. И эти десять безнаказанно лупцевали русских пацанов, потому что сразу сбились в стаю, а русские держались порознь, и когда били одного, другие пугливо жались по углам. Была и резня меж армянами и азербайджанцами в батальоне аэродромного обслуживания, и «стариковщина», когда зачмырили нескладного рядового Петрухина. И довели до петли, из которой сам же Алька едва-едва успел его вытащить.

Закончив повесть, Алька поставил название – «Честь имею!», подумав, подписал – «прапорщик Счирый». Расхохотался новой проказе и перед самым отъездом в отпуск отправил в адрес журнала «Юность».

Отрывистый звонок в дверь прервал весёлое повествование.

В комнату, сопровождаемый тётей Тамарочкой, вошел Михаил Дмитриевич Поплагуев. Всегдашних сапог больше не было. Бывший армейский прокурор уволился из армии и был назначен первым заместителем прокурора области. Но шаг оставался прежним, хрумким. В облике добавилось увесистости и значимости. Он снисходительно всучил руку Земскому.

Завистливым взглядом шаркнул по моющимся финским обоям. Жутко дефицитным.

– Вот ты где! – он потрепал стриженую голову сына. – Мать, узнав, что приехал, с работы летит, сама не своя от радости. А сынок, оказывается, ещё с утра нагрянул и не заглянул, не позвонил. Будто родного дома нет! – попенял он.

– Так мама уже вернулась?! – Алька обрадовался.

– Скоро будет, – Михаил Дмитриевич неодобрительно скосился на изрядно попитое спиртное.

– Гляжу, не меняетесь, мизерабли!

– Почему, собственно, мизерабли? – удивился Гранечка.

Кто такие мизерабли прокурор сам не помнил. Но угадал насмешку. Набычился.

– Потому что пора уж определяться, с кем вы! С народом, по столбовой дороге, или всякими там закоулками? Кто из нас по молодости не фанфаронил? Но – впереди жизнь. А в ней кто первым, тот и в первых. В партию, кстати, пора вступать. Как, сын? Созрел?

– Перезрел, – сдерзил Алька.

Гранечка не удержался – хихикнул.

Михаил Дмитриевич неодобрительно покачал головой. Глянул на Граневича, глаза в глаза, как бы желая прожечь, как любил смотреть на арестованных. Но – не прожег, – наткнулся на ясные, полные весёлого любопытства глаза.

Михаил Дмитриевич и сам понял, что назидания затеял не ко времени. Нахмурился педагогически:

– Э! Что с вами, недоумками!.. Иди! Мать уж, наверное, дома.

Алька поднялся, потянув за собой и Гранечку, – показал взглядом, что одному с отцом оставаться не хочется. Чмокнул по дороге тётю Тамарочку – с тремя блюдами нарезки в руках. Шепнул:

– Ничего не убирай. Попозже смоюсь – вместе с мамой.

Задержавшийся Михаил Дмитриевич проводил обоих неодобрительным взглядом.

– Были обалдуи, такими и остаются.

– Почему, собственно, обалдуи? Чудесные мальчишки, – возразила Тамара.

– Осип Граневич на комбинате незаменимым человеком становится, – поддержал жену Земский. – Такой план реконструкции расписал – академикам на зависть. Да и Алька – дай срок, встанет на свой путь.

– Свежо предание! Больно мотает парня, – покачал головой Поплагуев. – Всё ему не так и те не те. В смутное время живём, – он отёр платком жиреющий затылок. Испытующе глянул на Земского. – Какие-то кооперативы полезли, кафе частные. Задавить бы, пока в зародыше. Нет, цацкаются. Помяните моё слово, – заиграемся! А мой-то издавна не к тем голосам прислушивается. Куда ещё качнёт? Но тут я на армию крепко надеюсь. Казарма своё доберёт. Думаю, в политучилище послать. Там дурь из башки повытрясут.

– А если вместе с мозгами? – съязвил Земский.

– А хотя бы и так. Что, по сути, мозги? По весу у всех примерно одинаково. У орангутанга, говорят, ещё больше весят. Ухватись за правильную линию – и без всяких мозгов в фарватере потащит, – пошутил прокурор. – Да хоть сосед наш, Сергач. Я его, по правде, за никудышного человека держал. Лектор-трендила. Думал, проку не будет. А ведь поди: взял себя в руки, в исполкоме на кооперативы посадили. При серьёзном деле нынче.

Земский поморщился. По его мнению, Сергач и впрямь нашёл свою нишу: пристроился при власти, как прежде юродивые при церкви на паперти.

Михаил Дмитриевич уловил холодок. Коротко кивнул.

– Ну, пойду. Своей семьёй посидим.

Дверь за ним закрылась.

Земский озадаченно огладил лысину.

– Орангутанг и есть! – безапелляционно рубанула Тамара. Требовательно поглядела на мужа. – Как хошь, Толик. Но Альку нашего надо из армии этой вытаскивать. А уж если там и впрямь такие, как этот…

– Из армии-то вытащу, – согласился муж. – У меня в Генштабе корешок, кой-чем мне обязанный. Когда-то капитанами дружковали. Ныне круто поднялся – генерал с чем-то. Порешаем. А вот что с ним, таким, дальше будет?

Тамара тяжко, со стоном выдохнула: как часто бывало, мысли жены и мужа бежали, будто кровь по сообщающимся сосудам у сиамских близнецов.

Коловращение Альки Поплагуева

Спустя некоторое время рядовой Поплагуев был комиссован в связи с внезапно открывшейся язвой желудка.

Поначалу отец сам взялся за трудоустройство сына – оформил электриком в трест парикмахерских.

– Станешь настоящей рабочей косточкой. Сплочённый коллектив дурь из тебя повытрясет, – пообещал Михаил Дмитриевич.

В штатном расписании значилось два электрика. Вторым был Анатолий Комелов – несуразно длинный, нескладный парень с вечной сухостью во рту. Говорил он мало, проглатывая гласные, отчего речь походила на ломаемый штакетник. Ходил в затемнённых очках. Когда как-то снял, обнаружились расширенные зрачки.

– Ну, у тебя и глазищи! – восхитился Алька.

– Посиди с моё на наркоте – и у тебя такие будут, – преспокойно объяснился Комелов. – Хочешь иметь красивые глаза – попробуй героинчику, – предложил он новому напарнику.

Алька, любопытный до всего нового, попробовал. Сутки проблевался. Больше к наркотикам не возвращался.

Сам о себе Комелов говорил, что он из тех, кто способен на порыв, но не выдерживает долгих страданий.

– На пулемёт лягу, под пытками выдам, – витиевато формулировал он.

На самом деле был Комелов пофигистом-флегматиком. Вывести его из себя было, казалось, невозможно. Как-то вышел во двор выбросить мусор. Как был – в тапочках и тянучках. Вернулся через три дня. Его уж объявили в розыск через милицию.

– Ты где был, сволочь?! – напустилась жена.

– Так ведро выносил. Сама ж посылала, – невозмутимо напомнил муж.

Жена принялась охаживать его шваброй. Толик не сопротивлялся. Лишь покряхтывал, как в парилке под веником. Пока жена лупцевала, обнаружил на тумбочке журнал «Знание – сила».

– Гляди-ка, новый пришёл, – приятно удивился он. Принялся листать.

Есть люди совы, есть – жаворонки. А есть просто бездельники. К последней категории относился Толик Комелов. Чуть позже Алька с удивлением узнал, что Комелов в недавнем прошлом аспирант, даже написавший первый вариант кандидатской диссертации. Но оформлять и выносить на защиту ему вдруг стало лень. Без объяснения причин уволился из института, оформился электриком. Хотя и здесь на работу ходил неаккуратно, получал наряды на выезд и исчезал. Иногда добирался до места вызова, чаще – нет. Всё-таки кое-как справлялся.

Но едва заполнилась вторая вакансия, выявилась поразительная вещь, – электриков стало не хватать.

Вскоре всё разъяснилось. С появлением второго электрика – ладного красивого мальчика – на порядок увеличилось число вызовов. Парикмахерши сами устраивали замыкания, сжигали фены, выкручивали лампочки… Число невыполненных заявок росло катастрофически.

Директор треста предложил электрикам кинуть жребий, кому увольняться.

Кидать жребий не пришлось. Алька сам понял, что жизнь в таком ритме не для него. С утра, до выпивки, его тошнило, после выпивки мутило.

А вот Комелов пожалел о скором расставании.

– Жаль, что поторопились с героином, – посетовал он. – Надо было аккуратненько начать – с анаши. Тогда мы бы с тобой сработались.

После увольнения Алька, по выражению Поплагуева-старшего, залоботрясничал. Сделался завсегдатаем городских ресторанов, особенно самого популярного – «Селигера», где по субботним утрам стягивался на опохмел городской бомонд. Публика собиралась самая разношёрстная.

Здесь можно было встретить шпану с Миллионной и «комсомолию» из райкомов комсомола и БМТ «Спутник»; лётчиков из мигаловского гарнизона и «сионистскую группировку». «Сионистов» недолюбливали. Не за то, что вы подумали. Евреев хватало даже среди бандитов. Да и меж комсомольцев встречались. Просто, в отличие от прочих, эти пили в ресторанах умеренно, и к концу вечера, когда другие упивались, снимали самых завлекательных барышень.

Захаживали обитатели «гадюшника», обычно Кучум с Липотой. У Кучума сменился научный руководитель. С новым, молодым, без комплексов, доцентом аспирант Кучумов нашёл общий язык, и диссертация резко стартовала. Каждый занимался тем, что лучше получается. Руководитель – писал кучумовскую диссертацию, сам Кучум – занимался извозом в Москве, «от бордюра». Результат делился на двоих.

Липатов, с женой, уехавшей по распределению в глубинку, развёлся. В ресторанах появлялся в компании дам в возрасте.

Над ним посмеивались:

– Что за бабушка русской демократии лет пятидесяти поила тебя вчера в баре?

– Ничего не бабушка, – защищался Липатов. – А что не первой свежести, так женщина в любом возрасте и при любой комплекции участия требует. Что у неё, другая анатомия? В крайнем случае, фантазию включишь. Я себе когда Мирей Матье представляю, а когда из наших кого, хоть Маргариту Терехову. Тоже очень возбуждает. Всё время свежие впечатления.

Должно быть, благодаря кому-то из них Васька высидел себе место в облздраве. Оброс связями среди медицинских чиновников, потихоньку принялся выпасать должность заведующего в какой-нибудь из городских поликлиник. Под это – мысленно присматривал будущий штат, – из прежних однокурсников, на которых можно было бы опереться. По субботам часто приводил с собой кого-нибудь из врачей. Чаще всего, – крупного, с могучими ухватистыми руками Колю Моргачёва.

Ещё со школы Моргачев, прочитав Барнарда, мечтал об операциях на сердце. Да и институтские профессора среди прочих студентов выделяли Колю как будущую звезду кардиологии. Знаменитым кардиологом он пока не стал. Работал на скорой помощи. Но успел заработать репутацию безошибочного диагноста, уже не раз спасавшего больных «от ножа», – на скорой то и дело приходится принимать рискованные решения. О фантастической интуиции Моргачёва знал и Липатов. Потому дружил впрок, «на всякий случай». Залучить такого специалиста в команду было бы большой удачей.

А вот гинеколог Виктор Аграновский уже успел стать областной достопримечательностью. Аграновский был приземист, залыс, на обезьяньем черепе резко выступали вперёд два кроличьих зуба. Лысина на овальном черепе компенсировалась густой, по всему телу растительностью. Интимная подробность эта передавалась его пациентками от одной к другой. Своего жизнелюба-доктора, несмотря на отталкивающую внешность, они обожали. И даже откровенное хамство воспринималось как особая фишка. – Причем тут яичник? Вам что, вместо матки мозг выскоблили? – ехидничал врач над пациенткой. – Беспокоить могут боли, отсутствие любовника, а яичник беспокоить не может. – Доктор, боюсь кесарева, – кокетничала другая. – Какое кесарево с такими бёдрами, шлёма? Ты себя в зеркале видела? Ты ж машина для родов.

С приёма обе убегали осчастливленные.

Впрочем, балагура Витю ценили и мужчины. При случае доктор Аграновский ловко залечивал триппера. К тому же имел обширные связи в аптекоуправлении. Слыл мастером солёной остроты. Его хохмы, вроде «время срать, а мы не жрали», расходились в народ.

Захаживал Коля Рак. В Кувшиново, на родину, он так и не вернулся. Зато расцвел как поэт. На большие формы у него уж не хватало «трезвого» дыхания. Зато короткие его экспромты: на свадьбы, на юбилеи, – шли нарасхват.

Очень любили его официантки. Когда Коля – мягкий, на подпитии, – приходил в ресторан, его облипали: «Коленька, похвали нас! Только и слышишь от мужиков: «Ах, модели! Ах, актрисы! Ах, поэтессы!» А мы что, не женщины?»

Коля не отказывал, импровизировал:

«Официантки лучше поэтесс! Здоровым влез, здоровым слез». Благодарные официантки накрывали стол, несли хороший коньяк.

Впрочем, все эти группы лишь поначалу рассаживались порознь. Пока не появлялся Поплагуев. Весело-ироничный, гораздый на розыгрыши и «приколы», он быстро перезнакомился со всеми. Так что уже его самого искали и зазывали в компании. Через час-другой после появления Альки все оказывались вперемежку, и отличить комсомольцев от бандитов, не зная в лицо, становилось затруднительно. Затеялись публичные «перестрелки» с Колей Раком. Задавалась тема. Скажем, женская фигура. На очередную импровизацию Рака Алька отвечал своей: «Для сохранения изящной женской талии нужны добротные мужские гениталии». На эти «импровизы» стали подъезжать специально.

С лёгкой Алькиной руки, утренние похмельные посиделки окрестили «субботниками».

Легко сходился с девочками. Так же легко, без нервов и без взаимных обид, расходился.

На субботниках Алька сблизился с Мариком Забокрицким – заведующим отделом областной молодёжной газеты «Смена». По кличке Акула пера. Курчавый, остроносый, с влажными черными глазами, в узеньких змеиных очочках. Поразительно, но когда он снимал очки, взгляд «акулы» делался мягким и беззащитным.

Забокрицкий как-то подсел за столик, где фантазёр Поплагуев под общее ухахатывание как раз рассказывал тридевятую версию своих армейских похождений, по привычке подпуская новые виньетки.

Марик даже не заметил как принялся вторить остальным. Аж очки от слёз запотели.

– Шельма ты, старик. Ловок языком чесать, – оценил он. И тут же предложил Поплагуеву попробовать себя в газете. Для начала написать очерк или рецензию.

Предложение Альку заинтересовало. Он как раз метался, не зная, куда себя девать. В городских кинотеатрах повторным экраном крутили обожаемый Поплагуевым «Оскар» – французскую комедию с Луи де Фюнесом. Алька засел за рецензию. Работал добросовестно: копался в библиотеке, даже залез в городской архив. Переписывал по нескольку раз. И выдал-таки. Честь по чести – на пяти листах. «Оскар» как образчик комедии положений». Эпизод с отрезанием носа – как шедевр киноклоунады. Особенности французской комедии как жанра. Природа уникального юмора де Фюнеса.

Рецензию, волнуясь, принёс в газету. Забокрицкий тут же, отложив остальное, принялся читать. Начинающий автор потел от волнения в соседнем кресле. Впрочем, долго волноваться не пришлось. Уже на первой странице Марик захмыкал, на второй хохотнул и дальше, по нарастающей, посмеивался и даже в конце захохотал.

– Так что? – выговорил обнадёженный Поплагуев.

– Старик, ты супер, – Забокрицкий протёр запотевшие очочки, выставил большой палец. – Ставлю в ближайший номер.

Статья вышла через неделю – пятнадцать строчек под заголовком – «Советский дембель осуждает». Картина – типичный образчик безыдейного буржуазного юмора. Неловко смотреть на кривляющегося старого актёра. Особенно омерзительна пошлая клоунада с отрезанием носа. Хотя в целом можно было бы с натяжкой дать удовлетворительную оценку. Если бы в картину не проникли ослиные уши Голливуда: героиня часто и охотно раздевается.

Осатаневший Поплагуев примчался в редакцию.

Забокрицкий распахнул объятия.

– Старик! Поздравляю с дебютом! Искру божию, коли есть, уж не погасишь!!

– Каким дебютом?! Какая искра? – взвился Алька. – Вообще ни одной моей строчки не осталось.

– Почему ни одной? А подпись? Чья подпись, того и фамилия в ведомости. Так что, беги получай гонорар. С тебя причитается! Первый материал обязательно надлежит обмыть.

– Да иди ты с гонораром! – взбеленившийся Алька потряс газетой. – Объясни хотя бы, чтоб было понятно. Тебе что, материал настолько не понравился? И откуда эти «уши» взялись?

– Ещё как понравился. Но – поступила установка – разоблачить как чуждое! А «уши Голливуда» вообще не моё. Ответсекретарь приписал. Не буду ж я секретаря править! Кстати, заметка твоя не только мне понравилась. Главный оценил. Лично дал команду – если справишься со следующим редакционным заданием, зачислить в штат.

Забокрицкий извлёк из ящика текст на бланке.

– Вот тебе редакционное задание – суперлюпер. Обком комсомола организует в подшефном совхозе безалкогольную комсомольскую свадьбу. Нам поручено соответственно осветить в прессе. Убойный материал.

– А если шаг вправо, шаг влево – побег? – хмуро пошутил Алька.

– Да некуда там влево-вправо. Всё расписано, вплоть до поцелуев… Сиди да стенографируй. От комсомола за мероприятие отвечает кто-то из инструкторов… – он порылся в бумагах, не нашёл. – То ли Крамской, то ли Гамзатов. Если что, он и подскажет… Так что? Хоп и побежали?

Он протянул материалы Поплагуеву. Тот с сомнением принял.

– После свадьбы, поди, все равно нажрутся?

– Обязательно, – равнодушно подтвердил Забокрицкий. – Только это будет уже за рамками сценария. Всё! Ставим на этом жирную точку.

С нетерпением постучал по часам:

– Слушай, старик, хватит вола пасти. Беги, наконец, за гонораром. Через десять минут касса закрывается.

– Вообще-то жирная точка – это клякса, – пробурчал Поплагуев. Но в кассу пошёл.

Свадьба прошла в полном соответствии со сценарием. В Доме колхозника, с подарками от руководства ОПХ. Играл приглашённый из областного центра ВИА. На столах в изобилии закуски. Мясные салаты, грибочки с лучком, селёдочка с рассыпчатой картошкой. А к ним кувшины с квасом и морсом. Правда, веселье давалось с натягом. Гости сидели потупившись. Ели мало. Не веселы были и молодые. И если хмурость невесты ещё можно было списать на девичье волнение, то с чего кривиться жениху? Вдоль стола порхал единственно бодрый человек – видеооператор.

– Выдаём улыбочку на камеру! – покрикивал он. – Первыми – счастливые родители! Такой день раз в жизни. Ну, мы бодры-веселы!

Родители жениха и невесты выдали на камеру кислые улыбки. Бодрее прочих смотрелся свидетель со стороны жениха секретарь первичной комсомольской организации комбайнёр Подоляко. Произнёс достойный тост: Мы, комсомольцы, смена партии; безалкогольная свадьба – это почин и мостик в будущее, даём с женихом зарок не пить до серебряной даты.

Поплагуев подошёл к Крамскому – инструктору обкома комсомола, ответственному за мероприятие:

– Ох и кислятину вы замутили.

– Ништяк, – отмахнулся тот. – Оператор после музычку поверх наложит. Кого хошь оживит. Главное, уследить, чтоб раньше времени не нажрались.

Гости и впрямь норовили под любыми предлогами улизнуть. Но Крамской застыл у единственной двери пограничником Карацюпой. И, подобно легендарному Карацюпе, пресекал нарушения границы исключительно с одной стороны – при попытке удрать за границу.

В общем, всё прошло честь по чести. Без подлянки. Алька даже сдружился с молодыми и всячески развлекал обоих. Ближе к концу на стол подали несколько увесистых тортов. Сластёна Алька при виде торта с розочками потёк слюной. Притёрся к молодым:

– Давайте возьмём тортик и смоемся.

– Так брачная ночь, – напомнила невеста.

– Думаете, неудобно? – Алька сконфузился. Жадными глазами глянул на торт. Вздохнул безысходно.

– А у меня ещё литр водки припасён – под тортик, – сообщил он.

Молодых проводили до машины. Корреспондент газеты Поплагуев сопровождал молодожёнов с коробкой торта в руках.

Дома измаявшийся жених заглотил один за другим два стакана водки и тут же уснул.

– Вот тебе, девушка, и брачная ночь, – раздосадованная невеста стянула фату. Безразлично кивнула на торт. – Лопай, раз уж ничего другого не надо.

С фатой в руке она сделалась на диво соблазнительной.

Алька глянул на торт, на невесту и – выбрал самое сладкое.

На рассвете корреспондент Поплагуев незамеченным вернулся в Дом колхозника, где их разместили в одном номере с Крамским. Наутро должны были подать машину до центра. Но ночью случилось непредвиденное.

Свидетель со стороны жениха Подоляко изнасиловал совхозную корову Милку. Как только свадьба разошлась, Подоляко с дружком – электриком Дворчевым, пошли в коровник, где заранее припасли самогонки, и – упились. А упившись, Подоляко посягнул. И всё бы ничего, но во время извращенного полового акта был застигнут пришедшей на смену дояркой Паршиной. Она и подняла скандал. Вроде, корова оказалась её любимицей. А скорее, сама мелкокостная, безгрудая Паршина оставалась недолюбленной. Только скандал она подняла оглушительный.

Так что отъезд гостей из центра был отложен. И уже в полдень состоялось открытое комсомольское собрание первичной организации ОПХ «Химик». Вся свадьба в полном, считай, составе переместилась из Дома колхозника в актовый зал Дома культуры.

Аудитория, настроенная благодушно, перебрасывалась солёными репликами. После кваса и морса в актовом зале стоял тяжелый сивушный дух.

В президиуме рядом с парторгом и инструктором обкома комсомола разместился и корреспондент молодёжной газеты Поплагуев. Ему было поручено вести стенограмму.

Здесь же, на сцене, на отдельном стуле усадили виновника – Подоляко. Тяжело похмельного и потому злого.

Собрание открыл секретарь парткома. Невысокий, с потеющей от волнения лысиной. Совершенно растерянный.

Далее краткая стенограмма.

Парторг: Товарищи! Ужасный случай случился в нашем ОПХ «Химик». Просто-таки скотский случай. Путём изнасилования совхозной коровы опозорен весь наш славный коллектив. Предлагаю дать случившемуся принципиальную оценку.

Доярка Паршина: – Дала б, да не берут. Это ж до какой крайней подлости надо дойти? Эка невидаль, погуливают мужики. Но чтоб с коровой! Нам, женщинам, такое надругательство обидно.

Подоляко: Ну, спутал.

Паршина (возмущённая): Меня с коровой?!

Подоляко: А мне все бабы сзади на одно лицо.

Паршина: А если она после твоего шурупа доиться перестанет?

Подоляко: С чего-й-то перестанет? До сих пор не переставала.

Паршина: Эва как. То-то гляжу, Милка не телится. А это уже ущерб поголовью. Требую посадить извращенца за вредительство.

Зоотехник Ковригин (в порядке справки): Поступок Подоляко, само собой, «зверский». Но как специалист корову Милку осмотрел и могу заверить, что своими действиями Подоляко на численность поголовья совхозного стада негативно не повлиял. А может, и наоборот.

Электрик Дворчев (очевидец): Факт соития подтверждаю. Было! Лично, так сказать, лицезрел. Но! Насилия при этом не обнаружил! Я читал кодекс: насилие предполагает сопротивление со стороны жертвы! А кто видел, что Милка сопротивлялась? Я лично, наоборот, свидетельствую, что не возражала.

Парторг: Посоветуемся с законом. Где у нас закон?

Участковый Смородин: Уголовное дело по факту изнасилования возбуждено быть не может – ввиду отсутствия заявления от потерпевшей. А вот меры общественного реагирования примем.

Парторг: какие будут предложения?

Реплики с мест:

– В коровник его с Милкой запереть! И не выпускать, пока от неё заявление не поступит!

– Или пока не забеременеет!

– А как зателится, пускай Милке алименты платит.

Аудитория, кажется, уже вовсю развлекалась. Посыпались солёные остроты, одна другой хлеще.

Парторг (стучит карандашиком): Посерьёзней, товарищи! Слово, будем говорить, подсудимому.

Подоляко (вполоборота к президиуму):

– Во всём свадьба эта невсамделишная виновата. Квас да шипучка! Это рази по-русски? Сначала говорят, потерпите часик для видеосъемки, для газеты, то-сё. Тоже не без понятия. Раз уж властям втемяшилось. Как сознательный член ВЛКСМ терпел вместе с остальным активом. И час. И два. Молодым хоть шкалик самогонки с собой сунули. Хотя тоже – какая для них память? А меня-то этот сивый надул (жест в сторону Крамского)! Обещал, если тост скажу, стакан поднести. А сам смылся втихую. Стакана пожалел. Ну, и лопнуло терпение! Вот и получается – с нами по-скотски, и мы со скотиной не по-людски.

Корявая, но душевная речь обвиняемого подействовала. Реплики сделались страстными, гневными.

Крамской придвинулся к парторгу.

– Ситуация выходит из-под контроля, – шепнул он нервно. – Давайте сворачивать комедь. Как бы слушок не пополз. Хорошо, если только по линии комсомола. А ну как до обкома партии доведут.

Собрание поспешно свернули. Подоляко быстренько исключили из комсомола с формулировкой «За поведение, недостойное члена ВЛКСМ».

Единственный в президиуме отмолчался – корреспондент Поплагуев. Всё это время Алька беспрерывно строчил, переворачивая лист за листом. И чем дальше, тем ниже склонялся над столом, чтоб из зала не видна была ухахатывающаяся его физиономия, – сдержать хохот смешливому Альке было не под силу.

Через сутки Поплагуев принёс в редакцию фельетон – «Коровья свадьба».

На сей раз Забокрицкий встретил юнкора мрачновато. Пролистал по косой.

– Зубастенько, – кисло оценил он. – Постебался от души. И что теперь с твоим пасквилем делать?

– Почему пасквиль? Пасквиль – это когда враньё, – возразил Алька. Придавил собственный текст. – Не спрашиваю: хорошо или плохо. Просто скажи: это правда или нет?

– Эва как наповал! Правдоруб нашёлся, – Забокрицкий усмехнулся. Сделал знак Поплагуеву запереть дверь. Извлёк из шкафа бутылку початого армянского коньяка, предложил гостю. Тот отрицательно кивнул. Налил себе с полстакана. Выпил.

– Сопьёшься на этой работе, – пожаловался он.

– Ты не увиливай! – Алька начал входить в раж. – Просто: правда или нет?!

– Для меня – правда. Для газеты – искажение. Для комсомола вовсе клевета! – вяло ответил Забокрицкий. Занюхал липкую карамельку.

– Не вертись угрём! – выкрикнул в горячке Алька. – Ты ж журналист! Сам же витийствуешь за стаканом: советский журналист – самый объективный в мире. Да или нет?!

– Как же можно без объективности? – снасмешничал Марик. – Кто платит, за того я и объективный, – он подмигнул примирительно. – А газета – орган обкома комсомола. Небитый ты пока, паря…

Забокрицкий еще раз пролистал материал. С сожалением отложил.

– Хорошее у тебя перо. Злое! – позавидовал он. – А вот журналюги из тебя, похоже, не выйдет. Здорового цинизма не достаёт. Скажи спасибо, что замну втихаря.

Но замять не получилось. Машинистка, печатавшая фельетон, сохранила одну из закладок. Перепечатала, пустила по знакомым. Фельетон начал ходить по рукам. О нём говорили, обменивались. Ещё бы! Осмеянию подверглась инициатива, одобренная на самом верху. И то, что материал отказались напечатать, лишь добавляло ему самиздатовского душка.

Фамилия Поплагуева-младшего сделалась на слуху.

Росла и другая его слава – удачливого преферансиста. Даже среди комбинатовской «инженерии» не находилось игроков схожего уровня. Разве что Граневич. Но Оська, поглощённый мыслями о комбинате, играл без души, больше, чтоб составить компанию другу. Он, единственный, видел, что с Алькой, внешне прежним, лёгким, дурашивым, происходит неладное. Потому всякую редкую свободную минуту старался побыть с ним: в ресторане, в бильярдной Дома офицеров, где Поплагуев слыл одним из лучших бильярдистов.

Сегодня под пивко и коньячок поигрывали в «гусарик» на квартире последней пассии Альки – официантки Людки Пичуевой. Людка – добрая, чувственная – вязала рядом в кресле. Время от времени подходила, прикладывала спицу к Алькиной спине.

В дверь позвонили. Людка пошла открыть. Вернулась, пятясь.

– Думала, никогда больше и не увижу. Думала, и думать забыл, – лепетала она.

– И не увидела б, если б не дело, – ответил из прихожей мужской густой голос. Вошёл Лапа – в «тройке» от лучшего городского портного Чулы. Пригляделся к играющим. Следом – проскользнул смуглый, с быстрыми ускользающими глазами и острыми челюстями парень – Миша Чвёрткин.

С москвичом Чвёрткиным Алька был знаком, что называется, шапочно, – встречались на субботниках. Был Миша «химиком» – отбывал исправработы за мошенничество. По весне отстёгивал несколько сотен коменданту общежития и перелётной птицей срывался на юг. При себе имел чемоданчик с тонким бельем, французские плавки и десяток-другой свежезаряженных колод. Возвращался по осени: почерневший, погрузневший, «упакованный».

С Лапой Алька изредка пересекался в бильярдной Дома офицеров. Тот не здоровался, – видно, не узнавал. Алька тоже не лез с напоминаниями.

– А вы, кажись, шёлковские пацаны, – будто только теперь узнал Лапа.

Алька приподнял палец, Оська, не слишком заинтересованный, коротко кивнул.

– Ходит слух, что в преф круто играешь, – обратился Лапа к Альке. Покрутил массивный перстень на увесистом пальце. – Дружок мой, Чвёрткин, замучил, – сведи да сведи. Я-то больше в буру поигрываю. А он – заядлый.

– Да, ищу достойную компанию, – подтвердил Чвёрткин. – Кого ни спросишь, расписывают тебя, прям как гроссмейстера.

– Маракуем малёк под коньячишко, – Алька показал глазами на сервировочный столик с открытой бутылкой «Арарата». – Желаете присоединиться?

– Можно, – охотно согласился Чвёрткин. Лапин отрицательно отмахнулся. Уселся в оставленное хозяйкой кресло, показал ей на коньяк. Услужливая Людка метнулась, подкатила столик, налила. Лапа, пребывавший в благодушном настроении, устроился наблюдать за пацанами. Намётанным взглядом оценил часы, небогатый прикид. Скривился.

– Ну-с, посмотрим, как вы не умеете в шашки играть! – провозгласил Чвёрткин.

Оська придвинул ему две колоды на выбор – сдавать. Миша возложил сухощавые бегающие руки на обе. Прикрыл глаза. Отодвинул одну. Длиннющими пальцами будто обласкал другую. С треском «проредил». Сдал. Раскинули карты, короткая «торговля». Чвёрткин спасовал. Раскрылись. Молча собрали. Граневич записал в «пулю», Поплагуев – висты. Брови Лапина непонимающе взметнулись вверх. Переглянулся с Чвёрткиным. Тот недоумённо повел плечом. Едва заметно.

На следующей сдаче ситуация повторилась. Чвёрткин вновь спасовал, Граневич объявил игру, Поплагуев свистовал. Раскрылись. Алька постучал по двум картам, Оська согласно кивнул. Вздохнув, написал наверх, за безвзятие. Всё это было проделано без единого звука.

– Погодите! – на этот раз Чвёрткин не смолчал. – Что за хрень? Вы играете или пасьянс раскладываете?!

– Так видно же, что без одной, – объяснился Оська. Быстренько разобрал колоду заново. Показал комбинацию, при которой играющий садится.

– Это вы всегда так варианты считаете?! – поразился Лапин.

– А чего время терять? – Алька хулигански подмигнул.

Уже на улице Лапин оборотился к Чвёрткину.

– Что скажешь, Мишан? Зацени.

Чвёрткин прищурился.

– Прирождённый катала. Фишку рюхает как никто. У него мозг – компьютер. Со второй-третьей взятки все карты – у кого какая, – просчитывает. Но лохи. Я пару раз для проверки «проводочку» сделал. Один раз вообще чуть не в открытую нужного туза в прикуп положил. Ни один не заметил. Интеллигенция! До гола раздену, – а всё не догадаются. Хотя если «на лапу» с таким – крутые деньги наварить можно.

– Я тоже его всю игру «выпасал», – подтвердил Лапин. – По манере чистоплюй. На «кидалово» не согласится.

– И не надо. Так даже лучше, – Чвёрткин лукаво подтолкнул «авторитета» плечиком. – Я его втихую страховать буду. Пока игра чистая, не мешаю. Ну а понадобится, «притру» – без всяких договорилок.

– А если спалишься?

– На нет, как говорится, и суда нет… – Чвёрткин беззаботно сплюнул.

– Да что тебе суд! – посуровел Лапин. – Два приговора, и ходишь себе целёхонький. А вот если и впрямь без суда… В катранах лохов нет. И – где я ваши головы искать стану? Пацана-то явно за напарника сочтут. А он на кидалово не подписывался.

– Гляди сам. Только с ним тройной навар «снимем».

Когда в следующий раз Лапа зашёл в бильярдную, Поплагуев как раз «катал» с маркёром – по пятёрке за партию. При семи шарах у каждого из игроков прикидывал сложный «свояк». Все, кто собрался в бильярдной, сгрудились подле стола.

– Больно тонкий. Промажешь – отдашь партию. Безопасней чужого, – советовали Поплагуеву. – А по уму – лучше вовсе отыграться.

– Ништяк. Я «винта» добавлю, – упрямый Алька согнулся. Принялся выцеливать. Лапа загадал: забьет – приглашу.

Шар, повращавшись, ввинтился-таки в лузу. Торжествующий Поплагуев кинул кий на сукно.

– Кто не рискует, тот не пьёт шампанское, – самодовольно объявил он.

Лапа подошёл, подхватил под локоток:

– Рисковый, вижу, ты малый. Разговор есть.

Отвёл к окну. Алька завистливо ощупал тонкое сукно.

– Английское. В Сочи пошил, – бросил Лапа. – И тебе пошьём, если со мной поедешь.

Алька недоумённо отстранился.

– Мы с Чвёрткиным в Сочи на сезон собираемся поразмяться.

– Чвёрткин – как понимаю, – шулер? – спросил напрямую Алька. После окончания «пули» Миша демонстрировал ловкость рук. На глазах у всех размешивал любой из заказанных раскладов. И, как ни силились они с Оськой, уследить за ловкими Мишиными пальцами всё-таки не могли. Тоже виртуоз.

– Никаких шулеров, – увесисто возразил Лапа. – Чвёрткин – катала. Это совсем другой уровень. Да и приглашаю в особую компанию. Все наподбор – суперэлита. Горпромторг, райпо, трест гостиниц. Один Симонянц – директор пляжа – чего стоит! Хозяева города. Так что размещение в «Жемчужине», в люксовских номерах. Машины, катера в распоряжение. Лучший отдых, лучшие девочки. Предлагаю с нами. Да и приоденешься к осени.

Алька задумался. Накануне от отца узнал, куда занесла его собственная популярность.

– Гляди, обормот, чего под подпись прислали? – прокурор потряс полученным документом. – Сына Поплагуева собрались сажать за клевету на советскую власть. Докатились!

– Почему сажать? – Алька удивился.

– А ты думал, премию тебе выпишут? Согласовывают, чтоб тебя на допрос вызвать. Согласователи! Будто не знаю, в кого целят. А стряпня твоя – и впрямь сплошная диссидентщина!

– Между прочим, диссидент – вовсе не ругательное слово, – возразил Алька. – Означает инакомыслящий. То есть мыслящий не как все.

Прокурор гневно, с сапом задышал:

– Знаешь чего, умник! Уезжай с глаз долой. Чтоб хоть месяц не вспоминали. А то не знаю, смогу ли замять.

– Так что? – поторопил Лапа.

Алька колебался:

– Сколько ставки?

– Начальная – по рублю за вист. Но это так, для разогрева.

Алька присвистнул:

– А если проиграюсь? Всё-таки не шахматы.

– Это с твоим-то мастерством? Ну а на край подстрахую деньгами. Так что голым не уедешь. Подумай.

– Подумал. Поехали.

Возвратились Алька с Лапой в сентябре, в мягком купе. Чвёрткин задержался в Сочи – под бархатный сезон «покатать» ещё месячишко в катранах. Уже на подъезде Лапа достал стянутую резинкой увесистую денежную пачку и всунул в запасной карман висящего на плечике пиджака – оливкового, тончайшего сукна, как и мечталось Альке.

– Пять тысяч. Можешь не пересчитывать.

Алька удивился. Летний сезон для него сложился роскошно. В карты везло как никогда: если не с прикупом, то с раскладом. Приоделся, хорошо заработал, – хоть деньги кидал без счету, на сберкнижке лежали отложенные две с половиной тысячи рублей. Отправил самолётом два чемодана подарков. Откуда ещё пять?

Он вопросительно повёл шеей.

– Премия! – скупо объяснился Лапа.

Алька отвернулся к окошку. Раздвинул шторки. За окошком весело мелькали молодые берёзки.

Припомнил, что чаще всего везло, если одним из партнёров оказывался Чвёрткин. Старался, правда, голову этим не забивать. Тем более что сам выигрывал честно… Так ему тогда казалось. Но теперь тайное стало явным.

– Выходит, всё это был мухлёж? – он резко обернулся к раскинувшемуся на диванчике Лапе. За это лето они сблизились. Вместе проводили время. Через Лапу перезнакомился и с городскими верхами, и с местной братвой. Можно было бы сказать, – сдружились. Если бы не одно «но». Всякий раз, когда любопытный Алька, увлекшись, вторгался в зону, куда Лапин не хотел его пускать, он натыкался на острый упреждающий взгляд. Так опасный хищник пресекает попытку вторгнуться на свою, запретную территорию.

Вот и сейчас Алька наткнулся на знакомый, предостерегающий взгляд. Но и свой не отвёл.

– «Замазать» решил? – спросил он напрямую.

Лапа поднялся. Крупный, элегантный, начавший грузнеть, с неизменной, вскользь, усмешечкой. Возложил тяжёлую лапу на Алькино плечо.

– Не дуракуй, чистюля, – предупредил он. – Кто ты есть, чтоб мне тебя «замазывать»? «Бабки» честные. Заработаны на ставках. На тебя ставил, и оказалось – правильно делал. Дал я тебе с них долю – не дал, – кто, кроме нас, знает, и что от того изменится? Ты чистым ехал, чистым возвращаешься. Какие разборки? Так что, не парься, бери. Да и я, похоже, в последнюю гастроль сгонял.

Алька скосился. Лапа, нависнув сзади, задумчиво разглядывал пейзаж за окном, – на смену березкам пошли городские окраины.

– Совсем другие деньги нынче на подходе. Я уж братву, из понадёжней, сбил в кулак.

– Рэкет?! – вырвалось новенькое, входящее в обиход словцо. Лапа усмехнулся.

– А хотя бы, – не стал отказываться он. – Не хуже прочих бизнес. Новым деловым самим «крыша» нужна, чтоб всё по понятиям организовать. Не может быть стадо без охраняющих собак. Не будет меня, начнут с них рвать клочьями все подряд – справа-слева: исполкомы, менты, «залётные». А я по понятиям дело поставлю. Кто под меня ложится – у того крыша не протечёт.

– Но и это – лишь подскок! – добавил он азартно. – В саму структуру надо вгрызаться. Производства под себя брать, чтоб внутрь, с потрохами. Не охранять, а захватывать. Хватит уж по зонам чалиться. Новая игра пошла: кто круче сворует, тот и власть под себя подомнёт. А значит, того и закон не достанет. Я и в Сочи в этот раз больше сгонял, чтоб с цеховиками застолбиться.

Он охлопал ладоши, будто калабашку сбил. И, уже жалея о минуте откровенности, прищелкнул кармашек на Алькином пиджаке.

– Бери и забудь. Не о мелочёвке нынче голова болит…

Состав начал притормаживать у перрона.

Алька прогуливался по Центральному городскому саду. Обычно ноги тянули его сюда с первыми дуновениями весны. В нём всё ещё жила скрываемая от других трепетная, жаждущая любви душа.

И когда состарившийся снег, изнемогая от жары, умирал под юным, свежим солнцем, в лёгком беззаботном насмешнике происходили удивительные перемены.

Весну он любил больше других времён года, потому что точно знал, что именно весной непременно встретит свою новую любовь.

Когда на деревьях распускались почки, и женщины скидывали с себя зимние коконы, Алька впадал в мистическое состояние.

Он бродил по улицам, аллеям, вглядываясь в лица встречных девушек, пахнущих тополиными почками, дурманящим запахом черёмухи, и ждал озарения. «Похожа на Наташку», – вдруг казалось ему. Догонял, разворачивал, видел удивленные и полные ожидания глаза. Не те! Вздыхал, неловко извинялся и отходил. Ему казалось, что счастье, новая его судьба где-то совсем рядом: за этим углом, на соседней аллее. Метался. Месяц за месяцем: март – предвкушение, апрель – возрождение, май – ожидание, июнь – понимание, что опять не случилось. Июнь для него становился месяцем очередного разочарования и опустошения. Потому начало лета он не любил.

Но сейчас установилось бабье лето. Пышное, доброе. Кроны шумели густые, зелёные. С вкраплениями желтизны. Лишь кое-где посыпались сухие листочки, будто первая перхоть с густой шевелюры.

Навстречу то и дело попадались девичьи группки. В летних платьицах, кое-кто – в белых халатиках. Явно из учебного корпуса мединститута – что за углом, напротив Путевого дворца. Сблизившись с Алькой, притихали, оглядывались и принимались шушукаться.

Рослый, с медальным профилем загорелый синеглазый красавец в оливковом, под цвет загару костюме, жёлтых, тонкой кожи шузах, в чёрной атласной рубахе, с подвязанным крапчатым белым галстучком, шёл, помахивая рифлёным кожаным «дипломатом». Но – что досадно – с взглядом, углублённым в себя. Будто никого не видел и не слышал.

А Алька и впрямь никого не замечал. Он вновь мечтал. Но, в отличие от весны, – совсем о другом. Нежданные пять тысяч плюс отложенные на сберкнижку, – вот уж и недостижимый прежде новенький жигуль. Впрочем, мечталось о «Жигуле» как-то натужно. Сам понимал, что машина будет скрести воспоминанием о неправедных, по его понятиям, пяти тысячах. А вот если матери и тёте Тамарочке по собольей шубе? Представил, как будет шуба смотреться на матери под роскошное старинное колье. Да, но у тёти Тамарочки колье нет. Вообще ничего, кроме серёжек да янтарных бус. Значит, надо что-то помараковать – под шубу. Алька всё больше погружался в мечтания. Вот они в квартире, и вдруг – звонок. Доставка. Соболья шуба. «Откуда? Ошибка?» А он вынет эдак небрежно ювелирный гарнитур: «Примерь! Всё сомневался, подойдёт ли». Тётя Тамарочка разрыдается, бросится зацеловывать. А дядя Толечка отвернётся: «Что ж с того? В доме мужчина вырос».

А ещё хотелось есть. Страшно, аж до слюноотделения. В «дипломате» по соседству с пятитысячной пачкой лежал бумажный пакет, набитый пирожками с ливером, и бутылка лимонада, что купил у входа в горсад.

На набережной, у памятника юному Пушкину, Алька свернул на тихую боковую аллейку, на которой сквозь разросшийся черёмуховый куст разглядел витую скамейку.

На скамейке, прикрытый газетами, спал бомж.

Подойдя ближе, разглядел прикнопленный к спинке скамейки ученический листочек с выведенной химическим карандашом надписью: «Дорогие граждане! Валите мимо! Я не сдохла. Просто достали вниманием».

Алька, хмыкнув, подсел в изголовье. Газеты мелко подрагивали.

– Ну и чего надо? Зоопарк тебе или читать не умеешь? – спросили его из-под газеты, – хрипловатым, простуженным голосом.

– Прикольно, – Алька, пригнувшись, подул. Газеты разлетелись. Перед ним, свернувшись в клубок, лежала пичужка лет шестнадцати. В драных джинсиках, в маечке, с жёлтой копёнкой на голове. С едва наметившимися грудками, худенькой, без бёдер фигуркой. Лежал подросток, только-только начавший формироваться в женщину.

Алька дотронулся до потного лба:

– Не температуришь?

– Тебе не всё равно? – ответили ему. Девчушка резко уселась, возмущенно глянула перед собой. Разглядела лощеного, с иголочки, красавчика. От удивления тряхнула головой.

– Ишь каков гусак! – оценила она. Машинально огладила копёнку. – Так чего всё-таки надо?

– Не каждый день клошара встретишь! – пошутил Алька. Увидел, что обидчивая девчонка заново нахмурилась. Поспешил объясниться. – Клошары – это парижские нищие. Тоже под газетками спят… На Сене.

– Почему на сене?.. А, это ты так прикалываешься?

– Так чего всё-таки дома не болеется? – добродушно поинтересовался Алька.

– Не болеется и не болеется, – буркнула она. – Кого гнобит чужое горе?

Алька меж тем вытянул из «дипломата» промасленный пакет. Заметил, что девчонка, помимо воли, сглотнула.

Протянул:

– Угощайся.

Она колебалась.

– Купил, а аппетита нет, – соврал он. – Так что, будь другом, помоги.

Протянул пирожок. Она взяла, медленно поднесла ко рту и – одним махом откусила полпирога. Следом, спехом, будто боясь, что отнимут, – другую половину.

– Вот здорово! – обрадовался Алька. – Хоть выкидывать не придётся. Рубай, сделай одолжение.

Отдал пакет. Девчонка, давясь, замолотила крепкими зубками. Заглянула внутрь.

– Там ещё два, – сообщила она. – Я Ивашке оставлю? Раз ты все равно не хочешь?

– А Ивашка у нас кто?

– Обормот!

Алька, чем дальше слушал, тем меньше понимал. Девчонка заметила это.

– Братишка мой малой. Сейчас как раз к фонтану побежал. Поклошарничать, – сыронизировала она.

Алька знал, что в горсадовский фонтан иногородние туристы бросают монетки – по обычаю, чтоб вернуться. Значит, мальчишка помчался к приезду очередного автобуса в надежде выудить несколько денежек.

– То есть вы чего, здесь живёте?

– Скажешь! Ещё вчера у подруги на даче жили.

– А квартира? Квартира-то собственная есть?

– Да есть вообще-то. Только нам туда соваться нельзя.

Алька потряс головой.

– Слушай, оно тебе надо? – девчонка ладонью отёрла рот. – Угостил, сделал доброе дело и – иди себе дальше, гоголь-моголем!

– Ну хотя бы пока перекусываем, – Алька сбил пробку с бутылки, протянул. – Время-то все равно терять.

Девчонка с деланным безразличием пожала худеньким плечиком. На самом деле ей страшно не хотелось расставаться с обворожительным прикольщиком.

– Ну разве чтоб время убить, – протянула она.

Фамилия девчонки была Гаух – из поволжских немцев. Мать-одиночка умерла несколько месяцев назад. Остались двое детей: несовершеннолетняя сестра с малолетним братом. Сестру согласилась взять к себе тётка. Но, сама небогатая, двоих, с её слов, уже не тянула. Восьмилетнего мальчонку определили в детдом. Через неделю сестра поехала навестить. Стали искать, чтоб вывести, и всполошились: лишь теперь обнаружили, что сбежал. Кинулись названивать по милициям. Нашла сама: мальчишка добрался до прежнего двора. Квартира заперта, адрес тётки не знал. Устроился жить в собачьей конуре. Питался из помойки – ранним утром, пока двор спал, рылся в сваленных отходах.

Привела к тётке. Та в крик, – уже участковый приходил. Беглеца ищут, чтоб вернуть. Брать же на прокорм второй рот наотрез отказалась. Нечего, мол, дурака валять, не в капитализме, слава Богу, живём. В государстве рабочих и крестьян. Пристроили на всём готовом, живи – не хочу. А вы неблагодарные.

– Неблагодарных нашла! – возмутилась рассказчица. – Будто не знает, что у Ивашки с трёх лет заикание и тики. Потому и сбежал, что зачмырили. Верни, и – снова-здорово сбежит. Или вовсе того хуже. Главное, маме обещала, что не бросит. А теперь что? Я уж в ногах валялась, чтоб Ивашку усыновила. Даже без пропитания. На пожрать – сама добуду. Полы, посуду, магазин – всё за мной. Лишь бы не в приют назад. Кривится, курва!

– И что сейчас?

– Да что, что? Штокает он, залётный! Лето обошлись – по сараям на дачах у подружек. А нынче – комнатуху бы снять. Дядька ещё в Киеве есть. Только я адреса не знаю. Да и денег на дорогу…

– Осень. Ему ведь в школу пора, – напомнил Алька. – А то отстанет безнадёжно.

– О! Отстанет, как же! – она возмутилась. – Думаешь, если с виду тиха́я, так и во всём поблажки? Держи карман. У меня не забалуешь! Каждый вечер – устал, не устал – по два часа занятия! Он у меня в восемь лет уж всю таблицу умножения щелкает. Нашли дефективного!

– Все равно в школу пора.

– Пора! – тяжко согласилась она. – И лечить пора… Мама узнавала: и заикание лечится, и тики. Если не затягивать. Я уж опять к тётке ходила. Занять хотела. Под любую расписку. А как раскручусь, говорю, – всё твоё будет!

– Раскручусь? – Алька удивился.

– И ты как тётка, – огорчилась девчонка. – Вот все так. Думают, если малолетка, так и мозгов нет. А ведь плёвое дело. Я уж девчонок постарше, которые с паспортами, подбиваю, чтоб кооператив сколотить. Для проформы. А так – сама всё потяну. Деньги ж повсюду. Только возьми.

– Так возьми, – не удержался от подкола Алька. Разговоров о лёгких и быстрых деньгах наслушался в достатке. – Что-нибудь купи-продай?

– Это как раз попробовала, – расстроено призналась она. – Из-за этого даже к тётке теперь не могу забежать…

Оказалось, по весне в школе появился разбитной парень – коммивояжёр, распространитель новомодных, моющих пылесосов. Раздаёт девчонкам поштучно, чтоб рекламировали по квартирам. С каждой продажи – процент. Взяла и она. Во второй по счёту квартире пылесос сломался. Потребовал отремонтировать за свой счёт или вернуть деньгами.

– И много?

– Ой, не расстраивай! Полсотни! – она махнула ручкой. – Только я поузнавала у других. Не я первая лажанулась. Они, наверное, чего-то выкручивают, чтоб потом тебя захомутать.

– Как это?

– Ну как? Не можешь вернуть – отрабатывай натурой.

– Натурой – это?..

– Ты чего, дурак, что ли? – рассердилась девчонка. Без затей хлопнула себя по промежности. – Он уж пол-лета то у тёткиного дома, то у школы меня выпасает. Рано ли поздно, – достанет.

– И что? Согласишься?!

– А вот что! – девчонка заговорщицки скривилась, залезла в потёртую женскую сумочку, должно быть, от мамы. Вытащила серебряную вилку. – Холодное оружие! Захочет, чтоб отсосала. А я ему снизу! Бац!.. То-то заскачет сайгаком!

Она зловеще расхохоталась. Насупилась.

– Ивашку, конечно, жалко. Но тут уж без выбора…

– Меняюсь, – предложил Алька. – Вилку на полсотни. Мой взнос в твоё новое дело.

– Опять прикалываешься? Я ведь и впрямь хожу по городу и в толк не возьму: и как это люди случай разбогатеть упускают. Мне б начальные «бабки», – нипочём бы не упустила.

– Как с пылесосами?

– Что ты всё ржёшь, смешливый? Лопухнулась, конечно. Впредь лучше шарить буду. Зато теперь точно знаю, куда лезть нельзя, а где можно заработать.

– Джинсы, наверное, пошить? Их сейчас кто попало делает.

– Да не важно что. Важно как. Джинсы тоже можно. Только надо не шить, а катать.

– Катать?!

– А то! Совсем другая себестоимость. Говорю же, – время такое, что только зенки шире раскрывай. У меня возле дома ларёк приёма стеклотары. С приёмщицей разговорилась. Не знает куда бутылки из-под шампанского девать.

– А ты знаешь?

– А я газеты читаю. В Индии, к примеру, бижутерия повсюду. А из чего делают? Стекло. Так зелёное стекло и толстые донышки из-под шампанского – это самое то, что им надо. Думаешь, нет?

– Может быть, – озадаченно согласился Поплагуев.

– Хотя под это СП надо создавать. Вовсе другие деньги. Можно для начала чего попроще. Да хоть сковородки в ширпотребе! Тяжеленные, будто танки. Такой бы коммивояжёру дать по кумполу – и все проблемы решены. По тридцать шесть копеек. Забежала в пункт приемки металлолома. Прикинула – за такую сковородку по весу сорок пять копеек. Девять копеек навару. Ниоткуда! Может, в долю войдёшь? Не думай, я отработаю. Мне б только ухватиться за самый что ни на есть краешек. У меня на одну такую фишку уж бизнес-план готов.

– Чего?!

– Бизнес-план. Это как бы что за чем делать – пошагово. Ночью приснилось – записала. Там вообще безрисково. Мне бы только стартовые. Хотя бы… – она зажмурилась от несусветной цифры. – Не знаю. Ну, сто пятьдесят. Меньше – никак.

– А почему не пятьсот?

Она разглядела заслезившиеся от смеха глаза, сбилась. Плечи безысходно опустились:

– Думаешь, вкручиваю. Ладно. Спасибо, что хоть угостил.

– Совсем нет, – успокоил её Алька.

– Да что там? Сама понимаю, что с вальтами. Просто всё думаю об одном. Вот и заносит.

Алька про себя улыбался. Так очаровательна была отчаянная эта пичужка. Её, одинокую, беззащитную, сносит на стремнину, а она всё не тонет. Молотит изо всех сил по волне. Да ещё и братишку тащит. Такая, если чуть подтолкнуть, и впрямь на берег выберется. И на кручу вскарабкается.

«Не сердись, тётя Тамарочка, – мысленно извинился Алька. – Придётся тебе в этот раз обойтись без гарнитура. Но и одна соболья шуба будет неплохо. Правда, ведь? Я знаю, ты не обидишься».

На аллею выскочил малыш. Помчался к их скамейке.

– Т-туська! – закричал отчаянно. У Альки ёкнуло сердце. – П-п-получилось. Глядикось!

Он разжал ладошку, на которой лежало несколько мокрых серебряшек. Испуганно зыркнул на лощеного мужчину, прижался к сестре.

– Почему Туська? – пробормотал Алька.

– Потому что Наташка, – объяснилась девчонка. – Мама нас так звала: я – Туська, он – Ивашка.

Она увидела разорванный рукав полуистлевшей футболки. Насупилась. Озабоченно, должно быть, подражая матери, покачала головой:

– Опять – за своё, неслух. Предупреждала же! Ведь не наштопаешься на тебя, прорва эдакая… На вот, поешь!

Мальчишка уж давно пожирал глазами промасленный пакет. Всунул ладошку. Спохватился:

– Сама-то ела?

Услышав, что сыта, набросился с жадностью.

– Ту-уська, – сладко, нараспев проговорил Алька. – Туська и Ивашка!

Брат и сестра недоумённо посмотрели.

Алька потянулся к потёртой женской сумочке. Вложил в неё лапинскую пачку.

– Это тебе, чтоб раскрутиться. Гляди, распорядись с умом. Иначе потеряешь свою удачу! По себе знаю, – упорхнёт, не вернёшь.

– Да ты что? – она всё пыталась разглядеть, сколько дадено. – Ещё и тебе с лихвой верну. Думаешь, и впрямь дурочка с переулочка?!

– Вот уж чего не думаю, – он склонился к отважной пичужке. Поцеловал в уголок рта. – Мир тебе, новая Туська!

Боясь расчувствоваться, вскочил и через полминуты скрылся за кустами сирени.

Наташка, завороженная, всё глядела вслед.

Брат потянул её за рукав:

– Т-туська! Это кто, принц?

– Пожалуй что принц, – согласилась Наташка. Достала пачку. Подмасленную. Почему-то толстенную. Провела пальцем по краю. Замелькали уголки сотен. Глаза её округлились, – таких денег отродясь не видела. Рот искривился:

– Здесь же огроменно! Наверняка перепутал пачки. И адрес!.. Я ж адрес не взяла! Дура-раздура! Чего после подумает!

Чавкающий Ивашка смотрел на сестру непонимающе.

Наташка вскочила:

– Беги! Лови принца. Догонишь, хватай и не отпускай. Что бы ни говорил, не отпускай. Я по левой аллее, ты по правой. Встретимся у фонтана. Беги, беги, милый!

Через пять минут они встретились. Ещё с полчаса Ивашка носился по горсаду, Наташка меж троллейбусными остановками и стоянкой такси. Бесполезно. Принц исчез. Бесследно, как и положено нормальному сказочному принцу.

Меж тем за лето произошло то, о чем ещё недавно и помыслить было невозможно. Поплагуевский фельетон добрался до Москвы и с соответствующими комментариями был напечатан аж в «Московских новостях». Последовала полемика в прессе. О показушных безалкогольных свадьбах заговорили в открытую.

Переменчивая фортуна Котьки Павлюченка

Котька Павлюченок вернулся из армии по осени – старшим сержантом, членом КПСС и, как сам полагал, – рогоносцем. В армию ему писали многие. И про многое. Главное – про гульбливую молодую.

Вернулся среди ночи, никого не предупредив.

Дверь открыла заспанная Фаина Африкановна. При виде зятя отчего-то растерявшаяся. Котька усмехнулся понимающе, сурово отодвинул тещу.

– И где же интересно шляется по ночам жена дембеля? Так сказать, солдатка! – с горьким торжеством вопросил он.

Жена оказалась дома. И не просто дома, а – на удивление – обрадовалась. И не просто обрадовалась, а – соскучилась. Настолько, что от горящего ее взгляда у Котьки занялось в паху. Подхватив горячую со сна Сонечку, он занес ее в комнату, где посапывал в колыбели маленький сын, и защелкнул дверь перед носом рванувшей следом тещи. Под утро изможденная жена запросила пощады:

– Устала я, Котенька, сил никаких. Передохнём, а то у меня, ей-богу, всё, что спереди, разбито.

– Намёк понял, – нехорошо оживился супруг.

Всё это время за стеной в такт скрипам супружеской койки вздыхала Фаина Африкановна. Осудительно.

Зато годовалый сын преспокойно спал под родительские всхлипы. Чем в конце концов Котьку насторожил.

– Привык, видать, – определил он. Взгляд его вновь ревниво обострился.

– Ты о чем подумал, дурачок? – растерялась жена.

– Убью, падла!

Сонечка вылетела, снеся прикорнувшую на табуреточке мать.

По субботам собирались на преферанс.

Компания устоялась. Своя, комбинатская: Осип Граневич, главный инженер Валентин Горошко, зачастую присоединялись секретарь парткома Оплетин, начальник отдела сбыта Фрайерман, главный механик Беленов. Играли, выпивали, судачили. Но с чего бы ни начинали, неизменно сбивались на комбинатовские проблемы. Прежде всего, благодаря Оське. Этот, кажется, 24 часа в сутки думал о комбинате. Впрочем, и остальные были ему подстать. Комбинат для них был: для кого – любимой работой, а для кого – как для Граневича – страстью. Так что нередко безобидная «пулька» превращалась в нешуточные производственные разборки, продолжавшиеся на другой день на планёрках. Бывало, в горячке спора настолько увлекались, что отбрасывали карты и, не откладывая, мчались на комбинат «поверять гармонию алгеброй». Время от времени к компании присоединялся и Алька.

В этот раз местом сбора была назначена квартира Горошко. Но накануне в прядильном цехе произошло ЧП. И большинство преферансистов оказались заняты на ликвидации последствий аварии. Подошли лишь Алька да Оська, только-только отоспавшийся после ночной смены.

В соседней комнате Валькина жена Поночка возилась с простудившимся сыном. Ребенок беспрестанно кричал.

– Как же она меня достала! – Валентин поморщился. – Ничего не умеет.

Валентин Горошко женился на втором курсе, на однокурснице, первой же своей женщине. Сразу в постели, умиленный, предложил ей выйти замуж. У неё он тоже оказался первым. И она, не колеблясь, согласилась. Невеста была официально представлена родителям, которым скромная неперечливая девушка приглянулась. Месяц спустя, когда любовный пыл слегка угас, опамятовший Валентин понял, что женитьба станет огромной ошибкой: любовь оказалась всего-навсего увлечением, а невеста – человек ему духовно чуждый. Он попытался славировать.

– Может, выждем годик? Хотя бы после третьего курса?

– Мои уж потратились, – сухо напомнила Поночка. Обе семьи действительно серьёзно вложились в будущую свадьбу, сняли зал. Мать невесты уступила молодым однокомнатную квартиру. Родственники понакупили подарков. Словом, механизм оказался запущен. Деваться было некуда. Через месяц расписались.

Через пару лет Поночка обнаружила в кармане мужа презерватив. Поступила умно́. Устраивать скандал не стала. Просто аккуратненько вскрыла упаковку, намазала изнутри красным перцем и вновь запечатала. Через некоторое время муж заметался, как подстреленный олень. Поночка принялась ласкаться, требовать близости. Не понимая причины холодности, рыдала. Беспокоясь за мужа, настоятельно требовала вместе сходить в поликлинику. В конце концов, загнанный в угол Горошко коленопреклонённо признался в измене и поклялся – раз и навсегда. Жена нехотя простила. В доме вновь установился мир. Горошко начал всерьёз привязываться к мудрой, снисходительной жене. Увы, ум Поночки оказался короток. Под смешливую минуту призналась в ловком розыгрыше. На этом добрые отношения в семье иссякли, – злую шутку Горошко так и не простил.

Только начали игру, как в дверь позвонили.

– Валентин, открой. Я Илюшеньку пеленаю! – закричала жена.

– Не видишь, я занят! – раздраженно отреагировал супруг.

– Совсем обнаглела, – пожаловался он друзьям.

Вновь послышалось треньканье звонка. Стоптанные тапки зашаркали по паркету.

– Походка, как у слонихи. А ноги! Толстые, мясистые. Ляжки синюшные. От женщины аромат должен истекать. Сиренью, тополями пахнуть. А от этой вечно какой-то тюлькой тянет. И как это я лажанулся? – посетовал Горошко.

Он всё не мог простить кроткой жене того злого розыгрыша.

– Прямо, – донёсся голос Поночки.

Дверь отворилась, и, к всеобщей оторопи, в комнату вошёл Девятьяров – ещё недавно зампред Зарельсового райисполкома, ныне – первый секретарь обкома комсомола. И вместе с ним – Робик Баулин. Вид Робика был удивителен. Вечно взлохмаченные патлы, хоть и не коротко, но подстрижены. Вместо привычного «хиппового прикида» на нём был строгий, с галстуком костюм – с комсомольским значком на лацкане. Робик поёживался – в официозе чувствовал себя неуютно – словно новобранец в непригнанной форме.

Настороженные, поднялись. Потянулись здороваться.

– Нежданный, но дорогой гость, – выжидательно произнёс хозяин – Горошко.

Робик выдвинулся вперёд:

– Вот, прилип как банный лист к заднице – подай ему Ляпкина-Тяпкина, – в прежней, развязной своей манере ткнул он в комсомольского лидера. Девятьяров без эмоций отодвинул говоруна, подошёл к Поплагуеву. Алька поскучнел. Понять, с чем пришёл комсомольский секретарь, было нетрудно.

После юга, по предложению дяди Толечки, он начал писать заметки в заводскую многотиражку.

Первая же, первомайская, по следам отчётно-выборного выступления председателя горисполкома, посвященная подготовке городских автодорог к Параду Победы, взбудоражила общественность. «В своем выступлении перед избирателями председатель горисполкома объявил, что область к 9 Мая готова. Все дорожные неполадки, о которых писали жители, устранены. И мэр не соврал. Фронтовые дороги проложены. В районе Пролетарки через болотце посреди мостовой наведены гати, на ул. Софьи Перовской противотанковые ямы равномерно распределены, для маскировки прикрыты тарными ящиками. По тротуарам выкапываются оборонительные траншеи. Враг не пройдет!»

Особенно от него доставалось комсомолии с её завиральными инициативами. «Ваш корреспондент провёл проверку, как вживляется в повседневную жизнь новый почин – «культармейство». Проехали по пяти сельским клубам. Все – заколочены. Лишь возле одного обнаружили старушку – сторожиху. «Культармейцы? – озадачилась она. – Не, сынки! Солдат вовсе не было».

Выхода многотиражки ждали, копировали на новомодных принтерах.

Поплагуев вновь стал популярен.

– Надо поговорить, – без обиняков предложил Девятьяров. – Прочитал твой последний опус. Давно так не смеялся.

Оська иронически выпятил нижнюю губу. Глядя на первого секретаря обкома ВЛКСМ, вообще трудно было представить его веселящимся.

Девятьяров требовательно посмотрел на хозяина. Оплошавший Горошко передвинул стул, поближе к Поплагуеву.

Секретарь подсел, колени в колени.

– Крепко ты по комсомолу прохаживаешься. Ещё год назад за такие фортели с тебя бы шкуру сняли. Лично бы освежевал – образцово-показательно. Но раз уж на всю страну озвучено, деваться некуда. Ныне, наоборот, по следам выступлений организуем компанию по борьбе с перегибами, мобилизуем, пропесочим. Тебя как автора – в президиум… Это-то понятно, – оборвал себя Девятьяров, будто сказал что-то само собой разумеющееся. – За другим я здесь. Мы живём в переходную эпоху! Предстоит серьёзная перестройка всего партийно-комсомольского аппарата, дабы быть готовым к вызовам времени!

По вытянувшимся лицам сообразил, что с трибунным пафосом сфальшивил.

– Попробуй то же самое по-русски, – схамил Баулин. Он уж подобрался к столику со спиртным и теперь принюхивался, с чего начать.

Девятьяров обозначил недовольное движение бровью. Продолжил:

– Партия доверила комсомолу невиданное, ещё недавно немыслимое дело – личным примером подтвердить эффективность новых начинаний. Кооперативы, совместные предприятия. Надо доказать, что комсомольцы умеют не только тратить. Но сами можем зарабатывать, приносить реальный доход.

Не сразу, но стало понятно, о чем говорит Первый. В комсомоле ввели новую, диковинную структуру – комсомольские кооперативы и НТТМ. Начинание, под которое ожидаются крутые вливания.

– В общем, хочу тебя поставить на этот участок, – закончил спитч Девятьяров.

От неожиданности Алька икнул. Почему-то на два голоса. Скосившись, увидел выпученные Оськины глаза. И лукавые – Баулина.

– Твоя идея?! – сообразил Алька.

– А чо? Разве плохо? – не стал отпираться Робик. – Ты сейчас как отвязанный ишак, не знаешь, к какому стойлу приткнуться. А тут – вникай, не хочу! На всю жизнь впечатлений хватит. Можешь себя считать – в тылу у врага. Самые, так сказать, глубины постигнешь.

– Общее руководство молодёжным предпринимательством возложено на управление делами и лично – на нового управляющего, – подтвердил Девятьяров. – Так что работать будете в связке.

Робик приподнялся, дурашливо раскланялся.

Оська, Баулина недолюбливавший, озадаченно поскрёб макушку:

– Этот – да. Этот – поднимет. На недосягаемую высоту.

– Ребят! Вы ж это несерьёзно! Где я и где комсомолия!

Алька неуверенно хихикнул.

– А вот как раз такие нынче и нужны! – увесисто произнёс Первый. – Прежние для этого не годятся. Новые цели – новые люди! Критиковать ты умеешь. Доказал. Воплотить – вот задача. Подбираю команду!

– Чтоб бежать по новому следу, – буркнул Оська.

В квартиру вновь позвонили.

Стукнула входная дверь, послышались голоса: мужской, очень знакомый, и женский. При звуке женского голоса Алька и Оська, не сговариваясь, встрепенулись. Потому что, узнав женский, сообразили, кому принадлежал мужской. И с чем они пришли.

Действительно, в комнату ввалился Котька Павлюченок, за его спиной вырисовывалась понурая Сонечка. Котька лихорадочно подрагивал. Изобразил общий кивок. Кажется, никого не видя.

– Кто к нам пришел! – воскликнул Алька, неестественно оживившийся. – С дембелем тебя, дружище!

Требовательным жестом Павлюченок пресек всплеск фальшивой радости.

– Парни! Я к вам как к ближайшим друзьям, – прохрипел он. – У меня только одна просьба. Начистоту! Пока меня не было, эта профура… гуляла?! Кой о чем наслышан – многие писали. Но – хочу от вас. Только «да», и я уйду. Ну?!.. Олег!

– Павлюченок, ты часом не сбрендил? – Алька заморгал. Сонечка из-за спины мужа делала ему страшные глаза.

Котька заметил.

– Не переглядываться! – закричал он надрывно. – В глаза! В глаза мне! Как друг, – в глаза.

– Все-таки плохо на тебя армия подействовала, – огорчился Поплагуев. – Ворвался, не поздоровался. Хлеба-соли не вкусил. Мы тебе что, чужие? Баула! Налей дембелю.

– Не увиливай! – голос находившегося на надрыве Котьки дал внезапную усадку, – он пустил петуха. Прокашлялся надсадно.

– Вторые сутки, как вернулся, – пожаловалась Сонечка. – То трахает, то допрашивает. И чем вас там в армии кормят? – она постучала себя по лбу.

– Подозреваемая! Не отвлекать следствие! – не оборачиваясь, Котька тыльной стороной ладони залепил ей оплеуху. Судя по пунцовым щекам, – не первую. – Я жду, Поплагуй. Или – больше не друзья?

– А что я тебе должен сказать?! – неискренне рассердился Алька. – Я слухами не пользуюсь. Да и не знаю насчёт слухов, – быстренько подправился он. – Достойная мать. Ребенка растит. Вместе с тещей твоей, Фаиной Африкановной. Так вот докладываю: по Фаине Африкановне сигналов не поступало (он всё-таки не удержался от ёрничества). Спохватился. – Как, впрочем, и по дочери ее. В смысле по младшей. Вот насчет Светки, тут некоторым образом есть информация… Может, тебе перепутали?

– Скотина! – оборвал Котька. Исподлобья глянул на отмалчивающегося Граневича. Но тот живо вильнул глазами на сторону.

Теперь Котька разглядел и Баулина.

– Баула! Уж ты-то из кабаков не вылезаешь! Будто не встречал?

– А что кабаки? Подумаешь, кабаки! – Робик принялся старательно наливать портвейн. – Ну и кабаки! Эка невидаль. Да и в прошлом они теперь. Ныне на стезю ступил.

Он ткнул в комсомольский значок на лацкане.

– Кстати, портвешка накапать? Три семёрки. Вполне себе ничего.

Павлюченок бухнулся на колени.

– Ребята! Пожалуйста. Что вам стоит? Одно слово и – клянусь – разведусь! Свободным человеком вновь стану. Ну! Не погубите.

Отчуждённое молчание было ему ответом. Плечи Павлюченка поникли. Воловьи глазищи увлажнились. И тогда из его тени выступила Сонечка.

– Всех допросил или еще к кому побежишь?! – полная презрения, она пнула острым каблучком коленопреклонённого супруга. – Видеть тебя больше не желаю!

Развернувшись эффектно, крупным шагом пошла к выходу.

– Эх вы! А я вас за друзей держал… – Котька грузно поднялся с колен, побежал следом. – Сонечка, девочка! Погоди. Я ж не с умыслом. Больше в плане дознавательства. Ведь чего только не писали. Я тебе после покажу. Что ж ты всё так к сердцу. Да не вертись же! – из коридора донеслась возня, неприязненные вскрики, плавно перешедшие в беспорядочные, прерывистые чмокания.

– Что? Уже уходите? И не посидите?! – крикнула Поночка.

– Нам бы прилечь где побыстрей, – ответил задыхающийся Павлюченок. Входная дверь за ними захлопнулась.

Алька в сердцах отодвинул пульку:

– И что хорошего мы сделали? Обрекли друга на жизнь рогоносца. Почему не сказал, Оська? Уж если мне в подробностях насообщали, то ты-то с ними, считай, через стенку. Разве ничего не слышал? Ты ж у нас известный правдолюбец.

– Правдолюбец! Но не стукач, – огрызнулся Граневич. – Как про это сказать? Она на меня зыркает, только что насквозь не прожгла…

Зло, до боли, пожевал губами.

– А, с другой стороны, как я теперь Павлюченку в глаза смотреть стану?

– Не за что вам себя корить, – веско произнёс Горошко, дотоле отмалчивавшийся. – Слышали же: ему и без вас порасписали! Хотел бы развестись, поводов хватало. И – что? Зачем он сюда припёрся? Так я вам скажу. Потому что на самом деле разводиться не хочет. Но и смолчать самолюбие не позволяет. Вот и мечется!

– Но в чем логика?! – не понял рациональный Граневич.

– Логика-то тут причём? – захохотал язвительно Горошко. – Когда у мужика в голове бушует сперма, для логики места там не остается. На самом деле, чего он от вас ждал, то и получил, – успокоения! Если б вы сейчас раскрыли ему, что жена, пока он служил, по рукам пошла, так он бы и тогда не развелся. Но дружка вы бы потеряли! Это уж поверьте женатику со стажем.

Вслушался в надсадный голос жены из-за приоткрытой двери. Выдохнул безысходно.

– Я вам больше скажу, – внёс свои пять копеек Робик. – Они теперь до второго пришествия будут друг дружке разборки устраивать. А в конце – все равно разведутся.

Единственный, кто не проронил ни слова, был комсомольский секретарь. Как только в квартире появились муж с женой, Девятьяров, совершенно восхищённый, исподтишка разглядывал Сонечку.

Всегда и всюду мысли Девятьярова были сосредоточены на работе, на карьере. Стремление добиться аппаратного успеха поглощало его, не оставляя места другим желаниям. Он искренне, к примеру, не понимал модное слово «хобби». Раз увлекаешься чем-то на стороне, значит, не реализуешь себя на работе. Женился, потому что женатый руководитель вызывает больше доверия. Отношения с женой, впрочем, были ровные. Без ссор, хотя и без страсти. И хоть на молодого перспективного выдвиженца сослуживицы поглядывали со значением, сам он, полностью погружённый в работу, оставался с женщинами равноудалённым. Карьера, будто спецдобавка у солдат, иссушила в нём сексуальный голод. И вот теперь порывистая, чернобровая, богатая телом юная дева внезапно завладела его воображением. Он обнаружил в себе такое острое, неконтролируемое влечение, какого прежде не подозревал.

Девятьяров мотнул шеей, отбрасывая посторонние, мешающие мысли.

– Так что, договорились? – вернулся он к прежнему разговору с Поплагуевым. – Берёшь на себя НТТМ. Не только зарабатывание, но и организация комсомольского досуга… Инициативу никто не связывает. В свете, так сказать, новых веяний.

Зыркнув на часы, поднялся.

Заметил, что Поплагуев нахмурился.

– Договариваемся на годик-другой. Даже если не втянешься, – такая должность в трудовой книжке – как медаль. Ты, знаю, на истфак МГУ поступил.

– Выгнали.

– Восстановят! – уверенно заявил Девятьяров. – Комсомолу не отказывают.

Алька скосился на Граневича, – в поисках помощи.

– Так вот же… – Оська показал на захлопнувшуюся дверь. – То, что вам надо. Рабочая биография, в прошлом секретарь комсомола производственного гиганта, член КПСС. Готовая кандидатура.

– К тому же сами видели – прекрасный семьянин, – не удержался от насмешки Поплагуев.

В голове Девятьярова вновь всплыла статная фигура красавицы Сонечки.

– На серьёзное, прорывное дело не потянет, – прикинул он. – Разве что поручить отдел рабочей молодёжи?

Скосился на Баулина.

– Что скажет Управление делами? Он же как будто твой дружок.

– Не глуп. Но и не умён. Для завотделом как раз то, что надо, – сформулировал Робик.

– Быть по сему, – согласился Первый. Ткнул пальцем в Поплагуева. – Но НТТМ – только тебе могу доверить. Нужен человек энергичный и с фантазией. А у тебя, судя по твоим статьям, и того и другого вдосталь. Поверим, так сказать, гармонию алгеброй.

– Хотя бы попробуй, – поддержал брата Баулин. – Молодёжные центры – это ж окно в завтра. Кто за хвост ухватит, тот на хвосте и взлетит. Думаешь, я бы сам повёлся на комсомол, если б деньгами не запахло? Прежде на пару дураковали, ныне на пару – «бабки» делать станем. Ну, отобьём пятюню и побежали?

Не нашедшийся, что ещё возразить, Алька Поплагуев согласно кивнул. Оська жевал губы, как всегда, когда был чем-то недоволен.

Умудрённый Горошко оказался прав. Семейная жизнь демобилизованного Константина Павлюченка потекла, будто бег по пересеченной местности. Жену свою он то вожделел, то ревновал. И когда не вожделел, то ревновал.

Ревновал, правду сказать, не беспричинно. И не только к прошлому. В свое время Сонечка добивалась Котьки по любви. И – продолжала его любить. Она по-прежнему смотрела на мужа как на сладкое мороженое. Но за время его отсутствия вкусила и других сортов, привыкнув к разнообразию. Ограничить меню после возвращения мужа не захотела.

Потихоньку-понемногу Сонечка приспособилась использовать мужнину ревность к собственной выгоде. Если хотелось мира в семье, она – при конфликтах – урча прижималась к нему, и проблема решалась в горизонтали. Если надо было вырваться на волю, в ответ на упрёки презрительно фыркала. Супруг вскипал, наговаривал лишнего, иногда – выкатывал оплеуху, и тогда Сонечка с плачем убегала из дома. Полученную затрещину она воспринимала с покорностью грешницы, приобретшей индульгенцию на следующий грех.

Сонечка по-своему была с мужем честна. Не то чтоб признавалась в изменах, но и не отрицала категорически. Отвечала уклончиво.

«Но, милый, как бы я узнала, что в мире нет прекраснее тебя?» – ласкаясь, оправдывалась стихами Сонечка.

– Мандельштам, кажется? – припоминал Котька. Сонечка тоже не вполне помнила, и им делалось хорошо.

Сам Котька оставался все так же неотразим. Пожалуй, душевные терзания даже добавляли заспанным глазам матёрого котяры зазывности. Многие из Сонечкиных подруг, дыша ему в ухо, недвусмысленно намекали. Котька до поры намеков не понимал. Но как-то, после очередной ссоры, сам ушел из дома, хлопнув дверью, надрался в ресторане «Афанасий Никитин» и прикорнул на скамейке, на набережной. Природная неотразимость сработала безотказно, – проснулся под утро в незнакомой квартире, в незнакомой постели. Домой вернулся под вечер – с букетом роз и помадой на воротнике. Букетом же и наполучал. В ревности Сонечка была особенно привлекательна. Нещадно матерясь, с пузырьками на губах, она лупила мужа справа и слева, а он стоял, восхищенный, не сопротивляясь, с лицом, кровоточащим от шипов, и в нетерпении подрагивал. Такого упоительного секса у них ещё не было. Тёща, Фаина Африкановна, не поленилась принести из кухни табуреточку и всхлипывала вслед стонам дочери.

Так у них обоюдно и повелось. После каждой новой выявленной измены следовало лупцевание виновного, завершавшееся бурным соитием. И оба как-то стали подмечать, что без хорошей драки интим уже не так сладок. Котька прекрасно осознавал, что жену свою не любит. Но продолжал сожительствовать по принципу «если невозможно любить вечно, люби чаще».

В семейной жизни наступила некая неустойчивая идиллия.

Гармонию, правда, нарушала – и преосновательно – тёща. Фаина Африкановна вреза́лась в любую супружескую ссору, словно ледокол в торосы. С разгону, даже не вникая, высказывала зятю всё, что о нем думает, то есть ничего хорошего. Вспыльчивый Котька отвечал с готовностью.

В общении с тещей он держался пренебрежительно, – как с докучливой хозяйкой постоялого двора, без стука влезающей в номер постояльца. Не стесняя себя в выражениях. Но избавиться от назойливой Фаины Африкановны не мог.

– С этой престарелой шалавой ни одна примета не срабатывает, – жаловался он друзьям. – Раньше всё как у людей: нож уронишь – мужик придет, ложку там – еще кто положено. А теперь что ни роняй, хоть вовсе ничего не роняй, – всё одно тёща припрётся.

Меж тем незаметно подступило лето. Настала пора определяться с дальнейшими планами на жизнь. Собственно, планы не поменялись: работа – аспирантура – защита – возвращение на комбинат с повышением. С работой сомнений не было. Павлюченок рвался вернуться в КБ комбината, – чертёжный кульман снился ему даже в армии. Не оставляла и мечта поступить в аспирантуру. Исподволь, через знакомых, Котька искал выходы на руководство ВНИИСВа (Всесоюзный научно-исследовательский институт синтетических волокон).

И тут выяснилось, что возможности имеет не кто иная, как собственная теща.

То есть больших должностей Фаина Африкановна не занимала. После увольнения из школы перешла на местную телефонную станцию, где и дослужилась до начальника смены. Фаина Африкановна выросла и прожила по-советски гордым человеком. То есть гордящимся перед теми, кто от неё зависит, и смиренная с теми, от кого зависела сама.

Но именно потому, что была Фаина Африкановна стопроцентно советским человеком, она освоила главный закон социализма – хочешь хорошо жить, не разевай варежку на многое. Ухвати что-то, чего не имеют другие, и – будешь иметь всё.

Фаина Африкановна встроилась в систему распределения телефонных номеров.

Среди её близких знакомых не имелось людей первого ряда. Запросто позвонить директору ВНИИСВа она, например, не могла. (И не запросто не могла.) Зато секретарша заведующего аспирантурой, как выяснил Котька, третий год ждала очереди на телефон.

И Котька Павлюченок, затянув потуже собственное самолюбие, принялся обхаживать тещу. Внезапно на него напала кротость, Литвинову-старшую нешуточно испугавшая.

Она по-прежнему держала собственного зятя за редкостного кобеля. И как только заметила происшедшую в нём перемену, пораскинула мозгами и пришла к выводу, что ненасытный половой извращенец, затерроризировавший младшую дочурку, принялся зариться на нее самою.

Своими опасениями она поделилась с Сонечкой.

– Да ты! Совсем, вижу, сбрендила, – поперхнулась та. В последнее время Сонечка в разговоре с матерью перестала церемониться. – Лучше б мужика себе нашла. Предупреждаю, если еще по ночам будешь в щелку подглядывать, съедем!

От черной этой неблагодарности у Фаины Африкановны подскочило давление. Но от подозрений своих она не отказалась. И вскорости подтверждение им нашлось.

Как-то она отправила зятя за укропной водой для приболевшего внучка.

В аптеке Котька уплатил четыре копейки, молча сунул чек в окошко, получил конвертик, с которым и вернулся домой.

Фаина Африкановна распаковала сверточек и – торжествующе побагровела. Тайное стало явным. В свертке лежал презерватив – как раз за четыре копейки.

– Светка! А ну, поди сюда, – пробасила она подвернувшейся старшей дочери. – Погляди, до чего дошел извращенец?! Это он мне, стало быть, принес. Намекает! А Сонечка, чистая душа, верить не хотела! – торжествующе припечатала зятя Фаина Африкановна. Светка, надо отдать ей должное, повеселилась от души, а презерватив сунула к себе в сумочку.

– Я как раз в библиотеку иду. Там пригодится, – произнесла она загадочное.

Дабы и впрямь не подумали дурного, Котьке пришлось объяснить тёще, чего именно он от нее добивается.

После этого Фаина Африкановна, хотя и несколько разочарованная, взяла зятя в оборот, ловко приспособив себе в услужение.

Отправляясь, к примеру, по магазинам, она неизменно прихватывала понурого Котьку.

– Мне врачи запретили тяжелое таскать, – кокетливо показывала она на кошелку, что едва выглядывала из могучей её длани. – Сердце откажет, кто тогда тебе, дурачку, поможет?

В магазинах восьмидесятых было мало продуктов, поэтому в избытке очередей. И по той же самой причине люди в очередях делались неадекватными. Особенно скверно действовали на психику мясные отделы. Нахрапистые лезли в них без очереди. Робкие возражали. Но терпели. Пока не появлялась Фаина Африкановна. Сохранившая норов большой бойцовой собаки, она с ходу влезала в любую свару. Если свары не было, она ее организовывала, – без паузы оттирала плечом «левую», незаконную часть очереди, образуя могучий заслон. Самых упёртых оттягивала от прилавка за шкирку. Обычно её напор сметал. Но порой ей приходилось выслушивать о себе нелицеприятное. Тогда крупное, усатое лицо Фаины Африкановны предвкушающе перекашивалось, в басистом голосе возникали булькающие звуки.

– Мерзавцы! Прилюдно хамить женщине! Неужто никто не вмешается? Здесь вообще есть мужчины?!

И значительно смотрела на держащегося в сторонке зятя.

Котька подходил к оскорбившему, вздыхал:

– Извини, браток, это моя тёща.

И – бил в морду.

Как-то получил жестко навстречу.

Домой пришёл, прикрывая подбитый глаз, под аккомпанемент раздосадованной Фаины Африкановны:

– Видала, Сонечка, за кого я тебя, горлицу мою, отдала? Мало что кобель, так еще и рахит. Боксу надо учиться, дистрофик! И еще хочет, чтоб я за него просила. А вот не стану! Не можешь сам поступить, иди в грузчики! Бездарь.

Рахита и дистрофика Котька, как и всё предыдущее, снёс стоически. Но при слове «бездарь» догадался, что помочь ему с аспирантурой у тещи не получается. Запасы его добросердечия разом иссякли.

– Прости-прощай, родная аспирантура. Видно, не судьба, – ностальгически произнес Павлюченок. Повернулся к насторожившейся Фаине Африкановне. – А ну, пшла вон из нашей комнаты, падла усатая! И чтоб я твоей рожи больше не видел.

– А ты что зенками хлопаешь? – напустился он на жену. – Собирай ребенка, шмотки и – немедленно съезжаем от этой шалавы.

Фаина Африкановна всплеснула руками, подбоченилась, изготавливаясь хорошенько поскандалить.

– Ишь какой залетный выискался. Да и катись! Не велика потеря. Верно, доча?

Сонечка молча потянула со шкафа чемодан.

– Соня! Доча! При тебе маму оскорбляют. И ты допустишь? – удивилась Фаина Африкановна.

Дочь, не отвечая, принялась метать вещи в чемодан. Фаине Африкановне стало очевидно, что налаженный быт рушится, и ненаглядная младшенькая вместе с любимым внучком исчезают из каждодневной ее жизни.

– Кстати, Константин, совсем забыла, – хлопнула она себя по лбу. – Я ведь уже предварительно переговорила насчет протекции. Осталось только согласовать.

С наслаждением, аж выплескивающимся из глаз, Котька объяснил тёще, куда именно ей следует засунуть свою протекцию.

Вот он, оказывается, праздник души!

Всё, впрочем, образовалось и без тёщи. Как-то в ресторане на Речном вокзале пересеклись с Толиком Камеловым. Тот позвонил на свою бывшую кафедру во ВНИИСВ. Павлюченок на свой страх и риск съездил. И неожиданно оказалось, что блат и не нужен. Об очной аспирантуре, понятно, речь пока не шла. Но пообещали после сдачи кандидатских минумумов принять соискателем, даже предварительно согласовали тему будущей диссертации.

Любимое дело – чертёжный кульман – аспирантура-диссертация и – чем чёрт не шутит – со временем должность начальника КБ комбината. Котька чувствовал себя совершенно счастливым. От головокружительной перспективы аж дух захватывало.

Но вскоре Константин Павлюченок был приглашён в обком ВЛКСМ к Первому секретарю.

– Как служилось? – Девятьяров, не вставая, показал на гостевое кресло.

– Так… Как положено. В партию вступил. На комбинат возвращаюсь, в КБ, – выпалил Котька. Почувствовав недоброе, решил сыграть на опережение.

– С комбинатом повременим, – оборвал Девятьяров. – Думаем пригласить Вас на работу в обком.

Котька сглотнул:

– Да я уж дирекции комбината, считай, слово дал, что на производство вернусь.

Под тяжёлым взглядом сбился.

– Дирекции комбината, полагаю, без разницы, кто у них в разнорабочих, – отчеканил Девятьяров. – А вот нам человека с такой богатой биографией в простые чертёжники отпускать – эдак кадров не напасёмся. Не для того растили. Есть мнение доверить Вам отдел рабочей и сельской молодёжи. Должность ответственная.

– Я о науке мечтаю, – пролепетал Котька. От одной мысли вернуться к опостылевшей комсомольской работе его замутило. Понимая, что момент решающий, зачастил. – Насчёт аспирантуры уж согласовал. Готовлюсь к сдаче кандидатских минимумов. Даже научного руководителя выделили.

– Наука – дело невозбраняемое, – одобрил Первый. – В свободное от работы время – не возражаю. Но только и там важна безупречная репутация.

Девятьяров приоткрыл сейф. Ненароком достал папочку, в которой, как догадался Павлюченок, хранился милицейский протокол. Тот самый. Повертев, убрал назад.

– Или хотите возразить?

– Да нет. То есть…

Девятьяров подсел, колени в колени.

– Мы с Вами, Константин, солдаты партии. И должны быть там, где ей нужнее, – проникновенно произнёс он. – А для этого порой приходится жертвовать личным ради общественного. Я вот тоже не хотел на нынешнее место. Когда-то мечтал стать ветеринаром. Очень я животных люблю. Но – как нас учили? Партия сказала надо – ну?..

– Комсомол ответит: «Есть», – безысходно закончил Котька.

– Ну то-то! А мне здесь на новом месте надёжные кадры, на которые можно опереться, позарез необходимы. Не каждому ведь доверишься. Понимаешь, как мне непросто?

– Да, конечно, – посочувствовал Павлюченок. Облизнул губы. – А – надолго это?

– Там поглядим, – Девятьяров вернулся в начальственное кресло.

Котька понимал, что надо спорить, настаивать. Если не отобьёшься сейчас, назад пути не будет. Но холодные глаза Первого парализовали.

Из здания обкома Котька Павлюченок вышел, совершенно убитый. Только что рухнула мечта.

Глава 5. Возвращение афганца

Ранним утром начала мая 1986 года по улицам Ташкента шёл пятидесятилетний полнотелый мужчина в светлом костюме и черных, лакированных лодочках. В Ташкенте установилась сочная весна. Солнце набирало силу, и мужчина то и дело оглаживал влажный бобрик на округлой голове. Под ручку портфеля крокодиловой кожи, что держал он в левой руке, был втиснут плащ-болонья. Всего несколько часов назад в районе аэропорта «Внуково» перепрыгивал он через стылые лужи и ломти рыхлого снега – тщетно пытаясь сохранить в чистоте надраенные шузы.

А сейчас, расслабленный и умиротворённый, любовался зазеленевшими тополями, клумбами тюльпанов и маргариток.

Но не только весна преобразила Ташкент. На фасаде кинотеатра «Россия» на месте стандартной афиши красовалось выведенное большими буквами – «Видеосалон». И дальше, мельче, – «Кошмар на улице Вязов», «Рэмбо», «Командос»; сеанс для взрослых – «Эммануэль».

В витрине киоска «Союзпечати» вместо привычного «Крокодила» выставлен «самый перестроечный из журналов» – «Огонёк». На обложке на фоне зимнего Переделкина в мохнатых шапках стояли поэты – певцы московской оттепели: Р. Рождественский, Б. Окуджава, А. Вознесенский и Евг. Евтушенко.

В Ташкент, как и во все уголки СССР, пробивалась новая жизнь – гласность. Но гласность, пока едва слышимая, робкая, прешепётывающая в кулак.

Всего неделю назад, в ночь с 25 на 26 апреля 1986 года, случилось страшное – на Чернобыльской АЭС взорвался реактор. Радиация, вырвавшаяся из-под колпака, покрыла пространство в сотни километров и, влекомая ветром, потянула дальше. Напуганная Скандинавия била тревогу, а страна по-прежнему пребывала в безмятежном неведении относительно обрушившейся беды.

Передовицы выложенных на прилавке газет, как в прежние времена, пестрели материалами очередного съезда КПСС. Мелькали «шапки» – «Страна во главе с КПСС берёт курс на «совершенствование социализма». А вот об аварии – ни полстрочки. Не то чтоб на первой полосе, но и ни в одном «подвале». Не было – и не было.

Мимо кинотеатра с повязками дружинников со скучающим видом прошла группка крепких парней. Цепким взглядом оглядели незнакомца. Сами дружины развалились. Но дабы поддержать видимость стабильности по всему Союзу под видом дружинников стали выпускать переодетых офицеров милиции.

Сразу за кинотеатром в приземистом переулке, куда свернул гость из Москвы, из-за заборов и полисадников его окатило сладкими запахами цветущей вишни, абрикоса.

На противоположной, из двухэтажных каменных домов, стороне, над спуском в подвальчик разглядел вывеску «Чайхона». Здесь его поджидали: моложавый русоголовый полковник милиции и почтительно склонившийся перед ним худощавый узбек. Не старый, но под многолетним солнцем ссохшийся, словно урюк.

При виде мужчины с портфелем лицо полковника озарилось широкой улыбкой.

Чуткий узбек тотчас воспроизвел на морщинистой физиономии выражение полного восторга, хотя нового гостя видел впервые в жизни. Глубоко кивая, он деликатно отступил.

– Славка! – полковник шагнул навстречу, крепко ухватился за протянутую руку. – Славка Филатов! Погрузнел. Пузико чуток попёрло. Но всё прежний – с иголочки. Сколько ж?..

– Да лет с десяток, – прикинул Филатов.

– Уже, наверное, правильней – Вячеслав Иванович? Слышал – генерала получил? – свойски, но и несколько заискивающе произнес полковник.

– Пока только должность генеральская. Так что разрешаю на «ты».

Полковник мигнул. Хозяин-узбек, расслышавший слово «генерал», поспешил раздвинуть бамбуковые жалюзи. Протиснувшись бочком, припустил вниз по ступеням, как бы прокладывая уважаемым людям путь сквозь толпу.

Толпы, конечно, не было. В утренний час прохладный ресторанчик был пуст. Лишь три официанта предупредительно выстроились перед вошедшими. Но и их не допустил хозяин до высоких посетителей. Сам провел в уютный кабинетик, с коврами по стенам и мягкими подушками вкруг низенького инкрустированного столика. С бутылкой армянского коньяка, вазой фруктов, блюдом с овощами и зеленью, копчёными и рыбными закусками.

Суетясь, потянулся к меню.

– Нужен будешь, позову, – суховато остановил полковник. – А так, сам знаешь… за пловом особенно проследи.

– Лично…

– И ещё, товарищ! – остановил хозяина Филатов. – День у меня расписан. К ночи улетать. Предстоит ещё один визит. Можно, когда будем уходить, что-нибудь с собой завернуть? Я оплачу!

При слове «оплачу» по лицу узбека-хозяина пробежала скорбная судорога, будто от тяжкого оскорбления.

Опустив глаза, он выдавился задом из кабинета.

Полковник подхватил коньяк, вопросительно встряхнул. Разлил.

– Ну, рассказывай, штрейхберхер, как ты бросил комитетовскую службу ради сытной ментовской жизни, – со смешком предложил Филатов. Мотнул жирнеющим подбородком на милицейские погоны.

– Да уж – жизнь! – полковник демонстративно отодвинул вазу с яствами. – Как же они меня, Славка, достали!

Он разлил ещё по рюмке, приподняв, «махнул».

– Рассказывай, – коротко поторопил Филатов. Хотя большую часть горькой истории бывшего сослуживца знал наперёд.

После смерти Генерального секретаря Л. И. Брежнева в Политбюро началась делёжка власти и, соответственно, балансировка «сдерживающих механизмов» силовых министерств. Важно было, чей ставленник, какую из ключевых должностей займёт. В результате сложных закулисных комбинаций министром внутренних дел СССР на место «спалившегося» Щёлокова в 1982 году назначили промежуточную фигуру – председателя КГБ Украины Федорчука, в Москве неизвестного, а потому всех устроившего. Судя по последствиям, Федорчук оказался человеком одной, доминирующей извилины. Главный посыл, с которым заступил новый министр на должность: из-за коррупции милиция проржавела изнутри. Дабы переломить ситуацию, необходимо заменить взяточников незапятнанными, преданными делу партии кадрами. Где взять? Даже искать не надо. Само собой, в КГБ. И – попранная, захиревшая соцзаконность расцветёт и заблагоухает.

Вскоре целые подразделения кагэбэшников оказались переброшены в ряды милиции. Среди прочих – и следователь из Курского КГБ капитан Николай Викторович Гладышев. Через месяц, повышенный до звания подполковника, Гладышев обнаружил себя начальником Следственного отдела УВД Курской области. Обжился.

И тут как раз грянуло узбекское дело. Опутанная мафиозными сетями братская республика, будто Лаокоон, удушаемый змеями, взывала о помощи. Помочь – значит, обновить. Спустить дурную кровь и влить свежую, горячую. Партийную! Десятки и десятки руководителей «среднего звена» из российской глубинки перекочевали в Узбекистан, на замену местным коррупционерам. Тридцатитысячники, как их прозвали, – в подражание рабочим, брошенным когда-то Сталиным на оздоровление колхозов. Среди прочих, уже в звании полковника, в Узбекистан направили и Николая Гладышева.

Но, видно, недостаточной чистоты отобрали кадры. Всего через пару лет от многочисленного десанта на своих постах сохранились десяток-другой человек. Почти всех остальных либо пересажали за взятки и хищения, либо поувольняли за дискриминацию.

– Азиаты – это нечто! – придвинувшись к самому уху московского приятеля и обдавая того горячим чесночным духом, пламенно зашептал Гладышев. – На вид тупые! Да так и есть. Зато – хитрющие! Интриганы – с пелёнок! Все улыбаются, все кивают, все по стойке смирно. А сами приглядываются, кто на что падок. Кому девочку-малолеточку подложат, кому купюры подсунут. Закон коррупционеров – замажь всех вокруг. А если не замазывается – сажай. Чуть зазевался – а к тебе уж вошли и на глазах понятых из сейфа взятку упакованную достали. Ты её в глаза не видел, сам накануне перед уходом сейф запирал и опечатывал – а уж сидишь.

– Но сам же говоришь, – десяток-другой всё-таки прижился, – напомнил Филатов. – Или?.. Что? Замазали?

– Наверняка.

Филатов хитро́ прищурился. Гладышев угадал невысказанный вопрос, кисло поморщился:

– Да я, может, единственный чистый остался. Потому что никому не интересен. Это должность у меня звучит грозно: заместитель начальника ГСУ МВД Узбекистана. А по сути – начальник контрольно-методического отдела. Сижу на аналитике, на обзорах. Работы полно, а живых дел в производстве нет. Нет дел, нет людских судеб, что от тебя зависят. Нет судеб, нет денег. И никому ты неинтересен. Так и досидел. А до чего, спрашивается, досидел? Через три года пенсия. Жену похоронил. Остался вдовцом с дочерью на руках. И – что делать?

– И что? – поинтересовался Филатов, уписывая сациви под коньячок. – Досиживай! Чем плохо в тепле, среди дармовых хурмы да гранатов?

– Со стороны легко острить, – мягко упрекнул Гладышев. – А на деле, чего ни коснись, кругом засада.

Дочь Гладышева, что привез с собой подростком, заканчивала школу и готовилась к поступлению в вуз. Предстоял выбор: переправить к бабке и деду под Курск или поступать здесь, в Ташкенте. Решил – здесь, чтоб на глазах.

Ташкент – не Курск. С улицы абы кто не поступит. Поднаторевший Гладышев по цепочке отправил весточку в ректорат Ташкентского университета: поступает дочка заместителя начальника ГСУ МВД. Необходимо оказать содействие. По цепочке пришел ответ: обеспечим. Пять тысяч.

– Пять, Слава! Жигуль! Это ж вовсе ничего святого! – вскричал уязвленный полковник.

Осатаневший Гладышев по той же цепочке отправил уточнение: Вы не поняли. Поступает дочка заместителя начальника Главного! Следственного!! Управления МВД!!! Ответ: поняли. Потому так дёшево.

Насытившийся, подобревший Филатов гоготнул.

– Веселишься? – Гладышев, напротив, по мере того как пил, мрачнел на глазах. – Недальновидно веселишься! Если так дело пойдет, скоро на всю страну перекинется… И в исконных Курсках да Саратовах начнут ещё хлеще брать. Говорю тебе: если уйдёт страх и русский станет хапать, то уж без меры! А что теперь мне, безденежному аналитику, прикажешь делать? И рапорт писал, чтоб назад, в среднюю полосу перевестись. На простой райотдел готов. Лишь бы ноги сделать. Ни в какую. Будто на якорь посадили…

Он исподлобья стрельнул глазами на прежнего дружка. Филатов сыто отмалчивался. Ждал.

Гладышев вздохнул. Потянулся к папке, вопросительно показал. Дождался подтверждающего кивка. Извлек исписанный блокнот.

– Стало быть, по твоему запросу работа проведена. Информация, что собрал по своим каналам, – Гладышев пролистал наспех записи. – Клыш Даниил. Оперативная разведка! Сержант. Участвовал в боевых действиях и спецоперациях. Собирались представить к ордену. Сейчас в Ташкентском госпитале по поводу огнестрельного ранения. Был тяжелый. Но – кризис миновал. Пошёл на поправку. Характеристики поначалу положительные.

– Поначалу?!

– Мутная история с этим ранением. Во время зачистки кишлака… Что такое зачистка знаешь?

Филатов кивнул, посмурнев.

– Те же каратели. Бывает, на гусеницы целые кишлаки наматывают. Клыш там, собственно, не должен был оказаться. Накладка! Видно, шёл на внеплановую встречу с агентом. Схлестнулся с комвзвода. Вроде, какого-то пацаненка лет десяти среди прочих стрельнуть хотели. Твой вступился.

– И?!..

– Слово за слово. Мордобой. Ну и пуля под лопатку… Уверяют, что как раз тот самый пацаненок в него и стрельнул… Он ли стрелял, другой кто, – пойди, разберись. Пацаненка сразу после этого самого в расход пустили – как моджахеда. Твоему бы, раз уж коньки не отбросил, смолчать. А он, оклемавшись, – рапорт. Но твой один. А тех – взвод. И рапорта под копирку. В общем, рукоприкладство с офицером, противодействие плановой операции, прочее, – после поправки трибуналом пахнет.

Гладышев захлопнул блокнот, сочувственно вздохнул:

– И чего встрял? Должно быть, резьба сошла. Это здесь часто. Другие вовсе стреляются.

Филатов долбанул костяшками пальцев по столу.

– Да, чего-то подобного и опасался, – признался он. – В общем, так, друг моей юности Колька. Предлагаю ченч. Клыш выходит из госпиталя комиссованным героем!

Гладышев присвистнул.

– Само собой – без пятнышка, – поднажал Филатов. – Наоборот, с орденом.

– Ты меня за министра обороны принимаешь?! Почему тебе просто не подключить 3-е ГУ КГБ?

– Я сам знаю, кто у нас куратор Особых отделов в Афгане! – огрызнулся Филатов. – К тебе обратился, чтоб не светиться. Откажешь – решу напрямую – через военную контрразведку. Мне это, конечно, обернётся боком, может, и должность прокатят. Но – решу. Но, если сделаешь, – дослуживать вернешься в Москву.

– Москва велика… – Гладышев, запамятовший, что только что был готов на провинциальный райотдел, решился выторговать всё, что можно.

– Инспекция по личному составу МВД.

Глаза полковника милиции затуманились. Инспекция по личному составу, или, как называли её меж собой, – гестапо, была синекурой, о которой мечтали.

– Так что? А то мне до самолёта ещё в госпитале побывать надо.

Гладышев возвел очи горе, прикидывая цепочку, по которой предстояло пройти. Согласно кивнул. Придётся, конечно, влезть в непролазные долги. Но синекура того стоила.

– Клыш! К Завотделением!

Кресло было отвёрнуто к окну, выходящему в парк, по которому прогуливались выздоравливающие. Через распахнутые фрамуги тянуло густым, до одури знакомым запахом. В Узбекистане зацвела сирень!

– Сержант Клыш по Вашему приказанию прибыл, – войдя в кабинет Главного, отчеканил уставное Данька.

– И это замечательно!

Кресло крутнулось. Данька оторопел, – золотой фиксой ему улыбался дядя Слава Филатов. Вскочил. Приобнял за плечи. Правда, удержать на лице беззаботную улыбочку стоило Филатову немалого усилия. Плечи, которые запомнил литыми, исхудали. Жёсткие, с курчавинкой волосы полегли, будто придавленные катком тра́вы. Плохо выбритые щёки втянулись. От брови к уголку упрямого рта протянулся неровный жилистый шрам.

Из-под вытертого больничного халата выглядывали бинты. Но не они потрясли видавшего виды комитетчика, и даже не ожоговое пятно на исхудавшей шее. Обугленными казались глаза, прежде цепкие и насмешливые.

Клыш заметил заминку, усмехнулся понимающе.

– Крепко же над тобой моджахеды потрудились, – посочувствовал дядя Слава.

– Как раз моджахеды к этому – ни сном, ни духом!

– Знаю! – коротко, обрывая опасный разговор, бросил Филатов.

– Что, дядя Слав! Матушка запустила тебя похлопотать за будущего арестанта? Или – пока не знает, что меня сажают?

– Знает, что к тебе еду. А запустила – за благословением, – дядя Слава широко ощерился. – Зову замуж. А она без твоего согласия наотрез. В общем, брюки доброго сукна пачкать о заплеванный кафель не стану, но, считай, я перед тобой коленопреклоненный. Откажешь – останусь без жены. Так что, можно подняться за отеческим лобызанием?

– Подымайся, – разрешил Клыш. – Считай, – благословил.

Тут же растворился в широких объятиях.

– Не так нежно, – Данька поморщился от боли.

Оплошавший дядя Слава отодвинулся.

– Тогда отметим. Пока до тебя добирался, оголодал, – соврал он. Предвкушающе потёр руки. Поднял с пола объёмистую, наполненную снедью корзину, выудил бутылку коньяка. Смахнув рукавом со стола бумаги, принялся расставлять тарелочки, блюдца с закуской и разносолами, ароматную, дышащую пловным духом кастрюльку.

Клыш невольно сглотнул. С трудом заставил себя не смотреть на еду.

Дядя Слава первым выпил коньяку, жадно, для виду, зачавкал. Глядя на него, перестал жеманиться и Данька.

Какое-то время стояли лишь хруст да бульканье.

– А насчет того, что мать знает, а что нет, – дядя Слава обсмоктал крылышко рябчика. – Думаю, правильней будет, если про орден от самого героя услышит. То есть от тебя. К ордену тебя, парень, собираются представить.

Клыш поперхнулся.

– Твоя работа?

Дядя Слава смолчал. И тем на вопрос ответил.

– Были, конечно, неприятные варианты, – признал он. – Надеюсь, понимаешь, что шансов доказать свою правду у тебя хрен целых и столько же десятых. Тем более, моджахед, тебя стрельнувший, погиб.

– Убили всё-таки! Пацаненок десятилетний…

– Что в рапортах было, то и передаю. А из автомата и в пять лет пальнуть можно.

Посерьёзнел, скрыв золотые фиксы.

– Вижу, надоело в войнушку играть. Будем комиссовываться?

– Будем, конечно, – сдержанно подтвердил Клыш. Но уже подступило негодование, что крепло многие месяцы. – Дядя Слава! Вот ты скажи, как же получается. Собрались десяток старпёров и повелели: быть войне! Вроде, и с благой целью. Друзья по коммунистической вере. Кому и помочь? А после одно за другое цепляется, и пошло: кровь за кровь. И уж они давно не друзья, и мы для них давно не спасители, а оккупанты. Через короткое время никто уж не вспомнит, с чего началось и кто за кого стоял. Закон один: прикрывай того, кто рядом, и коси поголовно всех, кто напротив. И в обратку – грузы двести. Борт за бортом! Борт за бортом! Скольких схоронил. А сколько других в вурдалаков обратились, кому уж вовсе все равно кого мочить. Тысячи и тысячи смертей с двух сторон, тысячи укладов порушенных, детей нерождённых. А кто скомандовал, без ума, – будто с гуся вода.

– Не ко времени разговор. После бы это, дома за рюмкой, – вполголоса ответил Филатов. – Но раз уж накипело, скажу – не в тебе одном эта боль. Пока судьбоносные решения будут зависеть от прихоти одного-двух, вознесённых волею случая, не будет такой стране счастья. Нам бы не по чужим домам шастать, свою правду колом вбивать. В своём бы порядок навести, прежде чем развалится.

– Что развалится? – Данька аж сглотнул.

Насупился улыбчивый дядя Слава, спрятались глубоко весёлые золотые фиксы.

– Да единый и нерушимый. Сам боюсь думать. Хотя как не развалиться, если уж то проржавело, что вечным казалось. Все нынче перестроились да ускорились – вперегонки кинулись лёгкую добычу расхапывать. А государственников, чтоб страну подпереть, на поверку оказалось не так, чтоб много. Каждый штык на счету.

– Приплюсуй ещё один! – с энтузиазмом произнёс Данька. – Демобилизуюсь, закончу спехом вуз и сразу в КГБ. Чистить эту ржу. Чтоб как вы с отцом. Возьмёшь к себе?

Он потянулся чокнуться.

– Вуз – да. Чем быстрей, тем лучше, – дядя Слава раздумчиво пригубил. – А вот в КГБ, пожалуй, не советую.

Данька встрепенулся:

– Почему? Ты ж сам говорил, что – орден. Значит – чистый. Или?..

– С этой стороны – биографию подчистили, – подтвердил дядя Слава. Поколебался. Притухшие глаза парня только-только вновь заискрили злыми угольками. Но и тянуть с неприятным разговором дальше не было смысла. – Такое дело, Данька, детей штрафников в штат зачисляют неохотно.

– Штрафников?! Ты о чем вообще?!

Клыш сделал движение подняться. Но дядя Слава жестом осадил. Огладил плечо, как бы извиняясь за то, что собирается сказать.

– Глубинная разведка – это, парень, не Джеймс Бонд с золотым пистолетом. И секреты добываются не с кусачками по-пластунски сквозь колючую изгородь.

– Говори, – поторопил Данька, наполнившись скверным предчувствием.

– Скажу, раз начал, – дядя Слава жёстко прищурился. – Все равно когда-то да узнаешь. Лучше уж от меня. Такая фамилия – Джон Листон – тебе что-нибудь говорит?

Данька недоуменно повел плечом.

– Это твой отец.

Клышу-старшему – по легенде, Джону Листону – было поручено достать новую присадку к радиолокатору – в интересах Минобороны. Любой ценой. Локаторы эти не относятся к числу особо секретных – применяются на гражданских судах. Но пригодны и для использования в военных целях. То есть, с одной стороны, достать, приложив усилия, присадку можно на вполне легальной основе. С другой – покупка узкофункциональной дорогостоящей вещи может привлечь внимание ФБР. Поэтому такая закупка шифруется, проводится через подставные фирмы… Дабы гарантировать выполнение задания, Листон решил действовать сразу в двух направлениях – через различные, не связанные меж собой каналы. И, что бывает нечасто, – на обоих добился успеха. Нужно было немедленно завершить реализацию – выкупить товар у обоих продавцов и переправить заказчику. Листону выставили счета. В свою очередь, Листон затребовал у руководства деньги на покупку. И тут от заказчика – Минобороны приходит отказ: заказ был на один аппарат. Этот аппарат они оплачивают и забирают. Со вторым же посредник волен делать что угодно. КГБ, в свою очередь, объявил своему агенту, что вторая присадка – излишняя роскошь, разбазаривать государственные средства комитет госбезопасности не уполномочен. Потому со второй присадкой агент волен поступить по своему усмотрению: вернуть продавцу или перепродать. Выкупить вещь ценой в несколько миллионов за свой счет Джон Листон возможности не имел. Произошла заминка с платежом. Высветились обе покупки, в центре которых оказалось одно и то же физическое лицо: коммивояжёр, и по роду деятельности, и по финансовому положению от военного направления бесконечно далёкий. Вразумительно объяснить, по чьему поручению и на чьи деньги покупался «товар», Листон не сумел. ФБР начал, само собой, раскручивать связи, предыдущие сделки. Тайное стало явным, и через короткое время американский гражданин Листон был разоблачён как советский шпион. Правда, выявить связи не удалось, – накануне ареста Джон Листон застрелился. Вышел скандал. За провал глубоко внедрённого агента положено отвечать. Агент и ответил, – виновным в провале был признан сам Клыш-старший, проявивший несанкционированную инициативу.

Дядя Слава, закончив рассказ, дотянул рюмочку. Данька сидел, будто оплеванный, не вполне осознавая то, что услышал. Высокое искусство глубинной разведки и мелкое крохоборство прижимистых хозяйственников – в его мозгу в одно целое не увязывалось.

– Какая-то чепуха, – просипел он. – Положим, для Минобороны – это безвестный посредник. Но КГБ?! Спалить из-за жлобства глубоко законспирированного агента?

Он заискивающе зыркнул на дядю Славу, будто надеялся, что тот сейчас ощерится в обе фиксы и заявит, что пошутил.

– К тому я и начал, – дядя Слава потянулся к минералке. – Ржа, она всюду ржа… Завелась, поди выведи.

Филатов деликатно скосился на настенные часы, – он уже опаздывал на самолёт.

– А хочешь перцу на закуску? Ещё через неделю на КГБ вышло Министерство внешней торговли. Они уж с год судорожно искали такую же присадку – для китайского партнера, готового переплатить втрое.

– Как жить-то? – простонал Данька.

– Весело, с живинкой! – хлестнул дядя Слава. – Не ломаться, а переть своим ходом. Чтоб другие подле тебя к твоему шагу пристраивались… Назло всем крохоборам. Они нас учат Родину любить. Но помяни – выйдет случай – первыми кинутся её растаскивать. Только Родина – это не они. И не им нас патриотизму учить. Она в тебе. И как ты её пользу понимаешь, такой она и станет. Если мы с тобой отступимся, так и вовсе не заметим, как державу в лохмотья раскроят.

Филатов поднялся. Оглядел повидавшего виды молодого мужчину, вдруг сделавшегося прежним, растерянным мальчишкой. Прощаясь, неловко потрепал по плечу.

– Демобилизуешься, к нам, в Москву, переберёшься? Мать только об этом и мечтает.

– Да нет, – отказался Данька. – Я уж домой. Ребят повидаю.

– К ёжикам! – блеснул золотой фиксой дядя Слава. – Это тоже к слову о Родине. Что Родина, как не друзья и близкие? Когда есть кто ждет и к кому тянет вернуться.

«Если бы ждала!» – подумалось Клышу. И, как всегда при воспоминании о Кармелле, в груди зажглось, – жарко и душно.

ГЕНЕРАЛЬНОГО СЕКРЕТАРЯ ЦК КПСС трясло, как Незнайку за рулём. То в панике от того, что происходит со страной, со всех сил жал на тормоз. И тогда появлялся запретительный Указ «Об усилении борьбы с извлечением нетрудовых доходов» (3.05.1986 г.), то в приступе эйфории вновь газовал, и следом на свет появлялся Закон СССР «Об индивидуальной трудовой деятельности», давший старт кооперации (ноябрь 1986 г.), Закон о соцпредприятии (11.12.1986 г.). Учреждались совместные предприятия – с участием иностранцев.

Ветви власти в борьбе за власть цеплялись одна за другую. Первые (консерваторы) отчаянно пытались притормозить разгоняющийся автомобиль, реформаторы, напротив, изо всех сил газовали.

Клыша демобилизовали – по ранению. Благодаря Меншутину история с антисоветской демонстрацией осталась без последствий, и в вузе воин-афганец восстановился без труда. Пошли навстречу с досдачей экзаменов, так что к осени перевели сразу на четвертый курс.

До начала занятий вернулся домой – отлежаться. О приезде никому не сказал. Но добраться по родному городу от вокзала до дома Шёлка незамеченным было невозможно.

Уже в троллейбусе встретил Колю Рака. Непривычно свежего, побритого, благодушного. Работал, с его слов, над новым сборником стихов.

– Договор заключил. Неделю уж не пью, – не удержался, похвастался Коля. – Ощущения, будто заново родился! Рифмы вернулись!

Перед остановкой «Винный магазин «Дружба» принялся протискиваться к выходу.

– Гонорар за стихи проплатили, – стеснительно объяснился он.

В тот же вечер к Даньке ввалились ёжики – Алька с Оськой. Входная дверь оказалась не заперта.

– Ну, где здесь герой-афганец? Будущий боец невидимого фронта? – с порога бодренько вопросил Алька. – Едва вернулся, и уж от корешков легендируешься.

Они вошли в комнату и – осеклись. Герой и будущий боец невидимого фронта лежал на покрывале, уставясь в потолок. Сбоку стояло блюдце, полное окурков.

Проветрил бы, – предложил Алька.

– Проветри, – безразлично согласился Данька. Рывком сел на кровати. Поднял голову. Альку с Оськой будто стреножили. Переглянулись. Дружок сильно переменился. Взгляд его сделался пристальным, давящим. А вот вечный ироничный прищур, знаменитая монголинка, как определил его когда-то Алька, затерялась где-то в глубинах. Зато тонкий жилистый шрам от брови к губе чуть приподнял её, отчего на лице установилось выражение не сходящей усмешки.

– Досталось тебе, – лаконично отметил Оська.

Алька вытащил из запасного кармана бутылку.

– Мартель! Дядя Толечка для тебя передал. Они с Оськой на пару комбинат перестраивают. Штапель уж прикрыли. Корд вот-вот. Так что из комбинатовских труб две уж не дымят.

– Да что всё о трубах? – Клыш положил руку на Оськино плечо. – Дома как?

Оська погрустнел:

– Мама совсем разболелась. Врачи говорят, без кардиостимулятора в любую минуту. А это в Москве, да и то… Дядя Толечка обещает помочь. У него на Пироговке коны.

– Ну что ещё для тебя новенького? – Алька почесал переносицу. Выпалил. – Я в обкоме комсомола окопался.

– Ты?! – на сей раз Клыш удивился нешуточно. Комсомол и вечный фрондёр Алька в его сознании не компоновались.

– А ништяк! Всё как раньше. Только теперь изнутри подрываю. Организовываю молодёжные центры досуга. На пару с Павлюченком и Баулой. У нас, пока ты по кишлакам мотался, Горби Россию поднял на дыбы. А наездник-то никакой. Того и гляди звезданёмся!

– Как тебя с такими мыслями в аппарате держат? – усмехнулся Клыш.

– Так перестройка – мели, Емеля. Меня там за Емелю и держат.

Алька беззаботно расхохотался. Почти как прежде. Разве что прежней бесшабашности не ощущалось.

Оська меж тем разлил коньяк по стаканам.

– Ну-с, благородные доны! За то, что снова вместе! – предложил он.

Чокнулись. Клыш без эмоций выпил. Отставил рюмку. Алька внезапно, как с ним бывало, разозлился.

– Ну, будет изображать! У нас тут неделю как новый кабак открылся, весь город рвётся. Так что натягивай портки и дуем на посиделку. Там под водочку и юных тёлочек оклемаешься.

– В кабак так в кабак, – равнодушно согласился Клыш. Вышел переодеться.

Алька и Оська переглянулись. Показушное оживление схлынуло.

– Мертвее мёртвого, – определил Алька.

Оська кивнул.

– Чего он там, интересно, навидался? – он озадаченно потрепал медные свои вихры.

Ближе к восьми вечера взнервлённая толпа желающих попасть в новомодный ресторан «Лазурь» с глухим рыком накатывала на высокое крыльцо. Но будто волна о мол разбивалась о табличку «Мест нет» на запертой входной двери.

Опытный Алька провёл друзей через служебный вход и подсобку.

Местечко в забитом битком зале нашлось благодаря пассии Альки Поплагуева метрдотелю Людке Пичуевой. Она выволокла из подсобки колченогий столик, втиснула в узкое пространство у распахнутого окна, так что трое приятелей оказались едва не локоть к локтю с соседним столом, за которым отдыхали трое мужчин, уже навеселе. По особому вниманию к ним метрдотеля и официанток видно было, что гости эти особые. Штучные.

Пили соседи крепко. Поначалу доносились отдельные, вполголоса, несвязные фразы. Но разговор с каждой минутой делался горячей, сбивчевей. Наконец, кто-то буркнул в сердцах: «Посажу по сто восьмой, – и все дела!»

– Менты, – шепнул острослухий Алька.

Клыш это понял с самого начала. Возвышавшийся над остальными громила со сломанным, вдавленным носом, был тем самым мильтоном, от которого улепётывал он по подвалам Дома шёлка.

Впрочем, самим им было не до посторонних. Даже если посторонние – менты. Как когда-то, оказавшись втроём, они торопились поделиться пережитым за время разлуки. В этот раз «бурлили» Алька с Оськой – стремясь растормошить понурого товарища. Перебивая друг друга, перескакивали с одного на другое. Оська, которого выпивка превращала в говоруна, будто резьбу сносила, безостановочно рассказывал о наболевшем – о комбинате. Началась реконструкция. Он вслед за Земским настаивал на создании цеха пропилена. Образовалась глухая оппозиция во главе с главным инженером Горошко. Тот, вышедший из корда, за корд и стоял. Но сопротивлялся вяло. Всё продавливал авторитет Земского. Увлечённый, Оська брызгал слюной, даже потянулся за салфеткой, намереваясь показать расчёты.

Мимо столика прошла светловолосая девчушка.

– Гляди-ка, на Туську похожа! – заволновался Алька. Подружек Алька менял часто. И критерием выступало: насколько похожа на Наташку. Чем больше видел сходства, тем страстней делался. Но и тем быстрее остывал, разочарованный.

Алька, казалось, оставался тем же: немного шалым, искрящим фантазиями, гораздым на розыгрыши, ухахатывающимся по пустякам. В нём по-прежнему будто светил фонарик. Но с Натальиной смертью фонарик этот чуть потускнел. Батарейка подсела.

– Что ж мы всё с Оськой языками чешем! – рассердился он. – О себе расскажи. Куда теперь? В Комитет, конечно!

Клыш посмурнел.

– Понял, – не нашего ума дела! Тогда хотя бы как в Афгане воевал, можешь поделиться? Ждём боевых эпизодов. Моджахеды. Чёрные акулы.

– Груз двести не хочешь? – огрызнулся Клыш. – Давайте уж лучше о бабах, – взмолился он. Но подвыпивший Поплагуев наседал, засыпал вопросами с подковыркой, хоть деликатный Оська то и дело дергал его за рукав.

– Что ж ты ему будто поджившую заусеницу заново расковыриваешь! – прошептал он.

– Нет, пусть живописует корешкам! Может, он втихаря мусульманство принял.

Данька скупо отнекивался, пытался сменить тему. Наконец, когда стало вовсе невмоготу, Клыш поднял пустую рюмочку, повертел, высунул руку в окно и – отпустил. Снизу, с асфальта, донёсся мелодичный звон.

– «Ля»! – определил Клыш.

– Что? – Алька прервался.

Клыш взял следующую рюмку. Призывая ко вниманию, приподнял палец и – отпустил.

– Дзинь! – донеслось с асфальта.

– «Ля-я»! – протянул Клыш.

– «Соль»! – с полоборота подхватил Алька. – Говорю вам – «соль»! Но, если бросить посильнее, можно разогнать до «ля»!

Он протянул ещё одну. Клыш швырнул и её – уже с силой. Донесся рассыпчатый перезвон.

– Всё-таки «соль»!.. А что, если?.. У этого стенки тоньше.

Алька выплеснул на пол остатки минералки из фужера, протянул:

– Масса на ускорение должна дать «ля»!

Клыш принял бокал, перевесил руку через подоконник.

За соседним столом притихли. В обалдении уставились на диковинных меломанов.

Клыш отпустил. Асфальт ответил тонким мелодичным «выстрелом».

– Вот теперь «ля»! – в восторге закричал Алька. – Даже «ля бемоль»!

– Ещё! – Клыш потянулся за следующим фужером.

– А если я тебя так же? – поднимаясь, вопросил громила. Данька прищурился. Перед ним стояла сотня килограмм боевого веса, недобро взиравшая с высоты за метр девяносто.

Клыш примерился. Внутри в предвкушении доброй драки сладко заныло.

– Хило-то не станет? – подзудил он.

– Не станет, – заверил громила. – Могу сразу вас, двоих, засранцев. Одного в правую руку, другого в левую. И лбами! Поглядим, какой звук выйдет: «си» или «соль».

Клыш хмыкнул, – амбал оказался не вовсе дуболомом.

Но на засранца отреагировал обидчивый Алька. Вскочил. Оська, пытаясь предотвратить ссору, ухватил его за руку; брызжа слюной, припал к уху.

– Плевать, что трое! – вырывался Алька.

– Да не что трое. А что менты! – втолковывал, горячее, здравомыслящий Оська. – Это не драка! Это кутузка.

– Правильно понимаешь, – подтвердил амбал. Насмешливый взгляд маленьких, наполненных хитрецой глазок, преобразовывал простецкое вроде лицо.

Но вошедшему в раж Альке было уже всё едино. Он вскочил, отшвырнув в сторону стул. Так что миротворец Оська повис на нем. Соседний стол, построжев лицами, поднялся как один.

– Крику-то, крику! Оркестр забиваете, – послышалось сзади. К столикам, ловко убирая с пути танцующие пары, косолапил Боб Меншутин – Кибальчиш.

Оглядел воинственную троицу.

– Ба! Какие люди! И без конвоя.

– Конвой щас организуем, – пригрозил здоровяк. Аккуратно расстегнул пиджак, из-под которого выглянула наплечная кобура.

– Отставить конвой!.. – Кибальчиш жестом усадил ментов. – Эти пацаны когда-то в моей, домшёлковской пионерячейке состояли. За барабанщиков и горнистов!

– Они и теперь меломаны, – хихикнул щуплый, с пушком на яйцевидной голове мужчина – старше остальных – лет сорока пяти, покоцанный, с красным, в прожилку носом.

Меншутину кратко разъяснили, из-за чего сыр-бор.

Боб, давно уж разглядывавший Клыша, хмыкнул:

– Не меняется, стало быть.

Протянул руку:

– Рад, что живой! Слышал даже – при ордене.

Клыш подметил, что в недобрых глазках амбала затеплился интерес.

– А это моя нынешняя бригада. Знакомьтесь, – Меншутин выхватил из-за соседнего стола освободившийся на время танцев стул, плюхнулся, разом объединив две компании. – Мой зам Саша Фёдоров, – показал он на здоровяка. – Шура Большой… Светлая голова. Один из лучших оперов.

Клыш демонстративно удивился.

– А это тоже Шура, – ткнул Боб в невысокого, сбитого парня с длинным и тонким, будто корабельный киль, носом. – С приставкой Супер.

Носач с притворным смущением потеребил нос. По особому, мужскому гоготку причина клички стала ясна.

– А это – Лёвушка, наш следопут!

Яйцеголовый изобразил деликатный поклонец. Пушок на лысине задрожал, будто поляна одуванчиков под порывом ветра.

– В общем, перезнакомитесь, – прервал представление Меншутин. Щедро плеснул себе. При выжидательном молчании заглотил. Ухватил пучок зелёного лука. Зачавкал.

– Не тяни за хвост, Боб! – потребовал Фёдоров. – Говори, чего в колонию мотался?

– Сообщили, будто по низу прошла информация насчёт прошлогоднего убийства кассира.

– И?!.. – Фёдоров, дотоле благодушный, заволновался. – Балясный всё-таки?!

– Информация в цвет. Всё сходится на нём.

– Он, точно! Я его ещё в прошлом году вычислил. Но скользкая же сволочь! – Фёдоров долбанул кулачищем по столу. – Рупь за сто – специально нырнул на зону по мелкой кражонке – отсидеться, пока с убийством затихарится. Появилось, на чём прижать?

– Там на Лапу выходы проглядывают, – небрежно, будто об обыденном, произнёс Боб. Пучок лука во влажных губах его быстро, будто усы, шевелился.

Заметил, что присоединившаяся троица с жадным интересом вслушивается в диковинный разговор. Оборвал:

– Завтра на работе покумекаем.

– Может, и впрямь получится зацепить?! – Саша Фёдоров от избытка эмоций вскочил. Обхватил за плечи того, кто поближе, – Клыша.

– Вот она жизнь, паря! Найти, изобличить, посадить гниду. Что может быть слаще?

Порыскал глазами. Схватил с подоконника графин и, в свою очередь, долбанул его об асфальт. – Это чего получилось? Си? Фа?! – обратился он к троице.

– Крещендо! – Алька показал большой палец.

Потихоньку подступил последний получас перед закрытием – с братанием столов, съёмом неразобранных барышень. Солист ресторанного оркестра рыжеволосый усач-гастролёр Владимир Пуринашвили уже перешёл с камерного Визбора на «Семь-сорок»…

Столы сильно поредели. Сновали с объедками на подносах притомившиеся официанты. Незаметно разошлись опера. Первым ушел Саша Фёдоров – к беременной жене. СуперШура, стеснительно теребя нос, сообщил, что через час у него вербовочная встреча с новой агентессой. Тихий голосок его побулькивал от предвкушения. Задремал среди объедков и окурков упившийся Лёвушка.

Оська, вспомнив, что Светка на сегодня взяла отгул, заторопился домой. Зато Алька был востребован. Его наперегонки приглашали две девушки. Он не отказывал ни одной, пустив дело на самотёк. И поначалу даже назревала женская ссора. Но потом как-то само собой рассосалось: исчезли все трое.

Меншутин и Клыш переместились за соседний, подставленный столик. Меншутин вяло поколупал куцую, заветревшуюся закуску, ловко ухватил за хлястик пробегавшего мимо набриолиненного официанта.

Тот дёрнулся, резко извернулся. Увидел перед собой начальника уголовного розыска.

– Борис Ермолаич! – озлобленное личико его ужалось в сладостный кукиш.

– Ты чем угро кормишь, поросёнок? Жрать невозможно, – рыкнул Меншутин. – Найди что-нибудь поприличней. Рыбки какой. Или по шницелю. Живо, Тимоша!

– Да откуда ж, Борис Ермолаич? – Тимоша проникновенно приложил руки к груди. – Конец вечера. Кухня вот-вот закроется. Разве что огурчиков с помидорчиками нарубить.

– И водки добавь! – согласился Меншутин.

Недобро посмотрел вслед.

– Видал? Для начальника угро у него пожрать нет.

– Но в самом деле – вечер на излёте, – урезонил его Клыш.

– На излёте! Только прежде – разбился бы в пыль, а достал. Я его от тюрьмы отмазал. А ныне ишь ты, года не прошло – на излёте!

Меншутин ухватил Клыша за лацкан. Придвинулся вплотную.

– Вся страна на излёте. Эх, Данька! Пока ты воевал, у нас здесь всё маткой наружу вывернулось. Хрен знает, куда катимся. Сам-то куда думаешь податься?.. В милицию не хочешь? Нам следаки позарез нужны.

Вот уж о чем Клыш вовсе не думал.

– У меня ещё два года учёбы, – ушёл он от ответа. – Да и не по мне это – за ворьём гоняться.

Меншутин обиделся.

– Не того пошиба, стал быть! Так и воры нынешние другого пошиба стали. Прежнее ворьё на задний двор задвинуто. Предприниматели какие-то мутные грибами из-под земли попёрли. Говорят – новая экономика. Может, и так. Только пены вокруг полно. Поди разберись, кто нужен, а кого к ногтю бы, как вшу… Да вот, главный грибник! – он посмурнел.

В ресторан вошел Саша Лапин. Рослый, крупный, в «ловкой» тройке. С золотыми часами на цепочке. В руке – вишнёвая трость с янтарной львиной мордой.

За плечом его вырисовывался официант Тимоша. Данька подметил, что спесивый Пуринашвили, разглядев вошедшего, принялся глубоко кивать, ловя ответный взгляд.

Лапин неспешно огляделся. Тимоша подступил, припал к уху, кивая на «ментовский» столик. Лапа поколебался. Помахивая тростью, подошёл к столику Меншутина. Окатив ароматом добротного мужского одеколона «Кремль». Безразлично мазнул взглядом по его соседу. То ли не узнал, то ли не счёл нужным признать.

– Здорово, мент. Слышал, искал.

– Здорово, Лапа.

– Могу присесть?

– И присесть, и сесть. В зависимости от результатов.

Лапа достал крупный носовой платок, протёр сиденье.

– Никак пугать надумал?

– Чего мне тебя пугать? Посажу, так разом.

– Ой ли? Новой крови на мне нет. Во всяком случае, считанной.

Лапа приподнял графинчик, взболтнул:

– «Палёнка». Да и закусон, будто в прежние времена в сарае под «гнилуху» за девяносто две копейки, – он брезгливо поддел на вилку заветрившуюся докторскую колбасу.

Обидчивый Меншутин заиграл желваками.

Чокнулись. Выпили.

– Работать, наконец, устроился? – буркнул Меншутин.

– Да я и не переставал. Как и раньше, в ночную. Зарплата сдельная, – с нескрываемой издёвкой ответил Лапа.

– Меня Лапой кличут, – пояснил он – для Клыша. – Есть мало́й брат. Задорный пацан. Вот у него кличка – Лом. Мозгов не хватает, так норовит на силу взять.

Перевёл потяжелевший взгляд на Кибальчиша. – Но лом, если по делу, – ты, Боб. Прёшь танком. Ни вправо, ни влево! А жизнь меняется. Новых подходов требует. Я так, наоборот, нынче старорусским искусством проникся. Картины, иконы. Особый дух старины. Припадаю и – такая благостность делается.

– То-то по области церковные кражи пошли! – Меншутин ухмыльнулся.

– Странный у нас базар, – разочарованно протянул Лапа. – Бакланишь по городу невесть что. Или забыл, кому обязан? Если б я тот гоп-стоп на себя не взял, ныне не кумом бы восседал, а на зоне чалился.

– Ты меня на слабо́ не бери! – узкие губы Меншутина сошлись в скобку. – Гоп-стоп ты на себя взял, потому что по групповухе срок потянул бы вдвое! Да и вообще: с той поры рельсы наши далёко разошлись. Не до кумовства! И говорю напрямки: подловлю – сядешь!

– Не опасаешься мне такое? – полные, красиво очерченные губы Лапы побелели. – Я ведь памятливый.

– Чего мне тебя опасаться? – Меншутин пренебрежительно сцыкнул. – Под тобой кодла, а за мной – фронт! – он повел плечами. – И шпану вокруг тебя вскоре пересажаем. Того же твоего Ломика. Вырастил бандита подстать себе. В городе один хозяин должен быть!

– Ты?

– Не ты же.

Они сцепились взглядами.

Первым отвёл глаза Лапа. С той же блуждающей ухмылкой подлил себе водочки, пригубил.

– Был ты, Кибальчиш, упёртый. А ныне вовсе фишку не рюхаешь, – он посмоктал заветренный лимончик. – Времена-то как раз переменились. И тем, кто на новую дорогу ступил, всяческий профит. Ты вот мне гоп-стопы пацаньи поминаешь, а я в предпринимательство думаю двинуться. Агентство учредил по оказанию правовых услуг. Очень перспективное начинание. Многие из ваших – ментов, прокуроров – интересуются. – Он насмешливо пошелестел пальцами. – Так что как бы твой фронт ко мне в холуи не переметнулся!

Похлопал начальника угро по запястью.

– Пока не поздно, приходи, Боб. По старой памяти всё порешаем. А завоюешься на своем фронте – только и останется из мест, что на воротах. Шлагбаум поднимать.

– Задушу! – прорычал Меншутин. Опёрся на стол, напружинился. Клыш предостерегающе сжал ему под столом колено.

– Непросто это, – Лапа насмешливо похлопал себя по бычьей холке. Подозвал поджидающего в сторонке официанта. – Тимоша! Кабинет!

– Уже освободили!..

– Коньяк. Закусить чего-нибудь.

– Сделаем-с! Вчера икру, белужку завезли, – отводя вороватые глаза от начальника розыска, шёпотом зачастил официант.

– Пури! – Лапа чуть повысил голос. Оркестр предупредительно смолк. Пуринашвили подался вперёд – со вниманием.

– С этой минуты – играть моё любимое! – он подхватил трость. Поднялся. Тимоша забежал вперёд, сопровождая к кабинету.

Меншутин с пьяной тоской смотрел вслед бывшему дружку.

Цепко ухватил Клыша за запястье.

– Понял хоть, о чем этот трендел? Правовые услуги, как же! Колпаки крутит! – встретил непонимающий взгляд. Пояснил. – Напёрсточников крышует. Ныне и вовсе самое грибное время для него пришло. ИТД (лица, занимающиеся индивидуальной трудовой деятельностью), кооперативы попёрли. За них взялся. Ты вникни, паря! Если такие подгребут под себя кооперативы, так они такими и станут – бандитскими, – Боб зашептал, щедро брызгая слюной. – Ещё в прошлом годе по «малинам» от меня ныкался. А ныне поди ж каков гусак! На поверхность всплыл! И страха не видать. Стало быть, его самого какая-то накипь во власти уж крышует. Прежде-то, худо-бедно, но против криминала стояли единым фронтом: милиция, комитет, суды, исполкомы. Тёрки меж собой ведомственные, конечно… Типа кто круче. Не без того. Но против криминала – стена! Что мы, что Контора. А нынче оперативную комбинацию затеваешь, глядь: то тут утечка, то там протечка… Чуешь, к чему всё?

Клыш задумчиво, сквозь хмельную пелену, слушал Меншутина. Всё с бо́льшим вниманием. В сбивчивых, корявых меншутинских словах расслышал он ту же боль, что и недавно у дяди Славы Филатова.

Из подсобки, балансируя подносом, полным разносолов, с «Араратом» посередине, подскочил радостный Тимоша.

– Ну вот, нашлось, оказывается! Велели презент передать.

Меншутин посерел.

С силой долбанул ногой по подносу, с грохотом обрушив на пол аппетитные блюда. Звякнули осколки «Арарата».

– Пшёл, шестёрка! – рявкнул Кибальчиш. Ухватил перепуганного официанта за ворот, притянул. – Значит, для начальника угро у тебя рыбки не нашлось? Для барского стола придержал. А барином у тебя вор в законе. Надеешься, поскрёбыш, власть переменилась? Новому хозяину спешишь сапог лизнуть. Так кого-кого, а тебя, холуй, я ещё на зону умою.

– Господи! Борис Ермолаич!.. так за что ж? Душой, можно сказать…

Вывернувшись кое-как, Тимоша опустился на четвереньки и, укрывшись под столом, принялся собирать бой на поднос – с перекошенным от бешенства лицом.

– Пури! – срывающимся голосом выкрикнул Меншутин. Пуринашвили пригнулся. – А ну, рыжий пёс! Жги мою любимую. Победоносную!.. Из «Знатоков».

– Такие дела, Данька, – Кибальчиш скривился болезненно. – И выходит, если не мы, ментура, то кто грудью встанет?

Он поднялся: взмокший, раскрасневшийся. Пьяный. К всеобщему страху, вытащил пистолет, демонстративно хряпнул о стол.

– Если хоть одна падла!.. – предупредил он.

В гулком ресторане установилась тишина. Пуринашвили, сбледнев лицом, махнул оркестрантам. Заиграли вступление.

Меншутин вытянул руки по швам. Набрал воздуху.

– Если кто-то кое-где у нас порой честно жить не хочет! – принялся старательно выводить он – один в огромном, натужно притихшем зале.

Пел Боб душой. Старательно вытягивал верхние ноты. Но – что поделаешь? Не вокалист. Слабенький сипловатый голос сфальшивил раз. Другой.

Певец Меншутин, тянувший петушком, с руками по швам, сделался смешон. Чем дальше, тем больше. В зале, поначалу пришибленном, оживились. Кто-то насмешливо зааплодировал. То там, то тут раздались смешки, как капли перед дождём. Всё громче, всё крупнее. Вот-вот общий хохот покроет фальцет незадачливого солиста.

Лицо Кибальчиша налилось пунцовостью. На глаза навернулись бессильные слёзы. Как тогда – в песочнице.

Клыш, отбросив салфетку, поднялся рядом.

– Значит, с ними нам вести незримый бой!.. – подхватил он, без усилия подавив зарождающийся ропоток. Воодушевленный поддержкой, приободрился Меншутин.

– Пури! – потребовал он. Пуринашвили, косясь на пистолет, подтянул микрофон.

– Так назначено судьбой для нас с тобой! Служба дни и ночи… – победоносно понеслось по притихшему в обалдении залу. Поднялись в знак солидарности пара офицеров – лётчиков из Мигаловского гарнизона; дирижировал рукой и рыдал пьяненький Лёвушка, запоздало забасил выбравшийся из-под стола Тимоша.

Вот в эту минуту Клыш для себя решил – поступить на службу в милицию.

Майор Окатов и его окатыши

Тугая, грязная капля шлёпнулась о листок по учёту кадров и – взорвалась белёсыми брызгами.

Исполняющий обязанности начальника Зарельсового райотдела милиции майор Окатов отшатнулся. Взгляд его метнулся на потолок. Там, точнехонько над массивным, двухтумбовым столом, набухло бурое пятно.

Окатов тоскливо выругался, рванул трубку связи с дежурным:

– Пулей кого-нибудь наверх!

– Опять Душистая квартирка?! – ахнул тот.

– Не откроют – ломайте дверь. Кого застанете, волоките! Будем оформлять!

Зарельсовый райотдел милиции вёл длительную, окопную войну. Когда-то под райотдел выделили первый этаж жилой «хрущевки». Всё бы ничего: в жилой так в жилой. Ничего страшного. Если бы! Среди квартир второго этажа оказалась одна неблагополучная – с гнильцой. Гнильца образовалась не сразу. Сначала скоропостижно умер хозяин. Жена, и прежде попивавшая, после смерти мужа принялась хлестать горькую. Подросла дочка. Стали пить на пару. То вдвоём, то с мужиками. Квартплату не платили. Нечем. Да и не до глупостей. Жилички пребывали в вечном поиске денег на выпивку. В распродажу пустили всё. Перво-наперво стулья, столы, платяной шкаф, – даже не обсуждается. Попытались втюхать холодильник «Саратов». Но не морозил, сволочь! Сгодился для хранения белья. На помойке нашли два вполне приличных матраса на вате. Продали за ненадобностью диван-кровать. Чисто стало в доме. Продуктов-то нет. Тараканы в поисках съестного зашуршали по соседним квартирам. Но и хозяйкам есть надо. Перешли на сантехнику. Унитаз, раковину удачно сторговали – по литру с закуской за штуку. Дыры забили тряпками. Отхожее место перенесли в ванную. Там подмывались. Там же справляли нужду – большую и малую. И не раз, упившись, забывали выключить краны. И то и дело заливали соседей снизу – милицию. Райотдел, как положено, писал жалобы, судился, выигрывая суды. Но возместить ущерб оказывалось не с кого. Но и выселить закон не позволял. Пробовали, конечно, посадить за тунеядство. Но ушлые жилички за день-два до срока устраивались в какой-нибудь ДЭЗ или СМУ. Приходилось Христа ради обращаться в домоуправление. Оттуда присылали бригаду маляров, замазывали пятна на потолках и стенах милицейских кабинетов. На какое-то время всё затихало. Наконец, подловили-таки. Спровадили обеих на принудительное лечение от алкоголизма. Полгода о душистой квартирке не вспоминали. И вот опять двадцать пять! Должно быть, кто-то – мать или дочь – вышли на волю.

Над головой меж тем оформилась новая, тугая, растянутая, будто воздушный шарик, капля.

Окатов вскочил. Поднатужась, сдвинул тяжелый стол вправо. На паркет, под пятно, кинул пару номеров газет. Сверху оказалась свежая «Правда» с портретом генсека. Поспешил завалить двумя «Крокодилами». Плюхнулся в кресло.

Теперь он оказался как раз напротив зеркала в платяном шкафу. Из зеркала на майора Окатова смотрел сорокалетний, в меру упитанный, не раздавшийся ещё мужчина, в ладном на нем мундире. Аккуратный пробор скрывал первые признаки облысения. На округлом, розовощеком лице установилось приятственное выражение, не сходившее даже сейчас, наедине с собой, – результат длительных тренировок.

Себя, нынешнего, Окатов построил сам. Из ничего. С юности мечтал взлететь высоко. А вот стартовой площадки у выходца из фабричной Пролетарки не было. После армии поступил в милицию – сержантом в линейном отделе. Закончил заочно Московскую высшую школу МВД. Дважды в год ездил на сессии. Но связями в столице не обзавёлся: кичливые москвичи сближаться с провинциальным милиционером считали заподло. К сорока, после пятнадцати лет службы, всего-навсего заштатный майоришка из райотдела без наработанных связей в верхах, тогда как наиболее удачливые сокурсники уже выбились в полковники. Из вариантов оставалась удачная женитьба. Окатов, кандидат в мастера по стрельбе, долго примерялся, выцеливал. Наконец подобрал достойную мишень. Отец невесты, замзавотделом правоохранительных органов обкома партии, – куда круче. Но семейная жизнь не задалась, – через месяц после бракосочетания тестя сняли с должности и упекли инструктором райкома в отдаленный Лесной район. Хорош оказался свадебный подарочек. Обиженный Окатов развёлся.

Впрочем, пару лет назад удача коснулась его, – на встрече выпускников случилось познакомиться с вдовой заместителя министра. Ладный майор, улыбчивый, нескушный, к месту шутящий, ловкий гитарист, приглянулся притомившейся от траура моложавой сверстнице. А поскольку Окатов умел быть и в меру настойчивым, и одновременно терпеливым, то и удалось стать любовником «министерши». Его пижама, бритва, лосьоны перекочевали в одну из квартир высотного дома на площади Восстания. Отныне каждую пятницу, после работы, торопился Окатов на поезд до Москвы. Возвращался в понедельник на первой утренней электричке. Он жаждал вовсе перебраться в Москву. Истосковавшаяся вдова, в свою очередь, привязалась к ловкому любовнику. И даже изредка, аккуратно, выводила на люди – в московские компании. На вечеринках знакомые, среди которых не было никого младше полковника, сканировали незнакомого майора взглядами. Присматривалась и сама генеральша. Но связать судьбу с провинциалом не торопилась.

– Помоги перебраться в Москву. С твоими-то связями. Будем навеки вместе, – не выдерживал иногда Окатов.

Взгляд умной генеральши делался настороженным.

– Я не могу просить за заурядного майора, – возражала она. – Но могу ходатайствовать за человека отличившегося. Удиви!

– Раскрыть убийство? – прикидывал Окатов.

Любовница кривилась:

– Кому нужно убийство? Нам нужно резонансное дело. Такое, про которое докладывают министру.

– Да где его взять в провинции? Разве что новый Чикатило объявится, – пробовал отшутиться Окатов.

– Об этом можно только мечтать, – суховато иронизировала генеральша.

В прошлом году возникло дело, уцепившись за которое можно было взметнуться аж до Москвы. Министру о нем доложили бы точно. Группа антисоветчиков в праздник сорвала красный флаг и, горланя «Боже царя храни», прошла маршем мимо здания обкома партии. Антисоветчики наверняка липовые. Похоже, просто упившиеся обалдуи. Но по фабуле – антисоветчина в хрустальной чистоте. И, главное, опередив комитетчиков, почти взяли сами. И на тебе – упустили.

И корпи, неудачник Окатов, снова-заново районным майором. Даже не начальником райотдела, а всего лишь безликим и.о. на время отсутствия руководителя. Правда, отсутствия длительного. По стране гремело «хлопковое» дело, и подполковник Трифонов был откомандирован в комплексную союзную бригаду к Гдляну и Иванову. Скоро уж год как. Но и шансов проявить себя за этот год не появилось.

Жизнь в стране меж тем менялась стремительно. Забурлила новая экономическая политика. В этой пене, будто мыльные пузыри, возникала и множилась новая, невиданная напасть – индивидуальные предприниматели. Исполкомы их регистрацию поставили на поток. Без задержки. Но видел внимательный Окатов и другое – также без задержки то там, то здесь против новых бизнесменов возбуждались уголовные дела по устаревшим статьям – за частнопредпринимательскую деятельность, за занятие запрещённым промыслом. При невмешательстве тех же исполкомов. Окатов силился осмыслить происходящее.

Вразумила вхожая в круги генеральша. В силовых структурах, объяснила она, происходящее расценивают как путь к развалу экономики. Нувориши, если оставить безнаказанными, развалят колхозы, затем государственные предприятия. А там, глядишь, – и державу. МВД собирает данные для выступления министра на пленуме ЦК. Самые оглушительные факты лягут в основу тезисов доклада. И если найдёшь и посадишь такого, то прозвенишь на всю страну.

– И насколько громко?

– Достаточно, чтоб мои друзья перестали смотреть сквозь тебя.

Окатов затребовал данные по экономическим преступлениям на территории района.

Долго искать не пришлось. Фигура обнаружилась круче некуда. Не то чтоб по области, по Союзу второй такой экзотики не сыщешь. Граф Мещерский, по кличке Колдун, многолетняя заноза не одного поколения обхээсников. Родившийся в Париже в 1928 году сын белоэмигрантов по окончании Второй мировой войны был задержан вместе с родителями при попытке нарушения государственной границы СССР. Отец – старший граф Мещерский – и мать как засланные шпионы осуждены на длительные сроки. Мещерского-младшего, видимо, учтя юный, семнадцатилетний возраст, осудили всего-навсего за незаконный переход границы. На пять лет.

Освободили молодого графа в начале пятидесятых – с поражением в правах. Не то чтоб вернуться во Францию, даже въезд в столичный регион был запрещён. Поселился в провинции, где и принялся вживаться в новую, советскую среду.

Окончил заочно иняз пединститута, там же устроился преподавателем на кафедру иностранных языков. Но через несколько лет был уволен. Кажется, со скандалом. Это оказалась единственная попытка Мещерского влиться в ряды советских служащих.

Все последующие годы организованного коллективного труда он чурался, предпочитая частный промысел.

С Советской властью, как оказалось, так и не примирился. В шестидесятые был вторично осужден по экзотической статье – за воспрепятствование осуществлению избирательного права: подбивал соседей не ходить на голосование.

А вот за тунеядство, частнопредпринимательскую деятельность или за занятие запрещённым промыслом (коими злоупотреблял десятилетиями) не был судим ни разу, хотя уголовные дела возбуждались. Но – ушлый деляга – почувствовав опасность, всякий раз вовремя устраивался на работу, создавая видимость участия в общественно полезном труде. Трудовая книжка пестрела записями: принят – уволен. Последняя – «каменотёс ритуальной мастерской КБО». Но не на зарплату же каменотёса купил он участок земли в Чухраевке и отстроил на нём чудо-терем, полюбоваться которым, говорят, приезжают аж из Кижей.

Золотую жилу Мещерский обнаружил в той же ритуальной мастерской. Принялся выбивать портреты на гранитных памятниках. Художником, судя по всему, был он небесталанным, и спрос на его изделия оказался огромным. Тем паче на фоне убогих памятников из мраморной крошки, что штамповали комбинаты бытового обслуживания. Очередь из заказчиков выстроилась чуть ли не в пол-Союза. Всю грубую работу, включая обточку гранита, для Мещерского осуществляли опойки из бывших спортсменов, с которыми рассчитывался напрямую – из кармана в карман. Платил, похоже, щедро, так как долгое время ни один из каменотёсов получение «левых» денег не подтверждал.

Всё-таки от двух из них удалось получить признательные показания.

Окатов пригласил к себе следователя Алексеева. Незадолго до того лучший следователь-хозяйственник области за провинность был переведён с понижением в обычный райотдел.

Окатов придвинул ему материалы:

– Принимайте к производству. Злостный подпольный предприниматель. Факт использования наёмного труда установлен. Направите в суд, я лично подпишу рапорт начальнику УВД о вашем восстановлении.

Через месяц Алексеев вновь принёс материалы в кабинет руководителя. Сверху лежало постановление о прекращении уголовного дела.

– Как это понимать? – Окатов посерел.

– А нет состава преступления, – скорбно ответил следователь.

Оказалось, что, загнанный в угол, матёрый делец оформил артель художественных промыслов – по образцу знаменитой «Печоры». За неё и спрятался. Артель, хоть и диковинное для социализма образование, – всё-таки не гонимый, затюканный частник-единоличник. Это добровольное объединение людей для совместного труда, подразумевающее равную ответственность, равное участие в управлении трудовым процессом и справедливое распределение доходов. Работники одновременно и собственники, и выгодоприобретатели. Больше того, хитрый пройдоха тут же расширил виды уставной деятельности. Наряду с каменотёсами привлёк в артель инвалидов, обеспечив их работой. Шили полушубки, катали валенки, ткали платки, изготавливали кровати, столы, лыжи, лопаты, глиняные горшки.

Попробовал Окатов нажать покрепче. Но Алексеев – чего не ждали – упёрся, а авторитет его как квалифая был столь велик, что даже районный прокурор, горлопан и матерщинник, отступился.

Так что с обвинением в использовании наёмного труда пришлось скрепя зубами отступиться.

Нет надёжных кадров, чтоб опереться, – огорчался Юрий Михайлович. – Старые, из лучших, до сих пор ставленники Трифонова. А новые? Зачастую невнятные, неподконтрольные. А неподконтрольных людей Юрий Михайлович опасался.

Окатов подтянул к себе листок по учёту кадров на нового сотрудника, смахнул с него свежее пятно. Вот как понять? У человека элитный вуз. Можно сказать, оранжерея МИДа и КГБ. Круче не бывает. И вдруг – всё бросает и – в Афган. Рядовым. Под пули. Ладно, допустим, решил подпихнуть фортуну и сделать карьеру на крови. Такое среди «отвязных» случается. Рискнул! Сорвал банк! В двадцать лет ранение, орден. Герой! Заканчивай вуз, и отныне тебе – зелёная улица в силовую элиту. И на тебе, новый взбрык – переводится на заочный, возвращается в провинциальную «глубинку», да ещё в милицию. И не в областной хотя бы аппарат, а – следователем в райотдельчик. В самую, что ни на есть, портянку. Вот как это расшифровать? Что у такого на уме? Вовсе отмороженный или с умыслом, с прицелом на руководящую должность забросили? Всё мутно. А не расшифруешь – об него же и споткнёшься.

– Разрешите? – в дверь коротко постучали. Вошел ладный, сбитый лейтенант милиции, с юным чистым лицом, состаренным тонким жилистым шрамом в полщеки. Вскинул руку к фуражке:

– Товарищ майор! Лейтенант милиции Клыш прибыл для дальнейшего прохождения службы.

Окатов растёкся в приятственной улыбке. Поднялся, раскинув руки.

– Ну, здравствуй, племя молодое, незнакомое.

Обхватив за плечи, усадил на стул, подсел. Взгляд его, пытливый, с доброжелательным прищуром, вызывал собеседника на откровенность.

– Ознакомился с Вашим личным делом. Впечатляет. Но и озадачен. Нам вместе служить, так что говорю напрямки. Тут написано, что языками владеете?

– Так точно. Английский и итальянский.

– В анкете ещё французский указан.

– Французский хуже. С произношением беда.

– Ишь ты, – беда, – сыронизировал – не удержался – Окатов. – Знаешь что? Никому об этой своей беде не рассказывай.

Разглядев во взгляде новичка недоумение, Окатов свойски хохотнул.

– Потому что здесь, на земле, в ходу один язык – матерный. А образование, в лучшем случае, – спецшкола милиции. Это у самых, которые на должностях или в резерве. А так даже восемь классов не у всех. Есть которые в участковые из трактористов. Непросто тебе среди них поначалу будет. Понимаешь, о чём я?

– Так я тоже не в оранжерее вырос! – Клыш улыбнулся уголком губы. – На тех же улицах. И на матерном, понадобится, смогу без акцента. Хоть с комбайнерами, хоть с зэками.

– Конечно, конечно, – аккуратно согласился Окатов. Непрост новобранец. Совсем непрост. Не понять, чем дышит. Он вновь перешёл на «вы». – В трудное время начинаете, лейтенант. Больно много накипи на поверхность рвется – в хозяева жизни. Прежде эта мразь скрывалась. А ныне прёт крапивой. Вчера он расхититель да спекулянт. А сегодня, глядишь, – бизнесмен. И поди разберись: впрямь ли новый или прежняя воровская халява под сурдинку в открытые шлюзы прёт. И нам, милиции, особо трудно. Чуть не того зацепишь – уж и сам старорежимник. А упусти такого – прорастёт да впитается, сами понимаете, каков бульон выйдет.

– Так с тем и иду, – с горячностью согласился Клыш. – По-моему, как раз и важно, чтоб проходимцы не скромпрометировали хорошее начинание. Кто-то же должен зёрна от плевел отсекать… Помогать тем, кто новую дорогу торит, корчевать примазавшихся. Я так это понимаю.

– Это вы точно сказали – зёрна от плевел, – майор посмоковал услышанное. Он повеселел. Новичок в запале раскрылся, и сразу стал ясен. Окатов нагнулся к селектору: – Студёного ко мне!

– Такую кличку, Колдун, не приходилось, конечно, слышать? – поинтересовался он. – Хотя откуда в столицах? А у нас в районе, да и в области Колдун этот у всех на слуху. Самая крутая пена. Такой, что не ухватишь. Будто намыленный. За семью-десятью законами спрячется и выскользнет. По сути тот же вор. Только куда изворотливей. Лет двадцать посадить пытаемся, а не выходит. Под шестьдесят лет мужику. И нигде, считай, не работал.

– Бомж?

– Если бы. Наоборот, полагаю, тайный миллионер. А ныне вовсю развернулся. Новый, понимаешь, капиталист. Мистер Твистер. Наёмный труд завёл. Тех же бомжей вовлёк. Они на него за копейки пашут, а этот кровосос жиреет на чужом горбу. С большой гнильцой мужик. Вот с такой накипью нам вовсе не по пути. Согласен?

– Если наёмный, без оформления… – Клыш смешался.

– Но – ловкач из ловкачей. В последний раз уж и уголовное дело возбудили. Так он опять нашёл лазейку, – за артельной формой спрятался. Поди, подступись. Сумеешь справиться, если доверю?

– Да я ещё ни одного дела не провёл, – Клыш смутился.

– Это-то поможем! Важней как раз, чтоб зёрна от плевел отличал. Тут комбайнеру не разглядеть. Иной уровень политического чутья нужен. Ну и, если что, я рядом. Упредить, предостеречь. Особенно на первых порах. Так что, чуть какие сомнения, заходи посоветоваться. Как Чапай говорил: «Заходи полночь-за полночь». За полночь – это, конечно, для словца. Но вечером, часиков в восемь-девять, когда все разойдутся, забегай смело. Нас ведь, интеллигентов, всего ничего. Должны друг за дружку держаться. Верно говорю? – Окатов возложил руку на плечо новобранцу.

– Как будто, – Клыш повёл плечом, ненароком смахнув покровительственную длань.

Из коридора донеслись шаркающие шажки.

Дверь раскрылась. Вошёл невысокого росточка округлый лысеющий человек под пятьдесят лет с лицом, будто смазанным несвежим жиром, в старом, в катушках джемпере в ёлочку, присыпанном по плечам перхотью.

– Звал, Юрий Михайлович? – вошедший шаркнул взглядом по незнакомому лейтенантику. – А то я как раз затеял совещание с подведением квартальных итогов.

– Знакомьтесь. Лейтенант Клыш. Наш новый следователь. Будет специализироваться на хозяйственных делах. А это – начальник ОБХСС Студёный. С которым отныне – плечо в плечо.

Студёный всунул новичку ладошку, скептически оглядел. Потёр пальцами форменное сукно.

– Свеженький. Прям со станка, – оценил он, отчего-то неприязненно. – Опыт хоть есть?

– С опытом Алексеев поможет. Мы новичка в его кабинет подсадим. И ты – по своей линии! Понял?

– Чего не понять? – Студёный насупился. – Какой год опытного следователя-хозяйственника прошу. Появился Алексеев. Куда круче? Так вы его на кражи да угоны загнали. А вместо этого опять, считай, сосунка подсовываете. Поди, и бухучёт не знает. И как прикажете с таким замаскированные хищения вскрывать?

Клыш посмурнел.

Окатов успокоительно улыбнулся:

– Не принимайте в голову, лейтенант. Начальник ОБХСС у нас известный ворчун. А опыт – дело наживное. Полгода не пройдет, мы все у вас учиться станем.

Полный радушия, он пожал руку новобранцу:

– Вы подождите в коридоре. И помните – в любое время.

Козырнув, Клыш вышел. Окатов дождался, пока за ним закроется дверь.

– Не понравился? – заметил он.

Студёный хмыкнул:

– Что он, девка, чтоб нравиться? Так-то ладный да складный. Да больно зыркает нахалюжно. Мент, да ещё молодой, он же перед начальством должен пол стричь глазами. А этот, наоборот, буравит. Борзый! Видать, много о себе понимает.

Окатов про себя согласился. Студёному время от времени удавались ёмкие, хлесткие формулировки.

– Зато у него глаза на новых нэпманов горят, – возразил Окатов. – Дашь ему Колдовское дело для возобновления.

– Колдуна – пацану? – Студёный озадаченно покорчевал редеющие волосы. – У меня Кочеток – на что тёртый – отказался. Этот, таллинский, задорно взялся. А ныне, как Алексеев дело прекратил, и он засбоил.

– Задорно! – раздражённо передразнил Окатов. – Не задорно, а тяп-ляп. Привыкли нахрапом. Либо сразу, на арапа, либо вовсе никак. А в результате – очередной прокол. Так что запиши себе задачей номер один. Посадите, наконец, Колдуна – майора перед пенсией получишь. А если нет! Сам знаешь – ты даже без высшего.

Студёный запунцовел.

– Во-во, – подтвердил Окатов насмешливо. – На место твоё всегда найдутся охочие… Да хоть этот, таллинский. Всего полгода, а уж первый по «палкам». К тому же среднее специальное. Успел заочно в Вышку поступить. Тянется.

– Да, резвый пацанёнок, – хмуро согласился Студёный.

– Вот их в связку с новичком и определи. Посмотрим, что за компот выйдет. А сам – на контроль! А я тебя. Так и потянем.

Постучал пальцами по полировке стола.

– А может, как раз и хорошо, что пока ничего не понимает, – рассудил Окатов. – Кому-то он должен вопросы задавать. Вот и станет тебе в рот заглядывать.

Клыш вышел из предбанника. В ожидании Студёного остановился в узеньком, тусклом коридоре с пожелтевшими плакатами по стенам – с описанием подвигов милиционеров, погибших на посту. Мимо с озабоченным видом сновали сотрудники, с любопытством косясь на незнакомого лейтенанта.

В следующее мгновение Клыш угодил в цепкие лапы Бориса Меншутина.

– Здорово-корова! Надумал-таки!.. Окатову представлялся?

Клыш кивнул.

– Вербовал, небось?

– С какого перепуга?

– Ну как обычно: заходи полночь-за полночь… Да не смущайся. Он всех новичков вербует, чтоб доносили. Их потом так и называют – окатыши.

Клыш вспыхнул: недавний доверительный разговор высветился совсем в ином свете.

В это время распахнулась дверь в дальнем углу. В коридор, едва не чиркнув головой о косяк, выбежал ражий детина – Саша Фёдоров, порыскал глазами.

– Боб! – рявкнул он обрадованно. Крупными шажищами устремился к ним. – Только что звонили из колонии! – сбиваясь от нетерпения, выкрикнул на ходу Сашка.

– Ну звонили и звонили. Чего пылишь на весь отдел? – осадил его грубовато Меншутин.

– Я говорю, из колонии звонили! – напористо повторил Фёдоров.

– Да давно слышу. И весь отдел слышит, – Меншутин постучал себя по уху.

– Слышишь, да не въезжаешь! Балясный на встречу просится. Думаю, созрел расколоться на убийство.

– Где машина?! – рявкнул Меншутин. – Небось, опять Стольников колымить укатил? Вернётся – уволю на хрен!

– Давно под парами стоит!

– Так что ж ты копаешься?!.. Едем! – Меншутин в нетерпении подтолкнул зама. Сам на долю секунды задержался.

– Вот это жизнь! – объявил он Клышу, горя глазами. – Это живое!

Вслед за своим замом припустил к выходу.

– Мы на Васькин Мох, в колонию! – бросил он на ходу дежурному.

Хлопнула входная дверь, следом – дверца уазика. Взвыл мотор…

Как раз вышел Студёный. Покачал вслед головой.

– Одно слово – кочевники! Без системы, без расписания. Где-то украли, убили, – всё бросай, лети, – протянул он. То ли с насмешкой, то ли с завистью.

Взгляд его построжел:

– Ладно уж, пошли, юрист-футурист. Подсадим тебя к майору Лёвушке. В смысле – Алексееву. Сам он нынче на больничном. А второй стол свободный. Сейчас дам команду, чтоб тебе дело принесли.

Кабинет с табличкой «следователь Алексеев» состоял из двух составленных столов. Один – заваленный беспорядочным ворохом бумаг; за второй, пустой, уселся Клыш, провёл платком по пыльному плексигласу, переставил пишущую машинку «Эрика», заглянул в пустой сейф. Отныне это было его рабочим местом. Ища чем себя занять, потянулся к полке с кодексами и процессуальными бланками.

Дверь распахнулась. В кабинет зашли ноги – в брюках из мелкого вельвета, обутые в изящные замшевые лодочки на липучках. Всё, что было выше пояса, оказалось закрыто стопкой документов, которую вошедший с трудом удерживал на весу.

– Ну, кто тут есть? Помоги! – всхрипнул он.

Клыш поспешил снять верхнюю часть папок. Открылась голова – в мелкую кудряшку.

– Клышка, ты!? – поразилась голова. Принадлежавшая, как оказалось, Валериньке Гутенко. Вальдемар свалил на стол остальное.

– А мне говорят, новый следопут появился. Кто, думаю? А это эва кто!.. А это, – ткнул он в груду папок, – графский Колдун. Скользкий, вражина! Но с тобой-то мы оба-два завалим кабаняру! Здоро́во же, благородный дон!

Гутенко с совершенно счастливым видом припал к груди школьного товарища. Отстранился.

– Короче, чтоб в ступе не толочь, прямо сейчас возобновляй дело, выноси постановление на обыск и – с утра дуем в Чухраевку – Колдуна шерстить.

– Что искать хочешь?

– Да на месте разберёмся. Главное, чтоб неожиданно, – проворный Вальдемар уж вытаскивал из пачки бланков постановление на обыск.

Клыш тихонько отодвинулся, – всё такой же ловкий танцор. Па, фуэте. Всё с разгону, на скорости.

Клыш провёл пальцем сверху вниз вдоль необъятной стопки.

– Пока сам не вникну, даже не подходи!

В кабинет вошел Студёный.

– Что, пацанва? Определились насчёт обыска? Может, прямо сегодня? – обратился он к Гутенко.

– Да вот, хочет сначала сам всё перечитать, – Гутенко озадаченно повёл плечом.

– Я в самом деле даже с материалами ещё не знаком, – неловко объяснился Клыш.

Студёный со строгостью посмотрел на новичка:

– Вот что, молодой! У нас здесь не изба-читальня. Материалы после хоть месяц изучай, а вот если обыск вовремя не провести, пока не ожидают, – после этого – читай-не читай – всё насмарку. Потому не медля выноси постановление. И завтра с утра, не откладывая, берите жезла, ловите попутки и ехайте на обыск к Колдуну. К вечеру доложите о результатах. Всё ясно?

– Куда ясней, – Клыш огладил подбородок, прищурился. На него давили, напирали, не давая времени самому разобраться. С таким уже сталкивался. И всякий раз за подобной поспешностью скрывалась какая-нибудь подлянка. Он вновь огладил взлохмаченную пачку:

– Если никто не будет стоять над душой, дня за три вникну.

Студёный несколько смешался.

– Ты чо! Вместо помощи палки в колёса? Тебе старший по званию даёт указание, а ты кочевряжишься. Скверно начинаешь службу!

Но к Клышу уж вернулась привычная уверенность. Впечатал в стол чистый лист бумаги, придавил ручкой:

– На, пиши. Я, начальник ОБХСС, приказываю следователю возобновить уголовное дело и провести обыск.

– Как же я могу официально следователю приказывать? – удивился Студёный.

– А не можешь, так и… – Клыш удержался – не столько из-за трепета перед должностью, сколько из уважения к возрасту. – Три дня! Хоп, Виннету всё сказал.

– Да пусть читает! И нам легче, если следователь в детали вникнет. Все равно лишние день-два уже ничего не решают! – неожиданно поддержал Гутенко. Он-то прикушенную нижнюю губу Клыша ещё пацаном расшифровал, – увидел, отойди от греха подальше.

– Ну-ну, поглядим по результату, каков ты умник-разумник! – неохотно отступился начальник ОБХСС. – Провалите – пеняйте на себя. И поимейте в виду, вас обоих касается альфа и омега того, что я сказал.

Он погрозил пальцем Вальдемару и вышел.

– Окатову побежал закладывать, – с опаской догадался Гутенко.

В логове Колдуна

Переданные материалы Клыш штудировал добросовестно. И чем дальше, тем больше дело это вызывало в нем глухое раздражение. И усиливалось оно оттого, что причина раздражения была неясна самому Клышу.

Гутенко забега́л по три – пять раз на дню – подсказать, подстегнуть. Клыш отрывался от документов.

– Расскажи толком, что за артель у него? – спрашивал Клыш.

– Для прикрытия, – охотно объяснял Вальдемар. – У него ж сплошные комбинации. За хитрожопость и прозвали Колдуном. Деньги из ничего делает и – сухим из воды ускользает. Артель эта – очередная хитрушка. Мещерский уверен, что раз артель, значит, не подступись. И под этой крышей глумит. Чуть что – вот оно, разрешение, в рамочке. Под это и майор Лёвушка прекратил дело. Артель, мол. Законная форма. Значит, частнопредпринимательства не усматривается.

– Может, так оно и есть? – усомнился Клыш.

– Да серун этот майор Лёвушка! – горячо возразил Гутенко. – Пан прекращало. Человек в футляре. Плевать ему, что махровый вражина. Для него главное, кабы чего не вышло! Как со следаков по особо важным делам турнули, так всего сторожится. Посадишь, а вдруг эти новые верх возьмут?.. И возьмут, если мы дрейфить станем!

Гутенко возмущённо притопнул.

– Но я его главную колдовскую феньку раскопал! Другие всё в лоб норовили. А я с чёрного хода зашёл.

Вальдемар для верности проверил дверь, горячо задышал Даньке в ухо.

В 1985 году, едва протрубили перестройку, Мещерский принял под своё крыло бригаду модельщиков. А это уже, по словам Вальдемара, несоизмеримые деньги: каждый заказ в десятках тысяч. Это вам не двухсотрублёвый портрет на граните. Судя по собранным материалам, за пару лет бывший тунеядец оброс миллионами. Сведения, правда, по большей части основывались на слухах, – Колдун посторонних в дом по-прежнему не допускал. Но разросшийся терем-теремок на сорока сотках, да и пруд с зеркальными карпами, что виднелся через дырку в заборе, просверленную соседями, – чем не ценник?

Вот эти модельщики и виделись Вальдемару главным уязвимым местом Мещерского. Работают они по договорам, под прикрытием артели. Но артель, по закону, продавать продукцию напрямую не имеет права. Тем более получать деньги с госпредприятий. И если доказать, что всё-таки получают, да ещё налом, тогда, как полагал Гутенко, ушлого делягу можно будет ущучить и привлечь за хищение государственного имущества.

– А это сразу на расстрельную статью потянет, – со вкусом делился планами Вальдемар. – Но изворотливый, гад! С кем договаривается, через кого, никто не знает. Находит заказчиков на стороне. Россия велика, спрос на услуги – с подмётками рвут. Поди пойми где, с кем. Модельщики через Мещерского договор с очередным заводиком подписали, на полгода к заказчику нырнули, – ищи-свищи. Короче, наша задача – найти у Колдуна договора. Через договора эти мы его вмиг посадим. От агента доподлинно известно, что хранит их дома.

– Что ж до сих пор не изъяли?

– Так не пускает, сволота, – простодушно объяснился Гутенко. – Говорит, чтоб только с санкции прокурора. Иначе-де – пса спущу.

– А прокурор санкцию на обыск не даёт?

– Тоже перестраховщик, – подтвердил Вальдемар. – Потому и нужен решительный человек. Как ты! Проведём обыск, найдем договора эти. А как обнаружим, любой прокурор санкцию задним числом подмахнёт. Тем более в наши дни. Ты постановление о борьбе с нетрудовыми доходами видел?.. То-то что! – Гутенко сделал страшные глаза. – Спохватились, чего понатворили, и – по тормозам! Теперь всех прохиндеев под каток пустим. Хватит, пожировали!.. И потом пойми, Данька! У меня в этом деле свой интерес. Просто чтоб понимал цену: на Мещерского этого, – он еще убавил голос, – мною заведено агентурное дело. Да что там? Чтоб всё по чесноку. Мари Шторм помнишь? Ныне – фотограф на договоре. Одно время под Мещерского подлегла. Замуж рассчитывала. Но тот тоже, поди, не вовсе дурак. Вовремя распознал, что за шкура. А она в отместку пошла на вербовку, и всё мне про него сливала. Жаль, не успела договоры стырить. Ныне ситуация вась-вась. Посажу, значит, в шоколаде. Тем более Студеный-то – видел его – никакой! Едва тянет до пенсии. Отличусь – место моё. Окатов уж намекал. А я, если поднимусь, и тебе руку протяну. Как когда-то мечтали. Помнишь? Один одно схватит, другой – ещё что-то. И вместе друг друга наверх тянем. А вот если провалюсь и всё в пшик уйдёт, считай, наоборот, – самого меня в утиль спишут… Так как, благородный дон, – даёшь руку на подвиг? Или тоже – как пан прекращало?

Клыш слегка смутился:

– Да даю, даю. Зачем бы я иначе в ментовку пошел?

– Тогда выписывай постановление на обыск!

Вот эта напористость Клыша и смущала.

Майор Лёвушка, прекративший это дело ранее, до сих пор не вышел с больничного. Так что попросить совета было не у кого. Сам он в процессуальных хитросплетениях пока не освоился. Приходилось полагаться на других. Он напоминал себе не умеющего плавать, которого энергично сталкивают на глубину. Мол, прыгни, а там всё получится.

Но и времени не оставалось. Вальдемар каждый день жарко дышал в затылок, и подвести его Даньке никак не хотелось. Пришлось прыгать, – следователь Клыш выписал постановление на обыск.

Колдовское логово

Посёлок Чухраевка считался частью города. Но, отделённый железной дорогой, жил самостоятельной, сельской жизнью.

На пару километров, вплоть до обводной трассы Москва – Ленинград, раскинулись порезанные на улицы деревянные дома – с огородными сотками, с курами, свиньями. За заборами стоговали сено.

Электричка замедляла ход.

Радио в вагоне всхрипнуло.

– Остановка – Чухраевка, – с запинкой объявил металлический, будто инсультом искаженный голос.

Клыш и Гутенко вышли из вагона. Подметавшая платформу старуха-уборщица с удовольствием стегнула лысой метлой по лакированным туфлям приезжих.

Редкие попутчики сошли по ступеням, и платформа почти опустела. Разве что на единственной скамейке сидел, закинув голову к солнышку, удивительный человек.

По виду лет тридцати. Длинный, сутулый, словно искривлённая ивовая ветка. Измождённый до такой степени, что, казалось, состоит он из одних косточек, обтянутых прозрачной кожицей. Впавшие щёки повторяли рельеф дёсен. Кажется, дотронься пальцем, и истончённая кожа расползётся, обнажив череп. На этом рахитичном тельце совершенно несоразмерными выглядели широченные кисти-вёсла и башмаки – длинные и широкие, словно лыжи-снегоступы. Будто подсаженные с другого, крепкого тела. С такого, каким было оно прежде. На плоском, словно вешалка, плече болтался мяклый рюкзачишко.

Вальдемар всмотрелся. Застыл как вкопанный.

– Мама моя! Симка, ты? Живой?! – непроизвольно вырвалось у него.

– А чо нам сдеется, молодым, задорным? – просипел тот неожиданно тонким, свистящим голоском. – Здорово, славяне!

Гутенко невольно осел рядом, на всякий случай, дотронулся.

– Ты знаешь, кто этот невероятный человек? – обратился он к Клышу. Не стесняясь присутствием самого Симки, принялся рассказывать. Да тот и не возражал. Даже время от времени горделиво кивал, будто на поклоны выходил.

Как истый русак, Серафим Кутёшин попивал. Не регулярно. Но основательно, по нескольку дней. В один из тяжких утренних часов, когда едва забрезжило, потребовал у жены опохмел. Жена отказала категорически. То ли измаялась от мужнина запоя, то ли не проснулась. Занять в четыре утра было не у кого. Но и терпеть не было никакой мочи.

Симка прошёл в коровник, нашарил в полутьме на полке среди пузырьков тёмный, с черепом на этикетке. Рассудил, что где череп, там и спирт. Разом – в присест – махнул. И – не ошибся, – спирт был. Только на пару с соляной кислотой. Оказалось – выпил жидкость для сведения копыт животным. Завывая, покатился по полу. Прибежала жена, подняла пузырёк и – заголосила следом. Вызвали скорую помощь. Врачи скорой, покрутив пузырёк, высчитали, что лечить уже нечего. Внутренности: гортань, желудок, пищевод, – уже наверняка сожжены. Отвезли в Центральную районную больницу – там как раз и морг под рукой. В приёмном покое для проформы сделали рентген. Оказалось, что выжгло, но не дотла.

Озадаченный рентгенолог почесал затылок: вот ведь живучий народишко. Жаль мужика – дольше мучиться.

Вкололи обезболивающее, чтоб дотянул до областной больницы. А не дотянет – там тоже свой морг. Держали пари, дотянет или нет. Дотянул! Оставили в приёмном покое умирать. Новое пари заключили, – сколько будет продолжаться агония. Ходили с хронометром, удваивали ставки. Два часа пролежал, – всё не умирал, упрямец. И тут случилась оказия до Москвы. Туда, дабы не портить областные показатели по смертности, и отфинтюлили. Ещё пять часов санитарная машина промоталась по пробкам. Наконец, добрались. Пошли выгружать покойника и обнаружили, что тело подёргивается. В смысле – подаёт намёки.

«Это до какой же степени надо проспиртоваться»? – поразились столичные врачи. Они ещё не догадывались, до какой именно степени.

С тех пор прошло четыре месяца и пять полостных операций. И вот истощенный, с искромсанным желудком, с трубкой в горле, но всё ещё живой Серафим Кутёшин, щербато улыбался знакомому инспектору.

– Как же ты выжил такой? – Вальдемар всё никак не мог поверить тому, что видел.

– Так с божьей помощью! – Симка широко перекрестился. – Меня в больницах Копытом прозвали. А Копыта они, падла, живучие.

– Выпить налить? – Гутенко подмигнул Клышу.

– Не-к-ка, – в тон ему отказался Симка. – Врачи сказали, если ещё выпью, окочурюсь тут же. Я врачам верю. Наука всё-таки.

Выдержал кокетливую паузу:

– Так что с полгодика погодю.

Он с усилием поднялся:

– Ну чего, проводить вас в Маруськину копилку?

– С какого перепуга? – удивился Гутенко.

– Так мелкооптовый склад ночью опять подломили. Я думал, вы туда.

– Больно надо! – ответил Гутенко. – Своих дел вагон. Колдуна обыскивать идём.

– Эва куда, – озадаченно протянул Симка. – Я-то думал, вы по делу. А вы – вона! Времени, видать, девать некуда. Тогда нам не по пути. Вообще-то Меншутина ждал. Передали, будто на электричке приедет…

Клыш приподнял палец, озадаченно прислушался. Из глубины рабочего посёлка донеслась живая музыка: где-то «бацали» джаз.

Приостановился и Кутёшин.

– Так праздник у нас. День химика! Шефский концерт от комсомола, – просипел он. – Молодёжный ансамбль из области. Ещё вчера приехали. Угодили под дождь. Директор им, чтоб не продрогли, ящик портвейна выкатил. Так, бабы говорят, за ночь умяли. Теперь с похмелюги отрабатывают.

То, что с похмелюги, Клыш догадался: больно разудало, не в такт, трубил, подхрюкивая, саксофон, невпопад дребезжала бас-гитара. И вовсе сами по себе без устали лупили палочки по гулкому барабану.

Симка остановился на развилке:

– Ну, прощевайте. Вам вниз, к конторе. Оттуда не промажете. Оттуда терем во все стороны сияет.

Он подправил на исхудалом плечике рюкзачок. Попружинил под грузом, сделал шаг и пропал в кустарнике.

– Что за Маруськина копилка? – поинтересовался Клыш.

Оказалось, мелкооптовый склад. Был он задуман химкомбинатом как место для складирования дефицитных товаров с последующим поощрением отличившихся работников. Но очень быстро всё переменилось. Заведующая – Мария Балясная – статная, разбитная, чернобровая, дерзко красивая, – жёстко распределяла дефицит меж нужными людьми. К складу постоянно подъезжали машины с обкомовскими и исполкомовскими номерами. Толклись с заднего хода и обэхээсэсники. Не смея тронуть обкомовскую креатуру, торопились хотя бы не упустить своё.

Спустя год склад взломали. Воры найдены не были.

Кражи повторялись. Неизменно – на крупную сумму. И каждый раз уголовные дела прекращались за неустановлением виновных.

В народе Чухраевский склад стали метко именовать «Маруськина копилка». А при известии о новой краже понимающе переглядывались: «Опять Маруська в копилку залезла».

Взлом в ночь на четверг стал очередным, четвёртым.

Спустились в центр посёлка. На округлой, умятой тракторами и полуторками грунтовой площадке, возле двухэтажного здания дирекции Опытно-производственного хозяйства «Красный химик», стоял грузовик с откинутым бортом. Часть кузова, примыкающая к кабине, была покрыта тентом и зашторена, так что образовалось что-то вроде штабной палатки. На открытом участке кузова стояли музыкальные инструменты. Шёл шефский концерт. Но сейчас кузов был пуст. Оркестранты перебрались под тент.

Перед грузовиком на лавках расселись селяне: женщины, по случаю праздника, – в цветастых одеждах, мужчины – побрякивали «бомбами» с «Агдамом», приобретённом здесь же, в автолавке.

С приоткрытыми от любопытства ртами разглядывали они диковинные, горящие на солнце железяки, а больше обсуждали музыкантов: джинсовых, патлатых, пьяненьких.

Когда Клыш с Гутенко подошли к эстраде, представление как раз возобновилось. Из палатки вышел ведущий концерта – Олег Поплагуев – с томиком Есенина. Подошёл к микрофону, подержался за него для равновесия.

– Закуска к губе пристала, – дружелюбно подсказали из зрительных рядов.

Алька лучезарно улыбнулся, смахнул прилипшую макаронину и принялся листать книжицу. Очень мешали порывы ветра, то и дело вздыбливавшие страницы. Когда же выпускал из рук микрофон, мотать начинало самого. Кое-как приспособился.

– Поэзия! – с чувством объявил он.

Зрители охотно захлопали: разрумянившийся красавчик-декламатор был им симпатичен.

– Экой сдобненький! – громогласно оценила бойкая телятница Фрося.

– А, вот! – Алька нашел, наконец, нужную страницу. Затуманившимся взором оглядел зрительские ряды, набрал воздуха. Сдул с глаза растрепавшийся чуб. Откинул руку.

– Ты жива ещё, моя старушка, – произнес он проникновенно.

– Слава богу, сынок! Все живы, – ответили ему.

Свежий порыв ветра разметал страницы. Чтец сбился, заглянул исподтишка в текст. Огорченно всплеснул руками.

– А не переживай. Если что, просто так постой. А мы на тебя поглядим, – предложила Фрося.

Дальше прятаться Данька не мог. Выступил из-за автолавки.

– Друг мой, друг мой! Вижу, ты очень и очень болен, – произнёс он.

Алька глянул. Лицо вспыхнуло.

– Ё-ёжик! – разнеслось по рядам. В следующую секунду на глазах пораженных зрителей чтец-декламатор сиганул с машины. В своей манере налетел на Даньку, обхватил, принялся охлопывать. – Ах ты, тушкан!

Бог его знает, с какой стати тушкан. Но выпалилось всё от души, и пьяненькие, чуть навыкате Алькины глаза сияли незамутненной радостью.

Из фургончика выглянула встревоженная физиономия Котьки Павлюченка.

– Клышка! – заорал он и сиганул следом. Удержать обоих Клыш оказался не в состоянии. И все трое вломились-таки в зрительские ряды, разметав испуганных старушек.

Павлюченок поднялся первым.

– А мы тут… крепим единство! – он намекающе повёл глазами на фургончик. – Присоединяйтесь.

Подошёл Гутенко, уязвлённый тем, что на него не обратили внимания.

– Не до пьянки! Обыск у нас! – увесисто бросил он. – Идём Колдуна раскулачивать. Двое понятых нужны.

– Кого-кого?! – из фургончика, с фотоаппаратом на груди, выбрался Марик Забокрицкий, освещавший праздник для «Смены». – Я с вами! – выкрикнул он, торопясь. Сунул кому-то невидимому выпитый стакан. Пробраться в недоступное логово знаменитого по городу Колдуна, быть может, даже взять интервью – это было бы по-репортёрски круто.

Больше никого приглашать не пришлось – Алька Поплагуев ни за что не желал расставаться с другом.

Павлюченок, хоть и огорчённый, пойти не смог, – от обкома комсомола отвечал за организацию праздника.

Деревянный расписной терем открылся им через полкилометра – на холме. Солнце стекало по золочёному луковичному куполу и слепило глаза, так что сам терем то терялся в бликах, то проступал. Будто парил над низкорослыми бараками у подножия.

– Класс! – присвистнул простодушный Алька. – Крыша как будто под позолоту покрашена!

– Покрашена, как же! – Вальдемар хмыкнул во всеуслышание. – Сплошное сусальное золото, не хотите? Не каждый храм может себе позволить. А этот – пожалте! Это сколько наворовать надо! А стены! Краска, говорят, вовсе не блекнет. Чего в колер намешал? Попы с Валаама приезжали, любые деньги сулили, чтоб формулу продал. Ну если ты патриот, подскажи людям. Отказал!

Подтолкнул локтем Клыша.

– А ты ещё сомневался, наивный! Самый что ни на есть вражина!

Пока обходили по периметру высокого глухого забора, понятые протрезвели. Позвонили в резную, глухую калитку. Звонок убегал куда-то в глубину участка.

– Может, перемахнуть? – вызвался Алька. Напружинился.

Клыш едва успел удержать, – с той стороны забора лязгнула цепь. Тяжело задышали.

Алька заглянул в щель. Присвистнул.

– И что будем делать?

– А что положено! – Вальдемар значительно похлопал себя по поясу, на который нацепил табельный пистолет. – Мы при исполнении. Если что, – в своём праве.

Из глубины сада приблизились шаркающие шаги.

– Кто там? – произнес задыхающийся, надтреснутый женский голос с едва уловимым акцентом и лёгкой картавинкой.

– Мы к Алексею Феоктистовичу Мещерскому, – ответил Клыш.

Калитка приоткрылась. За ней стояла глубокая, к девяноста годам, старуха. В ботах, кожаном фартуке и в перчатках с открытыми фалангами пальцев. Боты и пальцы были в земле. Глаза под округлыми очками слезились. В ней заметно было начавшееся одряхление. Однако фигура ещё сохраняла осанку, поредевшие крашеные волосы аккуратно уложены. Длинные ресницы беспрестанно моргали, постукивая по очкам, будто бьющиеся о стекло бабочки. Глаза, несколько выцветшие, с любопытством оглядывали молодёжную группу.

– Мы к Алексею Феоктистовичу Мещерскому, – повторил Клыш.

– Фис в отсутствии. Попробуйте часа через два.

– Нет у нас столько времени попусту время терять, – схамил Гутенко.

Старушка растерялась.

– Но что ж я могу, когда Алёши нет, – пролепетала она.

– Значит, придётся без Алёши. Мы такие гости, что и без хозяев заходим, – Гутенко сунул руку под пиджак, бесцеремонно выдвинулся вперёд и – отшатнулся: за спиной хозяйки стоял огромный алабай. Глухо рыча, он, казалось, с нетерпением ждёт команды «фас». Вальдемар поспешил вытащить руки наружу и даже продемонстрировал ладони – в знак миролюбия.

– Фью, Ральф! – осадила пса старушка. – Так Вы по приглашению Алёши?

– Нет, – Клыш опередил закивавшего Гутенко.

– Тогда увы, господа, – старушка сожалеюще склонила голову. – Фис мне строго пеняет, чтоб без него посторонних в имение не пускала.

Эти «фис» и «фью», а особенно – «имение» и прононс, подтолкнули Клыша. По какому-то наитию он перешел на французский.

– Может быть, мадам позволит нам подождать сына в доме или хотя бы в саду. Мы вас не затрудним.

При звуках французской речи старушка растеклась в улыбке.

– Ки эт ву? – всполошилась она. – Господи! Да конечно же! Страшно сказать, сколько лет французской речи вне дома не слышала. Кто же Вы? Откуда?

Не дожидаясь объяснения, отодвинула засов.

– Меня зовут Даниил, – увильнул от прямого ответа Данька. – А как к Вам можно обращаться?

– Маргарита Прокофьевна, – в голосе появился отзвук далёкого кокетства. – Конечно же, вы из Москвы! Простите, что сразу не догадалась! Обычно Алёша предупреждает.

Клыш не успел возразить. Гутенко уже закивал.

Она ещё колебалась.

– Впрочем, Алёша все равно вот-вот должен приехать, – как бы успокаивая себя, припомнила она. – А вы, должно быть, те, что звонили вчера? – продолжала лопотать по-французски старушка. Казалось, найдя одноязычного собеседника, она приободрилась и будто помолодела. – Да не смущайтесь. У Алёши от матери тайн, слава богу, нет. К нам многие приезжают. И знаменитости. Среди них очень много собирателей… А у Вас приличное произношение, – польстила она Клышу. Посторонилась, пропуская гостей. Пошла впереди. Алабай, оставленный на цепи, глухо, напоминая о себе хозяйке, зарычал. Но та, в восхищении от франкоязычного гостя, проигнорировала предупреждение собственного сторожа.

За кустами открылся ухоженный прудик с пузырящейся поверхностью. Маргарита Прокофьевна перехватила удивлённые взгляды.

– Зеркальных карпов разводим, – словоохотливо, уже на русском – для всех, пояснила она. – Для ОПХ выращиваем. Но это так. Как Алеша шутит, для поддержки кюлотов. У него всё для поддержки. Фантазия-то искромётная. Другие мимо пройдут, а Алёша глянет и приметит. В нормальной стране давно миллионером бы стал.

Возникла заминка. Проговорившаяся старушка замялась.

– А вот это для сердца, – поспешила она перевести разговор.

Все невольно замерли. На полянке, возле сарая, под навесом, свалены были с десяток вывороченных из земли коряг. С корней седой бородой свисали комья земли. В стороне стояли две начатые деревянные скульптуры, выточенные из таких же пней. Одна – дева с поднятыми вверх руками и крыльями за спиной, казалось, извивается, силясь высвободиться из сковывающей коры. Высвободиться и улететь.

– Ну как? – торжествуя, уточнила старушка.

– Красота неописуемая! – выдохнул Алька. – Как же это он так придумывает?

– Алёша дерево видит, – от похвалы сыну Маргарита Прокофьевна просияла. – Вот для нас с вами коряга. А он глянет и определяет, какая душа у неё внутри живёт. И что увидит, наружу извлекает. Жаль, вы «Черномора» не застали. Вчера ночью увезли. Уж как уговаривала не отдавать. Да и сам, знаю, не хотел, – пока делал, сроднился. Но – уж пообещал. «Я, мама, слово дворянина дал!» Понимаете, что это такое?

– А то! – поддакнул Вальдемар.

– За границу собираются вывезти. А там выставить. Для нас это очень важно.

Старушка болтала, спохватывалась. Но всякий раз, как замолкала, оттеснивший Клыша Гутенко изумлённо прицокивал, поддакивал. Пользуясь словоохотливостью хозяйки, торопился выведать исподволь побольше. И та, полная гордости за сына, забыв обо всём на свете, вновь принималась щебетать.

– А вы сами не за «Черномором», случаем? – всполошилась она. – Может, не знаете, что уже отдан?

– Не за ним, – успокоил старушку Гутенко.

– Тогда наверняка за «Юностью»!

– Мы больше за хозяином, – Гутенко подмигнул Клышу. – Вот он, с Ваших слов, сам всё это делает, продаёт. Он что, член Союза художников?

– Если бы! Стали бы мы исподтишка! – старушка вздохнула сокрушенно. – Уж как хотел в Суриковское. Да на любое училище соглашались, лишь бы официальный документ. Так не взяли. Пикассо в сороковом взял. А для этих, без роду без, племени не годится! А без свидетельства ты не художник, а… как это? Тунеядец? Тунеядца нашли!..

– Пикассо! – поразился Алька. – Не родственник?

– Представьте, тот самый! – Маргарита Прокофьевна торжествующе засмеялась. – Алёша до оккупации мальчишкой в Парижской изостудии занимался. Из первых считался… Ну, пойдемте в дом, господа. Чаем напою, пока фис (франц. fils – сын) не вернулся.

Терем внутри оказался просторным, в несколько комнат. Витая лестница вела на второй этаж. В передней все застыли, пораженные. Несдержанный Вальдемар аж крякнул. По стенам были развешены иконы, картины – старинные и современные; на полках сияли самодовольством самовары.

– А это чьи, тоже сына? – ткнул в современные картины Алька.

– Это нет. Это из молодых… Алёша его первым заметил. Помогал деньгами. Семь лет назад эмигрировал. Теперь каждая из этих картин раритет. На Сотсби уж выставляют. Персональные выставки. Будущим Шагалом называют. Так что – перед вами, господа, шедевры. Многие – дарственные.

– Дорогие, поди? – Гутенко не отрывался от странных, будто преломленных в пространстве пейзажей.

– У Алёши глаз удивительный, – не унималась старушка. – К нему из Москвы, из Союза антикваров, вещи на экспертизу привозят. Не только картины. Те же монеты старинные. Глянет – и как печать нашлёпнет. Они так меж собой и называют – Колдовская печать. Значит, надёжней не бывает.

– Так это его сами художники Колдуном прозвали? – удивился Клыш. Укоризненно скосился на Гутенко. Но тот, кажется, не расслышал. Принялся обстукивать мальолику на камине.

– Они самые, – заверила Маргарита Прокофьевна. – За нюх особый. За руки волшебные. К чему прикоснётся, вмиг преобразит. Да вот хоть на мебель гляньте.

– Дорогонько, поди, обошлось скупить, – прикинул Забокрицкий, бережно оглаживая старинное канапе.

– Дороже некуда! – Маргарита Прокофьевна мелко засмеялась. – Алёша по помойкам разыскивал, сам реставрировал. И вот – полюбуйтесь…

Она толкнула следующую дверь, открыв пространство из нескольких комнат. Каждая, сколько хватало глаз, была обставлена старинной, играющей свежей краской мебелью: красного дерева книжный шкаф, дубовый диван-купе, пузатый, весь в виньетках буфет, витые кресла. И повсюду, меж шкафов и на шкафах, – часовое царство: каминные, фарфоровые часы, золочёные готические часы-храм с бронзовым циферблатом, часы маленькие и большие, напольные, настольные и настенные, с боем и без, с маятником и танцующими фигурками.

Разве что следующая от двери комната выделялась среди прочих деловой скупостью. Посреди неё стоял широченный письменный стол, заваленный рулонами, эскизами, стружкой. Лаборатория хозяина.

– А свои полотна мы на втором этаже развесили, – сообщила хозяйка. – Алёша говорит, – для души. А по мне, так они куда лучше остального. И эксперты, что приезжали, так же считают, – она доверительно понизила голос. – …Ну, посидите. Я пока похозяйничаю. И почаёвничаем. Знаменитым матэ угощу! Нам его друзья из-за границы привозят. Только вот вижу плохо. Поможете? – она, вновь на французском, обратилась к Клышу.

Чувствовал себя Данька скверно. Простодушная старушка, истомившаяся без общества, палила уличающей информацией направо и налево. И оттого в Клыше нарастало чувство неловкости, будто в замочную скважину подглядывал. А вот Гутенко не просто слушал – впитывал с жадным вниманием, делал пометки. Едва хозяйка отошла, Вальдемар припал к уху Клыша:

– Ты усвоил, на какие тыщи тыщ здесь всего? Слышал? Шагал, Сотсби. Зуб даю – на миллионы. А старуха болтлива. Трещит, как белка. Из неё, если с умом, много вытянем.

– Зачем? – Клыш нахмурился.

– Как это? Сажать будем наверняка с конфискацией. А тут на одних стенах на пяток приговоров хватит. Давай поколи её, Клышка! В крайнем случае, отвлеки. А я пока втихаря по столам пошарю.

– Не пошаришь! Пока хозяин не вернётся, обыск не начнём.

– Да ты!.. – вскинулся было Вальдемар.

– Запрещаю! – коротко отрубил Клыш. Вернулся к старушке. Разговор, к неудовольствию Гутенко, продолжил на французском.

– Скажите, Ваш сын родился в двадцать восьмом. Семнадцать лет прожил во Франции. Наверняка свободно владеет французским.

– Ещё бы не свободно! – закивала Маргарита Прокофьевна. – Наоборот. Если бы мы с мужем не заставляли его дома разговаривать по-русски, как раз его он бы и не знал. Но, – она вздохнула, – мы растили сына патриотом. В вере, что рано или поздно вернёмся на Родину… Вернулись! – перебила она себя, помрачнев.

– Я к тому, что он после освобождения мог бы преподавать язык. Почему ж никуда не устроился?

– Ещё как устроился, – старушка оживилась. – В пединститут, на факультет иностранных языков… Сначала закончил экстерном. А после пригласили на кафедру. Это ещё до того, как он меня в Казахстане обнаружил. Самого едва выпустили. И надо же – бросился нас с мужем разыскивать. Муж, правда, в первый же год сгинул. А я вот дотянула. Знаю, три года на кафедре этой отработал. На хорошем счету был.

– И что? Надоело в коллективе?

– Надоело, – подтвердила она, будто не заметив иронии. – Алёша подал документы на защиту диссертации по особенностям парижского уличного диалекта. Ему отказали. Там доцент одна была. Всё к нам в дом ходила. Слушала, в рот заглядывала. Записывала за ним. А когда Алёша документы подал, вдруг заявила, что принимать нельзя. Произношение, что ли, недостаточно чистое. То есть у неё, дальше Сандова не выезжавшей, чистое, а у парижанина подгуляло… – По лицу её просквозила надменная досада. – И ведь проголосовали всей кафедрой. Три года рядом, в рот заглядывали. И – проголосовали. А эта сама докторскую заявила к защите. После этого уволился. Род Мещерских многое перетерпел, но сносить обиды от хамья не приучены! От Родины стерпеть можно, но не поименно от каждой хабалки!

Она надменно вскинула головку, будто на пару десятков лет помолодела, и прошла на кухню.

Марик Забокрицкий, в отличие от других, словно прилип к надраенным самоварам на угловой полке.

– Чего у самоваров крутишься? Чаю хочешь? – подколол его Вальдемар.

– Аж сияют! Не видел бы, не поверил, что так можно отреставрировать, – завистливо протянул Забокрицкий.

– Дура! Что самовары? Копейки! Открой зенки хоть на картины. Совсем другой ценник.

– Наверное, – безразлично согласился Марик. – Только картины писать – талантом обделён. А этому, думаю, можно научиться, – он любовно огладил самовар.

Гутенко покрутил пальцем у виска:

– Слышь, Алька, дурачка? Посреди изобилия на медные самовары запал, как туземец на бусы… Эу! Поплагуев!

Ничего не слышал Алька Поплагуев. Как обнаружил стеллаж с виниловыми пластинками, припал – и уж не отрывался. Перед ним был праздник. Дирижёры: Карлос Клайбер, Георг Шолти, Герберт фон Караян. Исполнители: Гилельс, Горовиц, Рихтер. Отдельно – Вертинский, Окуджава. И – Шаляпин!

– Да! Красотень, – выдохнул он.

Похоже, всех околдовал дивный терем.

Дверь распахнулась. В палаты, с алабамом на поводке, ворвался высокий худощавый мужчина с редеющей со лба курчавой шевелюрой, с косичкой, собранной в пучок, с холеной, поблескивающей серебром бородкой, в джинсовом, в обтяжку костюме. Ему можно было бы дать лет сорок, если б не глубокие морщины на лице и стариковские складки на шее – из-под сбившегося платка.

Клыш глянул и посерел. Перед ними застыл тот самый бородач, что спас его, отказавшись опознать после демонстрации. Сейчас он недобро, лоб в лоб, смотрел на Гутенко, хорошо ему знакомого.

Узнал бородача и Алька. Хотя видел его аж десятилетним пацаном. Это было в ту эпоху, когда на улице Вольного Новгорода ещё не посносили деревянные дома вдоль трамвайной линии. В одном из них – точнёхонько перед домом Шёлка, жила одинокая ткачиха Валентина Хахина. Разбитная разведёнка. Любимым развлечением пацанья было выследить очередного ночного гостя и, когда в доме погаснет свет, устраивать постукалочку – стучать в стекло камешком, привязанным к нитке, за которую дёргали из кустов. Из дома выскакивала полуголая Хахина. Её истошная матерщина доставляла пацанью несказанное удовольствие.

Но однажды вместо Валентины выскочил сухощавый бородатый мужик – в майке и трениках, натянутых наизнанку. С ходу всё сообразив, он поозирался и побежал к кустам, за которыми пряталась проказливая троица. Клыш, Граневич и Поплагуев припустили к Дому шёлка. Но, видно, постукалочку они затеяли в самый неподходящий момент, – рассвирепевший бородач погнался следом.

– Поубиваю сволочей! – пообещал он.

Вид его был страшен. Надеясь оторваться, шкодники вбежали в третий подъезд, пулей взлетели на верхний этаж, через незапертую дверь проникли на чердак. Оттуда на покатую крышу. Спрятавшись за конёк, прислушались. Злобный преследователь не отставал. Шаги его уже топали по чердаку. Пощады ждать не приходилось. Пацанов со страху заколотило.

Данька выглянул с крыши. Далеко внизу блестел после дождя дворовый асфальт. Но метром ниже вдоль стены выступал узенький карниз, по которому – если повезёт – можно добраться до водосточной трубы в десятке метров правее. Загрохотала кровля – свирепый бородач выбрался на крышу.

Скинет! – определил Оська.

Клыш решился. Перебрался через бордюр, нащупал карниз ногами и, вжавшись в стену спиной, двинулся к водостоку. Следом, хоть и трясясь со страху, перелез Оська. Его качнуло вперёд. Данька успел ухватить за руку.

– Вниз не смотреть, – приказал он.

Так вдвоем, рука в руке, приставным шагом они двинулись к спасительному водостоку.

– Давай же! – крикнул Клыш Альке. Но тот, боявшийся высоты, лишь мотнул головой. «Пусть уж сам сбрасывает», – решил он.

Через полминуты над ним нависла всклокоченная борода. Алька зажмурился.

– Где остальные?! – услышал он хриплый, искаженный подостывшей злобой голос. Говорить Алька не мог, – молча ткнул рукой. Незнакомец перевесился, глянул. Посерел. Губы задрожали. Бухнулся на колени.

– Господи, пронеси! – донеслось до Альки. – Спаси их и меня, грешника!

И всё время, пока два смертника двигались по карнизу, продолжал бормотать. – Только не смотрите вниз! Мальчишки, дорогие, только не смотрите вниз!

Дождался, когда добрались они до трубы, ловко, по-обезьяньи, спустились вниз.

– Спасибо тебе, Господи! – выдохнул он. Поднялся, уже мелованно-белый, и, покачиваясь, ушёл.

Больше Алька его не встречал. До сегодняшнего дня.

– Кто это, мама? Почему это здесь, мама? – встревоженно произнес вошедший.

– Так я полагала – к тебе… – Маргарита Прокофьевна засуетилась. Лицо пошло пигментными пятнами. – Разве нет?

– Мама, мама! – укоризненно повторил сын.

– Я была уверена… Он даже по-французски говорит… – она показала на Клыша. – Эти же не говорят!

– По-французски? – хозяин прищурился. Мазнул безразличным взглядом по Клышу, оглядел остальных.

– Так чему обязан? – обратился он к Гутенко.

– Гражданин Мещерский! У нас постановление на обыск! – отчеканил тот.

– Будьте любезны предъявить, – потребовал Мещерский.

Клыш неохотно выступил вперёд.

– Я – следователь райотдела! – представился он. – Постановление на производство обыска выписано мною.

– Надо же! – поразился Мещерский. С плохо скрываемой брезгливостью. Всё-таки, оказывается, признал.

Клыш насупился.

– Ваше уголовное дело возобновлено по вновь открывшимся обстоятельствам, – объявил он.

Мещерский скривился:

– И что же это за обстоятельства на сей раз?.. Вроде, в прошлый раз всё исподнее перетряхнули.

Тут он искоса заметил, что посеревшая мать покачивается и, кажется, готова упасть в обморок. Подхватил. Усадил в кресло. Забормотал по-французски:

– Мама! Не выказывайте страха. Не забывайте, с кем имеем дело. Это же быдло!

– Но он же говорит по-французски! – повторила Маргарита Прокофьевна. Как неотразимый аргумент.

– Пол-Африки говорит по-французски, – сын ощупал её лоб, оттянул веко. Дотянулся до комода, вытащил пузырек валокордина, инкрустированную золотом рюмочку. Накапал. – Потерпите, мама. Скоро легче станет.

– Хватит шептаться. Шептуны нашлись! – раздражённо вклинился в разговор меж матерью и сыном Гутенко. – Раз уж угораздило жить в России, то и нечего выпендриваться, – говорите как все нормальные люди, – по-русски. Тем более во время обыска. Верно, товарищ следователь?

Клыш смолчал. Он всё с большей досадой подмечал в Гутенко нахрапистость, прежде ему как будто не свойственную.

Мещерский, не отрываясь от матери, оборотился к Клышу:

– Если вы следователь, значит, вы здесь главный. Можно избавить старого человека от издевательства? Видите же, ей плохо. Объясните цель обыска. Хотя бы что намерены искать? Будет проще, если я сам предоставлю…

– Всё, что найдем! – отрубил торжествующий Гутенко. – Приступаем. Понятые!

Клыш злым жестом осадил ретивого служаку.

– Нам нужны договоры на изготовление промышленных моделей, что заключались вашей артелью.

Мещерский посерьёзнел:

– Так вот вы с какого боку!

Он поколебался, скосился на поникшую мать.

– В таком случае подождите! Сам принесу…

Шагнул во внутреннюю комнату.

– Момент! – Гутенко рванул следом. Но наткнулся на преградившего путь Клыша.

– Да ты чего, как пацан?! Он же там всё или перепрячет, или уничтожит! – Гутенко сделал попытку прорваться. – Понятые!

– Остынь! – жёстко потребовал Клыш. Со своего места через распахнутую дверь он хорошо видел Мещерского.

Вальдемар припал к его уху:

– Да ты чо, Клыха? Выдаст – не выдаст! Кому вообще добровольная выдача нужна? Сделаем обыск, и так всё найдём. И всё опишем. Это нам с тобой совсем другая оценка будет…

Воткнулся в сощуренный взгляд Клыша. Отступил:

– Ой дурак! Вот уж дурак!

Через минуту Мещерский вышел с большим почтовым пакетом, туго набитым. Протянул Клышу:

– Здесь всё за последние два года. Многие в одном экземпляре. Постарайтесь не потерять.

Клыш передал папку пунцовому Вальдемару:

– Составь опись. Перепиши каждый документ отдельно. И оформи как выданное добровольно.

Пресекая взбрык, процедил:

– Исполнять!

Зная взрывную натуру Клыша, Гутенко спасовал. Неодобрительно крякнув, принялся оформлять протокол добровольной выдачи.

– А вы что ищете? – Мещерский подошёл к Альке. – Насколько знаю, понятые сами не обыскивают.

– Да вот… Пластинки у вас потрясные, – Алька смутился. Показал винил, который удерживал с краёв двумя пальцами. – Даже Энгельберт Хампердинк. У меня его нет.

– А что-то есть? – усмехнулся Мещерский.

– Недавно Рэя Коннифа достал.

– Вот как? И что именно?

– «Подмосковные вечера».

– Неужто!? Чудные композиции, – Мещерский оживился, всерьёз пригляделся к молодому собирателю. – А старых итальянцев слушаешь?

– Ещё бы! Только для них аппаратура нужна. У меня-то «Днепр-11». Четыре динамика. Тоже ничего. Но у вас, вижу, японская. Наверняка совсем другой звук.

Он огладил рукой динамики. Мещерский невольно улыбнулся.

– Да ты, как погляжу, и впрямь знаток. И что бы хотел послушать на такой аппаратуре?

– Если выбирать? – Алька аж зажмурился. – Джорджа Майкла. Балдею от него. А если б найти Папетти… это вовсе праздник.

– Может, и послушаем, – поообещал Мещерский. Он незаметно подпал под обаяние этого искреннего, восторженного парня. Глянул сочувственно. – Как тебя в эту компашку занесло?

– Так с другом, – простодушный Алька показал на Клыша.

Марик Забокрицкий, всё не отводивший взгляд от стеллажа с надраенными самоварами, придвинулся поближе к хозяину:

– Прощевайте, конечно. Но не могу на ваши самовары налюбоваться. Умом понимаю, что из старья реставрировали, краники сами паяли да прикручивали. Но на выходе – блеск! А другим можно так научиться?

– Вам-то к чему? Вы, сколько знаю, газетчик. Хотя всё можно, если с усердием, – невнимательно ответил Мещерский.

– Усердие будет, – спешно заверил Забокрицкий. – Мне бы только на первых порах помощь. А там уж я сам.

Он неловко повернулся, локтем задел расписную вазу.

– Осторожно! – вскрикнула Маргарита Прокофьевна.

Поздно. Ваза уж с печальным звоном разбилась об пол.

– Простите! Я, кажется, новую вазу разбил, – извинился Забокрицкий.

– И, полно! Не такая уж новая, – Мещерский хмыкнул. Разудало махнул рукой. – Лет сто пятьдесят – двести.

Забокрицкий, собиравшийся предложить деньги за ущерб, замер с совершенно убитым видом.

– Интересный у нас обыск получается, – Мещерский кинул неприязненный взгляд на разложившегося с бумагами Гутенко.

Тот взгляд почувствовал.

– Понятые, – бросил он. – Отставить посторонние разговоры с обыскуемым.

За забором засвистели тормоза, хлопнула раздолбанная дверца УАЗа.

– Есть дома, который в теремочке живёт?! Это начальник районного угро! – донесся с улицы голос Меншутина.

Мещерский отодвинул ситцевую, в петушках занавеску на окне. Выглянул:

– Здравствуй, Борис!

– Здорово, Колдун! Сказали, что к тебе пошли наши следователь с обэхээсником… Клыш! Выгляни, если ты здесь! – крикнул Меншутин.

Дождался, когда в проёме появится Данька.

– Сворачивай Окатовские хренушки и – живо в машину, – потребовал Меншутин. – В Паршино мелкооптовый склад подломили. Опергруппа уже на месте. Но выехали наскоро, без следователя. Надо составить протокол осмотра места происшествия.

– Но я никогда ещё не составлял! – краснея от стыда, признался Клыш.

– То – не принимай в голову. Главное, чтоб подпись следователя стояла. А акт я и сам напишу, – отмахнулся Боб. – Так что, выручишь?

Клыш, тяготившийся обыском, охотно кивнул.

– Тогда поторопись. Надо ещё в Сумбатовскую больницу доскочить. Там стажёрка из мединститута воров видела. Может, получим приметы. Глядишь, сразу и повяжем.

– Нечего вам в больницу попусту гонять, – вмешался Мещерский. – Стажёрка эта в соседнем бараке у завклубом живёт.

– Це дило! Спасибочки, ваше сиятельство! – обрадовался Меншутин. – Клыш, жду!

Данька подхватил сумку, подошёл к Гутенко.

– Заканчивай опись сам! – распорядился он. Громко, для всех, уточнил. – И чтоб, кроме договоров, никаких других изъятий!

Недовольный Гутенко головы не поднял.

– Фамилия этого завклубом – Першуткин! – подсказала ожившая Маргарита Прокофьевна. – Первый барак от ворот.

Она заискивающе скосилась на сына, не сболтнула ли вновь чего лишнего. Клыш обернулся поблагодарить, – увидел, как Мещерский ласково приобнял мать за трясущиеся плечи, поцеловал в светящуюся макушку.

Бориса Першуткина Данька не видел со школьных времен. Слышал, что закончил тот Институт культуры и был распределён в район заведующим сельским клубом. Не знал только куда. Теперь узнал – в Чухраевку. Поселили Першуткина в полутёмном двухкомнатном отсеке длинного щелястого барака. Несмотря на лето, в бараке было сыро. Когда Клыш вошел, кто-то полуголый, сидя у печки на корточках, как раз подкидывал поленца. Сначала Клыш решил, что это женщина, – по голым округлым плечам до пояса свисала плотная масса мокрых волос. Но потом человек обернулся на скрип двери, и в отсветах огня Клыш узнал Першуткина. За эти годы Борис переменился: лицо его, и прежде округлое, как-то чуть расплылось, будто разбабело.

– Даниил? – удивился он. – Откуда?.. А я вот гриву сушу, – он горделиво тряхнул длиннющими, хотя, по правде, жидковатыми волосами. Полетели брызги. – На шиньон отращиваю, – пояснил он. – Видишь, куда после института засунули. Прозябаю.

– Ну, похоже, не один прозябаешь… Никак женился? – Клыш кивнул на угол за печкой. Там на табурете стоял эмалированный таз с бельем, а над ним на провисшей верёвке висели на деревянных прищепках свежепостиранные женские трусики, маечка, лифчик.

Першуткин странно смутился.

– Да нет… – он замялся. – Это просто… А ты откуда вдруг?

– Меня тоже жизнь забросила – нынче в милиции служу, – Клыш прошелся, поддел ногой поленце… – Ночью подломили поселковый склад. А твоя… барышня, говорят, видела…

– Ах это! Да, да… Сейчас предупрежу! – Першуткин, суетясь, закрыл заслонку, поднялся. Открылась внутренняя дверь, и, напевая, вошла молодая женщина в наброшенном на голое тело сатиновом халатике – с головой, обмотанной банным полотенцем.

– Першуткин, почему до сих пор печь не растоплена? Не видишь, женщина голая, а стало быть, голодная? – весело выкрикнула она. Высунула из-под полотенца распаренное личико и, ойкнув, осела. Невольно клацнул зубами и Клыш, – то оказалась Кармела.

– Данька! – счастливо пробормотала она. – Данечка! Жив!.. Нашёл!

Она всмотрелась в вытянувшееся лицо его и – сникла. Только теперь сообразив, как всё это выглядит со стороны… Поспешно запахнула халатик.

– Мир да любовь! – поздоровался Клыш просевшим голосом.

– Даня! Это не то, что ты подумал, – теряясь, произнесла она.

– Опять не то? – на щеке Клыша установилась кривая усмешка.

Кармела скользнула требовательно по потному от страха Першуткину. Но тот лишь вжал голову в плечи. Она сглотнула и сухо закончила:

– Впрочем, это не твоё дело.

– Уже не моё, – согласился Клыш. В каморку энергично вошел Меншутин. Застыл, озадаченный.

– О как! Шерочка с машерочкой, – бесцеремонно оценил он увиденное. – Надо же, как жизнь выворачивает… Выяснил? – оборотился он к Клышу.

– Выясняй сам, – Клыш выскочил на свет. Входная дверь жахнула о косяк.

Через несколько минут вышел следом и Меншутин.

– Она его на отшибе, у леска, встретила. Недалеко от общежития «химиков». Шла из больницы, решила дорогу сократить. А он как раз водку из ящика в рюкзак перекладывает, – сообщил он. – Говорит, даже не сразу сообразила, что из магазина. Если б грозить не начал, может, и вообще мимо прошла.

– В лицо узнала?

– Да. Как-то бодягой его лечила. Стёпка Сенат со сто первого километра. Могла, дурёха, запросто нарваться, – он-то её тоже узнал. Но девка, по всему видать, бедовая, – сама на него буром попёрла.

К тому ж свезло – кто-то мимо проходил. Убежал. Похоже, к общежитию. Их там, химиков, человек десять. Судя по числу водяры – уже перепились, а стало быть, – беспредельны. Милиция-не милиция – глаза залиты, на всё пойдут. Может, и оружие есть… Так что, попробуем сами взять или – подкрепление вызовем? – он испытующе глянул на Клыша.

– Брать, конечно! Уйдёт – ищи после по всему Союзу, – Данька, не мешкая, первым вскочил в уазик.

– Кузьмич! К общаге «химиков»! – приказал Меншутин пожилому сержанту – водителю. Обернулся к Клышу:

– Оружие есть?

– А как же! Авторучка.

– Э, белая кость! Возьми у Кузьмича монтажку. А ты, Кузьмич, встанешь с ломиком под окнами на атасе…

Водитель поёжился.

– Да не дрейфь! Ты ж какой-никакой, а мент!.. Ну, живо, живо! – в нетерпении Боб застучал по панельной доске. – Имей в виду, – оборотился он к Клышу. – Сенат малый борзой, в драках натасканный. Судим за грабёж. Да и остальные не подарок… Попробуй разинь варежку. Так что, если что, держись за мной.

Клыш только усмехнулся.

УАЗ тормознул у двухэтажного дощатого барака. Из открытого окна второго этажа по улице разносилась усталая матерщина.

– Допивают, – безошибочно определил Боб. Вытянул макарова, выскочил на ходу из машины. На крыльце кряжистая, средних лет баба в телогрейке лениво тянула беломорину.

– Где?! – крикнул Меншутин в испитое её лицо.

– Так… В пятом номере, гражданин начальник. Там их, значит… – начала объясняться она.

Не дослушав, Боб вбежал в барак.

Клыш как раз вылез из машины. Двинулся догонять и тут боковым зрением увидел, как из окна второго этажа выпрыгнул рослый плечистый парень с рюкзаком, ловко спружинил и, пригнувшись, побежал к дровяным сараям.

«Так вот же он, Сенат!» – догадался Клыш.

– Стоять! Милиция! – громко, в расчёте, что услышат свои, выкрикнул он и побежал следом.

Сенат, отбежавший на пару десятков метров, крик расслышал. Оглянулся. От милицейской машины отделился и побежал за ним незнакомый мент в штатском. Всего один и без оружия, – под батник ствол не спрячешь. А уж безоружных – по двое-трое вырубал.

Уверенный в физическом превосходстве Сенат припустил всерьёз, рассчитывая быстро оторваться. Через минуту обернулся. К его досаде, оказалось, что невысокий парнишка не только не уступал ему в скорости, но потихоньку настигал. Сенат надбавил ещё. Дыхание его сделалось прерывистым.

Ещё раз оглянулся – расстояние сокращалось. Они петляли по тропинке меж дровяных сараев.

Решение напрашивалось само: не дожидаясь, пока силы оставят, в укромном месте – там, где нет посторонних, дождаться дурня-мента, быстренько отбуцкать, лучше – вырубить так, чтоб и думать забыл о преследовании. И уже после этого рывком к автостраде, на попутку.

Сенат выхватил на бегу из поленницы поленце поухватистей. Забежав за очередной барак, резко остановился, отвёл руку, готовый обрушить полено на хребтину преследователя. И – обрушил. Но мент оказался настороже и ухитрился кувырком уйти из-под удара, так что бревно угодило по углу барака. А сам он перекатился и тут же вскочил, перекрыв путь к отступлению.

Теперь они оказались лицом к лицу.

– Предлагаю сдаться, чтоб без проблем, – предложил Клыш, почти не запыхавшийся. – Сопротивление работнику милиции – за это ещё пару лет к сроку накинут.

– Шёл бы ты, мент, лесом, пока цел, – Сенат хищно ощерился и – прыгнул, целясь ступней в колено соперника. Сломанная нога – что может быть лучше. И не на смерть, и «с хвоста сбросил».

Увы! Удар пришелся мимо. Тут же сам под чужой тяжестью рухнул на дорогу. Стряхивая с себя, ударил локтем. И едва успел выдернуть руку из болевого захвата. Отскочил. Кинулся в ноги. Оба покатились по земле. Драка выдалась нешуточная. По ловкости, резкости, неуступчивости бойцы оказались достойны один другого.

Через несколько минут, перепачканные, оборванные, окровавленные, они стояли лицом к лицу, тяжело дыша.

Сенат слегка отдышался. В запасе оставался особый, отработанный в рукопашных схватках приём. Правда, после такого удара нога, говорят, уже не срастается… Но не до изысков. Пусть скажет спасибо, что жив останется. Сенат сделал ложный выпад, прыгнул. И – вновь промахнулся. Безотказный прием не сработал.

Поднялся, обескураженный. Стянул располосованную рубаху, оставшись в тельнике.

– Афган? – догадался Данька.

– Ты тоже? – для Сената блеснула надежда.

Клыш подтвердил глазами.

– Братан, отпусти, – взмолился Сенат. – Нельзя мне в тюрягу. Первая судимость – пацанья. А сейчас и вовсе по дури. Ведь не убил, не покалечил. Ну? Ушел и – как не было. Самому-то не заподло своего же сдать – из-за десятка бутылок водяры?

– Извини, браток, не могу, – отказал Клыш, хоть и с сочувствием.

Сенат беспокойно прислушался. Времени не оставалось. Вот-вот появятся остальные.

– Тогда и ты не взыщи! – он хищно ощерился. Вытянул выкидной нож.

– «Вишня», – Клыш узнал нож разведчика – НР-43.

– Она самая, – Сенат подкинул нож на ладони. – Отойди по добру!.. Не на нары же мне заново из-за тебя, упертого! Просто шаг в сторону. Ну же! Я без понтов из десяти десять попадаю.

То, что без понтов и что попадает, Клыш поверил. Но дорогу не уступил. Принялся сближаться, раскачиваясь. Шаг. Сенат зарычал, решаясь. Ещё шаг. Локоть пошел назад.

От сараев донеслись крики, матерщина, хруст листьев, и из-за угла с пистолетом в руке выбежал Меншутин. Следом – топоча сапогами, – с сапом дышал ему в спину Кузьмич.

В тот же миг Сенат отбросил нож в сторону и безучастно прислонился спиной к поленнице.

Меншутин одним взглядом оценил увиденное: двое друг против друга, надсадно дышащие, перепачканные, в разорванной одежде. Клыш, перегораживающий бандиту путь к отступлению. Всё было очевидно.

С разгону Меншутин подскочил к Сенату, со смаком воткнул макаров под подбородок.

– Руки в гору!.. – прохрипел он азартно. – Что, сучок? Нападение на работника милиции? Теперь срок полной лопатой огребёшь!

– Какого ещё работника?.. – огрызнулся Сенат.

– Дурочку не валяй, – какого?.. Ты ведь ему сказал, что ты мент? – обратился Боб к Клышу.

Клыш отряхнулся, дотронулся до распухшей губы. С сожалением оглядел разорванный рукав.

– Не было никакого нападения, – объявил он. – Просто догнал, сбил с ног, неудачно упал…

Сенат удивленно скосился. Меншутин нахмурился.

– Ты чего пургу гонишь? – рявкнул он на следователя. – Упал он. Погляди на себя. Весь покоцанный.

Перехватил рысий взгляд Сената в сторону. Проследил направление. В пыли в луче солнца предательски поблескивало лезвие. По его знаку, Кузьмич поднял и передал начальнику угро выкидной нож.

– А это? Хлеб резать или ментовскую кровь из-под ногтей выковыривать? – Меншутин с интересом оглядел десантный нож. Сенат отвёл глаза.

– Мой это, – Клыш снял нож с шершавой ладони сыщика. – Надо ж было чем-то припугнуть.

– Твой?! – Меншутин хмуро оглядел батничек Клыша, в нагрудном кармашке которого можно было спрятать разве что маникюрный ножичек. Подметил пораженное лицо Сената. – Что ещё за игры, лейтенант? Ты этот нож в руках не держал. Найдешь ли кнопку, чтоб раскрыть?

Клыш подбросил нож на ладони и вдруг метнул в телеграфный столб как раз рядом с головой посеревшего преступника.

– Хватит с него кражи, Боб. Он же признаёт… Признаёшь кражу из магазина?

Сенат оторопело закивал.

По знаку начальника, Кузьмич, сторожась, «закатал» преступника в наручники, защипнув в спешке кусок кожи. Побежал за машиной. Меншутин пальцем подцепил разорванный тельник Сената. Усмехнулся догадливо.

Ухватил Клыша за пуговицу. Не стесняясь присутствием задержанного, подтянул к себе.

– Вот что я тебе скажу, паря. Афган – это там. А мы здесь. И он для тебя больше не брат-афганец, а преступник. А братья твои ныне – в ментуре. И даже бздиловатый Кузьмич – родич, с которым из одного котла хлебаешь. А я и вовсе – родней отца родного. Потому что, случись что, – не Сенат, я тебя от него же прикрывать буду. В общем, укажи в рапорте, что в первый же свой выезд взял один на один вооруженного преступника. Мы с Кузьмичом подтвердим. Считай, – серьезнейшее поощрение в приказе схлопочешь.

Он выжидательно помолчал. Напрягся и встревоженный Сенат.

– Да бог с ним, с поощрением. Не живодёрничай, Боб! – Клыш примирительно улыбнулся. – Ты его за кражу ловил, за кражу и взял.

– Ох и дурень ты ещё! – простонал начальник розыска. Подобрал рюкзак, развязал. Вытащил свернутую дубленку и воздушное, лайковой кожи женское пальто с лисьим воротником. Из кармана выудил пачку денег – пятьсот рублей.

– Из магазинной кассы? – спросил он Сената. Тот неохотно кивнул.

– Где остальное?

– Остальное? – Сенат удивился. – Ещё ящик водяры стырил, не удержался. Попили уже. А что ещё-то?

Подъехал УАЗ. Кузьмич распахнул заднюю, решетчатую дверцу и пинком впихнул туда задержанного, – наручники сделали его храбрее.

Они совсем было тронулись, как увидели поспешавшего к машине Кутёшина. Бежал Симка с трудом, приволакивая ногу.

Притормозили.

– Ты это… Здорово, Боб! – Кутёшин всё не мог отдышаться.

– И тебя с возвращением с того света, – грубовато сострил Меншутин. – Говори чего надо. Времени у нас мало.

Он полез в машину.

– Так Маруськину копилку, говорят, подломили.

– И?.. – нетерпеливо перебил Меншутин, собираясь захлопнуть дверцу.

– Вот тебе и «и». Ишь, гонористый! – Симка обиделся. – То – «ты у меня самый доверенный», то времени у него на старого друга нет! Ну так и финтюль дальше куда ни попадя.

– Говори! – Меншутин придержал готового стартануть водителя.

– По ночи, к часу где-то, из мага́зина с заднего хода грузили грузовик…

– Кто?! – Меншутин всполошился.

– Чего не знаю. Тёмно было. А близёхонько подойти боязно. При мне минут сорок грузили. После заперли заново на замок, уехали.

– Так мало ли что грузили? Может, по делу? – для очистки совести усомнился Меншутин.

– Ночью? – резонно возразил Кутёшин.

– Сам-то как оказался там среди ночи?

– Так мне чего? Не керосиню пока. А без кира какой сон? Вот и брожу себе, будто медведь-шатун, – с хитрецой ответил Кутёшин. – Только вот номеров не разглядел. Говорю ж – тёмно. А может, замазали.

– Маруську саму хоть разглядел?

– Её, кажись, да. Больше по голосу.

– Интересный фортель, – Меншутин подкинул куцый рюкзачок с украденным. – Хороша загадка: как в этот рюкзачишко запихать гружёную машину добра?.. Выходит, тебя, паря, за корову использовали, – обратился он через решётку к задержанному. – Подбили, чтоб весь склад на тебя повесить.

– Выходит, – хмуро согласился тот.

– Получается, нет тебе резона их покрывать. Или опять в отказ пойдёшь?

– Тёмно было, начальник, – подражая интонациям Кутёшина, протянул Сенат.

– Твоё право, – согласился Меншутин. – Только если не докажу подставу, на тебя всё и повесят.

Сенат поколебался. Решился:

– Похоже, что так.

Он приник губами к решётке.

– На кражу эту меня подбил «химик» из нашего общежития, кличка Вонючка. Брякнул я ему по пьянке, что хочу на севера, на золотой прииск податься, да денег нет. В самом деле хотел. Думал на прииске подняться. Жизнь поменять: где-нибудь отстроиться, затихариться. Через пару дней сам подошёл. Предложил подломать склад, нашуровать внутри, чтоб погуще… А главное – сказал, что в кассе будет 500 рублей, – как раз мне на дорогу. Ну и чтоб из шмоток чего подороже набрал – на продажу.

– Те, что изъяли? – уточнил Клыш. Сенат кивнул.

– А водка?

Сенат смачно выругался:

– На ней и влип. Чёрт дернул отвальную устроить. Если б на водяру не польстился, давно б пол-России отмахал!

– Будто с самого начала не догадывался, что кража эта – подстава? – Меншутин насмешливо скривился. – Складские меха за здорово живёшь не раздают.

– Сообразил, конечно, – подтвердил Сенат. – Но не заморачивался этим. Если б ушел с концами, – ищи-свищи.

Он поколебался:

– Только сам Вонючка мелочёвка – подай-принеси. Он под кем-то ходит. Узнаешь, под кем, – настоящую кражу раскроешь.

Меншутин жёстко прищурился, – для него не было тайной, что бывший пацаний его адъютант Загоруйко последний год «шестерил» в подручных при младшем брате Лапина Маркоше, по кличке Ломик — возглавлявшем группу таких же, как он сам, отморозков. По оперативным данным угро, именно за ними значились несколько нераскрытых убийств и дерзких ограблений.

Меншутин вылез из машины, подманил в сторону Клыша.

– Вот что, Данька, – принял он решение. – Вези задержанного в отдел.

– Так сам же просил протокол осмотра оформить, – напомнил озадаченный Клыш.

– Ничего, сам составлю, сам подпишу, сам и склад опечатаю. Расклад поменялся. Есть шанс Маруську крепко прихватить. Поглядим, какой ущерб она нам выкатит. Она ж ещё не знает, что мы вора взяли. Да ещё в связке с Ломиком. А этот гадёныш без слова Лапы ничего не делает. Представляешь какая цепочка вытанцовывается?

Он плотоядно облизнулся.

Меншутина высадили, не доезжая до склада. Поехали дальше.

Уже возле райотдела, когда высаживали Сената, тот придержал Клыша. Шепнул.

– Слышь, что скажу! Ты – правильный мент. И если доведётся, знай: Сенат добра не забывает.

Задержанного увели.

Клыш забежал в свой кабинет. Дверь оказалась незапертой. На столе под протоколом обыска лежала пачка изъятых у Мещерского договоров.

Подивившись безалаберности Вальдемара, Клыш, прежде чем уйти, заглянул-таки в отделение ОБХСС.

Обширное, на шесть столов помещение пустовало. Но из внутренней комнатки с табличкой «Начальник ОБХСС» доносился раздражённый, взвинченный голос.

Очевидно, там тоже расслышали шаги. Выглянул Студёный. Запаренный, с сальными волосками, лежащими на потной лысине, как лук на сковороде. С круглыми очками на переносице – почему-то дужками вверх. Увидел Клыша. Вышел, оставив внутреннюю дверь приоткрытой.

– О! Уже знаю от Гутенко. Это ты молодца. Теперь в бараний рог Колдуна скрутим… Закурить нет?

Клыш отрицательно кивнул.

– Заколебался без курева! – пожаловался начальник ОБХСС. – Нормальные мужики уж по стакану на грудь приняли, а тут сиди, выколачивай признание.

На самом деле, как позже узнал Клыш, очки дужками вверх – верный признак, что свои двести грамм Студёный уж выпил.

Студёному, взопревшему от тягомотного допроса, хотелось отвести душу – выговориться.

– Исполкомовца на взятки колю, – сообщил он. – Та ещё, доложу, порода. Ещё вчера через губу разговаривал, а нынче аж воняет со страху. И что обидно – на чужого дядю работаю.

Допрос проводился по поручению облпрокуратуры. В комитет народного контроля поступила анонимка о взятках при распределении жилищных кооперативов в Зарельсовом райисполкоме. Прокуратура, получив указание из обкома партии, возбудила уголовное дело. И, как часто бывает, сбросила на исполнение в ОБХСС.

– Теперь тянем пустышку – «выколачиваем» признания, – вполголоса поделился досадой Студёный. – Доказанных эпизодов в деле нет. Все взяткодатели, на кого в анонимке ссылаются, идут в отказ. И я б пошел, – доверительно признался он. – Какой олух вместо квартиры станет наговаривать на себя, что взятку дал. Вот если арестуем и до людей дойдет, что ни квартиры не увидят, ни денег назад не получат, – мигом начнут рассказывать. Тогда уж схомутаем его намертво.

Через приоткрытую дверь Клыш заметил, что задержанный тянется ухом, пытаясь подслушать разговор. И узнал его – Сергач, сосед Поплагуевых по подъезду. Похоже, мечта бывшего политагитатора сбылась. Достиг-таки мужской должности, на которой взятки предлагают и дают.

От всегдашней показушной бодрости районного лектора не осталось и следа. Сергача просто колотило от страха. С низко опущенного носика-хоботка на стол покапывал пот.

– Если нет доказательств, на чём же вы его арестовывать собираетесь? – вполголоса поинтересовался Клыш. Больше чтоб поддержать разговор.

– Появилась худосочная зацепка. Нашлась дурочка. Со страху призналась, что дала триста рублей. И даже не сама, а зять. Вот на её показаниях и арестуем. А там уж как выйдет.

Студёный повёл пористым носом, – из дежурки потянуло дымком.

– Слушай, – взмолился он, – посиди за меня чуток. Подымить хочется. Курну в дежурке и вернусь. Да и звонок надо прокурору выдать, инструктаж получить. А?

Клыш кивнул. Зашёл в кабинетик.

Сергач робко вскинул головку. Узнал.

– Даниил, никак ты?!.. – он шмыгнул взглядом, убеждаясь, что рядом никого. Горячо зашептал, пуская пузыри:

– Будь друг! Разыщи срочно Девятьярова, нынешнего первого секретаря обкома комсомола. Шепни, что Сергача повязали. Сажать собираются! А копают на самом деле под него. И не только… Сам знает, под кого ещё! Ты скажи ему, если меня посадят и начнут прессовать, я ведь не выдержу! Потому предупреди: не вытащит – как бог свят, сдам!

– И правильно сделаешь! – одобрил Клыш. – Чем больше вас, сволочей, пересажают, тем экология чище станет! Так как, негры ещё не все в СССР перебежали? А марксизм-ленинизм – знамя, к которому грязь не липнет?

– Чего?! Причем тут?.. – Сергач, распознав издёвку, утух. Но деваться было некуда. Он ещё раз потянулся ухом в сторону двери. Скользнул взглядом по беленым стенам, по решётке на окне. От безысходности осмелел. – Презираешь, значит?! Ладно, меня посадят. А дружка своего тоже не жалко? Граневич, он же твой дружок?

– И что? – Клыш насторожился.

– А то, что сажают меня по показаниям его тёщи! Будто дал мне 300 рублей.

– Не свисти. Чтоб Оська дал взятку?! – не поверил Клыш.

– Да не давал он. Тёща его, Фаина… Пыталась. А я не взял. Ты передай Фаине, пусть в отказ пойдут, я ей верну деньги…

– Которые не брал?

– Любые отдам… Ты, главное, разыщи Девятьярова. Иначе – мне терять нечего – подтвержу, что Граневич и впрямь давал.

– Ну-ну, не бери греха на душу! Невиновного-то.

– Говорю, сдам! – Сергач ощерился. Он поспешно подался назад, – вернулся Студёный.

– Помдеж, жлобина, курева пожалел, – пожалился он. – Вишь ли, третий раз занимаю без отдачи. Ну не жлобина? До чего люди злопамятны. Я и то забыл. А этот всё помнит…

Подхватил под руку Клыша. Сурово оглядел съежившегося подозреваемого:

– Чтоб даже не пикал!

Оставив дверь приоткрытой, вышел вслед за Клышем.

– Слушай, молодой, ты б пачку «Казбека» из ларька притаранил, а? Похоже, мне здесь до ночи трубить. Приказано ждать, пока взяткодателя не найдут.

– Того-то за что? – Клыш похолодел. – У него ж, даже если впрямь давал деньги, но признает, будет добровольное признание.

– Команда поступила, – Студёный ткнул жёлтым ногтем в потолок, – выбить признание и обоих в клетку: и взяточника, и взяткодателя. Для надёжности. Чтоб на воле в отказ не пошёл… Его как раз сейчас ищут… Эй, ты куда?

За пару секунд, на которые отвлёкся Студёный, Клыш промчался по коридору. Он уже решил, что надо делать. Дядя Толечка с его бесчисленными связями, дядя Толечка, видящий в Граневиче будущее комбината, – вот кто выручит. Был, правда, вариант обратиться к Алькиному отцу. Но в готовность Михал Дмитриевича помочь отчего-то не верилось.

Прямо из дежурной части Клыш позвонил Земским. Подошедшая к телефону тётя Тамарочка звонку удивилась.

– Так разве не знаешь? Они с Алькой на «Химике». Наши на Кубок со «Спартаком» играют. Весь город, говорят, там.

Договорить не успела. Данька, невежливо кинув трубку, припустил к стадиону.

На стадионе «Химик»

Приезд московского «Спартака» для города стал событием. К тому же победа и выход в полуфинал Кубка СССР сулил игрокам звания мастеров спорта. Трибуны были переполнены. Сидели в проходах. Сотни людей ломились в автолавки за пирожками и «Жигулёвским», пёрли к общественному сортиру. Невеликий туалет был забит под завязку. Теснились у наклонного писсуара. Жёлтая жижа, журча и пенясь, по желобам вытекала наружу, переплёскивалась через барьер и пахучими болотцами оседала на газонах.

Клыш прошёл на стадион по удостоверению. Преодолевая людской поток, продрался на гостевую, огороженную деревянными решётками трибуну, где располагалось городское начальство. Ещё снизу разглядел дядю Толечку, как всегда, в гуще людей, и неподалёку – Альку.

Команды как раз вышли на разминку. Спартаковцы постреливали по воротам, лениво перепасовывались.

– Удачно подъехал. Сегодня «спартачи» «наших в футбол играют», – Алька, не в силах оторваться от поля, наспех пожал руку запыхавшемуся дружку.

– Черенок! Радионыч! Дасаев! – с замиранием сердца узнавал он. – Ты хоть понимаешь, какого масштаба люди? Таких раз в жизни вблизи увидишь – и жизни не жалко!

По трибунам внезапно покатился новый, нефутбольный гул. По гаревой беговой дорожке вдоль поля двое милиционеров вели, подхватив под руки, субтильного паренька в облегающем джинсовом костюме, с широким вязаным шарфом и длиннющей, по ягодицы, гривой холёных волос. Длинноволосый подёргивался в цепких руках дежурного наряда.

– За что забираете?! – с всхлипом вскрикивал он. – Ничего ж не нарушил.

– А вот обкорнаем – узнаешь, – разъяснили ему.

– Как обкорнаем?! Почему? – волосатик пришел в ужас. – Жандармюги! Опричники! Люди, спасите!.. – взмолился он. Изо всех сил рванулся.

Но призыв о помощи канул в пустоту.

Милиция, традиционно нелюбимая, на сей раз будто выражала чаяния масс. И даже отцы города, на глазах которых вершилось беззаконие, снисходительно отворачивались.

– Давай, менты, наголо его, хиппаря! – донесся тонкий, с привизгом женский голос. – Совсем стыд потеряли. Уж посреди народа битлами скачут!

– Не дамся-я!.. – в последней попытке спастись несчастный хипарь подогнул ноги. Его подхватили покрепче. И так – волоча коленями по гравию – утащили в сторону отделения милиции – под одобрительные крики трибун.

Что-то в этом нескладном волосатике, в вихляющей походке, истерической беспомощности, зацепило Клыша. Напрягся, припоминая. Но, не вспомнив сразу, отмахнулся, – не до того! Надо было спасать Оську.

Как раз началась игра. И сразу местный защитник Гулёв, по кличке «лесоруб», не церемонясь, «срубил» Черенкова. Тот рухнул, корчась. Трибуны взвыли от восторга.

– Так его, вали московских! Здесь вам не там! Пусть знает, козёл, наших! – заорал полнокровный парень по другую сторону решётки.

Алька вспыхнул.

– Ты кого это козлом назвал, салабон?! Великого футболиста? – не в силах снести оскорбления кумира он попытался тюхнуть кулаком сквозь решётку. Но не достал и нешуточно полез по прутьям наверх, через перегородку.

Стоящий поблизости милиционер растерялся. Если б лезли на почётных гостей снаружи, он бы действовал по инструкции, – повязал бузотёра. Но чтобы драку затевали изнутри, инструкция не предусмотрела. Клыш стянул приятеля. Потряс.

– Будет ваньку валять! – потребовал он. – Беда у нас.

– А то не беда, – согласился Алька, грозя кулаком красномордому. – Орех, правый край, сухожилие порвал. А без него шансов против «Спартака» никаких…

– Я говорю, настоящая беда! – на сей раз Клыш тряхнул друга нешуточно. – Оську сажают.

– К-куда?

– На кудыкину гору. В тюрьму!

Он приник к уху товарища и, преодолевая всеобщий ор, прокричал о случившемся. Алька посмурнел.

– Сядет, – подтвердил он. – Если Фаина ему соврёт, будто взятку давала Светка, он тут же на себя любую вину взвалит. Будто сам не знаешь…

– Вот и соображаю, как быть, – произнёс Клыш. – Ведь если слить информацию Девятьярову, как Сергач просит, тот через Первого нажмёт, и следствие прикроют. И тогда получится, что я же выручил взяточников. А я в милицию как раз пошел, чтоб гниль эту вычищать.

Большие, навыкате, Алькины глаза, кажется, вовсе покатились из орбит.

– Ты вообще о чём?! – поразился он. – Нам Оську спасать надо! И если по-другому нельзя, я с ним за компанию десяток Сергачей и пяток Девятьяровых в придачу из тюрьмы вытащу. И тебя заставлю!

– Но ведь там!.. Их давить надо!.. – вскинулся Клыш. – Я присягу давал, чтоб по закону.

– Закон! – зло повторил Алька. – Для меня вы с Оськой всегда по одну сторону закона. По мою! Что бы ни было и против кого угодно. А в этом деле у нас одна забота – Оська!

– Может, через дядю Толечку? – Клыш кивнул на яростно болеющего Земского.

Алька опасливо скосился. Покачал головой.

– Не стоит. У него как раз ночью сердце прихватило…

Тут он разглядел на верхотуре, в буфете, Робика Баулина. Что-то прикинул. Повеселел:

– Сейчас всё порешаем!

Заметил Баулина и Клыш.

– Этот-то тут причём? – недопонял он.

– Увидишь, – неопределённо ответил Алька.

Прыгая через ступени, поднялся в буфет. Через десяток минут вернулся, слегка озадаченный. – Во дела! Пьяный, только что не в зюзю. Говорит, жениться надумал. А девка ему отказала. Объявила, что любит другого. Вот с горя третий день керосинит. Ты не поверишь – плачет.

Алька озадаченно сдул чуб:

– Надо ж как его зацепило.

Внутри Даньки будто пробежала нервная волна, – похоже, сегодня он узнал этого другого – счастливчика. И тут же – как озарение: волосатик, которого поволокли под трибуны, и был Першуткин. Он выдохнул:

– Что ж! Выходит, Баула нам не помощник.

– Ещё чего! Как услышал насчёт Сергача, аж протрезвел. И о любви несчастной думать забыл. Даже стакан не допил. Помчался к брату впереди собственного визга. – Алька пристукнул циферблат часов. – Должно быть, уж полгорода отмахал.

– Выходит, существует всё-таки голос крови, – подивился Клыш. Алька расхохотался.

– Может, где и существует. Только не у этих. Обоим им до голоса крови наплевать да забыть. Баула с Девятьяровым в обкоме комсомола на большие деньги завязаны. Младший в Управлении делами их качает и скирдует, старший крышует. Что-то вроде семейного подряда. И если посыпется Девятьяров, то и Баула лишится сытной кормушки.

Хриплым голосом, стараясь подражать Жеглову-Высоцкому, закончил.

– Здесь у него любовь с интересом. Здесь у него лежбище!

По трибунам прокатился гул. Алька тотчас сделал стойку.

– Езжай, Данька! – поторопил он друга. – А я после футбола к Светке заскочу. Попытаю, откуда во всей этой мутной истории ноги растут.

На том и порешили.

Алька скатился на прежнее место. Как раз очередной удар просвистел высоко над перекладиной.

– Мазила! – завопил сосед за решёткой.

– Ну не мазло ли? – обратился он к Альке.

– А то! – подтвердил Алька. Сроднившись с тем, с кем совсем недавно готов был сцепиться в драке.

Клыш, которого зацепила нелепая история с Першуткиным, спустился в подтрибунное помещение. Кабинеты администрации стадиона пустовали, – все сотрудники перебрались на трибуны. Лишь в коридоре, у окна, шла горячая перепалка. Администратор команды «Химик» Игнат Забейворота, известный всему городу ушлый доставала, вжался в щербатый подоконник, а перед ним энергично жестикулировала полненькая, рано раздавшаяся женщина с выпячивающимся задом. По голосу, а больше – по заду Клыш узнал Валю Пацаул. Ныне – Велькину.

Разговор шёл на повышенных тонах.

– Достала ты меня, Валентина! Чистая пиявка, – несколько взвинченно вскричал Забейворота. – Вам с Петром лет всего ничего. А у вас уж и так всё есть! Ты ж домой приходишь, холодильник пинаешь – у тебя оттуда палки сервелада да банки икры сыпятся. А машина у вас какая? Перламутровая «восьмёрка». Ни у кого в команде больше нет. У Орехова, и у того нет. А у вас – пожалуйте! Чего тебе неймётся?

– Не дадите трёхкомнатную квартиру, мы с Петей в вашем сраче играть больше не будем, – упрямо напирала Валентина. – Нас в «Локомотив» зовут. Да и «Спартак» – вот сейчас пару голов им положим и – как думаете, сколько предложат? Нас, Велькиных, только свистни – везде ждут.

Среди болельщиков центральный нападающий городской футбольной команды «Химик» Петя Велькин слыл притчей во языцех. Рослый, нескладный, что называется, таранный форвард, Велькин был славен двумя качествами: так называемым бойцовским духом, побуждавшим его безостановочно носиться по полю девяносто минут, вследствие чего за матч у него набиралось до десятка голевых моментов, и редкостным умением мазнуть мимо ворот из самых выгодных, беспроигрышных положений, когда мячу, что называется, некуда деться. За весь сезон центрфорвард забил два гола, один из которых влетел в ворота противника рикошетом от того самого, что располагается ниже спины. Но – что делать? Центрфорварды по Союзу и впрямь были в цене.

Потому Забейворота потел, мычал, крутил залысой головой – в поисках спасения. Но отбиться от настырной бабы не получалось.

Клыш ловко протиснулся меж стеной и женским задом, выскочил через боковую дверь на аллею, в конце которой размещалось одноэтажное отделение милиции, по соседству с общественным туалетом. Остро, до рези в глазах, пахнуло удушающим запахом аммиака.

За десяток метров от отделения Клыш обнаружил, что опоздал. Боря Першуткин сидел на витой скамейке. Обхватив ладонями обмотанную шарфом голову, в полном расстройстве равномерно колотил затылком о чугунный завиток и навзрыд, с бабьими привываниями, голосил. Клыш сочувственно потряс его за покатое плечо.

– Полно, Борька! Башку пожалей.

Першуткин всхлипнул с новой силой, ухватил Клыша за руку, горячо прижался к ней щекой.

– Но за что? Скажи, за что?! – рыдая, повторял он. Рывком, на надрыве, сдернул шарф. Будто ковбой, с которого сняли скальп индейцы.

Скальп, правда, не сняли. Но обкорнанные в спешке волосы торчали неровными пучками.

– Секатором они тебя, что ли? – Клыш неловко огладил изуродованную голову. – Сам-то на кой чёрт с такой гривой на люди полез? Разве не знал, что для толпы волосатики, что красная тряпка?

– «Спартак» ведь, – Боря всхлипнул. – Да и что ж, что с гривой? Я их на шиньон растил. Через две недели срок был. Триста рублей должны были заплатить!.. Обещали путёвку в Италию пробить. Как раз в Милан на неделю моды… А если б для себя?! Ведь мои. Разве я их украл? – сбивчиво причитал он.

Из отделения выглянул раскормленный, с одутловатым лицом сержант. Форменная рубашка разошлась на объёмистом животе. Неловко прокашлялся.

– Чего уж теперь выть? Теперь уж ничего, – как умел, посочувствовал он. – Сам виноват. Ступай себе, хиппи, пока вовсе наголо не обрили.

Потоптавшись, скрылся.

– Хиппи! – с тоской повторил Першуткин. – Знал бы, недоумок, что это означает. И не в волосах дело. Хоть под бобрик, хоть бы вовсе без волос, все равно привязались бы. Будто по запаху опознают. Это как альбинос. Бьют за то, что не похож на них. Что не такой. Понимаешь, Данька?! А на кого надо быть похожим? На этого, что ли?.. Или на тех? – он мотнул головой в сторону гудящих трибун. – Зверьё! Чувствую себя, будто до гола раздели.

С новой силой взрыднул.

– Ладно, пошли провожу со стадиона. Пока ещё кто не накостылял, – потянул его Клыш. – Езжай домой, к Кармеле. Утешит.

– К кому?! – Першуткина непонятно передернуло. – К маме поеду переночую. Мама поймет. Приголубит.

– Можно и к маме, – согласился Клыш. К тому времени, как довел он содрогающегося Першуткина до выхода со стадиона, рукав рубахи на нём подмок от непрекращающегося потока слез.

Матч меж тем подходил к концу. «Спартачи» играли с ленцой, в полноги. Наоборот, «Химик», надо отдать должное, бился за победу. «Тащил» всё, что можно, вратарь Лукасик. Да и сами моменты создавали. Но – не шел мяч в ворота. И все-таки за три минуты до конца игра оказалась решена. Полузащитник Бирюлин, технарь и умница, обыграл на «носовом платке» сразу двоих, продвинулся вперед и метров с тридцати мимо выбежавшего далеко за линию штрафной вратаря аккуратненько, будто киём, пнул мяч точнёхонько в ворота.

Всё замерло на трибунах и остановилось на поле. Всё и все. Кроме центрфорварда Петра Велькина, припустившего за мячом от центра поля. Если бы в эту минуту кто-то засек с секундомером бег его, должно быть, был бы зафиксирован мастерский норматив в спринте. Петя накатывал на ворота противника страстно, стремительно, в неудержимом порыве нагоняя катящийся туда мяч. В этом было что-то мистическое.

– Стой, падла! – прозорливо крикнули с трибун. Поздно! Центрфорвард настиг-таки мяч в полуметре от линии ворот и в последнем яростном усилии приложился. Вздох разочарования и изумления прокатился по стадиону: мяч, поддетый пыром, взмыл вверх и точнехонько над перекладиной вылетел за пределы поля. Это был удар на бис. Дай центфорварду Велькину еще сотню попыток, не сумел бы он повторить свой гроссмейстерский трюк. Но в нужный момент оказался в нужном месте. И – исполнил.

Велькин склонился к собственной бутсе, подергал язычок, что-то оторвал, удивленно пожал плечами и – засеменил к центру. Попавшийся на пути защитник гостей Бубнов, верзила подстать Велькину, благодарно тряхнул его руку. Команда застыла оторопелая. Осел в центре поля Саша Бирюлин. Плакал в воротах вратарь Лукасик.

Стадион же хохотал – злым, истерическим, сопровождаемым улюлюканьем смехом.

Из «Химика» этим ударом будто дух вышибло. И серию послематчевых пенальти отдали безропотно.

Алька махом взлетел на четвёртый этаж. Перед однокомнатной квартиркой, что снимала Светка, перевёл дыхание. Из-за двери доносился хриплый магнитофонный голос Джо Дассена. Стало быть, принимала любовника.

Алька позвонил, затем еще. Никакой реакции. Тогда он принялся жать на звонок, не отрывая палец, пока не расслышал приближающийся шелест тапочек. Под дверью задышали.

– Светка! – произнес он. – Извини, конечно. Но у меня срочно.

– У меня тоже было срочно, – проворчала Светка, но дверь всё-таки открыла. Под накинутым в спешке халатиком проступали контуры голого тела. Припухлое личико выражало крайнее недовольство. – Бестактный ты все-таки, Поплагуев. Хоть бы кончить дал.

Из комнаты в коридор выглянул мутноглазый мужичонка лет сорока пяти, обмотанный простыней. На животе простыня надулась, будто в нее завернули арбуз.

– Кто таков?! – грозно вопросил он, негодующе топнув босой ступней. При этом простыня соскользнула вниз, обнажив жиреющий, желтый на складках торс.

– Ну вот, пожалуйста. Чего и боялась, – Светка поддернула пальчиком опавший член. – Теперь попробуй заведи его заново.

Мужчина суетливо поднял простынку, прижал к бедрам и вызывающе наставил синеватый от бритвы подбородок на нового гостя. – А это зачем?

– Вторая смена, – отбрила Светка. – Тебя кто в коридор звал? А ну двигай назад на плацдарм и – чтоб, когда вернусь, стоял огурцом.

– Мы, Светочка, всегда! – любовник исчез. Плацдармом Светка называла большую двуспальную диван-кровать, занимавшую в разложенном виде две трети комнатушки.

– Не припомню, чтоб тебя прежде тянуло на антиквар, – съязвил Алька.

– Да не, Пашка ничего. Порядочный. Сапоги мне на «каше» купил и денег даёт. Говорит, любит… Ты-то с чем?

– С Гранькой беда.

– Да у этого идиота вся жизнь от рождения беда! – без паузы разозлилась Светка.

– Ты знаешь, где он сейчас?

– Откуда?! А то мне без жиденка этого заняться нечем. – Светка с чувством хлопнула себя по ляжкам, не обращая внимания на разъехавшиеся полы халатика. – Я его тут по дурости трахнула опять. Пожалела. Вот и прилип заново как банный лист. Семью ему воссоединить захотелось, идиоту. Теперь, похоже, по всему городу треплет. Ничего, пусть только объявится, я с ним поговорю!

– Поговорить тебе с ним, может, не скоро доведётся. В тюрьму его хотят посадить… – неприязненно сообщил Алька.

Рот Светки, приоткрывшийся для очередного ругательства, не закрылся. Так и застыла с двумя высунувшимися из-под губы передними зубками, словно ощерившийся зверек.

В коридор вновь выглянул слегка отрезвевший любовник. На сей раз – в полосатых трусах с лейблом «Ну, погоди!»

– Светик! Солнышко. Сколько можно? Я уж созрел… – он намекающе похлопал себя по низу трусов.

– Исчезни! – рявкнула Светка, будто обрадовавшись возможности сорвать раздражение. – Ты вообще чего по моей квартире шастаешь?!

– Как это?

– Жена знает, что ты здесь?! Кто мне хлестался, что разведется!

– Но это… может, не при посторонних?

– Кобелюга ты, – пригвоздила любовника Светка. – Только бы трахаться на стороне.

– Знаешь. Я тоже могу на твои взбрыки обидеться, – гость в самом деле начал пунцоветь.

Но разошедшуюся Светку тем не остановил:

– Вот и катись! Стращать он меня будет! А ну!

Переменчивая, как ветер Борей, Светка схватила валяющиеся на полу вывернутые брюки, содрала со стула рубаху, пиджак, подскочила к входной двери с явным намерением выкинуть всё на лестницу. И выкинула бы, если б Алька не отобрал и не передал растерявшемуся любовнику.

– Психопатка! – пробормотал тот, путаясь в брючинах. – Учти, больше не приду.

– Велика потеря! Одним импотентом меньше! – презрительно выкрикнула Светка. Умела все-таки сказать приятное. – Сходи в сексклинику, подлечись.

– Это тебе бы полечиться! Маньячка, – огрызнулся Пашка, и это было последнее, что успел он выкрикнуть.

Как раз в тот момент, когда незадачливый любовник склонился в поисках обуви, Светка распахнула дверь и ловко пнула его пяткой. Раздался звук упавшего на площадке тела, следом полетели ботинки и пальто.

Из-за двери квартиры напротив предвкушающе задышали.

– А ты что, старая сплетница, опять уши греешь?! – рявкнула Светка в чужую замочную скважину. Вернулась в квартиру. Провела Альку в комнату. Грустно оглядела скомканную постель.

– Ну вот, лишил меня крепкого сна, – попеняла она. – Чего делать-то будем? Наверное, денег надо на адвоката. Много, да?

В дверь позвонили.

Она сорвалась, открыла.

– Шарф отдай, – буркнул изгнанный любовник.

– У тебя деньги есть? – протягивая шарф, как ни в чем ни бывало поинтересовалась Светка.

– Может, и есть. Только извиниться сперва не хочешь?

– Рублей триста надо, – не обращая внимания на квелую реплику, прикинула Светка. – Триста хватит?! – крикнула она.

– Да ты чего? – Пашка поразился. – Откуда? Рублей двадцать, если с собой…

– Ну и пошел вон, жлобина, – дверь захлопнулась окончательно.

Вернувшаяся Светка задумчиво огляделась.

– Черт! Главное, как назло, у меня у самой пусто-пусто. На днях в смене недостачу выявили. Девка одна проворовалась. Пришлось всё вложить, чтоб замять. У мамаши летом снега не выпросишь. Сестрица окаянная, та только под себя тянуть горазда. Разве цацки продать, – она подбежала к серванту, выгребла кольца и цепочки, бухнула всё на полировку. Из угла вытащила обувную коробку, со вздохом положила сверху. – Югославские. Два дня в очереди писалась, – пояснила она. Глянула заискивающе на Альку. Его умиленный взгляд разозлил ее заново. – Чего лыбишься? Надо ж этого блаженного вызволять… Так что он всё-таки натворил? – спохватилась она. – Авария какая на комбинате?

Насколько мог язвительно, Алька объяснил, за что и почему собираются арестовать Гранечку.

Впрочем, язвительные интонации пропали сами собой, когда он взглянул на Светку. По припухлым щекам потекли радостные слезы.

– Ну и слава богу! – она облегчённо засмеялась.

– Мамаша – стерва! – насладившись в полной мере ошарашенным видом гостя, снизошла она до объяснения. Оказалось, Фаина Африкановна, в надежде вернуть младшую дочь с внуком, вступила в жилищный кооператив. Дабы влезть без очереди, всунула взятку соседу по дому – Сергачу. А вчера узнала, что Сергача арестовывают. И – перетрусила, что её саму за компанию посадят. Вот и решила сыграть на опережение. Первой признаться. Только не самой. Оську вместо себя подставить. Наверняка наврала ему, что кооператив покупается для меня с ребёнком и будто взятку я давала… И ведь знает же старая нетопырь, кого на какой крючок подловить. Ничего, сейчас мы эту сволочь саму за усы подёргаем. Письменно признать заставлю.

Не стесняясь постороннего, Светка скинула халатик и принялась одеваться.

Второпях натянула джемперок, ожесточённо поплевала на тушь, перед зеркалом наспех мазнула помадой по губам.

Вглядевшись в своё припухлое личико, огорчилась.

– Вообще-то устала я от мужиков, – пожаловалась она. – Мелькают, как моль. Шкаф откроешь, а он уж там. Скольких перетрахала, и всё не кончаются. Чем дальше, тем больше в семью тянет. Как думаешь, может, в организме что-то не в порядке?

– Ох и дурында ты, Светка, – Алька притянул к себе рыжую головку, потрепал по завитым в барашек волосам.

Клыш заглянул к Граневичам, узнал от матери: Оська в командировке, по телефону предупредил, что остается ночевать в Клину. Успокоенный, отправился к себе отсыпаться. Проснулся от ночного телефонного звонка. Звонила мать Першуткина.

– Данечка! – услышал он надрывный голос. – Это Матильда Изольдовна. Ты не мог бы к нам зайти, золотце?

– Зайти? – Данька недоуменно взглянул на будильник.

– Данечка, пожалуйста!

– Ладно, с утра…

– Не с утра, не с утра, Данечка! Надо сейчас, – Матильда Изольдовна перевела булькающее дыхание. – Данечка! Только что скорая уехала. Боречка вены вскрыл!

Она против воли тонко взвыла – в точности как сын.

– Иду! – коротко бросил Клыш.

Мать с сыном занимали комнату в коммуналке на трех соседей. Зарёванная Матильда Изольдовна, в очередном немыслимом, в драконах кимоно, караулила в нетерпении у приоткрытой входной двери.

– Просто не знаю, – зашептала она. – Как увидела эти ошмётки… – она потрепала свои волосы. – Вовсе не в себе. Подступаюсь спрашивать, пуще голосит. Соседи-сволочи в стену барабанят. И чего барабанят, если беда. И так, и так подступаюсь. Упёрся букой. Никогда таким не видела. Он же у меня очень воспитанный мальчик. А тут… Потом в ванную ушел. Полчаса, не больше. Соседка Валька Хахина блажить принялась, что попасть не может. Глотка-то лужёная. Но тут как раз – слава богу! Сорвали крючок – а он по локоть в тазу. И всё аж бурое, – глаза матери расширились, будто заново переживала ужас. – Скорая увезти хотела в психушку, но – отбилась кое-как. Последнее отдала. Так опять в угол забился, сверлит глазами. «Нет мне, мама, здесь жизни!» А мне, если его не станет?.. И так не задалось. Каким-то завклубом прозябает. А ведь он курсовую по галерее Уффици писал. И какую! Мечтал, что вживую увидит. Да ещё это! Быдло все!.. Данечка! Он больше всех тебя уважает… Попробуй, родной!

Данька кивнул. Матильда Изольдовна, оглаживая, провожала его до двери.

– Как жить среди хамов! – простонала она. Как раз в ту секунду, когда из своей комнаты в сатиновом халатике вышла Валя Хахина – разбитная крутильщица с прядильного производства.

– Во-во! Все кругом хамы. Одна ты – в шоколаде! – отругнулась она. Кивнула Клышу. – На самом деле вам обоим – что мать, что сын – в дурдоме место.

Матильда Изольдовна набрала воздуху, но сил скандалить не осталось. Оглаживая, проводила Даньку до комнаты.

– Попробуй, Данечка! А я на кухне посижу! Чайку, если что, подогрею.

Перекрестила со спины.

– Чего уж теперь крестить! – буркнула глазастая Валька. – Раньше б соображала, когда Борю Бирой растила.

Борька Першуткин забился с ногами в потертое кресло в углу. На подоконнике, над головой, валялся клубок шерсти и недовязанный джемпер на спицах – Матильда Изольдовна вязала всему театру, и тем подрабатывала.

Руки Бориса, щедро обмотанные бинтами, будто культи, лежали на подлокотниках. Он затравленно зыркнул на распахнувшуюся дверь. Узнал Клыша. Лицо дрогнуло.

– Ну и что? – произнес Данька. – Тихо шифером шурша, крыша едет не спеша? Как додумался-то?

– Не жить мне среди этих, – Першуткин безысходно выдохнул.

Клыш прищурился. Жалости не ощущал. Что-то во всём этом было ненатуральное, постановочное.

– Положим, не жить. Хотя с чего бы не жить?.. Но мать-то к чему пугать? Уж если подпёрло… Пошел на Ленинградский мост, да и сиганул башкой вниз. А здесь… Иль не понимал, что соседи в единственный сортир ломиться станут?

По смущению Першуткина увидел, что и понимал, и на то рассчитывал.

– Прав, прав ты! Даже этого не могу! – Першуткин зашелся в свежем, безутешном плаче.

Данька подсел на стул подле, приобнял.

– Будет, Борька! В Афгане при мне на минах подрывались. Так без рук, без ног, а всё ползли. Жить хотели. Увидь они тебя – такого, целенького, ухоженного суицидала, сами бы придавили. Поверь, образуется! Жизнь, как корка, любую рану затягивает.

Он потрепал Першуткина по клочковатым волосам. Борис, всхлипывая, жадно обхватил его ладонь, погладил благодарно. Прижался теснее. И вдруг Клыш ощутил, что его целуют. Жарко и беспорядочно: в плечо, шею, подбородок.

– Данечка! Данечка мой любимый, – подрагивая, бормотал Першуткин. Клыша обдало жаром. Передёрнуло гадливо. Вскочил. Не примеряясь, хлестнул наотмашь. Так что Першуткин со стоном отлетел в угол, на картонную коробку. Зазвенела разбитая посуда.

В ужасе от того, что разоблачил себя, он с новой силой зарыдал, забиваясь всё глубже, будто хотел вовсе раствориться под комодом.

– Т-ты! Сучок!..

Содрогаясь от отвращения, Клыш выскочил в коридор, где едва не налетел на Хахину. Она подслушивала.

Из кухни доносился заунывный плач Матильды Изольдовны.

– Что? В первый раз попал на пидора? – Хахина понимающе хмыкнула. Ухватив Даньку за руку, втянула в свою комнату. Достала из буфета початую чекушку, взболтнула приглашающе.

Разлила водку. Потрясённый Клыш залпом проглотил.

– Почему знаешь, что пидор? – выдохнул он.

– А кто ж ещё? – Валентина усмехнулась. – Когда столько лет дверь в дверь – не ошибёшься. Если парень от баб шарахается, добра не жди. Матильда же с тараканами. Вечно сынка в бабьи тряпки рядила…

– Но женщины же у него есть, – перед глазами Клыша встала полуголая Кармела.

– Держи карман! – Валька расхохоталась злорадно. – Я его как-то, когда фитюлька подросла, затащила. Думаю, пора пацану мужиком стать. Да и по жизни удобно: припрет, – вот оно через стену. Аж ноги сама раздвинула. Так заверещал от страха, будто жопой на муравейник угодил. Заюлил и лесом! Говорю тебе – чистый пидор… Куда?!

Клыш вернулся в комнату Першуткиных.

Борис, едва выбравшийся из угла, в ужасе брякнулся назад, на продавленную коробку.

– Кармела! – произнес Клыш. – Ты с ней живешь?

– Н-не-не-не! – Першуткин энергично замотал головой.

– Так она про тебя знает?

– Знает, – тихо признался Першуткин. – Мы с ней как…

Он запнулся.

– Подружки, – подсказал Клыш. Першуткин безысходно зарыдал.

– А хорошо ли отбивать дружка у подружки? Или у вас, у девочек, так принято? – к Даньке начало возвращаться чувство юмора. Злое.

Першуткин покраснел.

– Она тебя очень любит, Даниил, – сообщил он.

– Это она тебе по-девичьи призналась?

– С её-то гордыней?! Жди больше! Сам, что ли, не вижу! – Першуткин приободрился. – Завтра вернусь, расскажу, что виделись. То-то вспыхнет!

Он кашлянул аккуратно:

– Даня, я хочу просить. Пожалуйста, чтоб никто… А то и впрямь решусь.

Клыш перекрестил его жестом отпускающего грехи священника.

– Я ей скажу, чтоб ждала, – пообещал Першуткин. – Забери ты её. Хватит уж вам друг друга мучить.

Клыш вышел.

В коридоре его поджидала Матильда Изольдовна – с больными глазами:

– Даня, что Боря?

– Жить будет, – успокоил Клыш. «С кем только?» – уточнил он про себя.

В расцветающем утре под аркой, как раз у проржавевшей доски «Наш дом борется за звание «Дома высокой культуры», встретил небритого, одутловатого Сергача. Завидев Клыша, тот бросился навстречу.

– Выпустили? – Клыш уклонился от объятий.

– Вовсе закрыли дело! Благодаря тебе успели вступиться! Скажи, сколько с меня? Только больше двухсот рублей не смогу. Сейчас придётся направо и налево откупаться. Ну, триста – предел!..

Рыкнув, Клыш припустил дальше.

– Чтоб я ещё когда! – крикнул ему вслед Сергач.

Но, видно, дурной навык прилипчив, как инфекция. Через полгода Сергач всё-таки подсел. Был переведён в «ветеранский отдел» и попался на манипуляциях с подержанными инвалидскими «Запорожцами».

Оська Граневич о том, что чудом избежал ареста, даже не узнал.

Удача Юрия Окатова

Удача, кажется, улыбнулась, наконец, Юрию Михайловичу Окатову. Генеральша, вопреки обыкновению, позвонила сама и предложила, не откладывая, приехать. Так что пришлось выехать в четверг после обеда, не дождавшись даже возвращения опергруппы – с кражи из Чухраевского мелкооптового склада.

В Москве его ждала приятная новость. Руководитель райотдела Трифонов вдрызг разругался то ли с Гдляном, то ли с Ивановым. Доподлинно известно, что из союзной бригады его убирают. И, что точно, на прежней должности не задержится. Больше того, решается вопрос о назначении на освобождающееся место самого Окатова.

Информация наиважнейшая. Начальник отдела – это не зам и не и.о. с невнятными полномочиями. Это – номенклатура. Ступенька для нового броска по карьерной лестнице.

Новость ласкала сознание и по другой причине. Ясно, что за хлопотами о его назначении стоит сама генеральша. Но раз хлопочет, стало быть, всё-таки примеряет его на место мужа. А где место мужа? Возле жены – в Москве; может, в министерстве.

– Только чтоб за это время ни пятнышка, – внушала она, прижавшись к плечу любовника. – Чтоб чище дистиллированной воды. И Колдуна своего гляди не упусти. Я уж о нём кому надо дала понять. Очень кстати пришлось! Всё срастается. Но пока не назначат, чтоб ни с кем не испортить отношений. Как со мной пушистый лапочка, так чтоб и со всеми.

Вот уж чего не водилось за Юрием Михайловичем, так это склонности попусту портить отношения! Напротив, умел ладить как никто. Потому пребывал он в благодушном, приподнятом настроении. И в пятницу. И в субботу – почти до самого окончания дня.

До ужасного звонка дежурного по райотделу. Оказывается, Окатова с утра разыскивает районное руководство. Велено выйти на связь в любое время.

Подрагивающим пальцем Юрий Михайлович набрал телефон квартиры секретаря райкома. Назвался. Ему ответил взвинченный голос. До сведения исполняющего обязанности было доведено, что в четверг вечером райотделом из-за мелкой кражонки опечатан Чухраевский склад УРСа. Парализовано рабочее снабжение огромного комбината. А заведующая складом, безупречная передовица, мать малолетнего ребёнка, под надуманным предлогом ни больше ни меньше брошена в узилище – задержана в ИВС.

Конечно, цену безупречной передовице Юрий Михайлович, как и весь Зарельсовый райотдел, знал преотлично.

Но как же это именно сейчас оказалось некстати. Особенно ошеломило Юрия Михайловича известие о задержании Балясной. Что такого должно было случиться, чтоб сверхосторожный Студёный решился на арест? Да ещё без согласования.

Окатова спросили, с его ли ведома была проведена возмутительная провокация, и, если нет, способен ли он исправить положение. Юрий Михайлович заверил, само собой, что налицо эксцесс ретивых исполнителей, и уже в воскресенье с утра ситуация будет взята под контроль. Говорил Юрий Михайлович сдавленным, непривычно заискивающим голосом.

– Я немедленно дам команду… Инвентаризацию отзовём… Недоработка… Даже не сомневайтесь, всё подконтрольно… Завтра же будет освобождена.

В трубке раздались частые гудки, – всё было сказано.

Министерша, подняв голову над подушкой, насторожённо слушала.

– Ну? – спросила она.

– Вот, – Юрий Михайлович показал пикающую трубку. Тотчас перезвонил в райотдел, приказал к утру подготовить материалы по краже из Чухраевского склада и собрать всех выезжавших на место происшествия.

Из Москвы Окатов выехал на первой же, ранней электричке.

Даньке Клышу, рвавшемуся к Кармеле, крепко не повезло. В пятницу утром в составе опергруппы пришлось выехать в самый отдалённый куст, в село Гнездилово, где накануне случилась пьяная массовая драка с поножовщиной. Установить виновных среди двух десятков упившихся дебоширов всегда нелегко. Тем более, что основной пострадавший с вспоротым животом был увезен в Центральную районную больницу. До вечера проводил Клыш в местном клубе бесконечные допросы, опознания и очные ставки. Лишь под ночь с пятницы на субботу вернулся с тремя задержанными в райотдел. Оформление подозреваемых в ИВС затянулось до глубокой ночи. И до сих пор неясна оставалась судьба главного потерпевшего – за сутки ему сделали две полостные операции. А от его показаний зависела судьба остальных. В ожидании разрешения врачей на допрос пришлось Даньке завалиться спать прямо в Ленкомнате. Дежурного попросил разбудить ранним утром – чтоб успеть на первую электричку до Чухраевки. Но разбудили его раньше, среди ночи. По распоряжению Окатова, на утро назначено срочное совещание для всех, кто работал по Чухраевскому складу. Клыш лишь чертыхнулся, – всеми помыслами рвался он поскорее к Кармеле. И что начальству неймётся? Тем более, сам-то он там с боку-припёку.

В 8 утра Клыша растолкал помощник дежурного.

– Умойся и двигай к Окатову. Злющий приехал, на себя не похож. Велел всех срочно. Похоже, звездюлей раздавать будет.

После короткого стука Клыш вошёл. Окатов сидел за столом, погружённый в разваленные материалы, кажется, ничего не слыша.

– По Вашему приказанию!..

Юрий Михайлович вскинул голову.

– Так ты, оказывается, вовсе на складе не был, – обратился он к следователю, пропустив приветствие. – Получается, зря тебя подняли. Но раз уж здесь – поприсутствуй. Сейчас подойдут начальник розыска и ОБХСС. Полюбуешься на самостийщиков! Пьяный «химик» «подломил» огромный склад с товарами на десятки тысяч рублей. Стырил ящик водки и драный тулуп. Тут же выявили, тут же задержали. Сумма ущерба налицо. И что? Ради пустой формальности опечатывают склад. Заведующую – здорово живёшь – под стражу. Второй день все инстанции телефоны обрывают.

Без стука вошел хмурый, оплывший с утра Студёный. В том же вытянутом джемпере в ёлочку. Похоже, вечном.

– Как понимать?! – Окатов гневно потряс протоколом осмотра места происшествия. Гнев его был непритворным. Он пристально вглядывался в начальника ОБХСС как в человека, задавшегося целью разрушить его зарождающуюся карьеру. – Самовольно, без следователя опечатал склад? У тебя что, мозги замкнуло? Или надумал меня перед районными властями подставить?

– Была охота, – буркнул перетрусивший Студёный. – Меншутин… Пытался удержать, отговорить. Да разве с этим бешеным, коли в разнос пошёл, сладишь? Он же и Балясную задержал. Я после искал тебя, чтоб предупредить. Так поди найди. Телефона министерши твоей, извини, не знаю. Не удостоил.

Окатов скосился на переминающегося следователя. Вошёл Меншутин.

– Вот и ещё один герой, – неприязненно встретил его Юрий Михайлович. – Объяснитесь! Вам же Балясная, когда ей предъявили украденные шубы, сама подтвердила, что больше ничего не пропало. Зачем же было после этого опечатывать склад? Власть показать захотелось?

– Ворюгу захотелось посадить! – рыкнул Меншутин.

– Сажать проворовавшихся торгашей – работа ОБХСС. Мне звонит областное руководство, звонит райпрокурор. Все возмущены.

– Кто бы сомневался? – хмыкнул Боб. – За блатняк всегда найдётся кому вступиться.

Окатов построжел лицом:

– Не понял, товарищ старший лейтенант? Что ещё за «блатняк»?

– Да всё ты понял! – схамил Боб. До глубокой ночи просидел он в ИВС, безуспешно пытаясь добиться признательных показаний от Балясной, и чувствовал себя отвратительно. – Держал бы ты нас здесь навытяжку, если б это не была обкомовская кормушка? Наверняка уж самому разгону дали.

– Допустим, – голос Окатова сделался спёртым. – Меня и впрямь проинформировали, что парализовано снабжение градообразующего предприятия. Тогда тем более, – почему?!.. Да ещё и задержание впридачу! – Окатов аккуратно пристукнул плексиглас.

– Потому что начальник ОБХСС обосрался!

Клыш от неожиданности хмыкнул.

Студёный запунцовел.

– Если из-за пары шуб арестовывать продавцов, у нас вся торговля сидеть будет, – буркнул он.

– Да не пары шуб! – огрызнулся Меншутин. – Накануне кражи целая машина с заднего хода грузилась!

Окатов требовательно посмотрел на Студёного.

– Байки всё это, – отмахнулся тот. – Появился один в посёлке. Известный балабол. Пить нельзя, вот и бродит по ночам по посёлку. А после врёт что ни попадя.

Клыш собрался вмешаться, но Меншутин быстрым движением сжал его руку.

Окатов заметил. Показал на Клыша:

– Тогда почему всё сам? У тебя ж следователь под рукой был. Мог бы и дело возбудить, и задержать. А ты его вдруг сплавил.

– Потому и сплавил, чтоб пацана не впутывать, – буркнул Боб. Демонстративно показал на часы. – Так что, герр майор? Идти писать рапорт? А то у нас с этой кражей работы невпроворот.

– Вы не нахальничайте, Меншутин! – Окатов поднялся. – Рапорт будете писать в инспекцию по личному составу в связи с превышением служебных полномочий. Возбуждение уголовного дела без следователя. Задержание в качестве подозреваемого без визы руководства! Думаю, на вас хватит.

Меншутин осклабился. Ёрнически приложил два пальца к виску, развернулся через левое плечо.

– И насчёт склада… – остановил его Окатов. – Я уже дал команду немедленно распечатать… Так что бесполезной инвентаризации не будет.

– Конечно, не будет, – согласился Меншутин. – Её уж провели.

Поражённый Окатов зыркнул на Студёного.

– Да туфтит, – растерялся тот. – Чтоб за два дня… Да и кто б полез без команды?

– КРУ! – рубанул начальник угро.

– Контрольно-ревизионное управление области?! – не поверил Окатов. – Да у них очередь на месяц вперёд расписана. Это кто ж должен был дать команду?

Он растерялся, – всё становилось неподконтрольно.

– Кто б ни дал, а сделали, – Меншутин ухмыльнулся. Держался он вызывающе. – С утра мой зам поехал за актом. Вот и поглядим, насколько шубки потянут… Да не он ли?

В самом деле, от дежурной части донёсся возбуждённый голос Саши Фёдорова, следом срывающийся выкрик дежурного:

– Смир-рна-а!

И тут же до озноба знакомый густой бас. Окатов машинально поднялся, поправил галстук, пробежался руками по кителю. Нашарил фуражку, примерился к околышку.

Студёный с изменившимся лицом принялся оправлять джемперишко, слюнявить волосы.

Дверь распахнулась. Вошел рослый подполковник милиции – свежий, большеротый, грозно улыбчивый. Начальник райотдела Андрей Иванович Трифонов.

Окатов бросил руку к козырьку.

– Товарищ подполковник! Докладываю. За время Вашего отсутствия…

– Здорово, Окатыч! – благодушно перебил тот. Кивнул подтянувшемуся Студёному, ненароком скользнув взглядом по неопрятному джемперу, по засаленной ширинке на брюках. Всмотрелся в Клыша. Данька шагнул вперёд. Набрал воздуха.

– Не представляйся. Ещё в чайной познакомились. Под чаёк, – Трифонов подмигнул.

Перевёл взгляд на Студёного:

– Помнишь, сколько я тебе талдычил про эту Балясную? Что всех подставит. И в ответ ни рылом ни ухом. Всё, мол, хорошо, прекрасная маркиза. Ещё б не хорошо, если из подсобок у неё не вылезал. Надо было человеку контузию за тысячи километров отсюда получить, демобилизоваться, к нам на службу поступить, лично задержать вора, – чтоб, наконец, невероятное сделалось очевидным.

Студёный прокашлялся с непонимающим видом.

Трифонов, потеряв к нему интерес, оборотился к своему заместителю.

– И ты, Юрий Михайлович, сказать по правде, хорош. Всё отношения выстраиваешь, обидеть руководство лишний раз боишься. Вот они за нашими спинами и расцвели в полный рост. Перестройщики хреновы!

– Да в чем дело-то, Андрей Иванович? – втиснулся, наконец, Окатов. – Только появился. И с места в карьер разнос. Если насчёт Маруськиной копилки, знаем. Копеечное дело.

– Эва как широк! Недостача – сорок семь тысяч для тебя копейки?!

– Сколько? – переспросил Окатов осевшим голосом. Студёный сделался совершенно бурым.

– На складе с остатками 90 тысяч рублей – недостача сорок семь тысяч! – отчеканил Трифонов. Ткнул в Студеного. – Потому Балясная изо всех сил пыталась помешать инвентаризации. Она-то под сурдинку хотела проскочить. А как вора с рюкзачком повязали, на попятный пошла. В общем, так, Арсентьич. Хватит сторублёвые «палки» по обвесам да обсчётам строгать. Немедленно, отставив всё остальное, наваливайся…

Студёный замешкался.

– Пулей в ИВС! – рявкнул Трифонов. – И чтоб вернулся с признательными показаниями. Если ты и на таком материале Балясную не «развалишь», выгоню за профнепригодностью.

Неловко кивнув, Студёный выскользнул из кабинета.

– Ни черта у него не выйдет. Палочником прожил, палочником и на пенсию уйдёт, – прикинул Трифонов вслед начальнику ОБХСС. Упёрся тяжёлым взглядом в начальника розыска. – Да и тебе, Борис, пора перестать лбом в стену ломиться. Марина девка тёртая. На «слабо́» без железных доказательств не пробьёшь. Но у каждого есть заветная ниточка. Только нашарь. А там – потяни и распутаешь узел. Нужна свежая идея. Устрой мозговой штурм. А мы пока с Юрием Михайловичем за жизнь потолкуем. Освобожусь – загляну!

Данька совсем готов был убежать из отдела. Он уж давно ёрзал в нетерпении, – поглядывал на расписание электричек до Чухраевки.

Но спустя полчаса в кабинет зашёл Трифонов – в сопровождении Меншутина. Трифонов уселся на свободный стул. С интересом оглядел новичка-следователя.

– Что преступника взял, – молодец. Но ты следователь. А для следователя истинная смелость – соблюдать закон. На тебя жмут, требуют, грозят. Выговорешники сыпят – а ты на своём стоишь! Чем сейчас занимаешься?

Услышав, что Мещерским, удивленно приподнял бровь.

– Мещерский находится в оперативной разработке, – доложил Клыш. – Заведено ОРД. Возобновили уголовное дело.

– Ну-ну, – несколько озадаченно буркнул Трифонов. – Что ж, на то другая храбрость нужна…

Он достал из кармана пачку «Казбека», с аппетитом закурил. Вновь вернулся к прежнему разговору.

– Балясная фигура промежуточная. Её теперь так и так уберём. Не в тюрьму, так с работы выгоним. А вот то, что за Балясной Лапин высвечивается, – это и впрямь важно.

При упоминании Лапина Меншутин набычился.

– Они с её мужем – Балясным – по первой ходке на зоне сдружились, – объяснил он Клышу. – С тех пор плотно контачат.

– Если последняя кража – дело Лапинской группы, то и прошлогодняя его. А значит, и убитый ревизор на нём, – прикинул Трифонов. – Жаль, не сумели вовремя уличить, теперь приходится наощупь.

– Да не боись, Андрей Иванович, – успокоил его Боб. – Лапу я все равно прихвачу. Не на этом деле, так на чём другом.

Лоб Трифонова пошел морщинами, – беспечность подчинённого его встревожила.

– Не будет никакого «на чём другом»! – жёстко возразил он. – Будто не понимаешь, в какое время живёшь. Я за этот год по Союзу поездил, нагляделся. От Узбекистана до Татарстана. Повсюду одно и то же. Криминал вовсю легализуется. Через кооперативы обрастают учтёнными деньгами и рвутся во власть. А дружок твой Лапа – из самых умных. До большого негодяя вырос. К политике присматривается. Думаю, сам уж давно на дело не ходит. И если не ухватишь Лапу по прежним делам, так и вовсе не дотянешься.

Клыш внимательно слушал. По сути, сейчас от Трифонова услышал то же, что перед этим в ресторане от самого Меншутина, а до того – от дяди Славы.

Меншутин осклабился:

– Под твоим-то руководством и не ухватить? Всю плешь проешь.

– Не будет никакого моего руководства, – ответил Трифонов, принуждённо. Побарабанил пальцами. – Через месяц-другой ухожу в Академию МВД.

Боб охнул.

– Как же это? – выдавил он растерянно.

– Да вот так! – Трифонов отчего-то рассердился. – Защищу диссертацию по криминологии. Стану других учить тому, в чём сам запутался. Но в одном разобрался твёрдо. И вас обоих прошу усвоить. Криминология – наука, которая изучает преступников-неудачников. Которые попались, – уточнил он. – А удачливых преступников изучает политология. Как бы Лапин, пока мы тут время теряем, не перебрался во второй разряд.

Поглядел на совершенно потерянного начальника угро:

– Жаль вот, с квартирой тебе помочь не успел.

Квартира была главной головной болью Бориса Меншутина.

Однокомнатная «хрущёвка», в которой жил он с женой и дочкой, располагалась на последнем, пятом этаже. Квартирку пробил ему Трифонов. Для выросшего в подвале Меншутина отдельная площадь поначалу представлялась хоромами. Кто мог предвидеть, что ушлый хозяйственник подсунул из жилого фонда неликвид? Антисанитария обнаружилась спустя год. На потолке начали проступать бурые пятна от подтекающей теплоцентрали. В воздухе скапливались тяжёлые пары, дышать которыми малышке категорически возбранялось, – девочка родилась недоношенной, со слабыми лёгкими. Чуть что, заболевала.

Как-то после очередного признания лучшим оперативником года с награждением именным фотоаппаратом «Зенит» Меншутин набрался духу и попросил заместителя начальника УВД помочь лучше с улучшением жилплощади. Тот поморщился, переменился в лице, насупился разочарованно – такой меркантильности не ждал.

Но и смотреть, как тает здоровье малышки, чахнувшей из-за сырой штукатурки, у отца сил не было.

Борис, скрепя гордое сердце, ходил по инстанциям, потрясал актами, заключениями. Но все просьбы об улучшении жилищных условий заканчивались отказами. К тому же вызывали недоброжелательное отношение прочих очередников.

Невозможность помочь собственным близким угнетала грозу преступного мира и словно выжигала изнутри.

– Я попросил, чтоб без меня тебе помогли с обменом, – произнёс Трифонов. – Пообещали на будущий год.

По смущенному тону его было заметно, что в обещания эти он и сам не слишком верит.

– Кто ж за тебя-то теперь будет? – спросил Борис. – Неужто!?…

– Окатов, да, – подтвердил Трифонов. – Его Москва подпирает. Поэтому опять же, Борис, – со Школой милиции. Сколько напоминал! Самые дебилы уж дипломы получили, а ты всё штаны на втором курсе просиживаешь…

– Да не лежит душа!

– Десять классов тоже нарисовал?

Меншутин неохотно кивнул.

Трифонов вздохнул безысходно:

– Забубённая ты, Борька, голова!..

Встрепенулся. – Ну, что там у тебя из выпивки?! Вижу, как мнёшься. Не терпится начальнику поднести?

Он улыбнулся своей широченной улыбкой. Следом невольно расплылись и Клыш с Меншутиным.

Но Данька, давно уж поглядывавший на часы, услышав про выпивку, испугался, – скоро отходила предпоследняя электричка.

Трифонов заметил. Понимающе улыбнулся:

– Давай, Борис, отпустим парня. Похоже, есть у него магнит, что посильней нашего притягивает.

Данька закивал благодарно. Вскочил.

В кабинет вбежал Огурчиков.

– Извините, Андрей Иванович! Клышу из ЦРБ звонят насчёт раненого! Я переключил.

Данька поднял трубку.

– Следователь Клыш! – представился он.

– Это дежурный врач. Пациент очнулся. Можете приезжать для допроса, – разнеслось по кабинету.

Данька замялся:

– А если хотя бы завтра после обеда?

– Тоже можете, – ответили ему. – Если не очень нужно застать живым.

– Еду, – Клыш с тяжёлым сердцем разъединился.

– Никто за тебя эту долю не выбирал, – по-своему посочувствовал Трифонов.

Только в понедельник – ни свет, ни заря – на первой электричке Клыш выехал, наконец, в Чухраевку.

В полупустой электричке сидел он, прижавшись к окну, с блуждающей улыбкой. Нетерпеливо поглядывал в окно, за которым еле-еле проплывали городские окраины, смешанные леса, – электричка ползла, останавливалась, бесконечно пропуская скоростные поезда. Данька бессильно ругался. Он торопился застать Кармелу, прежде чем та уйдёт на работу. Кажется, будь хоть какая-то возможность, выскочил, подпёр бы состав плечом и так и дотолкал бы до станции.

От платформы и вовсе бежал. Лишь ближе к Колдовскому терему перешёл для солидности на неспешный шаг. Впрочем, при виде барака вновь припустил. Так что в квартирку Першуткина, вопреки первоначальному замыслу, влетел.

Боря Першуткин, в спортивной шапочке, вновь колдовал у печи. В одиночестве. Увидев Клыша, демонстративно сдёрнул шапочку, продемонстрировав обскоблённый налысо череп.

– Нету её, – коротко сообщил он. Да Клыш и сам, едва перешагнул порог, увидел, что следы женского пребывания исчезли. Вовсе исчезли.

– А нечего было форс держать, – упрекнул, оставив обычную деликатность, Борис. – Я ей ещё в пятницу по приезде рассказал про тебя. Как рассказал, так и стала ждать. Пятницу, субботу ждала, напевала. С дежурств не возвращалась – врывалась. Воскресенье – от стены к стене всё моталась. На меня принялась кидаться. А ближе к ночи Баулин на обкомовской «Волге» подкатил. С букетищем гербер. Уговаривал замуж, на коленях ползал. Красиво уламывал! – мстительно припомнил Першуткин. – Я пытался отговорить. Но знаешь её – мол, раз не приехал, так и не больно надо. В общем, вспыхнула, сама себя накрутила и… По ночи уехали.

Першуткин сбился. Участливо посмотрел на гостя. Всё-таки не удержался – повторил:

– Нельзя в любви гордыню холить.

Клыш безысходно кивнул. Как же коротка оказалась дистанция меж счастьем взахлёб и безысходностью. Опустошённый, валко выбрался он на улицу. Опустился на барачную скамейку. На тяжелом, кучевом небе зарождалась гроза. Тучи затушевали терем. Закапали первые дождинки, заблистали молнии. Было ощущение, будто одна из них угодила в самого Клыша, пропустила разряд, и всю весёлую озорную удаль и предвкушение счастья, что владели им эти дни, вбила в землю, оставив обмякшую, никчёмную плоть. Кровь текла из прокушенной губы.

Данька откинулся затылком о бревно.

Он даже не видел, как открылись ворота Колдовского терема, как выехала перламутровая «девятка», вышел из неё Мещерский. Поколебавшись, подошел, подсел. Полы незастегнутого вельветового пальто его разлетались на ветру.

– По мою душу, конечно? – уточнил Мещерский. Совершенно уверенный, что следователь приехал к нему.

«Не по твою. Свою потерял», – хотелось ответить Даньке.

– Не возражаете, если прямо здесь побеседуем? – предложил Мещерский. – А то в доме мама. В прошлый раз еле отошла. Увидит, перепугается заново.

Через распахнутые ворота виден был кусок «усадьбы». У забора пололи клубнику. На скамеечке сидела графиня, палкой указывая на сорняки. Вдоль грядки в замусоленной телогрейке ползал Кутёшин, подталкивая перед собой медный тазик.

Ни с кем не хотелось общаться Клышу. Тем более говорить о деле с подозреваемым. Но этот подозреваемый уже сидел рядом, бок о бок. Клыш повёл плечами, встряхиваясь.

– Я ознакомился с вашими материалами… – произнёс он.

– Опять у них материалы! – Мещерский, казалось, безучастный, внезапно взорвался. – Словцо какое устрашающее! В сороковых – материалы, нынче – материалы. И что там, что здесь – просто желание во что бы то ни стало посадить. От одних отобьёшься, следом другие – с новыми бумажками. Дети рождаются, чтоб жить. А жандармы для чего рождаются? Чтоб не давать жить другим?.. Теперь вот Вы!.. Слушайте, у Вас неплохой французский, и хорошей литературы, как слышал, не чураетесь – что Вас-то занесло в эту гоп-братию? Запугали после той демонстрации?

Данька оскорбился.

– Я вам не жандарм! Я следователь. И поступаю, как считаю нужным. А испугать меня не так просто, как Вам бы хотелось… За мной, да будет вам известно, – Афган!

– Зачем? – заинтересовался Мещерский.

– Что зачем?

– В Афганистан зачем? Вас заставили?

– Я воевал! Добровольно! За Родину! Потому что патриот! – проскрежетал Клыш.

– Вижу, вижу! – закивал Мещерский, разглядывая ожоговое пятно на шее следователя. Он уже жалел, что в сердцах сорвался и затеял бессмысленное препирательство с человеком, от которого зависела его судьба. И всё-таки норов, с которым не умел сладить, вновь подтолкнул.

– Вообще-то за Родину сражаются на Родине. А если на чужой Родине… – он прервался, давая собеседнику возможность додумать фразу самому. Тихо закончил: – Тогда это не патриотизм, а оккупация.

Клыш поджал губы. От того, что слова чуждого ему человека, подследственного, совпали с его собственными мыслями, он всё сильнее закипал.

Мещерский увидел его состояние. Попробовал примирительно улыбнуться. Но Клыш уж не владел собой.

– Даже если с Афганистаном вышла ошибка, не вам рассуждать о Родине! – процедил он. – Такое право заслужить надо, под смертью походив!

Сам понял, что вышла околесица. Но останавливаться не пожелал.

– Впрочем, судя по Вашему досье, Вам это понятие не знакомо… В Париже под фашистами, небось, сопели себе в две дырочки и ни о какой родине думы не было! Только непонятно, с какого перепугу с таким настроением вы пересекли границу этой ненавистной Вам страны.

Мещерский с тяжёлым интересом сквозь разведенные длиннющие пальцы разглядывал диковинного собеседника. Только сейчас Клыш разглядел, что на левой руке его не достаёт мизинца, а два пальца по соседству неестественно вывернуты.

Нацеленный взгляд его заметил и Мещерский.

– А это как раз ваши любознательные коллеги. Тоже не могли понять, с чего вдруг вернулся. Всё добивались – чей же я шпион… А ну, говорят, признавайся в натуре… Натуралисты!

Он засмеялся принуждённо.

Клыш смутился. И разговор затеял дурацкий, и контроль над собой потерял.

– Оставим это, – предложил он. – И вернемся в скушное настоящее. Вам инкриминируется… В общем, использование наемного труда и оформление денежных договоров с госпредприятиями с получением вознаграждения, что для артели недопустимо.

– Допустимо – не допустимо!.. – выдохнул устало Мещерский. – Вы уж пятый-десятый, дай бог, из ваших, кто с этим приходит. Но остальные-то читались изначально. Все мотивы линейные: либо чинуша, либо карьерист, либо вовсе полный обалдуй. А вот с Вами просто теряюсь. Бог знает, что у Вас за каша в голове! Несёте оголтелое что-то, но ведь искренне. Вот объявили новую экономику, предпринимательство, частную инициативу. Вы сами-то за неё или чтоб оставалось как раньше?

– Есть реальное производство, тут я обеими руками! – стараясь быть убедительным, рубанул Клыш. – А есть, как и прежде, воры да спекулянты. Или желающие чужими руками жар загрести.

– Это вы снова про наёмный труд! – сообразил Мещерский.

– Хотя бы! И опять же артель. Если по закону не положены возмездные договоры, а у вас они сплошь и рядом, то и артель для вас, получается, прикрытие… А договоры модельщиков, на минуточку, – каждый на десятки тысяч рублей. Это когда средняя зарплата по стране – сто двадцать.

– Так если платят, может, есть за что, – возразил Мещерский.

– С теми директорами, кто государственные деньжищи по ветру пускают, мы отдельно разберёмся! Наверняка не за так, – пригрозил Клыш. – Но ладно – модельщики. Эти хоть труд приложили. А вы-то сами кто здесь? Посредник! И ничего больше.

– Посредник, – согласился Мещерский. – Только без меня не было бы ничего.

– Так и без спекулянта тоже ничего не было. – Клыш чувствовал, что выходит путано, и от этого раздражение его увеличивалось. Будто тембром голоса пытался добавить словам убедительности. – Что вы меня глазами пожираете? Разве не так?!

Мещерский тоже заметил, что градус разговора зашкалил. Потому ответил намеренно неспешно и негромко. Даже не произнося, а расставляя слова, приставляя их как костяшки домино, одно к другому.

– Вы прежде, чем судить, сами разберитесь, – предложил он участливо. – Вот вы говорите – за производство. Чтоб конкуренцию ленивым госпредприятиям. Чтоб товары на полках, а не в продуктовых заказах. А какая конкуренция, если без наёмного труда? Не на швейной же машинке и не с кайлом в руках с огромными цехами конкурировать. Только коллективный труд. Госпредприятия-то на наёмной силе живут… А что ж такое рабочие, как не наемная сила?! Всё то же самое. Только у государства для вас нормально. А у меня – рабский труд. И даже если плачу втрое – впятеро по сравнению с фабрикой, – для вас все равно там рабочий класс, здесь – рабская сила. И какое ж изобилие вы при таком подходе получите? Не меня вам давить надо. А прописать равные условия. А дальше мы уж без вас разберёмся, кто лучше… Да и спекуляция, раз уж зашло… – решился он. – На вас вижу – «Вранглер». Или хоть батник с планочкой. Вполне приличный. Наверняка с рук купили или в «Берёзке». В магазинах-то не найдёте. Вот и ответ.

– И что же, по-вашему, государство в этом виновато?

– А кто же, голубчик? – удивился Мещерский. – Сами-то два плюс два сложите. И – закольцуйте.

– Уже сложил! – Клыш выдернул повестку, размашисто заполнил. Протянул. – Есть закон. Забор! И если начать в нём лазейки проделывать, то дальше такие, как вы, его и вовсе проломят. Словом, жду для официального предъявления обвинения.

– Выходит, всё сначала, – уныло протянул Мещерский. – Сидор, что ли, готовить?

– Как доведётся, – коротко кивнул на прощание Клыш.

Об одном, правда, умолчал он даже в запале. И с чём предстояло разобраться отдельно. Из пяти изъятых договоров три самых крупных были заключены артелью Мещерского с Опытно-производственным хозяйством «Химик». И на всех трёх под подписью директора ОПХ стояла виза Земского.

КЛЫШ на комбинате. Встреча с Земским.

Как в детстве, Клыш шёл по сиреневой аллее к комбинату. Пересменка закончилась, и встречных попадалось немного. Зато сирень за эти годы разрослась так, что Московское шоссе уж не было видно. Лишь глухие гудки да посвистывание тормозов подтверждали, что трасса неподалёку.

В здании администрации, в обширной приёмной, объединявшей два главнейших кабинета, – директора и его первого заместителя, стоял гул от десятков голосов, которым аккомпанировал стрекот пишущих машинок. Оба кабинета были распахнуты, и меж ними с озабоченным выражением сновали люди. Вот-вот должна была начаться директорская планёрка.

Дождавшись, когда одна из секретарш выкрутила из каретки готовый текст, Клыш, оттеснив плечом очередного просителя, предъявил удостоверение. Женщина подняла усталые, в морщинках, наспех подведённые глаза. С интересом посмотрела на молоденького следователя.

– Мне надо срочно повидать Земского, – сообщил Клыш с важностью.

Лицо секретарши, дотоле приятственное, сделалось отстраненным. Будто услышала что-то неприличное.

– У Анатолия Фёдоровича время расписано на весь день, – назидательно произнесла она. – И у всех срочно.

Она потянула к себе журнал регистрации:

– Попробую, впрочем, втиснуть вас в график.

Из двери своего кабинета как раз выглянул Земский. Разглядел Клыша.

Данька вытянулся, дурашливо бросил руку к несуществующему козырьку:

– Товарищ заместитель Генерального директора, следователь Зарельсового РОВД лейтенант милиции Клыш прибыл для представления!

– И каблучками эдак, – подсказал Земский.

Клыш ловко щелкнул. Растёкся в улыбке:

– Здравствуйте, дядя Толечка.

– Здравствуй, Даниил.

Земский окинул Даньку цепким взглядом, подметил тонкий шрам, обострившиеся, будто подсохшие скулы, пергаментное ожоговое пятнышко на впалой щеке и – большое, в полшеи.

– С чем пожаловал?

Клыш молча протянул договоры.

Земский посмурнел. Кинул взгляд на настенные часы.

– Зайди!

Завёл Даньку к себе, плотно прикрыл дверь.

– Так что у тебя по Мещерскому?

Клыш откашлялся, настраиваясь на ироничный, привычный для Земского тон разговора.

– Мягко выражаясь, грубо говоря, – антисоциальный тип, – начал он витиевато. – Две судимости. Упорное нежелание работать, как все, – по трудовой книжке. Не раз возбуждали уголовные дела по частнопредпринимательству и занятию запрещённым промыслом. Но – всякий раз ускользал. А ныне на новых дрожжах расцвел: под прикрытием артели, вопреки действующим нормативам, заключает договора с частными лицами и госпредприятиями, в которых выступает по сути посредником. Сводником, если по-другому. Можно сказать, – в особо крупных размерах.

Клыш значительно постучал по договорам.

– И на комбинате у него явно есть сообщник, который эти мухлёжные, втридогора, договора устраивает и наверняка под это имеет откаты. Понимаю, дядя Толечка, что у вас таких договоров ворох, и времени каждый пролистать не хватает. Но кто-то же вам на подпись их подсунул.

Земский склонился к селектору:

– На пятнадцать минут меня нет… Знаю, что Комков на месте. Пусть без меня начинает… Ты зачем в милицию пошел? – без паузы обратился он к Клышу.

Лицо Даньки вытянулось.

– У тебя элитный вуз, языки. Такие юристы по нынешним временам нарасхват. А ты в зачуханный райотдел! Зачем, спрашиваю?

– Так…

– Две судимости, – повторил Земский – желчно.

– Так точно-с! – процедил Клыш, распознавший издёвку. – Первая, изволите знать, – за незаконный переход границы. Родителей – за шпионаж!

– Так ты, стало быть, в милицию шпионов ловить пошёл?! – полные губы Земского запузырились.

– Дядя… Анатолий Фёдорович!

– Справочки почитываешь! Семнадцатилетний пацан, родившийся в эмиграции, которого родители воспитали в любви к родине! И который о родине этой с младенчества грезил! Мамочка на ночь вместо сказок рассказывала. Мещерские во время оккупации год прятали у себя еврейскую семью. Знаешь, чем это грозило?

Клыш от стыда запунцовел, – вспомнил жестокое обвинение, брошенное им Мещерскому.

– Он не говорил этого.

– А кто ты такой для него, чтоб он перед тобой душу распахивал?! – выкрикнул Земский. – Ты для него – продолжение тех, кто его пацаном сажал! А мне как раз говорил. Едва Германия капитулировала, всей семьей явились в советское консульство в Париже с просьбой разрешить вернуться на Родину. И разрешение получили. Официальное! На бланке! За подписью! А едва оказались в Германии, в советской оккупационной зоне, Родина их встретила-приветила. Родителям – шпионаж впаяли. Лёшке как малолетке снисхождение вышло – всего-навсего незаконный переход границы. Пятёркой отделался патриот. Только выпустили, принялся родителей разыскивать. За это на год в дурдом упекли. И – справедливо: сумасшествие налицо, – репрессированных надумал искать. Другие отказываются от родства. А этот – искать! Ну не псих? Старший Мещерский, правда, сгинул. А мать-таки разыскал в Казахстане. В АЛЖИРе (сокращение от Акмолинский Лагерь Жен Изменников Родины). Умишком, правда, немного тронулась графиня. Не перенесла тесных объятий Родины. В Москву путь был заказан. Поселился с полоумной матерью меж двух столиц. Но он же, злобный антисоветчик, на этом не остановился. При Хрущёве ещё судимость схлопотал! И за что бы?

Клыш сглотнул:

– За воспрепятствование осуществлению избирательного права.

– С матерью в бараке они жили. Среди зимы горячую воду по капремонту отключили. А подключить недосуг! Куда ни писали, без толку. А у матери – графинюшки избалованной – туберкулёз с лагеря. Собрал подписи соседей, что, если воду не подключат, не пойдут голосовать.

– Подключили?

– В сутки. А его, подстрекателя, всё туда же!

– Я этого ничего не знал, – повинился Клыш.

– А хотел знать?! – Земский пристально вгляделся. – Не бумажку, а что за ней, знать. Иной раз это всё переворачивает. Хотя не влезать в детали проще.

Клыш насупился.

– Пусть так. И Вы правы, что меня мордой… Но сейчас-то дело за другое возбудили.

– Ой ли? – не поверил Земский. – А по мне, всё то же! Как альбиноса в стае – клюют за то, что на других не похож. А насчет подписей… Обелить никак меня надумал? Не выйдет у тебя. Хорош бы я был, если б подмахивал договора не вникая. Не только вникал, но сам Мещерского разыскал и поставил задачу. У мужика редкий дар организатора: находить нужных людей и сводить меж собой. Ведь кто такой модельщик? Столяр высочайшей квалификации! Предприятию, допустим, надо выполнить литьё. Для этого нужны деревянные заготовки – модели, особой точности. Кто попало их не изготовит, только спецпредприятия. А у тех свой план, бывает – на год вперёд. Да предприятие за этот год в трубу вылетит. И такие бригады для всех нас – спасение. Ты вот модельщикам этим десятки тысяч в пику обсчитал, – он потряс договорами. – А знаешь хоть, что комбинат на них миллионы сэкономил? Я уж не говорю о сроках. Зайдёшь после к плановикам, я дам команду, – получишь справку об экономии… Артельными договорами тычешь. А нет, чтоб прикинуть, зачем ему вообще эти договоры?

– Чтоб прикрыться…

– Да чтоб артельщиков-инвалидов подпереть! Он им с каждой продажи отстёгивает. Они ему – с валенок да матрёшек – по рублю. Он им – с картин – по сотне. Крутой навар?! Да святой же мужик, Даниил! И – характер! Одно то, что за десятки лет об колено ломали, да сломать не смогли…

– Но, дядя Толечка! Всё-таки нельзя же так влёгкую – выгодно-не выгодно, – взмолился Данька. – Есть закон: кому с кем можно заключать, с кем нельзя! Всё расписано. Химкомбинат, скупающий ширпотреб, – да вас самого тягать начнут!

– Иди-ка сюда! – Земский подозвал Даньку к окну. – Помнишь, трубы, что вам, пацанятам, показывал? Одну, самую грязную, снесли. Но другие по-прежнему дымят. Выдают продукцию. Так вот, если б я на каждый запрет озирался, они б не дымили.

Клыш болезненно скривился:

– Но я-то не могу не оглядываться! Юриспруденция как раз и состоит в соблюдении законов. Иначе – коллапс.

– Коллапс! – поддразнил Земский. – В головах у нас, похоже, у всех коллапс случился. А главная беда – в головах у тех, что рулят. Конечно, рукавицы да валенки, что УРС, по моему распоряжению, у инвалидов скупает, – не комбинатовского уровня дело. Но ведь одну планету топчем.

Заверещал селектор. Земский склонился.

– Да! Иду!.. Началась планёрка, – извинился он перед Клышем. – Тоже – мозговой штурм. Решается, в какую сторону комбинат развернём… От любой случайности зависит.

Уже в дверях задержался. Ухватил Клыша за рукав:

– Хотя, если подумать… Случайного ничего не бывает. Кто судьбу сильней подтолкнёт, в ту сторону и покатит. Как там у поэта? Алька нам с тётей Тамарочкой на днях декламировал. «Если солнце зажигают, значит, это кому-нибудь нужно!» Тоже места себе не находит парень. Всех вас, как погляжу, – мотает.

– Так подскажите! – попросил Клыш.

Земский поколебался. Но новый звонок заставил его торопиться.

– Сам! – решил он. – Прочно лишь то, до чего сам дойдешь.

Он пригнулся доверительно:

– Да и по правде, у самого мозги в раскоряку. Ныне всех заштормило. Куда вынесет?

Не останавливаясь, перебежал «предбанник». Следом вышел потерянный Данька. Через распахнутую дверь забитого людьми директорского кабинета увидел он стоящего у доски Граневича. Оська докладывал. Тыкал указкой в прикнопленную схему. При общем внимательном молчании. Таким, резким, убежденным, Данька его не видел. Клыш завистливо вздохнул.

Вновь брёл Данька по сиреневой аллее. Разговор с Земским будто переключил внутри него тумблер. До сих пор Мещерский представлялся ему браконьером, забравшимся в запретную зону, за забор из законов, целостность которого ему, следователю Клышу, поручено охранять. Браконьер по-человечески притягательный. Яркий, ни на кого не похожий. Примешивался и личный мотив: Мещерскому он был обязан своей свободой, и это скребло. Но кто сказал, что браконьерят одни негодяи? Нарушил – получи наказание. Всё прочее – смягчающие обстоятельства, что учтет при вынесении приговора суд. Он же как следователь оформит уголовное дело так, чтоб все эти смягчающие, говорящие в пользу Мещерского обстоятельства выпятить на первый план. Дабы всякому суду было ясно, сколь несомненного снисхождения заслуживает подсудимый. Но – всё-таки подсудимый.

Разговор с Земским сильно поколебал уверенность Клыша.

Ещё и потому, что в интуиции Земского сомневаться не приходилось. Вокруг него всегда сбивались люди высокой пробы. Но дядя Толечка не юрист. Он – человек дела. И, если полагал что-то необходимым для дела, мог запросто пренебречь формальностями, даже если они за гранью закона.

Но Земский посеял другое сомнение. Почему, в самом деле, среди огромного нереста новых предпринимателей выпятили и передали ему именно материалы на Мещерского. И не становится ли в этом случае он, Клыш, палачом, бездумно приводящим в исполнение чужой приговор?

В райотделе в своём кабинете Клыш застал соседа – следователя Льва Алексеева. Три дня назад Лёвушка вышел, наконец, после очередного больничного.

Но до сих пор виделись они мельком.

Клыш уже знал, что майор Алексеев – в недалеком прошлом следователь по особо важным делам УВД, лучший «хозяйственник» области, но и выпивоха из первейших. По пьянке потерял арестантское уголовное дело. И хоть дело восстановил, был подготовлен приказ на увольнение.

Лёвина жена, Наталья Коротаева, начальник следствия Новопромышленного района, вымолила-таки замену увольнения ссылкой рядовым следователем в соседний, Зарельсовый райотдел. Властная, крепкая, куда крупнее щуплого мужа, Наталья попыталась под эту поблажку отвадить его от пьянства. Давай зарок! Но тут кроткий, неперечливый муженёк упёрся: «Или пью, или – хрен с ним – увольняюсь!» До пенсии меж тем оставалось дотянуть всего два года. И жена смирилась. Заключили пакт: с утра вместе с бутербродами Коротаева укладывала в мужнин портфель чекушку водки с уговором, что чекушка эта окажется единственной. Лёва слово держал.

– Норму знаю, – гордо отвечал он на «подколы» сослуживцев. И впрямь знал: половину выпивал, распахнув сейф, в десять утра, остаток – за час до шести.

В райотделе Лёвушка слыл человеком бесконфликтным. На собраниях всегда голосовал «за». Если просили поддержать, кивал, не вникая. В горячие «перестроечные» дискуссии не встревал. Так, бурчал-журчал что-то себе под нос. Держался со всеми запанибрата. Должно быть, потому к сорокатрёхлетнему маститому майору милиции даже пацаны-участковые обращались фамильярно – Лёвушка.

Но были в его рабочем расписании два часа, когда кроткий Лёвушка преображался. По часу после каждого возлияния. В эти минуты в незлобливом пофигисте пробуждался прежний, нетерпимый к халтуре, фейерящий парадоксами «важняк». И как-то так получалось, что именно в эти два часа окружение Лёвушки менялось. Бракоделы и верхогляды испарялись. А кабинет превращался в штаб, куда тянулись за советом: следователи, оперативники, гаишники. И получали. Лёвушка вникал в проблему с полоборота. Язвил, насмешничал, поддевал. Но всегда находил решение или неожиданный ход. Потом незаметно утухал, закисал, глазки матовели. Вытаскивал из сейфа пачку уголовных дел, вставлял в каретку бумагу и – принимался, как сам говорил, – молотить дела.

Но в эти два часа становилось ясно, за что так любит своего алкоголика мужа властная Коротаева.

Клыш прекрасно помнил, что именно Лёвушке обязан он «колдовскому» делу. Ещё до появления в следствии нового сотрудника материалы по обвинению Мещерского в частнопредпринимательской деятельности были переданы из ОБХСС в следствие. И безотказный обычно Лёвушка взбрыкнул, – через месяц уголовное дело прекратил. Об этом Клыш узнал позже, в разгар собственного расследования. И – искал случая получить разъяснения.

Когда Данька вернулся в райотдел, Лёвушка как раз принял вечернюю, «отходную» дозу, и теперь, откинувшись в потёртом своём кресле, с полузакрытыми глазками, попыхивал беломориной. На раскрасневшемся лице читалось блаженство.

На звук двери Лёвушка старым вороном приоткрыл один глаз.

– Бегаешь! Суетишься! – снисходительно встретил он Клыша. С пьяненьким лукавством подмигнул. – Орден, поди, зарабатываешь.

– А ты – геморрой, – Клыш, раздражённый, швырнул папку на стол. – Хоть раз за день задницу от стула оторвал?

– И даже дважды, – Лёвушка кивнул на сейф, где хранилась заветная чекушка. Пригляделся.

– Что? Не лежит душа сажать?

– Не стои́т, – тонко подправил Клыш. – На той неделе срок. Окатов требует арестовать. Но я отказался.

– Великодушен! И смел не по годам! – Лёвушка благоговейно воздел ладони к потолку. Клыш насупился – над ним издевались.

– А куда деваться? Состав преступления налицо! – скулы Клыша пошли желваками. – Как ни крути: артель – и возмездные договоры. «Левые» памятники делает? Делает на дому и на сторону продаёт. Бомжей без оформления нанимает. Платит по десятке без ведомости! А прибыль безучётную в карман. От имени артели продукцию, вместо того чтоб, как предписано, государству сдавать, «пулит» на сторону. Собственные картины и скульптуры, не будучи членом Союза художников, десятками продаёт. Разве не так?

Лёвушка пьяно ухмыльнулся:

– Работа на дому – сие, конечно, деяние зело злое. Этого государство никак не выдержит. Рухнет в руины.

Клыш метнулся к полке, выдернул комментарий к Уголовному кодексу, распахнул. Впечатал перед Алексеевым:

– Вот же статья! На, глянь!

Даже не скосившись, Лёвушка слово в слово пересказал содержание сто пятьдесят третьей статьи – «Частнопредпринимательская деятельность». С особенным аппетитом перечислил санкции. Закончил, не меняя интонации:

– Статья сегодня есть – завтра отменят. Только зона к тому времени мужика примет, согнёт и покорёжит.

– Но сегодня-то есть! – чуть не взмолился Клыш. – Значит, мы её исполнять обязаны. Это же закон! «Плох закон, и всё-таки это закон», – повторил он древнюю мантру – будто в себя вбивал.

Ты-то, чистоплюй, от дела отказался. Выходит, как бы на меня переложил. А теперь ещё и глумишься. Кто ж ты сам после этого?

Лёвушка затренькал – насмешливым прокуренным будильником.

– Да ты не увиливай! – разгорячённый Клыш ухватил резвящегося соседа за чахлый бицепс. Отпустил, заметив, как скривился тот от боли. Лёвушка потёр руку:

– Теперь попробуй объясни жене, откуда синяк. Спасибо, что за жопу не ухватил… Картины-то хоть покупают?

– Нарасхват, – пришлось признать Клышу. – К нему по ночам из Москвы…

– Видишь. И за памятниками пишутся. И за гужьём, что артельщики его делают, – Алексеев посерьёзнел. – Вот тебе и ответ. Во всяком деле есть суть, не оценив которую ты, следователь, людям судьбу поломаешь. Да и себе, если совесть ещё не пропил.

Он с сожалением скосился на пустую чекушку в корзине.

– Все равно не понимаю! – с надрывом выкрикнул Клыш. – При чём тут совесть? Закон – это как лист разлинованный: справа подзаконные действия, слева – состав преступления. Или ты справа, или слева! А нравственность, она изначально основа закона. Что, скажи, не так?

– А то, что нет хуже, чем дурак в законе. – Лёвушка собрался продолжить в том же, ёрническом тоне. Но увидел муку на лице молодого следователя.

– Парень! У кого он украл?

– У государства.

– Что?

– Делал под прикрытием…

– Но делал!.. Ты мозги-то включи. Таких, как Мещерский, по стране с каждым днем тыщами добавляется. Так вот вопрос тебе на засыпку – почему эти тыщи пока не трогают? Потом, положим, скрутят. Но пока не трогают, присматриваются. А в Мещерского уже сейчас клещём вцепились.

– И почему?

– Потому что налицо тенденция. Только мало кто её разглядел.

Лёвушка с важностью приподнял указательный палец, увенчанный длинным грязным ногтем. Помолчал со значением.

– Кто цены сбивает, того и сажают, – отчеканил он.

– Как это? – Клыш аж рот приоткрыл.

– Ты всё в Уголовный кодекс хрюслом лезешь, а ты в экономическую составляющую вникни. У Мещерского, за что бы ни взялся, при высоком качестве цены вдвое ниже, чем у халтурщиков из госконтор. Качество они бы ещё стерпели. В конце концов, заказов на всех хватит. А вот демпинговые цены – это им верная смерть на рынке. Осознал, наконец, чадушко?

Это был неожиданный разворот. Клыш кинулся расспросить. Но Лёвушка уж затух – кончилось питание. Глянул на часы.

– На час уж организма не хватает. Сплошные протечки, – пожаловался он.

С восьми утра в кабинете стоял стрекот пишущей машинки, – Клыш, покусывая нижнюю губу, печатал постановление о прекращении уголовного дела.

Без пяти девять ввалился Алексеев. Бодренький – в предвкушении выпивки.

– Мещерский в предбаннике в ватнике и с «сидором» расположился, – сообщил он. – К тебе, конечно?

Клыш, не отрываясь от работы, кивнул.

Лёвушка заглянул соседу через плечо, хмыкнул. Вернулся к двери, провернул изнутри замок, извлек из портфеля чекушку и, вопреки обыкновению, махнул, не дожидаясь десяти. Затих, обмякнув в кресле.

Спустя десяток минут приоткрытый Лёвушкин глаз наполнился лихостью. Он с сапом выдохнул. Перегнулся через стол, ловким движением выдернул из каретки Клыша почти законченную закладку. Глянул вскользь.

– Прекращаешь за отсутствием состава преступления! – убедился он. С хрустом порвал.

Обомлевший Клыш вскочил, не зная, на что решиться.

– А состав-то преступления как раз есть! – Лёвушка захихикал. – Прав Окатов: Частнопредпринимательскую деятельность из Уголовного кодекса ещё никто не отменил. А стало быть, постановление твое заведомо незаконное, и прокурор его на раз отменит. Тебя, салабона, высекут. А Мещерского все равно посадят. (Ст.153 УК РСФСР – «Частнопредпринимательская деятельность» исключена Законом РСФСР от 05.12.1991 года.)

Закон СССР от 26.05.1988 года «О кооперации». Право использования наёмного труда)

– Да ты ж сам вчера!..

– Чего я? Чего?! Я тебя к харакири не подталкивал. Беда с вами, пацаньём. Чуть что – на амбразуру. Нет чтоб умишком раскинуть. Как своего добиться и при этом не подставиться.

– Я его сажать не стану! – рубанул Клыш. – А если у прокурора свербит, пусть уж своими руками…

– Ох и грозен! – протянул Лёвушка. Оборвал сам себя. – Всерьёз хочешь мужика от тюрьмы отмазать?!

Клыш кивнул.

– Хорошо подумал? Готов, что тебя самого после этого поедом жрать станут?

Клыш нетерпеливым движением поторопил.

– Сколько до окончания срока?

– Пять дней!

– Хватит! – непонятно констатировал Лёвушка. Вновь отомкнул дверь, кивком пригласил Мещерского.

– Стало быть, так, граф. Мы меж собой кое-что обхрюкали, – заковыристо произнес он. Заметил, что удивленный Мещерский скосился на следователя, ведущего дело.

– Кооператив сможешь создать?

– На зоне, что ли? – Мещерский тряхнул сидор.

– Эк как на нары торопишься.

– Следователь больно ретивый.

– Со следователем тебе как раз повезло, – построжел Алексеев. – Хоть и молодой, но головастый. Когда дело прекратим, знай, за кого свечку поставить… Так что: соберешь тройку учредителей? К тройкам-то тебе не привыкать?

– Если надо… – буркнул Мещерский.

– Давно надо! Удивляюсь, что раньше не допёр. С артелью-то в своё время лихо сообразил. А здесь тормозишь, – внушительно произнёс Лёвушка.

– Да надоело зайцем петлять! – воскликнул Мещерский. – Вроде, новое время объявили. А методы прежние: хватай да не пущай!

Лёвушка озадаченно поскрёб пушок на лысине.

– Может, оно и так, – согласился он. – Да только всё это лучше обсуждать где-нибудь в кабаке за богатым столом, чем в зоне на параше… В общем, в запасе у тебя пять дней. Как будешь обхаживать девочек из исполкома – твои заботы. Хоть и впрямь колдуй. Но ровно… – он перелистал календарь на столе Клыша, густо обвёл нужное число. – Должен войти сюда с зарегистрированным уставом. И чтоб все виды артельной деятельности были в нем прописаны. Хоп! Я всё сказал. Дошло, наконец?

Мещерский с посветлевшим лицом кивнул.

– Вот и беги, – отпустил его Лёвушка. – Считай, секундомер запущен.

Мещерский ещё раз скосился на Клыша, такого же, по правде, замороженного, как он сам. Неловко кивнув, вышел.

Довольный собой, Лёвушка откинулся в кресле.

– А ты, оказывается, башковитый, – он пьяненько погрозил совершенно запутавшемуся Клышу пальчиком. – Кооперативу-то разрешено всё, чего нельзя ни частнику, ни артели: и наёмную силу, и работу на дому, и продажу по договорным ценам. А раз так, значит, преступления больше нет. И дело придётся прекращать в связи с изменившейся обстановкой. Улавливаешь разницу? Вчера было общественно опасное деяние, а сегодня оно уж не опасное. И тут уж никакой прокурор не подступится, потому как получается, что не за что больше сажать… Ах, хитрован! Ах, ловкач, – Лёвушка залился прежним, мелким дребезжащим хохотком.

Уже когда уголовное дело по обвинению Мещерского в частнопредпринимательской деятельности было официально прекращено, Клыша вызвал к себе Окатов. На стуле подле притулился Гутенко – с учетной карточкой в руке.

– Выходит, похоронил дело? – без предисловий произнёс Окатов.

– Состава преступления нет. Все договоры переоформлены на кооператив, – скупо объяснился Клыш.

Сквозь привычную доброжелательность на лице Окатова проступило разочарование.

– Стало быть, научился отделять зёрна от плевел, – констатировал он.

– Не понял? – Клыш удивился.

– Вот и я Вас, выходит, не понял. Впрочем, в наше время каждый решает возле кого ему погреться. Мещерский – человек богатый, говорят, щедрый.

От оскорбления Клыш переменился в лице.

Окатов повернулся к Гутенко, поднял его взглядом.

– Теперь с вами. Агентурное дело, считай, в корзину. Это серьёзнейший должностной прокол. О повышении забудь думать. Для начала – строгач с занесением. А там поглядим… Благодари дружка, – оборвал он попытку Гутенко оправдаться. – Свободны, молодые люди. Не перестройщиками вы оказались. Попутчиками.

Горьким кивком головы Окатов выставил из кабинета обоих. Он и впрямь чувствовал себя смертельно разочарованным, – заманчивая дорога на Москву вновь скрылась в тумане.

Возле дежурной части Клыш нагнал расстроенного Гутенко. Приобнял.

– Извини, конечно, Вальдемар! Но в самом деле – не за что там было сажать.

– Да причём тут – было-не было, когда тебя товарищ попросил, – не принял извинений Гутенко. – Помнишь, какие планы строили: всё захватить, всех подмять, и – единой колонной ломимся в первые ряды!.. Вот ты б меня попросил, я б как угодно извернулся, а за что посадить нашёл бы. Потому что друг! А ты, получается, при первом шухере своего сдал. И ради кого? Вот скажи, какая тебе от этого дедка польза?.. Окатыч уверен, что ты с него поимел. Если бы! Тогда б хоть по-человечески понятно… Э, что с тобой! Ты не с Афгана, ты со школы контуженный.

Махнув безысходно рукой, Вольдемар удалился.

(Июль 1986 года. «Комсомольская экономика»: 1) НТТМ (07.86 года. ЦК КПСС – «Положение о структуре и руководящих органах системы н-техн. творчества молодёжи». Через договоры с предприятиями; 2) Центры организации досуга молодёжи. Доходы от деятельности – «на решение уставных задач, политико-воспитательную работу, развитие детского творчества». Центрам – право ВЭД, хоздеятельность с гос. и иными пр-ми. Освобождение от подоходного налога; 3) кооперативы при комитетах комсомола.)

Глава 6. Шелопуты

Перед началом рабочего дня Константин Павлюченок забегал за почтамт, совал две копейки в автомат АТ-4 и жадно подставлял оплывшее лицо под пульверизатор. Дыхнув на собственную ладонь, принюхивался, перебил ли одеколон запах перегара. Причёсывался перед телефонной будкой с оборванной трубкой.

Лишь после этого, несколько освежённый, выходил из-за угла и по асфальтовой дорожке чинно шёл к трёхэтажному зданию обкома комсомола, что на площади Ленина.

Степенно поднимался на второй этаж, в отдел рабочей и сельской молодёжи. Отпирал дверь с латунной табличкой – «Завотделом Павлюченок», ничем прочим от других дверей не отличающуюся.

Зато внутри кабинет поражал своей нестандартностью. Первое, что бросалось в глаза, – пришпиленный к стене ватман с витиеватой вязью поверху – «Получение углеродных волокон на опытной установке периодического действия». Под заголовком размещалась каллиграфически прочерченная схема установки. Константин Павлюченок всё ещё крепко тосковал по несбывшейся науке. До сих пор вспоминал времена, когда после армии вернулся на химкомбинат, поступил соискателем во ВНИИСВ и горячо взялся за диссертацию. Дни, когда, едва проснувшись, торопился в КБ – за кульман, а вечером – в диссертационный зал областной библиотеки, ныне казались счастливейшими в жизни.

По утрам завотделом обкома комсомола проезжал на служебной машине по Московскому шоссе, мимо комбинатовских корпусов, жадно вдыхал запах сероводорода.

– Аж пробивает, – блаженно шептал он. Водитель удивленно косился.

Связи с комбинатом Павлюченок не порывал. Там шла другая, живая жизнь. Шаг за шагом продвигалась реконструкция. Сносились устаревшие цеха, поднимались новые производства.

– И моя идея могла бы в струю попасть, – вздыхал Котька. Изредка, когда становилось вовсе невмоготу, доставал он папки с диссертационными набросками, что до сих пор лежали в левом верхнем ящике стола, перелистывал, обновлял цитаты из пленумов и выступлений Генерального секретаря. Тем и ограничивался. Но возникало ощущение, что день прожит не зря.

Как-то в кабинет заскочил Оська Граневич – член обкома комсомола от Химкомбината. Увидел чертёж.

– Ишь ты! – подивился он. Выдернул из карандашницы отточенный карандаш, пририсовал пару линий. Павлюченок завистливо сглотнул, – за десяток секунд Граневич уловил то, над чем сам он бился неделями.

– А вообще толково, – оценил Гранечка. – Зря ты ушёл. Вместо чтоб груши здесь околачивать, возвращался бы в КБ.

– Думаешь, ещё не поздно? – Котька облизнул пересохшие губы.

– Отчего поздно? Тебе там самое место.

Ещё раз вгляделся:

– Нет, в самом деле что-то проглядывает.

Склонил курчавую голову на бок, прищурился оценивающе. Вновь схватил карандаш, чуть изменил угол. – Вот если в этом направлении перерассчитать – как тебе? Приходи в самом деле. Посидим вдвоём. Помаракуем.

У Павлюченка от головокружительной перспективы заныли зубы. Тем более слово Граневича становилось на комбинате всё весомей. В нём видели будущее светило.

«Ну чего, в самом деле, робею? Поставить вопрос ребром перед Девятьяровым – не может, чтоб не отпустил!» – уговаривал себя Павлюченок. Но всё не решался.

Котька оглаживал схему, будто рисунок желанной, не давшейся женщины. Ощутив першение в носу, подходил к комсомольскому знамени. С чувством высмаркивался. Перед зеркалом на трюмо оттягивал мешки под глазами. С неприязнью оглядывал ладную «тройку».

Сейчас бы клеша, батничек с планкой и – по Вольного Новгорода с бабёшками.

Увы! Знаменитая ковбойская шляпа и расклешённые джинсы с бубенчиками пылились в недрах домашнего гардероба.

– Да, ходячий труп ответственного идиота, – констатировал Котька. Удрученно вздыхал:

– Прав Поплагуй. Это мы умеем: убить себя в себе самом.

Котька с ожесточением растирал уши. Распахивал кабинет. Озабоченно похлопывал в ладоши.

– Кто ко мне?.. Давайте, товарищи, проходите, проходите. Время не ждет.

И демонстративно переворачивал песочные часы.

В обкоме комсомола за Павлюченком утвердилась репутация крепкого аппаратчика. Малоконтактного, несколько суховатого, но умеющего твёрдо проводить в жизнь линию. Из предыдущего опыта Котька полагал основой успеха правильно подобранные кадры. Такие, чтоб полностью зависели от тебя.

Из классических персонажей, из тех, кого запомнил из школьной программы, он безмерно уважал Фамусова.

– Что Чацкий? Пустозвон. Только языком мести. А этот мудрец. Вишь ли, служители чужие ему не годятся. И верно, что не годятся. Нужен свой, который для тебя как облупленный и потому весь в твоей жмене. Тогда, может, без подлянки обойдётся.

Чистку аппарата он начал в первый же день – с собственного шофёра. Смуглый, с цыганской кровью Генка Гаврилов, едва в машину уселся новый зав, поднёс ему к носу волосатый, шибающий бензиновым духом кулак. От неожиданности Павлюченок отшатнулся.

– Пятый! Ты у меня пятый! – загоготал шалый Генка. Довольный розыгрышем, раздвинул пятерню. – Познакомимся, что ли! – растекшись в улыбке, он протянул руку.

– Нет смысла! – отреагировал Павлюченок без тени улыбки. Генка посерел. Понял, что шутка не показалась и что пятый, похоже, станет последним. Так и вышло.

Больше панибратства, двусмысленных шуточек, приколов, принятых среди своих, в присутствии «идеологически выдержанного» зава никто себе не позволял.

В районных организациях заведующего отделом рабочей и сельской молодёжи боялись панически.

Если требовалось в низовом звене навязать непроходную кандидатуру или пробить непопулярное решение, исполнение поручалось Павлюченку, и тот неизменно возвращался с результатом.

Первым поручением новому заведующему стала проверка выполнения Постановления обкома комсомола «Об укреплении классовой закалки молодежи Зарайского района».

– Как с закалкой? – позвонил Котька в местный райком комсомола.

– Закаляемся, – весело ответили ему. – Благодаря принятым мерам и особенно присланной наглядной агитации классовую сознательность подняли на недосягаемую высоту.

– Можем ли снимать с контроля?

– Снимайте, – разрешил секретарь райкома. Он был удачлив, на хорошем счету и котировался на выдвижение.

– Что ж, выезжаем бригадой. Готовьте приём.

– Даже не сомневайтесь.

Бригаду во главе с Павлюченком поселили на отшибе в пустующем пионерлагере, всех в одной комнате с печкой. Водки не завезли.

Наутро подъехал секретарь:

– Начнём проверку? Мы готовы.

– Уже всё видели, – сухо ответил Павлюченок. На ближайшем бюро райком был разгромлен за низкий уровень классовой закалки.

В комсомоле кучкуются люди смышленые. Больше в низовых организациях подобных промашек не допускали. Отныне приёмы готовились на уровне, организация банкетов и саун брались под особый контроль, их проведение поручалось «правильным» комсомолкам.

Так создаётся репутация.

Перед суровым завом трепетали даже собственные сотрудники.

Лишь с единственным человеком в обкоме Котька оставался самим собой, да и то наедине, – с Олегом Поплагуевым.

Между заведующим отделом рабочей и сельской молодёжи и директором Центра научно-технического творчества молодёжи (НТТМ) установилась особая доверительность двух циников, совместно ввязавшихся в сомнительное, но сулящее выгоды предприятие.

Правда, циничность у них оказалась разного замеса. Овладевший чиновничьим новоязом, Павлюченок любил порассуждать о преимуществах сплоченной команды, каждый член которой ради общей выгоды должен безоговорочно смотреть в рот лидеру.

У Поплагуева то же самое получалось куда лаконичней: «От кого сосешь, у того и сосешь».

Котька завидовал Поплагуеву. Кругом закипала, бурлила, рождалась новая жизнь. И Алька Поплагуев со своим НТТМ оказался на стремнине её. В новую, незнакомую деятельность погрузился азартно. Подхватил входящий в обиход бизнес: импорт и перепродажу компьютеров. За счёт таможенных льгот, прописанных для комсомольских кооператоров, опережал конкурентов. Вовсю пошли бартерные операции. А вскоре вообще додумался до невиданного заработка. Лимит на фонд зарплаты в институтах! Каждому учреждению в Союзе, в том числе институтам, устанавливался этот лимит. То есть можно заключать с предприятиями договоры на проведение научных исследований. Но выдать полученные деньги как зарплату невозможно. А НТТМ, имеющим собственный расчётный счет, очень даже возможно. Поплагуеву посыпались предложения на оформление хоздоговорных работ через молодёжный центр. Деньги текли к нему со всех сторон. Правда, и тратил не жалея. Организовал неформальный молодёжный клуб «Благородные доны», где устраивал фестивали бардовской песни, вечера поэзии. Сам выплачивал гонорары.

Популярными сделались и городские дискотеки «Юность в огне», на которые приглашались джазовые группы из Москвы и Питера. Попасть на них среди молодёжи считалось запредельной удачей.

При участии графа Мещерского на турбазе «Лисицкий бор» организовал «Колдовские рассветы». На волжских берегах стали лагерем десятки рок-групп. Параллельно была проведена выставка художественного авангарда.

Всё это выглядело эпатажно и вызывающе. И не могло не вызвать противодействия.

Местный райком комсомола, от организации «Колдовского фестиваля» отстранённый, составил докладную в верха: «Главная цель фестиваля – популяризация лучших образцов отечественной рок-музыки. Однако организаторы, пользусь бесконтрольностью, пригласили некоторые скандальные рок-группы, чьё участие превратило молодёжное мероприятие в демонстрацию моральной распущенности и идейной незрелости. Это стало возможным потому, что к постановке фестиваля не был привлечён комсомольский актив района».

Подкатили, откуда ни возьмись, и тяжёлую артиллерию. По молодёжным ансамблям с трибуны Союза писателей вдруг выпалил Сергей Михалков: «Пресловутые ансамбли – зараза, нравственный СПИД, средство одурманивания молодых людей, почва, на которой может расти всё что угодно, – от наркомании до проституции, до измены Родине».

После чего ЦК комсомола предложил обкому дать оценку допущенным перегибам.

Но Девятьяров оказался неожиданно гибок. Умудрённый аппаратчик не отреагировал ни на кляузу, ни на брань в прессе, ни даже на ругань Михалкова. Больше того, – проигнорировал требование ЦК о наказании виновного. И оказался провидцем.

Молодёжные «тусовки», проводившиеся под крылом обкома комсомола, добавляли авторитета руководству обкома, а лично первый секретарь заработал среди молодёжи области репутацию «крутого» перестройщика.

Когда на следующий год «Колдовской рок-фестиваль» был объявлен ежегодным – с приглашением молодёжных групп со всего Союза, открыл фестиваль лично первый секретарь обкома комсомола.

Предстояли выборы в горисполком. И в преддверии выборов для Девятьярова стало важным то, чем ни мало не интересовался прежде, – людские симпатии, и прежде всего, конечно, молодежи. Безгласные массы стали вдруг электоратом. В обиход входило словечко рейтинг. Уровень популярности. И популярность эту секретарю обкома комсомола столбил Поплагуев.

Ни от кого не зависел Алька Поплагуев, ни перед кем не заискивал. Формально подчинялся Робику Баулину как руководителю Координационного совета НТТМ. Но и у Баулина хватало ума не досаждать ему мелочной опекой – никто не приносил в обкомовскую кассу столько денег, сколько гораздый на выдумки Поплагуев.

А вот сам Котька ощущал себя на отшибе, на отмели. От бестолковой, бесцельной суеты его мутило.

– Что-то пальцы трусятся, – жаловался он при встречах Альке.

– Тебе бы не похмеляться. И всё нормализуется, – подмигивал тот.

– Единственное средство от похмелья – не пить накануне. Но уж очень дорогое, – отшучивался Котька – в прежней скользящей манере.

– Потому что живёшь на цыпочках, – напирал Поплагуев. – Сколько уж говорили, – кончай жить чужой жизнью. Не в кайф комсомол, так уйди, наконец. Положи Девьятьярову заявление и – с пионерским приветом! Охотников на твоё место – отбоя не будет. Вернёшься на комбинат, восстановишься в аспирантуре.

– Да, хорошо бы, – соглашался Котька. Вспоминал неулыбчивого первого секретаря, сейф с заветной папочкой и пугался.

– Тебе легко говорить. Вишь как повезло. А у меня шаг влево, шаг вправо – побег. Но – дай срок!

Алька отступался. Он давно увидел то, чего не замечали остальные: у грозного комсомольского функционера налицо был полный паралич воли.

Не было отдушины и после работы. Дома Котьку встречала опостылевшая Сонечка. Любви к ней не было никогда. Страсть выветрилась, будто одеколон из пролитого флакона. К тому же природная склонность к полноте брала своё. В Сонечкиной фигуре по-прежнему не было недостатков. Но появились излишества.

Всякий раз, перепив, Павлюченок объявлял жене, что отныне она его недостойна, и с криками и плачем выставлял к матери. Ехал в открывшийся, первый в городе ночной клуб. Там же, в гостинице «Берёзовая роща», снимал штабной номер-люкс и обмывал освобождение от семейной жизни, как День Победы. Чаще всего вместе с наперстником и собутыльником Алькой Поплагуевым. Люкс не пустовал. Барменши, официантки, первые по стране «банщицы» привечали щедрого и любвеобильного Баюна.

Дня через три-четыре, перебродив, погружался в сомнение. Покупал цветы и конфеты, звонил в дверь тёщиной квартиры, устраивался на подоконнике и ждал. Через полчаса дверь открывалась, и семейство переезжало обратно.

– Что тебя всё мотает? Развёлся б уж разом, – сетовал Поплагуев.

– Ништяк! Еще годик-другой потерплю. Парня на ноги малёк поставлю и – тогда уж будь спок! – потрясал кулаком Котька.

Правда, с полгода назад Девятьяров, как обещал, выделил семейству Павлюченков двухкомнатную квартиру от обкома. Но и новая квартира оказалась не в радость. Напротив, принесла свежую головную боль. Отныне Сонечка целые дни проводила в мебельных салонах и в комиссионных магазинах – в поисках мебели и антиквариата. По вечерам спешила обрушить на мужа планы, расценки, расчёты. Котькины зарплата, аванс, премии оказались расписаны наперёд под канапе, «стенки» и фарфоровых слоников… Всякая копейка учитывалась в цепкой Сонечкиной памяти.

А значит, потребовались иные, неизвестные жене источники.

Управление делами особо ценило в сотрудниках умение добыть «привлечёнку». Под заковыристым словцом понималось «выцыганивание» денег у предприятий. «Привлечённые» средства, как и все остальные, передавались в Управление делами. И уже оттуда распределялись под утверждённые мероприятия. В этом отношении выходец из «Химволокна» Павлюченок был у руководства на особом счету.

Как раз накануне получил он по обходным схемам крупную спонсорскую помощь от комбината – 3 тысячи налички. Но что-то помешало Павлюченку сдать деньги немедленно – сначала внеплановая командировка, потом отгул у Баулина. Перед выходными Котька «отгрыз» из отложенной пачки сотенку – в расчете покрыть недостачу к понедельнику. Но в понедельник понадобилось ещё. Оставшийся незакрытым краник потёк, и к концу недели недостача составила уже пятьсот рублей. Ещё через неделю – тысячу. Котька, конечно, превосходно понимал, что первая же сверка выявит растрату. И недостачу необходимо покрыть – чем быстрей, тем лучше. Он заметался в поисках денег.

Но именно в эти дни Баюна настигла внезапная любовь. Малиночка!

Любовь Котьки Павлюченка

Вообще-то звали её Валентина Малиночка. Но никто и никогда не называл озорную, искрящуюся заведующую отделом учащейся молодёжи по имени. В глаза и за глаза, с особым, вкусным удовольствием обращались запросто – Малиночка. В ней – несколько нескладной, с мелкими кудряшками вокруг чрезмерно удлиненного лица, зато всегда переполненной жизнью, – проступало обаяние, что завороживает и притягивает куда сильнее бездушной красивости.

Весь обком знал, что двадцатипятилетняя женщина-разведёнка в Центральную Россию перебралась из Новокузнецка по настоянию врачей, поскольку задымлённый шахтами воздух спровоцировал астму дочери.

И поначалу обнаружилось немало охотников утешить мать-одиночку. Но она умела оставаться недоступно-ровной и дружелюбной со всеми, ухитряясь отказывать, не обижая.

При первом же знакомстве с Малиночкой Котьку озарило – ОНА. Стоило ему увидеть эту девчонку, даже не увидеть ещё, а заслышать из коридора озорной голосок её, как начинало сладко ныть в паху. Он поймал себя на том, что стал торопиться на работу, в надежде встретить ЕЁ у входа.

Заспанные его глазищи оголодавшего кота бесконечно обволакивали заведующую соседним отделом. Иногда казалось, что и она искоса поглядывает на него.

Котька попытался сблизиться. Так, как теперь это понимал. Котька и прежде не утруждал себя ухаживаниями, – женщины сами льнули. А за время работы в обкоме маска «человека дела» настолько приросла к нему, что привычный в комсомоле лёгкий, скользящий флирт стал казаться чем-то непристойным.

При первом же случае сделал ей небрежное предложение встретиться за товарищеским ужином.

– За товаришеским? – уточнила Малиночка.

– Исключительно ради смычки отделов. Обсудим статистику по приёму, – изрёк Котька.

– Статистику?! Так меня ещё на свидания не приглашали! – она залилась смехом. И, разумеется, отказала.

Сморозивший глупость Павлюченок зарделся. Никогда прежде с женщинами не чувствовал он себя столь неловким.

В обкоме ВЛКСМ образовалось два центра притяжения: Малиночка и Поплагуев. Алька оставался всё тем же смешливым шалопаем. Работу в обкоме превратил в игру: дурацкую, но забавную. Всё, для других рутинное, для него становилось объектом подначек и вышучивания. Лёгкий, прикольный насмешник и выдумщик, он как бы показывал, что играет в игру, в которую вовлекает остальных. И играет в неё, пока не надоест.

Другое дело – Малиночка. Комсомольской работой она жила. И от того оживала и делалась необходимой сама эта работа. Подобно Поплагуеву, она была выдумщицей. Придумала движение – «Пионеры двадцатых – пионерам восьмидесятых». В десятках дворов находила заинтересованных стариков, в домоуправлениях пробивала ремонты подвалов под красный уголок, и детвора по вечерам неслась в оборудованные помещения, где пенсионеры из мастеровитых вели кружки и секции.

Никто не подгонял её, сама находила, преодолевала, создавала. От внутреннего огня её согревались все, кто рядом.

– Малиночка! – говорили ей. – Остановись или упадёшь на ходу. Сколько можно? В сутках столько часов не предусмотрено, сколько ты работаешь.

– А я секрет знаю, – весело отвечала она. И уже тихонько, на ушко сообщала. – Надо жить тем, что делаешь, и тогда работать вовсе не придётся.

Рутинные смотры художественной самодеятельности, конкурсы профессионального мастерства она ухитрялась превратить в карнавальные действа. Потому Малиночку искренне любили в подшефных школах.

Но что удивительней – любили ее и в обкоме. Циничных аппаратчиков она подкупала своей милой непосредственностью, даже наивной увлеченностью тем, чем занималась. Рядом с ней самые прожжённые карьеристы будто вспоминали себя прежних. Тех, какими были в детстве.

Время от времени Малиночка забегала в отдел рабочей и сельской молодёжи за согласованиями. Приходов её Котька ждал с нетерпением. Готовился удивить чем-то необыкновенным. Репетировал ударные фразы. Но всякий раз при виде её язык сам собою будто завязывался бантиком и принимался нести какую-то аппаратную околесицу.

Как-то заскочила, когда он копался в сейфе. Зазвонил телефон. Трубку сняла Малиночка. Выслушала. Загородив мембрану, фыркнула.

– Из Удомельского райкома звонят – насчёт перестройки. Спрашивают, не появилось ли директивы или установки, как именно надлежит перестраиваться.

С лукавым лицом передала трубку Павлюченку.

– Понятия не имею, – не меняя выражения лица, буркнул в телефон Котька. – Но если не перестроитесь – накажем.

Бросил трубку. Усмехнулся.

– Директив им не хватает. Вон их сколько накопилось, – он похлопал по папке. – Голову поднять некогда. И в каждой будто мина заложена. Не знаешь, на какой подорвёшься. Терпеть ненавижу руководить.

– Так чего ж согласился?

– Попробуй откажись. Больше не предложат.

За годы комсомольской работы Павлюченок научился шутить с абсолютно серьезным лицом – острил вскользь, словно сам не замечая. После подобных шуток обычно следовал понимающий смех.

Малиночка не засмеялась.

– Несчастный ты! – посочувствовала она. От неожиданности Котька замер.

– Ты всерьёз меня жалеешь?

– Конечно. Жить не со сердцу, – что может быть хуже?

В кабинет, без стука, ворвался Поплагуев.

– Малиночка! – ухватил он её за талию. – Ты чего Котьку моего не любишь? Он по тебе сохнет, скоро вовсе исчахнет… Если тебе завотделом потерять не жалко, так мужика хоть пожалей. – Склонился к ушку: – От таких переживаний импотенция может случиться. После сама спохватишься, ан – поздно будет.

– А кто тебе сказал, что не люблю? – прошелестела Малиночка, выскальзывая в коридор.

– Чудо девка, – оценил Алька. – И фамилия вкусная, и сама живёт по кайфу. Ты б пригляделся, пока не увели.

– Больно бойка, – буркнул Павлюченок.

Алька рассердился:

– Вот и уведут, пока ты тут нюню начальственную демонстрируешь. Дурень, она ж сама на тебя неровно дышит.

– Да ты! Трепло… – не поверил Котька.

Шло подведение итогов соцсоревнования за квартал. Рутинное, как все подобные мероприятия. Павлюченок, дабы занять себя, придвинул блокнот и принялся что-то энергично черкать, придав лицу, как обычно, деловитое выражение.

Заинтригованная Малиночка попыталась заглянуть в блокнот соседа.

Котька отгородился локтем. Сам понял, что выглядит смешным. Решившись, вырвал из блокнота крамольный листок и положил его перед соседкой.

Валентина глянула и едва удержалась, чтоб не прыснуть. Павлюченок рисовал. И оказывается, – вполне себе здорово. На листе бумаги шагал пионерский отряд. С горнами и развевающимися галстуками маршировали пионеры в сторону кипящего котла, а по бокам – с вилами наперевес конвоировали их чертики с комсомольскими значками на груди. Один из чертей вышел похожим на самого Павлюченка. Пионеров же вела пионервожатая с завитушками под Малиночку.

– Держи, – буркнул он. – Покажи Первому. Может, выгонит, наконец. И мне польза, и ты разом избавишься от невдалого ухажёра.

– Класс! – оценила Малиночка. Она быстро дорисовала над котлом пар, извившийся в слово «Коммунизм». Подписала. Передвинула листок на прежнее место.

– Возвращаю. Теперь, если попадет во вражеские руки, мимо коммунизма пролетим вместе.

Это был жест, отделивший их от всех прочих.

– Поскольку мы теперь соучастники, может, согласишься всё-таки поужинать со мной, – буркнул он. – Обязуюсь не приставать.

– Вот тебе раз! Сначала статистику в ресторане обсуждать собрался. Теперь того хлеще – «приставать он не будет!» Зачем тогда вообще девушку смущать?

Увидел запрыгавших чёртиков в её глазах – предвестников насмешки.

– Во ты у меня где! – Котька полоснул ребром ладони по горлу. – По утрам на работу бегу, как пацан, лишь бы тебя увидеть. Хотя… и пацаном такого не знал. А если нет, так и…

– Да согласна, согласна, – успокоила его Малиночка. – Только чтоб ухаживать как кавалер. А не как завотделом. Без всяких перестроек и ускорений.

Восхищенный Павлюченок, набравшись смелости, благодарно сжал под столом её руку. Она высвободилась. Но не сразу и как бы неохотно. От этого Котьке сделалось чудно.

– Никуда больше тебя не отпущу! – заявил он, восхищённый. – Схвачу и не выпущу.

– Попробуй, – согласилась она.

С этого дня Котькина жизнь переменилась.

Ничего, кроме Малиночки, для него больше не существовало. То есть он добросовестно, в соответствии со штатным расписанием, выполнял свои обязанности, но делал всё это словно на автопилоте, с нетерпением ожидая минуты, когда увидит её. Под любым предлогом забегал в Школьный отдел. Просто чтоб незаметно дотронуться до плеча или до руки. Вечер же превращался в непрерывный праздник. Первым, «по звонку», стал убегать с работы. Мчался по «блатным» складам и подсобкам.

Груженный пакетами, детскими игрушками, с неизменным букетом, поджидал возлюбленную возле её подъезда. Заваливал их с дочкой дефицитными шмотками. Попытки Малиночки перекрыть поток дорогих подарков Котьку обижали: – Я что, кому попало дарю? Подарок любимой – это праздник для самого себя.

Всё чаще не возвращался он домой, оставаясь ночевать у любовницы. Но этого ему было мало. Хотелось вовсе не расставаться. Не проходило дня, чтобы он не уговаривал Малиночку сойтись окончательно и начать жить как единая семья. Более здравомыслящая подруга долгое время возражала, хорошо понимая, чем это грозит их комсомольской карьере. К тому же сама одиночка, понимала, каково Котькиному ребёнку будет расти безотцовщиной. Но Котька был настойчив. А какая женщина не мечтает о личном счастье?

В конце концов, бурный натиск неистового возлюбленного смёл преграду. Малиночка согласилась выйти за него замуж.

После этого Котька Павлюченок решился на развод.

Поздно ночью по возвращении на крепком подпитии объявил жене, что любит другую, которая его, Павлюченковские, душевные искания не только способна понять, в отличие от некоторых, не будем тыкать пальцами, но и полностью разделяет. А эти некоторые, кстати, и вовсе непорядочны, поскольку в целях достичь заветной цели – завладеть его, Котькиным, вожделенным телом, не брезговали никакими запрещенными методами, в том числе шантажом. Хотя от сына он не отказывается. Но ребёнок – не вопрос. Алименты, игрушки, прочие ля-ля – это ноу проблем. Так что отговорила роща золотая, – к утру, любезная-постылая, просьба освободить палубу. На этот раз окончательно и бесповоротно. И – давайте не будем!

Выпалив все это на едином надрыве, откинулся в кресле и, как был в «тройке», засопел.

Наутро Котька проснулся от сдержанных голосов: хныкал малолетний Илюшка, что-то тихонько выговаривала ему мать. Он вышел в коридор. Там среди приготовленных двух чемоданов и нескольких набитых тряпками авосек припухшая, непричесанная Сонечка, сидя на корточках, старательно, зубами, пыталась развязать узел шапочки, что затянул себе на шее сын.

– Вы куда? – тупо спросил Павлюченок.

– К маме, конечно, – Сонечка поднялась, – ей удалось, наконец, распутать узел. – Поможешь вещи до автобуса донести? А то Илюшка хандрит спросонья, на руках тащить придется.

Будто в подтверждение ее слов, сын засеменил к отцу и уткнулся в его колени.

Котькино сердце сжалось.

– Но – как это? Надо бы обсудить, – против воли забормотал он.

– Да что еще обсуждать? – Сонечка разогнулась, измученная. – Ты всё вчера высказал. Я думала, смогу тебя привязать. А если уж так… Да чего там? Короче, пусть всё, чего хочешь, сбудется. Может, и впрямь всё дело в нас с Илюшкой. А с другой у тебя как по маслу потечёт. Будете с ней по ночам повестку бюро обсуждать! – не удержалась она.

– А вот этого не надо! – взвился Котька, изготавливаясь к привычной, с взаимными упреками сваре.

Но жена вместо очередной колкости, что приводили его в неистовство, лишь устало прикрыла глаза, подошла к сыну: – Чего уж теперь в самом деле? Пора выходить. Так проводишь или?..

– Присядем на дорожку, – заискивающе предложил Котька. Сам понял, что сморозил глупость. Чувствовал он себя неуютно. Если б она скандалила, как прежде, было бы куда легче, а сейчас душа его раздиралась пополам. Та, что вчера восторженно трубила освобождение, продолжала торжествовать. Но другая впала в уныние. Впрочем, дело оказалось решено. Пусть так, неловко, но решено. И он сегодня же, да что там? немедленно сможет не таясь перебраться к любимой.

– Квартиру я тебе оставлю, – пообещал Котька.

– Договоримся, – Сонечка подхватила на руки сына.

В дверь резко позвонили.

Супруги удивленно переглянулись. Пожав плечом, Павлюченок подошел к двери, распахнул и – отпрянул. В проёме стоял Робик Баулин.

– Ты чего это с утра пораньше? Если насчет похмелиться, так у меня иссякло, – неуверенно пошутил Котька.

Робик шаркнул глазом по прихожей.

– Забери Илюху, – обратился он к Сонечке. – У нас тут мужской разговор предстоит.

Сонечка испытующе посмотрела на мужа. Но Баулин нетерпеливо подхватил на руки ребенка, втиснул его матери и, несмотря на попытку ее упереться, выдавил из коридора.

– Ты чего себе позволяешь с моей женой? – нахмурился Павлюченок. Пытаясь сообразить, чем вызвана подобная развязность.

Баулин шагнул к нему:

– Ну, здравствуй, ворюга несусветный!

– Ты о чем это?! – возмутился Павлюченок. Сердце его тревожно вспорхнуло. Он уже всё понял и отчаянно струсил.

Конечно, те самые комбинатовские деньги. Котька помнил о долге и даже пытался записывать расходы, в надежде погасить недостачу. Но после того как в жизнь его вошла Малиночка, плотину смыло. Голова кружилась, и он будто с горы полетел. Вместо погашения долга принялся черпать деньги из сейфа вовсе без счёта, бездумно.

И когда неделю назад Баулин вскользь сообщил ему о предстоящей сверке, Котька не то чтоб не услышал, но как-то упустил из виду. Собирался перехватить у безотказного Поплагуева. Но с утра не застал, а к вечеру опять стало не до того. Всё казалось – времени полно.

– Я тебя предупреждал, что будет ревизия? – Баулин потряс актом согласования. – Предупреждал? Так не взыщи!.. Вскрыли твой сейф! По документам – крупная недостача!

– Оп-ля-ля! – выдохнули за дверью. – Сонечка подслушивала.

– Сколько всего «привлечёнки» раздербанил?

– Почти всё. Где-то под три, – уныло признал Павлюченок.

Из соседней комнаты донеслось перханье.

– Один или?..

– Нет! – выкрикнул Котька. – Она ни при чем! Она не знает. Слово!

– То, что тягал, хрен бы с тобой, – все не без греха, – объявил Баулин. – А вот что меня подставил, – это тебе боком выйдет. Для начала заполучи по мордулечке!

Робик осклабился страшно, сгреб рубаху Павлюченка и – хлестнул его по щеке. Котька собрался ответить. Но тут заметил, что в квартирном проёме с бесстрастным лицом стоит сам Девятьяров. Готовность защищаться иссякла.

Не встретивший сопротивления, Робик принялся беспорядочно раздавать пощечины справа и слева, так что Котькина голова моталась, будто воздушный шарик, с которым резвится ребенок.

Косясь на первого секретаря, Павлюченок покорно сносил побои.

– Сволочь, не смей, сволочь, здесь же мой сын, – шепотом, ненавидя избивающего и себя самого, повторял он.

Из комнаты, откуда доносился детский плач, вбежала Сонечка.

– Пусти его, гад! – она лайкой повисла на руке Баулина и – зубами впилась в нее.

Робик, скривившись, инстинктивно стряхнул нападавшую, отчего Сонечку отбросило к ногам секретаря обкома, а выпущенный Котька кулем осел на пол. Боль несколько отрезвила Робика. Он слизнул кровь из прокушенной руки.

– Так что, в тюрьму тебя, вора, сдать?

– Как скажете, – безразлично произнес Павлюченок. – Надо – пойду! Осточертело всё!

– Не надо, не надо! – Сонечка вскочила, подползла к Девятьярову, обхватила за ноги. – Не надо! Вам же самим – скандал зарез. Чтоб в комсомоле – воры! Это ж какой всем позор! А надо, чтоб по согласию, – вроде беспорядочно, но донося что-то до секретаря обкома, бормотала она. – Да и потом – свои же вы, не чужие!.. Иди сюда, глупо́й!

Она ухватила мужа, с силой потянула рядом с собой на пол.

– Проси же! Проси!.. Откупишься. Отработаешь! Ну же!

Павлюченок, хоть и не пал на колени, но встал перед Девятьяровым с головой, покаянно склоненной.

Девятьяров пребывал в смутном волнении. И не покорствующий Павлюченок тому причиной. Истинное, давно не испытываемое томление ощутил он при виде обхватившей его колени женщины, возбуждающее дыхание которой ощущал на своём паху. Его дрожь почувствовала Сонечка. Подняла вопросительно глаза.

Девятьяров поспешно отстранился. Кивнул брату. Робик вытащил из-за пазухи пачку денег. Протянул Котьке.

– Держи, прошмандовщик! Сонька-то поумнее тебя выходит. Позор комсомолу и впрямь не нужен. Немедленно сдашь в кассу. И отныне ты мой личный должник. Можешь считать себя в долговой яме.

– На комбинате отработаю! – прохрипел Котька. Оборотился к Девятьярову. – Отпустите по добру! У друзей займу, в кассу взаимопомощи влезу. В две смены буду работать. За полгода отдам. Только разрешите вернуться.

Тот холодно смолчал.

– На комбинат, говоришь? – Робик расхохотался. – При твоих аппетитах ты и его разворуешь.

– Но я технарь! – прохрипел Котька.

– Можно и технарём, – согласился Робик. – На зоне, говорят, такие в цене.

Он насмешливо оглядел проворовавшегося приятеля. Отчеканил:

– Останешься в обкоме, пока не отработаешь!

Визитёры вышли, захлопнув за собой дверь.

Котька всхлипнул – от пережитого унижения и сознания собственного бессилия.

Сонечка на коленях подползла, обхватила за голову:

– Котенька! Что ж это такое? Первый ладно. Ему по должности положено. Но Баула каков оказался. Я тебе всегда говорила, какой он друг. Вот сам и увидел. И не плачь – ничего страшного, ты был достойный.

Котька обхватил жену, уткнулся в её плечо и – не в силах больше сдерживаться – зарыдал.

– Поплачь, поплачь, – утешая, она успокоительно поглаживала его по плечу.

– Я ж его взрастил! Я его в комсомоле двигал! – бормотал Котька.

– Вот-вот! Ишь какой бедовый выискался! Сам ворюга, каких поискать. И туда же! – соглашалась Сонечка. – Я и на суде, и где хошь, если что, подтвержу. Тем более при ребенке. Давай водочки принесу. У меня припрятана, – Сонечка хотела подняться, но Котька с силой обхватил ее.

– Не уходи. Ты не уходи, – бормотал он, благодарный ей за участие и за проявленный такт. – Вообще не уходи.

– Так как же… Объяснились. И вещи собраны.

– Нет, не уходи, – он принялся целовать поглаживающие руки. Голова была будто в огне.

– Не уйду. Раз уж так, раз уж без меня не можешь, – бормотала она, в свою очередь, истекая слезами.

Эмоциональная встряска сделала своё. Как прежде при ссорах, Котька почувствовал возбуждение, притянул жену к себе и жадно опрокинул на спину, прямо на пол.

Кончив, откатился, положил руку на женский живот и – с отвращением ощутил знакомую жирную складку.

Минуту-другую они безмолвно лежали рядом на паркете. Неестественно тихо. За дверью играл сынишка. Котька скосился на жену. Прикрытые глаза её были устремлены в потолок. Водянистые губы, по которым стекала кровавая помада, шевелились. На раскрасневшихся щеках играл румянец.

Во всем облике Сонечки проступало блаженство. Кажется, она даже не замечала, что всё ещё лежит на полу с раскоряченными ногами.

– Ты что? – пробормотал Котька.

– Не сбивай. Я считаю, – не открывая глаз, поделилась жена. – Три тысячи! Если б это не прогулять, а вложить в квартиру, мы бы все комнаты финской мебелью обставили! И ещё на канапе хватило бы. Я в комиссионке видела – XVIII века.

И лишь тогда осознал Павлюченок, что только что сам отказался от собственного счастья и теперь неизбежно и навсегда теряет свою ненаглядную Малиночку – единственную женщину, с которой мог бы стать счастливым. Тоска, безысходная тоска, заново нахлынула на него.

Котька оторвался от жены и – подвывая, покатился по паркету.

Через месяц Валентина Малиночка оформилась переводом в Хабаровск и из города уехала.

Братья вышли от Павлюченка. Отпустили машину и, прогуливаясь, пошли пешком, разметая ногами охапки листьев на тротуаре.

Девятьяров с любопытством косился на непривычно молчаливого брата.

– По морде-то зачем при жене? – спросил он. – Неужто в самом деле, настолько не ожидал, что свои могут обворовать? Лишняя тебе наука. Предают всегда близкие. Чужому к тебе ещё подобраться надо, в доверие втереться. А этот уж рядом. Так что называй другом, но бди как за врагом. Тогда сам уцелеешь.

– Что? Это-то? – Робик с трудом отвлёкся от своих мыслей. – Пустое. Это я для острастки больше. На самом деле поучил без нервяка. Не хватало из-за каждой копейки душу рвать.

Девятьяров протянул сигарету:

– Ну не больно-то копейки. Я смотрел твои отчёты. Целый молодёжный концерн на тебя, считай, работает. От одного Поплагуева за месяц приходит куда больше, чем ты за год имел на театральных спекуляциях.

– Положим, ты с Поплагуевских «бабок» тоже копеечку имеешь, – отругнулся Робик. Но отругнулся без сердца. Мозг его по-прежнему работал в другом направлении.

– Опять копеечка! – рассердился Девятьяров. – Сколько тебе ни дай – всё копеечка! Чего ещё хочешь? Алмазные копи, нефтяную вышку?.. Ну, не стесняйся.

– Банк! – рубанул Робик.

Девятьяров поперхнулся.

– Шутишь или… занесло?

– Банк! – решительно повторил тот. Его уже прорвало.

– Эва куда! Индивидуальный банчок возжелали.

– Индивидуальный пока не получится. Для начала кооперативный!

Собственно, идею насчёт банка в Робика заронил тот же Поплагуев, сам того не заметив. Как-то, сдавая очередную документацию, бросил: – Цифры всё увеличиваются. Обидно такие деньги чужим дядям на хранение отдавать. Выгодней самим прокручивать. Хорошо бы в комсомоле свой банчок заиметь.

Как часто бывало, выстрелил идеей в воздух и забыл. Там бы холостым выстрелом и растворилась. Если б Робик не уловил перспективу. Давно с беспокойством и томлением ощущал он, что в воздухе что-то носится. Что-то такое, до чего не додумались другие. Но ухватить, что именно, никак не удавалось. Поплагуев подтолкнул его, как случайный гром в горах сдвигает лавину.

– Пора свой банк заводить, – упрямо повторил Баулин.

– Да ты и впрямь не шутишь! – Девятьяров озадаченно повел шеей. Он уж начал привыкать к непредсказуемым, а главное, успешным инициативам младшего брата. Было у Робика, как у охотничьей собаки, это верхнее чутьё. – Выкладывай!

– В Законе о кооперации сказано: кооперативы имеют право создавать территориальные кооперативные банки.

Старший брат присвистнул:

– Мало ли чего там понаписано. Норматива-то не подведено. Пойди пойми, что можно, что нельзя.

– Что не запрещено, то разрешено, – возразил младший. – Разрешение на старт дано. Вот и стартуем. В чём есть и как есть. Нет сапогов-скороходов, в галошах побежим. А когда после начнут разъяснять да подводить инструкции, переобуемся на ходу. Главное, мы к тому времени далеко усвистаем. Ты пойми: за банками будущее. Тут кто первый, тот и в первых.

– Под такое начинание банковские специалисты нужны. И не один-два, – Девятьяров невольно втянулся в обсуждение.

– Нужны энтузиасты. А спецов за хорошие бабки всегда переманим, – горячо, стараясь зажечь брата, возразил Робик. – Перво-наперво – ничто не срастётся без опоры во власти. На это надо батю подписать. На первых порах опора – сам батя. Только старики – не сейчас, так позже – сойдут. Через пяток лет рады будут, если мы с тобой их на прикорм возьмём. Но пока-то их слово – закон. Значит, надо им прямо сейчас, пока в силе, на нас с тобой потрудиться, – впереди себя начинать двигать. Этим и старость свою обеспечат.

– Ты о чём? – Девятьяров сделал вид, что не понял.

Робик оскалился. В лукавстве они с братцем друг друга стоили.

– О том самом. Пора старичью хлебное место под тебя греть – в областные начальники выталкивать.

– Председателем исполкома? А почему не сразу первым секретарём обкома партии? – съязвил Девятьяров.

– Секретарь, пред-фигет, суперлюпергубернатор! Да хоть партайгеноссе. Как ни назови, главное – власть не выпустить, – стоял на своём Робик. – А для этого банк – первое дело. Чтоб деньги под боком. Представь: ты – власть, я – финансы. Термояд!

– Прожектёришка ты, – вяло возразил Девятьяров. Но чем меньше энергии ощущалось в старшем брате, тем напористей становился младший.

– Чёрта с два прожектёр, – Робик достал из кармана папочку с комсомольским значком на обложке. – Вот программа. Месяц кропал. Поддержишь, вместе рванём.

– Расписать что угодно можно, – скептически скривился Девятьяров. – А по жизни – какой идиот-кооператор своё кровно заработанное доверит конторе «Рога и копыта», когда есть надёжные госбанки?

Но папку взял. Протянул руку на прощание.

– Соньке шепнуть, чтоб пришла? – спросил вдруг Робик. Достал связку ключей, побряцал. – Это квартира. Чисто моя. Никто и знать ничего не будет. А Соньку сам уболтаю. Ей-то, поди, плохо такого бобра в койку затащить?

– Да ты!.. За кого меня принимаешь?.. – возмутился Девятьяров.

– Ну как знаешь, – Робик потянул связку назад в карман. Перед глазами Девятьярова возникла сочная Сонечка с её жарким дыханием.

– Ладно, ладно… – быстро согласился он. Почему-то оглянулся. – Только гляди, если хоть кто-то… – Какая мне выгода тебя спалить? – возразил брат.

Девятьяров поверил. Выгода была ключевым фактором в братских взаимоотношениях. Она одна определяла грань меж верностью и предательством.

В тот же день Робик приватно переговорил с Поплагуевым. Такой помощник ему был необходим позарез. Хотя бы на начальном этапе. Вкратце расписал программу создания молодёжного банка.

– Как тебе? – спросил он.

– Нахально, но толково, – оценил Алька, даже не вспомнив, что сам заразил этой идеей Баулина.

– Главная трудность – как кооперативы уговорить счета в наш банк перевести, – посетовал Робик. – Это ключевое. Аж мозг сломал – чем бы заманить?

– А ты Лапу привлеки, – так же быстро, как всё, что он делал, предложил решение Алька. – Он их крышует. Если соблюсти его интерес, остальные строем пойдут.

Робик обомлел. Это было настолько внезапно. Сам он безуспешно бился над недававшейся проблемой. И вдруг такой разворот. Умение Поплагуева элегантно и вроде походя решать сложнейшие комбинации в какой раз поразило его. Положительно – незаменимый.

Он ухватил Альку за руку.

– Вместе начнём. Бок о бок, – объявил он пафосно. – Я – президент, ты – вице. НТТМ твоё запустим как основного учредителя.

– НТТМ – это пожалуйста, – согласился Алька. Поколебался.

– Знаешь, Баула? По-честному – достала меня вся эта лабуда. Сделки, счета, залоги-фигоги. Прибыль – выручка. Деньги без конца считать. Обрыдло. А теперь ещё банк создавать – вовсе скукотища.

– Банк – скукотища?! – поразился Робик. – Да ты о чём? У тебя и сейчас от «бабок» карман, поди, пухнет. А предлагаю куда больше. Вообще иной масштаб. Не деньги – деньжищи. Большие «бабки» скушными не бывают. Другой круг общения, другого масштаба люди, другие интересы.

– А любые, – не вдохновился Поплагуев. – Мне, по чести, и нынешние-то поднадоели.

Он поднялся. Протянул руку озадаченному Баулину.

– Ты всё-таки подумай! Такими предложениями не бросаются, – крикнул Робик, уже в спину. На Поплагуева в новом начинании он рассчитывал твёрдо.

Как раз размышлениями о собственном предназначении Алька Поплагуев и занимался – после возвращения из Армении.

Седьмого декабря 1988 года утром – первое, что увидел Алька, выйдя из своей комнаты, – дядю Толечку и тётю Тамарочку, притихших возле телевизора. Сообщали о землетрясении в Армении. Толчки уровня до 10 баллов разрушили до основания Спитак. Лежали в руинах Ленинакан, Кировокан.

– Доигрались! – в сердцах бросил дядя Толечка.

– Что ж тут можно поделать, если аж десять баллов?! – аккуратно возразила жена.

– Что можно?! – Земский желчно усмехнулся. – Воровать меньше! Сколько говорено, писано: стройте сеймостойкие дома. Учёные только что не на карачках ползали, умоляли прислушаться. Нет, всё бы хапать в две глотки! Вы слышали кто-нибудь, чтоб в Японии дома разваливались? А у них как раз землетрясение на землетрясении!

– Хорошо хоть, что Среднерусскую возвышенность не трясёт, – сквозь зевоту пошутил Алька.

Дядя Толечка круто развернулся.

– Так тебе хорошо?! – сыронизировал он в сердцах. – Нет чужой беды, парень! До тех пор, пока чужую боль не научимся воспринимать как собственную, не стать нам людьми. Только холоп, раб может радоваться беде соседа. Да вы представьте оба: там сейчас тысячи тысяч без еды, тепла, ищут на морозе под обломками уцелевших близких! Вот именно сейчас, когда мы с вами языками чешем. Я срочно на комбинат! Прикинем, что можно сделать!

Убежал в спальню.

– Томка, опять костюм не готов! – донеслось оттуда через минуту. – Дождёшься – уволю!

Перед уходом прихватил растерянного Альку за локоть, пожал примирительно:

– Запомни накрепко! Если чужая беда для тебя чужая, она придёт к тебе!

В Спитак с громовержцем

В тот же день в телефонном разговоре с приятелем-музыкантом Алька услышал, что несколько рок-групп сговорились вылететь в Армению с концертами в пользу пострадавших от землетрясения.

Решение пришло в долю секунды.

– Я с Вами! Заколите одно место под меня. Выезжаю спехом! – выкрикнул Алька, не дав возразить. Покидал в рюкзак все наличные деньги.

Музыкантам удалось втиснуться в транспортный самолёт, на котором летела бригада врачей и военно-полевых хирургов – в помощь группе Чазова. В пути узнали, что разрушения затронули едва не половину Армении. С тем же самолётом летел могучий великан с внимательными умными глазами. Алька с придыханием узнал в нём знаменитого спортсмена: двукратного олимпийского чемпиона по классической борьбе в тяжелом виде Юрия Борейко. После окончания спортивной карьеры он защитил кандидатскую диссертацию. С началом перестройки активно выступал на митингах, где привлекал внимание острой критикой в адрес властей. В последние годы Борейко стал известен как член межрегиональной демократической группы, близкий к Гавриилу Попову.

Общительный Алька, досконально знавший спортивную карьеру знаменитости, нашёл случай познакомиться, и оставшийся путь с восхищением пересказывал герою его собственные спортивные подвиги. Кому не нравится, когда нас любят? За время полёта они стали приятелями.

Медиков ждали с нетерпением. Тотчас повели к поджидающему вертолёту. Подошли и к Борейко – судя по костюму, один из местных чиновников. Поздоровался аккуратно.

– Мне поручили вас встретить и передать благодарность за отзывчивость. Но нам сейчас не до агитации.

– Мне тоже, – отреагировал Борейко.

– Но Вы не представляете… Порядка сорока тысяч погибших. Множество инвалидов. Огромное число под завалами. Армия не справляется.

Он кивнул на солдат, бегущих строем к военному вертолёту.

– Тем более, раз армия не справляется, ей нужна помощь. Добровольцев ведь принимаете?

– Да, конечно. Но там даже целых домов нет. Только-только устанавливаются палатки с отоплением…

– Годится, – перебил его Борейко. Подтянул двумя пальчиками. – Слушай, я ведь не только горлан. Я ещё и мужик. Надо разгребать завалы – разгребу не хуже прочих. Веришь?

– Как не поверить, – чиновник болезненно поморщился, – двух пальчиков хватило, чтоб повредить плечо. – Что с вами делать, летите… Я позвоню, чтоб встретили.

Вопросительно глянул на Альку.

– Мы вместе, – выпалил тот. Подбежал к приятелям-музыкантам. Сунул рюкзак с деньгами.

– Добавьте, чтоб вместе с вашими!

Наспех пожав руки, припустил следом за Борейко.

Ещё с вертолёта открылось удручающее зрелище. Города внизу не было. Панельные дома под ударами стихии сложились костяшками домино. Кое-где клыками торчали сохранившиеся остовы кирпичных стен. Сплошные строительные руины. Поднимались в морозное небо дымы. То там, то сям среди развалин возникали всполохи пожаров.

Борейко не отрывался от люка. Крупное скуластое лицо вплющилось в стекло. По щеке сползала слеза.

– Что ж, потрудимся, – прорычал он.

С земли всё выглядело ещё страшнее. Боль и ужас человеческие обрушились на добровольцев сразу по прилёту.

Количество предполагаемых жертв исчислялось в десятках тысяч. Выжившие бродили по зимним улицам – без тепла, пищи, медикаментов, – больницы в руинах, автодороги, по которым могла бы быть подвезена помощь, блокированы трещинами.

Но уже вовсю шли первоочередные работы. Устанавливали отапливаемые палатки, в которые сносили искалеченных, обмороженных людей. Развёртывали полевые кухни. У завалов рычали экскаваторы, к пожарам пробивались пожарные команды.

Подвезли на вертолётах и выгрузили пирамиды гробов. Опознанных тут же хоронили.

Борейко, наскоро кинув чемоданчик в выделенной палатке, сразу включился в работу. Деятельный, энергичный, он мигом сколотил вокруг себя бригаду из студентов-добровольцев, которую охотно использовали в помощь военным, пожарным. Работать приходилось чем придётся: ломами, молотками. На второй день их переключили на расчистку завалов. Прежде всего, там, где сохранялась надежда обнаружить под обломками живых. На месте разжились ножовками, зубилами, кувалдами. Не было даже кусачек, и арматуру приходилось пилить вручную. В темноте – при свете фонариков. Прожекторов в городе не было. Борейко работал, не зная устали. Огромный, распаренный, голый по пояс среди мороза, он сдвигал неподъемные камни и плиты, заменяя собою шагающий экскаватор, которых не хватало. Он торопился спасать. Кажется, убеждённый, что если не спасёт он, не спасёт никто. Старался не отставать от бригадира и Алька. Порой действительно удавалось обнаружить и вытащить выживших. Иногда невредимых, больше – искалеченных. Но гораздо чаще это оказывались трупы. С каждым днём живых находилось всё меньше. На исходе дня, обессиленные, доползали до палатки и рушились на скатки. Но уже с первым рассветом неугомонный бригадир принимался теребить бригаду, – подъем, ребята! Время не ждёт.

На пятые сутки к Борейко подбежал старый, ссохшийся от горя армянин. Ухватил за рукав.

– Ашхен, Ашхен! – объясниться не мог, по-русски не говорил вовсе. Побежали за ним следом – к развалинам кирпичного одноэтажного дома, – видимо, жилище старика.

– Ашхен! – гортанно кричал он, припадая к одной из плит, закрывавших вход в подпол.

Бросились на землю, вслушиваясь. Тишина.

Кажется, несчастный старик тронулся от горя. Развели сочувствующе руками. Потянулись назад.

Оббежал, рухнул на колени.

– Ашхен! – умоляюще зарыдал он. Принялся хватать руки, целовать.

Острослухий Алька вновь припал к земле, поднял руку, требуя тишины. Наконец, поднялся.

– То ли чудится… Как будто детский плач, – неуверенно сообщил он.

– Будем работать, – принял решение Борейко. – Отрезаем кусок плиты, пробуем приподнять. Другого варианта нет. Ну что? Вперёд за орденами?

Пытаться подогнать экскаватор было бессмысленно, – подхода к руинам не было. Пришлось работать вручную: пилили, долбили, крошили. Час-другой-третий. Сменяли друг друга. Только старый армянин отказывался смениться. Упрямо поднимал и опускал лом.

Кое-как отделили часть плиты, острым узким углом перекрывающую вход вниз. Места, чтоб поднять, было на одного.

Борейко склонился, поднатужился, пробуя, будто штангу на помосте. С усилием чуть приподнял. Бросил.

Оборотился к Альке, уже изготовившемуся с фонариком в руке.

– Не слабо, однако, – озадаченно прикинул он. – Разве что с полминуты… Замешкаешься, там и останешься. Готов?

Алька нетерпеливо кивнул. Ещё двое с боков приготовились подсунуть ломы.

– Ну, с нами Олимпийские боги! Пошли!.. – зарычал Борейко страшно и потянул плиту вверх. Он ещё приподнимал, когда Алька вьюном уж ввернулся в щель.

Борейко приподнял плиту на уровень груди. Ноги будто вросли в землю, трицепсы канатами ходили по спине его, страшные, с верёвку жилы взбухли на висках.

Тут увидели, что подставленные ломы под непомерной тяжестью принялись сгибаться, – силы оставляли гиганта. Кто-то бессмысленно попытался ухватить сбоку – помочь.

Бросились к щели с фонариками:

– Олежек, милый! Быстрее!

– Да зацепилось тут! – невнятно послышалось из подземелья.

Борейко, помогая себе, зарычал. Рычал, чем дальше, тем яростней. Вскинул голову.

– Ну же, вы там! – простонал он, то ли Альку торопя, то ли небесам грозя.

– Держите! – послышалось из щели. У Альки приняли обвисшего ребёнка. Следом – стал виден он сам. Самые бесстрашные ухватили за руки, потянули. Рухнет плита – ни рук, ни ног не останется. Успели-таки.

– Всё! – крикнули Борейко. В следующую секунду плита упала, разметав известковую пыль. А сверху на неё лёг богатырь. Да так и лежал, раскинувшись. Разбросав руки. Из порезанных ладоней хлестала кровь.

Старик жадно выхватил из чужих рук внучку, побежал к «скорой помощи», поджидавшей в проулке.

– Что надо старичина, – оценил Алька. – Его бы в нашу молодёжную бригаду.

После того случая Алька прозвал Юрия Борейко Громовержцем.

Прилетевший в Спитак с группой итальянских спасателей, в сопровождении телевизионщиков, секретарь ЦК компартии Армении нашёл знаменитого спортсмена среди развалин. Итальянцы во все глаза глядели на могучего атлета.

– Наш знаменитый олимпийский чемпион, – представил его секретарь – под софиты. – Одним из первых пришел на помощь. Армянский народ навсегда сохранит в сердцах благодарность к тем, кто откликнулся на нашу беду. Товарищ Борейко, откройте митинг. Скажите несколько ободряющих слов первопроходцам из Европы.

– Нет времени на митинги! – громыхнул Борейко. – Включайтесь, ребята! Под завалами люди.

Итальянцы закивали энергично, требовательно заговорили. Митинг пришлось свернуть.

Массово стали высаживаться спасательные группы со всего мира.

Сменили их бригаду спустя десять дней. Борейко согласился уехать, когда надежды обнаружить живых не осталось вовсе.

Когда взлетали, внизу был уже иной город – палаточный. Пятьдесят тысяч палаток.

Прощались в Домодедово. Обнимались. Обменивались адресами. За эти дни сроднились.

Все уж разошлись. Борейко придержал Альку.

– Не теряйся, – попросил он. – Обязательно не теряйся. Нечего тебе в провинции тереться. Ко мне приезжай. Найдём дело по плечу. Помни, мы одной крови, и от нас зависит, какой сделается жизнь на планете.

Сжал за плечи – осторожно, чтоб не повредить, – и зашагал к поджидающей «Волге».

Альке ещё долго вспоминалось пережитое. Вопли женщин, ногтями скребущих завалы, всхлипы детишек, пробивающиеся откуда-то из-под обломков, – куда было невозможно добраться, перерубленные человеческие конечности. Чаще – во сне, иногда – наяву. И всякий раз его будто окатывало холодным потом.

Спустя время по телевизору передавали репортаж с митинга, организованного Демдвижением. На трибуне Алька увидел своего нового друга.

«Сорок тысяч погибших! Сто двадцать тысяч инвалидов, полмиллиона, оставшихся без крова! – громыхал на всю страну Борейко. – Катастрофа в Армении не только земную кору потрясла! Но и всё наше общество. Рухнуло всё, что прогнило!..»

Алька слушал с грустной улыбкой. И – странная вещь человеческая память! Чем дальше, тем больше эти дни в Спитаке, посреди безысходного горя, стали восприниматься как период счастья и душевной наполненности. Он тосковал по дружной их бригаде, по палатке и, конечно, – по Громовержцу. Человеку, точно знающему, что нужно, чтоб сделать людей счастливыми.

Смычка комсомола с криминалом

Встреча Баулина с Лапиным состоялась в отдельном кабинете гостиницы «Берёзовая роща». Многолетняя комитетовская вотчина потихоньку стала переходить под крыло Лапинской группировки. Но и комитетовской агентуры по-прежнему было в достатке. Свидание ответственного комсомольского работника с криминальным авторитетом было из тех, что не требуют огласки. Потому стол накрыли в отдельном кабинете, с отдельным же входом со двора. Обслуживала Пичуева, по протекции Лапы ставшая главным администратором отеля.

Лапинская охрана, без которой он теперь не ходил, осталась под дверью. За Лапой, чуть сзади, с блокнотом в руке присел холёный низкорослый блондинчик – Лисёнок, правая рука и казначей всего Лапинского хозяйства. По слухам, именно смышлёный зам не раз помогал хозяину вывернуться из матовых ситуаций. Едва не весь город был убежден, что Лисёнок – кличка хитроумного финансиста. То, что он Лисёнок по паспорту, знали немногие. Была, впрочем, у Лисёнка своя слабость – чрезвычайно удручал его низкий рост. В любую погоду не снимал штиблет на толстой подошве. Выпрыгивал из них лишь перед сном – словно с ходулей. На своего рослого шефа поглядывал с завистью.

Выпили по рюмочке коньяку. Помолчали выжидательно. Лапа, чуть раздавшийся, в элегантной, как всегда, «тройке», с прищуром разглядывал недавнего фарцовщика, а ныне управляющего делами областного комсомола. Наконец, щёлкнул часами-луковицей.

– Ну и?.. – произнёс он. Достал чётки, принялся перебирать.

Под оценивающим, испытующим его взглядом Баулину стало знобко – будто сквозняком потянуло. Несколько сбивчиво принялся рассказывать о планах создания молодёжного банка, напирая на выгоды перевода в него счетов кооперативов.

– И в чём же их выгода? Потерять в стрёмном банчке всё, что нажито непосильным трудом? – с издёвкой поинтересовался собеседник.

Робик понял: нахрап не прошёл. Вздохнул, как бы огорчённый непонятливостью собеседника. Приготовился зайти по второму кругу. Но Лапа, останавливая, приподнял палец.

– Не крути вола, – предупредил он. – Для кооперативов твой банчок – ненужная головная боль.

Пригубил коньяку.

Робик безысходно ждал отказа. «Ну чего тянешь? Я б и сам на твоём месте давно послал».

Наслаждаясь нервозностью собеседника, Лапа вновь отхлебнул.

– В чём мой интерес? – прямо спросил он. Сам же ответил:

– Я вхожу в учредители нового банка…

Баулин посерел.

– А может, сразу в министры финансов? – не удержался он от язвительности. Терять уж было нечего. Криминальный авторитет среди учредителей комсомольского банка – кто на такое пойдёт?

Ни мускул не дрогнул на лице у Лапы. Лишь веко дёрнулось оскорблённо.

– А что, Лисёнок, может, двинем тебя в министры, раз уж предлагают? – обратился он к помощнику. – Нужна же своя «шестёрка» во власти.

– «Шестёрка» уже есть, – отреагировал тот, едва заметным кивком подбородка указав на Баулина. – Зачем нам вторая? Тебе самому двоих закапывать дороже.

Робик сбледнел. Эти ребята умели шутить. Беда в том, что сам он не понимал, до какой степени они шутят.

Лапа тонко, уголком губы, усмехнулся.

– Можно и так, – согласился он. – У меня кооператив «Викинг» – чистенький, очень правильный, ни пятнышка. Его и включим в соучредители от кооперативного товарищества… Меня там по документам вовсе нет, – успокоил он Баулина.

Робик поспешно, едва скрывая радость, закивал.

– И второе, – продолжил Лапа. – У меня зарегистрировано СП с финнами. Подвозят барахлишко на продажу. А главное – поставляют сырьё на Клинский химзавод. Рвутся поставлять то же самое на наше «Химволокно».

– Губа не дура. Полстраны рвётся, – хмыкнул Робик. Огорченно покачал головой. – Но, увы, – флагман индустрии. Дверь на замке.

– Кто-то замки вешает, кто-то вскрывает, – Лапа продолжал играть чётками. Перестук костяшек отчего-то пугал.

– Будем мониторить, – ввернул новомодное словцо Робик. – Как только появится лазейка, содействие властей обещаю… Для партнёра всё, что могу, – тонко славировал он.

В тот же вечер Робик доложил о результатах переговоров Девятьярову.

– Стало быть, смычка комсомола с криминалом, – с усмешкой констатировал тот. Надбавил пафоса, будто на трибуне. – Перестройка шагает по стране!

– Зато стартуем! – возразил Робик. – А как выйдем на большую дорогу, всех стрёмных попутчиков потихоньку отодвинем.

Девятьяров всё колебался.

– Поплагуев в этом деле не подведёт? Всё-таки мы его НТТМ как закапёрщика для банка планируем.

Робик скривился.

– Не будет из Поплагуя толка, – объявил он. – Мотает его больно. Другой бы давно забогател, а этот сыплет деньги вкруг себя, как из сита. Какие-то Грушинские фестивали, рок-группы. В кабаках его чуть ли не с цыганами привечают. Да и вообще, по-моему, охладел. А нынче кто остановился – тот отстал. Сегодня ярило. А завтра, глядь, обнищуется. Но чего можно не бояться, – так это огласки. Что-что, а подлянки Поплагуй не кидает.

Заметил сомнение, что не сходило с лица первого секретаря.

– Как, кстати, Сонька? – поспешил он перевести разговор.

Жёсткие черты Девятьярова непроизвольно расслабились. С появлением в его жизни пышногрудой любовницы бывший аскет сменил систему планирования. Неделю разбивал теперь не от понедельника до воскресенья, а от встречи до встречи.

Спустя несколько месяцев был зарегистрирован первый по городу и один из первых по Союзу Молодёжный инновационный банк «Пионер».

Колдовство у Земских

Анатолий Фёдорович Земский приподнял «походный» портфель, собранный женой. Буркнул:

– Кирпичами, что ли, набила? До Москвы всего ничего, а собираешь, будто в Арктику.

– В Арктику, поди, легче. Там министров нет, – Тамара пригляделась. Какая-то огрузлость проступила в вечно бодром, моторном её муже. Незащищенность, которая изредка, краешком проступала и которую она так в нём любила. Похоже, заездила его эта треклятая реконструкция.

– Коньяк правильный положила?! – всполошился Земский.

– Да уж изучила, чего ваш министр любит. Для начальника Главка отдельно – Хенесси VP. Костюм наденешь – «тройку». Висит поглаженный.

Земский поморщился.

– Ничего, потерпишь. Чистую рубашку сложила и завернула отдельно. Не забудь переодеть, как доедете… Чтоб на коллегии не озонировать. Носовые платки сбоку. Ну, если чего забыла, утром перед отъездом ещё пошуршу – припомню… Что ещё? Да! Прежде чем на коллегию зайти, стрелки на брюках оправь. Вечно они у тебя сикось-накось.

Земский отошёл к окну.

– Зима… – отгоняя тревожащие мысли, произнёс он. – Всё-таки хороший у нас двор.

Он стоял вполоборота, облокотившись о подоконник, и сквозь полуприкрытые веки глядел на присыпанную снегом жухлую траву во дворе, на ледяную горку для ребятни, что монтировали рабочие. Тамара встала рядом.

– Не мечись. Всё будет хорошо. Пробьёшь свой полипропилен, гранулят, – что там у вас? Как всегда, всех ублажишь, ухохмишь. И – подпишут твоё долгожданное.

– Твоими б устами, – буркнул Земский. Тряхнул головой. – Алька куда пропал?

– Звонил, что задерживается. Сидит у постели какой-то заболевшей знакомой. Она в жару. Не может оставить. Как думаешь, – правда?

– Насчёт постели наверняка правда.

Тамара вздохнула.

– Что-то Аленький наш, как с комсомолом связался, привирать начал. И попивать, – робко добавила она. – Позавчера наткнулась за кроватью – пустая бутылка «Старки». Ещё накануне стояла в баре едва початая. И вдруг – пустая. И всего-то за ночь. Как можно так много?

– Худо не что много. А что пьёт в одно рыло. Один, втихаря.

– Мальчика что-то мучит. – Тамара опасливо покачала головой в бигудях. Бигуди мелко звякнули. – Вроде, на счету, хвалят. А вижу, что мучается.

– От того и мучится, что на счету… Не на тот маршрут сел.

Он наткнулся на болезненный взгляд жены.

– Не его это, понимаешь?! – рассердился Земский. – Да и время не его.

– Как же! Сам же говорил, что нынче время фантазёров. А он у нас тот ещё фантазер, хлеще любого.

– Да не фантазёров, а брехунов! Алька – фантазёр. Весёлый, шаловливый, как чижик, – Земский слабо улыбнулся. – А нынче востребованы иные – ходкие, хваткие. Вот среди них и закружило.

– Опять же насчёт денег, Толечка! – Тамара ткнула на бельевой шкаф. – Давеча на средней полке гляжу – мамочки! Чуть не до верху пачек. Загляни сам – прорва! Спрашиваю, для чего столько. А купи, говорит, себе что хочешь. А что мне надо? Горло-то одно. И жопа, хоть большая, больше одного платья зараз не натянешь. Я и с твоей-то зарплаты вечно откладывала.

– Больно легко всё даётся. Что деньги, что девки. Сами липнут. А успеха добиваются через труд, преодоление. Взял бы на комбинат. Реальное производство, оно любого в оборот берёт… Но под другое заточен… Ладно. Вернусь из Москвы, что-нибудь помаракуем, – успокоил Земский жену. Приобнял:

– Подустал я что-то, Тома!

– Ещё бы! По бабам износился.

– Будет ерунду молоть, – Земский, пригнувшись, поцеловал её в голову. И Тамара, не избалованная мужней лаской, прижалась, обняла.

– Сколько можно на себе всё тащить, – другим голосом укорила она.

– Как там Алька говорит, – ништяк? Вот и ништяк, – успокоил её муж. – Утвердим, отладим, и – махнем мы с тобой в санаторий. Хошь в Кисловодск, хошь в Сочи. А то прямо в Карловы Вары. Загромоничной минералкой промоемся.

Тамара недоверчиво хмыкнула.

– Гав! – сказал прокравшийся в квартиру Алька. Вид обнимающихся стариков Альку встревожил.

– Что-то случилось? – насторожился он.

– Нет-нет, всё в порядке. Всё хоккей, – почти в тон отреагировали оба.

– Может, что с сердцем? – он всмотрелся в набухшие веки дяди Толечки. Но тот лишь сердито отмахнулся.

– Тогда почему не по бабам? – пытаясь подзавести тетю Тамарочку, начал излюбленный подкол Алька.

Но дядя Толечка не приободрился, как обычно. Не глянул орлом на ревнивую супругу.

– Отбегался, – просто ответил он.

– Ты иди, Аленький, пока на кухню. Я всё приготовила. А мы постоим. Подышим, – тетя Тамарочка передвинулась, будто укрывая собой мужа, и несильно, с виноватой улыбкой подтолкнула Альку рукой.

– Так я не один! – Алька показал на коридор. – Со мной Колдун. Специально приехал повидаться.

В последнее время Алька часто виделся с Мещерским. Сблизили обоих музыкальные предпочтения. Например, Шопен, обязательно в исполнении Кристиана Циммермана. Неплох, конечно, и Рихтер. Но всё-таки – не шопенист. А вот сонаты Шуберта старались услышать в исполнении Горовица. Сходились на том, что современные не дотягивают. Нет той лёгкости, размаха. Вместе были завсегдатаями музыкальных магазинов. Часто, добыв что-то новое, торопились в терем – послушать запись на японской аппаратуре. Особенно сдружили их «Колдовские рассветы». Мещерский, с помощью Поплагуева сблизившийся с миром современных рок-музыкантов, был ему благодарен. И, в свою очередь, старался расширить кругозор юного своего друга.

Бывало, Алька ночевал в Колдовском тереме. Летом, по теплу, спал прямо в саду, в обнимку с алабаем. Несмотря на разницу в возрасте, ему было интересно с этим человеком, многое повидавшим, о многом передумавшим, а главное, сохранившим юношескую увлечённость жизнью. Часами смотрел, как на глазах его совершается колдовство. В мёртвой материи: холстах, деревяшках, металле, – зарождается жизнь. Впитывал рассказы о знаменитостях, с которыми повезло общаться юному Алексею, и о десятках безвестных талантов в СССР, которым Мещерскому, уже в зрелом возрасте, довелось помочь. Слушал и проникался ощущением бестолковости собственного существования. Будто не полноценной жизнью живёт, а проживает чужую, подвернувшуюся по случаю.

– Заходи же, граф! Чего топчешься? – крикнул Земский с бодростью. Намекающе показал жене на стол.

В гостиную вошел Мещерский. Подошел к ручке хозяйки. Тамара, не раз слышавшая от мужа, а после от Альки о таинственном Колдуне, с интересом оглядела худого, залысого мужчину, с колючим пучком волос сзади. Не по возрасту, стильного. С запахом тонкого парфюма. В шарфике под вельветовым пиджаком, джинсах «Левис» и – глаза Тамары полезли на лоб – с дыркой на носке, откуда торчал синюшный ноготь большого пальца.

– Граф? – недоверчиво уточнила она, не в силах отвести глаз от дырки.

Мещерский проследил за направлением её взгляда. Густо покраснел.

– Прямо анатомическая загадка. Надеваю-то утром целые… – пробормотал он.

Земский расхохотался.

– Чем гостя в краску вгонять, принеси тапки, – обратился он к жене. Жестом пригласил Мещерского к столу. Принял принесённую бутылку «Мартеля», водрузил на скатерть.

– Ну, дырка в носке – я понимаю. А что за дырка в голове? – переменил он тон. – Вчера мне сообщили, будто распродаёшь свой бизнес.

Мещерский кивнул:

– Как раз зашёл попрощаться, чтоб не через третьи уста. Уезжаю я, Фёдорыч. На историческую родину возвращаюсь. – Он усмехнулся горько. – Когда-то пацаном на историческую родину приехал, теперь откуда приехал, возвращаюсь. Получаюсь счастливчик. В Родинах, как в родинках.

Морщины на лбу Земского полезли вверх. Попытки отшутиться не принял.

– Чем же мы тебе настолько не угодили? – тяжело произнёс он. – Если следователь Клыш что напортачил…

Мещерский живо замахал руками.

– Нет, нет! С ним мне, наоборот, повезло. Оказался из тех, что не по указке.

– Тогда что ещё?! Ведь вот она, новая жизнь! Свобода, которой ты, как никто, горбом и упёртостью своей добивался. Бери – не хочу!

– Это не та свобода! – негромко ответил Мещерский. Ухватив за «чубчик», вскрыл коньячную пробку.

– Опять не та?! – вскинулся Земский.

– Не закипай, Фёдорыч, – примирительно попросил Мещерский. – Рюмки можно попросить? – обратился он к хозяйке, старательно поджимая голый палец. Тамара, поставив перед гостем тапочки, поспешила к пузатому буфету – хлопотать.

– Указ о борьбе с алкоголизмом ещё не забыл? – спросил Мещерский. – А о нетрудовой деятельности, по которой меня посадить пытались?

– Да мало ли дураков, что глупые указы подписывают? – возразил Земский.

– Положим, указы подписывают дураки, – согласился Колдун. – Но те, кто им перо подносит, точно себе на уме. И хоть в тени, но знают, чего хотят.

– И что же?

Мещерский смолчал. В непонятливость Земского он не поверил.

Тамара меж тем накрыла наскоро стол.

– Давайте, мужики. За что там у вас? За встречу или проводы?

Как и предвидела, выпив, муж несколько расслабился. Заново разлил.

– Графиня, небось, уговорила уехать?

– Мама умерла, – просто ответил Мещерский.

Земский поперхнулся.

– Извини, не знал, – он укоризненно скосился на Альку. Выпили втроём – не чокаясь.

– Из-за неё и не уезжал. Одряхлела. Не выдержала бы дороги. А нынче ничто не держит.

– Ничто?! – Земский вновь погрознел.

Из кухни вернулась Тамара.

– Чёрт знает что! – от порога заругалась она. – Вы поглядите, какую дрянь продавать стали. И как я, дура, не досмотрела? Хлеб никудышный. Липкий, будто вовсе непечёный. Почитай, с войны такого не видывала.

Она в расстройстве швырнула на стол хлебницу.

– Правда, липкий? – внезапно заинтересовался Мещерский. Взял кусок. – И впрямь липкий! – Обнюхал. – Надо же, – один в один. Мякиш! Родимый ты мой, – с непонятной нежностью произнёс он. Резким движением стиснул и под удивлёнными взглядами принялся месить, спрятав меж ладоней.

– Гляди-ка, помнят руки, – похвастался он через полминуты. – Хлебушек этот мне жизнь спас, – коротко объяснился он.

Усмехнулся повисшему недоумённому молчанию:

– Ну, сами напросились.

Не переставая быстро перебирать длиннющими пальцами, принялся рассказывать.

Было это, страшно вспомнить, в сорок пятом. Когда графская семья, истосковавшаяся по Родине, в Советскую оккупационную зону въехала.

Семью тотчас арестовали. Сразу после ареста семнадцатилетнего Алексея Мещерского от родителей изолировали. Так что о судьбе отца с матерью узнал уж после освобождения.

Самого же его посадили в подвал, в одиночку. Следователь достался молодой, ретивый. Очень рвался раскрыть что-нибудь такое покруче, вроде глобальной шпионской сети. От Алексея потребовали подписать, что он корейский шпион и в СССР вместе с родителями приехал, чтоб выведать секреты Каспийской флотилии. И поскольку юный упрямец не признавался, к угрозам добавилось избиение. А выжил, потому что в Париже занимался лепкой.

– Понимаете, они утром давали кусочек хлеба – на весь день. Но я не ел его. Я целый день лепил из этого хлеба фигурки. Съедал уж перед сном. Назавтра они меня снова били, но хлеб все-таки давали, и поэтому я мог целый день лепить и не думать о них, – Мещерский засмеялся. Должно быть, по прошествии десятилетий это казалось ему забавным. – Понимаете, я о них не думал! Они меня пугали, а я лепил. А те, кто думал о них целый день, те наговаривали на себя, признавались во всём. И тогда их приговаривали. А меня, в конце концов, выделили в отдельное производство и упекли в Сибирь всего-навсего за незаконный переход границы. Наверное, чтоб в ногах не путался.

Оборвав рассказ, он раскрыл ладони. На столе стоял косматый, носатый, с широченной улыбкой и печальными глазами леший.

Все ахнули.

Мещерский поднял руку, чтобы прихлопнуть собственное творение, но сноровистая Тамара успела выхватить.

– Ещё чего? Если сам не заценил, пусть у меня живёт.

Она водрузила фигурку на сервант, и с расстояния стало заметно, что она чем-то напоминает создателя.

– И впрямь колдун! – подивился Земский.

Алька вскочил:

– Дядя Толечка, ты бы видел, что он из обычных пней делает!

– После… – не дал себя сбить Земский. – Ладно, сказитель. То преданье старины глубокой. А из-за чего ныне бежать намылился? Сейчас вроде пальцы на допросах не ломают.

– Да не бегу я, другое здесь, – возразил Мещерский. – Осталось мне этой жизни, если повезёт, 15–20 лет. Я художник. Мне кажется, нащупал направление, которое едва-едва пробрезживает. Кой-какие наработки сделал. Пока анонимно. Остальное – в мыслях, эскизах.

Жестом остановил зафырчавшего Земского.

– А не сделаю сам, рано или поздно другие подхватят. Просто я обогнал. Или состоюсь, и тем оправдаю своё существование, или кану без следа… Этим сейчас и живу. Здесь, в Союзе, ходу мне нет. Не член, извините-с! – он шутливо оттопырил губу. – Умру я, умрёт то, чем ныне живу.

Кашлянул, как бы меняя градус разговора.

– Фёдорыч! Я всё думаю о тереме. Всё-таки много в него вложено. Хотел передать городу. Едва рот открыл – тотчас всякие комиссии налетели, – то без согласования, это без разрешения. Назавтра какие-нибудь эпидемиологи. Следом – санинспекция. Сунешь в лапу – уйдут. А если меня не будет, и совать станет некому? Уеду – разворуют, а не выйдет растащить – сожгут, как родительское имение в семнадцатом. А я его под Кижи делал. Да и не совсем под Кижи. А на свой лад. Может, как-нибудь под музей комбинатовский оформишь. Тогда уж руки загребущие не дотянутся.

Земский скупо кивнул. По лбу его заходили морщины.

– Я пока полностью дом не освобождаю, – заторопился Мещерский. – Полно ещё раритетов. А уж как всё распродам, так разом и документы подпишу. Но места на участке хватает. Так что можете уже сейчас под комбинатовские нужды использовать. И мне спокойней, что под присмотром.

Он выложил на стол связку ключей.

– Вымогают, значит?! – процедил Земский. Всё это время он думал о своём. – Больно много развелось нынче халявщиков – возле чужих денег попастись. Пока эта зараза не укоренилась, надо бы руки поотбить… Чтоб показательно. Может, чуть присмиреют. Для начала прокурорскую проверку наладим… Отец дома? – обратился он к Альке.

Тот скользнул взглядом по напольным часам.

– Отец по утру в Москву уехал. Срочно вызвали. Они сегодня с матерью в Дом профсоюзов на торжественное собирались. Может, вернулся… Узнать?

– Да. Если дома, попроси заглянуть.

Понятливо кивнув, Алька подскочил к телефону.

– Отца, оказывается, задерживают, – сообщил он спустя минуту. – Мама пока одна дома. Обещала, как соберётся, зайдёт.

– Ладно. Сам после доведу, – пообещал Земский. – Жаль тебя терять. Мужик ты штучный. Ну да, как говорится, насильно мил не будешь… Посошок?

– Фёдорович! Я ещё и с другим к тебе шёл, – Мещерский повертел рюмку. – Следи во все глаза, чтоб из-под тебя самого комбинат не вымыли.

– Кто?! Эк, гляжу, страху на тебя нагнали, – Земский демонстративно расхохотался.

– Те же самые, ушлые. Ты закон о кооперации внимательно читал?

– Ну, читал.

– А я без «ну». Штудировал. С дополнениями и приложениями. И в нем прописано «Создание кооперативов при предприятиях».

– И что с того?

– Да то, что весь смысл искажён. Кооперативы – задуманы как конкуренция государственному сектору. А если их при предприятиях создавать да включать в цепочку как посредника, – все оборотные средства там и осядут. Вымоют деньги начисто.

– Опять сказки рассказываешь, – Земский набычился.

– А вот и не сказки! – вклинился Алька. – Мне самому на днях ухарь один с писчебумажной фабрики предложил заключить договор, чтоб сырьё будто через моё НТТМ поступало. А разницу «пилить».

– Эва куда двинулось! – Земский озадаченно огладил лысину. Шлёпнул с силой. – Только мы-то не писчебумажная шарага. Кто позволит могучие предприятия на виду всей страны разворовать? Завтра же пересажают!

– Это пока все сажающие на одной стороне, – возразил Мещерский.

– Да я за комбинат глотку перегрызу! – взревел Земский. Тамара, знающая мужа лучше других, выхватила у неспешного гостя бутылку и быстро разлила коньяк по рюмкам. Всунула в руку:

– Остынь! Вечно ты, прежде чем вникнуть, с полоборота…

Щёлкнула входная дверь. Перестук каблучков. В комнату впорхнула Марьяна Викторовна, в облегающем бархатном платье с глубоким декольте, прикрытым сверкающими украшениями. На шпилечке. Свежая. Благоухающая ароматом «Дзинтарса». Раскрасневшаяся от сознания собственной неотразимости.

– Марьянка! Ах, хороша! На диво хороша! Прям молодка! – всплеснула руками Тамара. Потянулась с поцелуем, демонстративно убрав руки. – Только с кухни. Так что не дотрагиваюсь, чтоб такую красоту не исподлючить.

Подошёл поздороваться Земский. С удовольствием чмокнул в щечку:

– Марьяна коса – дивная краса. Ты нам насчёт возраста раньше не врала? Да тебе и сейчас – будто только с выпускного бала. Алька! Это точно твоя мать?.. А ну-ка, крутнись!

Счастливая Марьяна Викторовна изобразила танцевальный поворот.

Алька, редко видящий мать столь беззаботной, смотрел во все глаза.

Марьяна заметила, наконец, незнакомца, медленно к ней направившегося.

– А это знаменитый по городу Колдун, – представил того Земский. – Он же граф Мещерский. Граф, кстати, всамделишный. А Колдун, потому что десяток раз пытались посадить, а он всё меж пальцев ускользает.

– Миша с утра в Генпрокуратуре на каком-то межобластном совещании, – произнесла Марьяна Викторовна, догадавшись, что просьба к прокурору зайти как раз и связана с этим гостем.

Мещерский подошёл к ручке, скользнул взглядом по шейке, по украшению. Внезапно отпрянул. Лицо сделалось озадаченно-беспомощным.

– Что, Ваше сиятельство, помертвел? – заметил Земский. – Марьяна-коса – дивная краса с ног сбила или ожерелья такой красоты не видел?

– Видел. Но давно, – не своим, просевшим голосом ответил Мещерский. Он всё не отрывал глаз. – Только это не ожерелье – колье. Это ведь знаменитая «Скифия». Не ошибаюсь?

– В первый раз слышу, – с лёгким удивлением ответила Марьяна Викторовна. – Наверняка знаю только, кто подарил. Муж любящий.

Она подмигнула сыну.

– Бутоны из бриллиантов крепятся на платиновой основе, – Мещерский всё не отводил глаз от колье. – Это так называемый большой гарнитур: серьги, браслет, кольцо…

– Может быть, – несколько принуждённо ответила Марьяна Викторовна. – Но я ношу то, что получила в подарок. Что было изначально, то на мне.

– Таких колье на весь свет десяток, – глухим голосом сообщил Мещерский. – У них общая особенность: подвеска из чёрного жемчуга в форме капли.

Он всё силился разглядеть камень, завернувшийся под бархат.

– А здесь тёмно-синий! – Марьяна Викторовна, несколько раздражённая, потянула колье вверх. Обнажился нижний, самый крупный камень – насыщенного синего цвета. – Выходит, ненастоящее… И Бог-то с ним. Зато муж настоящий!..

– Да что это с Вами?! – выкрикнула Тамара. Она уж давно беспокойно присматривалась к посеревшему гостю.

Мещерский в самом деле сделался словно не в себе. Попятился на ослабших ногах, принялся опускаться. Сел бы на пол, если б Земский быстро не подставил под него стул.

– Эк Вас хватило, Ваше сиятельство! – с озадаченным видом произнёс он. Счёл нужным разрядить обстановку. – Граф у нас изысканный ценитель. С его мнением, знаю, московские ювелиры считаются… Все разъяснения получил или надо объяснить, почему тёмно-синий, а не серо-бурмалиновый? – он расхохотался ненатурально.

– Итак знаю, – ответил Мещерский. – Чёрный я расколол в три года. Молоток первый раз в руки попал, ну и… Пришлось отцу заказывать другой камень.

Он отёр взмокший лоб:

– Надо же. Вообще-то я не потею.

Воцарилось тревожное молчание.

– То есть Вы хотите сказать, что это колье – ваше? – пролепетала Марьяна Викторовна.

– Там сзади зажим, – припомнил Мещерский. – Если через лупу – видны буквы.

– Разглядывала, и не раз. ФМ. Полагала, это клеймо ювелира.

– Феоктист Мещерский. Мой отец. Пометил драгоценности перед репатриацией в СССР. Их потом все отобрали при обыске. Вот ведь какой круговорот вещей в природе.

Он жалко, уголком губ улыбнулся.

Марьяна Викторовна, путаясь, судорожными движениями принялась расстёгивать колье. Алька кинулся на помощь.

– Нет, нет! Это ваше, – вскрикнул Мещерский. – За сорок лет через сорок рук, должно, прошло. Какие тут претензии?.. Жаль, мама не дожила. Она до последних дней была уверена, что… Выходит, была права.

– Что украл следователь? – стиснутым голосом произнесла Марьяна Викторовна.

– В описи-то их не оказалось. Я запросы делал. Потом, если б официально, через государство… Гарнитуры-то считанные. Да и перстни заметные, броши. Одна – из дома Романовых. Где-нибудь да всплыло бы. В музее ли, на аукционе. Я отслеживал. Ничего! Мама считала, что из-за них нас и посадили. До самой смерти себя корила. Понимаете, мама всегда была чрезмерно… открытая. При досмотре назвала подлинную стоимость (по оценке парижского ювелира)… и к вечеру нас всех арестовали. Если допустить, что цель на самом деле – присвоить драгоценности, тогда и арест логичен. Чтоб следов не осталось.

Земский налил рюмку коньяка. Протянул гостю. Тот, при общем молчании, проливая, выпил. Острый кадык бегал вверх-вниз.

Земский глянул вопросительно на Марьяну Викторовну.

Марьяна кивнула, соглашаясь. Спохватившись, показала глазами на сына.

– Алька! – попросил Земский. – Ты бы сходил домой. Мало ли, – отец позвонит.

Алька набычился:

– Ага, как же! Совсем меня за болвана в преферансе держите. Никуда не пойду.

Расставил ноги, словно на палубе, в ожидании волны. Крепко охватил за плечи ослабевшую мать.

Ошарашенная Тамара впилась пальцами в спинку кресла:

– Да чего уж в самом деле? Не так, так по-другому узнает.

Кивнула мужу.

Земский прокашлялся.

– Фамилию следователя не припомнишь?… – выговорил он через силу.

– Вот уж вовеки не забыть… – Мещерский показал переломанные пальцы. Увидел перекосившиеся лица, распахнутые в ужасе глаза Альки, пресёкся. – О господи!.. Полагал, однофамильцы, – выдавил он.

Марьяна Викторовна обвисла, поползла вниз. Сын едва успел подхватить.

– В спальню, в спальню неси! У меня там нашатырь! – выкрикнула тётя Тамарочка. Побежала впереди.

Мещерский сидел, оглушённый. Потирая виски. Наконец, поднялся. Качнуло, так что пришлось ухватиться за спинку стула. Земский сделал движение поддержать.

– Ничего, ничего, – остановил его тот. – Это от внезапности. На воздухе отпустит… Пойду я, Фёдорович! Вот уж впрямь – нежданно-негаданно.

– Колье? – напомнил Земский.

Мещерский отмахнулся.

Спустя полчаса из спальни вышел Алька, всё ещё смятённый.

– Вроде, успокоилась, – сказал он. – Там тётя Тамарочка хлопочет. Кто ж отец-то, получается?

Земский разлил. Он всё искал слова успокоения.

– Ты уж взрослый, Алька. Иной раз и такое доводится пережить. Но всё-таки не один. Какие бы мысли в башке не вертелись, помни: мы все у тебя есть. Как были, так и есть. А ты у нас.

Он с тяжким выдохом выпил. Спохватился. Протянул колье.

– А вот Граф-то как раз один… Пустой ушёл. И как бы не в себе. Возьми такси, отвези. Успокой, если сможешь. Хотя… Будто гранату под ноги! Всех разом шибануло.

Проводив Альку, Земский вернулся к столу. Угрюмо налил себе полный фужер. Приподнял, будто чокаясь с лешим на шкафу.

Через какое-то время из спальни в сопровождении Тамары вышла серая, поблекшая Марьяна Викторовна. Её потряхивало.

– Остальное-то, про что граф рассказывал, видела? – припомнил Земский.

Марьяна мотнула головой.

– Должно быть, прогулял, – равнодушно предположила она. – Меж сорок пятым и нашей женитьбой много лет прошло… Другое видела. Как-то искала какую-то безделушку – в ящик его залезла, где наградные. А там в коробке – золотые коронки горкой. На некоторых будто следы грязи. Спросила откуда, буркнул, что вроде по делу. Вернуть надо. Теперь думаю, не из Литвы ли. Он там в конце сороковых был прикомандирован по делу «Батальона смерти» из полицаев. В том числе за ними – массовые казни евреев. Как раз золотые зубы вырывали.

– Вот ведь вурдалак! – ругнулась Тамара. – Всегда поражалась, как ты за него замуж пошла?

– У отчима растрату крупную вскрыли, – без выражения ответила Марьяна. – А этот следствие вёл. Влюбился в меня. Деньги отчиму тайком на погашение растраты дал. Говорил, будто собственные драгоценности распродал, что в наследство достались. Будто сам из купеческих. Теперь понятно, что за наследство. Да и насчёт растраты сомневаюсь, – не сам ли подстроил. Пришёл свататься, когда дело ещё не закрыто было. Мать с отчимом только что в ногах не валялись, уговаривали, чтоб пошла.

– Сторговали, стало быть, – буркнула Тамара.

– Томочка, ты-то хоть душу не рви! – Марьяна разрыдалась, забилась в истерике.

Принялись заново отпаивать. Пытались растормошить. Но Марьяна сидела, потерянная, безразличная.

– Как же ты дальше-то с ним? – осторожно спросила Тамара.

– А никак. Отговорила роща золотая… И для чего всё было?! – простонала она.

– Может, вам с Алькой к нам перебраться? – предложил Земский. – Места полно.

– Может быть, – Марьяна поднялась с нехорошей улыбкой. – Ну, пойду к себе.

– А то оставайся, – забеспокоилась Тамара. – Приедет, объясняться станете. А ты как не в себе.

– Когда-то да придётся.

Марьяна поколебалась:

– Толя! Дай мне телефон Олега, – просто сказала она.

Земский смешался. Беспомощно переглянулся с женой.

– Конечно, конечно… Только, Марьяша, он нынче за границей, торгпредом… Вместе с семьёй.

– С семьёй? – бесцветно повторила Марьяна.

– Сама знаешь, – заграница. Одиноких не выпускают.

– Конечно. Куда ж без семьи? – она горько засмеялась. – И здесь незадача!.. Ну! Засим.

– Я с тобой! – вскинулась Тамара.

– И объясняться при тебе будем? – Марьяна удержала её за плечи. – Спасибо вам. Но я уж сама!.. Прилягу пока. Может, удастся задремать.

Она быстро пошла к двери.

– Если что, сразу к нам! – крикнул вслед Земский.

Тамара глянула на поникшего, обессилевшего мужа.

– Ты-то как завтра поедешь?! Может, отложить?

– Нельзя. Там такие, как мы, на месяц расписаны, – усмехнулся Земский.

Но уехать в Министерство ни на следующий, ни в ближайшие дни у Земского не получилось. Под утро обнаружили мёртвую Марьяну Викторовну – по заключению врачей, не рассчитала дозу снотворного.

Обнаружил Алька. В пять утра вернулся он от Мещерского, заскочил к Земским, небрежно кинул поднявшемуся дяде Толечке колье: «Начисто отказался взять. Сказал – на память». Заспешил к матери. И едва не сразу с верхнего этажа донёсся его крик.

Всё совпало не к добру. Сын Алька засиделся до утра за тяжкой беседой у Колдуна. И, хоть переживал за мать, бросить Мещерского в потрясённом состоянии было совершенно невозможно. Передоверился Земским. Тамара отпустила Марьяну одну, чтоб не мешаться в объяснения жены с мужем, который должен был вот-вот приехать. А муж, как оказалось, из Москвы не вернулся. На сутки задержали в Генпрокуратуре, о чём поздно вечером сообщил жене. Когда она уж была дома в одиночестве.

Спустя сутки после похорон Михаил Дмитриевич спустился к соседям.

В бархатной пижаме, в домашних тапках с игривыми пумпонами, что подарила жена. Обрюзгший, с отвисшими мешками под больными бесцветными глазами. Плохо выбритый. Непричёсанный. С седыми волосиками, торчащими из ушей. Совершенно потерянный. Подозрительно оглядел обоих хозяев.

– Что происходит? – произнёс он. Голос, обычно низкий, чуть хрипловатый, звучал будто вдрызг расстроенная басовая струна. Михаил Дмитриевич прокашлялся. – Жена вдруг, ни с того ни с сего отравилась!

– Не рассчитала дозы, – напомнила Тамара.

– Какой ещё дозы?! – вспылил Михаил Дмитриевич. – Да она, если и пила снотворное, то таблетку-другую. А тут – доза! Сын! Когда общая беда, когда должны друг за друга!.. – он сплёл пальцы. – Шарахается, будто от нелюдя, и – вон из дома.

– И есть нелюдь! – не удержалась Тамара.

Михаил Дмитриевич вскинулся.

– Так и знал, что отсюда тянется… Говори! – потребовал он от Земского. Тот огладил крутую лысину.

– Ты такую фамилию – Мещерские – помнишь?.. Когда-то твои подследственные.

– Ну, положим, – нехотя припомнил Михаил Дмитриевич. – Много их перебывало.

– Графы. Возвращались из эмиграции. Сын – Алексей. Несовершеннолетний.

Лицо прокурора сделалось бурым.

– Хочешь спросить, сажал ли их? – яростно обратился он к Земскому. – Сажал. И ещё десять раз посадил бы.

– Как шпионов?

– Шпион – не шпион – то детали! Я за государство радел. На рубежах, так сказать, Родины. Знаешь, сколько их хлынуло тогда через границы?

– У Мещерских, напомню, было разрешение на въезд от советского консула в Париже.

– Плевать! У консулов своя работа, у нас своя! И свои были установки. И я их выполнял! – выкрикнул Поплагуев.

– Установка! – тяжко повторил Земский. – Какая? Семейное гнездо разорить? Отца, двадцать пять лет о Родине мечтавшего, – ликвидировали, жену – по зонам. Сына!.. Сына помнишь? Алексей. Малолетка. Ныне – приятель твоего Альки. Позавчера здесь в гостях был.

– Тогда понятно, – прохрипел Михаил Дмитриевич.

– Он после заключения в нашей области поселился.

– Не знал, – с досадой произнёс прокурор. – Представляю, что он здесь наговорил, сиротинка невинная.

Тамара заёрзала.

– Пальцы ему ты ломал?! – она вперилась в прокурора.

– Пальцы? Какие?.. Нет, конечно. На то люди были…

Михаил Дмитриевич вдруг ощерился.

– А вообще, по какому праву?! Что? Думаете, ущучили? Время такое было. Работали на износ. Себя не жалели! Засучив рукава, Родину защищали.

– Фальшивыми обвинениями?! – втиснулась Тамара. – Правильно Мещерский назвал тебя палачом.

– Я – палач? Я – Гулаг?! – вскричал жестоко уязвлённый Михаил Дмитриевич. – Вот уж наслушался вдосталь. Нельзя подходить к другой эпохе с теперешними требованиями. Я против всей страны?.. А доносы миллионами кто писал?! Поплагуев? НКВД? А кто в Киеве евреев-соседей в гестапо сдавал, лишь бы комнатёнку перехватить? Десятки лет бок о бок, всем делились, а вышел случай и – сдали! А кто от репрессированных отказывался? Подними сейчас архивы, и ни одной семьи незамазанной не останется! Народ во все времена и при всех режимах паскуден. Дай волю – и говно наружу попрёт. Думаете, сейчас иначе? Воскреси ныне ГУЛАГ, и тотчас отыщутся сотни заплечных дел желающих. Они при Сталине не жили, про ГУЛАГ знают, что бяка. А дай волю – и опять попрут. Нет уж, все одним миром мазаны! Я-то как раз за идею стоял. Да, бывало, не сдерживался, потому что душа по молодости кипела. Но даже если случалось руку на врага поднять, то совесть у меня чиста! Я всю жизнь – бескорыстный солдат партии! И тогда, и доныне!

Земский бесстрастно сдвинул со стола салфетку. Открылось колье.

– От Мещерского, – скупо произнёс Земский.

Бурый, всё понявший, прокурор засопел. Зыркнул исподлобья, успев разглядеть одинаковую брезгливую мину на лицах мужа и жены.

Сгрёб колье в карман пижамы. Тяжело опершись о столешницу, поднялся.

– Полагаете, добро совершили? Ура, фанфары? Негодяй изобличён. Чего добились? Ну, разрушили семью. Пресекли молодую жизнь. Я, может, ею одной и дышал, ягодкой моей. И сын отныне, – считай, что тоже нет… Вам оттого легче дышится?!

В случайность совершившегося не поверил ни на секунду. Зашаркал к двери.

Земские провожали его взглядами. В квартиру входил человек в глубоком горе. Пожилой, но всё ещё крепкий. Сейчас, со спины, уходил, приволакивая ноги, рыхлый распадающийся старик. Будто разваренный в кипятке судак.

– А ведь он прав, – неожиданно произнёс Земский. Жена вопросительно повернула голову.

– Подлость в нас впиталась. А человек должен стыдиться делать подлости. А нет стыда, то хотя бы бояться. Если не распахнуть архивы – с публичными судами, обвинением, – не излечимся. Никакие перестройки без покаяния ничего не изменят. В горлопанство изольются. Потому и ныне всё вкривь заваливается.

Страшная авария

За время работы в милиции Даниил Клыш сильно переменился. Что называется, заматерел. Во время дежурств по райотделу регулярно выезжал на происшествия: кражи, аварии, угоны, драки, тяжкие телесные повреждения. И всё чаще раскрывал преступления на месте. Под патронажем Лёвушки Алексеева закончил и направил в суд несколько десятков сложных, многоэпизодных дел. Так что через короткое время к нему самому стали прибегать за советом и помощью.

У него даже появился собственный стажёр: Гутенко, после третьего курса Высшей школы милиции переведённый из ОБХСС в следствие. О прежней обиде Вальдемар, казалось, думать забыл. Стремясь проявить себя в новом качестве, Клышу, что называется, заглядывал в рот.

Общаясь с сослуживцами, Данька потихоньку научился различать за чинами и должностями людей с их неповторимыми, непохожими характерами. Узнавал и о пороках, и о неприглядных, тщательно скрываемых фактах биографии. В частности, о том, что Х струсил при задержании, а У, по всеобщему мнению, постукивает начальству, Z, стремясь выбиться на новую должность, подставил сослуживца. Больше узнавал от соседа – Лёвушки Алексеева. Но Лёвушка, сам сотканный из человеческих слабостей, охотно прощал их другим. И ненавязчиво внушал Клышу, что в любом человеке, даже оступившемся всерьез, даже пошедшем против совести, остается запас прочности, чтобы выправиться. Надо только помочь ему в этом. Раздавить презрением легко. Труднее – помочь подняться. И Клыш, хоть и иронизировал над Лёвушкиным всепрощенчеством, исподволь пропитывался его мудростью.

Новый Клыш, всё такой же насмешливый, колючий, но и снисходительный, не прилагая усилий, приумножал число добрых, искренне привязанных к нему сослуживцев. Его компании искали, его похвалу передавали далее, будто медаль. В общем, разношерстное милицейское братство признало в нём лидера.

Высокого мнения о Клыше-следователе было областное руководство. По прошествии времени Клыша выдвинули на должность начальника следственного отделения. Осталось дождаться официального назначения.

Беда в том, что сам Данька всё чаще спрашивал себя, для чего он служит в милиции, ходит изо дня в день на работу, перелопачивает десятки уголовных дел. Сажает людей или освобождает их. Положим, перелопатит он не десяток, а два-три десятка уголовных дел, раскроет не пять, а десять – двадцать мошенничеств. И что? Перестанут мошенничать? Или отсекутся лишь самые мелкие, пугливые? Влияет ли он хоть как-то на происходящее в стране, как мыслилось, или его попросту подхватило бурным, грязным потоком и вместе со всеми волокёт куда-то в неведомое?

И всё более представлялся самому себе мухой, судорожно перебирающей лапками по оконному стеклу в бесплодном усилии прорваться к живой жизни – с той стороны, за подоконником.

Райотделовский красный «Москвич» с помятым, немыслимо широченным рупором на вогнутой, седловатой крыше возвращался в город по Ленинградскому шоссе. За рулём сидел инспектор ДПС лейтенант Муравей.

В городской милиции Муравей был фигурой столь же знаменитой, как и славный его потрепанный москвичонок. Свою основную работу, за которую получал зарплату, Лёшка Муравей недолюбливал. Выполнял её неохотно, по необходимости. План по штрафам, к примеру, собирал просто. Выезжал на одну из районных дорог, перед поворотом втыкал в землю знак «Скорость 40 километров», что возил в багажнике, сам прятался в кустах. За полдня «настригал» месячную норму.

Зато был Муравей прирождённым розыскником. Обожал работать по неочевидным авариям, тёмным наездам. Будь у Лёшки высшее образование, быть бы ему лучшим в области следователем по дорожным происшествиям. Но и со своими восемью классами Муравей как никто умел осмотреть место аварии, увидеть следы, неразличимые для других, найти очевидцев, разыскать сбежавшего с места ДТП преступника и уличить его.

Вот и сейчас они с Клышем возвращались из Погорелья, где работали по делу об угоне. Ехали по первому, въюжащему снежку – поверх наледи. Машины опасливо ползли, повиливая задом. Начало «водить» и москвичок. Так что даже обожающий лихую езду Муравей попритих и – сбросил скорость.

– Резина совсем лысая, – объяснился Лёшка в оправдание. Включил на быстрый режим «дворники». – Первый лёд, позёмка. Будет сегодня дело под Полтавой. Авария на аварию пойдут.

Будто в подтверждение, захрипела рация.

– Сто семнадцатый, сто семнадцатый! Ответьте! – сквозь хрипы доносился голос дежурного Огурчикова. Когда-то свеженький, хрумкий; ныне, спустя два года службы, – прокуренный, хрипатый; помятый, будто из бочкового рассола.

– Гори оно? – Лёшка потянулся отключить рацию. Но Клыш ещё раньше снял трубку с рычажков. Протянул.

Тёртый Муравей неодобрительно поморщился.

– Что ж ты всё наперёд норовишь? – буркнул он. – Ведь обязательно какая-нибудь подстава.

Неохотно ответил.

– Муравей?! Ну, наконец-то. Ты-то мне и нужен! – обрадованно захлопотал Огурчиков. – Минут десять назад передали из УВД. У Эммаусского поста перевернулась финская фура. Большая авария с трупами. Перекрыто движение. Ты ведь где-то в том районе?

– Ну! – подтвердил Муравей.

– Немедленно выдвигайся!.. Дежурного следователя я отправил, но ему ещё минут сорок по «пробкам» добираться. Хотя бы следы до его приезда зафиксируй… Скорая, труповозка, говорят, уже на месте.

– Еду! – коротко подтвердил Муравей. Услышав про аварию с трупами, он приободрился.

Впереди – не доезжая метров триста до поста ГАИ – как раз начинался затор. Попутная часть дороги и обочина стояли «вмёртвую».

Муравей «врубил» мигалку, вывернул на встречную, от Москвы, полосу, фарами разгоняя встречные машины. У поста ГАИ стояли три припаркованные милицейские «Волги». Вот только самих милиционеров ни в машинах, ни на посту не было видно. Клыш вопрошающе глянул на Муравья. Тот недоумённо повёл плечом. Ловко припарковался на свободное место. Вышли из запорошенной машины. Зрелище им открылось невиданное.

На противоположной стороне, перекрыв часть шоссе, лежала на боку длиннющая фура с распахнутой задней дверцей. А за ней, метров на тридцать – сорок, будто вывалившиеся внутренности из распоротого живота, тянулся припорошенный снежком густой след из импортной косметики: коробки пудры, флаконы с духами, сломанные ящики из-под дезодорантов. На краю шоссе и по обочине образовался автомобильный затор, в основном из легковушек. И едва не из всех этих машин выскакивали люди. В дубленках, дорогих куртках, женщины – в шубках и богатых пальто. С пакетами, дамскими сумочками, с ведрами, совками, большинство – с пустыми руками. Выскакивали и бежали в сторону фуры. Они прорывались к косметике. Там же обнаружились и гаишники. Осатаневшие, с матерной руганью, пинками, дубинками, сапогами нещадно лупцевали они всех подряд: не разбирая, по хребтам – по головам, направо-налево, – отгоняли мародёров. А те, прикрывая рукой головы, всё бежали. Добежав, хватали наспех косметику – рассовывали по дамским сумочкам, набивали за пазуху или просто обхватывали руками, сколько могли сгрести, и, согнувшись в три погибели, мчались назад к машинам. Возле распахнутой дверцы фуры топтались два водителя в джинсовых комбинезонах и кепи. Уже оправившиеся, они извлекли фотоаппарат и снимали друг друга на фоне мародёров.

Моторный Муравей сразу приступил к работе – побежал к водителям фуры.

Клыш же недоумённо закрутил головой в поисках разбитых авто, лежащих тел, – ведь откуда-то трупы увозили. Но никаких других участников аварии на трассе видно не было. Не было и машин скорой помощи.

Впрочем, едва Лёшка перебежал дорогу, из глубокого кювета за постом ГАИ выбрался заснеженный сержант. Увидев муравьёвский москвичонок, а возле – Клыша, замахал призывно.

Клыш пошел навстречу.

– Там, внизу!.. – крикнул сержант, угадав в штатском следователя. Коротко вскинул варежку к шапке, потянул к краю обочины.

На дне глубокого, крутого кювета, обхватив капотом толстенную сосну, застыла белая «Волга» с кокетливо задранным кверху багажником. Возле машины копался ещё один милиционер.

– Вот. Извлекли у погибших, – гаишник сунул Клышу пачку липких документов. – Тела труповозка только что забрала.

Клыш отделил верхний паспорт со свежим кровавым потёком. Раскрыл… С фотографии на него глядел дядя Толечка!

Данька весь, разом, слипся с одеждой. Механически провел пальцем по подсохшей крови. Отчего-то лизнул. Неверяще всмотрелся в фамилию на паспорте. Буквы принялись расплываться. Но в следующую секунду мысль, ещё более страшная, пронзила его. Земский, как он знал, с утра выехал в министерство. И не один. И Клыш знал, с кем. Он взялся за следующий паспорт и медленно, холодея, приоткрыл. Оплетин! Секретарь парткома.

– Где остальные? – спросил он у гаишника. – В машине были ещё люди. Водитель и… ещё пассажир.

– Так в больницу увезли, – удивленно повёл тот плечом. – Мы ж документы оставляем только мёртвых, а живые с живыми. Сам, что ль, не знаешь?.. А те двое живые. Пока! Ох и намучились, когда из кювета поднимали. Хорошо санитары подсобили.

Сержант обошёл Клыша, схватился за рацию.

– Внимание! Срочная информация. Авария на Эммаусском посту. Два трупа, двое в тяжёлом… Повторяю!..

Из-за фуры выскочил Муравей. Расставив для равновесия руки, смешно перебирая по гололёду валенками, он то бежал, то катил через дорогу к посту.

– Хватит трендеть! Понятых, живо! – вместо приветствия потребовал он у сержанта. Оживлённо оборотился к Клышу. – Ну и задачка. Без бутылки не разберёшься. Прямых очевидцев пока не обнаружил. А так, навскидку, механизм такой: фуру, похоже, повело, пошла юзом. Встречная, со стороны Москвы, «Волга», уворачиваясь, вильнула, и дальше разогнало по гололёду к обочине и – со всей дури в кювет. Нашёл следы юза и вроде как след торможения «Волги». Но надо фиксировать живенько. Заметает на глазах. Пока твой Гутенко доберётся, вовсе ничего не останется. Может, сами начнём оформлять?

Наконец заметил, что со следователем творится неладное.

– Эй! Ты чего тормозишь? – подтолкнул он Клыша. Тот, будто отходя от заморозки, обхватил Муравья за плечи.

– Лёшка! – прохрипел он. – Лёшка!

Муравей сморщился от боли, кое-как высвободился.

– Окстись. Пальцы, будто арматура. Так и кости переломаешь.

Клыш опамятовал.

– Лёшка! Погиб Земский, замдиректора «Химволокно», и секретарь парткома.

Он передал инспектору документы погибших. Муравей присвистнул:

– Ох и вони же подымется! Огребём полной мерой.

– Лёшка! – Клыш всё не выпускал его. – В машине мой друг ближайший был. Его увезли в больницу. Жив ли ещё? Лёшка! Как хочешь, я к нему должен. Очень прошу, до приезда Гутенко, зафиксировать. Он после, как скажешь, – запишет. Но главная надежда на тебя… – не своим, упавшим голосом произнёс Клыш.

– Вообще-то это работа следователя, – протянул Муравей. Разглядел безумные глаза. – Ладно, ладно, езжай. Чай, не пальцем деланный. Оформлю в лучшем виде. Лишь бы Вальдемарыч твой раньше начальства поспел. А то скоро их сюда набежит как грязи, – наших, обкомовских, прокурорских! Все следы позатопчут, слоняры!

Клыш в 6-й горбольнице

Граневича и водителя – Кучумова с места аварии доставили в 6-ю, «комбинатовскую» горбольницу, в реанимацию. Состояние Кучумова оценивалось как крайне тяжёлое. Был диагностирован отёк мозга. В сознание после аварии не приходил.

Граневич, хоть и с множественными переломами, был много легче. Жизнь его, со слов заведующего реанимацией Моргачёва, была вне опасности. Доступ к нему, впрочем, оказался перекрыт.

Крупный Моргачев попытался и Клыша остановить. Но глянул на Даньку, шедшего на него не снижая скорости, и – разрешил буквально пять минут, «не волнуя больного». Исключительно в интересах следствия.

– Да успокойся, – шепнул Коля. – В порядке твой дружок.

То, что у хирурга считается «в порядке», Данька оценил, едва войдя в палату. Разглядев забинтованного и загипсованного Гранечку – с ногой на вытяжке, он сглотнул. Запелёнутый, с рыжей курчавой головой, выглядывающей из гипса, Оська походил на гусеницу в коконе.

И всё-таки Клыш непритворно радовался, – Оська остался жив. Пусть переломанный, с рассечённым лбом, сшитым каким-то коновалом – наспех, грубо. Но живой. И это главное.

– Красаве́ц! – счастливо констатировал Данька. Подсел на койку.

Гранечка не спал. При виде Даньки в накинутом белом халате рот его искривился страдальчески. Пошевелил пальцами из-под гипса, подзывая поближе.

– Дядя Толечка?.. Что, правда? – выговорил он.

Данька с чувством пожал его пальцы.

По Оськиному исхудалому личику потекли слёзы.

– Алька?.. Уже знает? – прошептал он.

– Куда денешься? Узнает.

– Ты б как-нибудь сам… И тёте Тамарочке. Чтоб не от чужих, – попросил Оська.

Клыш тяжко кивнул.

– Насчёт аварии, – вроде как между делом припомнил он. – Можешь хоть в двух словах – как произошло?

Оська отрицательно кивнул.

– Спал! – виновато прошептал он. – На коллегии наш вариант реконструкции утвердили – с поправками, конечно. Ну, дядя Толечка, понятно, всех в буфет…

– Тебя развезло, – подсказал Клыш. Оська кивнул.

– Последнее, что помню, – Кучумов на заднее сиденье загрузил, – признался он уныло. – Он-то сам как?

– Пока жив.

В палату заглянул Моргачёв.

– Ещё наговоритесь, – деликатно прервал он визит. – Завтра в отдельную палату переведём.

Клыш поднялся. Показал исподтишка пачку «Столичных». Сунул под матрас. – Чего принести?

Оська помялся.

– Ты это… – промямлил он. – Светку, если увидишь… Так, вроде ненароком…

Клыш отвернулся, чтоб не выдать недоброй усмешки, – Светка уж с неделю не показывалась на людях. Несколько дней назад её видели выходящей из вендиспансера.

В сущности, как следователю визит в больницу не дал Клышу никакой новой информации. Оська момент аварии вовсе не видел, водитель Кучумов находился в коме. И сколько в коме пробудет? Сутки – трое – семеро? Да и не уйдет ли вообще к Верхним людям?

Прощаясь, Клыш показал Моргачёву на палату, в которую положили водителя.

– Если очухается, сообщу, – с сомнением пообещал тот.

Снизу донёсся топот, – по парадной лестнице в валенках, не сняв шинели, через ступеньку поспешал запыхавшийся лейтенант Муравей. Моргачёв нахмурился:

– Эй, литер! Куда без халата?!

Он преградил путь. Но Муравей уже увидел Клыша.

– Едва успели оформить! – с сапом выдохнул он. Показал, что надо отдышаться. – Так что с дружком?

– Жив, по счастью! Спасибо тебе, Лёха… Так почему, говоришь, едва успели оформить?

– А потому. Что наперёд знал, то и случилось. Понаехало видимо-невидимо. Прокурор области с начальником УВД, обкомы-горкомы. Как услышали про Земского, уж и не до работы. Гутенко едва успел протокол осмотра накидать, а после вовсе на вытяжку стоял. Хуже нет, когда начальство. Хорошо хоть ключевую записку напоследок ему сунул.

Муравей выжидающе замолчал. От самодовольства щёки аж раздулись. Он в нетерпении ждал наводящего вопроса.

– Так что за ключевая записка? – подыграл ему Клыш.

– А номер телефона очевидца. Лёшка зря асфальт не топчет. Уж не хуже вас, следопутов, знаю, чего искать надо.

– Ну?! – уже не наигранно вскрикнул Клыш.

– А гну! Там за фурой ещё жигулёнок из Гомеля кандыбал. На его глазах всё и произошло.

Точнёхонько как я вычислил. Фуру на льду замотало и потащило на встречку, прям в лоб на комбинатовскую «Волгу». Та, само собой, вправо и – в кювет. А фура вывернулась опять на свою и уж там на бок легла. Выходит, сто пудов – дальнобойщиков вина. Свидетель говорит, что сам еле-еле увернул, чтоб фуре в жопу не влететь. Несло, будто на катке.

– Допросил?!

– Когда? Говорю ж, – понаехали. Только и успел Гутенке в карман сунуть данные жигулёнка. А самому свидетелю велел на месте ждать, пока не допросят. Следом – подъехали из ихней фирмы. Тут же наш Окатов. Понагнали технику, фуру подняли, покидали из косметики, что осталось. У них в городе филиал какой-то. Они ж, оказывается, косметику к нам везли, в кооператив… как бишь его?

– А ты зачем в больницу приехал? – сообразил, наконец, спросить Клыш. – Следователь – Гутенко. Он оформлял. Он и дело возбудит. Ко мне-то зачем приехал?

– Так поделиться.

– В лапу, что ли, дали? – пошутил Данька.

– Отчего в лапу? – Муравей обиделся. – Я взяток не беру. Косметики напихали, аж багажник провонял… Половина, считай, твоя… В райотдел подвезти?

– Лучше к Дому шёлка. Придётся сообщить вдове покойника.

И от того, что впервые назвал искрящего вечно, неугомонного дядю Толечку покойником, а тётю Тамарочку непривычным, горьким словом вдова, возникло у Даньки ощущение, что тем самым он самолично расколол время. Отколол милое детство от нынешнего: смутного, бурлящего.

Семён Башлыков, бывший начальник отдела капстроительства объединения «Химволокно», торопился по трассе на своих «навороченных» «Жигулях» третьей модели. Обезьянка на лобовом стекле моталась взад-вперёд. Казалось, содрогается от страха. Семён и сам боялся. Дорога скользкая, покрытая льдом, так что гнать напропалую было бы самоубийством, но всюду, где появлялась возможность, Башлыков прибавлял газу. Он мчался навстречу переменам в судьбе.

Изгнанный Земским с комбината, Семён перебрался в Клин на невидную должность начальника инвентарного цеха. Но, оставаясь общительным остроумцем, востребованным в любой компании, прежних связей с комбинатовскими приятелями не растерял. Легко приобретал он и новых друзей. И не только в Союзе. Будучи в командировке в Хельсинки сошёлся с директором местного завода по производству косметики. Даже, крепко попарившись, «забились» на создание совместного предприятия. Единственным условием финна было, чтоб участником с советской стороны был кто-то, вхожий во власть. Это совпадало с планами самого Башлыкова. Потому он подъехал к Девятьярову, прежнему однокурснику, ныне – первому секретарю обкома комсомола, и договорился о вхождении в совместное предприятие с советской стороны комсомольского НТТМ. Правда, при детальном изучении выяснилось, что среди близких к НТТМ лиц не кто иной, как «криминальный авторитет» Лапин, что могло отпугнуть осторожных финнов. Впрочем, по документам это не просматривалось, да и Лапа при ближайшем знакомстве оказался человеком вменяемым, – сам охотно держался в тени. Зато любой вопрос через него решался быстро и без проволочек.

СП оказалось не сверхприбыльным, но вполне успешным. Поставляемая косметика в условиях дефицита расхватывалась в драку. Вот только увеличить поставки маленькому заводику было не по силам.

Вскоре Башлыков, вникнув в уставные документы, узнал, что завод является крохотной частичкой транснациональной химической империи ACNA, принадлежащей одному из богатейших итальянских бизнесменов – Алехандро Аньери. Получив в наследство скромную фабрику, Аньери переоборудовал её под производство красителей и со временем стал первым итальянским производителем синтетических красителей для тканей. Башлыков от имени СП принялся донимать Аньери предложениями о сотрудничестве. Писал письма, посылал факсы, пытался дозвониться, – всё сбрасывалось на уровне секретариата. Да и сам Семён, хоть и надувал в письмах щёки, фонтанировал проектами, понимал, что предложений уровня международной корпорации у него нет и быть не может. Приходилось довольствоваться доходами от торговли косметикой. Впрочем, и этого можно было лишиться. Не раз и не два до него доводили недовольство «хозяина» созданным без его санкции «мелким» предприятием.

Всё изменилось в одночасье. Сегодня. Башлыкову прямо на работу позвонил партнёр из Хельсинки. Насмерть перепуганный финн предупредил, что в Клин уже дозванивается сам хозяин концерна господин Аньери. После чего разъединился, даже толком не объяснившись.

Впрочем, Башлыков и без того не сомневался, что речь пойдет о расторжении договора.

В этот день ожидалась очередная фура с косметикой, которую Башлыков намеревался раскидать по мелкооптовым точкам. По сведениям, фуру сопровождал менеджер компании, вероятно, с полномочиями на расторжение договора. Потому к телефону Семён подошёл с неохотой. Дозвонилась русскоязычная референтша. С её слов, несколько часов назад на шоссе Москва – Ленинград фура с косметикой попала в аварию. После чего она передала вторую трубку самому владельцу концерна. Это было удивительно. Ещё удивительней, что голос г-на Аньери звучал чрезвычайно взволнованно. Не сразу, с ужимками, но всё-таки он сообщил, что фуру сопровождал не кто иной, как его сын и наследник, и, больше того, – Аньери поколебался, но деваться, видно, было некуда, потому выговорил: – Есть предположение, что в момент аварии именно сын управлял машиной, и синьор Аньери просит господина Башлыкова как о личном одолжении немедленно выехать к месту аварии, разобраться и при необходимости предпринять все возможное, чтобы по отношению к сыну не были предприняты, – он замешкался, договорил: – крайние меры.

Услышанное меняло все расклады. Башлыков, ошалевший от открывшихся перспектив, пообещал немедленно отложить все дела, выехать на место, разобраться и – через своих людей в прокуратуре взять ситуацию под контроль. Чего не сделаешь для дорогого компаньона!

От такой фамильярности Аньери поперхнулся, но смолчал.

С этой информацией Семён дозвонился до Лапина. Лапин об аварии у поста ГАИ уже знал и, в свою очередь, поделился новостью, ещё более оглушительной, – при столкновении с финским большегрузом погиб Анатолий Земский.

Трубка едва не выпала из руки Башлыкова. Земский, всесильный Земский погиб! То есть его больше нет. В смысле – вообще.

Но раз так – невозможное становилось возможным. Гибель Земского полностью меняла расклады. Все прежние комбинатовские дружки во главе с Горошко оставались на своих местах. А стало быть, открывается дорога для возвращения на «Химволокно». Да ещё с совместным предприятием на плечах. А значит, появляется что предложить для сотрудничества транснациональной корпорации. Если, конечно, всё грамотно выстроить.

Башлыков бросился в машину. Всю дорогу он перебирал варианты, просчитывал возможные схемы.

Когда въехал в город, решение вчерне сформировалось. Ещё через полчаса вдвоём с Лапиным они входили в обком комсомола, где их поджидал управделами Роберт Баулин. События развивались стремительно. Последовали несколько диалогов, перевернувшие ситуацию.

Диалоги

Баулин и Девятьяров

Робик ворвался в кабинет первого секретаря.

– Надо отмазать шофёра фуры, – с порога залепил он.

Девятьяров глянул на брата исподлобья, остужающе:

– Никак, опешил? Во-первых, здесь тебе не прокуратура, а во-вторых, весь город уже знает…

– Что знает или чего не знает ваш город, мне по фигу метель, – не сбавил напора Баулин. – А только если этого парня спасём от тюрьмы, схватим его папашу-миллиардера за усы и будем держать, пока он не подпишет контракт на самых супер-люпер условиях.

– Обком партии никогда не допустит причастности к фальсификации, – ответил Девятьяров, уже хладнокровнее. – А отец? Если в этой ситуации он надавит на прокуратуру!!.. Кто-то да шепнёт! Его карьера закончится.

– Так порешай сам! Тем более батя сейчас в Москве.

– Вот видишь!

– Но кабинет-то свободен! Димон! Такого шанеца подняться враз на большие «бабки», может, вовсе не будет. А Москва как раз подопрёт. Этого Аньери обхаживает наш МИД. Потому что это соцпартия, премьер. Это Италия! Это российский партнёр, на которого делается ставка на выборах. Не поможем мы, Москва сама всё ему поднесёт, как ему надо. Только уж без нас. Да и тебе не придётся напрямую подставляться. Никто ж не говорит, чтоб вовсе отмыть этого пацана, раз уж вляпался. Но существуют же всякие дружба народов, гуманизм, индивидуальный подход к человеку, прочие ля-ля. Уж тут-то круче тебя никто не навертит. Обставишь всяко-разно обтекаемо, как умеешь. Вроде ничего не сказал, а все всё поняли. А у облпрокурора, между прочим, пенсия на носу. А значит, всё влёт словит. Главное, Аньери этот к ночи прилетает. Представляешь, если у нас в кармане морковка будет, мы ж его тут же на поводок возьмём. И через это на крупнейший химический гигант страны войдём! Комбинат-то ныне, считай, безнадзорный. Да для него ж это самого в кайф. Ты послушай, чего я по деньгам прикинул. Да с такими деньжищами я тебя самого хоть в Генсеки втащу.

Искуситель навалился на стол, зашептал сбивчиво, брызгая слюной. Девятьяров поначалу брезгливо отклонился. Потом и уклоняться перестал, сам захваченный перспективами.

Девятьяров и прокурор Поплагуев

К концу рабочего дня прокурор области Поплагуев, срочно вызванный в обком партии, был приглашён в кабинет первого секретаря. С чем вызван, Поплагуев не сомневался, – гибель Земского обсуждалась по всему городу, – от кабинетов до пивных. А вот чего именно захочет от прокуратуры обком, было неясно и заставляло беспокоиться.

Самого Серафима Баулина в кабинете не оказалось (с утра выехал в ЦК), а вместо него, к некоторому разочарованию старого прокурора, его встретил первый секретарь обкома комсомола Девятьяров. Впрочем, родство обоих секретарей для прокурора области тайной не было, потому понимал, что действует Девятьяров как доверенное лицо своего отца.

– Прошу, Михаил Дмитриевич! – Девятьяров скупо, делово улыбнулся, усадил за журнальный столик, подсел сам. – Товарищ Баулин вызван в ЦК, так что разговор поручено провести мне. Разговор настолько доверительного свойства, что Серафим Евгеньевич предпочел раньше времени никого из посторонних пока не посвящать.

Он построжел:

– Обком чрезвычайно озабочен. На комбинате и в городе известие о гибели Анатолия Фёдоровича Земского и секретаря парткома Оплетина вызвало сильный резонанс. Есть ли у вас чёткое представление о механизме аварии?

Он скосился на замешкавшегося Поплагуева:

– Обком не сомневается, что прокурор области взял расследование такого масштаба под личный контроль.

– Взял, конечно, – неохотно подтвердил Поплагуев. Опытный аппаратчик, в формулировке вопроса он уловил опасность.

– И – вкратце?

– Если коротко, – гололёд, финский большегруз повело на встречную полосу, где как раз из Москвы возвращалась комбинатовская «Волга». Водитель «Волги», пытаясь избежать столкновения, резко ушёл вправо. Машину выбросило в глубокий кювет. А там – точнёхонько в сосну.

– То есть для вас вопрос виновности очевиден? – аккуратно уточнил Девятьяров.

Поплагуев насторожился.

– Вопросы виновности у нас окончательно устанавливает суд, – уклонился он от прямого ответа. – Но предварительно всё сходится на водителе финской фуры… Да он и не финн, собственно…

– Именно! – с нажимом перебил Девятьяров.

Прокурор сбился.

– Я спрашиваю, – произнёс Девятьяров. – Вы уверены, что виновник аварии – водитель трейлера? Ведь прямого-то столкновения не было. Сами же говорите, – гололёд. Может, никто и не виноват?

– Но два трупа, – аккуратно напомнил Поплагуев. – И потом за рулём, как выяснилось, был итальянец – сопровождающий, вообще не имеющий права на вождение тяжелогрузов.

– В том-то и дело, – непонятно произнёс Девятьяров. Помолчал тяжко. – Вот что, Михаил Дмитриевич. Чужих здесь нет. А мы с вами старые знакомцы. Вы руководитель областного уровня, номенклатура. А значит, не только правовед, но и политик. Ситуация создалась щекотливая, требующая и правового, но и безошибочного политического реагирования. И партийные органы как никогда нуждаются в вашем партийном чутье.

«Господи! Да заговори ты, наконец, по-человечески!» – взмолился про себя прокурор. Внутри его нехорошо заныло. Многоопытный функционер, услышав про партийное чутьё, он понял, что его тянут куда-то вкривь. А вот для чего и в какую сторону предложат повернуть, оставалось неясно.

– Дело в том, – Девятьяров, подчёркивая особую доверительность, положил ладонь на кисть Поплагуева. С удовольствием почувствовал, что рука подрагивает. – Итальянец, который был за рулём трейлера, – не кто иной, как сын господина Аньери, крупного бизнесмена, доверенного лица премьер-министра Италии и большого друга нашей страны. На предстоящих выборах партия социалистов выступает в блоке с коммунистической партией Италии. Компрометация господина Аньери из-за досадной неприятности с сыном крайне повредит интересам Советского Союза на международной арене. Если только подобная информация просочится, в западной прессе поднимется такой оголтелый вой, что на выборах Аньери попросту уничтожат. А это решительно против интересов нашей Родины. Понимаете, какого уровня сошлись интересы? Давайте-ка вместе подумаем, что можно сделать?

– Что тут сделаешь? Два трупа, – буркнул Поплагуев. – До суда, раз такой коленкор, понятно, сажать не станем. Изберём подписку о невыезде. С судом, конечно, договоримся, чтоб поменьше дали. Ну и постараемся избежать преждевременной огласки. Хотя как её избежишь? Весь город бурлит…

– Но есть же у вас свои инструменты. Условное наказание или – ниже низшего предела, – припомнил Девятьяров.

Прокурор только крякнул, – буровит невесть что. «Ниже низшего». Весь комбинат, да что комбинат? Город жаждет возмездия за гибель Земского. А если спустить на тормозах, кто ответит?

– Понимаю, не просто, – вклинился в его думы Девятьяров. – Но и уровень ваш таков, что порой приходится принимать нестандартные решения. Повторяю, прокурор области – это не узкопрофильный специалист, а политическая фигура. Не каждому по силам соответствовать…

В интонации Девятьярова Поплагуев уловил едва прикрытую угрозу. Непроизвольно принялся выстукивать пальцами по столешнице. Вот уж, что называется, – меж молотом и наковальней. Михаил Дмитриевич за свою жизнь повидал многое и многих. С тех пор как перешёл на прокурорскую должность, старался закон, насколько возможно, не нарушать или, если уж иначе не выходило, – нарушать аккуратненько. Хватит, вдосталь отнарушался в молодости – опером, следователем. И то до сих пор эхо прилетает! Михаил Дмитриевич при воспоминании о самоубийстве жены заскрежетал зубами. Да и, упрямец по натуре, давления старый прокурор не терпел. Послать бы этих уговорщиков, кинуть быстренько итальяшку в каталажку и – за неделю-другую переправить дело в суд. Никто и опомниться не успеет, а оно уж закончено, ждёт приговора. Тем более вина чистая, не придерёшься.

Михаил Дмитриевич исподлобья скосился на собеседника. Тот ждал – жёсткий, цепкий.

А никто и не станет придираться. Дураков наказывать за соблюдение закона нет. Только и без того поводов убрать несговорчивого прокурора – выбирай не хочу, – просто открой сейф с жалобами. И что тогда? Семейная жизнь, которую так берёг, под слом пошла. Жена, пусть нелюбящая, неулыбчивая. Но любимая, при виде которой вечером теплом растекаешься. Просто дотронешься до плеча, и – будто все грехи за день отпущены. Отомстила! Сын вовсе к чужим людям перебрался. Волчонком держится. Только работа – от семи до одиннадцати – от тоски и спасает. Прояви принципиальность. И что взамен? Пенсионером в тапочках перед программой «Время»? На что решиться? Но два трупа. Даже не два. Водитель-то «Волги», говорят, тоже вот-вот…

Михаил Дмитриевич встрепенулся.

– Что-то появилось? – чутко угадал Девятьяров.

– Надо подумать.

– Подумайте, подумайте, Михаил Дмитриевич, самое время, – охотно согласился Девятьяров. – И как надумаете, звоните в любое время суток. А если найдёте кардинальное решение, – чтоб вовсе обойтись без суда, – цены вам, считайте, не будет. Кстати, а чегой-то Вы на такой должности и всё – старший советник? Давно генеральские лампасы положены.

Михаил Дмитриевич поморщился от неуклюжего намёка, тяжело поднялся, кивнул, прощаясь.

Прямо из приёмной обкома Поплагуев срочно вызвал в прокуратуру начальника Зарельсового РОВД Окатова, – одна нога здесь – другая там.

Окатов – Гутенко.

Едва начальник райотдела вернулся из облпрокуратуры, как следом в кабинет буквально ворвался Гутенко. С утра, всего-то за неполный рабочий день жизнь Вальдемара изменилась полностью.

Резонансное дело, вокруг которого кипели страсти, вовлекло его в самый центр водоворота.

В следствие Гутенко перешёл от безысходности. Оставался последний курс заочки в Высшей школе милиции. А это уже незаконченное высшее. Ловить в ОБХСС больше было нечего. Карьера не задалась. Проваленное агентурное дело «Колдун» ему поминали на всех совещаниях. И Гутенко задумал двухходовую комбинацию. Перейти в следствие. Через уголовные дела освоиться в процессуальных хитросплетениях и – черт с ней, со службой, – переметнуться в адвокаты. Спокойная, без завихрений жизнь и достойные «бабки».

Забыв про обиду, подошёл к Клышу, попросил взять стажёром. И Клыш, надо отдать должное, не отказал, натаскивал добросовестно. А Гутенко, помня, для чего всё затеял, старательно учился. Хоть и без азарта. Смышлёный по натуре, он быстро освоил нетрудные, одноэпизодные дела. Правда, сложные, неочевидные преступления ему не давались. Они требовали некабинетной работы, выездов на место, поисков следов, свидетелей, сложных экспертиз, очных ставок. А Вальдемара от всяких дел, не раскрытых в первые день-два, брала тоска, и он откладывал их в сейф, под спуд, чтобы по истечении прокурорского срока приостановить за неустановлением виновных. Черту эту быстро раскусили. Над Гутенко посмеивались. Начальник следствия стал кидать ему простенькие, чаще – венерические дела – «однодневки», что пачками присылали из вендиспансера. Вальдемар навострился так ловко и споро их оформлять, что даже выбился в передовики по числу законченных дел. А язвительный Клыш, в Гутенко совершенно разочаровавшийся, и вовсе окрестил его кличкой, тотчас прилипшей, – «трипперный следопут».

Внезапный выезд на место «смертоносной аварии» всё переменил. Сначала Гутенко, сказать по правде, струхнул. Погибли знаменитые люди, за которых – чуть не туда повернёшь – башку отвернут. А поди не ошибись: гололёд, пурга, заносящая следы; кто прав, кто виноват, – чёрт ногу сломит. Но – повезло, что на месте уже поджидал Лёшка Муравей. С его подсказки, всё оформили, зафиксировали, записали адреса… Так что, когда к посту ГАИ начало съезжаться разномастное начальство, Вальдемар уж вполне освоился и даже водил то одного, то другого за рукав по шоссе, авторитетно показывал, где именно и какие следы обнаружены, кто и почему виноват. Со скорбным лицом демонстрировал злосчастную сосну в кювете. Даже суровый областной прокурор Поплагуев потрепал по плечу: «А ты ничего, соображалка работает». В райотдел Гутенко вернулся с ворохом понятых, свидетелей. И активно принялся за допросы. Как только удалось разобраться в главном – «кто виноват» – дело перестало казаться таким неразрешимым.

Ему непрестанно звонили – то из УВД, то из исполкома, – уточняли, наводили справки. И Гутенко, не отрываясь от машинки, коротко и веско пояснял. Он вдруг оказался в центре внимания. И – на стремнине!

От звонков его оторвал срочный вызов к начальнику райотдела. Того как раз пригласили с докладом к облпрокурору.

Перед отъездом Окатов решил ещё раз, для верности уточнить детали.

– Может, мне с Вами? – подсуетился Вальдемар. – Тонкости какие на месте подсказать!..

Окатов отрубил:

– Понадобишься, вызову. А пока работай без устали. Чтоб к моему возвращению постановление на арест этого Аньери было подготовлено. Очные ставочки проведи без сучка!.. Чем плотнее Аньери этого обложишь, тем лучше… Чтоб ни лазейки… В общем, грамотно всё сделаешь, прогремишь. Совсем другая цена тебе будет.

На прощание вдруг подмигнул:

– Похоже, Гутенко, поймал ты с этим делом жар-птицу.

Обласканный Вальдемар скромно потупился. Впрочем, и сам Окатов сиял в предвкушении приятных перемен.

Едва начальник райотдела вернулся, Гутенко, подхватив уголовное дело, поспешил с докладом.

– Финна заканчиваю допрашивать, – с порога выпалил он. – Ну иноземщина! Ну стукачки. Вопрос задать не успеешь, а он уж сам сдает своего напарника с потрохами. И что за руль самовольно. И что машину не удержал. Только успевай записывать.

– Так у тебя ж переводчика не было, – неприятно удивился Окатов.

– Чай, тоже не лаптем щи хлебаем! – Вальдемар самодовольно ухмыльнулся. – Послал Муравья под Эммаус. Там карельские поселения. А карел с финном все равно, что хохол с москалём. Одна мова. Постановление об аресте на Аньери, как Вы приказали, отпечатал. Закончу с допросом – следом к райпрокурору за санкцией. И сегодня же иноземца приголубим в следственный изолятор. Здесь ему не ихний дикий запад. Пусть знает почем стоит наших, советских людей гробить. Порулить ему, макароннику, захотелось!

Гутенко перевёл дыхание, давая возможность начальнику отметить его расторопность.

– Да, наломал дров, – кисло оценил Окатов. – Вижу, пора у тебя дело отобрать.

Физиономия у Вальдемара вытянулась.

– Облпрокурор и то говорит: дело громкое, резонансное. Заберём в область. Все равно следователей нужного уровня у тебя в районе нет. А я ему: да у меня Гутенко подмётки рвёт! Не хуже любого вашего «важняка» оформим! А теперь сам вижу: погорячился. Ошибся в тебе.

– Да что такое, Юрий Михайлович?! – взмолился Вальдемар. – Уезжали – всё, казалось, обговорено. А тут вернулись – и будто неродной. Чего не так?

– Начальником ОБХСС хочешь стать?

– А то сами не знаете! Думал, отличусь с этим делом…

– Вот и отличись, – Окатов ткнул пальцем в корки уголовного дела. – Что по Кучумову?

– Да ничего там не меняется. Без памяти. Врачи считают – не сегодня-завтра представится.

– А пассажир – Граневич? Ты как будто говорил, – ничего не помнит?

– Ну.

– Что ну? Прав прокурор. Нет в тебе, Валерий, широты мышления. Будто конь в шорах. Упёрся в одну версию, и ни вправо, ни влево. Раз иностранец, уж и виноват. А о вине встречного водителя не подумал? Кстати, а кто этот Кучумов?

– Так… татарин.

– М-да! Кого ни попадя за руль пускают, – Окатов озабоченно покачал головой. – Носятся поди зря на гололёде. Гробят уважаемых людей. Наказать бы показательно, лет на десять. Да что с мёртвого спросишь?

Рот Вальдемара непроизвольно приоткрылся.

– Да ну, – выдавил он, не отводя взгляда от построжевшего начальника.

Окатов значительно промолчал.

– Так очевидец же… – Гутенко приподнял протокол допроса. – Потом следы на дороге. Да и вообще все уж знают.

– Потому и знают, чего не надо, что трендишь направо и налево, – веско возразил Окатов. – Прокурор области убеждён, что водитель «Волги» и есть истинный виновник аварии. А у него опыта поболе, чем у нас обоих.

– То есть Кучумов? – Гутенко неуверенно глянул на начальника. – Или шутите?

Окатов значительно промолчал. Вальдемар сглотнул.

– То есть не Аньери? – всё-таки уточнил он.

– Лучше чтоб он как водитель вовсе не упоминался. Сопровождающий и сопровождающий. Есть такое мнение, – Окатов возвёл очи горе.

– Ну не знаю, – у Вальдемара завьюжило в голове. – Если только вовсе…

Он приподнял протокол допроса очевидца аварии, сделал жест, будто разрывает.

– Укатил в свою Могилёвщину и – как не было. Но все равно – дальнобойщики-то свою вину сами признают, – он искательно глянул на начальника.

– Это потому что допросил наспех, без грамотного переводчика. Передопроси тщательно. Под нужным углом. Для этого и существует следственное искусство.

Окатову надоели сложные намёки.

– В общем, Гутенко. Даже мне со стороны видно, что виновник аварии – Кучумов. И прокурору области это видно… Недаром дело под личный надзор берёт.

– Точно?

– И не только ему, – Окатов поднял палец к потолку, увесисто потряс. – А если в уголовном деле этого не видно, значит, плохой из тебя следователь. А значит, надо заменить…

– Не надо, – остановил шефа Вальдемар. – Считайте, уже разобрался.

Он поколебался:

– Так насчёт начальника ОБХСС точно?

– Как только закончишь дело, должность твоя.

– Тогда ладушки, – согласился Вальдемар. – Тогда что ж? Мертвяку ему едино в гроб ложиться: с виной – без вины. А живым жить.

– Соображаешь, – одобрил Окатов.

В ожидании Аньери

Башлыков, Баулин и Лапин расположились в переговорном зале обкома комсомола. Ждали приземления самолёта Аньери.

В ожидании звонка Башлыков в очередной раз разъяснял предстоящую схему переговоров. Концерн Аньери – крупнейший в Европе производитель текстильных красителей для индиго. Чтобы сохранить лидерство, ему необходимо развиваться, выстраивать новые мощности. Собирается, в частности, наладить выпуск гранулята. Но в Италии у него неприятности с экологами. Отслеживают каждый шаг. Посему новый завод на чужой, советской земле для Аньери решение всех проблем. А уж на территории «Химволокно» места с избытком. Достаточно корд перепрофилировать. Хошь красители выпускай, хошь гранулят налаживай. Так что не только согласится на предложение – ухватится.

– Положим, он ухватится, – прикинул Лапин. – Но кто сказал, что согласится «Химволокно»? У них своя жизнь, свой график.

Баулин согласно закивал.

Брови у Башлыкова раздражённо задвигались. От него требовали гарантий.

– Ещё как согласятся, – заверил Семён. – Это ж для всех прорыв! Что для «Химволокно», что для министерства. Да хоть и для правительства. Крупнейший международный контракт, какого со времён Тольятти не было.

– Комков не согласится, – Робик скептически поиграл губами. – Они ж с Земским всё на реконструкцию поставили. А здесь, по сути, разворот на триста шестьдесят.

– Комков как раз согласится, – возразил Башлыков. – Из депрессии не выходит. И вообще, похоже, сдал, – он сделал многозначительную паузу. – Теперь главная ставка – на Горошко. Как раз сейчас в Министерстве идёт утверждение первым замом. Да я с ним предварительно проговорил. В целом за. Очень заинтересовался выпуском гранулята. И потом не забывайте, перед вами тоже не хвост собачий, а новый замдиректора по капстроительству. Приказ уж на столе у Горошко. Так что!.. – Семён приосанился, снисходительными кивками принимая поздравления. – Мы накануне новой жизни, мужики!

Хрипло затренькал телефон.

– Да! – спешно ответил Робик. Протянул трубку Семёну:

– Шереметьево. Переводчик твоего корешка Аньери.

– Сделано всё, что возможно, – отрапортовал Семён. – Пока на свободе.

На том конце провода возникла пауза:

– Что значит «пока»?

Семён глянул на подсевших поближе Лапу и Баулина.

– Ситуация очень неоднозначная, – будто через силу выдавил он. – Среди погибших в аварии руководители объединения «Химволокно». В городе сильные волнения. Требования расправы с виновным. Вплоть до самосуда. Удерживать ситуацию очень непросто. Может по-разному развернуться. Руководство области и комбината уже знают о приезде господина Аньери и готовы к переговорам. Крупный контракт между нашим объединением и концерном господина Аньери помог бы несколько сгладить возмущение. У нас имеются конкретные предложения.

Семён оторвал трубку от уха, давая возможность приятелям услышать возбуждённое бурление на том конце.

– Господин Аньери считает, что это шантаж, – заговорил переводчик. – Вы требуете контракт против свободы сына. Это не по-партнёрски. Хорошо, пусть. Но тогда господин Аньери желает иметь гарантии… Значит ли это, что после подписания контракта сын его будет признан невиновным, и он сможет увезти его с собой в Италию?

Семён тонко улыбнулся; загородив трубку, шепнул своим: – Ага! Как же. Щас что угодно подпишет, а после поди заставь выполнить.

– Всё не так просто, как представляется господину Аньери, – продолжил он разговор. – В результате аварии три трупа! А это десять лет тюрьмы. С трудом уговорили прокуратуру ограничиться подпиской о невыезде. Многое зависит от последующих экспертиз. Но до конца следствия всякие передвижения Аньери-младшему будут ограничены. Крупный контракт стал бы жестом доброй воли и позволит руководству комбината активно воздействовать на ход следствия: через обком и министерство.

Семён вновь отодвинул трубку. Среди яростного бурления отчётливо донеслось: – Шантаж! Заложник!

– Мы с нетерпением ожидаем господина Аньери, – бросил Семён. Отключился. Оглядел остальных:

– Ничего, пускай побуянит! Пока доедет, станет шёлковый. Три трупа кого угодно охолонят.

Лапа ухмыльнулся:

– Оказывается, итальянский и русский – один язык. Шантаж, заложник. Не учил, а всё понимаю.

Прощание (похороны Земского)

После краткой гражданской панихиды в ДК «Химволокно» тела перевезли на кладбище. В Дмитрово-Черкассы собралась едва не половина города. Обоих погибших: и Земского, и секретаря парткома Оплетина, – хоронили рядом. Но шли, конечно, провожать всеобщего любимца – Земского. Поначалу, правда, колебались первые лица области, заместителю директора комбината по статусу не положенные. Тут, однако, стало известно, что прибудут министр химической промышленности и заместитель председателя правительства. Так что съехались все.

Речи, даже официальные, говорились от души – покойного любили. Потому официоз затянулся. Незаметно начало смеркаться. В задних, отдаленных от могилы рядах нарастал гул и топот – к вечеру мороз окреп и, хоть многие тайком согревались, стали стынуть ноги. Притопы начали заглушать речи. Догадались, наконец, заканчивать. С завершающим словом пригласили директора комбината Комкова. Вывели из «Волги». Аркадий Иванович, несмотря на морозец, бодро скинул на чужие руки богатое меховое пальто и твёрдым шагом подошёл к гробам – в чёрном костюме, с потряхивающейся седой, серебреющей на глазах гривой. Скорбно кивнул родственникам в изголовье. Отдельно – Тамаре в обнимку с Алькой. Речь в голове сложилась – упругая, прочувственная. Матёрый оратор, он привычно набрал в грудь воздуху. Перевёл взгляд на тела. Вместо живчика Земского увидел недвижное, словно смёрзшееся индевелое «поленце» с обтянутым по скулам желтым черепом, совершенно не похожее на его друга. Внезапно, на вдохе взрыднул.

– Толька! Ты какого хера отчебучил?! – вскрикнул он.

И без паузы, против воли, тонко, по-бабьи зарыдал. Несколько раз делал успокоительный жест рукой, собираясь начать речь. Но попытки преодолеть истерику не удались. Кое-как поднялась Тамара, приобняла, принялась оглаживать. Не помогло. Его подхватили под руки, повели назад к машине.

Официальную часть свернули. Церковное отпевание, невзирая на требования родственников, категорически запретили. Люди с цветами в посиневших руках выстроились в цепочку – на возложение. Стоял хруст целлофана.

Очередь вытянулась длиннющая, а мороз всё крепчал. И, будто на ноябрьских демонстрациях, начались стихийные возлияния. Котька Павлюченок продвигался вместе с «комбинатовскими» приятелями. Как раз собрался опрокинуть стакашек, когда его хлопнули по плечу. От неожиданности Котька расплескал водку. Скверная примета! Рассерженно обернулся к горе-шутнику. Перед ним стоял Робик Баулин, с улыбкой, к месту сдержанной.

– Не дело водку в одиночку хлестать! – укорил Робик.

Павлюченок насупился. В последний раз эту ухмыляющуюся, ненавистную физиономию видел он, сидя на полу в квартире после избиения.

– А я как раз с друзьями, – он демонстративно приподнял стаканчик с остатками водки в сторону «комбинатовских» ИТР и залпом выпил.

– А нынешних сподвижников, выходит, по боку? – Робик движением шеи показал в сторону автостоянки.

Там, среди разномастных «Волг», стояли Горошко, накануне назначенный первым заместителем директора комбината вместо Земского, несколько осанистых «пыжиков» из Минхимпрома и обкома партии и среди них – Девятьяров, издали подзывавший его.

Полный скверного предчувствия, Павлюченок поплёлся за бодрым Робиком.

– Вот, товарищи, он самый, Павлюченок и есть, – произнёс Девятьяров, продолжая разговор, явно начатый не в эту минуту. – Прошу, так сказать, любить и жаловать.

Стащив лайковую перчатку, радушно пожал Котькину руку. Оборотился к незнакомцам. – Собирались на второго секретаря обкома комсомола двинуть. Нет! Рвётся на комбинат. Хоть узду накидывай. Ничего не могу с ним поделать. И терять жалко. Работник-то толковый, инициативный, с искоркой…

– В отношении материальных ценностей безупречен, – ввернул Робик.

Котька почувствовал себя запалённым конём, которого расхваливает опытный барышник.

– Ну как, всё так же хочешь вернуться на комбинат? – обратился к нему Девятьяров.

Павлюченок, хоть и ожидая подвоха, кивнул.

– Что ж, кто ищет, тот обрящет, – Девятьяров взглядом охватил остальных. – Есть мнение, Константин Игоревич, что пора Вам и в самом деле возвращаться к истокам. Как полагаешь? – он прищурился добрым взглядом раздающего дары волшебника.

– Так я с удовольствием! – Павлюченок всё боялся поверить. Оборотился к Горошко. – Кем угодно на комбинат согласен. А если в КБ хотя бы замом доверите, не подведу.

– Вот такие у нас, в комсомоле, кадры, – подивился Девятьяров, предлагая и остальным подивиться вместе с ним. – Без карьеристских поползновений, без корысти… Пролетарская косточка. Лишь бы на родной комбинат вернуться… Ну уж нет! – жёстко отрезал он. – Комбинату сейчас, как никогда, реальная помощь необходима. Не жмурки-пряталки возле кульмана, а на самом ответственном участке! Как там в речёвках? Сплотим ряды коммунистов. Каждый будь готов занять в строю место погибшего!

Девятьяров сделал новое движение шеей в сторону возвышающихся гробов. Павлюченка, сообразившего, к чему всё клонится, будто выстудило изнутри. Блеск в глазах потускнел.

– Именно! – подтвердил Девятьяров. – Комбинату нужен новый секретарь парткома. Из своих выходцев!

Оборотился к министерским представителям:

– Понимаю, чересчур молод. Да и уровень пока не тот. Но сейчас, в период перестройки, как раз и наступает время молодых, незашоренных. В общем, обком комсомола рекомендует, обком партии поддерживает. В ЦК партии кандидатура предварительно согласована. Как, товарищи, нет возражений?

Возражений не последовало, – на морозе полемика кратка и энергична, а аргументы выглядят особенно убедительными. Остальные закивали, потянулись с рукопожатиями.

– Но я думал… Потом кандидатскую диссертацию… – беспомощно залопотал Котька.

Девятьяров деликатно подхватил Котьку под локоток, отвёл в сторонку.

– Вот что, Павлюченок. На комбинате не хватает жёсткой партийной линии, – доверительно объяснился он. – Сам видишь, что в стране делается. А «Химволокно» – это флагман. Тем более что сейчас на комбинат заходит советско-итальянское предприятие. Мы стоим у истоков глобального, европейского масштаба проекта. И выпустить его из рук – не имеем права. Ныне, в судьбоносный момент, нам нужен на ключе свой, надёжный человек. Приходится признать, что Оплетин чересчур заглядывал в рот Земскому.

– А кому придётся заглядывать в рот мне? – сдерзил Котька.

Включился увязавшийся следом Робик.

– Кому скажем! Ты чего, в натуре, берега попутал? Сопоставь: зачуханный конструкторишко, да хоть зав КБ! И второе, считай, лицо на комбинате. Номенклатура ЦК!

– Да не моё это! – выдохнул Павлюченок.

– Поддержку обеспечим, – Девятьяров будто от комариного писка отмахнулся. – Башлыков одновременно возвращается – заместителем директора по капстроительству. Пойдёте в связке. Где нужно, подопрёт. Ну и поддержка областных властей, конечно. Короче, есть мнение, что справишься.

– Долг, считай, спишем, – поддакнул Робик. – Наоборот, как секретарь парткома будешь свою долю иметь. Я тебя чему ещё пацаном учил? Держись Робика, не пропадёшь. Вот и хватай за хвост, пока удача!

Павлюченок вернулся к своим, комбинатовским. Главный механик Виталик Беленов кивнул на автостоянку:

– Чего от тебя начальство хотело?

– Предлагают на комбинат вернуться.

– А мы тебе что талдычим?! – пьяненький Фрайерман кулачком подпихнул Павлюченка в бок. Котьку принялись охлопывать и подталкивать.

– В КБ как раз место зама освободилось. Поговори, пусть посодействуют, – подсказал завгар Запрядаев.

– Да уж назначили, – зло буркнул Котька. – Парторгом. На место Оплетина.

Вроде, ничего не изменилось. Но как будто воздух разрядился, – как-то незаметно пространства стало больше. Подталкивания прекратились. Охлопывания сделались деликатнее, а после перешли в заискивающие поглаживания.

Визитёры у Гранечки. Оська Граневич потихоньку шёл на поправку. Сняли с растяжки ногу, распеленали часть бинтов.

Каждый день до больничной палаты доносили свежие новости. На комбинате происходили серьёзные перемещения. Новым парторгом комбината, к всеобщему удивлению, выбрали Павлюченка. Многие помнили его ещё чертёжником и секретарём комсомола. А потому неожиданный должностной скачок встретили радушно. Боялись чужого, «залётного», а этот всё-таки свой. Первым заместителем директора комбината вместо покойного Земского назначили Горошко. Узнал Оська и о собственном карьерном продвижении – главным инженером – на место Горошко. После этого в палату, наряду с привычными посетителями, потянулся поток сочувствующих, страждущих, ищущих, заискивающих. Их было много. Всякий раз при звуке двери Оська вскидывал глаза. И тотчас отводил. Шли не те. В конце концов, измаявшись от бесполезного ожидания, попросил перекрыть свободный доступ в палату.

В один из дней в палату зашла возбуждённая старшая медсестра с поста.

– Как хотите, Осип Абрамович! Но это уж вовсе безобразие! Сами же просили не пускать. Рвётся! Прям кошка! Объясняю по-человечьи, что нельзя… И как она через пост внизу прорвалась?

– Кто?! – взволновался Оська.

– Да говорю же!.. Рыжая-бесстыжая!

– Впустите же! – Оська спустил забинтованные ноги вниз, покачиваясь, уставился на дверь. Бессмысленно попытался пригладить волосы под бинтом.

Вошла Светка – взъерошенная, не отошедшая от свары.

– Чтоб недолго! – донеслось из коридора.

– Да пошла ты! – огрызнулась Светка, даже не оглянувшись. Она уже увидела загипсованного человечка. С густо перебинтованной головой. Из кокона выглядывало бледное, скукоженное, с кулачок, сморщенное личико. На нём сияли радостью огромные еврейские глаза.

– Как же тебя!.. – Светка охнула.

– Да ничего! – счастливо ответил Оська. Он попытался улыбнуться. Скривился, – улыбаться тоже было больно.

– А я только накануне узнала… Уезжала. Вернулась вот… – невнятно объяснилась Светка. Она дотянулась до кончиков пальцев, выглядывающих из-под гипса. Пожала приветственно. Заглянула под одеяло.

– Он-то цел?

Оська заискивающе хихикнул. На тумбочке возлежала бухарская дыня.

– Алька, конечно? – догадалась Светка. – Нам тоже притащил, для малышки. И где достаёт, чумовой?.. Забегает?

– Если только, когда Данька его подменит. Так-то возле тёти Тамарочки. Ей сейчас хуже всех.

Светка понимающе кивнула. Весь двор судачил, что после смерти мужа Тамара Земская перестала выходить из квартиры.

С лестничной клетки донеслись громкие, властные голоса. Светка поднялась. Боясь, что уйдёт, Оська беспокойно задвигался.

– Побуду, побуду, – успокоила она его, отходя к окну.

В палату разом вошли четверо: Горошко, Баулин, Павлюченок и Башлыков. Сконфуженно возбуждённые. Выложили на свободную койку цветы, пакеты с пахучей дефицитной снедью.

– Не так и плох! – с порога, бодро, как повелось перед больными, заговорили наперебой. – Да здесь, гляньте, ещё и хорошенькие посетительницы. Чего не лежать?

Отечески оглядели сконфуженного Граневича.

– А что? Всё пучком. Куда залить есть, – Баулин показал на спёкшиеся губы. – А раз есть куда залить…

– Стало быть, – на поправку! – неестественно загоготал Башлыков.

– С новым назначением тебя, Осип, – поздравил Горошко. – Кстати, Комков настоял. Многие возражали. Мол, щенячий возраст. Но Аркадий Иванович кулачищем, как прежде, долбанул. Помнит об особом отношении к тебе Земского. Ну и я, само собой, поддержал. Да нас теперь в земстве прибавилось.

Он подманил Котьку.

– Я на комбинат вернулся, – сообщил Павлюченок. – Как ты и предлагал.

Граневич кивнул: уточнять, что предлагал вернуться совсем на другую должность, было не к месту.

Шутили натужно, через силу, не в такт. Невольно отводя глаза.

Чуткий Оська насторожился.

– Что? – поторопил он, боясь, что уйдёт Светка.

Визитёры переглянулись. Чуть вперёд выдвинулся Горошко.

– Через неделю-другую придётся ехать повторно в министерство.

Граня почуял недоброе.

– Есть мнение… – Горошко сбился с казённого тона. – В общем, за это время кое-что изменилось. Создаём совместное предприятие – с итальянцами. Вариант неожиданный. Буквально накануне договорились. Так что деталей пока сам не знаю. Директор СП – доложи.

– Да, собственно, вот, протокол о намерениях и проект контракта, – Башлыков выдернул из кармана несколько сколотых листов, втиснул в пальцы больного.

Оська жадно забегал по тексту глазами.

Замотанное лицо его налилось кровью.

– Да вы!.. Это ж то, против чего боролись… Тут твоя подпись! – обратился он к Павлюченку. – Ты в этом хоть что-то понимаешь?

Котька смешался. Выдвинулся вперёд Робик. В глазах его запрыгали прежние ехидные бесенята:

– Чего не понимает, партийным словом доберёт.

– А ты здесь с какого бока? Тоже в земство вступил?

– Сказано же тебе – СП. А я в финансах соображаю.

– Помню! По части слямзить! – с внезапной злобой бросил Граневич. Светка удивленно обернулась.

Вступился Горошко.

– Баулин здесь как директор банка «Пионер». Будет обслуживать счета предприятия. По предварительным расчётам, выйдет экономичней, чем в госбанках.

– Кому экономичней? Тебе?! Ещё и башмаков не износила.

– Какие башмаки? Причем тут? – Горошко заозирался.

– Чуть подуло. И всё, чем жили, по боку! – Оська простонал.

Горошко нахмурился.

– Ты не блажи, Осип Абрамович. Никто на реконструкцию как генеральную линию не посягает. Но ситуация и впрямь сильно изменилась. Раньше у нас таких возможностей не было. Ты представляешь, какого мы инвестора отхватили? Один из крупнейших в Европе.

– Как раз представляю. AGNA. Знаменитый на весь мир бренд. По прозвищу «фабрика ядов». Они своими красителями так засрали всю Италию, что экологи их годами по судам треплют. Реально грозит закрытие всех заводов. Теперь ищут дураков в других странах, чтоб перекинуть производство! – Оська облизнул пересохшие губы. – И, похоже, нашли.

Горошко с переменившимся лицом схватил проект контракта.

– Я пока не читал, – через силу объяснился он. – Думал, успею. Всё в день решалось.

Он впился в текст.

Оська всё не мог отойти от потрясения.

– Это ж всё, за что боролись. Вредные цеха один за другим закрывали. И для чего, получается? Чтоб всё предприятие в помойку превратить!.. Первый зам не читал. Парторг? Тоже не читал? – он уличающе постучал по подписи. – Или по указке? Ты ж затем посажен, чтоб блюсти объективность. А ты – по указке!

Павлюченок отвёл глаза.

– Брось залупаться, Граневич! – вмешался Робик. – Большое дело начинаем. Обком партии поддерживает. Министерство само названивает, уговаривает, чтоб не упустить… В этом деле единение нужно… Чтоб и Главный инженер… Общий же интерес. Ну?! Что так, что эдак.

Граневич заёрзал, пытаясь улечься. Сообразительная Светка поправила подушку повыше, помогла передвинуться.

– Значит, что так, что эдак? – процедил Граневич. – Ну, тебе-то понятно. Всю жизнь пофигистом живёшь. Что земство, что опричнина. Что комбинат, что помойка, – с чего можно тянуть, то и благо!..

– Ты больно-то не перебирай! – предупредил Робик, кажется, даже не сильно обидевшийся. – Больной-больной, но не на всю же голову!

– Цыц! – оборвал Граня. Перевёл страдающий взгляд на смущенных Горошко с Павлюченком. – Вот вы, стало быть, с чем пришли, ходоки! Ну, этот ладно – залётный. Но вы-то в своих рядились!.. Единение, говорите? Вот вам!.. Всех подниму. Думаете, если дяди Толечки нет, так ваш, сукин, час пробил?!

Оська выставил загипсованную руку, попытался сложить кукиш. Скривился от боли. Прокашлялся натужно. Вдруг слабенько затянул: «Ты добычи не дождёшься! Чёрный ворон, я не твой».

На него таращились ошеломлённо.

– В общем, так, – объявил Граневич. – AGNA, по моим сведениям, пытается спасти репутацию: параллельно налаживает выпуск гранулята. А это как раз вписывается в нашу программу развития. Передоговоритесь на поставку оборудования для производства гранулята, соглашусь – на территории Второго штапельного реально. Да и то ещё сам пересчитаю. А если погоните краситель… Если только своё, выношенное, гробить начнёте! – Оська стукнул гипсом по одеялу. Охнул.

Посетители затоптались.

– Катитесь! – рубанула Светка. – Не видите разве, плохо ему.

Хмуро подталкивая друг друга, незадачливые визитёры выдавились из палаты.

Оська, побагровевший, с сапом выдохнул воздух.

– Воры! Воры! – простонал он.

Светка подсела, взяла в ладонь кончики пальчиков.

– Какой ты, оказывается, бываешь! – поразилась она.

Отёрла платком взмокший лоб, потрепала за медные вихры.

– Ты что ж, дурашка, так и не остыл ко мне? Неужто до сих пор готов сойтись?

Гранечка обнадёженно вскинул влюблённые глаза. Мелко, подрагивая, закивал.

– Ладно, может, попробуем! – решилась Светка. – Вдруг и впрямь срастётся. Можем, кстати, по дочке экспертизу сделать, что твоя. Мне сказали, сейчас такая появилась. Генетическая, кажется.

– Нет! – отрезал Оська. – И так знаю, что моя.

– Жидёнок ты мой, – ласково, удивляясь себе, произнесла Светка.

Визитёры, озадаченные, вышли на больничный двор, к автостоянке. Отповедь Граневича подействовала на всех. В десятке метров от машин остановились.

– Схлопотали? И что теперь? – произнёс Павлюченок, со злорадством. – Я Оську знаю: тихий-тихий. Но упёрся – не отступится. Оська вам не я! Его на кривой козе не объедете.

– Не объедем, так переедем! – мрачно пошутил Робик.

Резко, увидев слабину в других, отчеканил:

– Раз уж наткнулись на жилу, слезать с неё нельзя. У нас готов контракт, такой, что – года не пройдёт – все в шоколаде будем. И ради чего на попятный?

– Контракт!? – Горошко до сих пор не произнёс ни слова. Шёл мрачный, покусывая губы. – Это контракт?! – взвинченным голосом обратился он к Башлыкову. – Мы с тобой о чём договаривались? Как вместо гранулята краситель оказался? Меня перед людьми опозорить захотел?!

Башлыков перепугался. Таким, нешуточно злым, он Горошко прежде не видел:

– Да что ты, Ди… Дмитрий Павлович?

Семён сконфуженно огладил раскрасневшуюся на морозе лысину. Растёкся в дурашливой улыбке:

– Уж такой матёрый переговорщик оказался. Я ему подсовываю гранулят, он переводит на красители. Я ему гранулят, он обратно на своё. И краситель предлагает особый – путем смешивания в расплаве пластика. Не какая-то туфта. Мастер-бэч! Подумали с Баулой, и без того по всем позициям уронили. Надо ж хоть в чём-то мужику уступить.

Он требовательно скосился на Робика.

– Да, я согласился, – признал тот. – Обсчитал за первый год. По красителям эффективность на порядок выше.

Все взгляды сошлись на новом первом заместителе директора комбината.

– Граневич прав, – веско, под Земского рубанул Горошко. – Скурвиться – одной подписи хватит. Только потом до конца жизни будем ходить залитые этой краской по уши. Да тебе-то!.. – рыкнул он на ухмыляющегося Баулина. – А если на перспективу пересчитать, гранулят выйдет куда выгодней. В общем так. Условия будем менять. Даже не гранулят!.. Поставка оборудования под производство гранулята прямо на комбинате. Без этого на комбинат не пущу.

Робик насмешливо присвистнул:

– Ехали мы ехали, в никуда приехали. Плакала затея.

– Сумеешь, Семён? – не обращая внимания на брюзжание Баулина, спросил Горошко.

– Уломаю! – живо пообещал Башлыков. Он боялся, что Горошко, подобно Земскому, вовсе вышибет его с комбината. – А не уломаю, так обломаю! Сынок-то по-прежнему у нас в залоге.

Расстались. Горошко с Павлюченком уехали на комбинат. Баулин сел в Башлыковскую «трёху».

– Предупреждал я тебя – не проскочит, – укорил Семён. – Горошко – Земец.

– А вот и нет, – не согласился Баулин. – Земский, тот был партийцем. Упёртым, верующим. А этот – коммуняка. А коммуняки всегда и везде одинаковые. Всё хочется рыбку съесть… Жаль, что обломилось! – он прихлопнул себя по ляжке. – Но ништяк, после укатаем. Начнутся загранкомандировки, люксы с барышнями, приёмы, левые контракты, заграничный счёт. Вообще другого уровня жизнь! Кто ж откажется? Через полгода ручным станет.

– Почему так уверен? – заинтересовался обнадёженный Семён.

– А я среди этой породы вырос, – Робик в своей манере загоготал.

О том, что водитель «Волги» Кучумов вышел из комы и пошёл на поправку, Клыш узнал, когда навещал Оську. Узнал, встретив в коридоре Моргачёва. Коля, совершенно собой довольный, громогласно недоумевал:

– Это ж диковинное диво! Без шансов, считай, был. И вдруг на тебе, – очнулся и – попёрло! Непредсказуемая всё-таки штука – человеческий организм. Ну и мы удачно сработали! Ай да голова два уха!

Он с интересом принялся рассматривать толстые свои пальцы.

– С удачей! – скупо поздравил Клыш.

К судьбе бывшего аспиранта, а ныне шофёра на химкомбинате был он равнодушен. Собственно, сам Клыш и приложил руку к тому, что Кучумовская судьба круто перевернулась.

Кучумова – злого, высокомерного бая, Данька не взлюбил с первой же встречи. Уже будучи следователем, вёл дело по массовой драке на дискотеке. Очевидец – Кучумов – по повесткам не являлся. Срок следствия меж тем истекал. Пришлось самому отправиться в «гадюшник». От вахтёра – вечного деда Аркаши – узнал, что Кучумов перебрался на «узбекский» этаж.

– Он у них там за хана себя объявил, – чего хотит, то и творит, – осудительно сообщил дед Аркаша. – Хотит – драться меж собой заставляет на кулачках, хотит – девку к себе в наложницы тащит. А чуть вякнут против, шпаной с Советской грозит.

Клыш уж не раз слышал, что Кучум ввёл среди узбеков право первой, ханской ночи. В городской «тусовке» об этом рассказывалось как о невиданной, удалой затее. То, что узбеки трепещут своего всесильного хана, Клыш, конечно, знал. Но не верилось, чтоб настолько. А тут дернул дверь, и – то ли оказалось не заперто, то ли крючок соскочил.

Кучум, полуголый, в халате, раскинулся в кресле возле свежеразобранной кровати. Раскрасневшийся от выпивки и предвкушения. Молоденький узбечонок разливал в бокалы шампанское, хрупкая узбечка с детским личиком неверными пальчиками расстёгивала блузку. На столе, раскрытое, стояло новенькое свидетельство о браке. Его и обмывали.

На звук двери все трое обернулись. Узбечонок вскинулся с обнадёженным лицом. Девочка инстинктивно запахнулась. Кучум прищурился:

– Ба, ментяра! Чего без стука? Если насчёт повесток, так я их не получал.

Клыш огладил подбородок. Игнорируя Кучума, обратился к новобрачным.

– Пишите заявления о сексуальном принуждении. Прямо при вас вызову наряд и посажу.

Те переглянулись беспомощно. Кучум расхохотался:

– Дураки они, что ли, на свою жопу приключения искать? Тем более, никаких принуждений. Мы марксисты-ленинцы! У нас всё добровольно, на демократических началах. Так?! – с угрозой уточнил он у новобрачных.

Оба через силу кивнули.

Кучум, не скрываясь, осклабился:

– Так-то, ментяра! Гуляй себе, пока на самого не приказал донести за подстрекательство. Вмиг вышибут. Ну, чего к полу прилип? Иль слюна от зависти потекла?

Может, если б он смолчал, Клыш и впрямь вышел. Но тут прежняя накопившаяся злоба, перехлестнувшаяся с новой обидой, хлынула разом.

Ухватив Кучума за халат, так что тот треснул по швам, поволок в коридор.

Дрались яростно, с сапом, в щепки ломая убогую коридорную мебелишку, сворачивая вазоны с цветами. Студенты-узбеки исподтишка, через приоткрытые двери, подглядывали, обмирая.

Уже забив Кучума, Клыш, сам растерзанный, поднялся. С оторванным воротником, с посечённой бровью. Ощупал раздувшуюся щеку, хмыкнул, – всё-таки Кучум и впрямь оказался боксёром. Яростно оглядел соглядатаев:

– Что зыкаете, ссыкуны? Вот он, ваш хан, лежит и не рыпается против силы. А вас эва сколько! Самый момент сбросить татарское иго! Ну, кто первый?

Ухватил за рукав новобрачного:

– Он же твою жену поиметь собирался! Подойди, врежь!

Узбек в страхе вырвал руку, отступил. Девчонка оказалась посмелее. С перекошенным ртом подошла к сидящему, окровавленному хану и, сколько хватило силёнок, залепила пощёчину.

– Ну! – потребовал Клыш.

Потянулись. Сначала с опаской, самые смелые, потом остальные. Подходили, били. Кто шлепком, кто кулаком, – сами понимали, что скрепляют друг друга кровью. Кучум не сопротивлялся, даже не уклонялся.

Перед тем как уйти, Клыш склонился к поверженному хану, шепнул:

– Дашь хоть малейший повод, хоть такусенький, – посажу без колебаний!

Весь вид его говорил даже не о готовности выполнить угрозу, а скорее – о сожалении, что нет повода выполнить её тотчас.

Кучум не ответил. Просто смотрел с ненавистью через заплывшие щелки.

После этого «опущенному авторитету» пришлось убраться из общежития. История получила огласку в университете. Кучуму «за поведение, недостойное советского коммуниста» влепили партийный выговор, исключили из аспирантуры. Возвращаться «неостепенённым» в Казань побоялся. Устроился водителем легковушки на комбинат.

Так что, признаться, от нежданного возвращения Кучумова с того света эйфории Данька Клыш точно не испытал. Выжил и – пусть поставит что у них положено своему Аллаху.

Через пару дней в кабинет Клыша заглянул автоэксперт Любчанский – личность среди следователей знаменитая. В городе было два специалиста с правом производства автотехнических экспертиз: Любчанский и Преображенский. Со всеми экспертизами по автодорожным происшествиям следователи шли либо к тому, либо к другому. Начальник техконтроля в автобусном парке дородный и добродушный Владимир Владимирович Преображенский слыл за человека свойского, «договорного». Разговор со следователем начинал с вопроса: «Что хочешь получить на выходе?» Не таков был Яков Самуилович Любчанский. Полненький, одышливый, с крупным, свисающим к губе носом, в неизменном замшевом беретике. Этот заказ на экспертизу на уровне «Мы бы хотели»… отметал с порога. «Ничего не могу пообещать, батенька. Ознакомлюсь, обсчитаю. А «хотелки» – это к Володьке». Выпускник московского автодорожного института Любчанский к коллеге – выходцу из шоферов – относился с нескрываемым сарказмом. Доставалось от него и следователям, в которых, за редким исключением, видел некомпетентных верхоглядов. И всё-таки дела посерьёзней следователи предпочитали нести колючему Любчанскому. В суде его экспертизы проходили, как правило, без сучка и задоринки. Если же адвокаты пробовали оспорить экспертное заключение, Яков Самуилович, брызжа слюной, с яростью набрасывался на всякого, посмевшего усомниться в его квалификации. И после долго, рассерженно, отфыркивался.

– Даниил, – поздоровался Любчанский. – Вашего коллеги на месте нет, а я в суд опаздываю. Не сочтите за труд, передайте Гутенко заключение по Эммаусской аварии.

Он выложил из объёмистого, крокодиловой кожи портфеля, аккуратную папочку, положил на край стола.

– Только, пожалуйста, сегодня же. Дело под особым контролем. Сам прокурор области звонил, просил с экспертизой не затягивать.

Данька печатал обвинительное заключение.

– А с чего прокуратуре беспокоиться? – удивился он. – Дело очевидное. Ведь судебные перспективы сомнений не вызывают? – не отрываясь от машинки, больше для поддержания разговора произнёс он.

– Суд?! Если только у высшего судии в загробном мире, – Любчанский застегнул портфель.

– Н-не понял? – Данька потянул папочку к себе.

– Что ж тут непонятного? Всё очевидно. Дело до суда не дойдёт. Подлежит прекращению в связи со смертью виновного – Кучумова. Он ведь при смерти? – Любчанский повёл пухлыми плечиками, пришлёпнул на лысинку беретку. Протянул ручку на прощание. Данька руку придержал, усадил гостя на стул.

– Пожалуйста, Яков Самуилович, одну минуту, – попросил он. Вчитался в заключение эксперта. Вывод был недвусмыслен: виновник аварии водитель «Волги» Кучумов. Ошеломлённый, откинулся.

– Как это?.. Но это ж ерунда. Всё не так. Я сам был на месте. Почему Кучумов? Какая-то… непонятка. Откуда вы всё это взяли? – Клыш подозрительно глянул на эксперта.

Любчанский засопел:

– Эксперт, молодой человек, к Вашему сведению, сам ничего не берёт. А делает расчёты на основании параметров, заданных следствием. Что задали, то и получили.

Данька достал постановление о назначении экспертизы, впился глазами в схему. Следы торможения и юза на схеме оказались передвинуты. Оба дальнорейсовика, на которых в постановлении ссылался следователь, единодушно показывали, что «Волгу» внезапно вынесло на их полосу движения.

– А как же?.. Там ещё очевидец был! – бессмысленно произнёс Клыш.

– Чего не знаю, – ядовито ответил Любчанский. Обеспокоенно сам ещё раз глянул на схему. – Сами поглядите все расчёты… И ни на какого очевидца ссылки нет. Можете перепроверить.

Всё-таки изумление человека, побывавшего на месте аварии, Любчанского обеспокоило. Он заходил своими мелкими шажками, забормотал:

– Вот как!.. М-да, не хотелось бы оказаться втянутым…

Уже убегая, задержался:

– Если обнаружатся иные вводные данные, сразу ко мне. Сам пересчитаю и сам оспорю… Удивлён-с!

Через час появился Гутенко:

– Помдеж передал записку от Любчанского, что заключение оставил тебе.

Клыш, продолжая печатать, подтверждающе кивнул на угол стола с лежащей папочкой, подбородком показал на свободный стул.

Вальдемар, обеспокоенный, присел, подождал.

– Ну и?.. – напомнил он о себе. – А то мне ещё за справками о судимости в ГИЦ бежать.

Клыш отодвинул «Эрику».

– Как ты ухитрился овиноватить Кучумова? – спросил он.

Гутенко заёрзал.

– Как было, так и написал. И итальяшка с финном в одну дуду, и потом следы…

– Следы я видел до тебя, – напомнил Клыш. – Юз фуры – на встречной полосе, торможение «Волги» и занос – на своей. Или за полчаса, что ты добирался, новые следы появились?

Вальдемар запунцовел:

– Какие были, те зафиксировал. Сам помнишь, как мело. Ты-то вместо того, чтоб оформить, вообще дёру дал. На меня переложил. А теперь, когда я вырулил, ко мне же и претензии.

Клыш опасно кашлянул.

– Куда делись показания очевидца?! – в лоб спросил он.

Гутенко пошёл пятнами. Облизнул губы.

– Не было никакого очевидца, – выдавил он. – И вообще я не обязан… Моё дело… Следственная тайна!

Клыш отёр подбородок. Памятливый Гутенко ловко ухватил папочку с заключением, метнулся к двери, закричал:

– Ты не понимаешь, что за этим! Ну виновен Кучумов – не виновен. Тебе-то что, когда не сегодня-завтра помрёт?

– А вдруг да не умрёт? – процедил Данька.

– С чего бы? Мне уж врачи обещали… – Гутенко растерялся, сбился. – И вообще, Клыш, у тебя своих дел мало, что в мои нос суёшь?

– Имей в виду, не перестанешь топить невиновного, напишу всё как есть, прокурору.

– Пиши, пиши, бумага стерпит, – язвительно разрешил Вальдемар, отчего-то сразу успокоившись. Торопливо вышел.

Клыш проводил его недобрым взглядом. Удивительно, но Вальдемар, кажется, действительно не боялся. А, кроме страха, воздействовать на него было нечем. Среди редких недугов в этом ладном, пышущем здоровьем организме муки совести точно не значились.

Клыш отправился разыскивать инспектора ОДПС Муравья. Долго искать не пришлось. Лёшка Муравей возле входа в райотдел возился в радиаторе «Москвича» – в прелой замасленной телогрейке, сам вымазанный солидолом. Клыш потрепал его по плечу. Лёшка высунулся из-под капота.

– Достал, паскуда! Чтоб тебе навернуться с концами! – Муравей в сердцах долбанул сапогом по колесу провинившегося москвичонка. Спохватившись, опасливо сплюнул. Примирительно погладил механического приятеля по крыше. – Ладно, ладно, пошутил. Но и сам хорош. Только новую прокладку поставил. На автобазе спёр. И что в благодарность? Опять потёк. Где я тебе прокладок напасусь?

– Знаешь, что Гутенко схему аварии перерисовал? – спросил Данька.

Смурной Лёшка отирал руки ветошью, – тянул время.

– Что показаний белоруса, которого ты разыскал, вовсе в деле нет, тоже не знаешь? – продолжал наседать Данька. – Говорит, ничего и никого ты ему не передавал. И никаких очевидцев не было. Собираюсь рапорт о фальсификации написать. Подтвердишь, как на самом деле было?

Муравей замялся.

– Знаешь, Клыш. Ты меня в это не вяжи, – попросил он. – Мне звёздочка старлея подходит и командиром взвода собираются назначить. Это плюс двадцатка к окладу.

– Причем тут твой оклад? От тебя всех дел – просто подтвердить, как было. Не вмешаемся – настоящий виновник безнаказанным уйдёт. Рупь за сто – Гутенко взял на лапу и теперь итальянца внаглую отмазывает!

– Да ничего он не взял! – буркнул Муравей. – Чего сверху сказали, то и исполняет.

Он зыркнул, убеждаясь, что чужих рядом нет.

– Там итальянец, что за рулём, – сын какой-то шишки, чуть ли не из ихнего правительства. Вот наши и забегали вокруг на всех уровнях. Видно, решили: покойнику, мол, всё едино. А этот пригодится. Политика, понимашь!

– Может, так бы и было, – согласился Клыш. – Только покойничек-то ожил.

– Иди ты! – Муравей поразился. Убедился, что Клыш не шутит. Качнул озадаченно головой. – Да, крепко не повезло парню.

– Тем, что выжил? – зло пошутил Данька.

– За делом облпрокурор надзирает, а за ним самим – обком. Так что, раз уж пошли на таран, жив ли, мёртв, на тормоза не нажмут. Вдавят парня.

– Так тем более, Лёха! Неужто смолчим? – Клыш ухватил Муравья за рукав телогрейки.

Рядом с «Москвичом» затормозил дежурный уазик, из которого выбрался начальник райотдела. Проходя мимо, Окатов внимательно оглядел обоих, едва заметно кивнул.

Муравей высвободил рукав.

– Не прессуй ты меня, – попросил он. – Я своё дело сделал как положено. А эти хитрушки не моего ума. Да и тебе не советую… Слышь, Данька? Да постой, психованный!..

Клыш вернулся в отдел. В зеркале напротив входа увидел свою перемазанную соляркой физиономию. Физиономия ему подмигнула: теперь понятно, почему не испугался бздиловатый Гутенко. И прав Муравей: не отступятся. При двух «громких» трупах пойдут до конца. А, стало быть, судьба потомка Чингисхана предрешена. Сидеть невезучему ордынцу – не пересидеть.

В кабинете он выдернул из каретки закладку, вложил чистый лист. В правом углу отпечатал: «Прокурору области тов. Поплагуеву М. Дм.»

Через десять минут зашёл Муравей. Заглянул в текст.

– Ну-ну, – буркнул он. – Говорят, тебя в Афгане крепко контузило. Оно и видно. Там не добили, а здесь точно добьют, если так и будешь с голой задницей под танки переть.

– Исчезни, – кротко предложил Данька.

Перед ним упали два мелкоисписанных листочка в клеточку. Клыш вопросительно поднял голову.

Оказывается, пока на месте аварии Гутенко с понятыми перемерял сохранённые под брезентом следы юза и торможения, добросовестный Муравей успел опросить шофёров – дальнобойщиков.

– И по-каковски это? – Клыш непонимающе разглядывал смятые тексты.

– А по-любовски, – отругнулся Лёшка. – Дал по листу в зубы. А уж что написали, сам после разберёшь. Для того вас, дураков, и учат. Ещё и куксится. Хотел их Гутенко передать вместе с остальным материалом, да там такое началось, что и ему уж не до меня, и сам я при первом случае дёру дал. Закинул в «бардачок». Так и провалялись.

Клыш вгляделся в неразборчивую вязь. Кое-как перевёл. Это были признательные показания об истинных обстоятельствах аварии. Но без «шапки», без даты, без адреса. Вздохнул.

– Не оформлены как положено. Так что процессуального значения не имеют, – посетовал он.

– Процессуального, может, и не имеют. Вам, учёным, виднее, – Муравей вновь рассердился. – А только когда жопу тебе драть начнут, прикрыться помогут.

– Спасибо, Лёха, – Данька приобнял обидчивого гаишника. Лёшка засопел. Высвободился.

– Но имей в виду, если скажешь, что от меня, пойду в отказ, – предупредил он. Потоптавшись, вышел.

В тот же вечер Клыш отвёз заявление в секретариат облпрокуратуры.

Прошёл день, другой. Всему городу уж стало известно, что водитель комбинатовской «Волги» Кучумов выжил и пошёл на поправку. Но никто Даньке не звонил, никто его не вызывал. И это было ответом.

Ещё через пару дней из больницы позвонил взвинченный Моргачёв.

– Бестактные вы люди, менты! – с полоборота завёлся он. Похоже, прежде чем позвонить, долго закипал. – Был человеком, мундир надел и – деформировался. Я о Вальдемаре твоём!.. Да и о тебе тоже. Приезжал допрашивать… Потому и допустил, что у меня своё начальство есть. Если главврач приказывает… Довёл мужика своим допросом до приступа. Да то бы полдела! Знаешь, чего у меня спросил. Можно ли перевезти в медчасть следственного изолятора… Это после того как еле выходили. Да и сейчас ещё никакой. И чтоб ваши тюремные коновалы угрохали!.. Не дам, понял? Виновен – не виновен – то не ко мне. Но пока на ноги не поставлю, даже не суйтесь! Так своим и передай!

Коля рассерженно задышал в трубку.

– Вечером меня к нему пустишь? – спросил Клыш.

– Что?! – голос Моргачёва вновь погрознел. – Решили по очереди, измором. Да он вовсе концы отдаст!

– Я не допрашивать, – успокоил его Клыш. – И это не для меня, а для него. У тебя все равно его не сегодня-завтра заберут в общую палату. А оттуда и увезут. А я, может, смогу помешать.

– Но без подлянки? – Коля заколебался.

Клыш невесело засмеялся:

– Как там у вас в клятве Гиппократа? «Войду для пользы больного?» Обещаю.

– Тогда ладно, – смилостивился Моргачёв. – Вечером будет дежурный ординатор. Предупрежу. Но только в её присутствии и – пока не выгонит.

В девять вечера реанимационное отделение было тихо и пустынно. Одинокая медсестра на посту, удивившаяся позднему визиту следователя со спортивной сумкой через плечо, перенаправила Клыша в ординаторскую, к дежурному врачу.

Данька коротко постучал, вошёл. За столом при свете настольной лампы молодая женщина в белом халате и шапочке что-то быстро заполняла. Шапочка колыхалась на склонённой смоляной шевелюре, будто лодочка на гребне волны. Она подняла голову. Свет лампы упал на лицо. Спортивная сумка сползла с плеча, шмякнулась об пол. То была Кармела. Кармела отвела в сторону лампу. Прищурившись, вгляделась.

Данька шагнул на свет.

– Клыш? – неуверенно произнесла Кармела. Вскочила – с полыхнувшими огнём глазищами. Подбежала. Вся в белом, гибкая, одурманивающая.

– Ты, – прошептала она. Провела пальчиком вдоль шрама, огладила ожог на шее.

– Ты… – повторила с болью. Припала. Знакомо потёрлась носом. – Нашёл-таки. И где ж ты всё ходишь-то?..

Данька обхватил её голову, поцеловал потемневшие глаза. Прежние, цвета созревшей смородины.

Впился в губы. И вдруг будто одеревенел. Нервик под правым глазом мелко задрожал. Задёргалась щека. Пальцы непроизвольно вцепились в женские плечи.

– Ты что?! – перепугалась Кармела. – Что?!

Обернулась. За спиной не было ничего, кроме вазы с красными тюльпанами.

– Но там же ничего нет. Только тюльпаны. Обычные тюльпаны… – непонимающе произнесла она. – Эй, ты где?

Она помахала ручкой перед его застекленевшими глазами.

На афганской войне сложилось много неписаных обычаев: нельзя вести огонь по тем, кто добывал воду, по тем, кто отправляет естественные потребности, нежелательно – по врачам; боевые действия прекращаются на пути следования деревенского стада. А вот на обращение с захваченными пленниками правил и ограничений не существовало. Действовало одно – око за око, кровь за кровь. Суровые моджахеды попавшихся россиян пытали жестоко, изощрённо, расчленяли, головы и конечности подбрасывали в воинские части. Советские тоже не миндальничали, – отвечали тем же. Как-то Данька с десантной частью вошёл в отбитый кишлак. Посреди площади, на врытых столбах, покачивались на крюках подвешенные за рёбра солдаты – в форме, в сапогах. А меж ними на таких же столбах – обнаженные людские силуэты. С оскаленными, сведёнными мукой лицами. Без кожи. С макушки до пяток залитые собственной кровью. В лучах солнца кровь вспыхивала багрянцем и слепила глаза. Казнь, как объяснили Клышу, называлась «красный тюльпан». Десантники сожгли селение. Крушили всё подряд. Мычал скот, доносились истошные женские вопли, обрываемый автоматными очередями детский плач.

С тех пор Клышу то и дело среди сна полыхали красавцы тюльпаны. Заснуть после этого уж не мог.

– …Да что, наконец?! – теребила его Кармела. Всмотрелась. – Господи! Бедный ты мой!.. Сколько ж тебе досталось!.. Но ведь нашёл!.. Ты ж меня искал?

Клыш замялся.

Кармела отстранилась.

– Ах да!.. – вспомнила она. – Моргачев говорил про следователя… А я уж, наивная, и впрямь решила, что по мою душу.

– За твоей душой не угонишься, – Клыш огладил её безымянный палец в поисках обручального кольца. – Ты как будто замужем.

– Пока нет.

Нахмурилась, переменчивая:

– Впрочем, женихов хватает. Только палец подними… Пока некоторые прячутся где ни попадя, другие в очередь выстраиваются. Баулу он мне поминать будет. Вот возьму, да и подниму палец.

– Как на автостраде? – не удержался Данька.

Кармела рассержено колыхнула копной волос:

– Колючий ты, Клышка. Весь из шипов. Никакой любви на тебя не хватит.

Она заплакала:

– Клышка, Клышка! Клышка дурашка. Думала, дождусь… Неверующая, свечки ставила… Цыганская ты натура! Вот как с тобой жизнь связать?

– Канатом! И хватит про женихов… Моя!

Клыш рывком притянул её, вмял.

– Губы! – потребовал он. Кармела раздвинула губы. Ойкнула.

– Сейчас зубы хрустнут, – определила она. – Да и чёрт с ними. Сволочь ты моя ненаглядная!..

Данька провел пальцем по губам, облизнул его, будто ловил вкус её поцелуя.

– Что, вспомнил? – игриво засмеялась Кармела. Данькины руки жадно забегали по её телу, выискивая знакомые изгибы. Оба принялись подрагивать.

– Нельзя! Здесь нельзя! – слабея, бормотала Кармела.

– Николай Николаевич! Она в ординаторской! – донёсся голосок из коридора.

Кармела оттолкнула Клыша от себя. Отскочила. Быстро провела по волосам.

В ординаторскую спорым шагом вошёл Коля Моргачев. Крупный, грузный, на удивление – развесёлый. С порога протянул руку Клышу.

– Здорово, старый! Сейчас отведу тебя в палату, – бросил он на ходу. – А вот зацени!

Он бережно достал коробочку, затерявшуюся в его лапище, приоткрыл. Внутри лежало колечко с изумрудиком.

– Как тебе?

– Обручальное? – машинально спросил Клыш.

– На свадьбу надену, станет обручальное.

Коля протянул коробочку Кармеле. – Примеришь?

Кармела, смятённая, отодвинула подношение.

– Не до примерок! На перевязку пора! – она ускользнула от рук Моргачёва, задержалась возле Клыша.

– Всё-таки ты не меня искал! – шепнула она, разочарованная.

Коля Моргачёв проводил её нежным взглядом.

– Стесняется пока. С неделю как согласилась замуж, – объяснился он. – Я её в меде ещё приметил, студенткой. Да как было не приметить, если все в одну сторону смотрели. Я у них практикум по хирургии вёл. Набрался духу, подкатился эдаким гоголем – де не желаете ли пообщаться? Фыркнула. Веришь? Даже не очень расстроился. Изначально понимал, – не по себе сук рублю. Больше для понта, чтоб потом не жалеть. А тут ко мне в отделение перевели. И – как-то срослось! Пару раз на операциях ассистировала, каких-то разговоров обо мне по больнице понаслушалась. Любят у нас языками чесать. Чуть удача – сразу грому до небес! Данька! У меня такого не было. Жизнь в цвет пошла. Ведь как жил? Работа. Правда, ничего не скажу, – в кайф. После работы – оттянешься в «Селигере» парой стаканов. Всегда есть с кем или к кому. Думал, так и прокондыбаю. Помнишь, когда-то Барнардом себя возмечтал? Ну, мечтал и размечтал. Не судьба. Обмолвился как-то ей. И что думаешь? В самом деле, уверовала, что могу. В оборот взяла так, что не продохнуть. Стругает, как папа Карло Буратино. Чтоб стал великим хирургом! Не станешь – брошу!.. Стану, Данька! Не для себя. Для неё. Чтоб не потерять! А что, в самом деле? Может, и мне в жизни, наконец, удача?

Сощурился. Крупный, с мощными ручищами мужик. Совершенно блаженный.

– Разве она не замужем? – аккуратно уточнил Клыш.

– Ты про Баулу? Не обломилось ухарю! – Коля скроил огромный кукиш. – Прослышал, что она по матери еврейка. Ну и благородство включил. Вроде как я тебя не виню. Не сама себя еврейкой родила. Глаз колоть не буду. Как думаешь, что в ответ схлопотал?

– Догадываюсь.

– Во-во! Теперь по кабакам сопли пускает. Данька! Как же я сумасшедше счастлив!.. Ты-то что мрачен? Не веришь, что так бывает? Все мы, прожженные циники, не верим. А вот бывает! И к тебе придёт. Ты верь, у меня рука лёгкая. А знаешь, давай ко мне в свидетели?

От полноты чувств Коля захохотал. Спохватился, что следователь здесь совсем с другой целью.

– Извини, Клышуха! Просто настроение – весь мир готов облапить и не выпускать!..

В ординаторскую заглянула запыхавшаяся медсестра, протянула лист наблюдений:

– Николай Ник…! В третьей – срочно! Мы хотим переливание!

Моргачев одним глазом, даже не взяв в руку, глянул.

– Похоже, и впрямь срочно, – благодушно согласился он. – Пойдем делать, чтоб стало не срочно…

Поднялся нехотя. Возложил лапищу на плечо следователю.

– Это не меньше, чем на полчаса. Твой во второй. Посвежел. Так что можешь начать без меня.

Он вышел в коридор.

– Закончишь, отметим! С меня причитается, – донеслось оттуда. У Коли в самом деле было на редкость чудное настроение.

Клыш долбанул пару раз затылком о стену.

Поднялся следом. В конце концов, надо закончить то, с чем сюда пришёл.

Кучумов лежал один в двухместной, освещенной дежурной лампочкой палате. Дремал под капельницей. Услышав шаги, зашевелился.

– Опять уколы? – с кокетством выздоравливающего заупрямился он. – И чего вам неймётся, мучители? Вен уж здоровых не осталось.

– На твой век хватит, – успокоил Клыш. Кучум резко распахнул глаза, всмотрелся. Усмехнулся обречённо.

– Так и знал, что твоя работа, – он облизнул спёкшиеся губы. – Сегодня следователь приходил. Гутенко, да? Начал пургу гнать, будто меня куда-то занесло. Я сначала всерьёз воспринял, думал, не разобрались. Оправдываться принялся, доказывать. А потом он тебя упомянул, что ты первый на аварию приехал. И я так и понял, чьих рук дело. Обещал упечь и – упекаешь. Хитро придумал – вроде, сам в стороне, – он с хрипом пополз вверх по подушке. – Не знаю, за что ты на меня взъелся… Вроде, не узбек.

– А то, что завтра-послезавтра тебя в следственный изолятор переведут, знаешь? – перебил его Клыш.

Кучум с сапом задышал.

– Так вот ты с какого конца зашёл! – сообразил он. – Чтоб до суда не дожил!

Данька поморщился.

– Кучум! У нас мало времени. Потому кончай нести пургу и сосредоточься. То, что не виновен, знаю.

– Ещё бы!..

– Я это дело не веду. Но, по материалам, ты уже, считай, закопан. Отбиться не надейся. Кто мог в твою пользу показать, мертвы. Как раз за них тебя и сажают… Тебя за корову приговорили. Теперь понял?

Кучум безысходно откинулся на подушке, – значит, сообразил.

– Где спрятаться есть? – спросил Клыш. – Ну, в Татарии своей, что ли?

– Положим, – осторожно подтвердил Кучум. Он всматривался во врага, стараясь проникнуть в сокровенный его замысел. – А, – догадался он с усмешкой, – надумал, вроде как при попытке к бегству. Чтоб ещё статью сплюсовать.

– Ты не арестован. Значит, ни в каком бегстве обвинить нельзя, – Данька огладил подбородок. – Вот когда тебя в медчасть СИЗО перевозить станут и ты попробуешь сбежать, вот тогда – попытка. А пока – шанс. Быстрей соображай, – поторопил он. – В сумке одежда, внизу машина. Доброшу, куда скажешь. Лучше какой-нибудь дружок из врачей, чтоб отлежаться. А дальше – твои дела.

Кучум вглядывался с всё большим вниманием.

– Так в розыск объявят! – сообразил он.

– Объявят. Но уж лучше в розыск, чем сразу в камеру… Сейчас тебе важно отсюда ноги унести. И схорониться. Доберёшься до своих, распластаешься перед Шаймиевым или кто там у тебя есть. Захочет защитить, найдёт способы. А вот из тюрьмы в российской глубинке тебя никто вытаскивать не станет. Они-то там не знают, что дело твоё – фальшивка… Ну же!

– Но за что?! – простонал Кучум. – И почему ты?

Данька отвёл взгляд.

– Долго объяснять. Сажают, потому что карты сошлись. А помогаю – виноват я перед тобой оказался. Не хотел, но так вышло… И ещё одно. У меня сохранились первичные показания водителей фуры. Подтверждают, что авария произошла по их вине. Если решишься дать делу ход, я поддержу. Но там уж чья возьмёт.

Он постучал по часам.

– Решать надо быстро. Вернутся врачи, даже захочу забрать – не отдадут. Ну?

– Да, – согласился Кучумов.

Через полчаса больница номер шесть забила тревогу: из реанимационного отделения пропал пациент.

В 24 часа в квартиру Поплагуевых позвонили. Засидевшийся за документами Михаил Дмитриевич, удивлённый поздним визитом, поднялся открыть. После смерти жены у Михаила Дмитриевича развился странный недуг. Среди ночи, перед рассветом, ему то и дело снился один сон, будто кто-то невидимый опечатывает его рот и пресекает дыхание. Он вырывался, задыхаясь, кусался, царапался. Кое-как пробуждался, рывком садился на край кровати и долго сидел, быстро и жадно отдуваясь. После таких ночей голова нестерпимо болела, соображалось натужно, будто и впрямь не хватало кислорода. А в какой-то момент вырваться вовсе не удастся. Врачи успокаивали, ссылаясь на переутомление. Но Михаил Дмитриевич верил не им, а собственным ощущениям и старался ложиться как можно позже в надежде обмануть неведомого врага. Порой по утрам обнаруживал себя в кресле, дремлющим у потухшего телеэкрана.

Вновь звонок. Кто-то нетерпеливый. В пижаме, как был, Михаил Дмитриевич распахнул дверь. На лестничной клетке стоял приятель сына Данька Клыш. Ставший районным милицейским следователем. Несколько дней назад он передал в облпрокуратуру чрезвычайно неприятное заявление, которое Михаил Дмитриевич «положил под сукно» в надежде, что этим Клыш и ограничится. Но, видно, подзабыл, что дружок сына, как и вся их троица, из породы небитых упрямцев.

– К Олегу, конечно? – по-своему поздоровался Михаил Дмитриевич. – Так знаешь, поди, что он дома не бывает. Так что…

Михаил Дмитриевич потянул на себя дверь.

– Я к Вам, – ответил Клыш.

Михаил Дмитриевич всмотрелся.

Данька сильно переменился. Строго говоря, это был не прежний дерзкий пацан-выпендрюжник. Перед Михаилом Дмитриевичем стоял битый судьбой мужчина с жёстким прищуром.

– Ну что ж, – Михаил Дмитриевич неохотно посторонился, впуская визитёра в прихожую. В квартиру приглашать не стал.

– Что-то надо по службе? – славировал он. Рассердился сам на себя. Удивительно, но под наглым взглядом этого молокососа Михаил Дмитриевич чувствовал себя неуютно. – Мне передали твоё заявление, Даниил. Конечно, затребую уголовное дело. Перепроверю.

– Вам ещё не сообщили, что Кучумов два часа назад сбежал из больницы? – перебил Клыш. Не без удовольствия отметил, что одутловатое лицо облпрокурора побагровело. – В любом случае, к утру доложат.

– Из реанимационного отделения? Без одежды?.. Твоя работа?! – сообразил Михаил Дмитриевич. Погрознел. – Не знаю, зачем ты это сделал. Должно быть, дружок? Но хоть представляешь, сопляк, что теперь тебя самого ждёт?! Ты, офицер милиции, способствовал побегу преступника! Готов сесть на его место?!

– Преступника? – уточнил Данька.

– А кто же? Это ж фактический убийца нашего Анатолия Фёдоровича. Пусть без умысла, по неосторожности. А по сути – лишил жизни.

– Посмотрите вот эти ксерокопии, – предложил Клыш. – Я там отдельно переводы приложил.

Протянул несколько листов. Прокурор нервно выхватил, скользнул злым взглядом, принялся вчитываться.

– И что с того? – бессмысленно произнёс он. – Мало ли какие каракули… Даже без подписей.

Он набрал воздуха для полноценного грома.

– Михаил Дмитриевич, не торопитесь брать на горло, – участливо предложил Данька. – Кучумов – родственник Шаймиева. И тот его не бросит. Татары, в отличие от русских, своих не бросают. Тем более, если узнает настоящую правду об аварии. Обратиться в ЦК, чтоб подключить Генпрокуратуру, для него не великая проблема. А там, глядишь, и очевидец аварии из Могилёва сыщется. Не знаю, что за силы схлестнутся, но то, что облпрокурор попадёт под раздачу, – это как дважды два.

– Угрожаешь?! Мне? – натура брала своё: Михаил Дмитриевич вновь сорвался на крик.

Данька укоризненно приложил палец к губам.

– Наоборот, пытаюсь помочь, – возразил он. – Кучумов сейчас ничего об обстоятельствах дела толком не знает. Знает только, что на него пытаются свалить чужую вину.

– И про это не знает? – Михаил Дмитриевич потряс ксерокопиями.

– Про это знает от меня. И если следствие в самом деле попытается реально его найти и посадить…

– Пересажать бы на самом деле негодяев-фальсификаторов! – почти простонал прокурор. – Гутенко твоего в первую голову… Да и Окатова. Объехали на кривой кобыле… Умер, умер. Вот тебе и умер!

– Так посадите злодеев. Громкое дело. Прокурор в шоколаде.

Михаил Дмитриевич пытливо глянул на Клыша, – насколько тот знает об истинной роли облпрокурора. Знает, конечно. По наглым глазищам видно, – в открытую презирает.

– В этом деле государственные интересы сошлись. И мой тебе совет, Даниил, не при буром на ворота, – посоветовал Михаил Дмитриевич. – Целее будешь. Дошло?

Данька усмехнулся.

– Давно уж дошло. Дядю Толечку не вернуть. А дело начисто перерисовано. Так что молитесь, чтоб татары ему заново ход не дали.

Он многозначительно постучал по оставленным копиям. Склонился в дурашливом мушкетёрском поклоне:

– Засим, Ваше преосвященство!

– С огнём играешь, Даниил! – прохрипел Михаил Дмитриевич. – Гляди, заиграешься так, что и я не спасу.

Дверь закрылась.

– Ловкий, мерзавец, – прорычал Михаил Дмитриевич. – Обложил. Да так, что я ещё и благодарить должен.

Клыш спустился в морозный ночной двор. Расслабленный, полусонный, дошёл до своего подъезда.

От скамейки, возле песочницы, отделилась тень.

– Мог бы и вовремя возвращаться. Я уж час как дожидаюсь, – произнесла тень капризным голосом. – Ну что уставился? Дай хоть куртку. Не видишь, девушка продрогла? Может, и как зубы стучат, не слышишь?

Голос Кармелы дрогнул.

Данька сглотнул ком, ухватил ее за узкие плечи, притянул к себе. Почувствовал, что она вся промороженная. Подхватил на руки.

– Данька! Я тебе большую тайну скажу, – Кармела облегченно засмеялась. – Я такая дура!

Стараясь не обнаружить потекшие слезы, спрятала лицо на его груди.

В квартире он прислонил свою добычу к стене. Помчался на кухню. Налил в фужер водки.

Вернулся в прихожую. Кармела стояла всё на том же месте со сжатыми кулачками. Её колотило. Теперь Данька и в самом деле расслышал, как мелко стучали зубки. Разжал рот, наклонил фужер.

– Пьём и не дышим! – потребовал он. Водка полилась в рот. Кармела механически глотала, не чувствуя вкуса. Лишь выпив почти всё, закашлялась.

– Что это?! – она скривилась.

– Лекарство, – ответил Клыш. Принялся раздевать её. Шубка, сапоги, следом, рывком, колготки со всем, что под ними.

– Что вы себе позволяете? – хихикнула Кармела.

– Разве лучше схлопотать воспаление лёгких? – ответил Клыш. Стянул через голову джемпер и, не в силах удержаться, впился в губы. Ощутил ответное подрагивание. Перебросив гостью через плечо, понёс в комнату, на застеленную верблюжьим одеялом софу. По дороге неловко сбил набок настольную лампу – без плафона.

Два тела сплелись в жадный клубок, который принялся со стоном кататься по всей ширине софы – от края до края.

Через какое-то время Клыш учуял, что потянуло дымом.

Скосился. То затлел угол верблюжьего одеяла – под жаром свалившейся на него раскалённой лампы.

Данька простонал в досаде. Необходимость прерваться выводила его из себя.

Посмотрел вниз, – Кармела тревожно втягивала носом воздух.

Дым начал заполнять комнату, – одеяло уж не на шутку разгоралось.

– Как ты? – спросил он, задыхаясь.

– Сгорю, но не отпущу! – ответила ведьма. Ногти её сильнее впились в тело любовника.

Они всё-таки успели кончить, прежде чем пожар разгорелся. Клыш схватил горящую тряпку в охапку и, кашляя и обжигаясь, помчался в ванную.

Когда вернулся, окно было распахнуто. В квартиру вползал мороз. Голая Кармела лежала на спине и хохотала.

– Клышка, ты что-то с чем-то! – объявила она пьяным голосом.

Повернулась набок и заснула. Впрочем, ненадолго. Отоспаться ей в эту ночь было не суждено.

За завтраком Кармела отмалчивалась, понурая. Клыш тревожно приглядывался.

– Ты – моя?! – рубанул он, наконец.

– Зачем спрашиваешь? – Кармела поддёрнула плечиком.

Данька вытащил запасной комплект ключей:

– Владей!

Кармела покорно кивнула. Убрала в сумку.

Вечером, когда вернулся он с работы, то задохнулся от счастья. Кармела уж ждала его в прозрачном белье, подрагивая от нетерпения. На журнальном столике была сервирована закуска.

Потом Кармела ушла в ванную. Данька, счастливо опустошённый, курил на кровати.

Она вернулась, – одетая, скорбная.

– Я ухожу, Данечка, – сказала она.

Данька, сделавшийся мелованным, сел на постели.

– Сам знаешь, я люблю тебя, – сообщила она, как само собой разумеющееся. – Всегда – только тебя. С тобой одним мне хорошо! Это ты знаешь?!

Данька хмуро отмалчивался.

– Если б ты тогда, хотя бы дал знать… Я б стала тебе самой преданной, самой на всю жизнь!.. Но сейчас я не могу его бросить.

Клыш скривился:

– Какие-то завихрения. Любишь меня, не можешь бросить другого. Объяснись для дураков. Может, он бессильный калека, которому некому судно подать?

– Зачем ты так?! – с мольбой вскрикнула Кармела. – Да, калека. Только иначе. Понимаешь, я дала ему надежду. Оживила его! И теперь я для него всё. Вхожу, и у него будто лампочка вспыхивает. А он удивительный талант. Хирург от Бога! Да что хирург? Исследователь! Понимаешь, он мне показывал свои наработки. Одна удивительней другой.

Она заторопилась. Полезла в сумочку, отставила.

– Новая технология замены сердечного клапана! Сейчас на открытом сердце делают. Попросту пилят грудь! А он хочет, чтоб через бедренную артерию вводить тонюсенькую штучку вроде иголочки – с воздушным мешочком. Подгоняют к клапану. Протыкают. Мешок взрывается – и – бац! – клапан выпрямляется.

Она сделалась вдохновенной.

– Конечно, это всё пока на бумаге. Но ведь и космос начали с бумаги!

– Можно без лектория? – процедил Клыш. Она будто в него самого вгоняла иглу. Только не в бедро, а в мозг.

– Не будь злым! – попросила Кармела. – Как ты не поймёшь? Оставить его сейчас – как разрушить. Его просто не станет. Был – и нет. И ничего, что он придумал, не будет. Я, если хочешь, зажгла его. Дала надежду. И, если брошу… Тебе надо, чтоб я день и ночь об этом помнила?

– А меня разрушить не жалко?

Кармела бросилась на колени. Прижалась.

– Ты сильный, Данечка. Ты-то переживешь. Тебе даже легче, чем мне.

– Эва! – Клыш удивился.

– Конечно, легче! – горячо заверила его Кармела. – Ты-то будешь и дальше искать. И когда-то, да найдешь. А я обречена… Ну, хочешь, останусь? Скажи, хочешь?

Она шагнула обнять. Наткнулась на выброшенную шлагбаумом руку.

– Вовсе ничего не скажешь?

– Ключи не забудь кинуть на трюмо, – напомнил Клыш.

На работе по поводу обстоятельств исчезновения пациента из больницы к Клышу не подходили, не вызывали для объяснений. Будто ничего не было. Но и назначение начальником районного следствия не состоялось.

Последнее, впрочем, Клыша нимало не расстроило. Вопрос для него в рамках милиции давно уж стоял не «кем стать», а «для чего быть». И на этот вопрос ответа не находил.

Уголовное дело по ДТП на Эммаусском посту ГАИ по истечении отведённого срока было приостановлено. Вынесено постановление о признании сбежавшего гражданина Кучумова обвиняемым по ст. 211 ч. 3 УК и объявлении в розыск. Однако копия постановления для исполнения в оперативные службы передана не была. Дело, как все схожие у Гутенко, легло под спуд.

После смерти мужа Тамара Земская сильно переменилась.

Почти не бывала на улице, много лежала. В раковине – невиданное дело – стала скапливаться грязная посуда, в пепельнице – окурки. Несколько оживала, когда появлялся воспитанник. С кряхтением поднималась, принималась хлопотать на кухне. Но «Собирайте, хлопцы, коней» больше не спивала. Зато телевизор, прежде включавшийся по вечерам, теперь разговаривал целыми днями. О чём говорил, Тамара не знала, – не слушала. Но звук создавал иллюзию, что в доме она не одна.

Ниоткуда подступили проблемы со здоровьем: неведомая мерцательная аритмия, провалы в памяти. Прописали кавинтон. Пила. Но не регулярно – когда не забывала. Впрочем, сама она по этому поводу не переживала: не вспоминается, значит, и не надо. Твёрдо помнила лишь время, когда обещал прийти Алька. Вот его ждала. К приходу готовилась. Часто – впустую.

Сегодня она хлопотала с большей охотой, чем обычно. Седьмое ноября, любимый праздник мужа, они собирались отмечать вдвоём с Алькой. Общие праздничные посиделки для неё были как бальзам на щемящее сердце. Вдвоём им было хорошо. Бесконечно, наперебой вспоминали Толечку, и ни один от воспоминаний не уставал, так что засиживались допоздна.

Единственное, чего опасалась Тамара, – чтобы не напросился Поплагуев-старший. В последние дни у прокурора зашло в обыкновение заглянуть к соседке на чай. «Одни мы остались», – тяжко говорил он и сидел, пока хозяйка не выставляла его из квартиры.

Но в праздничную дату прокурор наверняка был зван на какое-нибудь торжественное заседание, и Тамара накрывала стол на двоих.

Такие вечера гулёна Алька старался не пропускать.

Ближе к ночи, когда оба ещё сидели за столом, позвонил Граневич. Трубку снял Алька.

– Как она? – спросил Оська.

– Что спрашиваешь? Как обычно. Ну, не пыхти, я понял: ты нас поздравляешь. Считай, мы тебя равным образом. А то забегай.

– Да… То есть я из Шестой больницы звоню. Беда у нас.

Оказалось, вечером у дочки начались колики. Вызванная скорая увезла её с острым приступом аппендицита. Сразу приняли, положили, но операцию отложили на следующий день. Следом в больницу примчались родители. Теперь оба безуспешно пытались добиться, чтобы их пропустили к малышке в палату.

– То, что операцию отложили, – наверное, так по показаниям положено, – неуверенно предположил Алька. – Хотят понаблюдать.

– Она плачет, – возразил Оська. – Ей больно, понимаешь? Мы просили, чтоб Светочку в палату пустили, чтоб не одна. Отказали – мол, не положено. Теперь хотим, чтоб хотя бы отдали назад до утра. Не отдают… А она одна. Кроха. Ей больно и страшно.

Алька пытался вникнуть, что происходит на самом деле. Для скандальной Светки устроить на пустом месте свару – обычное дело. Да и Оська сбивался, путался от волнения.

Трубку перехватила Светка.

– Алька! Где ты шлындаешь?! – выкрикнула она. – Они тут все пьяные! Потому и операцию не делают… Да я сама милицию вызову, чтоб вас всех в вытрезвитель! – огрызнулась она на чей-то голос. – Сидит тут толстожопая! Ей бы в ВОХРе на зоне. А она на посту! И никого не добьёшься. Праздник у них. Ребёнок помирает, а они празднуют!.. Да отвянь, шалава!..

Связь прервалась.

– Поедешь? – спросила чуткая тётя Тамарочка. Алька виновато кивнул.

В широком, как холл, приёмном покое Шестой больницы под ночь было пустынно. Алька пробрался через боковой вход, куда подъезжают машины скорой помощи. Только что отъехала очередная. По коридорчику, бочком, выглянул он в центральный холл – с регистратурой, гардеробами, киосками. Все они в этот поздний час были закрыты.

С его места был хорошо виден пост перед дверью, перегораживающий вход на парадную лестницу – в больничные отделения. За столом восседала дородная медсестра лет пятидесяти со снулыми глазами. Подле неё на составленных стульчиках приютились Оська со Светкой. Оська поглаживал всхлипывающую жену, что-то нашёптывал.

– Да что ты меня… Лучше б ребёнка спас! – вскрикнула Светка. Оттолкнула утешителя. – Размазня! Был бы пистолет, сама б приступом взяла…

Она вскочила, кинулась к медсестре.

– Ну, пропусти же, сука! Что ж ты, как не женщина?

По знаку медсестры, подошли двое санитаров. Встали за спиной.

Внизу парадной лестницы Алька заметил одну из своих подружек, медсестричку Танечку. Молоденькая выпускница медучилища, резвая, пёстрая, словно райская птичка, и, как птичка, лёгкая в отношениях, готовая взлететь по первому зову куда-нибудь на турбазу вместе со стаей подружек. Сейчас Танечка застыла, напряжённая.

– Ты?! Откуда вдруг? – удивилась она Альке. Подставила щёчку для поцелуя.

– Что там? – Алька кивнул на пост.

– Да плохо там! – Танечка покачала головой. – Понимаешь, ребёнок ихний у нас в палате с аппендиксом. Рой сумасшедший. В любую минуту… Надо срочно оперировать. А дежурная бригада…

Она замялась.

– Пьяные? – напрямик спросил Алька. Танечка смутилась.

– Ну праздник у людей, – уклонилась она от прямого ответа. – Я уж завотделением пыталась дозвониться. Да кого сейчас найдёшь?.. И вся ночь впереди. Господи! Не кончится добром.

– Веди к бригаде. Заставлю! – Алька ухватил её за руку.

Танечка вырвалась.

– Кого заставишь?! Этим сейчас что скальпель, что кухонный нож, что зубило. Дашь ножовку, начнуть пилить… Вусмерть, понял!?

Она всхлипнула. Алька прикинул.

– Телефон в отделении есть?.. Пошли!

Поволок по лестнице наверх. Танечка упиралась, боясь шебутного нрава приятеля.

– Уволят же.

На посту Алька уселся за телефоны, вытащил прихваченный у Земских справочник обкома. Полистал. Набрал нужный номер.

– Управление здравоохранения?! Долго к телефону добираетесь. Спите там, что ли? – жёстко бросил он. – Вот и видно, что благодушествуете. Представьтесь как положено, раз дежурный… Записал. А теперь вы запишите. Минздрав с вами разговаривает. Референт министра Поплагуев, – подмигнул остолбеневшей Танечке. – Соедините с Белугиным… Что значит нет на месте? Связь-то с начальником управления у вас должна быть. А если б сам министр позвонил? Тоже – «нет на месте?» Вот что, товарищ дежурный. Слушайте меня внимательно. В прессу просочились сигналы о регулярных нарушениях дисциплины на рабочих местах в праздничные дни в больницах вашей области. Попросту – пьянках… Готовится громкое разоблачение. Журнал «Огонёк» негласно направил в несколько больниц сцецкоров. Кто что, я вам не Коротич. Спасибо хоть это довели. Доподлинно известно, что в Шестую. Журналисты, вероятно, маскируются под посетителей. Может, под семейные пары. Короче, поднимайте немедленно главврачей. Чтоб через полчаса все были на рабочих местах. И тщательно! сами! Не дожидаясь инцидентов… Если подтвердится, что и впрямь пьяные на дежурстве, заменить немедленно. И упаси вас Боже, чтоб ЧП! Особо обратить внимание на вновь поступивших. Если кому требуется срочная операция, – не откладывая, в операционную. Утром по результам буду докладывать министру. Прошляпите и подставите Министерство, последуют огрвыводы. Действуйте. Ставлю на контроль.

Он положил трубку.

– Ну ты даёшь, – только и сказала озадаченная Танечка. Она сидела на тумбочке, покачивая туфельками.

Алька притянул к себе, поцеловал аппетитное колено:

– Это ты даёшь. Есть где уединиться?

– Раньше б подумал. А теперь куда уж? – Танечка вырвалась, оправила халатик, – из палаты вышел больной. – Сам заварил кашу. И туда же – уединиться! Сейчас такая уединиловка начнётся, – мало не покажется.

И впрямь через короткое время зазвонили телефоны, забегали в ординаторской. Больница ожила. Танечка уселась за телефоны.

– Главврач подъехал, – спустя время сообщила она. – Говорят, лютует! Всю бригаду снял с дежурства. Направо и налево по полной выписывает.

– А как насчёт?!..

– Повезли в операционную. Хоть это от души отпустило, – довольная Танечка чмокнула приятеля. – Ты б спустился вниз от греха. А то как бы начальство в отделение не заявилось. Референт! – она фыркнула.

Алька приобнял девчонку.

– С меня турбаза, – пообещал он щедро.

Оська со Светкой были на тех же местах. Накричавшаяся Светка дремала, положив голову на плечо мужа. Оська сидел, боясь шелохнуться. Алька подсел.

Светка встрепенулась, подняла голову.

– Что? Так утрахался, что прерваться не мог? – неприязненно бросила она. – Два часа тебя прождали. Сейчас-то чего притащился? Без тебя всё сделали. Повезли уж в операционную.

Оська примирительно вздохнул:

– Светочка такой шухер устроила! Похоже, всё начальство подняла.

Зазвонил телефон на посту. Суровая медсестра сняла трубку. Положила.

– Ну вот видите, мамаша. Сделали операцию. Всё как положено. А вы тут скандалили, людей попусту отрывали. У нас плохо не бывает.

Она по-доброму улыбнулась.

– Сука ты, – ответила Светка.

В холл спустилась и направилась к посту процессия в белых халатах. Медсестра поспешно поднялась, принялась оправляться.

К Граневичам подошёл залысый худощавый старик в халате – с набрякшими мешками под глазами. Свита остановилась в трех шагах. Среди сопровождающих Алька узнал Ваську Липатова.

– Главврач Гальперин, – представился старик. – У вас девочка с аппендиксом?

Светка и Оська, не сговариваясь, вскочили.

– Операция прошла успешно, – поспешил успокоить он.

Светка сглотнула:

– Мне… можно? Она там одна.

– Да, да, конечно. Матерей допускаем. Можете до утра с ребёнком побыть. Как раз свободная койка рядом, – разрешил он.

Скосился на пост. Медсестра стояла, вытянувшись, с браво вздёрнутым кверху подбородком.

– Почему до сих пор мать не пропустили?

– Так… скандалит, – невнятно объяснилась та.

– Обеспечьте, – холодно отчеканил главврач.

Медсестра, будто переключили реле, благожелательно закивала, приобняла Светку.

– Пойдёмте, мамаша. Сама и провожу. Только халатик, как положено, наденем… – мурлыкая, повела её внутрь.

Алька прихватил за рукав Липатова:

– Ты здесь откуда?

– Назначен заместителем главврача.

Алька не успел удивиться. Липатова подозвал Гальперин:

– Вы ответственный за праздничное дежурство. Почему бригада пьяная?.. Вы хоть знаете, что если б люди не забили тревогу, произошла бы трагедия?

Липатов приготовился оправдываться. Гальперин оборвал:

– К утру, чтоб у меня на столе была докладная по всем обстоятельствам происшествия. Детальная!

– Слушаюсь, – Васька закивал. – Обеспечу со всей партийной прямотой и искренностью.

Главврач поморщился:

– Достаточно просто добросовестно. Возьмите записку, что мне передали из управления. Подготовьте справку о реагировании. Инициатор проверки: референт министра Поплагуев. Знакомая как будто фамилия. Ничего не говорит?

Васька глянул, округлил глаза, зашептал возбуждённо, тыча пальцем в Альку.

Удивлённый Гальперин подошёл вплотную.

– Так это вы шумиху насчёт «Огонька» подняли?

Алька покаянно склонил голову.

– Да он, конечно. Больше некому, – не умолкал Васька. – Баламут, каких поискать. Ему что референтом, что министром представиться, – как два пальца… В прошлом году в посольство Иордании…

– И хорошо сделали, – неожиданно произнёс Гальперин. – Чрезвычайно вовремя. Аппендикс прямо на операционном столе в руках растёкся. Ещё б чуть-чуть…

– Ой! – вырвалось у посеревшего Оськи. Гальперин вгляделся.

– Вы ж отец! – спохватился он. Сверился с документами. – Граневич. Не Главный инженер химкомбината?

Оська кивнул.

– Так что ж вы!? Вы б вместо крика лучше б сразу представились, – попенял Гальперин. – Наверняка всё бы разрешилось. Для Главного инженера комбината забегали бы… А для просто Граневича, выходит, можно и не торопиться.

Он вновь прошёлся тяжелым взглядом по сопровождающим.

– Во всяком случае, могу заверить, что случай ваш безнаказанным не останется.

В глазах вдруг мелькнула догадка:

– Погодите! Раз Вы Граневич? И – Поплагуев… – неожиданно тепло улыбнулся. – А пошли ко мне, ребята…

Оживившийся, повёл обоих на второй этаж. Оська с Алькой недоумённо переглядывались. Гальперин заметил.

– Меня среди ночи подняли, – объяснился он уже в кабинете. – Как и всех остальных главврачей по городу. Только таблеток перед сном наглотался… И тут вдруг нашёлся референт на мою голову. Вот и хожу как зомби, – он помассировал морщины на лице. Извлёк из бара бутылку «Камю», рюмки, разлил. – Вот ведь как довелось… Что рты пооткрывали, ребятки?.. Помянем Анатолия Фёдоровича. Он мне часто о вас рассказывал. Ты ведь тот самый Алька!?.. Очень он тебя любил.

– О Вас дядя Толечка тоже часто говорил, – Алька махнул рюмочку. – Что вся Шестая больница, все корпуса вашей энергией выросли.

– Моей, – подтвердил Гальперин. – С его поддержкой. Я строил, он пробивал согласования. Сядем, бывало, у меня в кабинете, коньячку с лимончиком, вот как сейчас, примем. Обсудим, где загвоздка, чего не хватает, кого подключить. Даже не каждый месяц. Бывало, и по полгода не виделись. Просто знал, что Толик где-то рядом. Если что, подопрёт. Вспомнишь, и сам крепче становишься. А ныне рухнула стена… – он прочувствованно рыкнул. – Да и мой черёд недалеко. Давно уж на пенсию выпроваживают. Это-то пусть. Всему время. Но ведь хороших ребят подготовил на смену… Нет. Поназначали каких-то мутных замов…

Он поднялся, подошёл к посветлевшему окну, за которым туманными утёсами начали проступать силуэты больничных корпусов. Слева крыло лечебной пятиэтажки, справа – углом – онкологический корпус, у решётки – патологоанатомическое отделение с моргом, далее, по дорожке – поликлиника.

– А впрочем, главное сделано… Ну, пацаны, посошок… А то мне уж пора на работу собираться. Пока ещё доберусь.

Подмигнул. Вытащил бритвенный прибор, полотенчико с петухами.

В предбаннике нервно расхаживал Липатов. Подскочил:

– Что дед, гонит на меня? Бочку помоев, поди, налил? Копает и копает. А чего копать? И так уж три десятка лет побанковал. Хватит. Пусти других порулить. Нет, вцепился как клещ. Уж вроде по-всякому пытаюсь закантачить. Жене на день рождения «Кристиан диор» добыл. Чего больше? А этот знай нудит: – Вы своей должности не соответствуете. Вот откуда он знает, соответствую я или нет. А тут такой козырь в зубы – пьянка!.. И за что невзлюбил? Ну ничего, ещё поглядим, кто кого через бедро кинет, – Васька потряс рукой. – Я тоже вёрткий.

Он постучал в дверь кабинета, деликатно приоткрыл:

– Разрешите, Исаак Михайлович?.. Хочу посоветоваться насчёт сегодняшнего ЧП. В смысле – проекта приказа.

Дверь за ним закрылась.

– Смотри как лезет, сорняк! – подивился Алька. – Ведь никто и звать никак. А вот, помяни, ещё и в министры выйдет.

– Не дай Бог, – отреагировал Оська. Но сам же знал, – даст. Не этому, так другому. Сорняки ныне густо попёрли.

В коридоре Оська дёрнул товарища за рукав.

– Насчёт того, что умереть могла, правда? – придушенно спросил он.

Алька приобнял друга:

– Только Светке не говори. А то заново возбудится. Знаешь, женские нервы.

Оська благодарно потёрся лбом о плечо товарища. Вытер испарину.

– Я бы выпил, – предложил он.

– Тогда к тёте Тамарочке! – обрадовался Алька.

– Разбудим! – Оська показал на часы.

Алька горько усмехнулся. Тётя Тамарочка теперь спала урывками.

Они вышли на крыльцо.

Алька широко раскинул руки.

– Перестро-ойка! – провозгласил во всю глотку.

В темноте заскулила собака. Алька заскулил следом.

– Ты что? – удивился Оська.

– Понятия не имею. Но кто бы знал, как мне всё обрыдло.

Через несколько месяцев Исаак Михайлович Гальперин был уволен на пенсию.

Конец Колдовского логова

В декабре на область обрушились аномальные, за сорок градусов, морозы. Деревья, дома, тротуары стояли заиндевелые. Малейшее колыхание воздуха обжигало горло. Лица обматывали шерстяными шарфами. Модницы вспомнили о вязаных «трубах». Согревались собственным паром изо рта. Его пускали вверх, на нос, и вновь зарывались в шерсть – для следующего глотка. Очкарики бродили в запотевших стеклах едва не на ощупь. Носы, уши, пальцы подмерзали прежде, чем их владельцы успевали добежать до остановки и вскочить в вымерзший трамвай или троллейбус. Схватился в давке голой рукой за поручень – оставил кусок кожи. Добравшись до помещений, ещё долго оттирали уши, горяченные стаканы с кипятком обхватывали сразу двумя руками.

Туго приходилось горожанам. Но куда тяжелее мороз переносился в селеньях. Зима выдалась малоснежная, и мороз прожёг землю на несколько метров. По ночам температура вовсе опускалась до немыслимых сорока пяти. Избы выстужались за час-два. Стремясь удержать тепло, печи топили яростно, подкидывая поленья – без счёту и без разбора. Старые, рассыпающиеся, щелястые печи дымили, наполняя помещения углекислотой. Из печи сыпали искры, то и дело перелетая через металлические порожки. Согревались и спиртным. Упившись, засыпали. Часто, забыв закрыть заслонки. И либо, угорев, вовсе не просыпались, либо сгорали в огне. Гибли целыми семьями – вместе с детьми. Не проходило дня без жертв.

Зарельсовый райотдел милиции, обслуживавший территорию вокруг города, существовал в авральном режиме. Всякое утро начиналось с того, что дежурная опергруппа выезжала на очередной пожар – с трупами. Нередко таких ЧП случалось по нескольку за ночь. Наспех формировались дополнительные бригады. Порой всё следствие, угро и отделение госпожнадзора разъезжались на пожары. Возвращались в отдел к вечеру – злые, обмороженные, исстрадавшиеся от вида обугленных тел.

Прочие неотложные дела откладывались. «Горели» следственные и арестантские сроки. Лёвушка Алексеев, усилиями пробивной жены назначенный перед пенсией и.о. начальника районного следствия, с ловкостью фокусника тасовал подчинённых. Если не оставалось резерва, выпивал внеплановых полчекушки и ехал сам.

Утром, около девяти, когда Клыш вошел в кабинет, Лёва как раз вернулся с очередного, ночного выезда. Краснющие слезящиеся глаза его уткнулись в свежее, только поступившее сообщение о новом происшествии. При виде Клыша сочувственно оттопырил нижнюю губу и перекинул сообщение на соседний стол: – По твою душу, дитятко.

Упреждая возражения, уточнил: – Трое наших уже в районе!.. Напасть какая-то! За одну ночь четвёртый пожар!

Клыш всё-таки попробовал поартачиться.

– У меня ж срок по арестантскому делу! – слабо напомнил он. – Может, пожарные без нас протокол составят?

Лёва, не пускаясь в спор, выудил из портфеля початую чекушку, взболтнул:

– Арестантское дело оставляй мне. Сам закончу!.. А не ехать нельзя.

– Трупы? – хмуро предположил Клыш.

– Вроде нет. Но не ехать нельзя, – вопреки традиции, Лёвушка приложился прямо из горлышка, рыгнул. – Колдовской терем сгорел!

Клыш осел:

– Так он же эмигрировал.

– Он-то, может, и эмигрировал, а терем остался, – озадаченно произнёс Лёвушка. Протянул чекушку. – Подзаправишься на дорожку?

Дверь распахнулась. Заглянул Окатов. Увидел бутылку. Повёл носом.

– Пил? – обратился он к Клышу.

– Ещё чего! – возмутился Лёвушка. – С каждым пацаном делиться, самому не хватит. Это я себе позволил. Видите, гарью надышался?.. Или лучше опять на больничный?

Окатов начальственно нахмурился, но препираться не стал, – не до того.

– Спехом в машину! – приказал он Клышу. Кивнул на окно, за которым в клубах парил на морозе дежурный уазик. Машины не глушились, – иначе можно было не завести. – Из облисполкома уж названивают. Управление культуры, видишь ли, планировало включить терем в список областных достопримечательностей. Затянули, заболтали, прошляпили. Теперь требуют доложить. Спохватились, охранители!

Даже неконфликтный Окатов не умел скрыть раздражения.

За авральные дни нахлебались все службы. Потому ехали молча. Дремал замнач розыска Фёдоров, лишь под утро вернувшийся с убийства. Отмалчивался Горюнов – новый участковый, назначенный вместо старика Смородина. Пожинспектор Петя Спиридонов и вовсе похрапывал. Петя был отменным работником и забубённым, не знающим удержу пьяницей. Осенью ему было объявлено последнее предупреждение. И вот уж три месяца он держался. Сам рвался на всякое происшествие. Работа отвлекала от главной страсти и главного страха в его жизни – водки.

За два километра до Чухраевки из-за леса показалось подножье холма. По мере того, как дорога поднималась в гору, открывался и весь широченный, облепленный домами, простроченный улицами холм. Наконец, из тумана проступила верхушка.

Общий вздох прошёл по салону. Кузьмич нажал на тормоза. Даже Саша Фёдоров, человек не сентиментальный, охнул:

– Ёш твою! Такого кенаря сгубили!

На месте яркого и гордого, венчавшего собой поселение красавца-терема вздымался, клубясь, столб едкого бурого дыма. Пробивая тяжёлые облака, терялся где-то в небесных высях.

Спиридонов пробудился, вгляделся.

– Видуха! – изрёк он. У пожарных свои представления о красоте. От души зевнул. – Судя по цвету, там ещё часа два к пепелищу не подойдешь! И на кой с утра пораньше погнали?

Подъехали вплотную. Даже остова не сохранилось, – весь второй этаж с весёлой маковкой провалился внутрь. Пожарные уже уехали, – торопились на новое загорание. Спасти здание не поспели. Лишь густо залили пепелище.

Зато вовремя сбили пламя с соседнего барака, правой, обугленной стеной примыкавшего к забору.

Фёдоров первым выпрыгнул на снег.

– Я займусь сбором оперативной информации, – деловито бросил он Клышу и, не дожидаясь согласия, зашагал к ближайшей избе. Следом, многозначительно выдвинув из папки уголок акта осмотра, нырнул на соседнюю улочку Спиридонов – в сопровождении участкового.

Клыш проводил всех завистливым взглядом. Подобное повторялось из раза в раз. Оперативники и госпожинспектора быстренько разбегались по домам, где в тепле и холе, зачастую – под самогоночку, вели неспешные опросы очевидцев, заполняли бланки. После отчитывались актами и справками о проделанной работе.

Следователю же от места происшествия спрятаться было некуда: пока не осмотришь, не опишешь, не изымешь обнаруженные вещественные доказательства, с пепелища не уйдёшь.

В сущности, время для осмотра оказалось и впрямь неудачным. Остатки терема ещё дымили. А значит, осмотреть его детально, не рискуя отравиться углекислотой, было невозможно. Скрупулёзный осмотр следовало бы отложить. Но где взять для этого время, если следом тебя ждало уже новое, свежее происшествие? К тому же при попытках повторного осмотра возгорания оно, как правило, оказывалось разорённым мародёрами. Потому осмотр производился наскоро, по схожей схеме. Понятые оставались за чертой пепелища. Следователи же, глотнув стылого воздуха и набросив на рот влажную тряпицу, забегали в огороженную зону; шарили в поисках места и причины возгорания. Слегка отогревшись, выскакивали на чистый воздух. Что-то наспех записывали. Потом всё повторялось. На выходе составлялся формальный протокол, который наскоро подписывали понятые, в задымлённую зону вовсе не заходившие.

Обычно этого хватало, поскольку едва не все причины пожаров были однотипны – неосторожное обращение с источниками огня. Но даже такой поверхностный, на скорую руку осмотр, не проходил для следователя безнаказанно. Через час – полтора голова начинала раскалываться. Подступали одышка, головокружение, тошнота.

Прежде чем начать осмотр, Клыш обошел пепелище по периметру.

На сердце было тяжело. Ещё и оттого, что хорошо помнил не только прежний, весёлый, цветов радуги терем, но и заботливо обихоженный участок. Ныне деревья стояли искалеченные. Лишь кое-где из стволов торчали почерневшие обрубки.

Лёд на пруду обильно присыпало сажей.

Начисто сгорела рабочая бытовка вместе с заготовленными для обработки чурками. Души, что умел разглядеть в них Колдун, умерли, не родившись.

Клыш вышел за ворота – оглядеть соседние здания. Возле пострадавшего барака суетились жильцы. Затаскивали внутрь скарб: баулы, сундуки, утварь, – то, что было вытащено или выброшено из окон в спешке ночью. Кто-то силился втиснуть в окно кожаное кресло, раза в полтора шире, чем само окно. На скамеечке у барака притоптывал в подшитых валеночках Боря Першуткин. Пожал руку Клышу:

– Среди ночи крикнули выносить самое ценное. Что успел, то и вынес.

У ног его, на коричневом снегу, стояли обтянутые шпагатом книжные стопки, в том числе журналы «Бурда моден». Европейский изыск начали выпускать в СССР.

Удивительно, но погорельцем Боря не выглядел. Напротив, пребывал в приподнятом настроении.

– Не знаешь, отчего загорелось? – спросил его Данька.

– Как не знать? Подожгли!

Клыш аж подскочил:

– Кто?!

– А кто угодно. Даже не сомневался, что этим кончится. С той минуты, как граф съехал, дом был обречён.

– С чего бы? – Данька удивился. – Для чего жечь пустой дом? В чём выгода?

– Умом Россию не понять, – Боря едко усмехнулся. – Выгоды нет. Зато удовольствие какое!.. Вся революция из зависти родилась и завистью всё вокруг пропитала. До сих пор в ней живём, как мухи в патоке…

Клыш удивленно вслушался: впервые на его памяти робкий, опасливый Першуткин высказывался, не таясь. Похоже, пласты сместились.

– Я другому удивляюсь, почему раньше не сожгли? – хлестанул Боря.

– Может, всё-таки слышал, кто именно? – на всякий случай уточнил Клыш.

– Говорю же, – любой! Это ж край непуганых идиотов… Да ты сам глянь хоть на этого!

Першуткин зашёлся в мелком, издевательском смехе. Не в силах говорить, тыкал пальцем.

Данька недоумённо скосился, – владелец кресла на пару с приятелем на «раз-два взяли» двинули кресло в окно и вместе с рамой вбили-таки внутрь, оставив комнату без тепла.

– И ты хочешь, чтоб он не сжёг. Да при первой же возможности… Господи! Хорошо-то как, – Борис отёр слезы. И вообще, на удивление, пребывал в благодушном настроении.

– А уезжаю, – объяснился он. – Меня в областной Дом моделей художником-технологом берут. Немыслимая перспектива!

Он аж зажмурился в предвкушении.

Данька попрощался. Пора было начинать осмотр места происшествия. После сомнения, что посеял в нём Першуткин, работать предстояло тщательно, не считаясь со временем.

Клыш мысленно разбил пожарище на сектора и начал обход.

Это было тем легче, что он хорошо помнил расположение помещений. Двигался по периметру жилой территории. Мысленно восстанавливал то, что хранила память. Иногда в обгорелых деталях узнавал знакомые фрагменты уникальной антикварной мебели. Время от времени выскакивал, смачивал носовой платок, делал несколько глубоких глотков, рискуя подхватить воспаление лёгких, возвращался. Так и прыгал кузнечиком из чадящего дыма на студёный воздух и обратно.

Поиски, наконец, дали результат. В гостиной, в районе окна, примерно там, где составлял протокол обыска Гутенко, на Клыша пахнуло до одурения знакомым горелым запахом. С тяжёлым чувством кочергой приподнял металлическую заслонку, передвинул массивные головешки. Под ними возле оконной фрамуги обнаружился обуглившийся до неузнаваемости массивный спёкшийся кусок. То, что называется останками биологического существа. Тошнота подступила к горлу.

Клыш выскочил на воздух, к притопывающим на морозе понятым.

– Понятые, приготовить влажные тряпки для дыхания! – спёртым голосом крикнул он. Вытащил из УАЗа обрезок брезента. – По моей команде!.. Пошли!

…Клыш с тяжёлой брезентовой котомкой за плечом вошёл в избу, куда нырнул перед тем зам начальника угро.

В доме было натоплено. Печь потрескивала. За дощатым, плохо обструганным столом, на котором стоял котелок с картошкой в мундире и блюдо с грибочками и солеными огурчиками, в компании с хозяином, раскинулся полнотелый, раскрасневшийся Саша Фёдоров. Из-за занавески на кухне доносилось шебуршение, перестук ухватов.

При виде обмороженного, с рачьими глазами следователя Саша несколько смутился.

– Показания снимаю, – сообщил он. – Хозяева ничего не слыхали. Легли в девять. А проснулись к ночи, когда уж полыхало. По всем признакам, – самовозгорание. Так, что ли, Никифор?

Пьяненький хозяин закивал. По знаку Фёдорова, извлёк из-за ножки стола початую бутыль.

– Согрейся. От угара помогает… – предложил Саша.

Клыш отрицательно мотнул шеей. По виду хозяина легко определялось, почему ничего не видели и не слышали, – сами напились и заснули.

Данька подошёл к ведру с пристёгнутой кружкой, зачерпнул воды, жадно принялся пить.

– И много понаписал про самовозгорание? Порви, пока никто не увидел, – зло выдохнул он. Сгрузил под ноги Фёдорову брезент. Сам сел на лавку, прижался затылком к печке.

Фёдоров развернул брезент, отшатнулся.

– Труп, – коротко пояснил Клыш. – Сильнейшее обугливание. Определить, кто именно, невозможно.

Он сделал ещё глоток, остатками промыл глаза.

– Може, Ральф? – предположил неуверенно Никифор.

Из кухни послышался женский голос:

– Откуда Ральф? Ральфа Колдун ещё с месяц как с собой увёз.

Натягивая на ходу платок, вошла полнотелая женщина со спитым, как у мужа, лицом.

– Нюра, – представилась она. Вскрикнула от догадки:

– Не Копыто ли, избави Господи!?

– Кутёшин?! – холодея, догадался Клыш. – Он-то здесь с чего?

– Как раз с чего! – сердито возразила Нюра. – Колдун его оставил за домом присматривать, пока комбинат на баланс не примет. Вот, похоже, и доприсматривался.

– Так в завязке… – неуверенно напомнил Фёдоров.

– Недели две как развязал, – Никифор усмехнулся.

– Дома-то Дарья после больницы в ежовых рукавицах держит, – пояснила Нюра. – А тут шкалик, видать, добыл. Шмыг в терем – и вроде как по делу – приглядеть. А там уж упился без присмотра. Много ль ему теперь надо? Желудка-то с гулькин хрен осталось. Ну и…

Нюра достала из пузатого буфета ещё две липкие стопки. Отобрала у мужа бутыль, разлила остатки.

– Помянем, что ли? Каков ни был, а безобидный.

– Да, кому что на роду написано, – Никифор, заново опьяневший, глубокомысленно потряс узловатым пальцем. – Смерть, она все равно достанет. Если изнутри не сожгла, так снаружи спалила.

– Может, ещё и не он, – усомнился Саша.

– А кто ж, по-твоему?

Саша в замешательстве поскрёб затылок.

– Но как сгорел? – он принялся размышлять над недающимся уравнением. – Чтоб сгореть, топить надо. А сами ж говорите, ничего не видели. Дыма над трубой?

– Да какая труба? Печь хоть и была, но для форсу – изразцовая, – ответила Нюра. – Как её ёш? Камин, во! Всё как не у русских. А так… У него ж газ был проведён. Один на весь посёлок. Только в правлении, поссовете и у него. Немереные, должно, деньжищи отдал, – Нюра зашлёпала губами, – она считала. Вздохнула завистливо, – везёт же куркулям…

– Да при чём тут? – Никифор в нетерпении ждал случай перебить. – За газом присмотр нужен. Так что Колдун его наверняка, уезжая, перекрыл. А раз так, пришлось Копыту печку разжигать. Да ещё незнакомую, со всякими заграничными заслонками. Да пьяный… Всё одно к одному и сходится. Словом, светлая память.

Выпили не чокаясь. Никифор со смаком хрустнул огурцом.

– Но Колдун каков! – Нюра впечатала стаканчик о стол. – Напоследок, получается, наподлючил. Сам по Парижам в мармеладе, а мужика, хоть одного, хоть какого, но сгубил. Все они такие, – она напряглась, сверилась с потолком. – Жиды – русофобы!

– Будя чего ни попадя молоть. У тебя везде жиды. Он же граф! – муж потряс пальцем.

– Значит, жидомасон! – стояла на своем Нюра.

Оба принялись закипать. Супруги любили, выпив, поспорить о философских материях. Чаще всего – кончалось мордобоем.

Скрип калитки. Шаги в сенях. Дверь распахнулась.

– Батюшки светы! – Нюра слабо ахнула. Никифор истово перекрестился.

На пороге в индевелых валенках стояло что-то вислое, тощее, с противогазом на плече.

Это был Кутёшин – человек-копыто.

– А кто ж тогда?.. – Нюра ткнула за окно.

Кутёшин подсел к столу, подышал на застывшие пальцы.

– Ни одного! – увесисто бросил он. Не замечая выпученных глаз. Ткнул в бок Фёдорова. – Ещё до вашего приезда с час пепелище исходил! Башка раскалывается. Пришлось весь посёлок оббегать, пока раздобыл… – он приподнял противогаз. – Ни одного!

– Что ни одного?! – осторожно уточнил Клыш.

– Хоть один оклад, говорю, должен был остаться… Оклады-то не могли сгореть!

Очумелые взгляды начали раздражать его.

– Оклады от икон! – уточнил он веско. – Ладно – картины, допускаю. Хотя рамы тоже толстенные были. В угольях хотя бы… Ладно, нет так нет. Но оклады металлические! Они-то не сгорают… Всё пепелище облазил. Даже там, где бытовка. И ни одного.

Клыш нахмурился.

– Конечно, ни одного, – язвительно согласился он. – Все давно вывезены.

– А вот тебе фигушечки на рагушечке навстречу! – с такой же насмешкой ответил Кутёшин.

Фёдоров склонился над Кутёшиным. Демонстративно принюхался.

– Да тверёзый! – Копыто дыхнул. С новой силой закипел. – А самовары? Две штуки обнаружил. А Колдун не меньше чем два десятка оставлял.

– Он же эмигрировал, – неуверенно подсказал Фёдоров.

– Когда? – Копыто удивился.

Фёдоров, в ком не осталось и следа прежней вальяжности, хмуро опустился рядом.

– Говори! – потребовал он.

Со слов Копыта, Колдун приезжал с месяц назад на микроавтобусе. Вывез часть картин и что-то из скульптур. Копыто сам помогал грузить. Но лишь часть. А вот большинство картин, икон, коллекцию монет планировал вывезти ближе к отъезду. Хотел сразу развести по покупателям. Ключи от дома передал бессребреннику Копыту – присматривать. Денег вперёд не дал, чтоб не запил. Но пообещал заплатить под расчёт. Единственно – просил никому не говорить, чтоб не польстились. На днях должен был подъехать за остальным добром. И надо же, – обшмулили-таки.

Федоров подобрался – вытянулся – почуявшей дичь ищейкой.

– Кому проболтался?! – рявкнул он.

Взгляд Копыта заметался. Хотел соврать. Но Саша уже буравил его маленькими злыми глазками.

Копыто вздохнул безысходно:

– Рази позавчера?.. Несушка моя, просил ведь: – Поднеси, падла! Не-к-ка! Кудахчет чего-то про здоровье! Как ты можешь о моём здоровье понимать, если сама ни в жисть полный стакан не оглоушила?

– Кому?! – поторопил Клыш.

– В «трущобе» если… Поселковая столовая. Пиво завезли. Наливали… Чего-то про Колдуна, вроде, разговор. А вот с кем, чего, не вспомню. Я им говорю – друг мой. Терем доверил. А эти насмешничать… Получается, подвёл человека. Ведь вот-вот приедет. Чего теперь скажет?

– Может, и ничего, – Клыш сделался мрачным. – Если б приехал, за ключами к тебе бы зашёл?

– Если только помочь чего погрузить. А так, у него свои остались… Да я свои, сказать по правде, третьего дня где-то по газу посеял.

Клыш поднялся, подняв тем и Фёдорова.

– Вот что, Саша. Я заново начну осмотр, – будем искать следы поджога. Гони мне в помощь Спиридонова, а сам двигай не мешкая в посовет. Пожэксперта, судмедэксперта, криминалиста. Проводника с собакой… В поссовете дружину пусть поднимут для подворного обхода. И своих: оперов, участковых, кто свободен, – побольше нагони.

– Да куда уж теперь деваться? – Саша принялся натягивать тулуп. – Теперь придётся по-взрослому.

– И ещё, – задержал его Клыш. – Дозвонись в УВД. Пусть они выйдут через министерство на французское посольство. Нужна информация, когда Мещерский получил документы на выезд.

Саша, коротко кивнув, вышел.

Клыш жестом подозвал ошеломлённого Копыто.

– Чего искать-то станем? – уточнил тот.

– Следы убийства, – Клыш кивнул на брезент. Копыто, пугаясь, приподнял. В ужасе отпрянул.

– Может, кто из воров? – не веря себе, выдавил он.

На этот раз место пожара осматривали втроём: следователь, госпожинспектор и – в помощь – Кутёшин, лучше всех знавший расположение помещений. Через какое-то время из пепелища выбрался Спиридонов. Петя потрясал обгорелой керосинкой с засунутой внутрь паклей. На измождённом аскетическом лице запойного пьяницы горели торжеством воспалённые глаза.

Клыш, совершенно прокопченный, надсадно кашлял возле пепелища.

Через час прибежал Фёдоров.

– Дозвонились в посольство!.. – азартно сообщил он. – Документы на выезд лежат готовые, но он их ещё не получал.

– И не получит, – Клыш стянул варежку, выудил из кармана оплавленную порванную цепочку. – Обнаружили возле тела. Копыто утверждает, что точно такую носил на шее Мещерский.

Вскоре из областного центра подтянулись дополнительные силы. На подворный обход задействовали дружинников, внештатников. Прочесали весь посёлок. Опросили жителей всех домов, расположенных вдоль дороги и улиц.

– Машины? Фары? Звук моторов? Голоса?

Где-то проезжали. Но кто? Проехали и проехали. Посёлок большой, рядом с трассой, – мало ли кто куда в сумерках заворачивал.

Против сыска сработал жгучий мороз. В обычное время всегда кто-то да окажется на улице. В магазин, к соседке за солью, к однокласснику списать уроки. Но в стужу все позапирались по углам, попрятались за узорчатыми окнами.

Соскребли, само собой, «химиков» из общежития. Никакой значимой информации, увы, не получили.

Следов протекторов на мёрзлой, продуваемой позёмкой земле также обнаружить не удалось.

На изъятых замках ни признаков взлома, ни открывания посторонним предметом не зафиксировано.

Заключение судебно-медицинской экспертизы гласило:

1. Обугленные останки принадлежат человеку; 2) в горящем помещении оказался мертвым; 3) на голове трупа имеются прижизненные механические повреждения, от которых наступила смерть. С действием высокой температуры не связаны.

Наконец, провели биологическую экспертизу по идентификации личности. В распоряжение эксперта поступили собранные сравнительные материалы, включая истории болезни и карту стоматполиклиники. По заключению эксперта, останки, обнаруженные на месте пожара, принадлежали гражданину Мещерскому Алексею Феоктистовичу, 1928 года рождения.

Другими словами, Мещерский был убит в собственном доме. После чего с целью сокрытия преступления терем был подожжён.

На основании экспертного заключения, уголовное дело из отдела милиции было направлено райпрокурору: убийства – прокурорская подследственность. Почти тут же дело вернулось назад, – по мнению прокурора, доказательств умысла на убийство пока недостаточно. Предложено продолжать розыск в рамках милицейского расследования. Клыш не слишком удивился. Чаще всего прокуратура так и поступала, – за неочевидными убийствами всегда приятней надзирать и строго спрашивать, чем отвечать за раскрытие самому.

Спустя неделю в Лесном районе, за двести километров от города, в глухом лесу был обнаружен сожженный «каблучок», внутри которого при осмотре были найдены отпечатки пальцев Мещерского. Владелец машины, житель Тульской области, подтвердил, что машину уступил на несколько дней по доверенности Мещерскому, заплатившему за аренду, – долго ломался, наконец, выдавил: 500 рублей. Прежде заёмщика не видел, адреса не знал.

Наиболее вероятной версией происшедшего выглядела следующая: преступная группа, в целях кражи антиквариата, приехала в темноте в поселок Чухраевка, проникла в терем. Вошли без взлома, вероятно, воспользовавшись ключами, якобы утерянными Кутёшиным. Мещерский, на свою беду, приехал к дому тогда, когда в нем находились преступники.

Скорее всего, у группы была радиосвязь. В этом случае оставшиеся снаружи члены банды при появлении постороннего транспорта предупредили находившихся внутри. Те своевременно выключили переносное освещение. По-видимому, фонарики. Ничего не подозревающий хозяин был пропущен на территорию. Назад его уже не выпустили.

Совершенно ясно оставалось одно: в городе появилась дерзкая организованная группа, нацеленная на хищения антиквариата, не останавливающаяся и перед убийством.

Вышли на Союз антикваров, на крупнейшие магазины. Мещерский в этом кругу был широко известен. Почти всё, что выставлял на продажу, до магазинов не доходило. Расхватывалось «с колёс» по частным коллекциям. Но Мещерский до последнего оставался волком-одиночкой. Потому целиком коллекцию никто не видел. Найти же людей, которым готовился продать он оставшуюся часть, не удалось. В основном были это цеховики или чиновники, состоятельность свою не выпячивавшие.

Кто-то зажал похищенное в цепкой лапе и не выпускал. Видно, терпеливо ждал, пока схлынет розыскное рвение. Но даже если выпускал понемножку, главная беда была в том, что в распоряжении следствия не осталось даже описи похищенного. Копыто знал одно: иконы и картины в богатых рамках. Кто нарисован? Вроде, девки.

К тому же неожиданно всплыла ещё одна версия. Из некоего кооператива «Строитель» поступило заявление, что в рамках договора с отделом капстроительства предприятия «Химволокно» кооперативу были отгружены для ответственного хранения рулоны вискозного корда по тысяче квадратных метров, которые, по согласованию с руководством комбината, были временно складированы на территории терема в пос. Чухраевка – как раз за сутки до пожара. Охрану не выставили, положившись на крепость запоров. Материальную ответственность за продукцию вплоть до реализации несёт ПО «Химволокно».

Кутёшин бил себя в грудь, что никаких рулонов на дух не видел. Но сам он в последний раз заглядывал в терем за два дня до пожара. А комбинат в самом деле рассматривал терем как собственную, пусть временную, территорию и изредка использовал для перегрузки небольших партий продукции. Ворота открывались ключами, переданными самим Мещерским. Потому и показания Кутёшина не были безусловно доказательны. Экспедитор, якобы привозивший продукцию, утверждал, что в качестве грузчиков были привлечены посторонние люди, расплатился с которыми налом. В показаниях и он сам, и кладовщик Филёный путались, то и дело меняя количества рулонов и обстоятельства складирования. Но в одном стояли накрепко – на момент пожара подотчётная продукция находилась на территории терема.

Версию эту Клыш всерьёз не принимал. Слишком всё походило на грубую инсценировку с целью сокрытия недостачи. Вероятно, кооператив воспользовался случаем, чтобы «под сурдинку» не заплатить комбинату. Но лишь поимка поджигателей помогла бы официально разоблачить фальсификаторов. А до этого пока было далеко. Клыш ограничился тем, что направил представление руководству «Химволокно».

Прошёл месяц, другой. Несмотря на настырность угрозыска, на упёртость Клыша, не желавшего смириться с безнаказанной гибелью незаурядного человека, преступление подвисало. Чем дальше, тем безнадёжней.

Глава 7. Прохиндеи

– Всё покупается и продаётся.

И жизнь откровенно над нами смеётся.

Мы негодуем, мы возмущаемся,

Но продаёмся и покупаемся.

Омар Хайям

Меж тем заявление об уничтожении в пожаре кордной ткани родилось не случайно.

Семён Башлыков, назначенный заместителем директора по капстроительству, стал вслед за тем и первым комбинатовским кооператором – на базе стройцеха учредил кооператив «Строитель» – по строительству ангаров для нужд комбината. Соучредителями кооператива выступили сам Башлыков, директор банка «Пионер» Баулин и жена парторга комбината Софья Павлюченок, принятая в отдел главного архитектора. Образовалась удивительная схема: ОКС под руководством Башлыкова делает заказ кооперативу Башлыкова, а принимает объём выполненных работ отдел главного архитектора в лице сотрудницы Софьи Павлюченок. Она же – соучредитель кооператива. Поползли слухи о приписках.

Представление из следствия преобразовало слухи в подозрения.

Первым забил тревогу Фрайерман, как руководитель сбыта чаще других сталкивавшийся с таинственным кооперативом.

Боря Фрайерман, плотный живчик, верный земец и правдолюб, слыл среди ИТР человеком вздорным. Обсуждать проблемы спокойно он не умел. Всякий спор, стороной в котором был пылкий Фрайерман, быстро перерастал в скандал. Земский, в его глазах, был стандартом. По этому стандарту мерил всех остальных. А поскольку другие до стандарта не дотягивали, Боря перепортил отношения со многими прежними приятелями. Башлыков как человек, лично уволенный Земским, был у Бориса на особом подозрении.

Фрайерман расхаживал по территории комбината, заглядывал в самые заповедные уголки.

– Покажите мне хоть один изготовленный ангар! – патетически восклицал он.

Облазив всю территорию, подошёл к Граневичу.

– Неладно что-то в Датском королевстве. Похоже, рыба гниёт с головы.

Выложил документы.

– Рыба гниёт с головы! – начал своё выступление Фрайерман на директорской планёрке.

Генеральный директор – Аркадий Иванович Комков – вытаращился на начальника отдела сбыта.

– Я об ОКСе, – поспешил объясниться Фрайерман. – Есть конкретные факты.

Приглашённые, угадав, что начинается скандал, зашушукались, оживились.

Самого Башлыкова не было. Находился в отпуске. Не было и первого заместителя генерального директора Горошко. В последнее время он неделями пропадал в Италии – согласовывал с AGNA поставки оборудования для производства гранулята.

Тихонько вошла секретарша, постелила перед директором скатёрку, разложила столовые приборы. Из вмонтированного сзади холодильника извлекла пластмассовую, покрытую фольгой коробку. Поставила на скатёрку.

– Мне врачи прописали приём пищи по часам. Приходится следовать предписаниям, – извинился Комков перед присутствующими. Любезно кивнул растерявшемуся Фрайерману. – А вы продолжайте, продолжайте! Дело страдать не должно.

Снял фольгу.

Фрайерман вынул из папочки несколько накладных.

– Вот, к примеру, – начал он доклад. – По документам, стройкооператив якобы изготавливает по договорам с ОКСом ангары для нужд комбината. Но проверка не подтверждает это категорически.

– Безобразие! – рявкнул Комков. – Чёрт знает что!

Оживление стихло, испуганный Фрайерман сбился.

– У меня все подтверждающие документы на руках, – пролепетал он.

– Соедините! – потребовал директор. Вышколенная секретарша, не уточняя, набрала телефонный номер, протянула трубку. Комков нервно схватил.

– Ты вообще когда-нибудь начнёшь следить, чем меня кормишь?! – возмущённо повысил он голос. – Какой-то голубиный пух, вместо мяса студень. Это же жрать невозможно!.. Что? Почему кошачий корм?.. Не ту коробку?.. Ладно, ладно… Сама хороша. Зачем же рядом-то класть?

Он разъединился. Смущенно оглядел забегавшие от смеха глаза.

– Я же ещё у них и виноват, – посетовал он. Нахмурился, силясь вернуться в деловое состояние.

– Ну начнём, пожалуй. Что у нас первым вопросом?

Обескураженный Фрайерман скосился на главного инженера. Оська поднялся:

– Аркадий Иванович, мы обнаружили нестыковки в документации ОКСа. Составили от Вашего имени распоряжение ревизионной службе бухгалтерии – провести комплексную проверку.

Он положил докладную перед директором.

– Да, да, конечно. Калёным железом… – Комков наложил в углу свою знаменитую тугую визу.

Вернул Оське.

– Где, ты говоришь, нестыковки? – спохватился он. Сам смутился:

– Перешли к следующему вопросу.

Планёрка продолжилась. Ближе к концу на цыпочках вошла секретарша, склонилась к уху директора: – К Вам жена Анатолия Фёдоровича.

– Тамара?! – обрадовался Комков. – Так что ж вы?.. Заканчиваем, товарищи.

Планёрку свернули. Расходились с тяжёлым чувством – грозный Аркадий Иванович Комков заметно одряхлел.

Комков поспешил навстречу гостье, которую уже вводили в кабинет.

– Тамарочка, – он ласково обхватил её за плечи.

– Здравствуй, Аркадий, – Тамара огладила по-прежнему густую шевелюру, уже совершенно сивую.

– Что ж поделаешь? – Комков, в свою очередь, провёл рукой по её, седым у корней, волосам. Обратился к сопровождающим. – Кофе нам. И меня ни для кого нет. Если только для министра.

…Они всё говорили и говорили, чем-то делясь, на что-то жалуясь, а скорее, впитывая знакомые, возвращающие в прошлое звуки.

Спустя время заглянула секретарша. Взглядом извинилась перед Земской.

– Аркадий Иванович, как раз министр. Просил перенабрать.

Комков усмехнулся. Поднялся, подняв гостью:

– Думаешь, по делу звонит? Намекает. Донесли доброхоты, что обнаружились признаки деменции.

Секретарша всплеснула руками:

– Аркадий Иванович! О чем вы? Молодым бы такую деменцию. Чешут языками. Уж кому-кому…

– Оставь, пожалуйста! – отмахнулся Комков. Подвёл гостью под локоток к окну, за которым разбегались цеха, производства, дымили трубы.

– А славную всё-таки мы с Толиком жизнь прожили.

– Тьфу на тебя, Аркадий! Он прожил, а ты – живи себе за двоих, – притворно возмутилась Тамара. Благодарно потёрлась носиком. Комков прижал ее плотнее.

– А то, с чем пришла, оставь беспокоиться. Сделаю. Что-что, а это пока ещё в наших силах. В пределах деменции, – он горько подмигнул.

Когда Тамара вышла из кабинета, в «предбаннике» толпилось с десяток человек, добивавшихся директорского приёма. У всех было что-то срочное и неотложное.

Результат ревизии огорошил: приписки объема выполненных работ составили заоблачную цифру 260 тысяч рублей. Был заготовлен приказ об увольнении и передаче материалов для возбуждения уголовного дела. Ждали выхода на работу Комкова, – последние две недели лежал в обкомовской больнице с обострением язвы желудка.

В один из вечеров в кабинет Главного инженера Граневича ворвался Башлыков. Накануне он вернулся из поездки по смежникам. Оська понимал, что разговор меж ними состоится. Ждал, что объяснение будет непростым. Башлыков станет напирать на привходящие обстоятельства, настаивать на смягчении формулировок приказа. Может, начнёт уговаривать не давать ход уголовному делу. И готовился не поддаваться на уговоры. Всё вышло совсем не так.

– Для чего подлянку за моей спиной замутил?! – выкрикнул Семён.

Граневич даже не сразу понял, что именно так возмутило Башлыкова.

– Для чего, спрашиваю, хай поднял? Где я тебе дорогу перешёл?!

– В ОКСе вскрыты огромные приписки, – напомнил Оська. – Весь комбинат судачит. А Вам, выходит, не доложили?

Несмотря на высокую должность, Оська предпочитал со старшими держаться на «вы», даже если самому ему тыкали.

– Доложили – не доложили! Кого гнобит чужое горе!? – не утихал Башлыков. Обычно весело-насмешливый, он был вне себя. – Тебя-то это каким боком задело?

Оська начал приглядываться с интересом.

– Вообще-то вы обворовываете комбинат, – хмыкнул он.

– Но не тебя же! – Башлыков рассвирепел. – Это моя зона! Моя ответственность. Вы-то с Фрайерманом тут при чём?! Жаба взяла, что не поделился? Так скажи, – решу! Чего ж – намёками?

Оська тихо засмеялся, – ему ещё и приходилось оправдываться.

– Семён Захарович! Вы выявленную сумму помните? Хищение в особо крупных размерах – расстрельная статья – свыше 10 тысяч рублей. А у Вас получается, – двадцать шесть расстрелов.

– Патронов не хватит! – огрызнулся Башлыков.

Оська перестал улыбаться. Нахмурился.

– По возвращении гендиректора материалы по Вашим припискам будут переданы в ОБХСС. Надеюсь, Вас вместе со всей Вашей артелью арестуют и пройдёт показательный процесс, – он сбился, взволнованный. – Чтоб не засоряли…

– Теперь понял, – перебил Башлыков. – Правду говорят, где два еврея, там склока. И что вы за нация такая? Если другому хорошо, так вам сразу не по себе. Фрайерман, тот просто дурак. А вот чего ты добиваешься, не возьму в толк. Только рано ты похороны затеял. Мы здесь вдвоём. Потому знай: я не один в этом интересе. И ответка на твою подлянку прилетит!

Он вышел, хлопнув дверью. Граневич остался в лёгкой оторопи. Башлыков ни в малой степени не считал нужным объясняться. В кабинет к Главному инженеру он пришёл не оправдываться, а отстаивать своё право безнаказанно воровать.

Комкова на месте по-прежнему не было. Поговаривали, что на работу уже не выйдет. Исполняющий обязанности Горошко вновь улетел в Италию.

Время меж тем шло. Участились пересуды внутри комбината. Заговорили о связях Башлыкова, делающих его якобы неприкасаемым. Терпеть безнаказанность бесконечно, по мнению Оськи, было недопустимо. Граневич сам подписал письмо от имени комбината и вместе с Фрайерманом подъехал к начальнику ОБХСС области. Тридцатипятилетний подполковник, недавно с повышением назначенный на должность, встретил комбинатовских визитёров приветливо. Принял пакет документов. Полистал.

– Изрядно поработано, – констатировал он. – Мне бы в штат таких ревизоров. Надумаете увольнять, предупредите. Тут же возьму… А это оставьте, конечно. Поручу, чтоб тщательно…

Он поколебался:

– Но было бы лучше, если б провели коллективным решением. Что-нибудь через профсоюз. Типа постановили – осудили. Чтоб не органы как запруда для перестройки. А сам трудовой коллектив инициировал.

– Вам-то чем лучше?! – вскипел Фрайерман. – Кто ни подпиши, хищение налицо.

– Да, да, конечно. Но всё-таки глас, как говорится, народа… В свете последних веяний…

Фрайерман с Граневичем вышли из дверей УВД на площадь Мира. Остановились закурить возле постового милиционера.

– Ты что-нибудь понимаешь? – поинтересовался Борис. – Мы ему крупнейшее хищение подносим, а он отбивается. Сумма такая, что – посади и беги за орденом. Даже раскрывать не надо. Всё на блюдечке с каёмочкой. А вижу, не побежит.

Оська озадаченно кивнул.

– Да, похоже, обогнали нас. Ему уж всё объяснили. И так объяснили, что ввязываться почему-то боится, – согласился он.

– О времена! О нравы! – Фрайерман патетически воздел руки к небесам.

По возвращении на комбинат Граневич, не заходя в свой кабинет, прошел в партком. Павлюченок был в одиночестве. Высунув от напряжения язык, работал с документацией. Физиономия Павлюченка при виде приятеля скукожилась, будто куснул лимон. С чем пришёл, понял сразу.

– Не путай ты меня, – попросил он. – Сонька, какая-никакая, а жена. Хоть и разбежались, и разные теперь карманы, но для других – вроде, как семейственность. Сам должен понимать, что я в двойственном положении.

– Да ты, сколько тебя знаю, всё время в двойственном положении. В смысле – раком, – в сердцах бухнул Оська.

– Ну, ты тоже не очень-то себе позволяй! – огрызнулся Павлюченок. Но Граневич уж вышел.

Котька вздохнул, запер дверь, махнул очередной стопарик водки и вернулся к прежнему занятию – систематизации наглядной агитации. Перебирал. Умелой рукой чертёжника пририсовывал виньетки на заголовки. Это успокаивало.

Граневич с нетерпением ждал возвращения Горошко.

Наконец, тот приехал. Сам зашёл к Главному инженеру. Поджарый. В лощеном итальянском «прикиде». С новым контрактом.

– Насчёт Башлыкова доложили, – опередил он Оську. – Сразу по приезде составил разговор. Все деньги приказал в течение недели вернуть в кассу.

– И вернёт?

– Без всякого сомнения!

В это как раз Оська поверил, – наворовал достаточно, с лихвой. Попался – почему не вернуть от греха, раз уж всплыло на поверхность? Ясно, что не единственные.

– Что дальше? – уточнил он.

Горошко урезонивающе покачал головой:

– Остынь, Осип. Уж больно ты кровожаден стал. Чуть кто споткнулся, сразу на нары норовишь наладить. Знаю, что уж в ОБХСС через мою голову успел побывать.

– Пришлось, – подтвердил Оська. – Директора-то всё нет на месте… Ты что, собираешься спустить на тормозах?!

Горошко поморщился:

– Нет конечно. Это и педагогически неверно, и для коллектива был бы дурной пример. С должности замдиректора снимем с понижением. Останется просто начальником ОКСа. С испытательным сроком.

– Весь комбинат ждёт, чем всё кончится, – напомнил Граневич. – И если Башлыкову сойдёт с рук… Дисциплина посыпется.

Горошко, собиравшийся выйти, присел на угол кресла.

– Ося, нам вместе работать. И.О. директора и Главный инженер – как две руки. И мы должны быть едины. Хотя бы понимать друг друга. То, что произошло, – безобразие. И за Башлыковым я лично теперь буду присматривать не в два – в четыре глаза, – он демонстративно приснял очочки. – Но мы не можем давать волю эмоциям. А должны соотносить вред и пользу. Башлыков на сегодня комбинату нужен. Только недавно ухитрился реализовать неликвид из ТЭЦ. Собирались на убытки списывать. А он реализовал. И уже на этом с лихвой перекрыл сумму приписок. С этим хоть согласен?!

Оська упрямо поджал губы:

– Не согласен! Вор всегда вор! И если останется безнаказанным, перезаражает всё живое. Это же гниль!.. Я буду добиваться.

Горошко поднялся, ссутулившийся.

– Вот я и говорю, – непонятно закончил он разговор.

Многомудрый Фрайерман, научившийся за это время не удивляться, не удивился и на этот раз.

– Осип Абрамович! Ты ребёнок. Горошко прогонит Башлыкова? Да не смеши. Все контракты с AGNA через СП. А СП – это Башлыков. Что они там на входе химичат, мы с тобой не знаем. Зато они друг о друге знают всё.

Осип тяжко выдохнул. Недавно на таможне было арестовано оборудование для комбината, поставленное из Италии. Граневичу пришлось выезжать разбираться. Оборудование оказалось устаревшим, к тому же куплено по заведомо завышенным ценам. Все договоры от имени комбината подписаны исполняющим обязанности генерального директора Горошко.

Граневич пытался найти поддержку в партийных и государственных инстанциях: в Комитете партийного и народного контроля, в КРУ. Его подбадривали, одобряли. С каждым разом, впрочем, всё суше.

Но что гораздо более расстраивало Оську, – не находил он поддержки у прежних земцев. Все соглашались, что воровство недопустимо:

– Испохабил Семён идею. Всем своей жадностью подгадил.

Но, когда разговор доходил до публичной огласки, мялись:

– Взгреть надо, чего там? Может, и выгнать. Но без огласки. Чтоб комбинат не позорить.

Проворовавшегося Башлыкова сначала сторонились, некоторые не пожимали руку. Но многие вопросы не решались без согласования с ОКСом. К тому же деньги Башлыков в кассу вернул, так что волна осуждения потихоньку схлынула.

А вот инспекторы и ревизоры, с нелёгкой руки главного инженера, зачастившие на комбинат, вызывали растущее раздражение.

В противостоянии Главного инженера и начальника ОКСа общественное сочувствие всё больше склонялось к Башлыкову. В стремлении загасить конфликт внутри комбината, не вынося наружу, все, кажется, были единодушны.

Граневич ещё раз зашёл к Павлюченку.

– Давай собирать партком, ставить вопрос об исключении Башлыкова из партии, – потребовал он.

Павлюченок замялся:

– Можно, конечно. Но оно тебе надо? Не из твоего же кармана…

– Какой же сволочью ты стал! – вспылил задёрганный Оська. Нервы его за время пустопорожнего хождения по инстанциям начали сдавать.

– Будет тебе сволочиться, – Котька с тоской скосился на бар, где стояла початая чекушка. – Тебя бы на моё место.

– Вот и получается, что я на твоем. Я, Главный инженер, твою работу делаю. У тебя коммунист, руководитель проворовался, а ты тянучку тянешь. Выноси вопрос на партком.

– Ну, если настаиваешь, – вяло согласился Павлюченок.

Перед началом парткома Оська, проходя мимо двоих поммастеров, краем уха зацепил разговор.

– Что сегодня на парткоме? – поинтересовался один.

– Два жида человека гробят, – ответил другой.

Граневич резко обернулся и наткнулся на жёсткий неприязненный взгляд: сказанное предназначалось для его ушей.

Первое слово на парткоме было предоставлено Главному инженеру. Граневич повторил то, что говорил многажды и всюду: руководитель ОКСа, коммунист Башлыков совершил крупное хищение, в которое втянул множество других людей. Такой человек не может не только руководить подразделением, но и состоять в рядах партии. Потому ставится вопрос о его исключении.

Поднялся Горошко:

– Вот уж длительное время конфликт между Главным инженером и начальником ОКСа сотрясает наш комбинат и препятствует нормальному трудовому процессу. Коммунист Башлыков допустил крупные приписки. Но официальные органы, в которые были переданы материалы, уголовное дело не возбудили. Обвинение не предъявлено. А значит, говорить о хищениях мы формального права не имеем. Причинённый комбинату ущерб Башлыков погасил, свою вину искупает повседневным трудом. Считаю, что можно ограничиться строгим выговором с занесением в личное дело.

Больше желающих высказаться не нашлось. На голосование были поставлены оба предложения. Большинством голосов при двух против было принято предложение ограничиться строгим выговором с занесением.

– Это бесчестно! – выкрикнул Фрайерман.

– А тебе, как в прежние времена, пока человека не сожрёшь, не уймёшься? – ответил секретарь парткома. Поднялся:

– Ну что, товарищи, будем заканчивать?

Он с беспокойством скосился на Граневича. Оська что-то быстро строчил.

– Ещё вопрос, – он поднялся, – багровый, в крапинку, протянул написанное Павлюченку. Спохватившись, извлёк из запасного кармана партбилет, положил рядом и быстро вышел.

Павлюченок прочитал. Не веря своим глазам, перечитал вторично. При полном глубоком молчании. Все видели, – произошло что-то невероятное.

– Тут это… зачитываю, – пролепетал Котька. – «… от члена КПСС Граневича. Заявление. Я, такой-то, полагаю, что расхититель Башлыков не имеет морального права быть коммунистом. Во всяком случае, я в одной партии с вором состоять не желаю. Поскольку у коммунистов комбината иное мнение, прошу исключить меня из рядов КПСС». И чего будем с этим делать?

Гвалт поднялся нешуточный. Случилось немыслимое. Главный инженер – второе лицо крупнейшего предприятия – заявил о нежелании оставаться коммунистом. Сначала бросились отговаривать, потом кинулись согласовывать. Обком поначалу выступил за жесточайшие, показательные меры. Жёсткую позицию заняло министерство. Вплоть до увольнения.

Но как раз стали множиться схожие случаи. Потому демарш решили спустить на тормозах. С должности пока не увольнять, чтобы не привлекать к случившемуся чрезмерного внимания. Самого Граневича в высоких инстанциях стали сторониться, будто зачумлённого. И, уж конечно, о дальнейшем карьерном продвижении можно было забыть.

Но что по-настоящему глубоко задевало Граневича, так это соглашательская позиция бывших земцев. В голове его не укладывалось, как люди, взращенные Земским, могут покрывать разворовывание комбината. Оська чувствовал себя совершенно растерянным.

Причину всеобщей снисходительности к Башлыкову расшифровал всё тот же Фрайерман:

– Так другие на своём участке такие же кооперативы пооткрывали. У каждого нынче свой интерес. Вот и сторожатся, как бы их самих не коснулось.

В самом деле, объединение «Химволокно» потихоньку утрачивало единую жёсткую структуру. То там, то здесь при отдельных производствах стали создаваться кооперативы, учредителями которых выступали, как правило, их руководители.

В февральскую субботу Клыш в полупустом райотделе колотил по «Эрике»: набивал обвинительное заключение. Со скукой поглядывал на угол стола, где ждали своей очереди ещё две точно таких же папки.

Хлопнула входная дверь.

– Из ваших никого. А из следователей – Клыш на месте! – донёсся заискивающий голос дежурного Огурчикова. – Может, предупредить, что хотите видеть?

– Исчезни! – ответили ему. По пустынному коридору протопали давящие, вперевалочку, шаги. Зашёл Боб Меншутин. Под курткой синтетический костюм с искоркой. Единственный, считавшийся выходным. Реже его надевал разве что милицейскую форму, – два раза в год на строевые смотры. Костюм – на торжественные совещания и на подведение итогов. Уселся, отфыркиваясь, напротив. Ослабил галстук, теснивший крутую шею. Несмотря на парадный вид, выглядел Меншутин потрёпанным, под хмельком.

Бухнул о стол фотоаппарат «Зенит».

– Пятый! – сообщил он угрюмо. Только что Борис Меншутин был премирован очередным ценным подарком.

– Нет, чтоб с квартирой помочь. Вместо этого ты, говорят, скопидом. Ну почему, если квартира нужна, сразу скопидом?

Борис извлёк отпитый фунфырик водки. Отхлебнул, занюхал рукавом. В последние месяцы выглядел он помятым, будто подспустивший футбольный мяч.

– Пойдём посидим в Доме офицеров. Там, говорят, «Жигулёвское» свежее завезли, – предложил Меншутин. – Не хочется в одно рыло упиваться.

Это было справедливо: пить в одиночку можно с радости, напиваться в горе – только в компании друзей. Клыш, хоть и неохотно, загрузил дела обратно в сейф.

Вход в Дом офицеров охранял вахтёр, дед Аркаша, перебравшийся сюда из студенческого общежития. Преображенный Аркаша блистал свежепошитой формой с галунами. На столике рядом с очешником лежала «Краткая история философии» – вся в закладках. Да и в остальном Аркаша себе не изменил. На новом месте ввёл те же правила, что и в прежнем «гадюшнике». Без заминки пропускал тех, кого не пропустить было нельзя. Прочих – за таксу: днём вход – рубль, вечером – до трёх. Пройти в Дом офицеров, не заплатив, сделалось престижно. Держали пари. Вскоре уж не договаривались встретиться в Доме офицеров. Говорили кратко – у деда Аркаши.

Перед начальником угро дед Аркаша вытянулся в струнку. Сопровождая к буфету, пробежал по плечикам одёжной щёткой. Буфет Дома офицеров был по сути маленьким ресторанчиком, на десяток столиков, с хорошей кухней и репутацией места встречи, которое изменить нельзя. Сюда спускались бильярдисты: офицеры из мигаловского гарнизона, а больше – райкомовцы и исполкомовцы средней руки; забегали руководители секций и кружков. И главное – заскакивали с улицы. Если человеку некуда было себя девать, он заворачивал к деду Аркаше. Сюда приносили новости, делились впечатлениями, обменивались сплетнями. Здесь сталкивались с давно забытыми знакомыми, с которыми в повседневной жизни не виделись годами. И либо вновь разбегались на неопределённое время, либо вдруг заново зацеплялись и уходили уже вместе.

Но в промозглое субботнее утро, сразу после открытия, буфет был ещё полупустым. Лишь в углу спинами сидела странная любовная парочка. Сидели, тесно прижавшись. Но обычно кавалер норовит поближе притиснуться к спутнице. Здесь же, напротив, мужчина в поисках спасения балансировал аж на краешке стула, а крупная, с широкой плоской спиной дама со стрижкой каре вжималась в него, будто задалась целью вовсе спихнуть на пол.

Но главное, за ближайшим к входу столом восседал Алька Поплагуев, в компании прежнего завотделом «Смены» Марика Забокрицкого. После знакомства с Мещерским Марик совершенно переменился. Из газеты уволился. Основательно освоил самоварное дело и стал широко известным самоварником. И, что вовсе удивительно, – почвенником. Сильно облысел. Отрастил окладистую бороду. По деревням в поисках икон и самоваров разъезжал на перламутровой «девятке», но в избы заходил в армячке и подбитых валеночках, летом – в косоворотке. Речь Марика, прежде сбивчивая, сделалась неспешной, округлой, даже несколько окающей.

– Мы, русские почвенники… – говорил он весомо.

– По мнению деревенщика Василия Белова, с которым согласен Распутин… – наседал он на собеседников.

– Откуда в Союзе антисемитизм? Мало ли что Эйдельман нафантазировал! Виктор Астафьев ему веско возразил. И кто такой ваш Эйдельман? Как говорится, широко известный среди узкого круга лиц. А Астафьев – классик всея Руси!

Алька слушал. Изумлялся, – откуда что взялось? Как раз сейчас Марик делился с Поплагуевым впечатлениями от последней поездки по сёлам.

– Что за чудо русские старухи! – восхищался он. – Я её ошкурить приехал, а она всей душой. Гнёт с капусты поднимаю, – вместо доски – икона!

– Откуда, бабуля? – спрашиваю.

– Так другого, чем прикрыть, не нашлось.

– Продай.

– За так бери, милок! Чтоб я за гнёт деньги брала. Вовсе, что ль, без совести?

А икона – мама не горюй! Даже навскидку под тысячу рублей. И вот на тебе – бери даром. Крыша сгнила, сама по худым доскам в ботах шаркает и – даром! Что за широта, что за гордость в русской душе!

– Так даром и захомутал? – уточнил Алька.

– Да ты что?! Думаешь, вовсе без совести? – Марик возмутился. – Я у неё самовар покупал. Доплатил, конечно, десятку.

– Почвенник ты – на всю голову, – уел его Алька.

Марик почесал лысый затылок:

– Думаешь, надо было больше дать? Вот и я сомневаюсь.

Алька прыснул. Только что он выиграл трудную партию в «пирамидку» и пребывал в игривом настроении. При виде Клыша и Меншутина Алька – раскрасневшийся, искрящийся, вскочил, в своей манере кинулся шумно обниматься. Потащил обоих за их столик.

Впрочем, приглядевшись к смурному Меншутину, градус веселья чутко поубавил. Боб плюхнулся на ближайший стул, налил до краёв водку из графинчика в нарзанный бокал, махнул.

Посидел с закрытыми глазами.

– Добавить начальнику угро! – рявкнул он. Впечатал кулак о стол. Забокрицкий с переменившимся лицом поднялся, распрощался поспешно – подальше от скандала. Став частником, Марик сделался ещё осторожней, чем в молодёжной газете.

– Ты не пропадай! Заходи! Потолкуем о сермяжной правде! – крикнул вслед Алька.

Из подсобки, заслышав знакомый голос, к столику заспешил официант Тимоша.

– Весь город держу! – не открывая глаз, громогласно сообщил Меншутин. С хрустом сжал кулачище. – Ни копья в карман не заначил! И что в благодарность? Я же и скопидом. Слышь, Алый? Квартиру, видишь ли, попросил! Для дочки, чтоб без сырых стен. Может, не заслужил?!

– Уж Вы-то, – подоспевший Тимоша подобострастно махнул салфеточкой по заляпанной скатерти. – Уж кто бы говорил. Куда ни глянь – ваши крестники.

Меншутин при звуках знакомого голоса приоткрыл глаз.

– А думаешь, не давали? – вопросил он.

– Как же не давали? Сам знаю, сколько раз подступались. – Тимоша поддакнул. – Да и сейчас – только кивните. Мигом очередь от горсада построю.

Сказал, вроде, с шуточкой. Но глаз испытующе блестел.

– Поляну накрой! Самого лучшего неси! – потребовал Меншутин.

– Так сделаем, – интимно зашептал Тимоша. – Коньячок завезли. И сёмушка почти свежая. Только с краёв чуть заветрилась. Для вас, конечно, срежем.

– На вот, толкни живо. Можешь за полцены. – Боб сунул официанту «Зенит». – Но чтоб стол, как в «Метрополе». Не скупясь… Скопидома нашли!

Тимоша обнюхал свежую кожу футляра, заглянул внутрь.

– Чего ж за полцены? Вещь ходовая. А скажу, что для вас, так и за две цены возьмут. Да и вообще, о чем базар, Борис Ермолаевич? Пейте, ешьте. Кто за вами считает? Даже обидно. Будто не свои.

Он выжидательно подождал.

Клыш с Поплагуевым, попивая пивко, с интересом наблюдали, как ушлый официант подбирается подкупить опьяневшего начальника угро. Не на того напал. Меншутин чутко прищурился:

– Опять на дешёвку покупаешь?

– Так можно и не на дешёвку. Сколько скажете. Только намекните, – всё закидывал крючок Тимоша.

– Когда я тебе, шестёрке, чего намекал? – Боб прожёг его давящим взглядом. – Сделаешь в точности, как сказал.

Скиснувший Тимоша, понятливо кивая, скрылся в подсобке. В буфет заглянул ладный майор с самолётами в петлицах. Обнаружил Альку.

– Ты мне реванш обещал! Я стол держу, – крикнул от двери.

Алька неохотно поднялся.

– Бьёшь, бьёшь их, дураков. Ничему не учатся, – процедил он, поднимаясь. Заметил взгляды, кидаемые в сторону странной парочки.

– Это ж Васька Липатов с «гадюшника», – сообщил он, уже попрощавшись. – Между прочим, ныне – зам главного врача. Важный стал, как гусь.

Меншутин поразился.

– Да он же альфонс! Я его года три назад за тунеядство сажать собирался, – объявил он громогласно.

Липатов словно зацепенел, – всё это время он прислушивался.

Перемигнувшись, пересели. На Васькином столе среди закуски возвышался графинчик коньяку. Меншутин, не спрашивая разрешения, перевернул два пустых бокала, от души плеснул в оба. Обозначив общее приветствие, опрокинул.

Пришурился:

– Что не здороваешься, Липота, будто узнавать перестал? Представь нас барышне.

Подмигнул ошарашенной его спутнице.

– Да вы уж, считай, сами представились, – Липатов взболтнул беспардонно вылаканный графинчик. – Это, Ниночка, чтоб ты знала, менты. Самый наглый народец. На них даже обижаться бесполезно. А это Нина. Моя жена, – неохотно уточнил он.

Что невеста или жена, Данька сообразил сразу. На любовницу неказистая девушка никак не тянула. Плотная, широкоскулая, с рослой, плохо скроенной фигурой. Зато на мужа смотрела с хмурой требовательностью.

К подсевшим она отнеслась с подозрительностью, как, видимо, ко всякому, кто, по ее мнению, мог отвлечь от неё ненаглядного Васеньку. Судя по жадному взгляду, восторг от мужа ещё не иссяк. Но когда Клыш заверил, что заскочили они ненадолго и планов на Василия не имеют, вполне с ними примирилась и даже выпила за знакомство. А выпив рюмочку, сделалась словоохотливой. Поженились они совсем недавно. Васенька у неё третий. Нина принялась делиться впечатлениями от супружеской жизни, отчего физиономию Липатова то и дело схватывало судорогой. Втиснуться в монолог жены, впрочем, не решался.

– Мы с Васенькой… Васенька предложил… Правда, совсем себя не жалеет. Ночами, бывает, на работе пропадает. Спрашиваю, что за ночные дежурства? Ведь ты же начальник. Нет, говорит, Ниночка, за всем пригляд нужен. Сам должен убедиться. Уж такой трудоголик!

– Скажи, пожалуйста, как люди меняются, – поддакивал Клыш.

– А вот и да. В Васеньке большие задатки. Просто раньше некуда было применить. Папа считает, что из Васеньки вырастет очень серьёзный администратор.

– А кто у нас папа? – невинно полюбопытствовал Клыш.

– А тебе не всё равно? – попытался свернуть тему Липатов. – Мне, во всяком случае, папа совершенно не важен.

– Думай что говоришь! – Нина построжела. – Как это не важен? Хотя бы двухкомнатный кооператив к свадьбе. Из халупы в хоромы. И – не важен? А сколько тебе лично помог. Взять хоть нынешнюю должность. Кто ты был? Шестёрка на станции переливания крови. И вдруг по щелчку раз – и заместитель главного врача Шестой больницы! – она и впрямь щелкнула сильными пальцами. – Из грязи в князи! И после этого – не важен!? Молиться тебе на папу.

Клыш поднял руку, как за партой.

– Позвольте угадаю: Вы – дочь завоблздравотделом!?

– Да, – с гордостью подтвердила Нина. – Я – Белугина!

– Пам-пам-парабам! – пропел Данька.

Липатов сидел совершенно серый.

– Я не против папы, – буркнул он. – А к тому, что всё-таки женился не потому, что папа, а по любви.

Клыш закрылся рукавом, чтоб не выдать смех. Васька, как всегда, был влюблён очень удачно.

Простодушная Нина расцвела.

– Ну то-то, – успокоилась она. Вновь защебетала. – Я ведь Васеньку за что полюбила? За гордость. Вот и нынче… Папа уж, считай, решил, чтоб главврачом выдвинуть. А Васенька противится. Мол, рано. А что рано? Ну потеряешь годы. После-то не вернёшь… Хоть вы как друзья повлияйте. Ведь он талант.

– Ещё какой! – согласился Клыш.

Липатов устал от насмешек и от глупости собственной жены.

– Ну и талант! – рубанул он. – Думаете, врач – только скальпелем резать? Настоящее искусство – подобрать и расставить кадры, чтоб каждый точно на своё место попал. А у меня как раз своя команда. Знаю, кто на что годится. Возьмите хоть Коля Моргачёв. По всему городу разговоров, что классный врач. А что толку? Мало ли их, классных! Сегодня хорош, а завтра, глядь, захирел. А я настоял, чтоб перевести в кардиологию. На днях такую операцию на сердце сделал – в Москве заинтересовались. И что – не талант? Кстати, через неделю свадьба у мужика.

Клыш скрипнул зубами.

В ресторанчик заглянула Мари Шторм – в короткой норковой шубке, в меховых сапожках, с кожаной сумкой ручной работы, с бахромой по низу. Подлетела к столику – статная, раскрасневшаяся с морозца. Кивнула всем, начальнику угро отдельно – с опаской. Вытащила из сумки пакет, шлёпнула на стол перед Липатовым:

– Держи свадебные фото! Я ещё за ним бегать должна.

– Сколько? – Васька заглянул в конверт.

– По рублю штука.

– Да ты что?! – Васька поперхнулся. – В любом ателье…

– Либо качество, либо в ателье! – не полезла в карман за словом Мари. – Свадебные фото – это ж штучная работа. Ювелирная. Одна ретушь чего стоит!

Налила в рюмочку из остатков. Выпила с морозца. Передала пакет Нине, потянувшейся в радостном нетерпении.

Мари усмехнулась:

– Глянь хотя бы на свою молодуху! И сравни с этими фото. Может, тогда заценишь.

Как опытный «частник», Мари Шторм была тонким психологом, – отказаться платить при жене, да ещё и при друзьях было невозможно.

Васька с кряхтением полез в карман.

– Лупишь ты! – упрекнул он.

– А тебе б всё на халяву, – Мари спрятала полученное вознаграждение. – Мне и по пятёрке отстёгивали, да ещё и благодарили.

– Звездишь ты, Штормяга, без меры, – оплошавший Васька демонстративно усмехнулся. – Другие тоже, бывает, приврут. А из тебя просто прёт. Надо ж ляпнуть – по пятёрке.

За столом заулыбались. Мари Шторм в самом деле была редкостной врухой.

Но как всякая лгунья, обижалась, когда ей не верили.

– А вот и гогочите себе! Раз говорю по пятёрке, значит, так и есть! Колдун, к Вашему сведению, заказал! – выкрикнула Мари. – Не как некоторые крохоборы, которые мелочь в дырявом кармане перетирают.

Клыш от неожиданности мотнул головой.

– Хоть на покойника бы не наговаривала, – упрекнул он. – Мещерский, к твоему сведению, умер.

– И что с того? – горячо возразила Мари. – Не всё время он мёртвый. Заказал, когда живой был. За месяц где-то. Сам, между прочим, позвонил. Ещё и уговаривал. Сначала чтоб терем во всех ракурсах. Потом внутри.

Клыш облизнул пересохшие губы. Заметил, что и у Меншутина смыло пьяную пелену из глаз.

– Стены-то на кой снимать? – как можно небрежней поинтересовался Меншутин.

– Да не стены! Стены, мебель, картины, – всё одно за другим. Вроде панорамной съемки. А после каждое – крупно. Коллекцию для альбома. Чтоб покупателям показывать. Всё отпечатала, как заказывал. Пять плёнок извела.

– Фотографии отдала? – выдохнул Клыш.

– Откуда, когда убили? Валяются где-то дома, если не выбросила. Такая работа – и впустую!

Меншутин с Клышем переглянулись.

Терпеть больше Меншутин не мог. Вскочил.

– Поехали! – крикнул громовым голосом.

– Куда ещё?! – Мари перепугалась.

– К тебе. И если фото не найдутся, ответишь как за пособничество!

Из подсобки выглянул растерянный Тимоша:

– Куда ж это Вы, Борис Ермолаевич! Уж почти всё готово! Как раз собрался накрывать.

– Отложи! Вечером вернёмся обмывать! – на ходу распорядился Меншутин.

Фотографии оказались целёхонькими. Лежали разложенные вместе с плёнками.

После этого работа по раскрытию закипела заново. На фотографиях была зафиксирована часть коллекции, что оставалась в доме на момент пожара. И обнаружение любой её детали означало выход на преступника. По всем антикварным магазинам, ломбардам, скупкам, по частным коллекционерам, по музеям были разосланы ориентировки. Сеть раскинута, готовая зазвенеть.

…К концу рабочего дня к Клышу заскочил Марик Забокрицкий. В поисках самоваров он окучивал Ярославскую область. Выглядел довольным – багажник и заднее сиденье «девятки» погромыхивали от самоварного лома.

– Ты мне Колдовской альбом не покажешь? – попросил он. Сел за свободный стол, принялся перелистывать.

– Ну она ж самая, ёж твою медь! – он всплеснул руками. – Я её уж второй раз вижу.

Клыш подскочил. Марик показал фотографию иконки.

– Ещё в прошлый раз показалось, что от Мещерского. Ну, показалось и показалось. Мало ли! Потом подумал, может, ещё сам, до пожара, выставил. А тут дай, думаю, перепроверю. И вот оно – свежее! – он прищёлкнул фото.

– Где?! – поторопил Клыш.

– В Угличе, в антикварной лавке. Я ещё спросил, кто выставил. Говорят – не положено. Так что дальше вы уж сами…

Подписал показания. Потянулся:

– Между прочим, насчёт Мещёрского: тоже наш человек был – почвенник.

Немедленно связались с Угличским угро. В ожидании ответа в коридоре сгрудился едва ли не весь личный состав. Даже те, кто не имел отношения ни к пожару, ни к убийству на пожаре. Раскрытие поджога Колдовского терема и убийства его создателя стало делом чести всего райотдела.

Через два часа прибежал помдеж, – звонят из Ярославского УВД. Требуют к телефону следователя Клыша.

Слышимость была скверная.

– Что есть?! Повторите, что есть?! – захваченный общим нетерпением, кричал в телефонную трубку Клыш. – Всё совпадает, – перевёл он для сыщиков. – …Да понял! – снова закричал он в трубку. – Диктуйте данные квитанции!..

Он принялся энергично записывать. Машинально дописал. Озадаченно огладил подбородок.

– Спасибо! – буркнул он. – Изымайте, конечно.

Ещё раз, будто на что-то надеясь, перечитал продиктованный текст. Огляделся. Дежурная часть наполнилась народом. Все с нетерпением смотрели на следователя.

– Пошли к тебе, – бросил Клыш Меншутину. В кабинете показал запись.

– Мать честная! – только и выдавил Боб.

…Валерий Гутенко не был в городе два дня, – ездил в отдалённый куст по уголовному делу – с истекшим сроком. Настолько намотался, что взял от вокзала такси. У подъезда вылез, предвкушая сладкий сон.

Сзади, напротив подъезда, вспыхнул свет фар. Из милицейского уазика вылез водитель – Кузьмич.

– Заждался, – упрекнул он. – Меня за тобой начальство послало.

– Какое… Причем ещё? – Гутенко зевнул во всю пасть. Усталость валила с ног. – Да меня ноги не держат… Знаешь хоть, откуда вернулся?… Скажи, с утра буду.

– Нельзя с утра. Сказано, чтоб срочно. Вроде как в Москве что-то новое всплыло по твоему громкому дорожному делу. Наши сидят, мозгуют. Без тебя, выходит, никак. После велено назад добросить.

– Ладно, если только туда-обратно, – смирился Гутенко. Известие о новостях по сфальсифицированному дорожному делу его встревожило.

В притихшем к ночи райотделе милиции Гутенко повернул к кабинету Окатова.

– Не туда. В розыск. Все там, – подсказал Кузьмич.

«Почему в розыске?» – успел подумать Вальдемар. Зашёл в хорошо знакомый обширный кабинет на десяток столов. Кабинет оказался пуст. По длинной стене от двери до окна была наклеена фотопанорама коллекции, похищенной из дома Мещерского. Вывесили её сразу после обнаружения – специально на всеобщее обозрение – для памяти. Всё виденное-перевиденное. Но ниже висела отдельно прикнопленная фотография иконки. Той самой, что выставил он в Угличе. Вальдемар сглотнул. Воровато оглянулся, прикидывая, успеет ли незаметно выскочить в коридор, а оттуда – на улицу. Он понятия не имел, что станет делать, оказавшись на улице. Лишь понял, что надо бежать.

Внутренняя дверь с покоцанной табличкой «Начальник уголовного розыска» распахнулась. Вышли Саша Фёдоров и Меншутин. Оба – с каменными лицами. Сзади, в проёме, остановился Клыш. За ним едва ли не весь состав угро.

Гутенко сбледнел.

– Вы чегой-то как шпионы? – пробормотал он.

– От оно как бывает! – сочувственно произнес Фёдоров и, не останавливаясь, впечатал кулачище в скулу Гутенко. Вальдемара швырнуло затылком о сейф. От оглушительной боли показалось, что вот-вот потеряет сознание. Но не дал Меншутин. Подхватив, тряхнул и от души всадил боковой по печени. Глотая воздух, Вальдемар осел на пол. Потрясённый. Никакой. Будто проколотый воздушный шарик.

Рядом вдруг оказался Клыш.

– Поговорим? – предложил он. Перевернув стул, придавил Вальдемара, сам уселся сверху. Только теперь, лёжа на полу, снизу, Гутенко разглядел, насколько опасны эти прищуренные, сволочные глаза. Уж лучше кулачищи дуболома Фёдорова.

– Рассказывай, – предложил Клыш.

Вальдемару хотелось соврать. Он даже тренировался на случай, если на него падёт подозрение. Продумал версии, отходы. Дома перед зеркалом репетировал самые внезапные ситуации. И вроде помнил, что и как надо говорить. Но ужас от сокрушительного нападения парализовал его. Он увидел, что пространство вокруг опасно сужается. Оперативники угро сбились вокруг него. Каждый старался протиснуться поближе, чтоб ударить первым. Удерживал приподнятый палец Меншутина. На губах Гутенко от страха выступил огромный пузырь. Вальдемар зарыдал, вскрикнул обиженно, что друзья так не поступают. Что-то залепетал про Муция Сцеволу, почему-то про Зою Космодемьянскую. Она не выдала, и я вам, палачуги, ничего не скажу.

– Будто бы? – усмехнулся Клыш.

Вальдемар зажмурился, стиснул зубы, готовясь страдать.

И тут проклятый Клыш протянул руку и щёлкнул по созревшему пузырю. Пузырь лопнул с утробным звуком.

Знаете, с чего начинается понос? Понятно – съел то, что не смог переварить. А вот когда начнётся – неизвестно. Но обязательно совершенно внезапно, когда меньше всего ждёшь. И тут главное – дотерпеть. Почему альпинисты чаще гибнут на спуске? Не дотерпели. Вот и при поносе – торопишься изо всех сил, удерживаешь в себе. Ещё чуть-чуть. Совсем вот-вот. Осталось дёрнуть спасительную ручку, рвануть ремень… Тут-то как раз и прорывает. А чуть прорвало – и уж не удержишь. Дристня льётся сплошным потоком. И ты ей больше не хозяин. Начинаешь испытывать наслаждение от тёплой жижи, заливающей твои брюки, трусы, стекающей на носки и ботинки. И даже брезгливое отвращение окружающих, торопящихся отодвинуться подальше от вонючки, не останавливает.

Гутенко прорвало. Он заговорил. Рыдая, взахлёб, отмахиваясь от наводящих вопросов.

Как и дворник Харис, Вальдемар Гутенко был мечтателем. Мечтал стать автовладельцем. Мечтание, в сущности, пустое, – в семье лишних денег не было. Просто смотрел на пролетающие легковушки и мечтал.

Но кто ищет, тот обрящет. Уже будучи в ОБХСС, через ветеранский отдел райисполкома приобрёл за бесценок семилетний инвалидский «Запорожец». Рукастый Фома Тиновицкий подрихтовал, подправил, поднастроил. А после проверки анонимки о злоупотреблениях в гаражном кооперативе Гутенко получил место под кирпичный гараж. Тут же началось энергичное строительство – бригаду выделило «подшефное» РСУ. Не имевший прежде денег даже на мотороллер, Вальдемар вдруг стал автособственником. Овеваемый ветерком, заруливал на стоянку у райотдела и, гордый, покручивая на пальце ключи, шагал на работу. Но, несмотря на усилия Фомы, потрёпанный семилетний «Запорожец» то и дело ломался, съедая до трети зарплаты. Гутенко задумался о замене. Можно, конечно, поменять на «горбатый» в хорошем состоянии, – даже без доплаты. Но после 28-сильного «ушастого» ездить на «горбатом» показалось западло. Зато если продать старый «ушастик» и недостроенный гараж и чуть подзанять, то набиралось на следующую модель «Запорожца» – «мыльницу». Окрылённый Вальдемар начал прикидывать и прицениваться. По воскресеньям стал ездить на авторынок. Там-то и сообразил вдруг, что ещё пара тысяч – и можно потянуть на «Жигули». Это было как озарение. «Запорожец», стар ли нов, это всего-навсего «Запорожец», и ты всю жизнь обречён менять один «Запорожец» на другой. Новёхонькая же «шестёрка» разом перебрасывала тебя в другой мир. Всего пара тысяч – и ты человек иного уровня, иных связей. Но взять их было решительно неоткуда. Невозможность осуществить мечту из-за жалких пары тысяч Вальдемара изводила. Тем более что уж договорился с директором автомагазина о покупке без очереди – из будущей партии.

О том, что в тереме остаются коллекционные ценности, Гутенко узнал через своего бывшего агента – Мари Шторм, с которой и после провала агентурного дела сохранил добрые отношения и даже продолжал держать на конспиративной квартире комплект постельного белья.

Мари и сообщила: Колдун эмигрирует. Уезжает, не распродав остатки коллекции. Может, заскочит забрать, а может, и нет. «Что ему этот хвост. Для его уровня – копейки. Забрал-не забрал – может, и не вспомнит. А вспомнит, да плюнет», – бросила Мари.

Сначала Гутенко принял информацию краем уха. Лишь позавидовал чужому богатству да удивился вскользь человеческой безалаберности. Но после что-то внутри заворочалось.

То и дело мысли сами стали возвращать его к Колдовской коллекции, безнадзорно брошенной в пустом доме, – бери – не хочу. Наверняка в десятках тысяч рублей. Перед глазами Вальдемара до сих пор стояли увешанные тяжёлыми картинами стены, альбомы со старинными монетами, тусклые иконки, за которые платили в сотнях, а то и в тысячах. Пяток таких иконок – и вопрос с машиной закрыт.

Но надолго ли брошенной? О том, что терем Мещерский передал комбинату, Гутенко знал. Значит, не сегодня-завтра выставят охрану.

Соблазн был велик.

Вальдемар заметался. Но не лезть же самому.

Пацаном, когда Валеринька Гутенко начал заниматься в музыкальной школе по классу баяна, одно время вместе с ним занимался Ломовицкий, сводный брат Лапина. И хоть близко они не сдружились, но всё-таки приятельствовали.

После школы Ломовицкий сделался активным участником Лапинской группировки, сколотил вокруг себя наиболее отчаянных «пацанов». За стремление любую конфликтную ситуацию разрешить силой Ломовицкий заработал кличку Ломик. Шептали, что за группой Ломика несколько нераскрытых убийств. Иной раз и Лапа не мог сладить с «отморозками», которых сам же вскормил.

Детского приятеля Гутенко сторонился. Но всё-таки изредка в городе пересекались. Общались по-доброму. Вальдемар решился обратиться к нему.

Правда, связываться с психопатом всегда опасно. Но выбора не видел. Да и дело пустяшное. Они встретились. Гутенко поведал о невиданном богатстве в пустом неохраняемом доме.

Ломик засомневался. Ему уж доставалось за самовольство от старшего брата. Лапин всё более активно входил в бизнес, начал приобретать связи среди политиков, стал ездить на собрания и форумы, прикидывая, к какому крылу выгоднее примкнуть. И всё дальше внешне, для всех дистанциировался от воровского мира. Младшему идти на любые преступления без ведома самого Лапы было категорически запрещено.

Но соблазн оказался велик. Огромная, к тому же лёгкая, пожива позволяла Ломику выйти «из-под опеки» старшего брата. Ударили по рукам. Отдельно обговорили, что причитается наводчику.

Через короткое время по всей области громыхнула новость: уникальный Колдовской терем сожжён, сам владелец убит.

С этой минуты Вальдемар пребывал в непрерывном страхе. То и дело – надо-не надо – забегал в угро, проведать, не появилось ли свежих новостей.

Подмывало встретиться с Ломовицким, но он терпел. Ломик сам нашёл его, как раз в гаражном кооперативе. Передал причитающийся десяток икон, предупредил, чтоб, пока всё не затихнет, припрятал подальше.

– Видишь, даже сам вор предупреждал. Так почему ж всё-таки выставил на продажу? – задал естественный вопрос старший опер Юра Гуляев. – Ведь лучше кого другого знал, что и где ищут.

Вальдемар уныло вздохнул. Знал, конечно. Но знал и то, что описания похищенного в распоряжении следствия нет, группа Ломика вне подозрений, и вообще розыск забуксовал. А тут ещё прибыла долгожданная партия «Жигулей». Гутенко решился. Выставил по отдалённым углам три иконки. К моменту, когда обнаружились фотографии, две ушли, одна – Углическая – задержалась в продаже.

Фёдоров грозно кашлянул.

– Ты Ломика, по воровским понятиям, подвёл под «мокруху», и вместо того, чтоб тебя на вилы поставить, он ещё делится краденым? И за что ж тебе такая благодать? Сказать?! – лицо Саши исказилось. – Да за то, что ты, курва, своих товарищей денно и нощно бандитам продавал! Телевизором у них работал!

Не сдержавшись, увесисто достал по затылку. Вальдемар вскрикнул, съёжился. Пространство вокруг него опять опасно сузилось. Вот-вот начнётся избиение.

– Кто убил Мещерского? – жёстко спросил Меншутин. Шум стих.

– Не знаю! – выкрикнул Гутенко. – Ломик обмолвился только, что, мол, хозяин не вовремя вернулся. Да тут и говорить не надо. Кроме него, больше некому.

Он зыркнул на толпящихся оперативников. Ненависть чуть отступила, и теперь они в поисках информации ловили каждое его слово. Вальдемар ощутил себя актёром на сцене, держащим в напряжении зал.

– Ну, вот скажите, не негодяй ли? Из-за паршивых картин живого человека убить! До сих пор поверить не могу! – Гутенко горько замотал головой, поглядывая из-под пальцев.

– Как думаешь, на допросе Ломик подтвердит убийство? – прикинул Фёдоров.

– Если правильно нажать… – Вальдемар приободрился. – А на край, очную ставочку со мной залепим. Глаза в глаза. Рупь за сто, я его на ней расколю! Главное, горячим взять. А уж я подскажу, как спросить! Да что там! Всю банду под ноготь снесём! Я нынче все их коны изучил.

Гутенко вошёл в лихорадочное состояние. Страх причудливо смешался с азартом.

– Записывай! – потребовал он от Меншутина.

Боясь что-то упустить, принялся диктовать адреса, предлагал очередность и способы поимки. Сам подправлял неточные записи, сердился на бестолковых. Даже постукивал кулаком.

– Выметем нечисть, – заверял он. – Только слушай меня, кого за кем послать. На задержание головки самых опытных надо. И чтоб с подстраховкой. Особенно Ломика. У этого психа всегда шмайсер при себе. С дурья палить начнёт…

– Где похищенное?! – заторопился Гуляев.

– Да. Это самое главное, – Гутенко не дал договорить. – Всё спрятали в гараже на Исаевском ручье, в подвале. Представляете, – иконы в сыром подвале?! Я заехал глянуть через месяц, – так иконы в замшелые доски превратились, а которые и в труху. Только те, что я спас, и остались. На картинах аж кракелюры потекли! Вандалы! Об искусстве без понятия! А в том же ряду, через два гаража, у них – склад оружия. Сам не видел, но – проговорились.

Вдруг захлопал в ладоши.

– Ну, что вола крутим? Быстро распределяемся по группам и – на задержания. Я своё сделал: адреса и явки как на ладони выложил! Теперь ваш черёд, парни!

Оперативники только переглядывались, огорошенные. С таким никто из них не сталкивался. Кажется, наводчик вошел в роль и ощущал себя ловким отважным опером, внедрившимся в банду и теперь руководившим её разоблачением.

Гутенко увели в Ленкомнату писать явку с повинной, – справа и слева его сопровождали два сотрудника, срочно присланные из Инспекции по личному составу, – специально охранять выявленного «крота». Руководство УВД опасалось самосуда, – ненавистью к предателю кипел весь отдел вплоть до уборщицы.

Наступил черёд безотлагательных действий. Слишком много народу оказалось задействовано. И, соответственно, с каждой минутой возрастал риск утечки информации.

Меншутин сработал быстро и качественно. Не прошло и часа как группы захвата были сформированы, автотранспорт, затребованный ГАИшниками с автобаз и предприятий, распределён, способы связи и страховки оговорены. Одна за другой опергруппы разъезжались от райотдела.

Остались координатор операции – Меншутин и двое следователей под руководством Клыша – им предстояло всю ночь проводить обыска, выемки, допросы, очные ставки, аресты.

Да ещё толпилось несколько внештатников – на всякий случай. Среди прочих – Фома Тиновицкий. Фома находился «в завязке», и, боясь заново впасть в запой, сам искал дело. Клыш всё время придумывал ему какие-то поручения, – развезти повестки, получить справки. Верная «Ява» дежурила у входа.

Проводив отъезжающих, Меншутин и Клыш заглянули в Ленкомнату.

Гутенко, взмокший от нетерпения, высунув язык, быстро строчил.

– Чистых листов подбавь, не жались! – покрикивал он.

– Эк как в образ вошёл! – Меншутин озадаченно почесал темя. – Классный агент – камерник из него получится. Такой к кому угодно без мыла в доверие вотрётся. Талант! Вот увидишь: посажу и тут же приспособлю в камерную разработку.

– Да, уникальная выдалась карьера, – горько согласился Клыш.

В коридор вылетел дежурный Кузнецов.

– Боб! Каблуковская группа на связи. У них незадача – рессора полетела! Ковыляют кое-как.

Группа на Каблуково была самой важной, – по словам Гутенко, там сейчас отдыхал у своей подружки Ломик.

Дозвонились до Каблуковского поссовета, где группу захвата должен был ожидать местный участковый. По счастью, он был на месте.

– Горюнов! – крикнул Меншутин. – Машина подломалась. Едет, но медленно. Найди в колхозе сменный транспорт, чтоб пересадить. Высылай навстречу. А сам ступай к дому, где Ломик, и до подъезда моих оперов карауль, чтоб не сбежали…

Прикрыл рукой трубку.

– Бесполезно. Уйдут! – с тоской сказал Клышу. – В доме телефон есть. Пока наши кандыбают, кто-то да сообщит. А участковый мямля. Ищи после!.. Если убийцу упустим, всё дело может рассыпаться.

У входной двери переговаривались внештатники.

– Фома! Заводи! – крикнул Клыш. Сорвал с вешалки дублёнку.

– Боб! Предупреди Горюнова – через сорок минут будем!

– Какие ещё сорок минут?! – Меншутин постучал себя по лбу. – На мотоцикле! По морозу и слякоти! Сорок минут только из города выбираться будете!

– Это ж Фома! Разве забыл? – пресёк спор Клыш.

Мотоцикл уж подрагивал и истошно рычал, распугивая редких прохожих, – Тиновицкий так и не поставил глушитель. Клыш впрыгнул на заднее сиденье, как заправский ковбой в седло.

Следом на мороз с длинным шарфом выбежал Меншутин. Обмотал наскоро. Спохватился.

– Лошара! Ты ж оружие не взял!

Стянул с себя наплечную кобуру. Передал.

Мотоцикл рванул с места, в заснеженную полутьму.

Опергруппу нагнали сразу за городом. Старенький брезентовый газик, выделенный колхозом «Крестьянин», скрипел и тяжко вздыхал, припадая на правое колесо. Кажется, готов был вовсе рассыпаться, подобно «Антилопе Гну».

Но тут как раз подоспела «Ветеринарная помощь» – высланный из Каблукова УАЗ-452.

Клыш с Фомой, хоть и намёрзшиеся, не теряя времени, припустили вперёд.

У поссовета наперерез мотоциклу бросился участковый Горюнов.

Низкорослый, в сбитых сапогах, вечно мятой амуниции.

– Чего это, вас всего двое? – удивился он. И тут же принялся тыкать пальцем в сторону леса. – С три минуты как отъехали на «Ниве». Должно, их предупредили.

Больно шустро всколыхнулись. На «Лисицкий бор» пошли. Там от турбазы по льду через Волгу и – по трассе с концами!

– Почему выпустил?! – жёстко крикнул Клыш.

Горюнов помялся:

– Двое, с оружием!.. Они б стрелять начали.

В участковые Горюнова переманили из комбайнёров. Оружия боялся панически. Пистолет хранил в домашнем сейфике. А в кобуре – заначку от жены.

– Что делаем? – Фома повернулся к Даньке. – Ждём остальных?.. Уйдут ведь.

– Преследуем! – выкрикнул Данька.

– Меня бы с собой! – Горюнов неловко засуетился. Забегал вокруг. – Может, как-то с краешку?

– Встречай группу и – следом! – приказал Клыш. Мысль, что бандиты могут ускользнуть, гнала вперёд.

– Что ползёшь, Фома? – поторопил он за селом. Забыл, видно, Данька, кого торопит.

Фома усмехнулся.

Мотоцикл, и без того шедший ходко, взвыл и резко рванул. Сокращая путь, съехали на бездорожье. Мчались по тропинкам, полянкам, перемахивая через коряги и небольшие овражки.

К Клышу на всём ходу обернулось лыбящееся лицо Фомы с клубящимися, будто рвущимися с головы волосами.

– Хорошо-то как! – выкрикнул он.

Данька в ужасе показал вперёд, – перед ними маячила крепкая берёза. Тиновицкий успел положить мотоцикл вправо.

– Не боись! Места знаю. Я здесь на ралли выступал! – в восторге закричал он.

«Ниву» настигли быстро. Обошли, не сбавляя хода. Фома ловко «подрезал». Слегка сбавил, тормозя тем самым и машину. Клыш разглядел на переднем пассажирском сиденье Ломика, вытянул руку шлагбаумом, требуя остановиться. Тот что-то сказал водителю – в низко надвинутой кепке. Внезапно машина надбавила скорости и пошла на таран, так что Фома едва успел увернуться. Теперь «Нива» опять вырвалась вперёд и неслась на всём ходу.

Данька заметил, что у Ломика в руках появилось оружие. Вытащил меншутинский макаров.

Оба преследователя вошли в раж.

– Негде обойти! – закричал Фома. – Если попробую, они меня сразу в кювет сбросят. Стреляй по колёсам!

Клыш выстрелил, ещё. Водитель «Нивы» инстинктивно вильнул в сторону.

– Не подведи, Савраска!

В ту же долю секунды мотоцикл взревел, и Фома буквально по ниточке проскользнул меж машиной и плотными соснами по краю и вновь вырвался вперёд. Данька увидел, что Ломик поднимает пистолет. Разглядел перекошенный в крике рот.

Фома принялся петлять. Прогремел выстрел. Мимо!

– Да он не шутит! – перекрывая ветер, завопил Фома. – Стреляй, Данюха, по капоту! Впереди пашня. По ней против «Нивы» шансов нет! Самое время!.. Или уйдут!

– Тогда держи ровно! – Клыш кое-как перевернулся в седле, оказавшись лицом к машине. Через разбитое лобовое стекло увидел целящегося лоб в лоб Ломика, принялся стрелять на опережение. Мотоцикл чуть подбросило на кочке, рука дрогнула. «Нива» резко вильнула вправо, влетела в ствол сосны и заглохла.

Не дожидаясь полной остановки мотоцикла, Данька скатился на дорогу, с пистолетом в руке подбежал. Водитель недвижно лежал на руле. Невредимый Ломик с ужасом разглядывал дырку во лбу мертвеца.

Беспрекословно позволил Клышу вынуть из руки оружие. Подбежал Фома.

– Ёш твою. Вот это развлеклись, – оторопело выговорил он. – Чего ж теперь делать?

– Не вмешивайся, – приказал Клыш. – Чтоб я ни делал, – слушай, но не вмешивайся!

Он ухватил Ломика, рывком выбросил его из машины в дорожную грязь. С перекошенным от ярости лицом приставил к виску пистолет.

– Паскуда! Из-за тебя человека застрелил! Так иди следом! Мне теперь, что один, что двое! Застрелю и скажу, что при самообороне! Одним негодяем меньше!

Ломик расширенными от ужаса глазами следил за подрагивающим у лица стволом. Одно удовольствие – убивать других. Совсем другое – когда убивают тебя самого.

– Или будешь говорить?

Ломик мелко закивал.

– За что убил Мещерского?! Ну?!

Выстрелил над ухом.

– Не я!.. Лапа! – истошно закричал Ломик.

– Почему Лапа? Он-то откуда? – опешил Клыш. От неожиданности опустил пистолет.

О том, что Ломик со своей группой поехал грабить Колдовской терем, Лапину донесли через час после их отъезда. Кинулся следом остановить. Но опоздал. Вещи уж были погружены в машины. Когда ворвался внутрь, в помещении застал младшего брата с кочергой в руке. А на полу – хозяина. Окровавленный, с проломленной головой и перебитой рукой, Мещерский, узвиваясь, полз к порогу, волоча перебитую левую ногу и оставляя за собой бурую жижу. Ломик как раз примерялся ударить ещё раз. Расширенные глаза психопата горели восторгом. Сделать уж ничего было нельзя. Лапин отобранной кочергой добил жертву. В ярости избил брата – той же кочергой. Приказал вещи вернуть в дом и всё сжечь, чтоб не оставить следов.

– Если попадёшься, сам убью, – пообещал он перед тем, как спешно уехать.

– Почему не сжёг, как брат велел? – спросил Клыш.

Ломовицкий, слегка оправившийся, присвистнул:

– Эва как просто! Ты б видел, сколько там всего. И пацаны в теме… сами ж таскали. Полная машина. А им было обещано. Решил, что всё едино, до кучи. Проскочит! Главное – заныкать до времени.

– Пиши собственноручно.

– А не… убьёшь? – Ломик со страхом вглядывался в желваки, ходившие на скулах бешеного мента. – За мной ещё кое-что есть. Убьёшь – не узнаешь.

– Не напишешь – убью.

Данька представил сотрясающегося в ковульсиях, ползущего с проломленной головой беспомощного гения, о котором мир уж не узнает. До зуда захотелось и впрямь застрелить подонка, – после Афганистана это не казалось ему невозможным.

Не будь рядом Фомы, может, и решился бы.

Но Тиновицкий специально держался поблизости. Разглядел в поведении Клыша непритворное, едва удерживаемое желание и впрямь убить. Видел, как опасно сузились его глаза. Поспешил отвлечь каким-то разговором. И после, когда Ломик, всхлипывая, писал, что-то без конца спрашивал, уточнял. Только когда затарахтел УАЗик, вылезла опергруппа, Фома слегка успокоился, – на людях всё-таки не решится.

Развезли каждого по своим местам: застреленного водителя – в городской морг, Ломовицкого – в райотдел. Ломовицкий и начал первым «колоться». Даже без угроз… Его всё ещё колотило от ужаса. В деталях рассказывал об обстоятельствах убийства. На очных ставках уличал других – тех, кто упорствовал. Впрочем, особо и не упорствовали. Похищенное было изъято. Так что участие в групповой краже отрицать было бесполезно, а убийство, которое Ломовицкий сразу взвалил на Лапина, ни подтвердить, ни опровергнуть никто не мог, – в момент убийства в доме были только два брата. Взломали гараж с оружием, на который «навёл» Гутенко. Улов оказался богатым:

15 радиопередатчиков «Томагава», работающих на частоте УВД, 3 прицела ночного видения для автомата Калашникова, широкополосное радиоустройство – для обнаружения и подавления радиообмена на милицеских частотах, а также американский газовый револьвер «Питон», приспособленный для стрельбы дробовыми патронами.

С момента, как всплыла фамилия Лапина, Меншутин, переложив текучку на своих подчинённых, полностью переключился на его поимку.

Лапин уж второй день не выходил ни с кем на связь. Так обычно поступал, когда желал без помех отдохнуть с какой-то новой подружкой. Пытались выяснить, у кого именно расслабляется в этот раз. «Зарядили» всю агентуру. Меншутин нервничал, уверенный, что, едва информация об арестах дойдёт до Лапы, тот тут же подастся в бега.

При очередном звонке трубку поднял Саша Фёдоров.

– Слушаю… Молодца, – на лице его заиграла хорошо знакомая Меншутину улыбочка. Разъединился.

– Это так… Агент звонил.

Как ни в чём ни бывало, принялся насвистывать.

– Ну?! Долго муму тянуть будешь?! – Меншутин, изучивший все свисты своего зама, привстал.

– Лапа в Доме офицеров! – отчеканил Фёдоров. – Об облавах пока не знает.

Меншутин вскочил.

– Трое в форме со мной! – от радостного предвкушения голос его сделался сиплым.

Саша Лапин катал шары в бильярдной Дома офицеров. Лапа был сильным игроком. Шары после могучих «лапинских» ударов с хрустом разлетались по лузам. Но чрезмерный напор ему же и вредил. Даже при игре в боковые лузы, когда следовало сыграть тонко, Лапа предпочитал силу. Потому лучшим бильярдистам проигрывал. Среди самых лучших был Алька Поплагуев. Они как раз сгоняли вторую – контровую – партию, и Лапа вновь проиграл.

– Ты азартен, Парамоша, и это тебя губит, – снасмешничал Алька.

Лапа набычился. За принципиальной партией наблюдала вся бильярдная. Даже маркёр Савельич, круглоголовый и лысый, как его бильярдные шары, позволил себе подпустить осторожную, в усы, улыбочку.

– Дуракам везёт! – процедил Лапа.

Алька от души расхохотался.

– Это тебе не кооперативы окучивать. Здесь деликатность требуется, – не удержался он от подначки.

Лапа тяжело задышал. Он уж набрал силу, сделался вхож в круг известных в стране людей, сам подумывал перебраться в Москву, и приколы насмешника Поплагуева, что снисходительно спускал прежде, начали досаждать.

Дверь распахнулась. В сопровождении трёх милиционеров вошёл начальник уголовного розыска Меншутин. Разлапистой походкой подошёл к Лапе. Чуть покачался на носках, выудил из кармана наручники, покрутил на пальце.

– Арестован! – объявил он. Предупреждающим жестом остановил двух «лапинских» боевиков, дёрнувшихся, было, на выручку.

– Беспредельничаешь? – недобро процедил Лапа. – Ордер есть?

– Будет!

– И что на этот раз нарисовал? Опять какую-нибудь мелочёвку?

– Ну что Вы, Ваше благородие! Кто ж вас нынче по пустякам беспокоить станет? – отшутился Меншутин. Набычился. Лицо его неприязненно исказилось.

– Арестовываешься за убийство! – зловеще отчеканил он.

Гул прошёл по бильярдной.

Брови Лапина тревожно приподнялись.

– Ты знаешь, я давно не при делах, – напомнил он. – Так что замучаешься доказывать.

– Ништяк! Ради тебя с трудами не посчитаюсь… Р-руки! – Меншутин повторно протянул наручники и не без труда защёлкнул их на широких запястьях. Отступил.

– Ну вот, другое дело, – удовлётворённо оценил он. – А то каждый раз гляжу: вроде, с иголочки, а чего-то в твоём прикиде не хватает. А чего, никак в толк взять не мог. Оказывается, наручников.

Снизу послышался топот. Кто-то взлетал вверх по лестнице.

В бильярдную вбежал запыхавшийся низкорослый парень со сбитыми пшеничными волосами, в распахнутой кожаной куртке, в штиблетах на толстенной подошве. Бешено закрутил головой.

Увидев милиционеров, озадаченно застыл на пороге.

– Что, Лисёнок, на сей раз припозднился? – посочувствовал Меншутин.

– Будет зубоскалить, – оборвал Лапа. – Посадишь-не посадишь – это бабушка надвое. А в отлаженном деле – на месте хозяин, нет ли, – всё своим чередом должно идти… Остаёшься на хозяйстве, – объявил он Лисёнку. – Чтоб всё по графику. Вернусь – отчитаешься.

Боб злорадно расхохотался.

– Книжку амбарную потолще заведи, – посоветовал он Лисёнку. – Чтоб лет на пятнадцать хватило…

Бросил участковому Панкратьеву:

– Задержанного в машину! Я заскочу в дирекцию и – следом. Глаз не спускать!

Вышел упругим шагом, радостно возбуждённый. Многолетняя охота его, в успех которой никто уж не верил, наконец-то удалась. Матёрый зверь загнан.

Со своего места Алька видел, как Лисёнок повёл глазами. После чего один из лапинских охранников потихоньку передвинулся к малозаметной дверце, ведущей – Поплагуев-то знал – к боковому, служебному входу со двора, потянул за ручку, убеждаясь, что не заперта. Лисёнок глазами показал на эту дверцу Лапе. Лапа осмотрелся. Зыркнул испытующе на Поплагуева. Тот отвёл взгляд. В следующую минуту Лапа плечом сбил ближайшего к себе милиционера, рванул к дверце, перед ним распахнувшейся. Замешкавшиеся милиционеры кинулись следом. Но тут Лисёнок споткнулся и неловко упал на пороге, мешая раскрыть дверь.

Кое-как оттащили его в сторону, загромыхали сапогами по ступеням.

На крики вбежал Меншутин. Огляделся, очумелый.

Вернулся понурый Панкрат. Виновато развёл руки.

– Думали, обычная подсобка. Оказалось, сквозной ход во двор. Они ещё и снизу дверь за собой привалили. Оказывается, машина во дворе ждала. Пока ломали… Наши, конечно, следом, но…

– Лошары!.. – выругался Меншутин, – то ли на других, то ли на себя. – Чего ждём? В дирекцию, пулей! Объявляем общегородскую тревогу!

Задержался возле Альки. Глянул пронзительно.

– Всё катаешь? – процедил он сквозь зубы. – Он Колдуна, учителя твоего, влёгкую порубил и сжёг, будто полено! А ты не видишь, что бежать собрался! Дружок твой, Данька, ночей не спал, чтоб вурдалака этого изобличить. А ты – тишком! Типа, не при делах! Э, что с тобой!..

Сцыкнул и пошёл себе, как когда-то пацаном – руки в карманах.

Алька бросил кий на сукно. Лапа – убийца Мещерского! А он, Поплагуев, получается, пособник убийцы, которого сам же мечтал разыскать и своей рукой покарать. Вот и покарал!

Неприкаянный, брёл он по городу, кому-то механически кивая, пожимая протягиваемые отовсюду ладони. Кажется, Альку Поплагуева знал весь пятисоттысячный город. Пару раз держал пари: какое расстояние пройдет от Дома Шёлка, прежде чем встретит первого знакомого. Больше ста метров ни разу не прошёл.

Незаметно вышел он к обкому комсомола, в который давно не заглядывал. Собрался свернуть к набережной. Из обкома выскочила девчонка-инструктор Школьного отдела. Увидела Альку.

– Поплагуев! Ты знаешь, что тебя разыскивают? – окликнула она.

Поплагуев непонимающе остановился.

– Ты ж вместе с обкомом проходил диспансеризацию? Флюорографию делал?

Алька туповато кивнул.

– Ну вот. Шестая больница и названивает. У тебя на снимке какая-то бяка. Требуют, чтоб срочно подошёл.

Альку нервно передёрнуло.

Рентгенологическое отделение размещалось на отшибе больничного городка, в одноэтажном запустелом флигельке. Когда Алька вошёл, был он пуст. Не было очереди в коридоре. Не доносились голоса из кабинетов. Алька угадал под обед. Разве что из рентгенкабинета доносился слабый шум аппаратуры.

Алька заглянул. Пухлый румянощекий лаборант лет тридцати – тот самый, что накануне делал ему снимок, сидел в одиночестве перед экраном.

– Тебе чего, малый? – хмуро спросил он. – Не видишь разве надпись «Не входить»?

– Не увидел, – извинился Алька. – Меня просили зайти. Какая-то проблема со снимком.

Ассистент пригляделся.

– Поплагуев? – припомнил он. Алька кивнул.

Лицо лаборанта сделалось скорбным.

– Давно у тебя туберкулёз?

Рот у Альки сам собой приоткрылся.

Аспирант разыскал нужный конверт, подсунул снимок к экрану. Подманил Альку.

– Вот же – открытая форма. Два сектора. И вот здесь пазухи, – он ловко тыкал в снимок карандашом. – Сильно запущено. Считай, половина лёгкого поражена. Да и в левом какое-то нехорошее пятнышко. Не онкология ли? Давно не проверялся?

Алька кивнул. Слюны говорить во рту не осталось.

– Оно и видно.

Алька облизнул сухие губы.

– А точно, что?.. – удалось выговорить ему.

– Точней не бывает. Я на этом десять лет сижу. Знаешь, сколько собак съел? Больше любого корейца.

Румяный лаборант рассмеялся, радуясь собственному остроумию.

Наконец, заметил состояние пациента. Спохватился.

– А в общем-то унывать рано. Бывает и хуже. Некоторые прямо отсюда и… – он махнул вдаль, в сторону Дмитрово-Черкасского кладбища. – А ты пока ничего. Хороший горный санаторий на полгодика, глядишь, заглушит… Сейчас медицина, знаешь, какие чудеса творит? Ко мне один такой, вроде тебя, через пять лет заглянул. Через пять! И всё живой. Исхудал, правда.

Он смутился. Утешитель из него был никакой.

– Ты, знаешь, посиди в коридоре. Подойдёт врач, он тебе детально растолкует. Карту заведёт. Насчёт санатория посоветует, какой подходит. Ты теперь наш!

Алька, не препираясь, вышел. Нащупал стул. Чувствовал себя, будто на него обрушилась та самая плита, которую удерживал над ним Борейко. В этот раз не удержал.

Алька стёр испарину. Надо же как! Жил себе поживал. Чего-то из себя воображал. Прикидывал, куда жизнь повернуть. Но прикидывал впрок. Никуда не спешил. А куда спешить, если толстенный клубок только-только начал разматываться? И вдруг в клубке гнилой участок нити. Парка потянула и – хруст. Чуть дёрнет гниль посильнее – и хана – обрыв. И все планы – в никуда. Что в остатке? Год-другой выхаркивать лёгкие в туберкулёзном санатории? Лучше уж дожить сибаритом. Будто древние римляне. Не в санатории подыхать. А пожить на всю катушку. А уж когда совсем рядом подступит – так, что дышать станет невозможно, – забраться в горячую ванную, да и полоснуть по венам. Под Первый концерт Чайковского. Или лучше под Высоцкого – «Чужая колея».

Алька принялся фантазировать. Ему даже чуть завеселело. Сколько прошло времени, не помнил. Ему отныне было отпущено своё, сокращенное время – короткий и быстрый поток.

– Поплагуев! – донеслось до Альки. Перед ним стоял сорокалетний круглоголовый крепыш со снимком в руке. – Я доктор Шильников. Пойдёмте.

– Оформляться в санаторий? Я отказываюсь, – выпалил Алька.

Врач скосился.

– Эк он вас! – непонятно пробурчал он. – Для начала сделаем рентгеновский снимок. А там и обсудим, куда вас направлять.

Врач завёл его в кабинет. Ссутулившийся лаборант топтался перед экраном. Судя по виду, только что получил взбучку.

– Раздеваемся! – приказал Шильников. Поставил пациента перед экраном.

– В Бога веруешь? – спросил он. Алька неопределённо повёл плечом. – Советую помолиться. Хуже не будет.

Он отошёл в закуток. Уселся.

– Голову вздёрнули!.. На цыпочки не вставать. Руки в боки и локтями к экрану, – раздались слова команды. – Вдохнули! Не дышим… Можно дышать. Одеваемся. И ждём в коридоре.

Алька оделся, вышел в коридор. Вспомнил, что помолиться, как ему советовали, забыл. Вздохнул сокрушённо, – всё один к одному. Коридор наполнился людьми. Подъехала очередная группа на диспансеризацию. С ткацко-прядильной фабрики. Женские голоса что-то оживлённо обсуждали, – кажется, в универсам завезли колготки с лавсаном. Кто-то его подтолкнул, уминая ряд. Алька поднялся. Приоткрыл рентгенкабинет.

– Теперь разглядел?! – донёсся раздраженный голос Шильникова. Он заметил пациента. Сделал приглашающий жест. Лаборант, отведя глазки, выскользнул наружу.

– Ну что, в какой будем оформляться санаторий? – поинтересовался врач.

У Альки всё опустилось, – всё-таки надеялся на чудо.

– Впрочем, если не хочешь в санаторий, можно в дом отдыха. Или на турбазу с хорошенькой подружкой, – продолжил Шильников. Алька вскинул голову. Врач изо всех сил хмурился, пытаясь не улыбнуться. – А с лёгкими и впрямь проблема. Курить тебе надо бросать. Бросишь курить – хватит лет на семьдесят. А так больше чем на пятьдесят, гарантии не дам.

Он всё-таки не удержался – расплылся в широкой улыбке.

– Всё в порядке у тебя, парень.

– Так вот же?.. – Алька ткнул в снимок.

– Ошибка при просушке, – коротко объяснился врач. – Так бывает. Извини.

Он свёл брови. Поднялся:

– Молился?

– Забыл.

– Все равно Бог услышал. Ему не наши слова. Ему наши мысли важны. Кстати, даже если бросишь курить и вытянешь на семьдесят лет, не транжирь, – отсчёт пошёл.

Алька вышел из отделения. Зажмурился от ударившего в глаза света. Зимнее солнце пробилось из-за клочковатых туч.

– И тебе привет, – ответил солнышку Алька.

Поднявшаяся на крыльцо старушка шарахнулась в сторону. Едва не упала.

– Всё в порядке, бабушка, – подхватил её Алька. – Жизнь-то налаживается.

Он и впрямь в эту минуту понял, что станет делать. Для начала разыщет громовержца.

К началу Окружного собрания выборщиков, на котором среди прочих кандидатов в депутаты Верховного Совета СССР от ДемРоссии выдвигался Борейко, Алька опоздал. Выяснилось, что его почему-то перенесли экстренно в Дом культуры «Правда» – на другом конце Москвы.

Пока плутал, опоздал, – собрание уж началось, и вход в Дом культуры был перекрыт. Толпа желающих пробиться внутрь, небольшая, но шумная, бессильно плескалась о наряды милиции. Всё это были сторонники Борейко. Все были взбудоражены. От одного к другому металась тревожная информация, тут же распространявшаяся дальше, – кандидата от ДемРоссии Борейко будут «рубить». Докатившись от края до края, информация покатилась в обратном направлении, уже взбухшая новой тревогой, – «против Борейко готовится провокация».

Алька оказался в самой серёдке. Так что новости перекатывались точнехонько через его голову.

Знакомятся в многолюдной толпе моментально. Правда, ещё быстрей – теряются.

От соседа, русоголового инструментальщика с завода «Серп и молот» Митяя, Алька узнал, что с заводскими выборщиками был проведён инструктаж. Дана жесткая установка голосовать только за кандидата от КПСС – секретаря райкома.

– Мало ли что, – усомнился Алька. – Поди, после проверь, за кого руку подняли. Времена уж не те.

– Те не те! – передразнил Митяй. – Что было, то и есть. За выборщиками специально следаки приставлены. Не проголосуют, как надо, – и у самого затык. А у них у кого премия, у кого квартира подходит. Специально таких подобрали. И у других, будь спок, так же. Не будет как по правде, – он безнадёжно сплюнул.

– Не все ж по инструкции голосуют, – усомнился Алька.

– Не все, – вроде как согласился сосед. – Ещё как не все. Народ за Громовержца настроен.

– Кого?! – поразился Алька.

– Борейко, конечно! – рассердился Митяй. – На любом митинге скажет – как припечатает. Глотка дай бог! Любой писк задавит. Отсюда и кликуха.

Алька стоял, ошарашенный. Именно так он окрестил их бригадира в Армении, когда голый по пояс на морозе, скользкий от пота, ревел Борейко на весь Спитак: «Навались ещё, ребятушки! Это только кажется, что неподъемная. Поднатужимся да поднимем! Нет силы, нам не подвластной!» И вот, оказывается, это прозвище неведомо как распространилось по огромной Москве.

– Писк не писк. А сегодня все равно без шансов, – втёрся в разговор прибитый к ним волной мужчина в очках. – Директор ВНИИ из Академии наук вернулся. Сахарова, и то установка блокировать. А с Борейко – напрямую сказано: ни под каким видом. Если криво пойдет, сорвать голосование. Но не допустить. Сами глядите, сколько серых понагнали. А внутри их много больше.

В самом деле, меж милиционерами крутились мужчины в штатском, неуловимо похожие один на другого.

– Больно он их боится, – без уверенности возразил Алька. – Десяток на одну руку, десяток на другую. Были – и нет.

– Эх, болезный! – донесло сзади. – Слышал поговорку: – На хитрую с винтом? Чего-чего, а подлянок у этих за семьдесят лет накоплено. На любого громовержца хватит!

Кто-то прохаживался вдоль рядов.

– Расходись, – негромко повторял он. – Допускаются только выборщики с мандатами.

– Митяй, чего скажу! – послышался запыхавшийся сдавленный голос. – С бокового входа, если по пожарной лестнице, – на втором этаже окно, вроде, не заперто.

– Пошли! – встрепенулся Митяй. Алька порхнул следом.

Окно и впрямь оказалось лишь наспех прикрыто. Открыли. Спрыгнули в помещение. Дальше по полутёмному коридору, потянули какую-то незаметную дверцу. И разом оказались в актовом зале, среди гудящей волнующейся людской массы. Митяя с его приятелем оттеснило куда-то в сторону, Алька удержался – вжался спиной в пожарный щит, закрутил головой в поисках Борейко. Страсти уж разгорелись.

На сцене – президиум из трёх человек. В центре – мужчина пятидесяти лет с депутатским значком на лацкане. Худощавый, с редеющими волосами, широкими скулами. Правая рука его цепко держала микрофон. Неизменный глава участковых избирательных комиссий. Надёжный, умеющий жёстко проводить линию. Но сейчас был он неспокоен. Тревожными глазами вглядывался в огромный зал, начисто вышедший из-под контроля. Скосился вправо, на трибуну в углу сцены. На трибуне стоял военный – капитан с артиллерийскими петличками.

На лестнице, ведущей к трибуне, скопилось несколько человек, ждущих своей очереди.

Председатель наклонился к микрофону.

– Товарищ капитан! За вами ещё желающие, – напомнил он.

Но капитан трибуну не покидал.

– В третий раз требую проголосовать, чтобы зарегистрировать разом всех кадидатов! – под одобрительный гул зала выкрикнул он. – Товарищ председатель, Вы меня, наконец, услышите?!

– Дайте микрофон в зал! – закричал кто-то натужно. – Почему в зале нет микрофона?

К трибуне прорвалась женщина в блузке, с растрепавшейся химзавивкой. Грудью оттеснила упрямого капитана от микрофона.

– Предлагаю прения. Надо выслушать всех кандидатов! – выкрикнула она.

Председатель одобрительно закивал. Зобина из соседнего КБ. Из своих. Накануне он сам её инструктировал.

Поднялся.

– Поступило предложение начать прения! – объявил он. – Выслушаем кандидатов!

Микрофоном на трибуне вновь овладел упрямый капитан.

– Председатель пытается замылить вопрос! – не регулируя голос, вскричал он. – Ставлю на голосование, чтоб единым списком!

– Голосовать!! – проревел в ответ зал.

– Может, перерыв? Уже два часа работаем, – напомнил председатель. – В фойе буфет хороший. Деликатесы завезли!

Пока мы тут препираемся попусту, всё разметут.

Стала видна полоска света, – кое-кто потянулся из зала.

– Сначала проголосуем! – преодолели соблазн остальные.

– Ну, глас народа… – пошутил председатель с увещевающей улыбкой. – Итак, кто за то, чтоб зарегистрировать всех семерых кадидатов?

Над головами взлетел лес рук с красными мандатами.

– Много и против, – углядел сверху председатель. – Придётся считать. Где у нас избранные счетчики? Прошу пройти по рядам. Считать тщательно.

Счётчики поднялись, пошли по залу, отсчитывая на пальцах и записывая.

Но что-то мешало. И они то и дело, то один, то другой, сбивались. И начинали отсчёт заново.

Послышались, нарастая, выкрики:

– Передёргивают!

Председатель согласился:

– Что ж. Раз сомнения, начнём заново!.. А где наши счётчики?

Счётчики и в самом деле куда-то запропастились.

– А ну, расступись, комар и муха! – подавил растерянный гул густой бас. И Алька, наконец, увидел Громовержца. До этого он был скрыт на угловом балкончике, а теперь двинулся на трибуну. Перед ним охотно расступались.

– Прения кандидатов не объявлялись, – напомнил председатель.

– И не объявляй, – благодушно согласился Борейко. В шаг взлетел на трибуну. Раздвинул, осваиваясь, локти, отчего послышался деревянный треск, и вслед за тем хохот собравшихся.

– Отключаю микрофон, – предупредил председатель. Нажал на рычажок.

Зал в едином порыве негодующе выдохнул. Начались скандирования:

– Сло-во Борейко! Сло-во Борейко!

Борейко успокаивающе поднял руку.

– Вот так они и привыкли за семьдесят лет, – чуть кто не по ним, – отключают, – прокомментировал он. При отключённой технике бас его разносился по самым отдаленным заулкам притихшего зала. Вновь появились полоски света, – торопились вернуться те, кто сбежал ранее. – Только мы-то теперь другие. И не желаем, чтоб нас отключали от нашей же страны, от свободы, которой едва-едва задышали. Такому дай волю, все триста миллионов отключит. Но я человек площади! Могу и без микрофонов!

Голос оратора погрознел.

– Мы, представители демократического движения, выступаем за очищение общества через публичное покаяние! С расследованием деятельности КПСС и служб НКВД и КГБ, с открытием всех засекреченных архивов. Известно, что революцию начинают энтузиасты. А плодами пользуются негодяи. В России к власти рвётся паханат. Если не сплотимся, скоро, кого прежде сажали, тех станем охранять. Наша задача – не допустить этого!

Председатель не удержался, подключил микрофон. Услышанное задело его за живое:

– Таким путём вы расколете общество пополам. Допустим, у одних отцы сидели, а у других сажали или писали доносы. И как же тогда быть с исторической памятью! Ты внукам о деде-герое рассказывал. И вдруг нате вам – палач, доносчик?! И чему тому верить?

– Да, больно! – согласился Борейко. – Да. Мы – потомки фронтовиков! Но мы – и потомки доносчиков, стукачей и вертухаев. И если рабскую кровь, будто гной, не выдавить, то и следующие поколения вырастут доносчиками и стукачами. Открыть архивы – это как кровопускание. Выпустить рабскую кровь, что скопилась в нас и отравляет организм! И другого пути, как через покаяние, нет.

Историческая память – всегда на два поколения. Фронтовики потихоньку сходят. Уйдём за ними мы. А чем пропитается следующее, не знающее войны поколение? Открытие исторической правды – это сыворотка против новой бациллы!

Председатель горько потряс головой:

– Знаете, я не так натаскан на митингах, как вы, но помню твёрдо: благими намерениями вымощена дорога в ад! Развалить куда легче, чем построить. Это я Вам лично говорю!

– А я Вам лично отвечу, – не задержался с репликой Борейко. – Я прошёл три Олимпиады. И всегда и всюду шёл в честную борьбу. Но подыгрывать мухлёвщикам, затевающим свои, закулисные игры, не желаю, – он развернул руку к президиуму.

– Это кто же мухлёвщики? – искренне возмутился председатель. – Мы действуем по утверждённой законодательной процедуре, и мы же, выходит, мошенники! Вот уж подлинно: в наш век слепцам безумцы вожаки! Наоборот, предложение нарушить закон – это политическая провокация! – председатель неожиданно оказался крепким оппонентом.

– А что такое политическая провокация? – тотчас отозвался Борейко. – Это любой вопрос, на который у власти нет ответа. Для чего вообще выборщики? Чтобы из семи кандидатов отобрать тех, кого допустят к голосованию. То есть тот же мухлёж. Почему вы должны решать за народ, за кого им отдать голос? Пусть люди на избирательных участках сами решат, кто им по сердцу. Значит, голосуем за всех кандидатов!

Зал согласно выдохнул. Борейко, похоже, вошёл в раж. Голос его загремел. До Альки донеслось:

– А ну!.. Возьмёмся за руки, друзья!

– …Чтоб не пропасть поодиночке! – подхватил зал.

Прошло полчаса.

Воспользовавшись паузой, председатель постучал по микрофону.

– Аж сам заслушался, – пошутил он. – Но давайте вспомним о часах. По регламенту, что мы утвердили, ещё час назад должен быть перерыв. Все измотаны. Поэтому предлагаю передохнуть. Все равно одним голосованием не ограничимся. Есть ещё процедурные вопросы. Клятвенно обещаю: сразу после перерыва голосуем списком.

– Но счётчиков сменим прямо сейчас. Чтоб больше никакой подлянки, – потребовал Борейко.

Без споров выдвинули новых счётчиков, проголосовали, объявили часовой перерыв.

Алька принялся пробиваться к Громовержцу. Но тот, сбежав с трибуны, скрылся в боковой двери. Тогда Алька нырнул в знакомый коридорчик и пошёл наугад, рассчитывая разыскать его в каком-нибудь служебном помещении для кандидатов.

Он дёргал одну за другой двери по пути. Но все они оказались заперты. Похоже, всё это были секции и кружки, закрытые на выходные. Одна дверь всё-таки подалась. Через щель Алька увидел, что внутри идёт совещание. Видимо, основной вход в комнату был из другого коридора. Все сидели к Альке спиной или боком, за круглым столом. Совещание шло на повышенных тонах, потому и слабого скрипа задней двери никто не расслышал. Алька хотел было двинуться дальше, но тут разглядел сегодняшнего председателя собрания и задержался.

– Всё, что мог, сделал, – удручённо произнёс тот. – Перекричать этого горлопана, извините, не могу. Итак, еле дотянул до перерыва. А там деваться некуда – придётся голосовать всех списком. Иначе меня самого переизберут. Если чего не придумаете.

Он, как бы передавая эстафету, повернул голову вправо, к сидящему рядом.

– Уже всё придумали, – глухим голосом ответил тот. – Если Борейко не явится после перерыва, сможете снять его кандидатуру?

– Тогда, конечно, – председатель воодушевился. – Неявка без уважительных причин, без письменных объяснений…

– Действуем по плану Б! – торопясь, перебил его сосед. – Итак, ещё раз: сейчас Борейко отъехал в штаб ДемРоссии. За рулём сам на салатовой «трёшке». Мы его ведём. На обратном пути встретим на Мерзлякова, подальше от Дворца. Прошу всех следить по карте. Ты, Рита, – обратился он к какой-то женщине. – Вылетишь вот отсюда, из переулка. Строго по команде, чтоб выглядело, будто вина на нем. Хорошо бы в твою «копейку» какого-нибудь старичка благолепного посадить, чтоб тут же скорую и в больницу! Очень бы красиво вышло! Распоясавшийся автобандит. На всю жизнь бы штемпель! Жаль, времени нет. Команду, когда выскакивать, подаст наружка.

– Да всё помню, – раздражённо ответил женский голос.

– Пара очевидцев уже ждут на перекрёстке. Они проинструктированы. ГАИшники за углом. Выедут по моей команде. Репортёры?..

– Все «заряжены», – ответили ему.

– И тут же в эфир! Желательно что-нибудь подпустить про пьянку.

– Не пьёт он за рулём.

– Какая, хрен, разница – пьёт-не пьёт! – рявкнул руководитель. – Главное, сразу во всеуслышание запустить ловко про запашок. А уж что там после, через день-два, выявится, кому это интересно?

Он цыкнул сожалеюще. Пристукнул столешницу.

– Всё! Время пошло. Работаем!

Время пошло. Алька прежним, знакомым маршрутом по пожарной лестнице скатился на улицу. Беда в том, что местный район не знал он совершенно.

Ухватил за рукав первого встречного:

– Где улица Мерзлякова?!

– Остановок пять на автобусе, – ответили ему.

– Мне пешком!

Собеседник присвистнул удивленно, сделал неопределённый жест рукой.

Алька бежал, уточнял у прохожих. Снова припускал. Надо было не просто найти улицу Мерзлякова, но и определить место приготовленной провокации и рассчитать, с какой стороны выедет Громовержец.

Уже на Мерзлякова увидел на одной из развилок притаившуюся «копейку», пенсионеров на перекрёстке, неотрывно вглядывающихся в противоположную сторону, где дорога делает зигзаг. Теперь он знал, откуда выедет Борейко. Осталось добежать до поворота, встретить и предупредить.

Алька опоздал. Как раз в эту минуту «трешка» вывернула из-за угла и, набирая скорость, понеслась по пустой улице, «копейка» газанула и вылетела из переулка, подставляясь боком.

Алька добавил скорости, выбежал на проезжую часть и, прежде чем машины столкнулись, впрыгнул на капот «копейки». Под дикий свист тормозов Альку швырнуло о лобовое стекло, пошедшее трещинами, и скатило под бампер.

Из затормозившей на противоположной стороне «трешки» к нему подбежал Борейко. Как по заказу, появился телевизионный уазик, выскочил телеоператор, застрекотала камера.

– Что?.. Ты?! Откуда? – узнал Борейко.

– Это подстава, – шепнул Алька. Голова его закружилась. Из сломанного носа хлестала кровища.

Вечером Борейко навестил его в травмотделении. Как всегда, шумный, оживлённый, нетерпеливый.

– Ну как? – спросил его Алька. – Как проголосовали?

– А! Как и следовало: всех одним списком, – машинально подтвердил Борейко. Спохватился. – Только всё это оказался бег на месте. Избирком признал собрание неправомочным, так как ДК находится за границей избирательного округа. Вот такие шутки играет буржуазия. Старая школа. Без доброй драчки не сдвинешь. Спасибо тебе, конечно. Но дальше – ты со мной?

Дождался подтверждающего кивка. Положил визитку.

– Жду в штабе. Только не залёживайся. Некогда нам геморрои в постелях наживать. Дел столько, что не охватишь!

Не дожидаясь ответа, вышел. Наброшенный халат стелился буркой.

Меж тем на комбинате «Химволокно» всё стало непросто.

Торжественно проводили на пенсию Комкова.

После его ухода, да и последние месяцы при нём, обязанности гендиректора стал исполнять Горошко. Его знали, к нему привыкли, к нему шли за подписью. Собственно, большинство даже не знало, новый руководитель – уже назначенный официально или пока ещё и.о. Без разницы. Главное – есть кто решает.

И тут по Союзу погнали очередную волну – выборы генеральных директоров трудовыми коллективами – на конкурсной основе.

Сразу, будто ниоткуда, на комбинате возникло брожение.

Началось выдвижение кандидатур. Каждое производство норовило продвинуть своего кандидата. Проводились собрания, подписывались протоколы, подавались служебные записки. В этой стихии вдруг нашёл себя секретарь парткома Павлюченок. Бегал по цехам, согласовывал время собраний и кандидатуры, заседал в президиумах, ставил на голосование. После – оформлял высокохудожественными протоколами. Словом, сделался востребованным.

Собрания сначала проводили по окончании смены, потом – в обеденный перерыв, наконец, – по окончании обеда, в рабочее время.

Председатель кооперативно-комсомольского банка и главный держатель комбинатовских счетов Баулин какое-то время с усмешкой наблюдал за движением, как он называл, «красных директоров». Но когда число зарегистрированных кандидатов превысило 15, а такелажники кандидатом в директора выдвинули своего бригадира с незаконченным средним образованием, стало ясно, что с брожением пора закачивать.

В выходной день Робик приехал на квартиру к Горошко.

– Долго этот бардак продолжаться будет? – в своей манере, с порога переключил он внимание на себя. – Спрашиваю как кредитор. Если у вас так дальше пойдет, скоро кредиты возвращать некому будет.

– Да уж, пришла беда откуда не ждали, – Горошко даже не переспросил, о чем речь. И так было ясно. – Веришь, работать некогда. Бесконечно в райком – обком тягают, требуют согласовывать кандидатуры. Если моя не годится, так сами и согласовывайте. А секретарь парткома вместо того, чтоб жёстко пресечь бардак, сам в рабочее время по собраниям мотается. Пришла пора бездельников, – пустословием заниматься всегда приятней, чем работать. Кажется, ещё немного и сам подам на увольнение. Лишь бы не участвовать в этой клоунаде.

– Ох и слабаки вы, ребята! – поразился Баулин. В нём проснулся прежний беззаботный проказник. – Вас на «слабо́» берут, а вы ведётесь.

Взял чистый лист бумаги, озаглавил: «Условия конкурса. Обязательные требования к кандидатуре директора объединения «Химволокно».

– Вопросы к кандидату Горошко. Что заканчивал?

– Московский текстильный.

– Так и пишем. Обязательное образование – Московский текстильный институт.

– Стаж?.. Пишем. Не менее двадцати лет на «Химволокно». Само собой, – член КПСС, сколько партстаж? – пишем: не менее.

– Женат, дети… Пишем – не менее.

– В заграничных симпозиумах участвовал? – Пишем, опыт участия в конференциях и симпозиумах. В том числе обязательно – в заграничных. Перечисляем, каких именно.

– Опыт пребывания на руководящих должностях не ниже Главного инженера.

Проговаривая, сверялся с другими анкетами.

– Как будто всё! Комар не протиснется, – констатировал довольный собой Робик. Зачитал опус вслух. – Возражений нет?

– Неловко как-то, – сконфузился Горошко. Тем самым согласившись.

В понедельник на совместном заседании парткома и завкома комбината Положение о выборах было утверждено и вывешено во всех цехах и производствах. И удивительно – страсти схлынули как ни бывало. На общем собрании комбината кандидатура Горошко была единогласно утверждена в качестве Генерального директора объединения. И через короткое время сами смутьяны вспоминали период разброда и шатаний с неловкой улыбкой.

Но ничто не проходит бесследно. За время смуты ослабла дисциплина. Опоздания, преждевременные уходы сделались в порядке вещей. Участились случаи воровства. Заводские умельцы, прежде красовавшиеся на Доске почета новаторов, направили смекалку в ином направлении: навострились сооружать катапульты, с помощью которых ценные баббины с капроновой кордной нитью перебрасывались через забор. Комбинат принялось лихорадить. Единый фундамент дал трещину, вскоре расколовшую комбинат на части.

Да только ли комбинат? Трещина пробежала по промышленному монолиту в масштабах страны. Была сломана устоявшаяся система расчётов – через платёжные требования. Принялись рушиться сложившиеся связи. Начались перебои со смежниками. Продукция, ещё недавно текшая потоком по проложенному руслу, перестала приниматься. А если принималась, то всё чаще возникали случаи неоплаты. Соответственно – задержки с заработной платой.

Весь штат отдела сбыта во главе с Фрайерманом не вылезал из командировок, превратившись в толкачей.

Стремясь нормализовать положение, Горошко официально своим приказом разрешил то, что по факту уж произошло, – создание при подразделениях кооперативов с тем, чтобы часть продукции реализовывалась рыночным путём – за счёт личных связей.

Сразу после ареста Ломик категорически отказался от показаний относительно брата, заявив, что дал их под угрозой убийством со стороны следователя Клыша – садиста и маньяка. На самом деле Мещерского убил он сам. И то не намеренно, а исключительно в порядке самообороны.

Но Меншутина это не слишком огорчало. За первые дни работы вся банда была уж густо опутана доказательствами, будто добротной паутиной, что сплёл трудолюбивый паук. Лапин был заочно арестован и объявлен во всесоюзный розыск. Даже если он сумеет переложить вину за убийство Мещерского на младшего брата, от соучастия в поджоге, краже, незаконном хранении оружия отбиться ему не удастся. А там и прошлые дела начнут раскручиваться. Поиску Лапина Боб отдавал все силы.

Но вскоре на райотдел обрушилась нежданная беда. Когда завершились неотложные оперативно-следственные действия и члены банды были «упакованы» в СИЗО, от адвокатов обвиняемых хлынул встречный вал заявлений о грубых нарушениях социалистической законности при задержаниях и следственных действиях: ночные допросы, с применением насилия.

И главный удар оказался обращён на следователя Клыша, застрелившего при задержании несовершеннолетнего. И пусть до восемнадцатилетия «малолетка» не дотянул всего неделю. И машиной управлял без водительских прав, чего следователь знать не мог. И требованию остановиться не подчинился, а напротив, пытался спровоцировать автоаварию, в то время как соучастник его вёл стрельбу на поражение, были усмотрены признаки превышения пределов необходимой обороны.

Облпрокуратура начала проверку. Велась она, правда, неспешно, будто нехотя. По большинству фактов ограничились представлением о взыскании в адрес руководства. А вот с Клышем ситуация подвисла.

Сразу после поимки банды уголовное дело по убийству и поджогу было, наконец, принято к производству прокуратурой. Но Клыша не только не отстранили от расследования, но, напротив, наряду с Меншутиным, включили в состав оперативно-следственной группы.

В то же время было известно, что прокуратура продолжает собирать материал на Клыша, уточняя у арестованного Ломовицкого новые и новые детали задержания.

Угроза возбуждения уголовного дела нависла над Клышем, будто снежная шапка над альпинистом, – пронесёт или вдруг обрушится лавиной и подомнёт под себя.

В мае в кабинет Клыша ворвался Меншутин.

– Йес! Лапу засекли, – выпалил он. Изобразил перепляс с притопом. – Он Лисёнку позвонил, а я того на прослушку поставил. В Эстонии гужуется, под Таллином. Сколь верёвочка ни вейся… Возьмём за вымя!

Бойким взглядом оглядел Клыша:

– Ну что, садист и маньяк? Похоже, судьба нам с тобой лететь на задержание.

Ехать в командировку по чужому делу, да ещё в республику, где вовсю кипели страсти по поводу выхода из состава СССР, Клышу не хотелось, – в избытке было текущей работы.

– Пусть местные арестовывают и этапируют. Пока ещё не отделились, – попытался отвертеться он.

– Именно что пока! – возразил Боб. – Там сейчас настроения такие, что могут запросто слить информацию преступнику, просто чтоб подлянку кинуть. Нет, сами возьмём. Сами! Чтоб наручники самолично нацепить!

Меншутин предвкушающе потряс кулаками. В последнее время Боб пребывал в приподнятом настроении. Устав ждать помощи от УВД, сам нашёл обмен на такую же квартиру, но чистенькую, аккуратную, на втором этаже, – то, что надо для ребёнка. Правда, доплата влетала в копеечку, ну да один раз живём. Зато какая головная боль с плеч долой!

Осталось получить формальное согласие на обмен жилкомиссии райисполкома, и – с новосельем вас, Борис Ермолаевич!

– Завтра у меня комиссия. Послезавтра вылетаем! – распорядился Меншутин. – Билеты, командировочные уже готовят…

Клыш решил заскочить в Москву к матери, с которой давно не виделся. Так что встретиться договорились в аэропорту, перед рейсом.

– Не забудь шпаллер прихватить! – напомнил Боб. – Всё-таки не фуфло дешёвое конвоировать предстоит, а закапёрщика перестройки.

Сам хохотнул, довольный шуткой. Через мгновение прежний, командный его голос зазвенел, удаляясь, по коридору.

Они встретились, как договорились, в аэропорту, спустя сутки. За эти сутки Меншутин совершенно переменился. Опухший, как бывало после крепких возлияний, с угрюмым, углублённым в себя взором. После регистрации затащил Клыша в аэропортовский буфет, за неприбранный столик; не скрываясь, достал из кармана недопитую поллитровку, со столика взял стакан с остатками чая, выплеснул на пол, подышал, протёр изнутри носовым платком, вылил в него остатки водки, протянул Клышу. Данька брезгливо повёл носом.

– По какому случаю перед вылетом? – удивился он.

– По случа́ю моего неслуча́я, – загадочно ответил Боб, махнул залпом, закусил корочкой хлеба с чужой тарелки, обмакнув её в остатки подливы. Тяжко, с сапом выдохнул.

Подошла уборщица, потянулась убрать со стола грязную посуду.

– Не видишь, ещё едим? – отогнал её Меншутин. – За что?! – прорычал он. Вытащил из кармана и бросил смятый лист бумаги, точнёхонько угодив в остатки подливы. Данька аккуратно развернул. Как он уж догадался, это было решение жилищной комиссии райисполкома: в обмене отказать, так как обмен не равноценный. Основание: обмениваемая площадь на полтора метра меньше, чем нарушаются права малолетнего ребёнка.

– О ребёнке они позаботились. Как же! С рождения в антисанитарии, аж лёгкие залипают. Сколько писал, просил. Приходили, дышали, замазку отколупливали. И ни одна падла! Не то чтоб решить. Но просто положительного заключения не выдали. А когда сам за свои «бабки» порешал – у них полтора метра не сошлось! Ну неужто хоть этого не заслужил?! Свой же исполком. Каждого знаю. Кому только не приходилось помогать. Думал, все в едином кулаке. А эта, председательша. Зашёл. Насилу приняла. Не могу, говорит, против регламента. А когда у тебя пятнадцатилетний оболтус попался на наркоте, так в ногах валялась! И про регламенты не вспоминала. Клялась никогда не забыть… И вот оно здрасте – вытерла ноги! Я их за своих держал, а они меня, выходит, за обслугу.

Меншутина прорвало. Озлобленному бормотанию его, казалось, не будет конца. От прежнего весело-победоносного настроя не осталось и следа.

В полёте, правда, Боб слегка отошёл. И когда самолёт пошёл на посадку, Меншутин, хоть и в скверном настроении, но был уж готов к работе. Как будто зарядился иным, ЗЛЫМ импульсом.

Разместили прибывших щедро – по одноместному номеру с телефонами в гостинице «Виру», когда-то самой «западной» из гостиниц СССР. Но и к 90-м всё ещё стильной и престижной: с ресторанами едва не на каждом этаже, с собственным варьете. Боб, зашвырнув спортивную сумку в номер, даже не переодевшись, умчался куда-то в Кейла – городок за 25 км – согласовывать на завтра операцию по задержанию Лапы.

Предоставленный себе Данька освежился, переоделся в белые брюки, жёлтые туфли в соломку, спортивную сумку вместе с пистолетом на дне запихал под кровать, и отправился бродить по кукольному городку со средневековыми башенками.

Возле гостиницы проходил митинг. Сотня человек с плакатами, яростно кричащие в мегафоны ораторы, чуть в стороне несколько милиционеров – присматривающих, но не вмешивающихся. Зрелище для СССР диковинное.

Зато буквально за углом, едва свернул в первую же узенькую улочку, на каменные мостовые, охватило ощущение истомы и умиротворения. Апрель в Таллине выдался мягкий. Клыш брёл среди покойных, приветливых людей. За уличными столиками кафе сидели парочки в «джинсе», на скамейках – щурящиеся на солнышко стильные старушки.

Правда, когда зашёл в бар и попросил ликер «Вано Таллин», приветливость с лица хорошенькой барменши смыло. Она просто отвернулась, будто клиент сделался невидимкой. Обслуживала всех вокруг, а к новым попыткам Даньки обратить на себя внимание оставалась глуха.

Когда же не заметить стало невозможно, неприязненно, глядя с вызовом, отчеканила:

– Нэ понимаю!

– А так лучше доходит?! – разозлился Данька – на английском. – Сто грамм «Вано Таллин». И шоколадку.

Подрастерявшаяся барменша с заторможенной улыбкой поспешила налить рюмку.

– Прозит! Думала, вы поганая русский! – на скверном английском извинилась она.

В следующих питейных барах и ресторанах повторялось то же самое. Данька пытался сделать заказ. Его или не замечали, или мстительно улыбались. Переходил на английский или – для разнообразия – на итальянский или французский, и мир вокруг расцветал приветливыми улыбками. Сидящие у барных стоек девицы в мини-юбках бросали заинтересованные взгляды, притирались поближе. Можно сказать, что он не столько выпивал, сколько проводил эксперимент, – изучал меру неприятия русского человека эстонской нацией. Высокую меру.

В «Виру» вернулся поздно вечером. Меншутина всё ещё не было. Лишь за полночь позвонил по межгороду: – Нахожусь в Кейла. Готовлю операцию по захвату Лапы. Твоя помощь не понадобится. Завтра к вечеру вернусь с добычей. И сразу этапируем.

Тут же разъединился.

Весь следующий день Клыш провёл на нервах. Связи не было, информации не было. Он уже не выходил из номера, боясь пропустить звонок. Ближе к вечеру, не зная, на что решиться, собрался в местный угро. Хотя бы, чтоб связались с Кейла.

В дверь постучали. Вошёл сорокалетний эстонец. Осанистый, в ловком костюме, с внимательными голубыми глазами на округлом лице. Огладил короткий светлый ёжик.

– Начальник Таллинского уголовного розыска Яанус Мяги, – представился он – с лёгким, тёплым акцентом.

– Что с ним?! – в испуге выкрикнул Данька.

Мяги удивился.

– Что – это что? – он вежливо улыбнулся. – Нам была передана информация о вашей группе захвата. Попросили оказать содействие. Вы второй день здесь. И – как это? Ни слуху, ни духу. Это я хочу спросить: Что? Где? Когда?

Он улыбнулся краешком рта.

Данька, несколько сумбурно, рассказал о цели приезда и о событиях после прилёта в Таллин. О которых и сам ничего не знал.

– Может, связаться с Кейла? – предложил он.

– Смешно бы было, – ответил Мяги. Потянулся к телефону. Принялся разговаривать на эстонском языке. Положил трубку.

– Уже смешно, – сообщил он. Вновь затрезвонил телефон. Мяги выслушал, отдал короткую команду.

– Всё смешнее и смешнее, – сообщил он несколько заторможено.

– А чуть подробней?! – поторопил Клыш. Он ощутимо нервничал, – Меншутин явно попал в беду.

Мяги огладил свой ёжик.

– В горотделе Кейла ваш друг не был. Ни вчера, ни сегодня. Аварий на трассе до Кейла не зарегистрировано. Неопознанных жертв в городе не было. Но он откуда-то вам звонил… Звонил?

Клыш кивнул.

Мяги вновь огладил голову. Должно быть, это помогало размышлять.

– Информация есть такая – чуть-чуть непонятная. Меншутин Борис Ермолаевич вчера разместился в городской гостинице. Из вещей – дорожная сумка. Звонил из телефона-автомата в фойе. Звонок местный. После звонка сразу уехал. По словам администратора, она видела, что садился в такси на стоянке. В гостиницу на ночь не возвращался…

– Объявляйте тревогу! – потребовал Клыш. – Явно случилась беда.

– Адрес преступника? – Мяги приготовился записывать.

Клыш удручённо мотнул головой, – адрес остался у Меншутина.

– А вам вообще хоть что-то известно? – Мяги не удержался от язвительности. Клыш смутился.

– Он мог попытаться взять Лапина сам, – предположил он. – У них старые счёты.

– В чужом городе? Не подстраховавшись помощью местной милиции? Даже Вас не взял. Преступника в бегах в одиночку? Опытный, говорите, оперативник. Он точно поехал на задержание или счёты сводить?

Клыш не нашёлся, что ответить.

«Головотяпы», – не то прозвучало, не то прошелестело в воздухе.

Это было справедливо. Клыш поднялся, одёрнул джемпер:

– Тем не менее, я настаиваю на объявлении тревоги! Меншутин опытнейший профессионал. Просто так пропасть со связи не мог.

Мяги вновь потянулся к телефону. Будто повинуясь импульсу, тот затрезвонил сам. Мяги выслушал. Буркнул: – Тённан.

– Говорите, не мог?.. Полчаса назад ваш товарищ вернулся в гостиницу. Тут же выписался и прошёл к автостанции. Сейчас едет в сторону Таллина, – он вновь огладил свой ёжик. – Смешной день. Поднялся.

– Пойдёмте в ресторан. Там и дождёмся вашего опытного оперативника. Оставьте записку.

Клыш заколебался.

– Пойдёмте, пойдёмте, – Мяги мягко улыбнулся. – Всё-таки вы гости.

Ресторан был заполнен. Отдыхающие в вечерних туалетах танцевали под медленный блюз. Отовсюду звучала русская речь. Меж столиков порхали приветливые официанты. От двери за залом наблюдал строгий усатый метрдотель в смокинге. Кланяясь, встречал гостей, сопровождал к столикам. На глазах Клыша пара американцев подшафе в разорванных на коленях джинсиках попыталась протиснуться в зал. Он перегородил дорогу, показал на костюм. Американцы принялись бурно протестовать. Тогда метрдотель подозвал нескольких крепких официантов, и те – дотоле сама любезность – без препирательств похватали дебоширов и выставили их вон. Клыш впервые с момента приезда в Эстонию почувствовал гордость за то, что он русский. Похоже, гостиница «Вира» была территорией дружбы советских народов. Быть может, единственной в Таллине.

Правда, и сам Клыш был в джемпере. Но – зато в сопровождении начальника уголовного розыска Таллина. Которого здесь, конечно, знали. И хоть мест не было, по знаку метрдотеля, извлекли сервировочный столик и поставили в уголке. Данька вспомнил, как похожий колченогий столик втиснули им троим у окна в «Лазури», когда он вернулся после Афгана. Несколько лет. А будто в другой жизни было.

И будто из той же жизни узнал солиста оркестра – расставив ноги у микрофона, пел под гитару Вован Пуринашвили.

Столик быстро накрыли.

Мяги разлил спиртное по рюмочкам. – Ну что, за сотрудничество?

Акккуратно отпил глоточек.

– Надолго ли хватит сотрудничества? – уточнил Клыш, махнув свою рюмку. Рассказал о вчерашней прогулке по таллинским питейным заведениям.

Мяги сочувственно улыбнулся.

– Смешно бы было, – произнёс он. – Раскол – всюду раскол. У меня зам – Саша Можаев. Русский, выросший в Таллине. Мой друг. Раздумывает уезжать. В Эстонии русские и эстонцы не слиты. Две нации, два мира. Водораздел. Маленький народ – всегда большие националисты. У нас был президент – Константин Пятс, погибший в русском ГУЛАГе. Разыскали его тело. Перезахоронили. Надеялись, что станет символом объединения. Но ныне и он не в почёте. Потому что русский по матери и православный. Эстонцы помнят, как их гнали в ГУЛАГ, а на их место привозили русских. Пятьдесят лет прошло, три поколения, а для эстонцев они всё ещё оккупанты. Смешно.

Мяги тяжко усмехнулся.

– Все хороши, – констатировал он. – И Россия тоже. Нельзя требовать любви с ножом. Приставить к горлу и сказать: полюби меня. Изнасиловать можно, добиться любви нельзя. Ухаживать надо. Соблазнять. А иначе совсем смешно выходит.

Он улыбнулся своей задумчивой улыбкой.

Оркестр умолк. Танцующие потянулись на свои места. Данька заметил, что Пуринашвили, отложив гитару, идёт меж рядов к их столику.

Ещё на подходе едва заметно обозначил движение головой в сторону Клыша и принялся подобострастно кивать Мяги. Подойдя, наклонился. Припал к его уху, что-то забормотал. Тот брезгливо отстранился.

– Учту, – пообещал он сухо. Показал на него Клышу. – Пуринашвили. Гастролёр. Откуда-то из ваших краёв. Не знакомы, часом?

Пуринашвили преобразился, благостный.

– Как же, как же! – прохрипел он. – Похоже, идут дни милицейской смычки России с Эстонией! Вчера самого Меншутина довелось повстречать. Сегодня – вас. Не вместе, часом?

Клыш обтёр языком пересохшие губы. Пересёкся с заинтересованным взглядом Мяги.

– Где видел? – уточнил он деланно безразличным тоном.

– В Кяйлу. Я там в кабаке лабал. А они как раз в отдельном кабинете керосинили.

– С кем?! – невольно в один голос выговорили Клыш и Мяги.

Пуринашвили насторожился. Понял, что невольно сболтнул лишнее.

– Может, я и ошибся, – пошёл он на попятный.

– Гаварить! – жёстко потребовал Мяги. – Быстро гаварить! Или пожалеть!

От волнения он вдруг подзабыл русский язык.

– Так чего? – Пури растерялся. – Ну, с Лапой они керосинили. Тихушничали чего-то. Меня подозвали, стопарь налили. Я думал, вы по одному делу.

– И долго сидели? – вскользь поинтересовался Данька. Изо всех сил изображая равнодушие.

– Так особо не следил. Своих дел хватало. К концу вечера точно исчезли. А вот по одному или вместе, не сёк… Ну, мне на эстраду… Да сами спросите!

Пури поспешно отошёл. От входа к ним пробирался Меншутин.

– Уф-ф! – Боб плюхнулся на свободное место. Шаркнул взглядом.

– Начальник Таллинского угро Яанус Мяги, – наскоро представил Клыш. – Собирались уж тебя в розыск объявить. Так куда пропал?

– Куда-куда? – раздражённо ответил Меншутин. – Опять упустил! Ушёл, гадёныш, в последнюю минуту! Два дня псу под хвост. Похоже, кто-то стуканул.

– Вовсе не встретил? – опустив глаза в тарелку, спросил Данька.

– Встретил бы, не ушёл! – рубанул Боб. Покрутил рюмочку. – Вы чего из напёрстков пьёте? Пусть хоть посуду человеческую принесут. Надраться хочется.

Заиграл оркестр, зазвучал хрипатый голос Пуринашвили. Меншутин резко повернулся и – словно споткнулся о глубокий кивок Пури. Глянул исподтишка на прячущего взгляд Клыша, на озадаченную улыбочку Мяги. Побагровел. Голова сама собой ушла в плечи.

Мяги поднялся. Изобразил общий поклон.

– Ну, вы уж дальше сами… Смешнее некуда, – произнёс он вместо прощания.

Над столиком сгустилось тяжкое молчание.

– Рапорт будешь писать? – выдавил Меншутин. Клыш смолчал.

– Тогда сам напишу. В рапорте укажу, что, желая взять преступника лично, тебя самовольно устранил. Вся вина на мне. Годится?

– Это теперь твои дела, – равнодушно произнёс Данька. Кинул на стол пару купюр.

– Билеты на утро поменяем?

– Как знаешь. Я прямо отсюда на аэродром, – Клыш поднялся.

Меншутин придержал его за рукав.

– Выслушать не хочешь?

– Что уж теперь? – Клыш высвободился.

На выходе скосился. Боб Меншутин сгорбился над столиком, с головой, ушедшей в задранные плечи.

Наутро Клыш прямо с электрички проехал в СИЗО – истекал срок предъявления обвинения по одному из уголовных дел. Прежде чем заказать обвиняемого, прошёлся по коридору, заглядывая в глазки. Следственные кабинеты были пусты.

Невыветрившийся сигаретный запах, неубранные окурки, обрывки бумаги напоминали о толчее и гаме, стоявших здесь накануне, в последний день месяца, – следователи торопились закончить дела к концу отчётного периода. Сегодня же, в первый день нового месяца, было гулко от тишины.

Через глазок за оконной решёткой просматривался тюремный двор. Двое пятнадцатисуточников вяло волокли огромную кастрюлю. Клубившийся из-под крышки пар медленно растворялся в стылом воздухе, – с утра резко похолодало.

Со стороны внутренней тюрьмы донёсся чёткий ритм шагов.

– Лицом в стене! – послышался жесткий неприязненный голос, каким выводящие разговаривают с подконвойными.

Клыш обернулся. Увидел знакомого конвоира. И тут же арестанта, повёрнутого спиной. Буйная рыжина, еще недавно колосившаяся на этой голове, была наспех подстрижена под газончик, отчего по обе стороны от плоского затылка образовались оттопыренные уши. Ошибиться было невозможно. Другой пары таких развесистых ушей не существовало.

Даньку словно током шарахнуло.

Конвоир приоткрыл кабинет.

– Арестованный Граневич доставлен! – начал докладывать он и осёкся – кабинет оказался пуст. Гранечка меж тем искоса глянул, увидел Клыша. Лицо его задрожало.

Данька подошёл вплотную.

– Вот незадача, – посетовал конвоир. – Заказан Завидоновым, а следователя до сих пор нет.

– Опаздывает. Я пока начну, – Клыш втиснулся в кабинет. – Мы по одному делу, – уточнил он для достоверности. – Заводите!

Конвоир поколебался. Но Завидонов был тем самым следователем прокуратуры, которому Клыш передал дело об убийстве и поджоге терема и сам до сих пор числился в его бригаде. Несколько раз они проводили совместные допросы в СИЗО, и конвоир об этом помнил.

– Ну, если что… Сами объясняйтесь, – решился он.

– Кругом! Вперед марш, – подал он команду.

В кабинет с заложенными за спину руками шагнул Гранечка. Дверь захлопнулась снаружи.

Секунды стояла ошарашенная тишина. Первым пришёл в себя Данька.

– Быстро говори, как здесь оказался, – потребовал он.

Губы Оськи задрожали. Клыш разглядел нижнюю, неестественно выпяченную губу и тускнеющую желтизну под правым глазом. Явно следы побоев в камере. Из глаз потекли слёзы, грозившие истерикой.

Данька подскочил, ухватил его за плечи, тряхнул, приводя в чувство:

– Ося! Живо!

Граневич закивал, отчаянно пытаясь взять себя в руки.

– Я ничего… Тебя вот увидел… А так ничего.

Он опустился на привинченный к полу табурет. Прежде чем сесть, рукавом счистил пыль, – всегда и всюду оставался чистюлей. Кое-как заговорил.

Осипа Граневича арестовали позавчера, как раз в то время, когда сам Клыш улетел в Таллин. Арестовали утром, в рабочем кабинете. Накануне в стройцехе ОКСа произошло ЧП. По недосмотру кладовщика Филёного не закрепили надёжно поступившее оборудование для станков – в ящиках. При попытке их перемещения стеллаж из ящиков обрушился. Хрупкое оборудование оказалось уничтожено или повреждено. Одним из ящиков бригадиру такелажников сломало ключицу и руку в локте. Комиссия в лице начальника ОКСа Башлыкова с участием представителя завкома и заместителя главного инженера по технике безопасности Хоменко составила акт. Заключение было однозначно: ЧП произошло по халатности кладовщика Филёного, но, поскольку происшествие не относилось к 1-й или 2-й категории, причинённый ущерб незначителен, решение о взыскании должно принять руководство комбината. Докладную передали Граневичу, замещавшему директора. От него зависело дальнейшее решение.

Кладовщик Филёный ввалился в кабинет Главного инженера, прилюдно буквально бросился в ноги. Беременная жена, вот уж месяц лежащая на сохранении, и больной ребёнок, нуждающийся в ежедневном уходе. Работал Филёный на комбинате более пятнадцати лет, по работе характеризовался положительно, пострадавшему в травмпункте зафиксировали руку, подтвердили, что перелом в течение месяца срастётся – без последствий. Сам пострадавший после этого подписал заявление об отсутствии претензий, с частичным признанием собственной вины. Граневич решился ограничиться выговором с занесением – с компенсацией причинённого ущерба.

Неуместная жалость вышла ему боком.

На другое утро, едва Граневич открыл кабинет, следом зашла группа сотрудников ОБХСС с понятыми, вскрыла ящик стола, в котором обнаружилось две тысячи рублей. Приглашённый тут же Филёный, отводя глаза, показал, что именно эту сумму главный инженер затребовал с него за «отмазку». Деньги передал накануне из рук в руки.

Прямо из служебного кабинета Граневич был доставлен в прокуратуру, где и арестован.

– Почему именно две тысячи? – уточнил Клыш. – Откуда цифрища такая взялась? С потолка?

– Я на маму собирал, – Оська замялся. – В завкоме, у друзей. Коля Моргачёв через однокурсников договорился в Москве в Институте кардиологии, чтоб ей вживили клапан, – они начали такие операции делать. Но только за большие деньги. Очень дорогой материал. У кого мог спрашивал. Так что все на комбинате знали.

– У кого мог! А мы с Алькой не в счет? – упрекнул Данька.

– Алька где-то в Москве тусуется. А ты… У тебя-то откуда?

– У Филёного тоже?..

Оська вспыхнул от обиды.

– Извини, неудачно пошутил. Кто подложил деньги? – поторопил Клыш. – Не сам же Филёный… Башлыков?!

О конфликте Оськи с начальником ОКСа он, конечно, знал.

Оська поморщился:

– Вряд ли. Он – видный. Кто-нибудь да заметил бы. Да и откуда бы ключ от кабинета? Я на работе был, как обычно, – до десяти вечера. Значит, кто-то, у кого есть круглосуточный допуск в заводоуправление. Кто туда-сюда с бумагами шуршит.

– На кого хотя бы думаешь? – настаивал Данька.

– Как стану утверждать, если наверняка не знаю. Обижу невиновного, – Оська сокрушенно вздохнул.

Из коридора донеслись голоса. Времени на препирательства не было.

Клыш ухватил товарища за плечи.

– Только ни под каким предлогом не признавай вины, – как можно внушительней произнёс он. – Никому и ни под каким предлогом.

– Плохо мне, Данька! – выдохнул Оська.

– Вытащу, – пообещал Клыш. – Сутки потерпи.

Данька рванул к двери. Выскочил и неспешно пошёл навстречу запыхавшемуся следователю прокуратуры Завидонову. Сорокалетнему Завидонову Данька симпатизировал. Рослый, костистый, с вытянутым, будто обуженным лицом. Неспешно-вдумчивый. Уставший от профессии, но всё ещё добротный следователь.

Клыш протянул руку. Будто ненароком, перегородил путь.

– Куда с утра пораньше торопишься, Завидоныч? Какое-нибудь новое фуфло слепили? – лениво подковырнул он.

Обидчивый Завидонов запыхтел.

– У тебя всё, что не твоё, – фуфло! Главного инженера «Химволокна» по взятке сажаю. Взял за то, чтоб покрыть аварию. Неслабое фуфло? Сейчас предъявлю обвинение, через полчаса очную ставочку с взяткодателем замастырю. Это тебе покруче пожаров вспыхнет. На всю область! А то и на Москву!..

– Может, подложили? Сейчас это модно.

– Ты меня за простачка не держи. Как же, подложили, – Завидонов хмыкнул. – Я уж косвенными подпёр. Как он матери на операцию где можно и нельзя занимал… То-то что. А то разговариваю на комбинате. Все вокруг – честный, честный! Вот и цена нашей честности. Пока всё своим чередом – честный. А как аж под горло прижало, – тут тебе и выбор. Либо честность холить, либо мать спасать. Даже не осуждаю. Неизвестно, как каждый из нас себя б повёл. Но раз попался, так уж попался.

– А может, и впрямь просто пожалел? – попробовал зайти с другого боку Клыш. – Если авария без серьёзных последствий…

– Ага, как же! Попробуй, найди такого дурака. Кому другому пусть на уши льёт.

Завидонов перехватил портфель и устремился к кабинету, где его поджидал несчастный Осип Граневич.

«Невероятный дурак», – согласился с ним Клыш. Впрочем, таков Оська был и в школе. Запросто мог из жалости взвалить на себя чужую вину. И, что бы потом ни делали учителя, стоял на своём.

Клыш, холодно яростный, поспешил к выходу из СИЗО. Он уж знал, что станет делать. Главный Оськин обличитель Филёный был тем самым кладовщиком ОКСа, что якобы сгрузил товары на территории терема – перед самым пожаром.

Прямо из оперчасти Клыш затребовал в райотделе машину – для транспортировки преступника. Когда УАЗик подъехал, забрался внутрь – в ожидании кладовщика. Тот появился со стороны площади Гагарина, от жилых домов. Клыш с ненавистью следил, как неспешно, брезгливо огибая баки с мусором, идёт через двор сорокапятилетний бодрячок. Гладкий, холёный. Идёт нехотя, будто через силу. Но ведь идёт. Идёт, мурло, гнобить невинного!

Когда Филёному остался десяток шагов до проходной, Клыш выбрался из машины, перегородил дорогу. При виде следователя райотдела тот посерел.

– Карета подана, – Клыш кивнул на милицейский УАЗ. – Поехали, поджигатель!

Он подтолкнул Филёного к УАЗу.

Тот беспомощно заозирался:

– Так я уж пришёл. Меня Завидонов… На очную ставку. Даже повестка. И почему какой-то поджигатель?..

Он выудил из кармана паспорт с вложенной повесткой.

Паспорт Клыш тут же отобрал.

– Будет тебе очная ставка, – пообещал он. – Здесь же, в СИЗО, будет. Прямо из камеры доставят.

– Из какой ещё камеры? – выговорил Филёный, безуспешно пытаясь протиснуться к проходной.

– В которую я тебя сегодня же упакую, – сладко, холодея от ненависти, пояснил Клыш.

Из-за руля выбрался Кузьмич, принялся открывать пассажирскую дверцу.

– Не-не-не! – остановил его Клыш. – Нам заднюю, с решёточкой, пожалуйста! На пассажирском сиденье этому ухарю теперь долгонько не ездить.

Подвёл перепуганного кладовщика к зарешёченной дверце и – всё-таки не удержался – вогнал внутрь коленом под зад.

Машина отъехала от СИЗО. Не дождаться следователю Завидонову главного обличителя.

В коридоре райотдела мотался меж дверями Фрайерман. При виде Клыша бросился:

– Даниил, беда у нас! Тебя уж все наши ищут.

Лицо его сделалось оторопелым, – он увидел Филёного.

– Знаю! Жди, – оборвал Клыш. Ввёл доставленного в кабинет, любезно указал рукой на стул.

– Это беспредел. Требую, чтоб сообщили прокурору или следователю Завидонову. Мне пообещали, что если добровольно заявлю, то вина снимается. И вообще у меня право на один звонок, – стараясь выглядеть твердым, потребовал Филёный.

– И виски с кока – колой!.. Ну что ты будешь делать с этими любителями западных детективов, – посетовал Клыш. Достал из сейфа папочку.

– В прокуратуру, конечно, сообщу, как положено. У нас и впрямь не дикий Запад… Сесть! – рыкнул он другим голосом – без ёрничества. Развернул папочку. Отделил сколотую пачку.

– Это, разлюбезный Яков Моисеевич, ваше заявление о том, что Вами накануне пожара в терем сгружены рулоны вискозного корда. С приложенной схемой, что и куда сгружал, – с Вашей подписью. А также накладная и сумма прописью. Очень немалая сумма.

Переложил налево.

– А это десяток показаний поджигателей. Насмерть стоят, что никаких товаров перед поджогом ни в сарае, ни возле него не было вовсе.

– Это ещё надо через очную ставку… – буркнул Филёный.

– Отличная мысль, – одобрил Клыш. – Я обеспечу, чтоб вы в камере встретились. Там и вопросы зададите, и ответы получите. Бандиты любят отвечать на вопросы. Особенно, когда на них чужое вешают.

Он переложил пачку следом – справа налево.

Поворошил оставшееся.

– А это копии приписок на 260 тысяч рублей. Не все, допустим, ваши. Но и того, что пытался на пожар списать, на расстрельную статью достаточно. Так что письма прокурору теперь будете писать из камеры.

Он потянул с подоконника бланк, принялся прокладывать копирками.

– Это чегой-то? – насторожился Филёный.

– Это статья 122 УПК. Постановление о задержании подозреваемого, – с прежней любезностью объяснился следователь. – Мы ж с Вами договорились, что всё делаем по закону. По советскому закону!

Филёный посерел.

– Товарищ следователь! Мне в тюрьму нельзя, – взмолился он. – У меня жена… Осложнённая беременность. Уж месяц в больнице на сохранении. И ребёнок у нас, с сахарным диабетом… На уколах живёт. Каждый день уколы инсулина. Кроме меня, некому… Ни бабок, ни дедок. Одна экстрасенша, которая только деньги тянуть горазда. А толку чуть. Умрёт ведь мало́й!

– Я сообщу в собес, чтоб за ребёнком установили уход. Если другого варианта не останется, поместят в спецучреждение или выделят медработника…

– Да какой ещё собес?! – Филёный вскочил. – Башкой-то раскинь, что такое сахарный диабет. Взрослые, чуть не досмотри, как мухи мрут. А тут малыш! Вдвоём с женой тянем. Жена, если узнает, сама сбежит недолеченная!.. Где-нибудь по дороге и родит. Ну хошь, на колени бухнусь?!

Клыш, поджав губы, продолжал заполнять постановление о задержании.

– Да человек ли ты?! За что впился клещем? – вскричал Филёный. – Что угодно подпишу, только не сажай! Каждый день – по вызову, без вызова – являться буду. Не сбегу, поверь! Куда мне от мало́го?

– Хватит на жалость брать! – хлестанул Клыш. – Один ротозей тебе уж поверил, теперь сам сидит!

– Какой ещё?.. – пролепетал Филёный.

Клыш рывком придвинулся, глаза в глаза.

– Ты за что Граневича оклеветал?! – прошипел он.

Филёный отшатнулся подальше от этих бешеных глаз. Забормотал:

– Не хотел я! Он же и впрямь меня выручил. Как же можно было на такое злом ответить?!

Сам понял, что вышла белиберда. Отёр пылающее лицо.

– Если расскажу, как было, не посадите?!

– Не торгуйся, – Клыш подтянул к себе протокол допроса подозреваемого. – Будешь говорить?

– Куда ж теперь деваться? – Филёный всё время со страхом косился на недописанное постановление о задержании. – С чего начать-то?

Из кабинета главного инженера Филёный вышел полный благодарности и даже умиления, – он и не надеялся, что отделается столь легко. Вернувшись в стройцех, охотно рассказывал о выпавшей удаче. Слушатели пожимали плечами, кивали недоверчиво:

– Скажи, пожалуйста, каков Граневич. Лихо ты его уломал.

Кое-кто подмигивал:

– Это сколько ж ты ему занёс?

Филёный краснел и возмущался.

Само собой, в первую очередь, доложил непосредственному начальнику – Башлыкову. К концу рабочего дня Башлыков вновь вызвал кладовщика к себе. Приказал дать показания, будто передал Граневичу взятку – две тысячи рублей. Сначала отказался, – как можно на благодетеля, да ещё невинного? Но возражать начальнику ОКСа себе дороже, – весь у него в кулаке. Чуть что – сдавит, и нет тебя. Куда деваться? Тем более что тот объяснил: если взяткодатель признаётся первым, уголовной вины нет. Написал, конечно, заявление. Наутро, в присутствии милиции, подтвердил. Граневича увезли. После узнал, что арестовали. Никаких денег, конечно, не передавал и не подкладывал. Кто и когда подложил, не знает.

Клыш усадил его писать собственноручно.

Когда всё было оформлено, Клыш набрал телефон прокуратуры.

– Завидоныч, ты своего дезинформатора не потерял?

– А что? – Завидонов насторожился.

– Рядом со мной. Предъявляю обвинение в хищении в особо крупном размере. Сфальсифицированное заявление о гибели подотчётной продукции при пожаре сделано Филёным по указанию начальника ОКСа Башлыкова. По его же указанию, оговорил Граневича, который первым на хищения вышел. Похоже, тебя подставили… Может, подъедешь? Практически все эпизоды охватываются твоим уголовным делом. Надо бы вместе командирское решение принять… Жду.

В коридоре меж тем усиливались голоса, донеслись выкрики. Клыш приоткрыл дверь. Возле кабинета столпилось несколько человек, среди которых Данька узнал главного механика комбината Беленова, зам главного инженера по технике безопасности Хоменко, начальника железнодорожного цеха Запрядаева. Бывшие земцы, ныне – 40–50-летние. Всех их явно успел вызвать неугомонный Фрайерман. Сейчас Фрайерман толкался, пихался, выкрикивал, картавя:

– Да как можно даже подумать такое на Граневича?! Святой же человек. Земский не стал бы кого попало двигать. А Вы Башлыкова покрывали. Нейтралитет, видишь ли, соблюдали. И чего добились? Граневич в тюрьме, а мерзавец в шоколаде – как воровал, так и ворует.

– Кто ж мог такое подумать? – отвечали ему смущенно.

– И теперь-то ничего толком неясно, – напомнил осторожно Беленов. – Ведь арестовали. За просто так не стали бы.

– Ах тебе до сих пор неясно?! – Фрайерман взвился. – Так ты, выходит, шкура!

Страсти вновь закипели.

Клыш пригласил всех в кабинет.

– Филёный! Повторите Ваши показания относительно передачи денег Граневичу, – потребовал он.

Перепуганный присутствием начальства, сбиваясь, тот начал рассказывать. Когда дошёл до фальсификации взятки, по требованию Башлыкова, горячий Фрайерман запыхтел, выкрикнул вдруг: «Ты ж сам Моисеич! Как же на своих!» – и бросился с кулаками, так что его едва оттащили.

Когда все разъехались, а Филёный был помещён в дежурную часть, подъехал Завидонов. Хмурый, со слезящимися глазами.

– Что Граневич? – поинтересовался Клыш.

– По-моему, всё-таки дурак, – процедил тот сквозь зубы. – Полтора часа с ним просидел. Сначала был уверен, что взяточник, а сейчас думаю, – может, и впрямь дурак, каких мало?

Ознакомился с материалами – что-то выписывая. На что-то фыркая. С раздражением отодвинул.

– Башлыкова ещё не арестовал?

Клыш отрицательно мотнул шеей.

За Башлыковым был послан наряд. Вернулись ни с чем. В ОКСе сообщили, что директор срочно взял краткосрочный отпуск – по семейной необходимости. Куда уехал, неизвестно. Наверняка, прослышав, что Филёный находится на допросе у Клыша, просчитал последствия и предпочёл до времени отсидеться.

– Это теперь твоя забота, – сказал Клыш. – Материалы завтра передам в прокуратуру для соединения с «пожарным» делом.

– Жаль, – посетовал Завидонов. – Боюсь, завтра же с утра на прокурора давить начнут. Видел я материалы по припискам. Башлыков этот, похоже, ушлый. В связях как ёж в колючках. Опять заставят на тормозах спускать. Тошно стало работать, – пожаловался он. – И раньше давили. Но хоть понятно кто: обкомы, исполкомы. И то ни с чем попало. Больше ходатайствовали о смягчении. А сейчас прямо директивы. И не всякий раз поймёшь, кто за этим. И до пенсии ещё как медному котелку.

Он помялся:

– А может, сам арестуешь Башлыкова на показаниях Филёного, а уж после мне передашь?

– Могу, – согласился Клыш. Положил руку на запястье Завидонова. – Мне надо, чтоб ты Граневича сегодня же выпустил. И дело против него прекратил.

Завидонов удивлённо вскинул глаза.

– Друг это мой, Завидоныч, – признался Клыш. – Добрый, честный и очень умный дурак. И за этого дурака я не только Башлыкова, но и всё отребье, что за него хлопочет, готов пересажать. Даже если потом самого уволят.

Завидонов усмехнулся.

– Выпущу, конечно, – согласился он. – Держать невиновного под стражей за фиктивную взятку себе дороже. А вот насчёт того, чтоб дело прекратить, – не всё так просто, Даниил. Во-первых, похоже, что сумма материального ущерба от аварии, что подписала комиссия, крепко занижена. Они просто подставили рубли. А это дефицитное импортное оборудование, приобретённое на валюту. А самое главное – пострадавшего ночью экстренно госпитализировали, – сотрясение мозга и с рукой что-то осложнённое – вплоть до ампутации. И тогда это авария на производстве, повлекшая за собой несчастный случай. И утверждаться должна Госгортехнадзором. Полагаю, что в ОКСе намеренно сфальсифицировали акт. Зам по безопасности подписал: то ли по невнимательности, а скорее за взятку. А главный инженер, доверившись своему заму, завизировал. В любом случае, для твоего сердобольного Граневича это обернётся должностной статьёй. Конечно, злоупотребление скорее не у него, а у членов комиссии. Но халатность, как ни крути, налицо – утвердил акт, не перепроверив.

У Клыша заходили желваки. Завидонов усмехнулся.

– Ладно, завтра – это завтра, сегодня – это сегодня. И сегодня же я его выпущу, – пообещал он. – Пусть пока бегает, собирает деньги на операцию.

В коридоре всё ещё метался Фрайерман. Увидел выходящих из кабинета следователей, подбежал:

– Ребята! Как же это у вас получается? Честнейший человек, мозг комбината, сидит, а негодяи-клеветники на свободе! Да развяжи им руки, и – за год-два всю махину развалят!

Завидонов позвонил через час: постановление об освобождении Граневича подписано и передано в СИЗО для немедленного исполнения. После этого Данька поехал в дом Шёлка, – от Фрайермана знал, что Светка, не зная, чем помочь, мечется, осатанелая, по знакомым.

Дом Шёлка в вечерних сумерках отходил ко сну. Лишь из темноты доносился шелест – то тёрлись друг о друга распустившиеся листья акации.

Но едва Данька зашёл в десятый подъезд, на него обрушился многоголосый ор. В предчувствии недоброго он прибавил шагу. Уже на площадке второго этажа теснились жильцы, прислушивались к воплям сверху. Теперь различались три женских голоса: истошный, с матерщиной Светкин, плаксивый, с привываниями – Сонечки и – меж ними – потерянный басок Фаины Африкановны.

Клыш взбежал на третий этаж – квартира Литвиновых была распахнута. В проёме, среди выбежавших соседей, металась Фаина Африкановна – постаревшая, с брылями, с паутинкой сосудиков на оплывшем лице, с пунцовым, как баклажан, носом.

– Скорую! Скорую! – причитала она. При виде Клыша вспыхнула: – Даниил, хоть ты-то!..

Отодвинув её, Клыш вбежал внутрь. Светка, в домашнем халате и тапочках на босу ногу, яростно мутузила кулачками свою крупную, дородную сестру, а та, исцарапанная, окровавленная, даже не оборонялась, – лишь прикрывала руками разбитую голову и методично подвывала.

– Фура с жиром! Как же додумалась, сучара бесхвостая?! – вперемежку с матом выкрикивала Светка.

– Да разве думала! Сказали, что только попугать! – всхлипывала Сонечка.

– Ах попугать! – Светка ловко засадила тапком ей в промежность.

Та, скрючившись, взвыла с новой силой, то ли от боли, то ли надеясь вызвать жалость в взбесившейся сестрице.

Бесполезно! Бешеная от ярости старшая ухватила младшую за длинные всклокоченные волосы, намереваясь приложить лицом об угол стола.

Тут, на счастье Сонечки, увидела она Даньку. Подбежала. Со всего размаху влупила кулачками по груди:

– Где ж ты был?! Куда вы оба подевались, когда надо? Оську посадили!

С ненавистью ткнула в хнычущую сестру:

– Вот этот жиртрест! Подстилка Девятьяровская! Она деньги Оське подложила. Да ещё запиралась, паскудина! Мол, я не я и мама не моя!

Увидела краем глаза вернувшуюся мать.

– Как раз твоя! Такую же говнючку, подстать себе, вырастила.

Она вновь рванула к сестре. Но предусмотрительная Сонечка уже забежала за спину Клышу.

Клыш обернулся к ней:

– Зачем подложила?

Сонечка всхлипнула:

– Дура потому что. Сказали, что только попугать.

Клыш передвинул чистый лист из ученической стопки, сложенной на столе, прикрыл ручкой:

– Пиши на имя прокурора!

Сонечка перепугалась:

– Так за это, знаешь!..

Светка ухватила скалку:

– Пиши, профура, пока добром просят!

Сонечка, всхлипывая, уселась писать.

Светка тихонько потрепала Клыша за локоть:

– Чего ж делать-то станем? Я уж кого могла обежала…

Данька засмеялся, – должно быть, сказались треволнения сегодняшнего дня.

– Ступай домой, стол накрывай, – предложил он.

– Стол?! – Светка вытаращила глаза.

– Стол! – подтвердил Клыш. – Муж голодный вернётся. Думаешь, в следственном изоляторе как в ресторане кормят?

Светка всмотрелась непонимающе. Вспыхнула радостно, и в следующую секунду вылетела из квартиры.

Сонечка отбросила ручку.

– Выпустили?! – выдохнула она. – Ну и слава Богу!

– Заканчивай заявление, – потребовал Клыш. Прочитал написанное. – Дополни, кто передал тебе деньги?.. Не свои же подбросила!

– Этого не могу, – Сонечка насупилась. – Хошь саму сажайте, но этого нельзя. Спросят – скажу, свои. Мол, хотела пошутить. Ни о какой взятке знать не знаю.

Настаивать Клыш не стал. Уши Башлыкова и без того торчали в деле изо всех документов. Как говорится, – обвинение в хрустальной чистоте. Осталось найти самого.

А дальше – «По тундре, по широкой дороге!..»

Он увидел, что Фаина Африкановна и Сонечка встревоженно переглядываются. Оказывается, от полноты чувств запел вслух.

Клыш поднялся на этаж, в квартиру Граневичей. Дверь оказалась незаперта. Соседи по квартире уехали в деревню, Оськину мать отправили в очередной санаторий – вместе с внучкой, так что Светка хлопотала на кухне в одиночестве. Даже успела переодеться в бойкое канареечное платьице.

Голодный Клыш запустил в рот бутерброд с голландским сыром. Блаженно зажмурился.

– Как догадалась насчёт Соньки? – спросил он.

– А кому ж ещё?.. В комоде её пошуршала. А там, под комбинашкой, – пятьсот тридцать рэ. Два дня назад шарила – ничего не было. Да и откуда? Аванс сжевали, зарплата далёко. А тут аж пятьсот тридцать. Она уж с месяц на беличью шубку слюну пускает. И, как нарочно, – копейка в копейку. Девятьяров ей всегда висюльками подкидывает или заграничными шмотками отдаривается. А «левые» деньги – это через Башлыкова. А кому Оська поперёк горла?.. Всё срослось. – Светка всунула в кипящую кастрюльку горсть сосисок. Достала с полки длиннющую картонную пачку макарон – «трубочек». – Сначала, правда, в отказ пошла. Де как ты могла на собственную сестру такое подумать? Где твоя совесть? Голова болит, ничего не помню! Всё, как обычно.

– И как же ты её расколола?

– А то впервой. Правильный вопрос задала. Сковородкой по кумполу. Вмиг память вернулась.

Светка вытянула из холодильника банку лече, кильки в томате, поколебавшись, – баночку чёрной камчатской икры. Обеспокоенно скосилась на ходики:

– А точно, что придёт?

– Уже, – ответил Клыш. На лестничной клетке стали слышны звуки знакомых, пришаркивающих шагов.

При виде жены Оська жалко улыбнулся. Виновато повёл плечами.

– Явился, горе невдалое, – встретила его Светка. Оглядела неровные огненные кусты на мужней голове.

– Предупредили б, что в тюрьмах приличных парикмахеров нет. В следующий раз сама загодя подстригу, – в своей манере пошутила она. Втянула воздух. – Живо под душ! Тюрьмой провонял. И всю эту тюремную халабуду в помойку выкинь, чтоб глаза не видели.

Оська, не прекословя, прошаркал в ванную, – маленький, сжавшийся, с крапинками на пунцовом лице. Светка вскользь провела рукой по его лбу.

– Здрасте-пожалуйста. Ещё и температуру в дом притащил! – упрекнула она вслед.

– Света, – тихо сказал Данька. – Ты как-то отогрей его. Сама понимаешь…

– Его что, били? – она провела по губе.

Клыш кивнул.

Светка выругалась.

– Когда этот сволочизм закончится? – воскликнула она. – Поса́дите, наконец, эту пиявку Башлыкова или мне самой его отлавливать – со сковородкой?!

– Завтра и посажу, – пообещал Клыш.

Но арестовать Башлыкова, как собирался, Клышу не довелось. Рано утром ему позвонил Завидонов и передал указание райпрокурора: уголовное дело немедленно передать в прокуратуру – без производства каких-либо дополнительных следственных действий.

– Чего боялся, то и вышло, – прокомментировал Завидонов.

В тот же день директор комбината Горошко и секретарь парткома Павлюченок были приглашены на совещание в обком партии – с участием председателя горисполкома Девятьярова и представителей прокуратуры.

Обсуждалась чрезвычайная ситуация, сложившаяся на комбинате – флагмане химической промышленности, – в связи с возбужденным уголовным делом.

К концу дня Горошко с Павлюченком приехали на квартиру к Граневичу.

Дверь открыла Светка. Глянула исподлобья. Нехотя посторонилась.

– Ну, как наш болящийся трудящийся? – принуждённо пошутил Горошко, раздеваясь. В коридор вышел Оська с шарфом на шее, наскоро подстриженный.

– Эк тебя, бедолагу, ухайдакали в тюрьме! – в тон директору, огорчился Павлюченок.

Светка фыркнула злобно:

– Больше вас ни одна тюрьма не ухайдакает.

Визитёры смешались.

– Кофеёчком хоть напоите? – нашёлся Котька. – Разговор есть.

По знаку хозяина, все прошли в комнату, расселись.

– Сегодня приглашали в обком, – сообщил Горошко. – Обсуждалось уголовное дело по комбинату. С участием прокуратуры. Искали выход из сложившегося положения. Чтобы на честь комбината пятно не легло.

– Пятно на честь? – сыронизировал Оська – без выражения.

Горошко слегка насупился.

– Это был трудный разговор, Осип. И непростое решение. Я всячески тебя отстаивал. Требовал, чтоб уголовное дело закрыть.

– Зачем? – спросил Граневич.

– Что зачем? – не понял Горошко. – Тебе не хватило одного ареста? Вот это здорово! Вместо благодарности…

– А за что он должен вас благодарить? – бесцеремонно вмешалась Светка. – Оклеветали; ни за что посадили. А с негодяя Башлыкова как с гуся вода?

– С чего бы? – обиделся Павлюченок. – Как раз только что в машине обсуждали. Увольняем по статье. С драконовской характеристикой. Такой, чтоб никому впредь неповадно было! – он потряс кулаком. – Ну и всей этой комиссии, что подписала акт, начиная с Хоменко, – выговоры с занесением. В общем, я тут полностью на твоей стороне, Осип. Вроде как получился без вины виноватый.

– И ты это в обкоме сказал? – уточнил Оська.

– Ну не прямо, конечно, – Котька смутился. – Это ж обком! Надо понимать, какого уровня было совещание. Но приватно позицию обозначил.

Горошко усмехнулся.

– В общем, постановили на том, что дело будет закрыто, если вы оба увольняетесь с комбината. Ты, понятно, – по собственному желанию, – объявил он.

– Нет у меня такого желания, – отрубил Оська.

Горошко понимающе закивал.

– Да я и сам не представляю комбинат без тебя. Привык за это время во всём на свою правую руку полагаться.

Он повертел чашку с так и не налитым кофе.

– Но понимаешь, Осип! Всё не так просто, – вздохнул он. – Доказать, что деньги тебе подсунули по указанию Башлыкова, – это ещё вилами на воде. Да и, пока разбираются, подумай, сколько грязи по комбинату разольётся. И насчёт аварии… Прокуратура считает, что, как ни крути, у тебя халатность. Подписал, не перепроверив.

– Это что он, за собственным замом каждую бумажку должен перенюхивать?! – втёрлась вновь Светка.

Горошко согласно покивал.

– Я сам об этом говорил. Даже, каюсь, сорвался, на прокурора накричал. И тем не менее, если дело будет доведено до суда, тебя признают виновным в должностном преступлении. Посадить, конечно, не посадят. Но с уголовной статьёй так и так уволят. Ну и грязь вокруг комбината – это надо как можно быстрей пресечь. И так все поголовно вместо работы языками чешут.

Он требовательно посмотрел на Павлюченка.

– По возвращении из обкома мы собрали открытое заседание парткома и завкома комбината, – сообщил тот. – С приглашением руководителей всех крупных подразделений. И…

Он замялся.

– И?! – Оська вскинул голову.

– Проголосовали, что в интересах комбината, чтоб пресечь нездоровые слухи, оба – и Башлыков, и Граневич – с комбината должны быть уволены.

Горошко поднялся:

– Решать тебе, Осип.

Постоял, дожидаясь ответа хозяина. Не дождавшись, кивнул Павлюченку:

– Жду в машине.

Котька поднялся следом.

– А я с парткома ухожу! – сообщил он – с гордостью. – Давно уж напрашивалось. А после этой истории с тобой окончательно решился. Уж если тебя убирать… Ну какой, в самом деле, без тебя комбинат? После совещания позвонил куратору в ЦК. Я ж их номенклатура. Поставил вопрос. Вроде, отпускают.

Требовательно оглядел хозяев. Огорчённый квёлой реакцией, смешался.

– И ещё, – добавил он. – Горошко сам постеснялся. Ты, мы знаем, матери на операцию собираешь. В общем, при увольнении будет выписано единовременное пособие, перекрывающее твои расходы.

Он потоптался и вышел вслед за директором. С лестницы донёсся торопливый перестук обуви.

– Вот меня и купили, – подвёл итог переговорам Оська.

Горошко слукавил – от комбината отлучался Главный инженер Граневич. Башлыков, даже изгнанный с должности, оставался директором совместного российско-итальянского предприятия – основного поставщика оборудования для строительства цеха полипропилена.

Граневичи ждали Клыша. Но Данька опаздывал.

У Клыша давно вошло в привычку перед сном перебирать в памяти, что произошло за день. Что удалось, где сплоховал. И что предстоит исправить завтра. Второй день Даньку свербили две фразы. Вчерашняя – от Оськи: «У тебя-то откуда деньги?» и последняя – Завидонова – «Пусть пока собирает деньги на операцию». Что-то в них цепляло. Уже погружаясь в сон, сообразил, что именно. И – неожиданное озарение – «А что если? Вряд ли, конечно. Но вдруг!»

Вечером, прежде чем ехать к Граневичу, Клыш изменил маршрут – завернул к Мичуринскому саду. Когда, перебираясь через решётку, разорвал штанину, сам над собой, дуралеем, принялся насмехаться. Но всё-таки спрыгнул внутрь. За заброшенной сторожкой нашёл лопату. Среди яблонь разыскал знакомое место. Земля была жирная, после дождя. С азартом золотоискателя Клыш наугад обкапывал поляну. Лопата оказалась со сломанным черенком, так что приходилось копать, ползая на карачках. Наконец, что-то звенькнуло. Клыш в нетерпении, ломая ногти, принялся руками освобождать металл от земли. Спустя пять минут, весь перемазанный, он поднялся, прижимая к новенькому джемперу круглую металлическую банку из-под монпасье. Сильно проржавевшую, подгнившую, но всё-таки сохранившуюся. Отодрал крышку. Деньги, когда-то добытые малолетними фантазёрами для Фонда борьбы с расизмом, о которых забыл и думать, лежали целёхонькие.

Первым к Граневичам после работы забежал Фрайерман. Бурлящий от возмущения, начал что-то рассказывать ещё в прихожей.

Светка хлопотала на кухне – накрывала на стол. Выставила бутылку «Московской».

– Евреи! – звонко выкрикнула она. – Хватит трепаться. Идите ужинать.

Как раз появился Клыш. С непривычным, крокодиловой кожи портфелем.

– Ишь каков! – встретил его Оська. – Ещё пузеню отрастить, и – ни дать ни взять – чинуша!

Он ласково пристукнул друга по животу.

Прошли на кухню. Разлили. Разговор продолжился.

Собственно, разговора как такового не было. Фрайерман всё не мог успокоиться, – брызжа слюной, повествовал, как прошло совместное заседание парткома и завкома.

Больше всего его возмущало поведение бывших земцев, единогласно проголосовавших за увольнение.

– Может, хоть кто-то против был? – робко уточнил Оська.

– Ага! Как же! Выкуси! – Фрайеман зашелся в злорадном хохоте. – Ни один! Не то чтоб выступить. Но руку против поднять! Главное, объявили повестку, и тут же Павлюченок ставит на голосование. Вроде, как всё ясно. Я вскакиваю: «Кому что ясно? Вы на одну доску ставите главный комбинатовский мозг и двигатель и вора-пройдоху! Одним голосованием! И вам, сволочам, всё ясно!» Подскакиваю к Виталику Беленову. Всегда ж бок о бок. «Виташа, – говорю. – Уж ты-то!» Глазёнки отводит: «Для комбината лучше». Хоменко поднимаю: «Вася, покайся. Твоя ж вина!» Мнётся: «Да я не отказываюсь». А на голосовании за поднял.

Данька всё присматривался к Оське. Тот сидел понурый, потерянный. То ли слушал кипящего Фрайермана, то ли сверялся с чем-то внутри себя.

– Да и чёрт бы с этим комбинатом! – высказалась Светка. Оська вскинул больные глаза. – Ну чего вылупился?! Что ты хорошего в нём видел? Дневал и ночевал. А что в ответ? Взяли и влёгкую взашей вытолкали. Выходит, ты им всем со своей реконструкцией поперёк горла сделался. Да ладно ты. Сама идея распрекрасная всем стала по фигу. Людям и так уютно. Каждый к своему котелку притёрся. А ты всё мельтешишь, в ногах путаешься. А значит, пусть не сейчас, так в следующий раз все равно подножку подставят. Что скажешь, Борис?

Энергию, что второй день бурлила в Фрайермане и гнала его драться за справедливость, будто разом перекрыло.

– Если б Анатолий Фёдорович… Разве допустил бы!

Светка шлёпнула ладошкой по столу:

– Ну нет Земского, нет! И комбината прежнего нет! Сколько можно пустую кашу по тарелке размазывать?! Сам-то что думаешь?

Фрайерман поколебался, положил ладонь на руку Граневича.

– Знаешь, Осип! – сказал он через силу. – Кажется, я тебе больше не помощник. Подаю на репатриацию в Израиль. Сколько можно, чтоб в сорок лет тебя рылом по стеклу возили. Руки-ноги на месте. Жена – врач. Надо – санитаркой пойдёт. Да и я… могу даже полы в подъездах мыть. Работы никакой не боимся. Пацаны подрастают. Хоть их поднимем, чтоб среди своих росли.

– А здесь больше не свои? – зацепило Клыша. – Глянь, как жизнь меняется. Каждый день что-то новое. Всё вокруг кипит!

– Пустой кипяток тоже кипит, – буркнул Фрайерман. – Покипит, да и выкипит. Или ещё хуже, смотря чего в него накидают. Антисемитизм вдруг попёр! С младенчества рос, учился. Ни в школе, ни в институте, тем паче – на комбинате – ничего. Так, краешком, больше в анекдотах. А как перестройка началась, откуда что взялось? Будто вся черносотенная похабень на поверхность хлынула… А еврей всегда – альбинос в человечьей стае. И пальцем показывать не надо. Сразу виден…

– Что ж, по-твоему, перестройка их переродила? – буркнул Клыш.

– Может, просто раньше стеснялись? – Боря повёл плечом. – А может, и вовсе, пока фашизм добивали, сами незаметно пропитались антисемитизмом. Вроде эпидемии: боролся-боролся, да сам и заразился.

Он подтолкнул пригорюнившегося Граневича:

– А то, может, вместе поднимемся?! Уж с твоей-то головой нарасхват будешь! Только слух среди химиков пройдёт, что Граневич эмигрировал, и очередь выстроится. С руками рвать станут.

– Никуда я не поеду! – глухо отозвался Оська. – Почему я должен свою страну Башлыкову оставлять? Потому что мои предки евреи, а его – черносотенцы? Так и останутся одни черносотенцы.

Распили вторую бутылку. Проводили опьяневшего, рыдающего от жалости к себе, Фрайермана.

– Хорошо, – вернулась к прежнему разговору Светка. – Уезжать – не уезжать – долгий праздник. Но с комбината ты уйдёшь. Мне муж нужен, а не арестант! Что отмалчиваешься? Тем более, сами на дорожку денег дают.

Оська простонал. Мысль о предложенных отступных, по сути – той же взятке, мучила его. Всё в нём возмущалось и протестовало. Но и не взять было невозможно. Других денег на мамину операцию не было.

– Кто бы знал, как душа не лежит! – выдохнул он.

– Не лежит – не бери, – согласился Клыш. – Я тут клад по случаю раскопал.

Он дотянулся до портфеля, выложил на стол проржавевшую металлическую банку из-под монпансье.

– Чего грязь на стол вывалил?! – рассердилась Светка. – Ты б ещё сам с ногами…

Но глянула на мужа и пресеклась.

– Неужто та самая?! – задохнулся Оська. С нежностью провёл по облупившемуся рисунку.

Клыш открыл крышку. Распиравшие банку купюры посыпались на стол.

– Здесь тебе и на операцию, и на начальный капитал. Чтоб своё дело открыть.

– Ёшкин кот! – выдавила ошалевшая Светка. – Это сколько ж ты взяток набрал?

То, что Меншутин вернулся, не задержав Лапина, в отделе не обсуждалось. Вроде как и на старуху бывает проруха. Но прежний звонкий подгоняющий мат Боба по коридору и кабинетам больше не разносился. Спустя несколько месяцев Меншутин купил трёхкомнатную кооперативную квартиру – в центре, рядом с горсадом. Это тоже не комментировалось. Будто никого и не коснулось.

Вскоре после этого Борис Меншутин из милиции уволился. Этому несильно удивились. Когда же, сразу после увольнения, оказался востребован на должности начальника службы безопасности банка «ПИОНЕР», не удивились вовсе. Завидовали!

Потихоньку поувольнялись и перебрались «под руку» прежнего начальника ближайшие из его подчинённых. Служба безопасности банка «Пионер» стала считаться в городе из самых надёжных. Единственный из угро, кто не уволился из милиции, был СуперШура. Его, по протекции Трифонова, перевели замом в инспекцию по личному составу.

В Зарельсовый райотдел на освободившиеся места стали приходить новые сотрудники.

На Новой Орше во время выборов трижды судимый Захар гонял односельчан с вилами в руках, отмутузил воспитателей детского сада прямо при детишках. Явился на избирательный участок. Дал в морду председателю избирательной комиссии. Навалились. Скрутили.

Участковый Горюнов усмотрел в деянии мелкое хулиганство и в возбуждении уголовного дела отказал. Если б не драка на избирательном участке, так бы и сошло. Но воспрепятствование выборам – вопрос политический. По требованию исполкома, райпрокурор отменил постановление и арестовал Захара за злостное хулиганство, совершённое с особой дерзостью. Наутро жена Захара примчалась в райотдел. Возмущённая, бегала по руководству, во всеуслышание кричала: «Где закон? Мы участковому сто рублей за закрытие дела заплатили, а муж в тюрьме. По всем родственникам собирали. Возвращайте деньги!» Едва выдворили. Вслед за тем жалоба от неё поступила на имя начальника УВД. На общем собрании трудового коллектива Горюнов взятку, само собой, отрицал категорически. Ему никто, конечно, не верил. Но в ходе прений вопрос брал – не брал – не обсуждался вовсе. Над Горюновым откровенно стебались. Недотёпа! Не умеешь сделать втихую, не берись. Но всё-таки сочувствовали. Многие, пусть не вслух, были на стороне участкового. «А почему он должен возвращать? Он-то заказ отработал!» Когда на голосование поставили увольнение или строгий выговор, единодушно проголосовали за то, чтоб ограничиться выговором. Каждый примерял ситуацию на себя.

Всё больше сотрудников стали приезжать на работу на личных автомашинах. Кое-кто – на новеньких «Жигулях». Расцвёл и Окатов. Он так и не стал генеральским мужем. Но и без того чувствовал себя на своём месте. По вечерам в кабинете начальника становилось тесно. Окатыши забегали «полночь – за полночь» с подарками, подношениями.

Плотину прорвало. Отдел стал напоминать обветшалую шинельку, рвущуюся на перестроечных ветрах по всем швам.

Уволившись с комбината, Оська Граневич освободившееся время тратил на подготовку операции матери. Ездил в Москву. Через Моргачёва, переведшегося в Первый мед, договаривался об анализах, о сроках госпитализации.

Светка от свалившихся внезапно денег несколько ошалела. В отличие от подружек, думавших, где найти средства на прокорм семьи, перед Светкой стояла иная задача – как выгодно разместить то, что упало в руки. Советовалась со знакомыми кооператорами, вчитывалась в статьи знаменитых экономистов; посещала платные финансовые консультации, неизменно засыпая на середине. Даже завела калькулятор, и вечерами высчитывала прибыль от разных вариантов вложения.

К возвращению мужа из Москвы оптимальное решение было найдено.

– В ближайшие дни выезжаем в Краснодарский край, – огорошила она Оську. – Предстоит торговая операция. Всё досконально просчитано. Твоё дело – ничего не испортить. Садись и вникай.

Торговая операция заключалась в следующем. На городской автобазе арендуется на неделю грузовой ЗИЛ с водителем (договорённость с директором автобазы достигнута). Едут в плодоовощной совхоз под Краснодаром (с директором согласовано, ждёт). Там грузится машина яблок (расчёт на месте – за нал), везётся в среднюю полосу, где товар уходит с колёс.

– С колёс? – вяло усомнился Оська.

– Ты чо, дурак?! – напустилась на мужа Светка. – Ты видел у нас в апреле на рынке яблоки? Директор «Плодовощторга», как услышал, аж рот открыл. Всю партию махом, говорит, беру. А там покупаем за копейки. Я уж высчитала. Самое скромное – 400 процентов навара! Хочешь сам пересчитать?

– В Краснодаре-то откуда яблоки в апреле возьмутся? Даже самые ранние сорта…

– А про зимние забыл?! – торжествующе выкрикнула Светка. – «Благовест», «Богатырь» – до весны в хранилищах. Специальный режим хранения: 0 – +1. Определённая влажность. И на выходе – как огурчики. Совсем, что ли, жену за дуру держишь? Пока ты по Москве шлындал, я уж всё промониторила.

– Светочка! А может, попробуем что-то, в чём я сам разбираюсь? – взмолился Оська. – Я ведь за деньги перед ребятами ответствен.

– А то не поделимся?! Из четырехсот процентов всем хватит!

Выехали к середине апреля – на ЗИЛе. До Краснодара добрались на удивление – без малейших накладок. Совхоз оказался под самым Краснодаром. И директор – пятидесятилетний кряжистый мужик – в самом деле, ждал.

– Доехали всё-таки? – поднялся он навстречу.

– Как договаривались, – бодро подтвердила Светка. – Сегодня же планируем назад. Так что лучше без задержки.

– Можно и без задержки, – согласился директор.

У открытого хранилища машину уже ждала бригада грузчиков. Рядом высился штабель из ящиков, прикрытых стружкой. Оська ощупал яблоки. На вид были целехонькие, разве что чуть приморожены.

– Температурный режим слегка сбился, – неловко объяснился директор. – Так что?

– Грузим! – рубанула Светка. Грузчики принялись споро выносить и грузить ящики штабелями в кузов. Светка с директором ушли подписывать договора и рассчитываться.

Оська тщательно следил за погрузкой, стараясь не сбиться в подсчёте. Когда машина была уж загружена «под завязку» и покрыта брезентом, вернулись директор со Светкой. Светка выглядела чрезвычайно довольной. Это была первая крупная торговая сделка в её жизни. И провела она её без сучка и задоринки. Даже от полноты чувств ущипнула мужа, – знай наших.

– Везти-то далёко? – спросил бригадир.

– Под Москву, – ответила Светка.

Бригадир и директор переглянулись.

– Что ж, – директор пожал руку покупательнице. – Тогда счастливого пути!.. – Он помялся. – Вы уж побыстрей добирайтесь.

Уже перед самым отъездом Оська расслышал обрывок разговора.

– Остальное-то куда? – тихонько спросил бригадир.

– Куда-куда? – раздражённо ответил голос директора. – Подгоняй фуры и – на консервный завод. Срочно!

Оська, и до того неспокойный, уселся в кабину в сильном волнении.

– Поехали! – поторопил он водителя. Светка сидела благодушная. Даже ни разу не рыкнула на мужа.

В сумерки, когда остановились на ночь, Оська залез в кузов, под брезент, осмотрел верхние ящики. На части яблок проступила гниль. Кое-где белела плесень.

– Что?! – следом поднялась на подножку Светка. Охнула. – Что ж делать-то?!

– Придётся перебирать. Водитель пока отоспится.

При свете фонариков муж с женой, как два заправских грузчика, сгружали ящики на землю, перебирали, выбрасывали гниль, сортировали и заново составляли в штабеля.

По первому свету тронулись дальше.

– Ничего, двести процентов тоже неплохо, – пробормотала Светка.

– Неплохо, – согласился Оська.

Опершись друг на друга, они уснули.

На следующей стоянке всё повторилось.

– Хоть бы в ноль уйти. Расходы окупить, – простонала Светка.

– Окупим! – успокоил жену Оська. Привлёк её за плечи. Москву проскочили в сумерки.

Беспокойство Светки всё возрастало.

– До дома не дотянем, – прикинула она. – Пока доедем, пока утром с «Плодовощторгом» свяжемся…

– Попробуем в Клину, – предложил Оська. – На тамошний рынок вся трасса съезжается.

Свернули с шоссе. Подъехали к металлическим воротам. Рынок уж закрывался на ночь.

Возле калитки толпились усталые продавцы. Курили, лениво обменивались новостями.

К машине подошёл мордастый залысый мужичок лет тридцати пяти с нахалинкой в маленьких, обманчиво сонных глазках. Краснощёкий, то ли от полнокровия, то ли от выпитого за день.

– Чего у Вас? – лениво поинтересовался он.

– Яблоки, – ответил Оська.

Глазки залысика расширились от удивления.

– Иди ты! – не сдержался он. Полез в кузов. Через минуту спрыгнул, отёр руки. – Часть подгнило!

– Так и отдаём со скидкой, – бойко включилась в торг Светка. Назвала умеренную цену.

Залысик пригляделся к незнакомцам, что-то прикинул.

– Согласен. Беру всю партию, – объявил он. – Я сейчас подгребу несколько грузчиков. Выгружаем товар в мой контейнер. Он как раз с краю. Аванс – четверть цены – прямо сейчас. Утром, при свете, ещё глянем, и – тогда остальное.

Светка заколебалась.

– Да вы чо? – обиделся залысик. – Меня Пивел зовут. На рынке каждая собака знает… Или уж тогда ночуйте под воротами, а по утру сами ищите.

– Только чтоб налом! – решилась Светка. Уж больно заманчиво всё выходило.

– Налом, налом! – согласился Пивел. Распахнул ворота.

…Ранним утром в квартире Клыша затрезвонил междугородний звонок.

– Данька! Беда! – услышал он всполошный Светкин крик. – Оську убивают!

Кое-как, перебивая, заставляя повторить, Клыш выяснил, что происходит. Яблоки сгрузили в контейнер. Машину с водителем отпустили. Под утро Пивел привёл с собой ещё трёх приблатнённого вида приятелей и, ухмыляясь, объявил, что, так как яблоки с гнильцой, забирает он их задаром – как плату за хранение.

Светка только ахнула. Но Оська оказался неожиданно проворен. Забежав за ящики, выскочил с охотничьей двустволкой, захваченной из дома.

Выстрелил в пол.

– Следующий выстрел – в пузо! – истошно заорал он. Все, вместе с перепуганным Пивелом, сыпанули из контейнера.

– Деньги на кон или буду держать оборону! – закричал вслед Оська.

– Может, отдадим? – пробормотала перепуганная Светка. – К вечеру так и так сгниют.

– И пусть! Лучше сгниют, чем им на халяву, – отрезал Оська. Выставил из контейнера жену, закрылся изнутри.

– Данька! Там толпа собралась! – кричала по межгороду Светка. – Бандиты с оружием. Собираются чуть ли не на приступ! Уж пару раз выстрелили. Придумали бульдозер подкатить. Я и выбралась вам позвонить. Только что Альке в Москву дозвонилась. Он уж выехал. Так это когда ещё?! Застрелят ведь дурака! Сам-то он не отступится.

– Перестань блажить! – осадил её Клыш. – Сбегай за администрацией, за милицией. При рынке кто-нибудь должен быть! И побольше напирай на попытку грабежа. А после возвращайся к нему, чтоб бед не натворил.

– А ты? – слабо ответил Светкин голос.

– Выезжаю! – Данька бросил трубку на рычаг. Вызвал по телефону такси. Времени собирать подмогу не было.

Нормальная работа рынка была нарушена. Возле крайнего контейнера сгрудилась толпа. Весь рынок уж знал, что в Пивеловском контейнере закрылись вооружённые люди. Обсуждали. Пытались восстановить, с чего началось. Сначала заперлись муж с женой. Позже подъехал ещё один. Вызвался договориться. А когда впустили в контейнер, оказался бандит похлеще первых. Как раз подогнали трактор, чтоб проломить дверь. Так новенький тут же разнёс из ружья лобовое стекло. Тракторист убежал. Подошли патрульные милиционеры, потребовали освободить контейнер. В ответ услышали, что без санкции прокурора никого не впустят.

Волнение нарастало. Как раз подъехал крупный, лет тридцати парень в кожаной куртке с золотой цепью на шее – смотрящий. Подманил серого Пивела.

– Ты, шнурок, своей жадностью весь рынок подставил, – процедил он. – Что теперь делать собираешься? На штурм пойдёшь?

– Пойду! – Пивел со страху осмелел. – Пару охранял с оружием возьму. Трактором дверь вышибем, а там будь что будет!

– Я тебе скажу, что будет, – послышалось сзади. Клыш как раз выбрался из такси. Подошёл в упор. – В тюрьму сядешь за попытку разбойного овладения чужим имуществом. Есть здесь кто-нибудь из администрации рынка?!

Смотрящий с интересом всматривался.

– Клыш, ты, что ли? – признал он.

Данька вгляделся.

– Сенат?!

– А то! – Смотрящий обхватил Клыша за плечи. Принялся тормошить. – Откуда здесь, крёстный?

– Так друзья мои! – Клыш неловко показал на контейнер.

Сенат расхохотался:

– Ну дела! Скажи, пусть выходят! Всё порешаем.

Разговор был хорошо слышен в контейнере, – дверь тотчас открылась. Вышли опухшая от слез Светка, небритый, нечёсаный Оська, следом – Алька с ружьём наперевес. Подманил хозяина контейнера.

– Ты бы хоть биотуалет внутри завёл. Видно, накануне не то съели. Прихватило всех по очереди. А выйти некуда. Не знаю, сумеешь ли отчистить, – посочувствовал он.

Пивел, охнув, кинулся в контейнер – глянуть. Выскочил с изменившимся лицом.

Сенат подманил его к себе. Глаза сделались колючими.

– Ты друга моего обидел, – он показал на Клыша. – И тем подставил меня.

Пивел стоял с дрожащими губами. Притихли и остальные сгрудившиеся продавцы.

Крутого Смотрящего здесь боялись как огня.

– Отдашь за яблоки две цены против уговора, – принял решение Сенат.

– Так… Сгнили яблоки-то, – пролепетал Пивел. – Вовсе с утра сгнили.

– Твои дела! Но деньги, чтоб немедленно!..

Пивел безропотно кивнул. Побежал по соседям. Сенат меж тем провел гостей в свой вагончик, обставленный финской мебелью. Выпили за встречу, расслабились. Алька принялся травить анекдоты, Сенат отвечал афганскими байками. Как с Алькой обычно и бывало, вскоре они с Сенатом сидели в обнимку. Пора было уезжать, но Сенат всё не желал расставаться с гостями.

– У вас кооператив или акционерка оформлены? – обратился он к Светке, определив в ней бухгалтера. Перед тем занесли деньги, и счастливая Светка всё пересчитывала купюры. Не могла остановиться.

– Пока нет, – ответила та.

– Так создавайте. И подгребайте ко мне на рынок. Место самое центровое. Я вам контейнер сдам по сто рублей. Поди, плохо?

– Копейки, – подтвердила Светка. Глаза её загорелись.

– Но непременное условие: чтоб в учредителях – мой крестный, – Сенат показал на Клыша.

Клыш, было, заартачился. Стал объяснять, что милиционеру заниматься предпринимательством не положено. Но на него дружно навалились. Пообещали, что числиться будет только формально, для счёту. Уломали.

Нетерпеливая Светка уселась набрасывать устав.

– Название? – спросила она.

– «Благородные доны», – в один голос ответили Оська с Алькой.

За «Благородных донов», само собой, распили ещё одну бутылку.

Наконец, Сенат выделил легковую машину, долго прощался с полюбившимся Поплагуевым.

– Отобьём посошковую «пятюню»? – предлагал Алька, протягивая ладонь.

– Отобьем, – охотно соглашался Сенат, стукнув ладонь о ладонь. – А теперь, чтоб с моей стороны…

Так и отбили ещё одну бутылку.

Всё-таки отъехали. Перед трассой остановились. Налево – Петербург, направо – Москва.

– Едем ко мне! – потребовал Алька. – Хоть поглядите, как устроился. Возражения не принимаются!

Возражений не последовало. Расставаться, едва встретились, совершенно не хотелось. Машина свернула направо – на Москву.

По въезде в Москву Светка на машине поехала с передачей к Оськиной матери – та в ожидании операции лежала в Институте кардиологии, под приглядом Моргачёва. Остальные выбрались на Таганке, где снял жильё Алька Поплагуев.

В Москве установилась весенняя погода. И Таганка, как и вся Москва, жадно, распахнув окна и форточки, ею дышала.

Весна затопила улицы.

То и дело проливались короткие, но обильные дожди, отмывавшие Таганские переулки от зимней слякоти.

Все пребывали в благодушном, расслабленном состоянии. Алька повёл друзей побродить по кривым, сбегающим к Котельникам, улочкам. Глаза сами собой щурились под весенним солнышком, лица приятно щекотал тёплый ветерок. Шли, блаженно жмурясь, едва не на ощупь.

Мимо театра на Таганке, ещё недавно – с клубящейся у касс толпой. Ныне – запустелого. Мимо ресторана «Кама» с самыми тонкими в Москве ломтиками хлеба – спустились по Радищевской к знаменитой высотке, от кинотеатра «Иллюзион», единственному, где крутили зарубежное ретро, завернули к продуктовому магазину, прежде одному из самых «ходовых» по городу. Ныне – с выметенными прилавками. С объявлениями – «Талоны на сахар отовариваются по понедельникам и четвергам». Сахара не досталось. Зато разжились бутылкой пятизвёздочного «Арарата». Оська, как и прежде, впился жадным взглядом обжоры в небогатую закуску, – пару яблок, сырок, шоколадку.

По Гончарной вновь принялись карабкаться к Таганской площади. Беззаботно перепрыгивая через лужицы. Только-только пролил очередной дождь. Ручейки вытекали, пузырясь, из двориков на крутые улочки, сбегающие к Москва-реке. В воде несло обломки веток, прошлогодние листья, слежалые ледышки. Соединялись в общий бурлящий поток и, разгоняясь, ухали вниз, на Котельническую набережную, обрушивались на ползущие по колёса в воде легковушки, набычившиеся, обляпанные грязью.

Внезапно небо сгустилось, за минуту-другую вновь набухло тучами. Кинулись в беседку в ближайшем дворике. Едва вбежали, по крыше застучало. Разложились на скамеечке.

Алька разлил, поднялся, вдохновенный.

– Ну что, благородные доны? Как всегда: за Дом два Шёлка?

Выпили. Оська, торопясь, зачавкал.

– Я вас предупреждал, что настанет наше время, – напомнил Алька. – Вот оно и – настало.

– Настало? – удивился Клыш.

Губа его иронически поднялась вверх. – В пятидесятые-шестидесятые уж кипели. Тоже надежды, лозунги! Фестивали молодёжи. А потом сжали покрепче горлышко и живо кислород перекрыли. Высушили ручей, осело болото. Сколько раз надо дураку по лбу долбануть, чтоб он понял, что дурак?

Алька сокрушённо закивал.

– Если б тогда распахнули судебные архивы, вскрыли репрессионные дела, обнародовали поимённо всех палачей, – ныне другая страна была бы!

Клыш хохотнул.

– Да кому вскрывать было? Окстись, болезный! Процессом-то управляли те, кто сами кровью были замазаны. Они и ситуацию затихарили. И нынче то же и те же.

Алька тотчас вскочил на ноги.

– Да, если бетонную эту стену из вранья не расшибить вдребезги, то ничто не переменится. Сейчас или никогда! – объявил он пафосно. – Потому что сейчас появилась сила, которой не было в пятидесятых!

– И сила эта называется – «Демократическая Россия», – Клыш дёрнул насмешливо уголком губы. – Эк тебя Громовержец в свою веру обратил.

– Да, обратил! И всякий, если не вовсе слепой, не может не обратиться! – вскричал Алька. За это время он проникся теорией пассионарности Гумилева и сделался её горячим апологетом. Принял то, что считал главным: – Народы как люди – рождаются и умирают. У каждого своя генетика, каждому отмерен свой век: длинный ли, короткий; своя судьба: громкая или неприметная. Но, как и человек, народ может заразиться инфекцией, заболеть неизлечимой болезнью. И тогда вместо предначертанной долгой жизни внезапно хиреет и уходит в небытие.

Он будто заново распалился.

– Вот мы всё смешочками! А страна-то и впрямь на грани вымирания. Возьмём семьдесят лет Советской власти! Это ж испытание на жизнестойкость. Плодовитая страна вместо того, чтоб рожать, как предначертано, будто специально стрижёт аборт за абортом.

В отличие от Оськи, Клыш вслушивался внимательно. Услышав неожиданное словцо, хмыкнул озадаченно.

– А то не аборты! – азартно вскричал Алька – набиваясь на спор. – Давайте считать! Первая мировая, революция, Гражданская война. Смыло самый культурный слой – дворянство, разночинство, промышленники. Столетиями копили культуру, историческую память, доблесть предков. И – как не было тысячелетней России! Считай, – выкидыш. Следом – раскулачивание! Самых толковых, предприимчивых – в Сибирь. А оставшихся, как веником в угол, замели в колхозы. Чтоб под единый совок. И всё – нет сельского хозяйства. Нэпманов – последний выдох предпринимательства – туда же. И это не аборт?

А счёт-то уж на миллионы пошёл. Далее – репрессии тридцатых. Ведь в первую голову уничтожались опять же самые истовые, верующие. Искренние. Комиссары в пыльных шлемах. И те, у кого головы посветлее. Они-то и пошли под нож. К торжеству серости! И – как наследие – неискоренимое ощущение беззащитности и ужаса, впитавшееся во всех поголовно. Война! Счёт на десятки миллионов. Сколько неродившихся? Горе одно на всех, без разбору. Вот уж абортище! После такого и вовсе способность рожать отмирает. К тому же опять – кто в первую очередь гибнет, что на фронте, что в тылу? Да те, что в первых рядах.

Он перевёл дух.

Клыш усмехнулся. Пафосность всегда его отпугивала.

Алька чуть смутился. Он и впрямь в этот момент будто наговаривал статью для «Московских новостей». Всё-таки продолжил.

– Послевоенное время. Потихоньку сформировался новый генетический слой: техническая интеллигенция. Да, не так изысканно образована, что прежние. Но патриоты, желающие послужить Родине, живущие своим делом. И если сейчас разрушить промышленность, то тем самым будет уничтожен последний плодоносный слой! Согласен, Граничка?.. Эу, Оська! Где ты?

Всё это время Оська чертил что-то на листе бумаги.

Неохотно отвлёкся от расчётов:

– Вы знаете, комбинат дробят! И главное, – так по всей стране. Вы только представьте, – тысячи предприятий, десятки миллионов людей. Общая цепочка от океана до океана. И – разом – обрыв сети. Мы на комбинате, с дядей Толечкой, прежде чем начать что-то большое, пробовали сначала на малюсеньком участке. А тут махина! Крепче крепкого всю страну единой проволокой вязала. И – нет! Влёгкую перерезали. И я ничего не могу.

Пьяненький Оська заплакал.

Его любовно приобняли. Повели на квартиру.

Алька снял квартиру в одном из тихих таганских переулков. Переулок этот большей частью был застроен в 1918 году – двухэтажными кирпичными домами. Строили их наспех, на месте прежних, деревянных. Планировали под копирку так, чтобы из каждой квартиры, наряду с парадной дверью, была запасная, через чёрный ход. Оттуда же был продуман выход на крышу – на случай внезапного налёта чекистов. Дома эти возводили купцы перед отъездом из Советской России и, по слухам, зарывали под фундамент клады – рассчитывая достать их по возвращении – после падения большевистского режима.

Верили этим слухам московские коммунальщики восьмидесятых, нет ли, но на момент вселения Альки Поплагуева в переулке шла энергичная реконструкция, – двухэтажки сносились одна за другой. Так что дом, в который подселился Алька, оставался единственным нетронутым. Но и он ждал своего часа. Едва ли не все квартиры были уж расселены. И, как во всяком жилище, покинутом человеком, появились первые следы запустения. На лестничных площадках лежали выброшенные из квартир ненужные вещи, среди которых попискивали крысы. Валялась обвалившаяся сырая штукатурка. Алька не только в подъезде, но и во всём доме оставался чуть ли не единственным жильцом. Прочие подъезды стояли заколоченные крест-накрест. Владелец квартиры, дагестанец, геолог, по полгода пребывал в экспедициях.

Собственно, и сама квартира, светлая, четырёхкомнатная, с высоченными потолками, носила первые следы разрушения. Старый тополь, растущий перед домом, по весне выдавил рассохшуюся ставню, распахнул окно и возложил пухлую, в клейких листочках лапу прямо на обеденный стол, так что тополиный дух распространился по квартире.

Алька был не единственным жильцом в квартире. Племянница хозяина Азиза, семнадцатилетняя студентка педагогического института, которой дядя поручил приглядывать за жильём, к обязанностям отнеслась ответственно. Сначала забегала два раза в неделю, затем – ежедневно, да как-то и осталась на ночь. Утром поплакала по утраченной девственности, призналась, что дома ждут братья. И если только узнают… Или зарежут, или жениться! – она грозно подняла густые брови.

– А мы им не скажем, – утешил её простодушный Алька.

Азиза поняла, что мужа из этого шалопая не выйдет, вздохнула, да и прижилась. Хозяйкой она оказалась преискуснейшей. Вот и сейчас к приходу гостей стол был накрыт кавказскими разносолами.

Следом подъехала и Светка. Подъехала не одна.

– Сюрприз! – протянула она через приоткрытую дверь. – В кардиоцентре встретились.

Посторонилась:

– Входи, чудное мгновение!

Все поднялись в ожидании.

В квартиру вошла Кармела. Увидела Клыша. Спала с лица. Помертвел и Данька. Теперь и Светка заметила, что сюрприз не удался.

– Я заранее не сказала, – пробормотала она. – Хотела, чтоб неожиданно.

– У тебя получилось, – подтвердил Алька.

Через час разошлись по комнатам. Деликатно уединили Клыша с Кармелой.

Клыш пристально вгляделся в непривычно неловкую Кармелу.

– Даня, – попросила та. – Поедем лучше ко мне. Мы с Колей на Якиманке жильё снимаем. Он сейчас в командировке. Будет звонить. Мне бы спокойней. И никто не помешает…

Она прижалась по-прежнему, зазывно.

Вызвали такси.

– Как Моргач поживает? – спросил Клыш в машине.

– Что?.. Да всё то же. Удивительный талант!

– Помню, помню. Хирург от Бога!

– Да что хирург? Исследователь редчайший. Даже профессор Амосов – мировая величина – недавно на симпозиуме говорил о нём как о поразительном явлении. Представляешь? Сам Амосов и во всеуслышание – о Коле как о явлении.

Она оживилась:

– Помнишь, я тебе рассказывала насчёт новой технологии замены сердечного клапана? Так вот уже совсем рядом. И мешочек продуман. И как взорвать возле клапана. Сейчас полетел в Курган к Илизарову сверить по ранней реабилитации. Амосов объявил, что первую операцию сделает сам Коля, а он ему будет ассистировать. Даже не верится!

Рассказывала взахлёб. Наконец, удивлённая, прервалась. Оказывается, такси уж с минуту стояло возле дома.

Поднялись на восьмой этаж «сталинки». Окно квартиры выходило на «обкомовский», красного кирпичика дом, а за ним выглядывал краешек Кремля.

Кармела засмеялась.

– Представляешь, раньше был виден весь Кремль. Удивительное зрелище! Но меж Кремлём и нами стояла фабричная труба. Уже и фабрики не было, и труба не дымила. Но вид портила. И я взмолилась: Господи, убери же это убоище! И что ты думаешь? Трубу и впрямь снесли, а на её месте… можешь теперь полюбоваться!.. Вовсе ничего не стало видно. Как же Коля хохотал:

– Какие претензии к Богу? Чего попросила, то и получила! И ведь и впрямь!..

Она засмеялась. Увидела, что гость неловко топчется. Подбежала.

– Прости, заболтала! Просто все мысли об одном!

Потянулась с поцелуем:

– Раздевайся. Я только на минуту в ванную.

И впрямь выскочила через минуту-другую, влажная, в халатике на голое тело, прижалась зазывно. Глаза начали покрываться знакомой поволокой.

Междугородний звонок отбросил их друг от друга.

– Одна нога там, другая здесь! – пообещала Кармела, устремляясь в соседнюю комнату. Через приоткрытую дверь Клышу хорошо был слышен сбивчивый разговор:

– Да… Ну говори же, – он одобрил?.. И по ранней реабилитации? Именно после оперативного лечения?! И что?! Считает, что получится? А я тебе, дурашке, что говорила?.. Но обязательно, чтоб адаптировано к кардиологии?!.. Просто блеск!.. Ты что ел?.. Не морочь мне голову! Ты вообще обедал? Сколько я должна повторять, что с твоим желудком баранина противопоказана?.. Вот только вернись, – сядешь у меня на жёсткую диету!

Они проговорили минут с двадцать. Наконец Кармела выбежала:

– Ты представляешь!?..

Она сбилась. Клыш стоял полностью одетый. Кармела смущенно огладила его лицо, губы:

– Прости, Данечка!

Клыш шёл пешком по ночной Москве и горько улыбался. Не за что было Кармеле просить у него прощения. Словно Пигмалион, она влюбилась в собственное творение.

Ранним утром в квартире на Таганке зачастил междугородный зуммер. Заспанный Алька, почёсываясь, добрался до прихожей, поднял трубку.

– Ну допустим, я, – буркнул он недовольно.

– Вижу, не вовремя, – раздался голос Фомы Тиновицкого. – Литра два, поди, в себя влил? Но извиняйте, дядьку, мне хуже, – уж полсуток не пью. На телефоне сижу. Разыскиваю Ваш бродь! Да все кто может тебя разыскивают. Срочно выдвигайся. Тебя тётя Тамарочка дожидается.

– Как только, так сразу.

– Да не как только, а просто сразу. Она в Шестой больнице. Я разговаривал с Липатовым. Сказано, – найти немедленно.

– Что? Так плохо? – Алька испугался.

– У тебя что, уши заложило?! – рассердился Фома. – В общем, бегу в больницу. Передам ей, что ты знаешь.

Алька откинулся затылком о стену.

На звонок вышла Светка.

– С тётей Тамарочкой что-то? – чутко угадала она.

Алька жалко улыбнулся:

– Ну почему живём в уверенности, что завтра будет так же, как и сегодня? И всякий раз удивляемся, обнаружив, что земля вертится, с каждым оборотом накручивая новые сутки и новые несчастья.

– Пулей собираемся, – по-своему расшифровала заковыристую фразу Светка.

В отделении Шестой больницы медсестра на посту без выражения взяла паспорт, позвонила по внутренней связи. Тотчас из ординаторской подошла врач – полнеющая женщина лет сорока.

– Он самый, – бросила медсестра, отчего-то неприязненно. Алька поёжился.

Врач оглядела сытого, холёного красавчика.

– Где ж ты болтался-то? Мы тебя третий день всей больницей разыскиваем.

Алька открыл рот для объяснения.

– Пошли, – перебила врач.

– А?.. – Алька разлепил губы.

– Только тем и жива до сих пор, что тебя ждёт.

Они вошли в двухместную палату. Одна кровать, со скатанным матрасом, была свободна. За ширмой недвижно лежала измождённая старуха с втянутыми дёснами. Слёзы поползли по Алькиным щекам.

Врачиха указала ему на табурет. Склонилась участливо к больной.

– Тамара Васильевна, приехал ваш сынок.

Ресницы умирающей вздрогнули, в попытке открыть глаза. Но усилие оказалось чрезмерным.

Врач подняла худенькую, в вялой паутинке руку, возложила сверху на Алькину ладонь.

– Это его рука, – шепнула она.

Старческий палец прополз по запястью, едва заметно нажал.

Алька припал мокрым лицом к её груди.

– И я тебя тоже, тётя Тамарочка! – забормотал он. – Знаю, ты к дяде Толечке торопишься. Скажи ему, чтоб не волновался обо мне. И оба – не переживайте. Всё будет тип-топ.

Он схватил руку, поцеловал. Принялся гладить, пожимать. Без ответа.

Врач аккуратно приподняла веко больной.

– Всё, – просто сказала она. – Надо же! Дотерпела.

Надвинула простынку на голову.

– А что… было? – выдавил Алька.

– Всё сразу. После в эпикризе распишу… А если без эпикризов, – жить устала.

Алька прикрыл глаза: тётя Тамарочка часто горько шутила про мужа, – мол, умер посреди роскошного здоровья. Вот и сама ушла одномоментно, не жалуясь, не болея, – неиссякаемая, казалось, энергия разом дала усадку.

В приёмном покое поджидали Оська со Светкой. Они уж знали.

– Успела хоть что сказать? – спросила Светка.

Алька вспомнил слабое поглаживание.

– Всё-всё, – ответил он.

В квартиру Земских Алька вошёл со страхом. Такую родную прежде, такую пугающую одиночеством ныне. Квартира стояла опрятная, вычищенная, как прежде. Будто хозяйка заранее приготовилась к уходу. Единственно, на плите стояла сковородка с оставленным «на следующий день» маслом и чайник с ситечком на носике – со спитой заваркой. Привычка с войны не выбрасывать продукты въелась навечно.

В гостиной, на большом столе, под вазой с искусственными гвоздиками, лежал ордер на квартиру и страховое свидетельство на случай смерти – на его имя. Неведомыми путями тётя Тамарочка исхитрилась прописать любимца к себе.

Алька опустился на стул и зарыдал навзрыд. Теперь, в одиночестве, необходимости сдерживаться не было.

Он закрыл тёмными пледами зеркала и в совершенном расстройстве принялся слоняться по квартире. Заглядывал в кухонные ящики. Бесцельно открывал и закрывал шкафы, тумбочки.

Открыл кладовку. Содержание шкафов и гардеробов он знал. А вот кладовку никогда не разглядывал. То есть забирался в неё не раз. Особенно при игре в сыщики-воры. Вор Алька с замиранием сердца прятался здесь в темноте от сыщика – дяди Толечки. Тот топотал по квартире, грозился, но найти не мог, пока исчихавшийся, торжествующий Алька сам не выскакивал наружу. Затхлый запах слежалой пыли въелся в память навсегда. А вот содержимое кладовки разглядывал он впервые. Здесь в углу громоздились тесно картонные коробки – одна на другой. Тайные богатства тёти Тамарочки. Принялся снимать. Верхняя – с полотенцами, кухонными тряпками, со столовыми приборами. Тут же упакованные вместе чайный, кофейный и столовый сервизы, которых Алька прежде вовсе не видел, и четыре запылённых хрустальных бокала. Два недостающих – с остатками шампанского – они с дядей Толечкой торжественно грохнули об пол в день Алькиного четырнадцатилетия.

В следующей – россыпь из крышек и пробок от бутылок, одноразовые открывалки для консервных банок с сардинами, пипетки от лекарств, серебряные и золоченые обёртки от шоколадок, картинки из старых календарей, пустые коробки от обуви, даже банки из-под персиков и огурцов – для будущих солений и варений. В отдельной фарфоровой коробочке – молнии от брюк и курток, большей частью, негодные к восстановлению, связка разноцветных шнурков, перламутровые пуговицы. Всё это рачительная тётя Тамарочка приберегала на случай. А вот содержимое следующего ящика Альке оказалось знакомо. Прежде всего, бархатное платье. Тётя Тамарочка заказала его портнихе – Матильде Изольдовне. У мужа, по слухам, появилась новая секретарша, и захотелось заново очаровать его. Обновку она примерила в спальне перед зеркалом. С усилием втиснулась. Глубокое кружевное декольте, пикантный боковой разрез до бедра. Фыркнула. Стянула с треском. Мужу так и не показала, и больше это платье никто не видел. Рядом лежали несколько штук фетра, сверху – два флакона дефицитнейшей «Красной Москвы» – прозапас. Тут же почему-то стеклянная новогодняя звезда с обломившимся стержнем, – Алька, пытаясь насадить её на макушку, поранил руку, и перепуганная тётя Тамарочка повезла его в травмпункт. К дальней стенке оказались прислонены несколько самодельных картин, – оказывается, когда-то дядя Толечка занимался чеканкой и выжиганием. За ними – сломанная гитара с привязанным к грифу бантом и с порванными струнами; санки – на которых малыш Алька кубарем скатывался с ледяной горки; металлический бак для шинковки капусты; портативный радиопередатчик. Страшный дефицит, привезённый дядей Толечкой из Финляндии. С гвоздём-соткой, вбитым посредине. Это был первый гвоздь в жизни, забитый Алькой. И, наконец, спортивная сумка с надувной спасательной лодкой внутри.

Лодка – единственное, что осталось от катера, когда-то принадлежавшего Земским. Одно из первых детских воспоминаний – дядя Толечка, выруливающий со стоянки на Тьмаке, и истошное тёти Тамарочкино: «Толик! Перестань лихачить! Помни, на борту ребёнок!» А в это время справа их обходил на байдарке начинающий гребец Фома Тиновицкий. После, по настоянию тёти Тамарочки, катер продали. Ей всё чудилось, что малыш падает с палубы в реку, и никто этого не видит.

Алька принялся извлекать содержимое коробок наружу.

Увы! На свету хозяйские накопления сильно потеряли в привлекательности. Платье выцвело, фетр, обильно изъеденный молью, порыжел. Резиновая лодка с привязанными вёслами сопрела. Полозья санок проржавели. Да и закрытые духи на треть испарились.

Пришлось запихать всё назад, – выбросить рука не поднялась.

К вечеру собрались друзья: Данька Клыш, Оська со Светкой. Пришёл пьяненький Фома Тиновицкий. Именно он дозвонился до Альки и чувствовал себя героем. Забежала помянуть Зулия с двухлетним ребёнком, – муж с остальными детьми уехал погостить в Казань. Окинула беглым взглядом Фому. Брюки, конечно, сменились. Но бахрома на них казалась всё той же. Оба грустно вздохнули. Когда расселись за стол, Фомы с Зулией не оказалось. Сидели в спальне, взявшись за руки. – С детьми возьму, – умолял Фома. – Как можно, – отвечала Зулия. Маленький татарчонок крутился промеж них.

Алька поднялся с рюмкой.

– Каюсь, редко стал бывать в последнее время. Всё казалось, – наприезжаюсь ещё. Тётя Тамарочка, вроде, и не упрекала. Только глянет больными глазами. А я и рад. Даже тост произносить намастырился:

– Чтоб больше видеться, есть два способа: чаще приезжать или дольше жить. Живи долго!» Накаркал, скотина! Был бы рядом, ни за что б не умерла!

Ему никто не возразил. Чужих не было, а свои понимали, – так и было бы. Рядом с ненаглядным Аленьким прожила бы куда дольше.

– Не смогу я здесь, – пожаловался Алька. – Вошёл в квартиру. И вдруг пахнуло тетей Тамарочкой. Она всегда так пахла, когда сырники месила.

Глянул на Оську больными глазами:

– Заселяйтесь, живите. А я буду наведоваться. Да и в Москву пора возвращаться. Сейчас каждый штык на счету. Съезд «ДемРоссии» подготовить – это вам не сырники испечь.

Оговорился, вспомнил и вновь расстроился.

Сразу после похорон Алька Поплагуев, оставив квартиру Граневичу с семьёй, вернулся в Москву.

Кооператив «Благородные доны»

Кооператив «Благородные доны» возник словно ниоткуда. Взмыл над городом, будто самолёт с палубы авианосца, – без длинной взлётной полосы. Вертикально.

«Виртуозная голова» называли Осипа Граневича на комбинате. Таким он остался и в частном предпринимательстве. В Оське соединились неуёмная фантазия изобретателя с деловой хваткой, наработанной за годы управленческой практики.

Энергия его, раньше без остатка уходившая в комбинат, переключилась на собственный бизнес. Идти дорогой, проторенной другими, было Оське неинтересно. Нужен был свой, нехоженый маршрут. И он начал прокладывать его через остродефицитные, не освоенные другими зоны.

К началу девяностых дефицитом стало едва не всё. Но главным – запчасти и сопутствующие технические новинки, связанные с автомашинами.

Начал Оська с клепки маслосъёмных колпачков для «Жигулей». Саму технологию он продумал ещё раньше. Сложности в ней не видел. Закатываешь в резиновую оболочку, приклёпываешь пружинку. Но нужен был особый лёгкий металл. И, главное, пресс. Чтобы был достаточно мощный, с особинкой. Типа штопора. Продумал, начертил. Подъехал к хорошему знакомому – замдиректора вагонзавода. Заводские умельцы сделали пресс-форму. Начал с кустарщины. Колпачки изготовлял на дому, на кухне. Отдавал скопом барыгам, что крутились возле автомагазина. Выходило за двести процентов чистой прибыли. Вскоре на Оськины колпачки спрос взметнулся. Заключил договор с магазином автозапчастей. Организовали совместное производство. Прибыль увеличилась в разы.

Сам Оська переключился на разработку брелоков для дистанционного открывания машин и на антирадары. На иномарках такие были. Покопался, усовершенствовал, приспособил под «Жигули».

Появились, само собой, желающие взять успешное предприятие под «крышу». Угроза была снята достаточно оперативно. Оська предложил совместное производство Сенату. Прямо на рынке выделили отдельный контейнер. Там изготовляли, там и продавали. Вскоре перешли на мелкооптовую продажу – по предварительным заказам.

Светка меж тем попробовала себя в роли «челночницы». Ездила с подругами в Турцию, затем в Китай. Закупала товар для перепродажи в Союзе. После пары поездок отказалась. Бизнес выходил «стрёмный», очень рисковый. Расходы едва отбивались, а то и вовсе уходила в минус. После неудачного челночного опыта Светка тихонечко сунула пачку денег в мужнин карман. Тот удивлённо посмотрел.

– Пусть уж у тебя будут. И вообще – впредь командуй сам. Кто из нас мужик? – буркнула она.

Оська нашёл и ей дело. Присмотрелся к технологии изготовления джинсов. Начал с наимоднейшей «варёнки». Носила чуть ли не вся страна. Вся молодёжь – точно. И «варили» едва не всюду. Оська вычленил главное для успеха: найти мастера-закройщика и длинный стол с бортами, чтоб уменьшить число отходов. Закупал оптом турецкие джинсы. Стирали их с кусками пенопласта. Пенопласт крутился вместе с джинсами и снимал краску. Для советских приходилось добавлять отбеливатель и керамзит. Поначалу Оська заключил договоры с домоуправлениями, пошивочными мастерскими и КБО. Работали в подвалах. Светка попривлекала к делу приятельниц и дворовых товарок. Ходила занятая, гордая. Хозяйка! Но вскоре прибежала к мужу в слезах – те же домоуправления и ателье, распознав прибыль пошивочников, принялись «ломить» арендную плату.

Граневич, раскинув мозгами, поехал в Бурашево – в областную психиатрическую больницу. Встретился с руководством, показал чертежы, расчёты, графики. Вскоре на территории психбольницы открылась пошивочная мастерская. Оказалось, что интеллектуального уровня сумасшедших для изготовления джинсов вполне хватало. Да ещё и отходы не пропадали: шили перчатки, халатики.

Из окна главного врача увидел прогуливающегося внизу Павлюченка. Ухоженного, в тройке, в лакированных штиблетах. Принялся махать, привлекая внимание.

– Знакомы? – заметил главврач. – Мой зам по снабжению. Толковый – не нарадуюсь. Что ни поручи, всё достанет. И, что редкость, – непьющий.

Оська выскочил из здания.

– Павлинчик! – закричал он от полноты чувств. Кинулся обниматься. – Сейчас мне твой главврач тебя расхваливал. И суперработник! И не пьющий! Вижу – с иголочки! От девиц, поди, отбоя нет. Как же я за тебя рад!

Котька с тоской посмотрел на синее, весёлое небо.

– А на кой они мне трезвому? – процедил он. – Понимаешь, Осип, веду её к себе. Она, контра, лакает что ни попадя. А мне томатный сок. Вроде, куражится. Думаю, убил бы! И какой после этого секс? И мир вокруг какой-то серый, как дристня.

Глянул ещё в небо, будто с чем-то сверяясь.

– Завтра запью.

Котька не поделился с приятелем главным: не пил он не потому, что терпел, а потому что «зашился». Наутро, в служебном помещении психбольницы, «заштопанный» торпедой Котька распечатал бутылку водки, налил стакан, сообразил бутербродик, позвонил в скорую помощь. Стоя у окна, дождался, когда подъедет машина, и – стартовал. Когда через минуту врачи поднялись, бутылка уж опустела. Пациент сполз на руки. Благо далеко везти не пришлось. Операцию по извлечению перенёс легко. Улыбался светло и затейливо.

Вскоре Осип Граневич додумался до иной технологии пошива джинсов – катание. Получалось и качественней, и много прибыльней. Доходы возросли многократно.

Откуда и в какой момент рождались в этой голове новые идеи, понять было невозможно.

Вдруг уселся за модели торговых палаток. Обсчитал, разработал. Прикинул нужный металл, материал. Подъехал на камвольный комбинат. И вскоре подсобный цех начал массовый их выпуск. А уж когда хитрющий директор комбината договорился с председателем горисполкома Девятьяровым о едином стандарте требований для торговых палаток в городе – на основе разработанных Граневичем, кооператив «Благородные доны» оказался вдруг монополистом. Отбоя от заказов не стало.

Но с автомобилями, с торговыми палатками хотя бы было ясно, откуда выросли ноги. Технарь думает над техническим совершенствованием. Всё логично.

Но откуда взялась мысль выпекать торты, объяснить разумно было невозможно. А между тем именно она на какое-то время оказалась самой продуктивной и прибыльной.

Начальным толчком стала досада. Обжора Оська очень любил торт «Птичье молоко». И обнаружил, что качество тортов резко ухудшилось. По наблюдениям Оськи, началось недовложение шоколада. А спрос на высокое качество остаётся неизменным. На глаза попался рецепт изготовления. Основная составляющая – водоросль агар-агар. Растительный заменитель желатина. Да, дорогой, да, трудно достать. Но уж если достать и купить, остаются ли непреодолимые трудности? Обсчитал, что получается в сухом остатке.

Сенат, подхватывающий Оськины идеи с полуслова, выделил подвал. Подобрали кондитеров, развернули производство.

По утрам на Клинском рынке стала выстраиваться очередь. Специально приезжали за тортами. Скупали десятками. В первый же, пробный месяц получили прибыль в цену новых «Жигулей».

Восхищенная Светка трясла мужа за плечи: как додумался? Ну ладно инженерия, но ты ж точно не кондитер! Откуда вдруг?

Оська смущался:

– Светочка! Да ведь принцип схожий. Главное в любом деле – распознать стержень или, наоборот, найти слабое место. Изменяешь и получаешь новый продукт.

– Тебя послушать, так всё просто, – сердилась Светка. – А это что у тебя?

Она тыкала в разложенную на столе документацию.

– На Искоже был. Им в счёт недоплаты поставили вакуумно-формовочную машину. А документация на немецком. Разобраться не могут. Стоит под открытым небом – ржавеет. Готовы отдать за бесценок. Куплю, пожалуй.

– Ты что, дурак?! Чтоб у нас ржавела?

– Да ты что? Очень выгодно получается.

Спорить Светка не стала. То, что муж её уж точно не дурак, поняла на самом деле давным-давно.

Через два месяца новое Оськино предприятие начало выпуск одноразовой посуды. Шло нарасхват. А уж после того как заключили договор с поставками в армию, дело встало на промышленные рельсы.

На вопрос, как дела, осторожный председатель кооператива, шутил по-своему:

– Из рук вон хорошо.

Ещё бы не хорошо, – выручку измеряли линейкой.

Сенат, упаковав месячную выручку в чемодан, отправился в Тольятти. Вернулся с тремя автомашинами: Оське, себе и Светке.

Гордая Светка принялась рассекать по городу на салатовой «трёшке», гордясь перед подругами. Правил на дороге, как и в постели, для неё не существовало. Потому то и дело попадала в аварии.

Всякий раз, когда жена отъезжала от дома, Оська дрожал со страха.

– Не страшно, что женщина за рулем авто, – говорил он. – Страшно, что авто это двигается.

Кооператив «Благородные доны» набирал вес в городе. Расширялось производство, набуха́л счёт в банке «Пионер». Вот только два из трех благородных донов к успехам кооператива оставались непричастны. Алька Поплагуев осел в Москве. Жил бурной жизнью. Мотался по манифестациям, митингам протеста. Его репортажи из горячих точек в «Московских новостях», «Огоньке» выискивались. После разгона тбилисской демонстрации материал вышел под заголовком – «Саперная лопатка не мастерок – дружбу народов не сцементируешь». Этот и подобные перлы разлетались по стране.

Даньке же было вовсе не до зарабатывания денег – против следователя Клыша прокуратурой области было возбуждено уголовное дело за убийство.

Клыш увольняется из милиции

На работе Данька застал в кабинете Лёвушку, – вышел с очередного больничного.

– Что-то глаз у тебя нездоровый, – определил Лёвушка, – просто-таки больной глаз.

– Больной, – согласился Клыш. Выгрузил из сейфа пачку уголовных дел, охлопал, будто поднадоевшего коня по холке.

– Знаешь, похоже, я ошибся дверью, – признался он.

Лёвушка обеспокоился.

– Что значит ошибся? Сразу видать, что ещё молодой. Как это? «Пока свободою горим»… Пылкости, ретивости через край, – определил он. – Все мы через это проходили. Задатки у тебя – на первого «важняка» в области. А, пожалуй, и выше. Трифонов в Москве прочные корни пустил. Одного за другим наших в МВД подтягивает. А за тобой, знаю, особо следит. Так что ещё и постареешь на следствии. Обуркаешься, поумнеешь.

Клыш отодвинул от себя папку.

– Думаю, уже поумнел. И стареть буду в другом месте.

Похоже, так же сочли и в прокуратуре. Клыша пригласил следователь райпрокуратуры Завидонов.

– Привет, подозреваемый, – отводя глаза, пошутил он. – Принято решение возбудить уголовное дело по убийству тобою малолетки.

– «Принято решение» – это ты?

– Будет тебе, Даниил, – Завидонов сдвинул брови. – Я как раз возражал. Считал и считаю, что состава преступления в твоих действиях нет. Всё в рамках.

– Но возбуждаешь-то ты.

– Не я, так другой. Будто сам не понимаешь. Тебе ещё и лучше, что я. Я тебе скажу, что и райпрокурор отбивался. Кому хочется в палачах ходить? Решала область.

– В годовой отчётности не хватает галочки – «Выявлены преступления среди работников милиции»? – жёстко хмыкнул Клыш.

– Не знаю. Не моё это, – выдохнул Завидонов. – Если на то пошло, на совещании звучало вплоть до ареста. Знаешь, кто на аресте настаивал? Я потому и вызвался, что всё накручено.

Он потрепал милицейского приятеля по литому плечу.

– Да не журись! Отберу у тебя подписочку о невыезде, и – гуляй себе пару месяцев на воле. А там, глядишь, и прекратим дело. Ты ж у нас орденоносец? Лучше раскинь умишком, кому дорогу перешёл.

– Уже раскинул… Давай свою подписку.

Подписал. Поднялся.

– Слышь, Даньк, – остановил его Завидонов. – Ты знай, я на твоей стороне.

Сам смутился от несуразности того, что выговорил.

– В смысле, сколько смогу, буду тормозить…

С этого дня в райотделе вокруг Клыша образовался некий вакуум. Держались с ним отстранённо – как с инфицированным: то ли выздоровеет, то ли нет. Может, и пронесёт. То, что дело высосано прокуратурой из пальца, не сомневался никто. Но, на всякий случай, лучше общаться пореже, дабы не заразиться. Больше всего сторонились причастные к задержаниям преступной банды. Опасались, как бы не потянули за компанию.

Через неделю в райотделе было проведено Общее собрание коллектива с повесткой дня – «Персональное дело следователя Клыша».

Подъехавший замначальника УВД по кадрам разъяснил то, что все и так знали: следователь Клыш при задержании застрелил несовершеннолетнего. Прокуратура официально известила УВД, что возбуждено уголовное дело по факту превышения полномочий при задержании, что привело к гибели подростка. Милиция славна своей незапятнанной репутацией. И мы не можем позволить, чтобы офицер милиции оказался на скамье подсудимых. Поэтому ставится вопрос об увольнении Даниила Клыша из рядов органов внутренних дел. Кто за?… – без паузы продолжил он и первым поднял руку. Нехотя подняли руки и остальные.

– Последнее слово бы дать, – запоздало напомнил начальник РОВД Окатов.

– Ах да, – с досадой спохватился областной руководитель. – У Вас есть, Клыш, что сказать коллективу?

Всё это время Данька, забравшись в дальний угол, с томительным интересом наблюдал за поведением своих товарищей. Разочарование и жгучая обида владели им. Он, конечно, понимал, что решение предопределено, приказ об увольнении уже подготовлен, и нынешнее собрание всего лишь дань новым веяниям. Но всё-таки хотелось услышать слова в защиту, да просто добрые напутствия от тех, с кем многажды выезжал на места происшествия, на задержания, дежурил по району. Тех, кто не раз забегал к следователю Клышу за советом и помощью. Да просто – перехватить до зарплаты. Но самых близких ему в отделе уж не было. Остальные сидели или спиной, или вполоборота, убирая глаза так, чтоб не встретиться взглядом. «Боятся, чтоб осколками не посекло», – разозлился Клыш.

Данька поднялся. Захотелось выплеснуться. Как прежде, броситься в драку.

Это заметили в президиуме. Заплясал страх в глазах Окатова. Нервно принялся перебирать бумаги на столе замнач УВД.

Напрасно боялись. Другим стал за эти годы Даниил Клыш. Поубавилось порыва, добавилось выдержки. Лишь кривая усмешка молнией пробежала по шраму на щеке от уголка губы к брови.

– Всем спасибо, – произнёс он. Двинулся к двери.

– Спасибо-то за что? – произнёс одинокий голос.

– Что не приговорили к сожжению на костре, – объяснился Данька.

Он вышел.

Вечером позвонил дядя Слава.

– Когда возбудили дело? – спросил он.

– Ты уж знаешь, – не удивился Данька.

– Чего б я стоил.

Он разъединился.

Через несколько дней на область свалились два генерала. Прокурорский – начальник управления по надзору Генеральной прокуратуры СССР, и милицейский – заместитель начальника Инспекции по личному составу МВД Николай Викторович Гладышев.

Прокурорский, ознакомившись с материалами уголовного дела, в тот же день вместе с делом вернулся в Москву – для доклада. Задача Гладышева была более скрупулёзной: восстановить обстоятельства происшедшего. Потому приехал он на несколько дней. Разместили высокого руководителя в трехкомнатном люксе гостиницы «Берёзовая роща», где генерал и проводил собственное дознание: приглашал для разговора сотрудников, запрашивал материалы. Обеспечение генеральского быта было возложено, само собой, на Инспекцию по личному составу УВД. И именно – на бывшего оперуполномоченного уголовного розыска Зарельсового отдела, ныне – сотрудника инспекции СуперШуру.

Ближе к вечеру первого дня генералу была предложена экскурсия по городу, которую согласилась провести работница Управления культуры Любовь Повалий.

– Специально для Вас уговорили. Из лучших краеведов. Тончайший знаток местной архитектуры, – отрекомендовал её Шура.

Собранная и улыбчивая одновременно, привлекательная в легком плащике, туго подпоясанном пояском, в замшевых, в обтяжку, сапожках, в платочке, из-под которого выбивалась светлая чёлка, Любочка водила генерала по историческим местам – от Никитинской набережной через Казаковскую площадь к Путевому дворцу. Время от времени, будто спохватившись, спрашивала: – Не устали ещё?

– Да что Вы?! – орлом вскидывался Гладышев. – Оторваться не могу.

Он и впрямь не мог отвести глаз от чудной гидши.

– Смотрите. А то я запланировала ещё посещение филармонии. Там сегодня необыкновенная концертная программа. Рекомендую как бывшая пианистка. Правда, Вагнер с непривычки тяжеловат…

Восхищенный Гладышев заверил, что никого так не хочет услышать как Вагнера, которого он давненько…

Тут генерал поймал лукавый взгляд и смущенно поправился. – Никогда не слышал.

– Ну, слава богу! – отчего-то обрадовалась Повалий. – Вы первый, кто не соврал.

Они оба засмеялись: она – завлекательно, он – чуть сконфуженно. С этой минуты моложавый генерал настоял, что впредь она позволит называть себя Любочкой, а он для неё будет Николай.

После концерта Гладышев пригласил свою сопровождающую в отельный ресторан на ужин, а после ужина настоял подняться в свой номер – с роялем. Будет несправедливо, если в конце она ему не поиграет, – уверял он. – Всё-таки Вагнера он честно вытерпел, а значит, заслужил послушать саму Повалий. Поднялись с шампанским. Любочка села за рояль – в облегающем светлом платье – строгая и томная одновременно. На заказ исполняла романсы. А Гладышев, в одной рубашке, заказывал всё новые, подливал и, преодолевая сопротивление, целовал в локоток.

– Вы слишком близко, Николай! – смущалась исполнительница.

– На «ты», на «ты»! – поправлял распалившийся Гладышев.

Спохватились совсем к ночи.

– Вызовите такси, – попросила гостья.

– Я не могу позволить… Здесь несколько комнат. Любая ваша.

Он с силой притянул её к себе.

Любочка упёрлась локотками:

– Не надо, Коля! У меня ведь так давно не было.

Ночью, в постели, Гладышева словно прорвало. Рассказывал о себе: вдовец, взрослая дочь, живущая отдельно. Истомился в одиночестве, без близкой души.

– Бедный, бедный, – шептала Любочка.

Наутро, когда СуперШура прибыл за генералом – отвезти в Управление, он застал в незапертом номере Любочку, разливающую кофе, – в прозрачном белье.

– Ах! – сказала, заметив его, Любочка и убежала в спальню. Вышел генерал – в пижаме. Сел в кресло, в другое усадил Шуру.

– Вот что, Александр! – смущаясь, сказал он. – Я бы хотел, чтобы, раз уж Вы застали, никто и никогда… Если тень падёт на её имя, я буду знать, кому обязан…

– Не сомневайтесь! – заверил Шура.

Гладышев поколебался, снизил голос:

– Я хотел ещё… Насчёт Любови. Вы всё-таки здешний. У неё кто-то?.. Может, Вы сами?!.. – он зарделся.

Последний месяц неутомимый СуперШура жил одновременно с Повалий и её подругой – Мари Шторм. Долго колебался, кого из двух подставить под генерала. Лишь в последний момент выбрал более утончённую Любочку. Планировал на другой день заменить её на Мари.

Но, чутко уловив подоплёку вопроса, сориентировался моментально.

– Да что Вы, товарищ генерал! У неё ж одна музыка в голове, – на голубом глазу соврал он. – Я вообще изумляюсь, как Вы ухитрились… Столько было до неё охотников, и всем обломилось.

Гладышева разом отпустило. Душа запела.

– Ладно, ладно, – он покровительственно улыбнулся. – А давайте-ка по бокалу шампанского! И уж потом за работу.

Через два дня высокий представитель, нагнав страху на руководство УВД, отбыл в Москву, предупредив, что вскоре вернётся для подведения итогов.

На скоростной поезд его провожала Любочка. Перед тем как сесть в поезд, генерал протянул ей коробочку – с колечком внутри.

– Вот, – волнуясь, сказал он. – Если сочтёшь возможным… Дом ждёт свою хозяйку.

– Но это ж обручальное! – выдохнула Люба. – Какой же ты – Коленька!.. Ну что смотришь, дурачок? Да! Да! Да!

Сбылась Любочкина мечта, – она вышла замуж за Москву.

Вскоре был опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР о награжении капитана милиции Клыша орденом Красной Звезды за проявленное исключительное мужество при задержании опасных преступников.

Уголовное дело, само собой, тут же было прекращено как необоснованно возбуждённое.

Последовали дисциплинарные санкции как по линии прокуратуры, так и УВД. По итогам проверки прокурор области Поплагуев был отправлен на пенсию.

Клышу было предложено повышение. Он отказался и всё-таки уволился. На сей раз по собственному желанию.

Клышу позвонил по межгороду Алька Поплагуев.

– Я Лапу засёк! – объявил он с хмельным торжеством. – Вы его в розыск объявляете, а он преспокойненько тусуется в Москве. Знаешь, куда примазался? К «ДемРоссии»! Как говорится, демократия расширяется на марше.

– Только не вздумай выйти на прямой контакт! – забеспокоился Данька.

– Уже! Я его для начала приложил публично так, что мало не показалось.

– Эй, эй! Алый, притормози! – Данька встревожился. – Это не хохмочки. Это крутой бандит. Просто скажи где, и его арестуют.

Алька злодейски расхохотался.

– Арестуют его, как же! Видел он таких арестователей.

– Что за пургу гонишь? На самом деле с огнём играешь! Давай я к тебе прямо сейчас подъеду.

– Не, не. Я сам к вам дня через два-три подскачу. Тогда и помаракуем.

– Алый! Пожалуйста, не вздумай напрыгивать…

– Всё чики-поки! – перебил его Алька. – Приеду – расскажу.

Он разъединился. Клыш положил трубку с тяжёлым чувством. Голос этот был ему куда как знаком. Не просто пьяно-весёлый. А шалый. Такая интонация возникала, когда Алька решался на поступок чрезвычайный, – чтоб всем на диво. Из ряда вон!

Поколебавшись, Клыш набрал телефон Завидонова.

– Готовьте задержание. Кажется, на горизонте нарисовался Лапа. Его видели в Москве. У кого розыскное дело?

– Нет никакого розыскного дела. И постановления об аресте больше нет, – буркнул Завидонов.

У Клыша отвисла челюсть.

– Уголовное дело в порядке надзора рассмотрено Прокуратурой Союза! – отчеканил Завидонов. – Производство в отношении Лапина прекращено за отсутствием в его действиях состава преступления. Постановление об аресте – соответственно – отменено.

– Как же это может быть? – пролепетал Клыш.

– Спроси чего полегче, – Завидонов раздражённо кинул трубку.

С этой минуты Данька потерял покой. Каждый день названивал на таганский телефон. Но тот – что утром, что к ночи – молчал. Данька физически ощущал, как подрагивает от зуммера телефон на столе, под пухлой тополиной лапой, как падают в пустоту звонки. И оттого тревога его возрастала многократно. А других номеров у него не было. Как часто бывает, обменяться контактами в ежедневной суете забываем.

Прошёл и день, и три. Алька не выходил на связь и не давал о себе знать. На четвёртый день Клыш, бросив всё, сам выехал в Москву. Со знобким ощущением, что пришла беда.

В Москве Клыш поехал в штаб Борейко. У подъезда стоял грузовик. В трёхкомнатной квартире стоял гвалт. Несколько человек, по виду студенты, паковали в коробки документы, перетягивали бечевой. Командовала ими сухопарая женщина сорока лет с поджатыми узкими губами.

– Грузите в фургон! – она делала отметку и указывала на очередную коробку.

– Борейко на месте? – спросил её Клыш.

Дама глянула мельком.

– Вы записывались на приём? Депутат Верховного Совета СССР Борейко сейчас занят, – отчеканила она.

– Я не спрашиваю Вас, занят или нет. На месте он?

– Кто там, Ксения Павловна? – послышался раскатистый бас из дальней комнаты.

Клыш прошёл внутрь. От окна к нему обернулся высоченный стареющий богатырь – с седеющей бородкой на испещренном морщинами скуластом лице, с кустистыми бровями, с очками, сдвинутыми на лоб. Глыба, высеченная из куска гранита. Правда, уж начавшая крошиться. Борейко глянул искоса на вошедшего.

– Переезжаем! – сообщил он язвительно, то ли незнакомцу, а скорее – самому себе. – Места, видишь ли, стало не хватать.

Тотчас из соседней комнаты ответил голос Ксении Павловны.

– Депутату Верховного Совета СССР положены и специальные помещения, и персональная машина, и штат помощников! Тем более, если он Борейко. Почему депутаты от КПСС торопятся захватить, что положено и что не положено, делят меж собой комитеты. А мы так и будем дальними родственниками на отшибе ютиться! Борейко вам не бомж, чтоб на галёрке! Если Вам самому это неважно, то я такого надругательства не допущу. И, нравится Вам, не нравится, сегодня же пойду к Лукьянову.

Она фыркнула воинственно.

Богатырь тяжко выдохнул.

– Что? – спросил он незнакомца.

– Я разыскиваю Олега Поплагуева, – сказал Клыш.

Борейко посерел.

– Я тоже, – сдавленно ответил он. Показал Клышу на два дерматиновых кресла, одно к другому. Сам сел на свободное, нависнув над гостем. Кресло под ним привычно хрустнуло, застонало. Клыш коротко объяснился. Борейко дотянулся до календаря, перелистнул.

– Пятый день пошёл, – сообщил он. – Слышал, может, проходил экономический форум демократических сил. Докладчики Шмелёв и Попов. Пресса, само собой. Представители посольств. Ельцин подъехал. Демдвижение с ним всё больше сближается. Преобладает мнение – подпереть. Не один, конечно, подъехал. Вокруг, как обычно… – он изобразил рукой водоворот. – Благостность, само собой. Поцелусики, только что не взасос. И вдруг Поплагуев бросается на одного из Ельцинского окружения…

– Лапина.

– Лапина, да. Отвешивает пощёчину. Это тебе за… (он потянулся к блокноту).

– Мещерского, – подсказал Клыш.

– Нет. За «Колдуна»! Ну и на весь зал: «Товарищи! Среди нас бандит и убийца!»

И напрямую Ельцину: Борис Николаевич, вы хоть знаете, что пригрели вора в законе?!? Он же в розыске за убийства и разбой! Милиция! Немедленно арестуйте!» И тому подобное. Далее скандал. Кинокамеры, общее смятение.

– Позорный, дискредитирующий поступок! – высказалась Ксения Павловна из соседней комнаты. – Поплагуев своей невыдержанностью дискредитировал всё демдвижение… Случайно затесавшийся бандит, и – такое пятно у всех на глазах! Коммунисты, небось, до сих пор руки потирают. Будто специально подстроил!

– Слушайте, вы там, Ксения… как Вас?! – Клыша уже трясло. – Хватит греть уши! Ступайте к своим коробкам…

Озадаченная пауза. Потом шёпот:

– И Вы не защитите?!

Вслед за тем возмущенный цокот каблуков, – Ксения Павловна удалилась.

– Диссидентка с огромным стажем, – сказал Борейко. – Едва не во всех психбольницах перебывала. Ныне вот при мне. Очень исполнительная, несгибаемая помощница. Наблюдает, чтоб, не дай бог, не обделили льготами.

В глазах его мелькнул злой огонёк. Со свежим интересом вгляделся в гостя. – Друг Олега, говоришь? Похожи. Только тот подобрей.

– Что Лапин?

– Тут же выяснилось, что розыск его отменён. Извинились. Ждал Олега на другой день. Не появился. Начали искать – пропал. Пригласил к себе Лапина.

– Неужто пришёл?!

– Я пригрозил депутатским запросом. А ему это позарез. Он себе новую биографию чистит.

– И?..

– Вот так же, как ты, здесь сидел… Бандит, конечно. Опасный, наглый. Сознающий силу. Он, оказывается, в штабе при Ельцине что-то вроде кошелька в запасном кармашке. Прокручивает комбинации, которые людям на виду не с руки.

– Кошелёк – это деньги общака?

– Не знаю, – Борейко отвёл взгляд. – Сейчас всем нужны деньги. Отовсюду. Думаю, Лапин возле Ельцина рассчитывал отмыться от прошлого. Так что на Олега разозлён до зубовного скрежета. Тот ему крепко планы обломал. Как же захотелось придавить горлышко и…

Он сжал пятерню. Клыш с вожделением представил, как тяжёлый лапинский загривок и кадык корёжатся и с хрустом ломаются внутри этого могучего пресса.

– Не следует отказываться от порывов, что идут от сердца… – не сдержался Данька.

– Не он это, – неожиданно произнёс Борейко. – Он объяснился, и я поверил. Олег его, как таракана, выставил на свет. При всех. Публично. Некстати для Лапина, конечно. Но мстить после этого бессмысленно, – что могло сказаться, то уж сказано. И глупо – ты первый, на кого подумают. Даже если не докажут, все твои планы окончательно рухнут.

– Что тогда? – произнёс Клыш, ни на минуту не поверив.

– Другого боюсь, – поделился сомнениями Борейко.

Оказывается, в последний месяц Олег Поплагуев был захвачен репортёрским расследованием причин исчезновения продуктов в Москве. Прослышал, что студентов, традиционно подрабатывающих на разгрузке вагонов, стали встречать на подступах к товарным станциям, передавать деньги за разгрузку и отсылать назад. По слухам, составы после этого отгонялись куда-то на дальние пути. Что дальше происходит с товарами, никто не знает. Но на прилавки не поступают. Олегу к тому же кто-то сболтнул, будто к этому причастно демдвижение.

– Причастно? – быстро спросил Клыш.

Борейко насупился. Очки загуляли по широкому лбу.

– Не знаю. Прокофьев, секретарь МГК КПСС, обвинил напрямую. По принципу ищи кому выгодно. Но коммунистам на слово верить нельзя. За семьдесят лет начисто изоврались. Разговаривал с нашими лидерами. Все как один наотрез. Что Попов, что Афанасьев. Да оно и понятно. Люди идеи. Чистые. Только помнишь? Революции совершают энтузиасты, а плоды пожинают негодяи… Мракобесие какое-то. На днях в Верховном Совете перед голосованием встретил одного. Ходит по коридору с рамкой. Туда-сюда поворачивает. Как голосовать думаешь, спрашиваю. А чего думать, отвечает. Рамка подскажет… Много накипи примкнуло… Не знаю! Не хочу верить! – тяжело впечатал он. – А вот то, что на товарных станциях заправляют то ли подольские, то ли солнцевские… черт их разберёт, узнал доподлинно. Как раз от твоего друга. Олег уж пару раз там побывал под видом студента, собирался ещё раз по ночи. Мол, продумал комбинацию. Сорви-голова чёртов! Три дня как раз прошло!

– Надо срочно объявлять в розыск! – Клыш вскочил.

– Уже! – Борейко положил руку на плечо, и Данька вновь оказался в кресле. – Я уж подключил всех, кого можно. Позавчера разговаривал с министром внутренних дел. Всё сделано! По линии МВД сформирована группа. Вроде, ребята толковые, с душой. А может, потому с душой, что на контроле. Уж дважды приезжали, докладывали, как идет розыск. Ну и автографы, как положено… Позвоню, чтоб тебя приняли. Говорят, надежда есть, что жив ещё… Или меня утешают?… Чистый же мальчишка! – едва не простонал он.

Вновь отошёл к окну.

– Вы-то где сами будете, если что? – спросил на прощание Клыш.

Борейко как раз смотрел, как во дворе загружают в грузовик последние коробки.

– А чёрт его знает! – ответил он. – Какое-то вокруг мельтешение пошло. Вроде, те же самые. Но до власти дотянулись, и будто головы посносило. Гляжу, не узнаю́ – другие. Напоминаю: договаривались пробить закон о суде над КПСС. Глаза отводят, – де не время пока. Тактически, вроде, несвоевременно. Сначала надо ключевые высоты занять. Попова в мэры Москвы продвинуть, Собчака – в мэры Питера. А уж после навалимся. Только цену этого «после» знаю. Попова ещё на должность не назначили, а уж ближайший помощник успел попасться на взятке в десять тысяч долларов. Будто десяток лет ждал своего часа. Стыдно это… Может, честнее в сторону да за книгу засесть. Только сперва дружка твоего разыщем!

Он протянул визитку.

– По этому номеру соединят днём и ночью.

Клыш съездил в МВД, где был ознакомлен с материалами и планами работы. Всё, что увидел, было толково и правильно. Настолько правильно, что успеха с этой стороны ждать не приходилось.

Ночевать отправился в Пестовский переулок – в слабой надежде обнаружить там Альку или информацию от него. В доме оказалась Азиза. Сторожила пустую квартиру. Известий от Альки не получала. Беспокоилась, не сбежал бы, не заплатив.

Клыш разыскал студентов политеха, с которыми Поплагуев в последний раз пошёл на разгрузку. И даже кто-то якобы заметил, что, когда всех стали отгонять от товарняка, Алька будто бы нырнул между составами. Клыш неутомимо шёл след в след друга, «подставляясь» там же, где, по его мнению, должен был побывать Алька. Возвращался под утро, рушился на постель.

Перезнакомился с носильщиками на вокзале, грузчиками на товарных станциях, с бомжами и вокзальными проститутками. Установил, кто именно перехватывает товары, куда их отгоняют и в чьих интересах. Выявил группировку, перекрывавшую Ярославский вокзал, и даже свёл знакомство с отдельными из исполнителей. Но всё это была информация, важная для репортёра Поплагуева. Для Клыша, разыскивающего пропавшего друга, давала она немного. Ясно стало, что существовало две группы. Охранники груза – те, что охраняют прибывающие составы и не подпускают посторонних. Если бы некто Поплагуев, равно как любой другой, погиб в случайной драке с ними, эта информация стала бы широко известна. И есть другая группа – занимающаяся реализацией. Сплочённая, знающая близко друг друга, не подпускающая к себе чужих. Если Алька прорвался к ним и вышел на святая святых – продажи, и был при этом застигнут, то наверняка убит. Для таких убийств используются киллеры из бывших афганцев. Но кто именно, знает лишь отдавший приказ. Господин Никто.

Прошёл месяц. Несмотря на подстёгивающие запросы народного депутата Борейко, на тревожные письма руководству страны из «Московских новостей» – о пропаже репортёра Поплагуева, несмотря на упёртость и нежелание смириться с гибелью друга самого Клыша, розыск в конце концов зашёл в тупик.

Клыш возвратился в город, и вскоре в разговорах между собой Данька и Оська как-то незаметно стали упоминать Альку в прошедшем времени. Надежда угасла.

Светка по-своему пыталась утешить друзей.

– Может, там, на небе, ему ещё и лучше, чем с вами, дураками.

Но даже незлобливый Оська хмурился:

– Чур тебя!.. Бывают же чудеса.

С исчезновением Альки будто часть души вырвало у оставшихся.

Оська забывался в работе – не работать не мог. Данька впал в прострацию. Ему казалось, что он не сделал всего для спасения товарища. И простить себе этого не мог.

Хайнань 2022 (вставка № 2)

«Как жаль, что нет у прошлого дверей —

Так хочется, порой, в него вернуться.

Вещей забытых пальцами коснуться

Увидеть вновь живущими людей.

Тех, кто в душе твоей оставил след,

Тех, кто погас и вспыхнул в небосводе…»

И. Лисовская

Будете смеяться, но я тону. Выросший на Волге, ею вскормленный, тону в тишайшей, в лёгких морщинках водице. Расскажи пацанам – засмеют. Впрочем, некому уж рассказывать. Нет, но кроме шуток. Силы иссякают. А берег не приближается. Решил бы, что это кошмар, что случаются во сне. Но именно бессонница подняла меня ни свет ни заря и погнала на пустынный сумеречный пляж. И главное, – всё как обычно. Нырнул. Отплыл подальше, лёг на спину и принялся декламировать стихи. Особая сладость в звуках стихов под плеск прибоя, когда никого нет поблизости. Минут через десять показалось, что плеск волны у берега будто притух. Я приподнял голову. В самом деле, береговая полоса отдалилась метров на сто. Ничего не поняв, перевернулся и неспешным кролем поплыл к пляжу. Вода легко перекатывалась через плечи, ничто не стесняло движений. Но когда спустя время вскинул голову, то обнаружил себя на том же месте. Удивлённый, резко добавил усилий. Берег, слава богу, начал приближаться. Но стоило, подуставшему, перевернуться на спину, вскоре вновь обнаружил себя на прежнем месте – метров за триста от пляжа. Будто невидимый жгут оттягивает от спасительного берега. Испуганный, принялся интенсивно молотить волну. Но тщетно. Самое большее, что удавалось, – удерживаться вблизи, не давая волне снести меня в открытое море. Силы меж тем начали иссякать. Отчаявшийся, готов был на позор: позвать на помощь. Но и позвать некого. Пляж по-прежнему оставался безлюден, катера спасателей ещё не появились.

И от того, что не мог понять причины происходящего, стало по-настоящему страшно. В панике даже хлебнул воды, – верный признак, что силы оставляют пловца.

Потихоньку рассвело. В отчаянии вновь перевернулся на спину, отдаваясь на волю невидимого течения и судьбы. И тут поблизости расслышал плеск рассекаемой волны. Из лёгкого тумана, со стороны открытого моря, в каких-то тридцати – сорока метрах от меня выплыла пловчиха. Должно быть, она заплыла на километр-другой, и теперь, наплававшись, возвращалась к берегу. Но – возвращалась! Я неистово молотил руками и ногами по упрямой волне, выбиваясь из сил, а она – хрупкая, узкоплечая – в каких-то нескольких десятках метров правее, с каждым взмахом, без усилия, приближалась к берегу. Это было невероятно.

Пловчиха меж тем скосилась на меня, бестолково сопротивляющегося отливу, и, всё поняв, махнула, приглашая занять место за собой.

Охотно послушавшись, я принял вправо, и – о чудо! – отлив вдруг сменился приливом и сам повлёк меня к берегу. Пловчиха ещё пару раз оглянулась. Я, воодушевлённый, показал большой палец. Убедившись, что старикан пришел в себя, она резко добавила в движении. Когда я дотянул до берега, спасительницы моей там уж не было. На пляж я выбрался на четвереньках, совершенно обессиленный, и ещё с пятнадцать минут вылёживался на влажном утреннем песке. Вернулся в отель. Налил виски.

– Где же вы, друзья? Почему бросили меня одного?

Всё чаще думаю: долголетие – награда или кара? Разъедают недуги. В организме всё больше протечек. И кишечник – будто прогнивший водопровод с проржавелой канализационной трубой. И член уж не столько восклицает: «Вот я каков!», сколько уныло вопрошает: «Доколе?» И истрёпанное сердце вдруг замирает, заставляя обмирать тебя самого.

Вышел на лоджию, навалился на парапет.

– Ё! – жи-ик! – истошно кричу я.

– Что ж ты блажишь Тарзаном ни свет ни заря? – донесся из глубин номера голос жены. – Уж и утренние купания не помогают. Запропали давно твои ёжики. Смирись! Попробуй ещё раз уснуть! Может, получится?

Права ты, милая, права! Даже очень долгая человеческая жизнь – это всего лишь один виток Урана вокруг солнца. За это время земля, будто женщина в бане, соскребает с себя всех родившихся в начале витка – одного за другим.

Жизнь – это гонка с выбыванием. Только победитель без приза. Некому вручать. Проигравшие не добежали. Но будто передали эстафетную палочку тому, кто всё ещё в гонке. Мы несём в себе тех, кого пережили.

Пляж всё ещё пустынен. Нет даже чаек. Разве что две-три важно разгуливают по сырому песку. Как бы не так! Зачерпываю из прикрытой миски горсть крошек и – раскрываю ладонь. Тотчас отовсюду доносится трепыхание крыльев, и десяток-другой птиц пикирует на полную семян ладонь, на локти, плечи, голову. Зависают надо мной, спустив лапы под 45 градусов, будто закрылки самолёта. В секунду-другую я превратился в посадочную площадку. Внезапное рождается ниоткуда. Если б так же легко, движением ладони, можно было бы собрать ушедших друзей.

– Ёжи-ик! – кричу, рискуя сорвать голос. Чего, в самом деле, ору? Куда? Кому?

– Лошадка! – почудился слабый отклик.

Глава 8. Время ушлых

Кто – в панике, кто – в ярости,

А главная беда,

Что были мы товарищи,

А стали господа…

Борис Чичибабин

События в огромной стране меж тем раскручивались с нарастающей неконтролируемой скоростью, будто неохлаждённый реактор в Чернобыле. Прекраснодушие обернулось обманутыми иллюзиями, обман породил озлобление и зависть к более удачливым. Всё это осело и впиталось в общество незаметно и необратимо, будто радиация.

Воздух всё так же сотрясался от призывов и воззваний. Но высокопарные слова падали отныне в пустоту. Лозунги достигали ушей, но не проникали в души. Народ стал наливаться злобой. Призывы к свободе хороши на сытый желудок, когда накормлен сам и семья.

Меж тем из магазинов исчезли продукты. Нехватка еды – большая ли, малая – была в СССР всегда. Но люди умели приспособиться. В каждой семье был «стратегический запас». И даже в небогатых семьях находилось, что выставить на стол к приходу гостей. А тут – как отрезало: прилавки сделались стерильно чистыми. Сначала начались перебои с насущным: мясом, молоком, с хлебом. Следом исчезли носки, сигареты, бритвенные лезвия, постельное белье. Не стало стирального порошка, мыла, чая.

Газеты писали о задержках зарплаты на предприятиях, о нарастающем дефиците. Но почему задержки, откуда вдруг дефицит? Колхозы как будто как собирали урожай, так и собирают, станки на предприятиях работают. Что же произошло, куда всё подевалось?

Каждый объяснял происходящее к собственной выгоде. Руководители показывали пальцем на спекулянтов-кооператоров, по дешёвке скупающих госпродукцию и перепродающих её втридорога. Предприниматели, напротив, бились в конвульсиях от непомерных налогов и бремени госслужб, кажется, задавшихся целью истребить частную инициативу на корню.

Талоны, введённые повсеместно, воспринимались как оскорбление. Отоварить их можно было, лишь отстояв в огромных, злобно кипящих очередях.

Тоска! Но прежде тоску заливали водкой. Не стало и водки.

Начались проблемы с куревом. Это-то откуда? Пресса разъяснила – чуть не все табачные фабрики страны почти одновременно поставили на ремонт. Кто? С какой целью?! Где враг-саботажник?

Перестали доверять и прессе. Жили слухами. Но и слухи не поспевали за вывертами власти.

В январе 1991 года Президент СССР Горбачёв подписал Указ об изъятии из обращения в трехдневный срок 50– и 100-рублевых купюр образца 1961 года.

Страна одномоментно обнищала. Ещё недавно переполненные перестроечным энтузиазмом, люди сделались тревожными, беспокойными. Те, что распевали на митингах: «Возьмёмся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке», почувствовали себя брошенными на произвол судьбы. Приходилось отныне выживать как раз поодиночке.

По тонкому наблюдению Мари Шторм, после дефолта мужчины стали неопрятны и вовсе перестали принимать душ.

Банковские сбережения обнулились.

«Сгорели» накопления и у кооператива «Благородные доны». Нечёсаная, с оплывшим лицом Светка безутешно рыдала, кляла мужа.

– Что теперь делать прикажешь?! На паперть? На паперть, да?! Говорила, нельзя этому государству доверять? Говорила, что надо в доллары конвертировать? А ты, дуралей, не слушал.

Ничего подобного Светка никогда не говорила. Но спорить с всполошной женщиной Оська не стал. В отличие от неё, он, хоть и огорчённый, присутствия духа не потерял.

– Отчего ж сразу на паперть, Светочка? – он погладил жену по рыжим кудряшкам. Достал из ящика стола несколько заготовок. – Вот!

– Что за вот? – притворно нахмурилась Светка. Она уж увидела, что муж что-то придумал, и сразу приободрилась. – Эти загогулины, что ли, пойдем на рынок продавать?

– Ещё как пойдем! – Оська любовно осмотрел заготовки на просвет. – Только сначала патент оформим. Мы с тобой что, посуду изготавливаем?

– Ну.

– А теперь гляди. Вставляем в пресс одну – пошли детские игрушки, другую – штампуем автознаки. Красим под никелировку и – в продажу. Придется расширить площади, поставить дополнительные прессы, и, по грубым расчётам, полгода не пройдёт, как счёт твой опять набухнет.

Не все оказались столь же философичны, как Осип Граневич. По стране прокатилась волна самоубийств.

В эти дни случилась беда и в Доме Шёлка. Светка, выйдя во двор, столкнулась с Фомой Тиновицким. Тот у сарая заводил отдраенный до блеска байк. Завести всё не удавалось, поскольку сам Фома был пьян в хлам.

– Куда собрался?! Ты ж пьянее вина, – напустилась на него Светка.

Фома глянул сквозь неё.

– Жлобина! Жадоба! У меня бы вся жизнь иначе сложилась! – непонятно рычал он, перекрывая рык собственного мотоцикла.

Светка разглядела сведённые скулы, подрагивающие губы, стеклянные глаза. Отступилась. Остановить в таком состоянии Фому мог только Данька Клыш. Но его не было рядом.

– Далеко хоть собрался? – спросила Светка.

– Дальше не бывает, – усмехнулся Фома.

– Министру Павлову привет! – выкрикнул он на прощание, газанул, гикнул злодейски и, круто заложив вираж перед аркой, вылетел со двора.

Через час стало известно, что Фома Тиновицкий, разогнавшись по трамвайным путям на заднем колесе, точнёхонько влетел меж двумя трамваями. Погиб на месте.

Пошли смотреть комнату, дабы оценить, осталось ли что-то на похороны. Фома как раз затеял переезд. Мебель была частично разобрана, частично упакована. Обнаружили, конечно, и массивный, дореволюционной сборки шкаф – гордость отца Фомы – дяди Миши. Тяжеленный шкаф всегда стоял на одном и том же месте – у стены, промяв широкими лапами половые доски. Будто врос корнями. Сдвинуть его казалось невозможным. Но на сей раз его нашли смещённым к центру комнаты. Рядом валялся погнутый ломик. Заглянули от стены и ахнули. Вся задняя стенка была густо заклеена пачками денег, посаженными на скотч. Будто грибы, прилепившиеся к старому стволу. Силач дядя Миша ежемесячно, с получки, приподнимал угол, втискивался и добавлял новые пачки к прежним. Переживший нужду в детстве, он жил скаредно, экономя на всём. Деньги копил впрок – для любимого сына на свадьбу. Разбил его внезапный обширный инсульт. Отвезли в Шестую больницу. Говорить дядя Миша не мог вовсе. Писать не получалось, – руки колотило от трясучки. Время до смерти провёл в страданиях. Всё пытался что-то передать сыну: глазами, жестами. И мучился от невозможности это сделать. Так и умер с болью в глазах. Сын, для которого он копил, в поисках денег, нужных ему позарез, многократно перерывал квартиру и при жизни отца, и после внезапной его смерти. По самым скромным подсчётам, накоплено оказалось не меньше чем на три «Жигуля». Никто, впрочем, не пересчитывал. Невезучий Фома остался невезучим и в этом, – отцовский клад обнаружил через две недели после того, как дореформенные деньги обесценились.

Хоронили Фому Тиновицкого под мотоциклетные гудки. Кажется, все городские байкеры набились в один двор – проводить прежнего вожака. Мотоциклы забили всю асфальтовую дорожку от первого до двенадцатого подъезда. Заняли поляну за кустами акаций, так что открыть двери сараев стало невозможно. И всё-таки мест не хватило. Невместившиеся перекрыли полосу от трамвайных путей до арки. Такого рёва моторов, перелива гудков Дом шёлка не знавал. Кажется, найдись толковый дирижёр или хотя бы заводила вроде Альки Поплагуева, и можно было бы исполнить реквием на клаксонах.

Открытый гроб вынесли из подъезда, поставили на стулья. И тут случился скандал. Зулия вырвалась из рук домашних, кинулась, рыдая, на тело. Билась лбом об угол гроба. В стороне с каменным лицом поджидал муж.

Сарай Фомы стоял пустой. Голубей он, как оказалось, раздал за день до гибели. И всё-таки любимый Чубарый вырвался, вернулся, уселся на крышку клетки, оттряхивался, сея перья, курлыкал – сердился на запропавшего хозяина. Ему носили хлебные крошки, пшено. Через несколько дней пропал, – должно быть, съела кошка.

В условиях повального дефицита возросло число разводов. Всем стало остро не хватать продуктов и денег. Жёны, стараясь прокормить семьи, пахали на двух-трёх работах. После работы выстаивали в очередях – чтоб отоварить талоны.

Мужья мечтали разбогатеть. Собирались по утрам компаниями и вели переговоры. Туда и обратно летали новые, манящие слова: акционерка, прибыль, аудит. И даже появилось вовсе диковинное словечко из закордонной жизни – «вексель». Его бросали в переговорах на стол как козырный аргумент. Мало кто знал толком, что оно означает, но уважительного доверия резко добавляло.

Оська Граневич, которому стали досаждать с предложениями о «крыше», надумал арендовать помещения у обкома комсомола, – туда «братки» добраться пока не додумались.

Не был в обкоме несколько лет. Не знал толком, кто остался из прежних, и остались ли вообще.

С удивлением обнаружил внутри бойкую, оживлённую жизнь. Из распахнутых кабинетов, прежде наглухо закрытых, слышны были телефонные звонки, разносились по этажу возбуждённые голоса.

Заглянул к знакомому заведующему орготдела. Тот, не отрываясь от телефонной трубки, приглашающее замахал – «заходи и закрой дверь».

– Вездеходы! Вездеходы надо брать! – кричал он. – На них всегда устойчивый спрос. Даже в голове не держи – двинем. Пустим через Одесскую таможню.

Закрыв трубку ладонью, обратился к Оське:

– У тебя в армии, случаем, какой-нибудь генерал по снабжению не завалялся?

При отрицательном кивке огорчился.

– А если поспрашать?

Оська неопределённо повёл плечом.

Зав освободил мембрану.

– Есть! – закричал он радостно. – Ко мне сейчас зашёл крупный российский предприниматель. У него «крутые» завязки в армии. Я его подключаю. Только заложи под него ещё один процент… А тебе что, жалко, что ли? Хоп, на связи!

Возбуждённый, кинул трубку:

– Представляешь, если сделка проскочит, сколько с процента поимеем?

– С чего бы проскочит? – подивился Оська. Он всё пытался сообразить, что происходит. – Это ж оборонка! Вопрос боеспособности армии. Под особым контролем! Или ты так шутишь?

– Они тоже в доле, – отмёл сомнения зав.

Вбежал запыхавшийся заместитель. Наспех пожал руку гостю. Выкрикнул, перекрывая дробот пишущей машинки в соседней комнате:

– Владивосток на проводе! Партия овчинных тулупов! Готовы доставить транспортным самолётом, – выкрикнул он. – Цепочка – всего три звена. И, главное, есть реальный сбыт! Но требуют нал!

– Так чего ж стоим? Побежали! – зав выскочил первым. Зам поспешил за ним.

– Попробуй заложи полтора процента! – дыша в спину, настаивал он. – У меня полотдела в доле.

Оба убежали.

Оська ощущал себя в Зазеркалье.

Будь Граневич чуть ближе к повседневной жизни, сообразил бы.

Расторговывался стратегический запас армии. И в первых рядах идущих в цепи – как всегда, беспокойные комсомольские сердца. Обком жил полной грудью.

Впрочем то же происходило чуть ли не во всех учреждениях Советского Союза. Начались перебои в работе Госснаба. Сбыт и снабжение, спаянные прежде договорной цепью, разом ослепли и принялись искать друг друга на ощупь.

В город вернулся Лапин. Был послан к председателю горисполкома от штаба Ельцина, выдвинувшегося на пост президента РСФСР. Прибыл, по сути, на роль, ему хорошо знакомую, – смотрящего. Самолюбивый Девятьяров к появлению бывшего «братка» отнёсся настороженно. Но он сам предполагал избираться на должность председателя облисполкома – фактически хозяина региона. И исход выборов во многом зависел от поддержки Ельцина, всё больше отодвигавшего на второй план выдохшегося президента СССР. Лапин привёз с собой несколько политтехнологов. Стали активно разрабатывать план избирательной компании Девятьярова. Был Лапин энергичен, инициативен, умел заставить работать других. Даже сам придумал предвыборный лозунг – «Избирателя никогда не предавал». Это было правдой. На реальные выборы Девятьяров шёл впервые, и случая предать пока не было. Они сработались. К тому же на глазах Девятьярова рассыпался на части и потихоньку умирал комбинат «Химволокно». Всё пристальней глава города стал изучать реестровый кадастр. Чем больше изучал, тем большим лакомством выглядел комбинат. На площади, на которой он раскинулся, можно было бы поднять целый микрорайон. Голова слегка кружилась – трудно было обсчитать прибыль, что получил бы генеральный застройщик. Лапин и в этом стал ему единомышленником и подспорьем. К тому же у Лапина оказалось чувство юмора, пусть и своеобразное. Погружённый в избирательный ритм, придумал лозунг и для этого случая – «Задачи нам по плечу. А не по плечу, так по карману». Вывесил в кабинете. Девятьяров, проходя мимо, поощрительно посмеивался.

Как первый шаг, договорились с гендиректором Горошко, что безопасность комбината станет обеспечивать ЧОН – охранное предприятие, созданное при участии самого Лапина. Отныне комбинат стал для Девятьярова прозрачным, словно аквариум.

При внешней несхожести комсомольский функционер и «вор в законе» оказались подстать друг другу. Лапин при неспешной, вкрадчивой манере общения сразу вызывал в собеседниках страх. Девятьяров за годы партийной работы научился выглядеть спокойным, надёжным, респектабельным. Но в глубине глаз его неизменно поблёскивал холодный лазер, готовый прожечь в минуту. Только мало кто умел его разглядеть.

Меж тем подошёл Алькин день рождения. Первый без него. Посиделок устраивать не захотелось. Просто пошли вдвоём по Никитинской набережной на берегу Волги, примериваясь к кафе или рюмочной.

Через арку жилого дома были видны два контейнера для мусора. От одного из них отделился незнакомец – вполне приличного вида. Вышел на набережную.

– Нет! И здесь нет, – простонал он. – Придётся идти в аптеку.

В другое время загадочная эта фраза стала бы роскошным поводом для зубоскальства. Но не сегодня. К тому же у второго контейнера они увидели старичка в домашнем джемперочке. Зарывшись с головой в «мусорку», он шуровал внутри шваброй, очевидно, прихваченной из дома. У ног стояло несколько перетянутых бечёвкой книжных стопок. Это был бывший директор Десятой школы Анатолий Арнольдович Эйзенман. Ныне – пенсионер.

Подошли.

– Здравствуйте, Анатолий Арнольдович, – поздоровались они на два голоса.

Тело над контейнером вздрогнуло, закаменело. Наконец, наружу показалась взлохмаченная голова.

– А, ребята, – кисло поздоровался он. Показал на книги. – Вот что делается. Гаршин, Панова, Плутарх, Гомер! Недавно двухтомник Фабра нашёл. Книги в мусор! Докатились. А ведь существует прямая связь между отношением человека к книге и отношениями в обществе. Это сообщающиеся сосуды! Когда выбрасывают Гомера и приобретают сонники и хиромантию, в стране происходят необратимые процессы!

Анатолий Арнольдович говорил горячо. Но за излишней горячностью проступало смущение. Данька заметил, что ногой он потихоньку заталкивает под контейнер пакет с костями – явно из той же мусорки.

Друзья переглянулись. Под благовидным предлогом распрощались, пообещав заглянуть в ближайшее время. Распрощались с тяжёлым сердцем. Похоже, заслуженный учитель Республики жил впроголодь.

Перешли на другую сторону Волги. Возле памятника Афанасию Никитину на редких прохожих набрасывались развесёлые зайки, мишки, ослики с табличками на груди, требовательно зазывая в магазин «Мир кожи». Оживление их настолько не подпадало под настроение друзей, что Клыш совсем было приготовился шугануть приставал, как вдруг один из заек отошёл в сторону и стянул с головы шлем. Под ним оказалась пятидесятилетняя женщина с измождённым лицом и потухшим взглядом. Должно быть, одна из лишившихся работы.

Зашли в рюмочную на проспекте Мира, неподалёку от УВД. Рюмочная была пуста. Лишь у углового столика вполоброта нахохлился над пустым стаканом странного вида опоек. Низенький. В галошах, протёртых шароварах, с окладистой, не по росту, длинной бородой. Эдакий Черномор. Друзья вытащили прихваченные Оськой чебуреки, разлили по первой. Заслышав булькание, опоек тихо простонал.

– За Алого! – Клыш приподнял стакан. Оська кивнул. Пили за друга, ещё не поминая. Но уже не чокаясь.

– Может, и мне капнете, – подошёл странный сосед. Подставил свой стакашек, улыбнулся искательно, щербатым ртом. – За Альку я б тоже выпил.

Друзья принялись вглядываться.

– Не может быть, – произнёс Оська.

– Чтоб я сдох, – согласился Клыш.

Перед ними стоял Коля Рак. Поэт и теперь – по виду – бомж.

– Никто не узнаёт, – сообщил Коля, отчего-то довольный.

Клыш налил.

– За Альку, – Коля поспешно схватил стакашек, выпил, проливая. Поёжился. Затих сладостно. – Очень я, как узнал, переживал. Нашли кого убить. Ну, пусть балагур. Но ведь весельчак совершенно беззлобный. И – нате! Такого ломом по голове – вовсе совести надо не иметь.

Оська икнул. У Клыша клацнули зубы. С изменившимся лицом ухватил Рака за плечо. Тот ойкнул.

– Говори! – глухим голосом потребовал Клыш.

Коля потёр плечо.

– Я в Кувшиново думаю уехать. За трактор сяду, по меже… Мать-родина… Земля не выдаст…

– Говори же, сволочь! – сорвавшимся, не своим голосом выкрикнул Оська. Вновь икнул.

В рюмочной меж тем появились новые посетители. Стали оглядываться на крики.

– Налей, чем сволочить, – обиделся Рак. – Человек только из рабства вызволился. Я, может, сам думал вас найти. Как из рабства отпустили, так и думал. А потом подумал, может, и сами знаете.

Выпил новую порцию, важно огляделся.

– Первым делом – это то, что я эту карту треклятую у помойки нашёл, – сообщил он. Увидел перед собой две пары выпученных глаз. Вскинул руку жестом оратора, успокаивающего аудиторию. Заговорил более-менее внятно.

За пару недель до того Коля Рак занимался привычным делом – искал где выпить. Под лавкой в сквере обнаружил оброненную карту банка «Пионер». Перед тем сутки не ел. Живот просто пучило с голода. В надежде, что на карте есть деньги, привёл себя, как мог, в порядок и зашёл в ресторан «Витязь». Как-то просочился мимо швейцара, уселся на свободное место, сделал богатый заказ. Заказ приняли. Рваные джинсы с галошами спрятались под столом, а осанистая борода произвела впечатление. Наевшись от пуза под Блек Лэйбл, протянул карту. Карта оказалась пуста, а ресторан, как выяснилось, принадлежал Лапину. Подошли плечистые качки, без разговоров подняли, кинули в «Жигули», замотали глаза, отвезли в какой-то частный дом в Затверечье, в большой подвал, с кранами и мойками. Там содержались должники бандитов – рабы. В подвал подвозили пустые бутылки в ящиках. Должники их отмывали, и посуда вновь увозилась. Держали в рабах, пока полностью не отрабатывал долг. Там же, в подвале, и отсыпались – на нарах. Единственно – в сортир выпускали в смежную комнатёнку с очком в пол – под присмотром. Как-то Раку приспичило, а выводящего на месте не оказалось. Пошёл сам. Проходил мимо комнаты охраны. Дверь оказалась приоткрыта, да и говорили громко, пьяными голосами. Жаловались меж собой. Остановился – может, удастся сбежать. Услышал фамилию Поплагуева. Навострил уши. Оказывается, эти боевики вместе с другими охраняли какой-то груз на Ярославском вокзале в Москве.

– Причём тут вокзал?.. Почему в Москве? Откуда – в Москве? – взволновался Клыш.

– Так говорили, по приказу Лапы. Он как раз этот груз встречал на товарной и разгонял по точкам. А уж для кого, не разобрал. Да эти и сами не знали толком. Не их ума дело. Просто он им сказал про Поплагуева, что суёт длинный нос. И опять полезет совать. И если отловят, то нос укоротить. В смысле – убить. Даже сказал, когда сунется. Я так понял, Лапу кто-то предупредил. И Поплагуя уже специально отлавливали.

Коля умоляющим взглядом показал на пустой стакан. Оська плеснул. Рак приподнял важно, выпил, уже без подобострастия, с достоинством. Хмель начал добирать своё.

– Дальше, – слабо попросил Оська. Рюмочная меж тем незаметно наполнилась.

– Так и убили. Забили ломами прямо на путях, – шёпотом сообщил Рак. Скорбно глянул. Клыша трясло. Оська замер недвижно. Ни звука, ни движения. Но по пухлому лицу его обильно текли слёзы.

Клыш первым взял себя в руки.

– А почему жаловались? – вернулся он к началу рассказа.

– То-то что! – Коля с важностью выпятил губу. – Я так понял, Лапа того, кто Поплагуева убил, самого после… Что-то не так он сделал. Ну, вот эти и боялись, что до них очередь дойдёт.

– Кто они? – спросил Клыш.

Рак только хихикнул в ответ.

– Хотя б подглядел в щёлку?

Коля замахал руками, будто от нечистой силы отмахивался.

– Что ты? Да если б ползвука… Они б меня самого там же. Уж если Поплагуя!.. На весь Союз гремел!

Ни точного адреса, ни каких-то примет, имён он не запомнил.

Клыш попробовал продолжить вопросы. Но наткнулся на бессмысленную, блуждающую улыбку. Много ли алкоголику надо, – Рак опьянел.

Через минуту сообщил лукаво, что хочет пи-пи. Выскочил на улицу. Пошли следом. Его уж не было. Стали звать, забежали во двор по соседству. Увы!

Клыш остановился у ближайшей берёзы, с чувством припечатался лбом.

– Лошара! – обругал он себя. – Ведь сразу не сомневался, что Лапа. А потом по ложному следу припустил.

– Ты ж не мог знать, что Лапин «левыми» вагонами заправляет, – как мог, утешил Граничка. – Постой! – перебил он себя. – Но ведь ты говорил, что он при штабе Ельцина… Что ж получается?..

Он сбился, боясь продолжить.

Понурые друзья добрались до дома Шёлка. Зашли в квартиру Клыша.

– С чего начнём? – спросил Оська. – Предлагаю искать эту моечную. Может, через бывших рабов? Среди бомжей если… Тот же Рак кого-то да запомнил.

– Не надо, – возразил Данька. – Начнём искать, тут же пройдет слух. А кто на выходе? Шестёрки.

– Тогда?..

– Надо просто убить Лапу, – как о деле решённом сообщил Клыш. – Я пока проведу подготовку. Наружная охрана, «личка», маршруты движения, пути отхода. Когда буду готов, мы его положим.

– Точно, что мы?! – требовательно уточнил Оська.

– Точнее некуда. Ты пока будь, как всегда, на хозяйстве. Веди свои переговоры. Поругайся с кем-нибудь, чтоб на глазах у всего города. Чтоб муха под нас не подкопалась!

Друзья с тяжёлым сердцем распрощались.

Проводив Оську, Клыш залез на антресоли, где прятал давний, «меншутинский» револьвер. Тщательно прочистил оружие.

На самом деле втягивать в операцию Оську Клыш вовсе не собирался. Сам выследит, сам и положит отморозка.

Отныне Клыш сутками бродил по городу. Возвращался, что-то набрасывал на бумаге и валился спать, чтобы, проснувшись, продолжить поиск.

Результаты наблюдений расцвели ответвлениями, кружками, галочками, пометками – «отработано», – будто старый дуб с раскидистыми ветками. Как прежде, – планы по уголовным делам.

Как-то среди ночи в квартиру позвонили. Клыш взметнулся.

Подкрался к двери, приложился к глазку. На площадке стоял Меншутин.

– Как раз в глазок бы и выстрелить, – снасмешничал он. Клыш открыл, зыркнул взглядом по лестнице.

– Один я, – успокоил его Меншутин. – Специально по ночи пришёл.

Он протиснулся в прихожую. Клыш глянул повнимательней. На начальнике банковской охраны был итальянский костюм «Trimforti» и бордовый галстук «Валентино».

Правда, сидело всё это на нём так же мешковато, как и прежний костюм, ношеный-переношенный, пошитый из синтетики на камвольном комбинате. Шузы, наверняка дорогие, были покрыты многодневной пылью и уже в трещинах.

Меншутин, не спрашивая дозволения, прошёл к столу, зыркнул вскользь по разложенной схеме.

– Что? Прокололся? – догадался Клыш.

– Как слон в посудной лавке, – подтвердил Боб. – Уж через два канала получил наводку, что кружишь вокруг Лапы. Замочить его при таком подходе, – он кивнул подбородком на схему, – может, и замочишь. Но сделать втихую, чтоб самому с концами, – у тебя не выйдет.

– Как доведётся, – Клыш повёл плечом.

– Ну и лох! – Меншутин рассердился. – Зачем ломать себе жизнь, если можно то же самое чужими руками. На всё свои методы.

Клыш вскинул голову.

– Ты мой шпалер сохранил? – спросил Меншутин. – Ведь знаю, что заныкал. Ну?

Клыш промолчал, выжидая. Меншутин кашлянул недовольно.

– Из этого револьвера в восьмидесятых во время ограбления квартиры была застрелена секретарь Старицкого горкома партии Девятьярова, мать нынешнего председателя горисполкома, – сообщил он. – Пуля в хранилище. Все доказательства, что убийца – Лапа, мною собраны. Комбинация, кем и под каким углом всё будет передано Девятьярову, подготовлена. Ты и я останемся в стороне.

Шрам на лице Клыша дрогнул, взбежал от губы к брови, и там замер.

– Я вовсе не собираюсь помогать посадить Лапу, – отчеканил он. – Я хочу, чтоб он умер. И он умрёт!

– Так и Девятьяров хочет того же! – возразил Меншутин. – Чтоб долго не толочь воду, – он сам много лет разыскивает убийцу матери. И совсем не затем, чтоб арестовать… Ты его клыки видел? Никто не видел. Потому что до поры прячет. Он не простит!.. И я не прощу, – упрямо закончил он.

Клыш поверил. Всё это время Меншутин помнил о пережитом унижении и ждал случая отомстить. Случай настал.

– А что же Девятьяров? – спросил Клыш. – Он же после этого сам сделается мишенью для киллера.

– Да уж не глупее нас с тобой. Изловчится!

Клыш извлёк револьвер. Протянул Бобу.

– Смотри! – произнёс он.

Через месяц во время охоты в Завидовском спецзаповеднике Лапин, будучи на подпитии, сошёл с номера, вышел на биссектрису огня и был убит случайным выстрелом егеря.

Избирательная компания от этого, впрочем, ни мало не пострадала. По всем вопросам Лапу заменил его многолетний помощник – Лисёнок. Организатор той самой несчастливой охоты.

Глава 9. Бывший принц, ныне – леший

Наталья Гаух – худенькая, со стрижкой каре, с косметикой, наспех нанесённой на миловидное личико, сидела на переднем сиденье «мерседеса» рядом с водителем и спешно перебирала документы в картонной папке. Несмотря на молодой, на грани с юностью, возраст, Гаух уже была успешной бизнесвумен. На заднем сиденье разместились трое: школьник, уткнувшийся в учебник, – младший брат Ивашка, рядом секретарь и охранник.

Секретарь уж не раз страдал от властности и взбалмошности молодой «хозяйки». Поэтому сейчас услужливо подался вперёд – подчёркивая готовность дать разъяснения по любому, самому неожиданному вопросу. Они опаздывали на переговоры. Опаздывать Наталья не любила, и то и дело зыркала на водителя. Машина с киевскими номерами мчалась по летнему Ярославлю, притормаживая на перекрёстках. Очень мешали мальчишки-мойщики. Дождь, ситом сеявшийся с неба, смешивался с грязью на асфальте и залеплял лобовое стёкло. И под светофорами мойщики с тряпками накидывались на дорогую «иномарку» и принимались интенсивно тереть лобовое стекло, ещё больше ухудшая видимость.

– А ну марш отседа! – привычно покрикивал на пацанов водитель. – А ты ещё тут!.. Леший! – рявкнул вдруг он, повернувшись вправо. Наталья удивленно подняла головку и невольно отшатнулась.

– О господи! – вырвалось у неё.

Через боковое стекло на неё в упор глядел урод. С носом, будто прилепленным к правой щеке, со скошенной на сторону челюстью, с сивыми нечесаными волосьями и безумными, навыкате глазами.

Урод улыбнулся заискивающе, распахнув беззубый рот.

– Помоги, добрая душа! – прошепелявил он. Растёкся в трогательной, детской улыбке. Чем-то эта нелепая улыбка защемила Наталью. Не веря себе, скосилась.

Загорелся зелёный свет. Водитель надавил на газ.

– Тормоз! – гаркнула Гаух. От неожиданности шофёр резко тормознул и съежился, ожидая удара по бамперу. По счастью, ДТП не случилось, но сзади всё гудело и негодовало.

– Не упусти его! – приказала Наталья охраннику. Охранник тотчас выскочил из машины и прямо меж машин ринулся за удаляющимся уродцем. Тот шёл, согнувшись вперёд, подволакивая ногу. «Мерседес» потихоньку съехал к обочине.

Охранник меж тем догнал бродягу и удерживал его за руку. Урод оказался неожиданно высок и строен. Так что изуродованная голова казалась приставленной с другого тела. Наталья вышла из машины. Подрагивая, подошла. Ещё раз вгляделась.

– Ты не помнишь меня? – спросила она.

– Добрая душа, – повторил бродяга.

– Совсем, совсем не помнишь? – попросила Наталья умоляюще, уже без надежды.

Бродяга ощерился всей беззубой пастью.

Наталья постучала себя пальцем в грудь.

– Я – На-та-лья, – произнесла она по складам. – Туська! – поправилась она.

– Туська! – повторил бродяга. В глазах проскочила искра. И вновь угасла.

Подошли остальные.

– А ты вспомнил? – требовательно обратилась она к брату.

– Откуда? – Ивашку брезгливо передёрнуло.

– Расспроси всё о нём, – предложила Наталья охраннику. Сама встала рядом.

Увы! На все вопросы бродяга лишь добро улыбался во всю щербатую пасть и кивал.

Охранник озадаченно повёл шеей, ткнул в зазубренный шрам на затылке.

– Здорово его, видать, приложили. На всю голову память отшибли.

Подозвали мальчишек-мойщиков.

– Кто он?

– Дурачок, – ответили те.

Появился чуть ли не год назад, откуда, неизвестно. Документов нет. Как зовут, не помнит. Живёт при церкви неподалёку, прибирается, за что его кормят.

Наталью проводили в церковь, где безумца приветили и, кажется, полюбили. Но, увы, ни священник, ни служки ничего больше узнать о нём не смогли.

– Я забираю его с собой! Буду лечить, – объявила Наталья. Зачерпнула из сумочки пачку денег: – Это на службы за его здоровье!

– Поедешь со мной?! – спросила она бродягу. – Я тебя не обижу.

– Туська! – ответил безумец.

Подбежал секретарь, постукивая по часам:

– Наташа! Уж пятнадцать минут как опаздываем!..

– Найди адрес ближайшей нейроклиники, – распорядилась Гаух.

– Так контракт! – залепетал секретарь. – Год согласовывали.

– В клинику! – повторила она – непререкаемо.

Секретарь, понурившись, отошёл, – в этом контракте у него был личный интерес. Втайне от руководительницы договорился о пяти процентах отката.

По дороге заскочили в бистро, сделали заказ. Наталья придержала официанта.

– Только чтоб сырники со сметаной, – уточнила она.

– Сыр-ни-ки! – повторил безумец. Потянул носом. – Тётя Тамарочка!

– Глянькось, уже кого-то вспоминает, – усмехнулся охранник. – При таких темпах лечение скоренько пойдёт.

В офис к «Благородным донам» подъехала делегация с «Химволокно». Главный механик Беленов, новый главный инженер, главный технолог, главный энергетик, руководители производств. Комбинатовская головка. Почти сплошь – прежние земцы. Не было лишь директора – Горошко. Расселись, отдуваясь и переглядываясь. Секретарши, как положено, разнесли кофе. Принялись попивать.

Догадаться, с чем приехали, было нетрудно. Подобно прочим промышленным предприятиям, залихорадило и недавнего флагмана советской химической индустрии. Отделы сбыта и снабжения, не вылезая из командировок, мотались по стране в поисках покупателей.

Но прежняя продукция интереса не вызывала, а у тех, у кого интерес оставался, исчезли деньги. Иссякли они и у «Химволокно». Осели оборотные средства в кооперативах-посредниках.

Подоспело время приватизации. Надо было решить, как и по какой модели провести акционирование. Показалось, что это удачный повод избавиться от лишнего балласта.

Подобно тому, как угодившая в капкан лиса отгрызает собственную лапу, было принято решение избавиться от всего, что требует расходов, или балансирует на грани выживания, – от социалки, от убыточных производств. «Химволокно» расчленили на несколько самостоятельных юридических лиц. Всё самое ценное, сулящее прибыль, было оставлено за материнской компанией.

Это, впрочем, не помогло. Ни производство полипропелена, ни цех АРМОСа, на которые возлагались главные надежды, так и не были завершены. Не хватало средств не только на запуск новой продукции, но уже и на зарплаты. Начались аккуратные увольнения.

Светка глядела на непрошенных гостей откровенно враждебно. Терпения у неё хватило на несколько минут.

– И чего надо? – вопросила она – непиететно. – Кофе припёрлись на халяву попить? На комбинате, поди, уж и на кофе нет?

Оказавшийся тут же Клыш усмехнулся, – Светка то и дело хлестала наотмашь и частенько попадала в глаз.

Все смутились. Больше всех смутился Оська.

Поднялся главный механик Виталик Беленов – давнишний Оськин приятель.

– Мы тут посоветовались, – он сделал округлое движение, и все шеи закачались в знак подтверждения. – Есть мнение… В общем, Осип, возвращайся гендиректором. Надо спасать комбинат.

– И Горошко согласен? – вмешался Клыш. Ожили, зашумели.

– А чего ему остаётся? – подал голос главный технолог. – Расфукал что можно. Вот глянь, чего обнаружили.

Оське протянули копию договора на поставку в Италию целлюлозы по 3(три) доллара. Подписан договор был генеральным директором Горошко.

– Это при себестоимости порядка шести! – наседал главный технолог. – И как после этого комбинату не вылететь в трубу?! А этот, как с гуся вода, всё по загранкам… Да и сейчас в загранке… Хватит с него и замом главного инженера. Это если ещё ты, Осип, сам захочешь его оставить. А нет, так проголосуем и…

Башлыкова уж сами отсекли. В общем, ждём твоего слова!

Потоптавшись, вышли.

– Ишь ты, – расфукал! – передразнила Светка. – А сами вроде не при делах! Каждый в три глотки хапал, а теперь нате – расфукал!

Она пригляделась к задумавшемуся мужу, разгорячилась.

– Они что к тебе, как к специалисту на поклон пришли? Черта с два. Знают, что при деньгах. Свои прожрали. Теперь твоим пришли кланяться. Протянешь руку – и слямзят. И опять – не при делах. Нищеброды! И думать нечего. Давай прямо сейчас перезвоню…

Светка потянулась к телефону.

– Понимаете, ребята, – Оська почесал свою копну. Уже не огненную, как прежде, а будто подпалённую. – Комбинат – это ведь не их личное. Это – Комков, дядя Толечка. Да и сейчас тысячи рабочих. Им-то куда? Я тут прикинул… – он потянулся к верхнему ящику, выудил тисненную золотом папку – «Делегату съезда работников химической промышленности», раскрыл.

– Ох дурак! – прошелестела Светка. Гранечка заискивающе хихикнул.

– По цеху полипропелена осталось не так много. Есть смысл переключиться на Германию. Совсем другое качество и разумная цена. Насчёт Армоса тоже реально, хоть и придётся повозиться. Новая котельная, воздушная, холодильная, азотная станции плюс подкупить оборудование для арамидного цеха. Со всеми сопутствующими затратами уложимся в пять миллионов долларов. Полагаю, банк нас, если всё правильно расписать, кредитует.

– Подо что?! – змеёй прошипела Светка. – Детей по миру задумал пустить?

В семье Граневичей появился второй ребёнок.

Оська вздохнул:

– Да, конечно, придется все производства оформить в залог… Риск есть. Но, считаю, – соразмерный. Как ты, Данька?

Клыш сидел, скрывая улыбку. Ему нравилось наблюдать сочные сцены меж женой и мужем. И всякий раз с горечью представлял, что точно так же мог бы и сам шутливо собачиться с Кармеллой.

– Чего обсуждать, раз уж ты решил, – ответил Клыш. – Химик я не великий. Но чем смогу, подопру.

– Во! Оба! – Светка закрутила пальцем у виска.

Оба благородных дона впряглись в работу. Пропадали по целым дням. Генеральный директор Граневич не вылезал с химкомбината, директор по юрвопросам Клыш мотался меж банком «Пионер», – оформлял пятимиллионный кредит, – и таможней.

Согласование кредита прошло на удивление беспроблемно.

Президент банка Баулин встретил Граневича с Клышем радостно.

– Сам давно в сторону комбината поглядываю. Какой же банк без серьёзного холдинга? А тут и искать не надо – под рукой. Просрали, конечно, всё, что могли, руководы-куроводы. Но раз ты, Оська, становишься на хозяйство, под тебя деньги дам. Прожекты твои читал. Считаю, что всё реально. Особенно с Армосом круто замешано. И очень удачно, что акционировались. Мы после под этот кредит двадцать пять процентов акций на банк перепишем. Как, Клышка, возьмёте в кумпанство?

– Хоть ты и редкостный мудак, но деньги считать умеешь, – согласился Клыш. Оська подтверждающе кивнул.

– Тогда по рукам и побежали? – Робик нажал на кнопку: – «Мартельчику» и всё, что к нему положено, моим дорогим компаньонам.

На хозяйстве в офисе оставалась Светка. Выстроенное трёхэтажное здание вмещало много подразделений, направлений, и Светка на удивление лихо со всеми управлялась. Даже завела собственный секретариат. Тем не менее, трубку городской связи поднимала сама. Когда раздался очередной телефонный звонок, она просматривала подготовленные на подпись документы.

– Да, – ответила на звонок Светка, не выпуская ручки. Поперхнулась. – Да! Ждём.

Едва разъединившись, набрала мужа.

– Оська! – прокричала она. – Тут что-то странное. Женский голос. Назвала ваши имена. И как бы про Альку. Будто что-то знает. Говорит, будет через полчаса.

Минут через двадцать с разных концов города едва не одновременно примчались Клыш и Граневич.

– Сама не поняла толком, – невнятно объяснилась Светка. – Чертовщина какая-то.

Подняла трубку внутренней связи. – Да, да, пропустите.

Все трое не отводили глаз от двери.

Короткий стук. Вошла хрупкая стильная женщина с короткой стрижкой, в кожаных брюках, заправленных в замшевые сапожки. В шифоновой блузке.

О ней можно было бы сказать – юная, если б не властно поджатые губы и жёсткий, требовательный взгляд. Огляделась. Сверилась с листочком.

– Я хочу видеть… Оську и Даньку, – произнесла она хрипловатым голосом.

Те переглянулись, озадаченные.

– Ну зачем же так официально? – ответил Данька. – Можно запросто: товарищ Клыш и товарищ Граневич. Это мы. А Вы, простите?..

– Наталья Гаух, – представилась она, не отреагировав на шутку. – Скажите, знаете ли Вы некоего Олега Поплагуева?

– Знали, – сквозь зубы подправил Клыш. – Только не некоего, милая барышня!..

– Это наш друг, – подтвердил Оська.

– Друг… – она прищурилась зло. – А если друг, что ж вы его в беде бросили?! Сами-то, как вижу, вполне себе устроились. При машинах, лапсердаках. Совесть-то не мучит?

Она с вызовом смотрела в вытаращенные глаза.

– Слушай, ты!.. – прохрипела Светка. Две заносчивые дамы сцепились взглядами.

Странная визитёрша процокала к открытому окну, махнула кому-то: – Заводите!

Обернулась:

– Только, пожалуйста!.. Ему нельзя пока волноваться.

– Сюр какой-то, – пролепетал Оська. Отёр пот.

Гаух, заслышав шаги в коридоре, быстро вернулась к приоткрывшейся двери.

– Сюда! Только не волнуйся, милый! – произнесла она. В кабинет, поддерживаемый ею, вошел с иголочки одетый человек – с совершенно изуродованным лицом, с тихой блуждающей улыбкой. Он был бы статен, если б не приволакивающаяся нога и выдвинувшееся вперёд плечо.

Наталья подвела его к креслу, усадила при общем ошеломлённом молчании. Встала рядом – часовым.

– Аленький! – первой подала голос Светка. Она сползла со стула, подползла к креслу, уткнулась в ноги.

– С-светка, – Алька положил руку ей на голову. Глянул на оторопелых друзей. – П-привет, б-благородные доны.

На него набросились.

– Нельзя! – вскрикнула Наталья встревоженно. – Пока нельзя!

Оглаживания сделались нежнее.

– Ты-то сама кто? – спросила рыдающая Светка.

– Принцесса, – высокомерно ответила гостья.

Светка тотчас набычилась.

– Почему собственно принцесса?

– Потому что он – принц! – показала она на Альку.

– Дурдом на выезде, – буркнула Света. Впрочем, было не до свары. Все стремились лишний раз коснуться Альки, убеждаясь, что перед ними не мираж. Оська первым оторвался от товарища.

– В самом деле, кто-нибудь хоть что-нибудь, наконец, скажет? – взмолился он.

Клыш подставил Наталье кресло, усадил за плечи.

– Раз уж нельзя волновать его, перескажи ты, – предложил он. – Первым делом, – знаешь, как он уцелел?

Оказалось, Альку и впрямь подкарауливали на путях. Скрутили. Оттащили в безлюдное место. Били битами, ломами.

Ему повезло. Забив до бесчувствия, отошли за лопатами, чтоб там же закопать. Кое-как поднялся, поковылял по путям, залез в случайный состав. Состав тронулся. Очнулся в Ярославле. Ничего не помня.

– Называется амнезия, – захихикал Алька. Теперь происшедшее стало казаться ему смешным.

В эту минуту Данька, глядя на искалеченного друга, горько жалел, что не сам убил бандита.

Наталья перехватила взгляды.

– Худшее уж пройдено. Ещё месяц-другой в нейроклинике, – произнесла она. – Ногу, правда, полностью не восстановишь. Зато лицо подправим. Что-то у нас умеют. С чем-то в Германию поедем. Конечно, так, как прежде, не получится. Ну ничего, – она успокоительно улыбнулась Альке, – был принц, станешь – король. Мы приехали на сутки, – сообщила она. – Олежек очень хотел с вами повидаться. Завтра возвращаемся домой, в Киев.

– Почему собственно в Киев? – не понял Оська. – Его дом здесь. И всё, что нужно, мы обеспечим.

– Его дом в Киеве, – возразила Наталья. – Там, где и мой. Он мой муж! Да, как вернулась память, он всё время про вас вспоминает. Но имейте в виду, я его никому не отдам! Слышите?

Она тревожно огляделась.

Алька погладил её по руке. Призывая к вниманию, поднял узловатый, сломанный палец.

– Т-туська! – со значением сообщил он.

Мужчины тотчас подошли к ручке – с поцелуем. Приобняла гостью и Светка:

– Повезло тебе, девка. Какого туза отхватила! Всё, что здесь есть, – третья часть твоего мужа!.. И вообще – ото всех нас!

Сочно поцеловала в губы.

Наталья, успокоенная тем, что ненаглядного принца у неё прямо сейчас отбирать не станут, потеплела.

– Скажите, Олежек хотел побывать в Доме шёлка, потом на кладбище… Кто-нибудь с нами сможет поехать?

– Кто-нибудь? – нервное перенапряжение, в котором пребывал Оська, разразилось истерическим хохотом.

– Кто-нибудь! – повторял он, то ли смеясь, то ли плача. Смех заразил Даньку. Навзрыд зарыдала Светка. А там и сам Алька щербато осклабился.

В августе 1991 года случился путч. Следом развалился Советский Союз. В СССР велись широкие дискуссии о мироздании. В журнале «Знание – сила» вовсю шли диспуты о возможных причинах гибели человечества. От нового потопа или при наступлении ледяной зимы. Разрушение земного шара от случайного метеорита, взрыв солнца, после которого погибнет всё живое. Никакая крайность фантазии не возбранялась. Категорически не дозволялось лишь одно – допущение о возможности гибели СССР. Это уже была ересь. Государство Союз Советских Социалистических Республик было построено на миллионолетия.

Рассы́палось оно ежемоментно. Будто здание, в которое недовложили цемента, при лёгком толчке.

Даньку пригласил в гости дядя Слава Филатов. Встретил в мундире, уже с двумя генеральскими звёздочками.

– Поздравляю, – Клыш показал на вторую звездочку.

– Не с чем. Допоздравлялись уж.

– А я боялся, что ты к путчистам примкнёшь, – сказал Данька.

– Не успел… – признался, к изумлению Клыша, Филатов. – Идиоты! Простого дела не смогли. Большевики в семнадцатом без шансов, считай, никто и звать никак, – а сумели-таки. А у этих всё под рукой – и – нате получите!

– Но ведь какой всплеск протеста! Люди под танки бросались, – напомнил озадаченный Клыш.

– Бросались! – неприязненно подтвердил дядя Слава. – С голодухи куда ни бросишься. А ты выгрузи из всех составов на путях запасы продовольствия и объяви по тому же телевизору, – вот, мол, лжедемократы попрятали от народа. А мы их, саботажников, вывели на чистую воду, и теперь предлагаем дорогим своим гражданам мчаться и раскупать по дореформенным ценам. И – адреса пунктов продаж. И куда твои герои бросились бы: под танк или за водкой?

Клыш невольно хмыкнул. В такой плоскости августовские события никто ещё не подавал.

– Не любишь ты, дядя Слава, демократию, – подметил он.

– Что тех, что этих. Демократия, автократия, – разные ширмы для жлобов. Вроде как для разведчика слова – ширма для мыслей. Те бы победили – свою демагогию сейчас бы развели. Да об них что теперь говорить. Эти дорвались – под лозунги приватизации расхапывать начнут державу на куски.

– Все ждут, что Ельцин назначит суд над КПСС, распахнёт архивы на репрессированных, чтоб каждый причастный, на свету как таракан заметался. Такое массовое покаяние, – припомнил Клыш, вроде с усмешечкой, но исподволь следя за собеседником.

– Покаяние! – передразнил дядя Слава – с горечью. – Да разуйте вы глаза! Это не тот Ельцин, что к власти пёр. Этого уж засосало. Согласования с правыми, левыми. Баланс интересов. А интересы что у правых, что у левых, если дорвались до власти, одни и те же, – чтоб тишком. Какой после этого суд? У любого политика одна и та же подлость в мыслях. Но демократия – это когда ты рад бы всю страну за глотку схватить, да боишься, потому что за дверью другой желающий подкарауливает. Оступись – и свалят. А если бояться некого, значит, – тирания. Это уж вовсе не дай бог!

Он глянул на Даньку пристально:

– Но другой Родины у нас нет, парень. Худо ей, бедолаге. Потрошат на части. Но что осталось, то требует охраны. Во все времена, при всех режимах кто-то должен на сигнальной вышке стоять. Разведка и контрразведка при любой власти нужны.

Данька, догадавшись, встрепенулся.

– Пойдёшь? – спросил дядя Слава. – Сейчас самое время.

– Как отец?!

– Именно. На дальние подступы, так что видеть тебя из Москвы будут два-три человека. Связи, само собой, придется пресечь. Родственники, да и друзья…

– Согласен! – обрубил разговор Клыш.

Генеральный директор «Химволокно» Граневич трудился над реконструкцией истово. Порой ночуя в кабинете. Заставил работать, не считаясь со временем, весь состав ИТР. Трудились охотно. На горизонте проступал успех. Комбинат на всех парах спешил к выпуску новой, спросовой продукции. Первым готовилось к пуску производство полипропелена. Ждали последние комплектующие из Германии, уже проплаченные. Заранее согласовывались контракты на поставки. По-прежнему случались задержки с выплатой зарплат. Но на проходной был вывешен график пусков… Все входящие на смену видели, что светлый день перелома близок, и сами торопились к станкам.

Осталось растоможить последнюю партию комплектующих, смонтировать и запуститься.

Граневичу в режиме онлайн докладывали. Оборудование отгружено. Оборудование пересекло границу и поступило на таможню. И совершенно неожиданный звонок под ночь: купленное оборудование арестовано на таможне.

Граневич заметался по таможенным службам. Внятного ответа о причинах ареста не получил. Но сразу вслед за этим на комбинат обрушились налоговые проверки. И почти тут же бухгалтерия известила, что банком приостановлен очередной кредитный транш. Оська поехал к Баулину. Клыша рядом уж не было, – пропадал в Москве, откуда время от времени позванивал.

Баулин встретил гендиректора непривычно смущённый. Усадил в кресло. На журнальном столике уж стоял разлитый в два бокала коньяк и блюдо с порезанным лимончиком.

– Здорово, заёмщик! – распахнул Робик обманчиво радушные объятия. Пододвинул гостю бокал. Оська свой бокал отодвинул.

– В чём дело? – спросил он.

Робик вздохнул сокрушённо:

– Но только, если что, я тебе этого не говорил.

Оказалось – причина в новом хозяине области, председателе облисполкома Девятьярове. Хочет приобрести права на комбинат.

– Для чего? – не понял Оська.

– Так губа, поди, не дура. Ты посчитай, сколько площадей под комбинатом.

Оська затряс головой, не веря:

– То есть председатель исполкома хочет уничтожить крупнейшее производство с тысячами работающих для того, чтобы?..

– Поднять элитную застройку, – охотно подтвердил Робик. – Не на себя, конечно, – опередил он взрыв ярости Граневича. – На фирмочку-затейницу. Так что если вздумаешь громогласничать, поднимать скандал в газетах, то ничего не докажешь. Это я уж тебе по-свойски рассказываю. Чтоб не исподтишка.

Он вновь подтолкнул гостю бокал. Оська схватил, машинально выпил.

– Во! Это по-нашему, – порадовался Робик. – И лимончик, лимончик следком.

Оська слегка отдышался. Туман в голове прошёл.

– Допустим, Девятьяров разинул варежку на комбинат, – произнёс он. – Но ты-то почему транш закрыл? Ты-то в компаньоны набивался! Значит, союзник. Ты ж понимаешь, что я зарплаты выплатить не смогу.

– Да понимаю, конечно, – уже не ёрничая, подтвердил Баулин. – В своё время твой дружок Клыш меня едва не отмудохал за то, что подставил его под ментов. Я ему честно объяснил, и тебе честно говорю: что в драке, что в бизнесе одно и то же, – перво-наперво спасаешь собственную шкуру. Сцепиться с братцем моим окаянным себе дороже, у него зубы стальные. Перекусит родную вену, и не поперхнётся. Не скрою, прикидывал, чтоб против него пойти. И почти решился. Химкомбинат кусок лакомый. Да на твою беду ставки на кону переменились.

Оказалось, то, что совсем недавно казалось немыслимо привлекательным, на фоне новых приватизационных проектов обесценилось.

– Энергетика, газ, нефть! – толстые губы Робика словно зашлёпали. – Совсем другой уровень. Купи, скажем, пакет «Ленэнерго» – и, считай, входной билет в элиту.

У банка «Пионер» появилась возможность при поддержке того же Девятьярова перевести центральный офис в Москву, где, по словам Баулина, уже появились завязки.

– Вот скажи, сам бы на моём месте неужто не переиграл? – он подлил коньяку.

Граневич попробовал подняться, осел.

– Сделаем всё по-чесноку, – заспешил Робик. – Твои залоги освобождаю, оставшиеся «лимоны» перекину в офшор, куда сам скажешь!

– Это вы с братаном приговорили?!

– Говорю же, – хотим по-честному. Чтоб ты не в обиде.

– За мной люди!.. Попробуете силой – выведу на демонстрацию. Чтоб на весь Союз!

– Да где он, твой Союз? – устало напомнил Робик. – А комбинатовские, за которых душу рвёшь, – тебя же при первом шухере сдадут.

Оська вскочил – рывком.

– Не отступлюсь! – прохрипел он. – Дядя Толечка… флагман!

Схватившись за грудь, сполз в кресло.

Прямо из кабинета президента банка Осипа Граневича отвезли в Шестую больницу, в кардиоотделение.

И вновь всё повторилось. Как когда-то после аварии. Через несколько дней Граневича перевели из реанимации в двухкомнатный, «директорский» люкс. И почти тотчас пришла делегация от «Химволокно». Расселись, неловкие, поникшие. Светка в это время хлопотала в соседней комнате.

– Вижу, все уже в курсе? – подметил Оська. Вытащил из тумбочки заготовленную папку. – Да, нападают. Так потому и нападают, что мы нынче дорогие. Нам до победы рукой дотянуться – запустить полипропелен. Схема короче некуда: запуск – поставки – деньги. Неужто не отобьёмся? Таможня упёрлась? Так что ж, будем судиться. Получит по мордасам – отступится. Это не её драка. А там и Девятьяров руки загребущие уберёт, – ему скандал на всю страну тоже не нужен. Здесь подробный план действий по пунктам, – он передал папку Беленову. – Что, за чем следует, кто за что отвечает. Помните, выстоим – победим. Главное, держаться всем вместе и не дрейфить. Особое внимание! – Осип постучал по тумбочке. – Могут попробовать заполучить комбинат через скупку акций. Этого нельзя допустить. Срочно проведите разъяснительную работу среди персонала.

Он заметил, что Беленов убрал глаза.

– Что?!

– Уже, – ответил тот. – Пятый день вовсю скупают. Прямо возле проходной. Как ты в больницу загремел, сразу начали.

Оська охнул.

– Пять дней. Это сколько ж успели?

– Не считали. Но там очередь с утра до ночи.

Оська озадаченно потряс головой.

– Что ж реестродержатель? И вы-то, руководители, куда глядели?! Ведь среди бела дня, на ваших глазах, – он прервался. – Что, вы тоже?!

Визитёры переглянулись, смущённые. Требовательно посмотрели на Беленова.

– Понимаешь, Осип, – со вздохом ответил тот. – Условия предложили больно шикарные. По пять-шесть зарплат. Мы ж последние месяцы ни одной зарплаты без задержки не получили. А тут сразу, на полгода вперёд.

У Оськи пересохло в горле.

– А то, что после этого вообще в семье денег не будет, – об этом подумали?

– Всё-таки лучше, чем ничего, – Беленов поколебался. – И потом, ты-то, как нам в банке сказали, свой откат взял. А нам что, вовсе пустопорожними оставаться? Уж лучше так.

Оська откинулся на подушку, – всё было сказано, всё прояснилось. Робкие проигрывают битву, даже не вступив в неё. Комбинат был сдан.

Появилась Светка.

– Катитесь, герои! – предложила она. Неловко прощаясь, визитёры вышли.

– Всё услышал? – уточнила она – с ядом в голосе. – Предупреждала – чего другого от нищебродов ждать? И перестань страдать. А то опять в реанимацию загремишь. Что мог, то сделал. Бросим – целее будем. Я вообще прикинула, пора нам следом за Фрайерманом в Израиль собираться, на историческую Родину.

– Куда?! – Оська так поразился, что аж повеселел. – Ты – в Израиль?! Светочка! От кого бы услышать? Ты ж махровая антисемитка!

– Что ж, что антисемитка? – Светка повела плечиком. – Здесь кругом, куда ни плюнь, одни антисемиты остались. А там буду одна-единственная. Устрою пару погромчиков, чтоб вам маслом не казалось. Я уж, пока ты вылёживался, насчёт репатриации документы подобрала. Пожалуйста, Ося! Мне живой муж нужен, а не памятная доска на комбинатовской проходной.

В Шереметьево семейство Граневичей провожал Данька Клыш. Алька Поплагуев находился в Германии – его готовили к очередной операции. Все уж пошли на посадку. Лишь Оська всё не мог расстаться с другом.

– За Алькой приглядывай, – попросил он.

Клыш кивнул.

– Оська! – помахала Светка – уже от стойки.

Оська обхватил друга.

– Увидимся ли? – простонал он.

– Даже в голове не держи, – ответил Клыш. Сбился с бодряческого тона.

– Не знаю, дружище, – признался он. – Но из виду я вас обоих не выпущу.

Остров Хайнань. 2022 год

Так и жили – наскоро,

И дружили – наскоро.

Не жалея, тратили,

Не скупясь, дарили.

Жизнь прошла, как не было.

Не поговорили.

Ю. Левитанский

– Ёжи-ик! – кричу, рискуя сорвать голос. Чего, в самом деле, ору? Куда? Кому?

– Лошадка! – почудился слабый отклик из тумана.

На лоджию с вытаращенными глазами в ночном халате вылетела Светочка.

– Ты тоже слышала?! – спрашиваю я.

Она очумело кивает головой.

– Ёжи-ик! – орём мы в два голоса.

Увы! Порыв ветра с моря заглушил даже собственные наши голоса.

– Догадываешься, кто? – спросила она. – Неужто Данька?

– Алька, – отвечаю я, призывая прислушаться. Сквозь ветер доносятся звуки Энгельберта Хампердинка. – Слышишь саксофон?

– И что с того, что саксофон!? – сердится Светочка.

– Так вживую же! – пытаюсь объяснить я.

Теперь я узнал и спасшую меня пловчиху. И вспомнил объявление на рецепшн для участников симпозиума «Русско-Украинское пространство. Тенденции и перспективы». Кому там быть как не Олегу Поплагуеву, видному историку, автору фундаментального труда «Россия в войнах»?

Светочка умчалась на рецепшн – наводить справки. Меня не взяла, чтоб не разволновался. Кто-то после первого инфаркта разъяснил, что мне как сердечнику волнение противопоказано. С тех пор, подобно злостному курильщику, волнуюсь, когда никто не видит.

В лихорадочном нетерпении брожу по номеру. Чтоб занять время, открываю планшет. Мои архивы. Фото и видео годичной давности. Бывший Дом два Шёлка, ныне ул. Вольного Новгорода, 24 – с какой-то дробью. Забора по периметру, сараев больше не существует. Срыты кусты акации. Нет и беседки. На их месте поднялись многоэтажки, с кинотеатрами и торговыми центрами, снисходительно нависшие над бывшим гигантом, словно над согбенным, зажившимся старичком. Двора с гордым, на весь Союз единственным названием – Дом два Шёлка, больше не существует.

Фото огромного микрорайона вдоль Московского шоссе, на месте прежнего химического гиганта. Среди жилых «коробок» две чудом сохранившиеся трубы. Конечно, давно не дымящих.

Вся территория распределена меж десятком неведомых инвесторов. Эти хваткие ребята приватизировали нашу юность.

И всё-таки: пока мы способны удивляться – мы не стары. Рядом с человеком по жизни шагают мечта и цель. Вместе складываются в судьбу. И если задаться целью реализовать мечту, то судьба удаётся.

Фотокопия статьи в «Нью-Йорк Таймс». Прислана Кармелой Алонсо. Испанские врачи вживили пациенту собственное, излеченное сердце. Коля Моргачёв! Если решусь на пересадку – только к нему!

ТЭО из начала двухтысячных. Последняя попытка инвестироваться в собственную страну. «Раньше думай о Родине, а потом о себе». Предложил поднять новый, по последним стандартам химкомбинат. Обсуждение в министерстве. До сих пор воспоминания скребут по больному сердцу. Я им – «сделаю за собственный счёт». В ответ шепоток об откатах. Вроде, об одном и том же говорим. Но – каждый о своём.

Я им о Родине, они мне – о себе.

А вот и материалы времён покоренья Крыма!

Крым-наш разделил всех по причастности: свой-чужой. Общество раскололось совершенно причудливо. Не по социальному статусу, не по имущественному цензу, даже не по национальному признаку. Старые знакомые при встрече, прежде чем начать откровенничать, стали осторожно прощупывать друг друга, словно муравьи усиками: свой-чужой?

Иногда думаю, что это эпидемия, подобная ковиду. Кто-то подвержен заразе, кто-то нет.

Дверь в номер распахивается. Вскакиваю. Торжествующий Светочкин голос:

– Знакомьтесь заново, ёжики!

Мы сидим вдвоём в лоджии. Стареющий рыжий еврей с облысевшим лбом. Напротив, несколько боком, – длинноволосый, совершенно седой, с колючими бровями и бородой человек. Отчего крупная голова и подбородок кажутся обсыпанными хлопьями снега. Лицо из-за мелких надрезов удивительно напоминает лоскутное одеяло. Это следы челюстно-лицевых операций. И прежние, навыкате, синие глаза, разве что припорошенные. К креслу приставлена тросточка.

Бутылка виски опорожнена на треть, но разговор не клеется.

Рюмка водки при встрече друзей как ключ зажигания у машины. Прежде – молодые, «со стапелей» – чуть повернул, и схватило, завелось. Закипело. Торопишься поделиться, выговориться. Теперь не то – одна рюмка, другая, третья. Не идёт разговор. Старый движок фырчит, но не схватывает. Подсел аккумулятор, искрят провода. И хоть в старости всем не хватает общения, даётся оно трудно. Наконец, кое-как схватило, застучало. С перебоями, с придыханием.

– С кем-то из наших контачишь? – спрашивает Алька.

Повожу плечом, – «иных уж нет, а те далече». В Берне пересёкся с Баулиным. В 2000-х, после того как отказался по добру отдать банк, отсидел, выехал за границу. Ныне руководитель фонда, «иноагент». Алька кивает.

– От Даньки… ничего? – подступается он к главному.

– Так, больше вскользь.

Время от времени на почту, на ватсап ко мне приходят странные, непонятного происхождения сообщения, за которыми научился различать Клыша.

– По-прежнему легендируется, старый? – Поплагуев тепло улыбается. Большие, навыкате глаза вспыхивают прежней синевой.

– Между прочим, Данька – единственный, кто предсказал и Болотную площадь, и даже – ещё за год – Крым, – припомнил я.

– Это он редкий умница, – позавидовал Алька. – Ведь что мы объявляем умом? Да ничего другого как умение с важным видом обосновать то, что уже произошло. То есть разложить по полкам задним числом, почему случилось так и не могло случиться никак иначе. Но его не хватает, чтобы предвидеть хоть на полшага наперёд и предотвратить. Люди, умеющие проанализировать до, а не после – редчайшие. Полагаю, это свойство и рождает лидеров. И, должно быть, – разведчиков.

Он с хитрецой поднял бокал:

– За Даньку.

Выпили. Я решил, что настало время для алаверды.

– Ну, я знаю ещё одного предсказателя! По-прежнему считаешь, что Россия обречена?

Алька нахмурился:

– То предсказание нехитрое. Вырождение физическое – тут и предсказывать нечего. По одному ребёнку на семью. Это на сколько поколений хватит? Но корень всего – вырождение внутреннее, пассионарное, когда отмирает жизнетворное начало. Последний, главный шанс встряхнуть нацию был в восьмидесятых – начале девяностых.

– Суд над КПСС? – мне вспомнились наши Таганские мечтания.

– Да, суд, открытие архивов, стыд кромешный на весь мир! – сердито рубанул Алька. – Это как кровопускание. Быть может, очистило бы кровь. Рабскую, крепостную кровь! Тогда б, у всех на виду, кучка дорвавшихся до власти не смогла бы рвать друг у друга самые жирные, сочащиеся минералами, шматы России. И, конечно, не решились бы прилюдно на фальсификацию выборов в девяносто шестом. Так нет, отшатнулись. Да ещё и передушили предпринимателей, что по кооперативам начинали. Как до того – нэпманов. А без собственности человек – тот же раб. Не за что насмерть стоять. Раб – всегда завистник. Мечтает украсть ловчее, чем сосед. И чтоб пайка от хозяина побольше и желательно – на халяву. Теперь имеем, что заслужили: выскребается всякая жизнетворная бактерия, всякая водоросль. Остаётся дистиллированная вода, в которой, как известно, жизни нет.

Алька, как прежде, когда входил в раж, зачастил. Добавил тембра, словно репетируя выступление на симпозиуме.

– Браво, профессор! – я поаплодировал. – Считайте, первый слушатель ваш доклад одобрил.

Алька слегка смутился.

Ближе к ночи, оставив женщин за столиком, вышли прогуляться по дорожке, освещённой гирляндами фонариков.

Впереди, при свете луны, вспыхивают светлячки. Один… три… десяток. Оказывается, мы вышли к бассейну. Вгляделись в темноту. На лежаках в открытых купальничках и плавках сидят девчонки и пацаны 17–18 лет. Они тесно сбились, стараясь коснуться друг друга коленями. Всё как положено. Но сидят в полной тишине. Не произнося ни звука, все как один сосредоточенно, не поднимая глаз, уткнулись в свои гаджеты.

– Что они делают? – озадаченно произнёс Алька.

– Общаются, – отвечаю я.

Он смотрит ошарашенными глазами. Что я могу объяснить? Только то, что временны́е пласты сместились. И эта новая поросль – порождение следующего витка Урана. А наш – на излёте.

– Кстати, насчёт предсказателей, – припомнил я. – На днях получил очередное послание от Даньки. По его мнению, вот-вот разразится вооружённое столкновение меж Россией и Украиной.

– Чего?! – Алька поразился. Пожевал губами. – Да нет! Это нашего провидца всё-таки занесло. Даже за внешним безумием всегда прячется рациональная цель. Но большая война – с экономикой десятого – двадцатого уровня?! У России и так-то жизнетворного населения для такой огромной территории всего ничего. Скоро даже просто охранять границы некем станет. И что? Послать на убой последнее молодое племя? Да нет же. Покатаются вдоль границ, погромыхают мощью. Но чтоб всерьёз? Тем более – с Украиной, когда все крови перемешаны. Это все равно, что северо-восток Москвы пойдёт на юго-запад. Что-то несвершаемое и несбываемое.

Стоял февраль 2022 года. Несвершаемое свершилось, несбываемое сбылось. Российские войска перешли границу Украины.

Конец

Content

Семён Данилюк
Шалопаи

Роман о том, как все начиналось

Остров Хайнань. 2022 год

Глава 1. Шкодники

Глава 2. Баламуты

Глава 3. Зигзаг удачи Даньки Клыша

Глава 4. Алька Поплагуев. Свадебно-покойницкая

Глава 5. Возвращение афганца

Глава 6. Шелопуты

Глава 7. Прохиндеи

Хайнань 2022 (вставка № 2)

Глава 8. Время ушлых

Глава 9. Бывший принц, ныне – леший

Остров Хайнань. 2022 год