Таня Климова

Письма к отцу

Работа над книгой велась в Доме творчества Переделкино

Редактор: Мария Головей

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Елена Сметанникова, Ольга Смирнова

Верстка: Андрей Ларионов

Иллюстрация на обложке: Getty Images

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Т. Климова, 2024

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2024

* * *

Но если честным быть в конце

и до конца –

лицо свое, в своем лице

лицо отца.

Борис Рыжий

Вместо предисловия

Больше всего на свете я боюсь смерти. Это так глупо, но всякий раз, когда кто-то в социальной сети выкладывает чью-то фотографию или меняет собственную аватарку, – я думаю о том, что его не стало, ком в горле образуется сам по себе, я не могу его проглотить. Когда узнаю, что человек все-таки жив, – равнодушно брожу по странице, обновляю новости – забываю о человеке (он словно – по-настоящему – умирает в моем сознании, но такой смерти я уже не боюсь).

Иногда мне снится, что умирает моя мама. Я вздрагиваю, просыпаюсь среди ночи, говорю: «Никто не умер, никто не умрет, никто не умирает вообще, а если и умирает, то пусть умирает кто-то другой», шепчу имя бывшего парня, который, кажется, живее всех живых и которого я совсем не помню, но в моей реальности он отвечает за все грехи человечества (кто-то же должен за них отвечать).

Я знаю, почему так происходит, я знаю, кто виноват в том, что я зациклилась на смерти, но мне тяжело произнести его имя, потому что я никогда его не произносила. Я звала его папой. Он и был моим отцом.

Часть первая

Глава первая

Зачем?

Простыня пахнет медом, надо мной склоняется мама, я не могу уснуть от страха и тревоги. Я осознала, что все люди смертны, что даже самые лучшие, самые знаменитые, самые богатые умирают.

Я захлебываюсь от слез.

– Не говори глупости, в то время, когда придется умирать нам с отцом, уже изобретут лекарство от смерти, люди будут жить вечно.

Я успокаиваюсь от ее раздражения, глажу руку, на которой еще нет морщин, ни единой морщинки нет и на моей руке, ее ногти длинные, розовые, она ни разу на моей памяти не пользовалась лаком для ногтей, ее тело мягкое, взгляд грустный, возможно потому, что она знает, что никаких лекарств не существует, что когда-то уже были Богданов и Гастев, мечтавшие о воскрешении, о вакцине от смерти (будто смерть – какой-то страшный вирус). Их полудетские, наивные, до ужаса простые размышления реализовались на практике: «капсула бессмертия» до сих пор лежит на Красной площади в Мавзолее.

Я знаю, что она пыталась меня утешить, я знаю, что невозможно быть готовым к разговору о смерти, особенно если ты пять лет назад родила долгожданную дочь, только что расписалась в собственном бессмертии, бросила живительное семя, которое, вероятно, рано или поздно должно взойти, а если не взойдет – ничего, у тебя есть дополнительное: после долгожданной дочери ты родила долгожданного сына.

Я знаю, что мама часто меня обманывала в утешение, она не хотела причинить мне зло – она жаждала спасти себя от отчаяния, огородив собственную жизнь и жизнь своих детей частоколом правил, окунув с головой в магическое мышление – посмотри в зеркало, а то дороги не будет; давайте посидим перед путешествием, чтобы дорога не путалась; сплюнь, а то сглазишь; Дед Мороз к плохим детям не приходит, приходит к хорошим; у тебя ресничка упала, угадай, в каком глазу; нужно желание загадать, загадывай, все верно, сбудется! Она приглашала подруг, устраивала обеды и ужины в уличной беседке, пекла для этих встреч пироги и носилась с улицы на кухню, с кухни на улицу за солью, перцем, ножом на замену упавшему («Девчонки, а мы какого-то мужчину сегодня ждем?»), тряпкой, чтобы собрать стекло, оставшееся от разбитого бокала: «На счастье, конечно же, на счастье, у нас этого счастья еще много-много с вами будет!» Подруги пели песни, пили вино и водку, после вина и водки плакали («Все к лучшему, все плохое всегда к лучшему») и говорили матери, что она счастливая – двое детей, работящий муж с золотыми руками – все, чего она так давно хотела, намечтала, дождалась.

Папа приезжал из экспедиций – он у меня смешивается с отцами из разных книжек, поэтому я в который раз пытаюсь написать что-нибудь о нем и в который раз эта идея разбивается, как бокал с шампанским в потных, трясущихся руках тети Оли, – не могу представить его настоящим. Сегодня у меня снова не получается уловить его. Опять он улыбчивый, отстраненный, с мешком подарков: вы хорошо себя вели, дети? И опять это не он, снова это Дед Мороз из моего страшного сна, который я увидела после того, как мама сказала, что поздравление Деда Мороза я должна заслужить своим поведением, должна заслужить любовь другого человека, вызвать – сама, трехлетняя – у взрослого, бородатого мужчины желание сделать мне подарок.

Я знаю, почему папа Дед Мороз, – как-то я нашла в его секретере детские книги, увидела и влюбилась, хотела получить и не понимала, почему папа не рассказывает о них нам с братом. Когда папа уезжал на работу, я пробиралась в его кабинет и читала тайные – заманчивые – рассказы, вздрагивая от каждого шороха. Подбегала к окну – выглядывала, нет ли его машины, и снова – на цыпочках – бежала в кабинет. Когда я дочитала все рассказы, наступил канун Нового года. Утром я обнаружила книги под елкой. Подарок от Деда Мороза.

Папа всегда откуда-то приходил, всегда отгораживался – определенным временем, в которое его можно беспокоить, и временем, в которое его беспокоить нельзя (мама говорила, что первое слово, которое я произнесла, было «часы», второе – почему-то – «папа»); рукой, прикрывавшей записи, которые он вел, и названия книг, которые он читал (когда оправилась от его смерти – первым делом прочла все, что он от меня скрывал); словом, словосочетанием, восклицанием, в котором всегда сквозила скрытая насмешка, из-за этого я чувствовала себя маленькой, а его – великим и остроумным. Я опять не уверена, что пишу это об отце: как только произношу – про себя, – как только закрываю глаза, чтобы закрепить чувство, – вспоминаю не мужчину из детства, а бывшего парня – остроумного, обаятельного, почти идеального, но держащего дистанцию, избегающего близости, дающего мне иллюзию безопасности, впрочем, во всем этом мне еще предстоит разобраться. Я пишу это, чтобы понять, что я из себя представляю, чтобы исследовать, как влияет на девушку, представительницу первого – свободного – постсоветского поколения, ранняя смерть отца и что вообще такое – отцовство.

Глава вторая

Фото и FOMO

Сегодня пропустила сеанс с психологом, потому что думала, что заразилась омикроном – новым ковидным штаммом; говорят, что вся Москва в этом феврале – 2022-го – болеет омикроном. Я сделала тест на коронавирус, ждала результат с тревогой и заведомым облегчением – можно будет отдохнуть неделю без работы, но в замкнутом пространстве; просыпаться от звонков курьеров, апатичные дни разнообразятся экраном ноутбука, окошком смартфона, лентой фейсбука[1], эффектом FOMO от скроллинга в инстаграме[2]. Ковид заставил ценить домашний уют и не искать оправданий отсутствию желания встретиться в баре. До пандемии я тяжело переносила одиночество, а в первый карантин чувствовала невыносимую боль оттого, что каждый день был похож на предыдущий, а я любила бывшего парня «парадным», «разнообразным», в барах и ресторанах, в Париже и Венеции, на тусовках у друзей и на набережных с бутылкой вина. Где угодно, но не в однушке, в которой мы провели много тревожных дней – с марта до мая, потом сделали передышку на несколько месяцев – друг от друга, в августе расстались.

Тест показал отрицательный результат.

Утром мама прислала фотографию из инстаграма[3] какой-то возрастной женщины, написала «тридцать лет прошло» (тридцать лет еще даже мне не прошло!). Фотография общая, множество незнакомых мне мужчин и женщин, проживающих – как я поняла – последние дни Советского Союза. Среди всех этих людей разглядела папу – расправленные плечи, расстегнутые верхние пуговицы на белой рубашке (фотография черно-белая, поэтому мне нравится думать, что рубашка идеально чистая). Папа был красивым человеком, я понимаю, что в нем находили женщины – харизма, чувство юмора, отстраненность и тотальное равнодушие, смешанное с притворным участием. Когда он смотрел в камеру (а какая-то женщина с криво постриженной челкой смотрела на него) – я еще не родилась. Думаю, его отношения с мамой только зарождались, поэтому фотография для нее не про «тридцать лет назад», а про сейчас: сегодня утром она увидела в чужом инстаграме[4] того, в кого влюбилась когда-то, сегодня время для нее сделало круг, прокатилось по спирали – ожидаемое будущее стало желанным прошлым, эйфория от грядущего сменилась ностальгией, но, наверное, это приятная минута, когда ты – в отличие от кое-кого – дожила до двадцатых годов двадцать первого века и можешь показать дочери от него – вызывающего радость – ту самую фотографию.

Мама рассказывала, что до папы встречалась только с одним парнем, но, кажется, около семи лет. Они планировали пожениться, потому что все мамины подруги вышли замуж, а она боялась остаться старой девой. Этот парень нравился всем ее бабушкам и тетушкам (мама ценила мнение бабушек и тетушек), но не нравился маме, зато он позволял быть ей такой, как все, – она больше всего на свете этого желала. Мама писала стихи, носила белый сарафан на тонких бретельках, вовремя сдавала в библиотеку книги и даже стучалась в калитки задолжниц по просьбе библиотекарши. Еще она любила разглядывать картинки и вырезать из газеты портреты симпатичных (как ей казалось) людей. Днями и ночами она этим и занималась – вырезала картинки вперемежку с учебой в педагогическом университете и хождением в библиотеку – скрипя по снегу, прыгая по лужам, собирая по пути ромашки, взрывая новенькими сапожками опавшую листву.

В один день мама проснулась и поняла, что не хочет жить как все, что если жить как все, то и жизни никакой не будет. Ей осточертел парень, который нравился бабушкам и тетушкам, город, где она была вынуждена учиться в нелюбимом – компромиссном – педагогическом университете, и мир, в котором все не так, как в стихотворениях Эдуарда Асадова. Она уехала в другой город, чтобы забыть тот, прежний, чтобы ее не искал нелюбимый парень, чтобы бесконечные бабушки и тетушки не вмешивались в ее планы. В новом городе мама устроилась на работу в школу и каллиграфическим почерком выводила на доске слова для морфологического разбора – «свобода», «любовь», «счастье», «дружба».

А потом – на конференции для повышения квалификации – встретила мужчину. Он был старше нее, имел кандидатскую степень и читал лекцию для студенток педагогических вузов. Она видела, с каким обожанием слушательницы смотрели на него, и даже мечтать не могла о том, что когда-нибудь заговорит с ним сама.

Мама не рассказывала о том, как все же случилось так, что они заговорили. Но – среди множества вырезанных мужских фотографий – в блокноте, куда она переписывала стихотворения Эдуарда Асадова, осталась одна. Это была фотография папы, случайно обнаруженная в газете.

У меня нет ни одной фотографии, где я бы стояла рядом с отцом. Есть я, отец и мой брат; я, отец и его студенты; я, отец и его сын от первого брака; я, отец и его приятель; я, отец и незнакомые мне люди – мужчины и женщины. Папа редко фотографировался, чаще всего он забирал нас с братом в путешествие по нашему же городу, исследовал вместе с нами родное пространство, запечатлевал нас в тех местах, которые я потом – по тем детским фотографиям – разыскивала, чтобы ощутить их наяву и что-нибудь вспомнить (безуспешно). Папа снимал нас на пленку и печатал фотографии в нескольких экземплярах, чтобы отправить их какому-то мистическому дяде Вите, его брату, которого я никогда в жизни не видела, но читала черновики отцовских писем к нему – папа рассказывал о моих школьных успехах, делился моими – тайными – буднями. Этот незнакомый мне человек знал меня такой, какой я себя не помнила. Почему, папа, ты не познакомил меня с дядей Витей? Почему создал очередную загадку, лакуну, которую я сейчас – заняться мне больше нечем – вынуждена заполнять фантастическими предположениями?

Я не знаю, жив ли этот дядя Витя, но представляю, как кто-то из его детей или внуков находит фотографии кудрявой девочки с разноцветным зонтом и улыбчивого мальчика на фоне реки, как спрашивает: «Дедушка, кто это, мама?» – почему дедушка хранит эти фотографии, «я понятия не имею, сынок», ему их присылал, кажется, кто-то, когда-то, давно, просит не выбрасывать. А быть может, их вставили в какой-нибудь фотоальбом, который никто не пересматривал лет десять, а когда пересмотрит – не поймет, чьи это дети, но выбрасывать фотографии не станет, фотографии – это память, дядя Витя ценил этих детей, раз сунул их фотографии в фотоальбом. Мы – странные, неузнанные, одинокие – будем смотреть сквозь вечность на этого – незнакомого нам – человека.

Я приветствую тебя отсюда, с этой страницы, кем бы ты ни был.

Глава третья

Я не знаю

«Спасибо тебе за занятие. Может быть, появились еще вопросы?» – так я заканчиваю каждый урок с моими учениками. Я преподаю не столько литературу, сколько способность разобраться со своими эмоциями, выработать критическое мышление, понять себя – через разговор о другом, через обсуждение художественного произведения. Чем бы я ни занималась, я всегда испытываю тревогу оттого, что нахожусь не на своем месте, что получаю чужую зарплату, что делаю недостаточно. Но занятия с учениками – это другое. Здесь я чувствую себя собой, здесь я осознаю, для чего живу – для того, чтобы дать понять человеку, что он значим, что он любим и что каждая его реакция – верная. Я ощущаю, что бросаю вызов школьным урокам литературы, критически относясь к личности автора и концентрируясь на мыслях и чувствах ребенка.

Многие ученики напоминают мне меня десять, семь, пять лет назад. Мы попадаем в схожие ловушки, рефлексируем на схожие темы и совсем не отличаемся в стремлении познать окружающий мир.

У ученицы, шестиклассницы, любительницы американских комедий, размышляющей о лидерстве и читающей «Пеппи Длинныйчулок» по моей рекомендации, после занятия вопросы появились.

– Я люблю документальные фильмы, хотя большинству моих одноклассников они не нравятся. Как вы считаете, почему так происходит?

Я понятия не имею, почему так происходит. Возможно, потому что реальная жизнь интереснее художественной интерпретации, значимее самой выдумки.

Я всегда предпочитала «человеческие документы» толстым романам с множеством персонажей, в письме, телеграмме, надписи на открытке и подаренной книге для меня больше жизни, чем в рассказе с банальным сюжетом и вымученными диалогами. Я не знаю, как нужно писать, я не знаю, какая литература может нравиться, я не знаю, стоит ли думать о том, что скажет читатель, как отнесется критик, понравилось бы отцу.

По сути, все, что когда-либо было написано в моей жизни – начиная с шести лет, – посвящено папе. Я постоянно прокручиваю перед глазами его смерть, в мельчайших деталях воссоздаю ощущение пустоты, которое возникло у меня перед обмороком, случившимся после того, как я услышала: «Папы больше нет».

В каждом моем – даже детском – рассказе присутствует смерть значимого взрослого, папа там всегда разный, но чаще всего – такой, без которого невозможно обойтись.

Ночь с 9 на 10 марта 2015 года

Папа, я хочу поделиться счастьем. Впервые за долгое время – настоящим счастьем! Тем, которое не зависит от обстоятельств, а находится внутри и оттуда, изнутри, вдохновляет, дает силы «на жизнь». На эту страшную, странную двадцатидвухлетнюю жизнь, в которой большинство моих ровесников существуют только благодаря антидепрессантам. Я влюбилась.

Влюбилась еще лет пять назад, потом возвращалась к нему, периодически думая о других. За последний год вспышек-возвращений стало больше. И сегодня, прогуливаясь по тем московским местам, которые стали нашими с ним, поняла, что не хочу без него жить. Он бы тебе понравился: остроумный, заботливый и тонко чувствующий. Ты его такого бы мне пожелал.

Сегодня – как в кинохронике – все памятные, ничего не значащие моменты. На этот раз моменты, в которых тебя не было, но был он. Да нет, ты был. Был! Однажды я написала повесть, где тебе была посвящена одна глава. Эта повесть обсуждалась на творческом семинаре. И я взяла его в оппоненты. Ему никогда не было близко мое мироощущение – сознание маленькой, наивной девочки, как он тогда говорил. Но мне было важно, чтобы он высказался о том, что́ я прожила за девятнадцать лет. Прочитал – раскритиковал. Сказал, что все герои мертвы. Кроме одного – отца. Я писала о тебе с нежностью, с упоением, с благодарностью, вытирая слезы. Тогда я еще оплакивала тебя. И он прочел и оценил главу об отце, не зная, что отец был не выдуманным, а настоящим.

О том, что ты умер, когда мне исполнилось двенадцать, он узнал только спустя пять лет. Символично: на выпускном. Не помню, каким образом: я была пьяна. Мы всем курсом забились в вагон метро. Ехали за «продолжением банкета» в бар. Толпа пьяных, веселых людей. Шутки, смех, счастье от прожитой жизни и надежда на новую. Он стоял в вагоне рядом со мной. Наклонившись, спросил:

– У тебя правда умер отец?

– Правда.

Потом мы шли вдвоем к бару, и он расспрашивал о тебе. А я ничего не могла ответить – не знала, что отвечать. Не тот день. Но тот – он. Тот – ты. Все сошлось.

Потом, спустя полгода, мы встретились в предпоследний день 2014-го. Мы уже выпускники. Мы хотим говорить друг с другом. Мы снова пьяны. Он провожает меня до общежития (кафе, вино, метро, улица). Метро закрывается. Его не пускают туда, где он не живет. Суровая охранница: «Девушка, вы можете зайти! Он – нет». Я остаюсь с ним. Мы даже не подумали о такси: переночевали в гостинице. Мне хотелось говорить с ним, хотелось ему доверять. Я рассказывала ему о тебе. И оплакивала тебя впервые за долгое время. Впервые после написания той повести, которую он раскритиковал.

Сегодня – март. Сегодня его не было в том баре, по пути к которому я рассказывала ему о тебе. Но были песни, которые он любит. Были люди, которых он знает. Был бар, о котором он спрашивал меня несколько дней назад. Мол, когда пойдем в него. Пошла и зачем-то не с ним. Затем, чтобы по нему скучать.

Вчера я была на свидании с другим человеком. А он, объект моей влюбленности, кажется, встречается с девушкой, которую не любит. Нам все время что-то мешает. И я не могу понять, что.

Он иногда мне снится – влюбленный, но скромный, не умеющий подойти. Он даже приснился моей подруге – говорит, что был влюблен и хотел меня поцеловать. Рассмеялась. Как глупо, как по-детски, как наивно. Нам что – семь? Нет, теперь мы взрослые. Теперь взрослые – это мы.

– Это наша первая зима без сессии. Ты чувствуешь счастье?

– Нет, наконец-то нормальное состояние – я будто на школьных каникулах.

«Все мы – дети», – сказал мой шестидесятилетний научный руководитель. Ты бы полюбил его больше всех на свете (даже больше меня). Он наслаждается жизнью каждую секунду, он влюблен в собственное дело. Такие люди тебе всегда нравились, ты хватался за них и никогда не отпускал. Тебе нужны были личности. Но не властные, а увлеченные. Ты считал, что нет в жизни вещи важнее той, что называют «делом жизни». У тебя было это дело жизни – история, археологические экспедиции, рабочие командировки. И на вторых ролях – твои жены и твои дети.

Тот парень однажды сказал, в своей полуигривой и наивной манере:

– Я уважаю Пелевина и Тарантино за то, что у них не было жен.

Ему тоже важно, чтобы кто-то отдавал себя «делу». Мне же важно другое: восьмое марта в нашем доме, на столе – ромашки, подаренные маме рано утром. Я просыпаюсь. Солнечный луч на деревянном полу. Шипение на кухне. Мои босые ноги. Мама, папа, выходной, каникулы!

Перечитывание писем к отцу, пролистывание дневников пятилетней давности вызывают ком в горле, замирание сердца, дрожание пальцев, тошноту, дикий стыд, щемящую жалость, сильную злость.

Глава четвертая

Миру нужны истории

Мне нравится писать о себе в третьем лице. Это придает некую отстраненность, загадочность. Но выглядит пафосно – будто закадровый голос в плохом фильме. Кстати, как они выбирают – какие фильмы плохие, а какие хорошие? По мне – если честно – все плохие. Когда на экране мелькают люди, произносят слова, куда-то бегут, я прямо физически чувствую время: десять минут, пятнадцать, полчаса, час, – моя жизнь – бесценная – проходит в угоду чьей-то выдуманной, ненастоящей. Я дарю себя кому-то, кто – придумывая, подыскивая актеров, советуясь с оператором – создавал нечто, чтобы кто-то за этим следил.

Миру нужны истории, чтобы он не расщепился на атомы, не растворился во фрустрации, не умер от бессмыслицы.

Отец ушел, когда ей исполнилось двенадцать. Не по своей воле – погиб во время теракта в Ростовской области. Она долго не могла осознать, как такое случилось – какие-то люди намеренно готовили бомбу, а один человек решился пойти на жертву, чтобы случайным образом она лишилась единственного собеседника, первого и последнего значимого взрослого. Она не знала подробностей о том взрыве, не узнавала специально, чтобы думать о том, что папа – это не тот, кто не успел сориентироваться во время чужой – разрывающей всех и вся – боли, не тот, кто лежал в каком-то там гробу в окружении своих студентов и бесконечных маминых родственников, не тот, к чьей могиле подбирали памятник, а потом искали фотографию, на которой он получился лучше всего (папа – красивый и фотогеничный, можно было брать любую фотографию, но нет же, они искали самую лучшую). Не тот, у кого есть могила, не тот, кто на кладбище. Тот, кто здесь – рядом, тот, кому можно написать письмо, тот, кого она видит в своих самых ярких снах.

Сон – всегда – один и тот же: она в комнате, пахнущей плесенью и книгами, одна – среди плесени и книг; на улице – дождь, в комнате отчего-то солнце – неизвестно откуда взявшийся луч на незнакомом паркете, она – иногда – в луче. Во сне ей больно и страшно, хочется кричать о том, как одиноко, что нужно домой, ей необходимо, чтобы ее от этих книг, плесени, устрашающего паркета унесли – желательно на руках, в пледе, далеко отсюда, к морю. Она плачет навзрыд – чего никогда не делала в реальности – и неожиданно узнает, что в этой квартире есть вторая комната. В комнату ведет тяжелая дверь, открывается с усилием, но чем старше становишься – тем легче поддается. За дверью – стол, стул, секретер. За секретером – папа, что-то пишет, он всегда пишет стоя, утверждал, что так работается лучше. Папа оборачивается и улыбается. Но никогда ничего не говорит. Иногда молча обнимает ее, но после того, как она провела ночь с парнем, еще несколько ночей с ним же, а потом с другими – разными – парнями, папа ее больше не касается. И ей от этого тоже – невыносимо больно: очень нужно, очень хочется, чтобы касался. С девятнадцати лет он перестал обнимать ее во сне, с двенадцати – в реальности. Но и во сне, и в настоящей жизни она все еще помнит, как он пах, хотя тетя говорила, что сначала забывается запах, а потом – через несколько лет – и форма ладоней, и складки, когда он хмурится, и уголки губ, когда улыбается, и веки, и ресницы, которыми прикрывает мудрые – всегда горящие – серые глаза. Она до сих пор – в мельчайших деталях – помнит все.

Иногда она вбивала папину фамилию и инициалы в поисковике и читала то, что пишут об учебниках, которые он издавал, посты его бывших студентов, до сих пор почему-то помнящих о нем и изображающих его таким, каким она никогда его не видела, и даже представить не могла значение, что имели его слова для многих людей. У папы никогда не было интернета, папа погиб до изобретения социальных сетей.

Мир очень изменился, папочка. Теперь самый страшный день в нашей с тобой жизни входит в «Топ-20 терактов в России» – голая статистика об умерших, о тебе – мертвом – не написали ни одной статьи, только о живом, таком, каким тебя помнили.

Она писала ему письма. Иногда зачитывала их психологу, который хвалил их за слог. Она ухмылялась лицемерной – как ей казалось – похвале. Папа считал, что никому нельзя верить и ни от кого ничего нельзя ждать, а комплименты для дочери опасны – «обрадуется, вот и выйдет замуж за нелюбимого». Кажется, она сейчас себе соврала – в лексиконе отца не было таких слов: «нелюбимый». Они никогда не говорили ни о любви, ни о сексе, ни о его многочисленных детях от разных женщин, ни о том, почему – из всего этого многообразия – он выбрал маму, а они с братом оказались его последними, «новенькими», детьми. Говорили только о книгах, которые отец покупал каждую неделю: они заходили в книжный, он отдавал свой портфель дочери или сыну и пропадал в стеллажах, кажется, на вечность. Дочь и сын передавали друг другу тяжелый портфель – нельзя было ставить на пол – и листали издания, пахнущие типографской краской, другого развлечения в этих «книжных» вечерах для них не отыскивалось.

Книги находили прибежище в кабинете отца, он так и назывался – скромно – библиотекой. Эта библиотека, как и папин портрет в золотой раме над секретером, будет сниться ей в институтском общежитии, домах друзей и парней, в каждой съемной квартире. Для библиотеки папа мастерил книжные шкафы, самостоятельно выпиливал из заказанных где-то досок (эти доски привозили грузовики, каждый грузовик, въезжавший во двор их частного дома, был чем-то торжественным, праздничным; они с братом носились рядом – встречали; наверное, ни один Дед Мороз не вызывал в них столько радости, сколько они ощущали, вслушиваясь в рев очередной машины с огромным кузовом), а потом скрупулезно вносил выходные данные изданий в специальную записную книжку. Книги ставились четко по алфавиту – для каждой было определенное место как на полке, так и в отцовской библиографии. Каждому – даже самому сказочному, удивительному – произведению присваивался индекс ББК, так ее любимые – уникальные – книги становились винтиком в системе под названием «отцовская библиотека».

Эта система помогала упорядочивать хаос, о существовании которого она узнала только после отцовской смерти. Сидела в библиотеке, пролистывала его ежедневники, в которые он что-то записывал всю сознательную жизнь. После его смерти оказалось, что записывал все: состояние здоровья, фазы Луны, количество выпавших зубов сына, математических уравнений, решенных дочерью (это было просто: она не умела решать уравнения, поэтому численность выполненных ею заданий по математике составляла около нуля), рост детей, список необходимых им книг, список книг, прочитанных за день, список предложений, составленных дочерью, список съеденных продуктов, список продуктов, к которым никто не притронулся, список списков литературы (по темам, родам, жанрам, тысячелетиям, годам). Кажется, по этой отчаянной систематизации можно было составить полное представление об отце, но чем больше она вчитывалась в мертвые – статистические – буквы, тем яснее понимала, что папу она не знала никогда, тем сильнее ей хотелось его – такого молчаливого, спокойного, взвешенного, закрытого даже от собственной жены, от своих детей – разгадать.

Глава пятая

О страхе смерти

Я прохожу курс терапии больше полутора лет, но никогда не заговаривала о страхе смерти, говорить о нем – это как вспоминать о том, что у меня есть две руки, две ноги, волосы – на голове и на теле. На одном из сеансов мы – как до этого не бывало никогда – обсудили все темы, которые меня волновали, меньше чем за полчаса. Психологиня – растягивая время – спросила, нет ли чего-нибудь еще, что питает мою тревогу. Я ответила:

– В целом ничего такого, все как обычно: я боюсь телефонных звонков, потому что они могут быть вестниками смерти, а еще если в книге встречается момент, где кто-то умирает, я судорожно стараюсь ее дочитать – пропускаю станции в метро, регистрацию в аэропорту, опаздываю на работу, на занятия с учениками, на встречи с друзьями. У меня руки трясутся от статей под заголовками «Ушедшие в 2020-м», когда я вижу упоминание о чьей-то смерти в фейсбучном[5] посте – внимательно читаю все комментарии в надежде, что кто-нибудь напишет опровержение.

Психологиня сказала, что это серьезная проблема, и попросила прочесть книгу Ирвина Ялома, экзистенциального психотерапевта, пишущего о страхе смерти. По еще не до конца осознаваемой привычке я загуглила, жив ли Ялом. Удивилась, что он – счастливый, девяностолетний, дающий автографы, презентующий новые книги, выступающий перед большой аудиторией – жив.

Раньше я никогда не задумывалась о том, насколько силен мой страх смерти, он просто жил во мне, с самого детства.

Помню, как я – шестилетняя – входила в кабинет к отцу, чтобы пожелать ему спокойной ночи, и старалась выговорить свое пожелание отчетливо, просвистеть первую согласную, чтобы не получилось «покойной ночи», ведь если получится «покойной ночи» – это значит, что мой папа обязательно умрет в эту ночь, исчезнет, растворится, завтра у меня не будет папы, а виновата в этом буду только я.

Когда он погиб по-настоящему, после теракта в Ростовской области, я не винила чеченских сепаратистов, как это делали люди в интернете, в пабликах обсуждая происшествия нулевых, а пыталась вспомнить, не сказала ли я чего-нибудь, связанного со смертью, в ночь перед отцовским отъездом.

Я лежала в темноте в своей комнате и плакала оттого, что не могу быть со всеми близкими мне людьми, не могу убедиться, что они спят, живы, дышат. Мне нравилась идея существования бога, который – всевидящий – следит за каждым из них, нравилось, что его – бога – можно попросить о бессмертии, я и просила – для папы, мамы, брата, бабушки, тети Ираиды, дяди Жени. Не знала, существует ли у бога лимит этих просьб, но – на всякий случай – просила только о самых родных, чтобы не перегружать его, чтобы Он точно сохранил тех, кого нужно.

Мне страшно, когда моя подруга неожиданно улетает в родной город (умер кто-то из родителей?), когда в новостных уведомлениях сообщается о крупной аварии в центре Москвы, когда узнаю об очередном теракте, когда мой парень долго не отвечает на сообщения, когда кто-то опаздывает на встречу (поэтому стараюсь опоздать сама, чтобы не ощущать это зыбкое, всепоглощающее чувство пустоты, сменяющееся режущей изнутри тревогой). Мне страшно – почти всегда – где бы я ни была, чем бы ни занималась. Смерть приходит ко мне и во снах – в виде моей бабушки, похороны которой я проигнорировала, поэтому она в моем сознании либо мертвая в собственной постели (я могу воспроизвести день ее смерти поминутно), либо облокачивающаяся на березу в саду, тяжело дышит, по-детски улыбается, вызывает щемящую жалость, как в тот день, когда у нас совсем не было денег, а потом папа получил зарплату, купил колбасу и апельсины, колбасу быстро съели, она почему-то не досталась бабушке, я готова была умереть от стыда, что мы забыли предложить ей бутерброд, но она потянулась к апельсину со словами: «Ну ничего, апельсинки съем»; колбаса, не съеденная бабушкой тогда, – это моя самая сильная вина, трагедия и боль.

На уроках русского языка я не любила морфологические разборы, не понимала, зачем лично мне нужна эта сухая структура, делая упражнения – придумывала истории, связанные с разбираемыми глаголами, прилагательными и существительными, чтобы не было так скучно. Сейчас – поняла: это нужно, чтобы отключиться от прямого значения, чтобы встроить символы в бездушную схему. Чтобы не было так страшно. Чтобы можно было контролировать. Отсутствие – сущ., им. п., ед. ч., ср. р., 2-е скл. Проживание утраты – словосочетание со связью управление. Смерть – сущ., им. п., ед. ч., ж. р., 3-е скл.

Смерть папы – самое страшное событие в моей жизни, потому что неожиданное и незаслуженное (я – не заслужила). Смерть бабушки – самое несправедливое событие в моей жизни, потому что она его не заслужила, она не рефлексировала о смерти, она не умела ее осознать, от смерти ее нужно было сберечь, а я даже не желала ей спокойной ночи (когда приезжала к ней, редко выходила из отведенной мне комнаты, погруженная в подростковые переживания, она со вздохом жаловалась подругам, что почти меня не видит).

Папа – советский атеист, он знал, что после смерти не будет ничего, он читал Ницше и Шопенгауэра, он верил в науку и медицину, убеждал окружающих в том, что жизнь заканчивается лопухом на могиле. Я была там – на его могиле – три раза за семнадцать лет, прошедших после его смерти. Я не живу в городе, в котором он похоронен, а как только оказываюсь там – меньше всего думаю о том, чтобы посетить родные могилы. Но я хорошо помню, как она выглядит: на ней нет никаких лопухов, на черном мраморе изображение – плавными штрихами – его пронзительный, добрый взгляд, пышная шевелюра, полуулыбка, что-то от Джоконды. Рядом скамейка, над скамейкой – береза. Какой-то осенью я просидела несколько часов на этой скамейке, под этой березой, наблюдая за тем, как падающие листья застилают надгробие. Я знала, что в таких ситуациях принято разговаривать с мертвым, рассказывать ему что-то значимое, спрашивать, как он там, в этом небытии, но мне было не о чем ему рассказать, я ни о чем его не спросила, думала только о том, как проходит время – и быстро, и медленно, как я ощущаю себя в этом времени, проведенном рядом с его могилой, – и страшно одинокой, оставленной, и любимой, особенной, защищенной. Я чувствовала, что могу наделить его любым качеством, могу придумать множество ситуаций, которые якобы происходили, могу сделать его удобным – поэтическим – воспоминанием, героем книги, космонавтом, преподавателем, журналистом, поэтом, археологом, мореплавателем. Его внешность – конвенциональная – подходит под любой миф. Но каким ты был на самом деле, папа?

Могилы бабушки я не видела никогда, не была на ее похоронах и иногда сомневаюсь в том, что вообще когда-либо ее знала, хотя она умерла позже, чем отец. Она была верующим человеком, убеждала окружающих в том, что вечная жизнь существует, что то, как тебя примут там, зависит от того, как ты будешь вести себя здесь. Она уговаривала меня выучить «Отче наш», я – втайне от папы – выучила и не раз в детстве спасалась от тревоги созвучием фраз, их проговариванием, замедлялась, выдыхала.

Блаженны верующие. У них есть ответы на самые страшные вопросы, они могут – абсолютно искренне – этих вопросов избежать. Я уверена, что бабушка умирала в спокойствии, потому что знала, что после смерти ее ждут и ценят, я видела последний вздох бабушки, я смотрела на ее закрытые веки, на панику моей матери, на быстрые движения соседки, пришедшей на помощь, я знала, что бабушке – здесь, в этой комнате – лучше всех. Она избавилась от головной и сердечной боли, перешла в мир иной, где встретится с дедушкой – как и хотела. Я всегда завидовала религиозным людям.

Я думала о папе, я не знала, как он умирал, что чувствовал в этот момент, осознал ли собственную смерть, представлял ли меня? В детстве меня успокаивало, что последней мыслью отца должна стать мысль обо мне, и вгоняло в тревогу, что он мог подумать о моем брате, о первой жене, о последней влюбленности, о ежедневнике, оставленном в его секретере, о любимой книге, о каше, съеденной за завтраком, о планах на следующий – не случившийся – день, о запахе акации, доносящемся с набережной в его двадцатый день рождения, о маме… Я ревновала папу к его последней мысли, я хотела, чтобы он любил меня больше других, даже больше брата и мамы.

Глава шестая

От безмыслия к бессмыслице

Это было последнее лето перед окончанием института. Она осталась в одиночестве в студенческом общежитии – остальные разъехались. Наслаждалась этим одиночеством – возможно, впервые в жизни. Знала, что в следующем учебном году ей придется непросто: нужно будет защищать диплом, сдавать госэкзамены, а потом придумывать, что сделать со своей жизнью, – у нее не было никаких планов, только мечты.

Распахивала окно, садилась на подоконник, курила и наблюдала за тем, как капли дождя разбиваются о листья дуба, видевшего не одно самоубийство из окон общежития творческого вуза.

Она открыла книгу, в странном порыве схваченную в книжном – обычно такого с ней не случалось. Книга была литературоведческой, собранием статей исследователя русского зарубежья. Ей никогда не нравились филологи, лингвисты, текстологи – почему-то всегда казалось, что это люди с неудавшейся личной жизнью, нашедшие отдушину в чужой судьбе, стремящиеся натянуть на себя маску, только бы не выглядеть уязвимыми, нелепыми, смешными, бездарными. Но с этим собранием статей случилось что-то особенное – она читала их взахлеб, улыбаясь, делая заметки на полях, в основном – восклицательные знаки, смайлики, иногда выводила «вау» и «ахаха». Она впервые в жизни видела человека, который говорил о литературе человеческим языком, который был влюблен в своих персонажей (она тоже была в них влюблена – ничто не занимало ее в то лето сильнее мемуаров русской эмиграции). Ей казалось, что они знакомы миллион лет, будто бы учились в одном институте, жили в одной квартире, гуляли по одному Монпарнасу сотню лет назад.

Последнее лето перед окончанием института было полно тревоги о будущем: а что, если не получится написать диплом или – еще хуже – его раскритикуют? Что, если не получится найти жилье и придется возвращаться в родной город? Что, если не будет вакансий и придется умирать в нищете в двадцать лет? Она знала, что ей неоткуда ждать помощи – она сама несет ответственность за свою жизнь, самостоятельно принимает решения.

Она избегала тревоги, растворяясь в ироничной интонации незнакомого литературоведа, а затем открывала ноутбук, заходила в соцсети, листала страницы друзей, однокурсников, пульс становился чаще, как и дыхание, руки начинали дрожать, надо пить меньше кофе, пятая кружка, а сейчас только четыре часа дня, она смотрела на фотографии знакомых, и ей казалось, что у них все хорошо, их жизнь стабильна, их дипломы написаны, а госэкзамены не волнуют; конечно, она отдавала себе отчет в том, что это ее фантазии и каждый проживает, вероятно, еще больший ад, чем она, но ничего не могла поделать с липким чувством чужой успешности и чужого – иллюзорного – уюта, который возникал при взгляде на отфотошопленную фотографию в фейсбуке[6].

Она открывала ворд – пыталась сесть за диплом, то и дело отвлекаясь на слог остроумного литературоведа, он как будто бы стоял рядом и поддерживал, говорил: ты сможешь, я в тебя верю, ты молодец, у тебя все получится. Она оканчивала Литературный институт, ее дипломом станет повесть, которую она должна представить мастеру, двум оппонентам и председателю комиссии. Она знает, что консервативная комиссия может сказать, что у нее нет никакого жизненного опыта, что ее произведение вторично, что в прозе много штампов и клише (хотя она следит за тем, чтобы не было ни единого штампа и клише). В повести она пытается рассказать о той растерянности, которую ощущает, намекнуть на то, как первое постсоветское поколение – российские миллениалы – оценивают текущую политическую ситуацию сегодня, в 2012 году; она знает, что очень хочет понравиться и старается быть в тексте не-собой; всякий раз, открывая ворд, думает о том, какой бы хотели ее видеть литинститутские консерваторы, всякий раз, закрывая ворд, сознает, что у нее не получилось такой стать. Называет повесть «От безмыслия к бессмыслице» и делится с неизвестным – известным, единственным – читателем болью от окружающей пустоты. Она не знает, что сказать, она нанизывает слова, как бусины, осторожничает, чтобы из нее не хлынуло то ноющее, раскалывающееся, трещащее; литература – это ее селфхарм, нужно оградить читателя от кровоточащей раны, забинтовать ее. В повести она ни разу не упоминает об отце, не касается темы смерти.

Писать повесть было непросто – она думала, что одиночество (в большом городе, в студенческом общежитии) и свобода (от работы и учебы) помогут ей сосредоточиться на тексте, но мысли расплывались, ей хотелось с кем-нибудь поговорить, чтобы собрать их в кучу. Она гуляла по летним московским бульварам, сидела с ноутбуком в кофейне, наблюдала за людьми. Вспоминала о том, что когда-то любила придумывать истории, глядя на засыпающих в трамвае, спешно просящих счет, кричащих на ребенка на детской площадке, но все это – чувственное, писательское, детское – куда-то испарилось. Ее чуть не стошнило, когда однажды в метро к ней подошла девушка, держа в руках книгу, и попросила ручку: «У меня стихотворение пришло, срочно нужно записать», – стала записывать что-то на форзаце книги Франсуазы Саган.

Она завидовала этой девушке – ей бы тоже хотелось вернуться в ту наивность, в ту легкость, от которой она тогда – в прошлом – мечтала избавиться.

«У вас такая лирическая курсовая, это очень ценная способность – лирический взгляд на мир», – говорил ей один из ее преподавателей. Она радовалась этой оценке, потому что – во-первых – редко кому-то доверяла собственные тексты (а курсовая – хоть и научный, но все же текст), а во-вторых – этот преподаватель был единственным человеком, которому хотелось показывать то, что она пишет. Ей казалось, что между ними есть ментальная связь или что-то вроде того. Ее смешило, что так думало о себе и этом преподавателе большинство ее однокурсников. Она опоздала на зачет по курсовым и не слышала, что он говорил другим, но почему-то была убеждена в том, что он похвалил только ее.

Однажды, сидя с ноутбуком в круглосуточном «Кофе Хаузе» неподалеку от дома, она поймала себя на мысли, что пишет повесть, представляя, что ее прочтет только он – этот преподаватель. Она вспоминала о том, что у него есть маленькая дочь, а ему уже много лет, что, когда дочь станет совершеннолетней, он может умереть естественной смертью, ведь мужчины редко живут дольше семидесяти, впрочем, как и женщины, но будет больно, если он умрет раньше, это станет трагедией как для дочери – маленькой, обаятельной, непослушной, – так и для нее, тоже – в прошлом – дочери, тоже – когда-то – маленькой, обаятельной, непослушной.

Она вспомнила, как однажды попала на лекцию к отцу – в детском саду травили тараканов, мама уехала на курсы повышения квалификации, а бабушка к тете, в Москву. Папина студентка забрала ее из садика, показала воспитательнице бумагу с размашистой подписью, горделивой, отцовской, привела в аудиторию, посадила на последний ряд, дала листы бумаги и фломастеры, а сама пересела поближе к лектору, к ее отцу. Она не хотела рисовать на бумаге фигуры, она вообще терпеть не могла рисовать, и папа должен был догадаться, он должен был объяснить своей студентке, что его дочь не собирается рисовать уродскими фломастерами в длинном помещении, где парты похожи на гробы, а акустика такая, что она слышит отцовский голос рядом с собой, но отец не рядом, он там, далеко, около первой парты и странной студентки, которая смотрит на него влюбленными глазами, которая завороженно продолжает за ним фразы, которой он доверил бумагу с размашистой подписью.

Отец и этот преподаватель сливаются в одного человека – насмешливого, упертого, циничного, критически настроенного, говорящего банальности с видом великих истин. Иногда она ловила себя на мысли, что походит на ту студентку с первой парты, за которой с недоумением наблюдала на отцовской лекции. Она ненавидела себя за это, но – непроизвольно – записывала фразы этого преподавателя в тетрадь, чтобы потом – перед сном – их перечитать.

Лет в двенадцать она залпом прочла «Триумфальную арку», подчеркивала понравившиеся выражения, в четырнадцать случайно обнаружила книгу и удивилась тому, какие банальности подчеркивала, смеялась над собой, изучающей жизнь по чужим афоризмам. Что-то подобное она испытает после того, как окончит институт и найдет тетради с цитатами преподавателя.

Но пока – она восхищена и влюблена. Отец и преподаватель – это советские люди, читатели книг о казаках и красноармейцах, о двух капитанах и Вите Малееве в школе и дома, бороться и искать, найти и не сдаваться, широка страна моя родная, с каждым днем все радостнее жить, и никто на свете не умеет лучше нас смеяться и любить. Она пишет повесть и слушает советские песни, думает, что это поможет ей понять ту эпоху, гуглит статьи о Гагарине и подвиге Космодемьянской, проникается пропагандистской риторикой, сама сознает, что проникается, руки тянутся к комментариям в фейсбуке[7], отвечает, читает, читает, отвечает, пишет, принимает на себя гнев либералов, недоумение консерваторов, да нет мне никакого дела до ваших этих подвигов, хочется побольше о гуманизме и человечности, хочется верить каждому мифу, сердце разрывается на части, она не понимает, кто прав, кто виноват, как можно адекватно написать о стране, развалившейся до ее рождения, та страна – это кровоточащая рана, та страна – это отец и ее преподаватель, та страна – это наращивание концептов, симулякров.

Она сидит с ноутбуком на корточках около входа в общежитие, докуривает сигарету. Она потратила все силы на то, чтобы оказаться растоптанной и непризнанной в социальной сети, под чьим-то постом. В ворде – ни строчки. Она понимает, что отстаивала то, что ей уже давно не близко, то, что никогда близко не было, – она сознает, что распад Советского Союза – это травма, которую тяжело переживают ее современники, особенно те, что застали рождение новой страны и смерть старой, что все, что отцу когда-то казалось «настоящим», было иллюзией, что она потратила целый день на убеждение других в том, во что не верит сама, только бы не писать повесть, только бы не оставаться наедине с собой, только бы не говорить – через текст – с человеком, который смотрит как отец, дышит как отец, пишет как отец, говорит как отец.

Из поста вконтакте, 9 мая 2018 года:

Больше всего на свете я не люблю девятое мая. На улицах Москвы – маскарад из военных костюмов, пилоток, флагов, шаров, автоматов, военной техники; многоголосье восторженно-патриотических фраз (как на заказных митингах); компании школьников – на груди каждого – георгиевская ленточка, в руках портрет деда («Им можно занять место в „Макдоналдсе“», – кричит один из них); бесстрашные матери, родившие детей в современной России, чтобы покупать им игрушечные автоматы и фотографировать рядом с машиной, которая помогала убивать; в соцсетях – огромное количество лицемерных постов «за нашу и вашу победу», а еще о том, что ветеранов завтра забудут.

Больше всего на свете я люблю День Победы. За провинциальные библиотеки, куда приходят ветераны с горящими глазами (не за деньгами, которых у нашей страны для них нет; не за рассказами – о чем говорить, когда все уже сказано; за вниманием, за теплотой, за поддержкой, за осознанием, что они для кого-то еще что-то значат); за маму и брата, что в полутемной комнате прослеживают биографии родственников, пропавших без вести («Моя прабабушка Александра всю жизнь ждала сына с войны, похоронка не пришла, так и не дождалась – ни сына, ни похоронки»; похоронка о пропавшем сыне нашлась в архивах на сайте «Бессмертного полка»); за пустую дорогу, по которой ты едешь на машине, чтобы потом выйти у кладбища, пройти около поникших оград, положить гвоздики и рассказать мне, ничего не знающей о нем, о них; за твой тонкий фотоальбом («Разве у нас было время для фотографий?») с выцветшими карточками, что ты мне – равнодушной ко всему, кроме себя, – показываешь; за мою подругу, которая с утра плачет от стыда за то, что не испытывает ни жалости, ни нежности, ни благодарности – в единственный день, по заказу – к тем, кто воевал, к тем, кто убивал и был убит. За самую честную песню о войне (что была запрещена из-за «излишнего трагизма» до шестидесятых) – ту, где солдат с медалью «за город Будапешт» (о котором, не будь войны, он бы никогда не узнал) возвращается в родную деревню и плачет над могилами убитой (ни за что, ни для кого) семьи.

Глава седьмая

Безвременье

В 2012-м мне нравилось слово «безвременье». Несмотря на прямое значение – культурного застоя – в нем пряталось «отсутствие времени», то, что меня манило. Безвременье я приравнивала к вечности.

Мне нравилось слышать от консервативных литинститутских преподавателей о том, что нет никакой современной литературы, что все это – пережиток, что последний настоящий поэт – это Борис Рыжий, а все, что сейчас публикуется, – суррогат. Казалось, мы должны выпуститься из института и стать той самой – настоящей – современной литературой. «Пушкин родился двести лет назад, каждые двести лет должен рождаться новый Пушкин, вы еще можете успеть». Нам нравилось находиться в этом замкнутом пространстве, иллюзорном месте, безопасном Хогвартсе, где можно кричать на семинаре по современной литературе, что Пушкин был бездарь, рассказывать о том, как приятно было бы бухать с Веничкой Ерофеевым и рыдать под последнюю главу «Школы для дураков» Саши Соколова. «И если бы нам предложили перейти в нормальную, в обычную школу для нормальных, сообщив при этом, что мы выздоровели и нормальны, то – нет, нет, не хотим, не гоните! – мы бы заплакали, утираясь поганым тапочным мешком. Да, мы любим ее, потому что привыкли к ней, и если мы когда-нибудь, отсидев в каждом классе по несколько так называемых лет, если мы когда-нибудь закончим ее, с ее изрезанными черно-коричневыми партами, то мы страшно расстроимся. Ибо тогда, покинув ее, мы потеряем все – все, что у нас было».

Мы покинули Хогвартс, ушли – в безвременье, в беззащитность, в мир, где больше нет никаких авторитетов, где мы уже не боролись с локальной несправедливостью, а поддавались, не соглашаясь, поддавались, потому что нас не спрашивали, новая – взрослая – реальность носила мантию-невидимку и обладала удивительной гибкостью. Оставалось только, собрав все силы в кулак, отчаянно махать руками – авось попадем.

5 октября 2015 года

Сегодня ровно десять лет, как я с тобой не говорила (не вела диалог!). Десять, папа! Сегодня я – потерянная, двадцатидвухлетняя, пытающаяся разобраться в себе, научиться жить «взрослой жизнью». Хотя ты бы сказал, что я сейчас проживаю лучшие годы своей жизни – последние годы беззаботности, счастья, которого я сейчас не понимаю, но скоро – скоро! – когда будет еще тяжелее, осознаю.

Говорят, детство – это самое лучшее время. Потому что, становясь взрослым, ты не помнишь своих мучений, сомнений, стыда, боли, скуки, отчаяния. Оно кажется тебе наивным, пустым, сиюминутным, жалким. Вот сейчас да, сейчас все серьезно, а тогда!..

Я помню скуку. Помню, как сидела зимой при выключенном электричестве, в сумерках. Помню, как смотрела в окно: снег на темно-коричневых, кроваво-красных листьях. Помню холодный, противно моросящий ноябрьский дождь. Помню, как капли впивались в замерзшие куски глины. Как мучительно отцветали цветы в нашем саду. Как я допивала горький чай, как рассматривала свое толстощекое отражение на дне кружки. Как переводила взгляд на охающую бабушку, запрещающую включать свет до прихода родителей – экономия! Как хотела плакать от безвыходности, скуки, неумения себя занять. Как отвратительно было находиться с непонимающей бабушкой!

Я ждала тебя, а ты все не приезжал. Мне было десять.

Не помню, приехал ли ты в тот вечер. Запомнила только бабушку. Милую мою, хорошую. Она с трудом читала по слогам и все время рассказывала одну и ту же сказку, но с разными концовками – про приключения петуха, осла и собаки. Не знаю, откуда в ее сознании оказались эти герои – быть может, из мультфильма «Бременские музыканты», а может, из неизвестного мне рассказа. Она сидела за столом и собирала пазлы. Добродушно отвечала на мои резкости, не ревновала к тебе, обожаемому. В ней вообще не было чувства зависти, ревности, корысти, зла – только смирение. По отношению к близким, да и далеким тоже. Она, воспитанная в большой семье, не делила людей на своих и чужих. К каждому – сестринское, материнское участие. Она умерла через несколько лет после тебя. Мама осталась одна. Мы остались с мамой.

Папа! А ведь я не говорю ни с мамой, ни с братом о тебе. Никому не сказала, что сегодня тебя не стало, что сегодня тот самый день, который изменил мою жизнь.

Насобирала для тебя высокопарных слов. Сижу в ночном одиночестве, в комнате, где не горит свет. Плачу. По дороге домой говорила по телефону с мамой – не звонила ей давно, хотелось рассказать о тебе, но вышли пустые, никчемные реплики обо всем и ни о чем – «взгляд и нечто» на нашу с ней жизнь.

Жаль, что ты сейчас не с нами.

Я люблю тебя, милый мой папа. Спокойной ночи.

Глава восьмая

Какой сегодня день?

Знаешь, папа, я впервые с 2015-го обращаюсь к тебе напрямую. Я уже знаю, что тебя – мыслящего – не существует, что ты моя проекция, что ты – это я (мой значимый взрослый). Но сейчас тот самый период, когда мне нужна твоя – выдуманного, исчезнувшего – поддержка.

Раньше я не относилась серьезно к тому, что ты говорил о войне, когда столкнулся с ней. Я не относилась серьезно ни к чему – обижалась на тебя и на маму за бездействие в девяностые. Теперь я понимаю, как тяжело далось это бездействие – перед маленьким экраном единственного телевизора, накануне рождения детей – первых для мамы, последних – новых – для тебя.

Прости меня, папа. И – спасибо. За то, что вы с мамой выжили, за то, что сделали самое главное – не умерли тогда, когда можно было погибнуть.

Наш – частный – морской дом. Входная дверь нараспашку. Ветер теребит занавеску, повешенную на входе – защищает морской дом от насекомых. Морской дом нужно продавать, потому что непрактично следить за домом, в котором мы оказываемся только летом, приезжаем, чтобы купаться и загорать. Все нужно продавать: и настольную лампу, которую тебе подарили на работе – приз за прочитанные лекции, признание тебя лучшим преподавателем; и ковер, что лежит в прихожей скрученным, неприкаянным, одиноким. Продавать. Но кто возьмет? Ни у кого нет денег, все питаются с собственного огорода.

I'm sentimental, if you know what I mean;

I love the country but I can't stand the scene.

And I'm neither left or right.

I'm just staying home tonight,

Getting lost in that hopeless little screen[8].

Леонард Коэн поет о том самом единственном – маленьком – телевизоре, на который и ты, и мама постоянно отвлекались. Но после каждой – думается, душераздирающей – новости ты шутил и поддерживал маму. Шутил и поддерживал меня и брата, не понимающих, что в этом маленьком экране происходит.

Строчку из этой песни Виктор Пелевин сделал эпиграфом к роману «Generation П», роману о вымышленном – или нет? – студенте Литературного института, пытавшемся выжить в Москве девяностых. Виктор Пелевин, которого ты принципиально не читал ни в девяностые, ни в нулевые, стал значимым человеком для многих моих ровесников и некоторых людей старше меня – его романов ждут как откровения, будто он – единственный в России, а может быть, даже и в мире, кто знает, как нужно жить, а еще предсказывает будущее и – что важнее – уверяет нас в том, что будущее будет. Мне станет грустно, если вдруг он – выключенный из мира обычных людей – умрет, но я больше не могу читать его романы, наполненные аллюзиями и едкой иронией. Иногда мне хочется, чтобы в следующей книге Виктор Пелевин рассказал о себе, Викторе Пелевине, о том, что он не знает ответа ни на один вопрос, о том, что ему тоже страшно стареть и умирать, я бы хотела, чтобы Виктор Пелевин описал каждую минуту своего дня – когда встает, когда ложится, что ест, сколько тратит на продукты и лекарства, что у него болит – физически, телесно. Но я не думаю, что он когда-нибудь такое напишет.

Оцепенение последних прожитых мною дней, их апатия, не-под-виж-ность были сродни тому, что я испытала, когда узнала о твоей смерти. Мы с братом уехали ночевать к бабушке. Бабушка почему-то положила нас вдвоем на полу, в гостиной. Мы перешептывались, шутили. Я стала забывать, что тебя не стало. Брат – надо всем – полушепотом, под бабушкин храп: «Ты помнишь, какой сегодня день?»

Папа, знаешь, какой сегодня день? Сегодня – ровно двадцать лет с твоей смерти. А я здесь – в московской квартире, наблюдаю за тем, как рушится жизнь множества людей. Я – здесь – ничего не могу сделать. Просто я сижу сегодня дома, пропадая в этом безнадежном экранчике.

Часть вторая

Глава первая

Честная проза, честный писатель

После окончания института ей нужно было устраиваться на работу. Она поняла, что больше всего на свете боится, что что-то может кончиться: ее любовь к литературе завершится вместе с институтом, будто вуз – главный ингредиент любви, он выплюнет ее из открываемых с силой дверей, без него она окажется никем.

Она защитилась на пять. В повести, где не было ни слова об отце, где она притворялась другим человеком и писала о том, что может понравиться консервативным преподавателям Литературного института, оппоненты обнаружили важное – ее любовь к «ткани жизни», описанию сиюминутных действий: наблюдению за уведомлениями на смартфоне, подробному описанию игры The Sims на стареньком ноутбуке, разглядыванию надписей в маршрутке, кем-то сделанных маркером. «Казалось, что это все может рухнуть, развалиться, но автор каким-то непостижимым образом плетет из этой жизни кружево, если она продолжит в том же духе, то это будет хорошо и для нее, и для нашей литературы».

Она поверить не могла, что единственный человек, чутью которого она доверяет, произносил ее имя, ее фамилию и слово «литература» в одном предложении. «Будет хорошо и для нее, и для нашей литературы».

После защиты диплома ей не хотелось никакой свободы, она тяжело расставалась с людьми и институциями. Она заходила на сайт института, обновляла фамилии абитуриентов, радовалась за каждого, кому предстоит прожить те пять лет, что остались у нее позади. Она думала, что с радостью поступила бы снова, а потом еще раз, а потом – до самого конца ее существования в мире.

Она решила поступать в аспирантуру несмотря на то, что ей никогда не нравились филологи, лингвисты и текстологи. Ей казалось, что нет ничего скучнее такой профессии – копаться в предложениях, вытаскивать их пинцетом из толстенных книг, щуриться, вглядываясь в каждое слово, рассматривать его на свету. А потом выдумывать определения для этих слов, множить сущности, упорядочивать то, что упорядочения не требует, то, что и без тебя – исследователя – уже гармонизировало хаос.

Она решила поступать в аспирантуру, потому что боялась этого хаоса, боялась выпасть из системы, самой стать тем словом, что достали при помощи пинцета, достали и выбросили за ненадобностью.

Для того чтобы поступить в аспирантуру, нужно было написать реферат будущей диссертации. По этому реферату потенциальный научный руководитель мог выбрать ее в подопечные. Если она понравится научному руководителю – она снова обретет поддержку, снова станет дочерью человека, который будет ее контролировать, с которым она будет двигаться к общей цели.

Она пыталась придумать тему диссертации – гуглила фамилии современных писателей, пыталась понять, о ком из них ей хотелось бы говорить. Открывала текст, прочитывала вслух – пробовала на язык, залпом дочитывала до конца, закрывала страницу, облокачивалась на спинку стула, пыталась определить, что чувствует, найти слова, которыми можно описать то, что она только что прочла.

Слова не находились, она злилась, приходила в отчаяние оттого, что обязана превратиться в машину, производящую научный текст, что должна отречься от чувственного восприятия.

Она чувствовала усталость. Открывала книгу литературоведа, которая успокаивала ее в моменты сильной тревоги, перечитывала статьи, оказавшиеся когда-то спасительными. Понимала, что не хочет писать о современной литературе, что единственное, что ее сейчас увлекает, – это литература русской эмиграции. Люди, оказавшиеся лишними в целом мире; вынужденные хранить буквы, слова, предложения там, где их язык никто не понимает; изнуряющие себя тяжелой работой, чтобы добыть деньги на еду; пишущие украдкой; собирающиеся маленькими группками для разговоров о литературе – без поддержки, без опоры, без читателя.

За несколько ночей она пишет вступительный реферат. Она выбирает героя, внешне похожего на отца. Она читает о нем, она читает его – ничего особенного в его прозе нет, кроме того, что он не гонится за интригой и вниманием потенциального читателя. Он описывает свою жизнь такой, какая она есть, словно никакого читателя у него не будет никогда. «Это как минимум честно», – думает она. Прочитывает рецензии критиков – «честная проза», «честный писатель». Все детство она врала окружающим, с пяти лет придумывала странные истории об отце и матери, те, что никогда с ними не случались, те, что никогда с ними не случились бы. Честная проза – это то, что ей необходимо сейчас. Ей хотелось бы научиться быть правдивой.

Глава вторая

О свободе

Помню мартовский день, помню, как ты входишь в гостиную в белой рубашке, идеально выглаженной. У тебя день рождения в мае, сегодня не твой день рождения. Сегодня – выборы. Я не знаю, что такое выборы, но, кажется, что-то очень приятное. Ты ходишь по комнатам широкими шагами, говоришь громко, бросаешься фамилиями, которые я пытаюсь представить, но не могу – слишком они не похожи на настоящие слова: Ельцин, Зюганов, Путин, Горбачев, Явлинский, Жириновский. Только одна фамилия – Зюганов – отзывается теплотой, потому что, когда ты ее произносишь, уголки твоих губ поднимаются. Я знаю – Зюганов хороший, остальные сделали тебе что-то неприятное.

Мама завязывает на моей голове белый бант, дает мне блузку, которую я надевала на первое сентября, просит, чтобы я сняла домашнюю футболку и натянула эту – праздничную – блузку. Она помогает снять футболку так, чтобы прическа осталась невредимой – растягивает большим и указательным пальцами горловину. Я – раскрасневшаяся – надеваю белую блузку. Слышу, что Зюганов – красный, Зюганов – коммунист, что вся семья отдаст голоса за красного, за коммуниста. «Зюганов», – шепчу я в восхищении.

Мы идем втроем в какую-то школу, я видела ее только снаружи, никогда – внутри. В школе почти нет детей, а те, что есть, крепко держатся за руки родителей. Я тоже крепко держусь за твою руку. Мы ждем маму, которая скрылась в какой-то кабинке. Я надеюсь, что мама выйдет оттуда в красивом платье и всех нас удивит. Но она выходит в том же, в чем и была, только держит конверт, опускает конверт в урну, берет меня за руку, отводит к стоящим за прилавками женщинам в фартуках. На прилавках – пирожные: корзинка, заварное, воздушное; пирожки с капустой, с мясом, с картошкой, с яйцом; сосиска в тесте. Я выбираю сосиску в тесте, откусываю, разочаровываюсь, прошу купить пирожок с картошкой. Наблюдаю за тем, как ты выходишь из кабинки, как встречаешь знакомого, как говоришь, что всей семьей мы пришли отдавать голос за Зюганова. Даже бабушка проголосует – за Зюганова, конечно.

Это были первые выборы, в которых одержал победу Путин. Зюганов оказался на втором месте. Кажется, это были единственные выборы в моей жизни, результат которых по-настоящему волновал. Я физически ощущала твою тревогу, твою решимость, твою свободу выбора. Я хотела скорее вырасти, чтобы ее – эту свободу – обрести.

Я часто бывала на выборах, но ни разу не сталкивалась с тем, чтобы мой голос что-то значил. Я – каждый раз – оказываюсь в меньшинстве.

Горбачева сегодня хоронили. В Колонном зале, как и полагается. Там же хоронили Жириновского. В этом году умерли два политика из твоей эпохи.

В ночь, когда я узнала о смерти Горбачева, мне снился ты, папа. Снилось, что ты сидел в темной комнате – в сумерках – без света. Твои глаза были полузакрыты. Ты крутил ручку приемника, оттуда шипело что-то политическое. Что-то о перестройке, что-то о гласности, что-то о свободе. Ты говорил, что меня все обманывают, что зря я читаю либеральные телеграм-каналы и независимые СМИ, нет в них никакой правды, правда здесь – рядом с тобой – в этом шипящем приемнике.

Конечно же, ты говорил о том, что Горбачев развалил страну, что ты не испытываешь к нему никакого сочувствия, что нужно было поступать не так, как он поступал, а иначе, ты точно знаешь, как нужно. Я смотрела на тебя молча, пыталась ощутить свои замерзшие ноги (во сне мне было очень холодно). Я удивлялась тому, что ты еще жив, что ты живее всех живых. Я спрашивала тебя: «Папа, ты знал, что ты считаешься мертвым?» Ты улыбался: «Это кем я считаюсь мертвым?» Я не знала, что ответить, я говорила, что мне хотелось с тобой обсудить все, что происходит в мире, что мне важно узнать обо всем твое мнение. Ты повторил то, что я уже слышала, – страну якобы можно было спасти, а он якобы ее не спас. «Коммунисты бы спасли страну, настоящие коммунисты», – говорил ты, выкручивая ручку приемника на полную громкость. Голос диктора заглушал твой. Диктор заявлял: «Тридцать лет слишком мало, нам еще предстоит узнать, что представлял из себя Горбачев, нужно еще как минимум тридцать лет». – «Папа, – я пыталась перекричать приемник. – Мне в следующем году будет тридцать лет, папа! Я пойму еще через тридцать? В шестьдесят? Папа!» Ты меня не слышал, ты исчезал.

Я проснулась. Достала из-под подушки телефон. Читала уведомления. Все – о Горбачеве. О том, что нам еще предстоит изучить, какую роль он сыграл в истории страны.

Если честно, папа, мне очень страшно. Все вокруг говорят, что никакая перестройка нам не грозит, что мы больше не живем в эпоху гласности, что свобода умерла вместе с Горбачевым, умерла и никогда не воскреснет. Я делаю вид, что прекрасно понимаю, что дальше будет только хуже, но, папа, я ничего не понимаю, я не хочу верить в то, что дальше будет только хуже.

Мои друзья уезжают в другие страны. «Эмигрируем», – говорят одни. «Релоцируемся», – говорят другие. Я тоже подумывала об эмиграции потому, что все так говорят – «подумываю об эмиграции». Я подумывала не всерьез, я слишком много знаю об эмиграции – я писала диссертацию о представителе младшего эмигрантского поколения, я прочла около пятисот эмигрантских книжек. Я не хочу выпасть из контекста, не хочу оказаться в мире, где никто не понимает, что такое Россия, где ты – всегда – оказываешься чужим просто потому, что не имеешь никакого права не любить президента Германии, если оказался в Берлине, ругать президента Франции, если поселился в Париже, шутить про президента Америки, если получил там политическое убежище. Я хочу не только иметь право любить и уважать – мэра города, губернатора, президента, – но и иметь право ненавидеть. Только тогда я буду чувствовать себя живой, только тогда я смогу осознать собственную свободу.

Я хочу быть свободной – как ты – кричащей на всех переулках о том, какого кандидата ты выбрал, кусающей ногти перед телевизором во время подсчета голосов – кто же придет к власти? Победили ли те, за кого ты отдал голос? Я хочу испытывать твое волнение, я хочу знать, что не бесполезна, что моя галочка напротив чьей-то фамилии может что-то изменить. Я помню о том, какое это чудо – свобода. И знаешь, папа, если помню – еще смогу ее ощутить.

Глава третья

Раннее развитие

Первое слово, которое я произнесла, было «часы». Папа с мамой гордились тем, что у них такая странная и не похожая на других дочь – первое слово не «мама» и не «папа», первое слово – «часы». Остальные слова они уже не запоминали, не вносили в тетрадь, не упорядочивали в только им понятной системе.

Часы.

Часы, потому что они серьезно отнеслись к первому ребенку моей мамы и – какому? пятому? шестому? – ребенку отца. Читали новые, модные книги о том, как следует ребенка будить, кормить, одевать, развивать. Бросались ко мне, увидев, как длинная стрелка достигает цели, как подыгрывает короткой – еда, прогулка, дыхательное упражнение, перевернуть на животик, снова на спинку, снова на животик, укачать, вторая еда, вторая прогулка, снова – полуторачасовой – сон. Рядом ходила бабушка, охала, смеялась: «Мы в свое время оставляли детей в яслях и шли на завод, а вы как сумасшедшие с ребенком носитесь. Ребенок и сам вырасти может, без часов!»

Часы.

Первая книга, которую папа мне подарил, была о том, как определять время по часам. Мне было три – я умела читать, но не умела определять время. Раннее развитие! Отец был им одержим. Он хотел гениального ребенка. Я была шестой, но первой – впервые папа любил по-настоящему, впервые подходил к ребенку осознанно, так, что он становился его проектом. Отец хотел, чтобы дочь опередила время, понимала по часам, чтобы их – эти часы – обмануть.

Я научилась читать в три года. В три года знала содержание каждой приклеенной бумажки на доске с честной надписью «Объявления», висевшей при входе в нашу детсадовскую группу. Папа забирал меня вечером под восхищенные и умиленные взгляды воспитательниц («Вот что значит раннее развитие!»), скромно говорил, что его заслуги в этом нет, главное – продуманная методика, а потом все пойдет как по маслу. Я не понимала, в чем состоит моя исключительность, знала только, что меня забирают последней, потому что родители много работают, а бабушка живет на другом конце города. Иногда я просиживала часы вдвоем с воспитательницей – она что-то писала в огромной разлинованной тетради, а я играла в нее – в воспитательницу, расставив игрушки так, как стояли дети в нашей группе, совсем недавно, пока их не увели мамы и папы, бабушки и дедушки, братья и сестры.

Я пошла в школу в пять лет. Я была младше всех в классе, но читала быстрее всех (у нас зачем-то измеряли скорость чтения по секундомеру), писала стихи (никто в моем городе так не делал, поэтому мне казалось, что я единственная оставшаяся в живых поэтесса, все остальные умерли и превратились в портреты, что висели в нашем школьном кабинете) и сочиняла сказки (мне хотелось верить, что в мире есть какие-то чудесные люди, которые его создали и не дадут ему пропасть; меня раздражали мои одноклассники, мне хотелось поскорее оказаться с чудесными людьми, я их придумывала, чтобы они меня защищали). Первая учительница часто хвалила меня при всем классе, говорила, что у меня интеллигентная семья, что в семье – что поделать – есть большая библиотека. Ни у кого из моих одноклассников не было библиотеки, они не любили читать, я чувствовала себя лишней и странной. Учительница просила меня декламировать длинные стихотворения при всем классе, потому что знала, что я легко запоминаю длинные стихотворения («С самого детства! Раннее развитие!»). Однажды она решила подарить всем детям книги. Мы должны были выбрать, какую хотим, – из каталога. Я не могла выбрать, потому что папа сказал, что почти все эти книги у нас уже есть. Всем детям заказали «Витя Малеев в школе и дома» (классика ведь), а мне одной «Баранкин, будь человеком!». Книги о том, как два мальчика превратились сначала в воробьев, а потом в бабочек и муравьев, в нашей домашней библиотеке почему-то не оказалось.

Я не ходила в четвертый класс, потому что отец записал меня в школу, где была программа «один-три». Эта программа значила, что за три года мы пройдем четыре класса, а я окончу школу раньше, чем мои сверстники, совсем скоро, еще раньше, быстрее минутной и часовой стрелки, обгоняя время.

Я окончила школу в пятнадцать, уже после твоей смерти, папа. Ты не был на моем выпускном, ты не видел меня в списках поступивших в институт, ты не знал, какую оценку я получила на госэкзаменах и как прошла защита моего диплома. Но я сделала все намного раньше моих сверстников. «Как тяжело быть прозаиком в столь юном возрасте», – говорил мой мастер на защите, а я всю жизнь прибавляла себе несколько лет. Когда одноклассники или однокурсники случайно узнавали мой настоящий возраст, они удивлялись, некоторые даже говорили, что я нарочно придумала настоящий, чтобы казаться тоньше и умнее, чем я есть.

«Вас воспитывали как одаренного ребенка. Поэтому вы ощущаете такую боль, такое одиночество. Каждый "одаренный ребенок" – одинок», – сказали мне однажды. Но, кажется, «одаренный ребенок» не одинок, если у него в раннем возрасте не умирает отец. Знаешь, папа, возможно, твоя смерть и была тем самым «ранним развитием», которое я до сих пор – всеми силами – стараюсь преодолеть.

Из поста в инстаграме[9], 29 января 2022 года:

Сегодня мой день рождения.

Я не любительница структурировать время по возрасту, потому что с ним – возрастом – у меня всегда были странные отношения. Я рано пошла в школу, рано ее окончила, рано поступила в институт, рано окончила институт, потом аспирантуру – и до сих пор не понимаю – что это значит – «рано»?

Рано – это когда твои одноклассники и однокурсники уже пережили тридцатилетие, а ты (которой до сих пор нет тридцати) – пытаясь осознавать, что дал им этот «переходный период», – путаешься в собственном возрасте и ощущении себя в связи с этим возрастом. Рано – это когда ты – на втором курсе – хочешь устроиться на работу официально, но тебе еще не исполнилось восемнадцать. Рано – это когда ты с первого класса преувеличиваешь возраст, потому что тебе кажется, что взросление – это привилегия. Рано – это когда «взрослые» удивляются, что значит окончить школу в пятнадцать лет и уехать в другой город – от друзей и родителей – в шестнадцать?

Несколько лет назад я прочла книгу Мэг Джей «Важные годы». В ней возрастная психологиня рассказывала о том, какой важный период человек проживает от двадцати до тридцати лет, на каждой странице она призывала миллениалов не тратить время зря. Мэг Джей не учитывала ни социальное положение, ни ментальные особенности, ни приоритеты и ценности своих клиентов, а только сформулировала собственную – довольно-таки банальную – стратегию и призывала американских студентов с ней работать. Несмотря на ключевой недостаток, книга стала бестселлером. Я думаю, это случилось, потому что мы все уязвимы перед течением времени и с ужасом принимаем осознание, что можем потратить «важные годы зря».

Каждый спасается от течения времени по-своему, каждый боится старости, каждый не хочет быть «выключенным» из социальной жизни. Мы боремся с эйджизмом и презираем консерватизм «старших», мы ужасаемся от возрастных изменений близких и дальних, мы вырабатываем культуру естественного старения и мечтаем о жизни европейских пенсионеров, отдавая пятьдесят рублей старушке в «Перекрестке», плачущей от резко выросшей цены на хлеб.

Недавно прочла о психологическом упражнении, которое сформулировал Ялом, – если вы страдаете оттого, что момент больше никогда не повторится, задумайтесь: готовы ли вы прожить собственную жизнь еще раз, от начала до конца, точно такую же, абсолютно каждую минуту вашей – сколько там вам? – жизни. Я вспомнила тоскливые уроки алгебры, несвободу в школьных стенах, подготовку к современному русскому языку в институте, тревогу в ожидании госэкзаменов и диплома, дни боли, тоски, отчаяния, которые совсем не хочется проживать снова, и поняла, что было бы странно повторять жизнь, но важно сейчас – в настоящем – делать то, что хочется, находиться с людьми, с которыми приятно и легко, не идти на компромиссы, вызванные обстоятельствами.

Думаю, что в последние – важные годы моей жизни – мне это удается. Желаю себе того же в дальнейшем.

Глава четвертая

Историческое событие

Сегодня восьмое сентября 2022 года. Умерла Елизавета II. Она правила семьдесят лет, а жила – девяносто шесть.

Несколько лет назад, когда в мире не происходило ничего глобального, а мы каждый день обсуждали новые приложения, игры, книги и сериалы, один из моих маленьких учеников спросил, какие исторические события нам предстоит увидеть. Я назвала смерть Елизаветы II и Путина. Ученик (почему в позднем – семилетнем – детстве просыпается безумное желание жить именно в исторические события?) удивился, спросил, как так вышло, что смерть считается историческим событием, а жизнь – нет? Среди грядущих исторических событий ученик называл создание единого языка, изобретение телепорта и летающих автомобилей, а главное – способность воскрешать мертвых. Он, улыбаясь, говорил, что будущее возникнет, когда произойдет победа над смертью, когда случится освобождение от нее.

Сегодня никакой победы над смертью не произошло. Смерть – как часто это бывает – объединяла и властвовала. С середины дня в телеграм-каналах появились уведомления о том, что королева Елизавета чувствует себя не очень хорошо, что в замок Балморал съезжаются члены королевской семьи. Во всем мире люди ощутили тревогу, журналисты судорожно обновляли некрологи, англичане рыдали около Букингемского дворца, я обедала в кафе в середине непростого рабочего дня.

Во время обеда я стараюсь читать по одной главе из книги (я полюбила обедать в одиночестве, книга в обед стала моим ритуалом), но сегодня я не смогла сосредоточиться на дебютном романе американской писательницы. Я скроллила (это значит «прокручивала», папа, от глагола to scroll – scroll – «свиток» – листать ленту браузера, как люди в древности прокручивали свитки) фейсбучную[10] ленту, обновляла инстаграм[11], читала новости в телеграм-каналах, только бы здесь – сейчас – во время обеда не пропустить историческое событие – смерть Елизаветы II.

Нет никакого наслаждения в одиноком проживании исторического события. Очень важно, чтобы кто-нибудь был рядом, кто-то, с кем это событие можно разделить. У меня есть подруги и парень, которые, как и весь мир, эмоционально реагировали на происходящее, делились обновлениями новостей, придумывали шутки, присылали мемы. Это особая близость, воодушевляющий, вдохновляющий контакт. Только ради этого стоит завести друзей.

«Я рада, что сижу в интернете, когда появляются новости о чьей-то смерти. Ведь есть же люди, которые еще даже не знают, что Елизавета умирает!» – сказала моя подруга. В двадцатые годы двадцать первого века невозможно пропустить даже смерть бывшего одноклассника (просочится в соцсети), что уж говорить о смерти королевы. И в наблюдении за такой смертью есть какое-то мазохистское удовольствие.

Я вернулась с обеда и продолжила работу – помогала редактору фильма про эмигрантов-возвращенцев искать фотографии героев. Просматривала эмигрантские газеты и журналы тридцатых-сороковых годов. Я впервые подумала о том, что каждый – абсолютно каждый – человек, на фото которого я сегодня взглянула, – мертв. Улыбающиеся девушки из «Иллюстрированной России», насупленные политики из «Русской мысли», растерянные композиторы с обложек «Нового русского слова» больше не существуют, живы только мы, рассматривающие их фотографии.

Я впервые осознала, что исследователь литературы находится в тесном контакте со смертью. Я изучаю книги и статьи мертвых для того, чтобы структурировать лекцию и прочесть ее живым. Помогаю живым с изображениями мертвых для того, чтобы они показали их другим – тоже живым – людям. Мне нравится, что моя работа связана с тем, что я стараюсь восстановить память об умерших, но пугает, что делаю это в ущерб своей жизни.

Ты тоже, папа, незримо присутствуешь везде, где бы я ни была, чем бы я ни занималась. В прошлом веке я ищу отголоски тебя, мне по-настоящему интересно, какие исторические события проживал ты, когда я еще не родилась. Я понимаю, что «историческое событие» – это лишь завеса, ширма, попытка сбежать от быта, рутины, старения, смертности («Это обязательно войдет в историю» переводится как «То, что я был свидетелем этого события, позволит мне немного пожить после смерти»). Но, возможно, во мне есть что-то от тебя – ты неслучайно стал историком. Я точно знаю – ты хотел победить смерть.

Под конец рабочего дня я забыла о том, что днем волновалась о смерти Елизаветы II. Я собиралась домой, надевала толстовку, писала парню, что выхожу с работы, закрывала двери, сдавала ключи охраннику, вдыхала на улице теплый сентябрьский воздух, направлялась к метро, пока не получила сообщение от подруги – репост из новостного телеграм-канала: «Королева Елизавета скончалась в возрасте 96 лет». Что-то внутри надломилось, как часто случается, когда мельком видишь слово «скончалась» где бы то ни было.

Чтобы зафиксировать проживание исторического события, я написала нескольким друзьям, обсудила смерть королевы по телефону с мамой, а потом вошла в вагон метро и прочла главу из дебютного романа американской писательницы, ту, что не прочитала во время обеда. После разглядывала попутчиков, прикидывала, кто из них уже знает о смерти Елизаветы, а кто услышит об этом только дома – от жены или из телевизора. Попутчики казались уставшими и равнодушными, это понятно – наша страна проживает не лучшие времена (интересно, бывало ли такое, чтобы она проживала лучшие?).

Я вернулась к телефону, прочитывала заготовленные (надо думать, еще двадцать лет назад) некрологи, следила за тем, с какой точностью выполняются отрепетированные действия (хорошая традиция – продумывать, как будет организована жизнь живых после того, как кто-то из них – наиболее значимый – окажется мертвым). Принц Чарльз становится Карлом III. Британские и американские таблоиды постят фотографии королевы. Русский фейсбук[12] спорит о том, нужна ли монархия в двадцать первом веке. Я размышляю, как так вышло, что монархия все еще существует, и – неожиданно – смахиваю слезу, наблюдая за толпами людей, пришедших к Букингемскому дворцу почтить память королевы.

Я плакала, хотя это не моя страна, это не моя королева, и я знаю, что она давно не принимает никаких решений, ее должность – декоративная, но все, что происходит рядом с этими декорациями, – настоящее. Людям, оказавшимся сегодня около Букингемского дворца, нужна эта сказка, это наблюдение – всей страной – за тем, какое платье наденет принцесса, это восхищение свадебными церемониями, это национальное переживание утрат. Мы в России с 1917 года этого лишены, никто в России 2022-го не видел 1917-го, он только у нас – работающих с литературой русской эмиграции – проносится перед глазами каждый день.

Декоративная монархия важна, чтобы каждый житель страны ощущал поддержку. Правящая семья занимается благотворительностью, короли и королевы обращаются к нации в сложные времена, сообщают, что их главная цель – это служение своему народу, забота о нем. Всегда приятно, когда есть кто-то, кто о тебе заботится, к кому можно примкнуть в момент одиночества, боли, тоски, растерянности перед будущим – хоть и через радиоприемник или экран. Вот король Георг VI обращается к нации во время бомбежек Лондона немецкой авиацией, а вот Елизавета II записала видеообращение во времена пандемии COVID-19. Они с нами, они рядом, им не все равно.

Декоративная монархия с пышными церемониями, с историями семей, с вековыми традициями заставляет верить в то, что ты живешь в великой стране, потому что ею управляют великие люди – короли и королевы – самосознание нации. Кажется, нам всем необходимо верить в то, что мы принадлежим тому, что не зря существует, в то, что мы не песчинки, разбросанные по соцсетям, а личности, наблюдающие великую эпоху, проживающие глобальные исторические события.

Глава пятая

Непереносимость неопределенности

С шестого сентября 2022 года я веду «дневник стабильности/нестабильности», потому что во мне нет никакой терпимости к неопределенности. Дневник терапевтический – я буду обсуждать эти записи с психологом. В дневнике три графы: «Ситуация», «Эмоции», «Интенсивность». Я описываю ситуацию, в которой ощутила себя нестабильно, потом анализирую свои эмоции, а затем прослеживаю интенсивность (тревога, час – 100 %, тревога – час тридцать – 80 %, тревога – три часа – 10 %). Это необходимо для того, чтобы выработать ту самую терпимость, чтобы понять, что абсолютно каждую эмоцию можно пережить, чтобы осознать, что мир нестабилен, а человек должен научиться с этим существовать.

Пока в дневнике только одна запись – я испытала сильную, вплоть до обморока, тревогу, когда поняла, что бренд духов, которыми я пользуюсь больше шести лет, уходит из России (конечно, я купила эти духи с запасом еще несколько месяцев назад). Я была в торговом центре. Зашла в магазин косметики. И не обнаружила на полках мои духи. Мне стало плохо оттого, что я не смогу купить то, чем пользуюсь так давно, то, что стало частью меня, то, что помогало верить в неизменность моего мира, в его стабильность.

Я успокоилась, только когда нашла сайты, на которых смогла бы заказать эти духи. Я знала, что мир не рухнет, если я не смогу их купить, но не умела это осознать всеми органами чувств.

Стабильность – это всегда про эмоцию, а не про реальность. Жизнь может быть непредсказуемой, но при этом казаться защищенной – со всех сторон. А может быть – как моя – с постоянной рутиной, неизменным – вот уже семь лет – местом работы, длительными – выбираемыми мной каждый день – отношениями с друзьями и с парнем, но я буду бояться каждого нового дня, потому что этот день может внести изменения в выглаженную, расписанную в пяти ежедневниках, реальность.

Я просыпаюсь около одиннадцати. Завтракаю с парнем. Выхожу из дома. Проезжаю несколько станций метро. Поднимаюсь по эскалатору на «Таганской кольцевой». Захожу за кофе (официант даже не спрашивает: «Вам как обычно?», молча наливает в стакан капучино ноль три, выбивает нужную сумму, я касаюсь терминала карточкой, кивая, беру стакан с кофе и выхожу из кафе). Прихожу на работу. В 16:00 обедаю в кофейне («Не волнуйтесь, вам уже готовят», – говорит мне знакомый официант, потому что знает, что три года я ем на обед почти одно и то же. Иногда читаю книгу (книги всегда разные), иногда ко мне приезжают друзья и я обедаю с ними (друзья чаще всего одни и те же. В 17:00 я возвращаюсь на работу. После работы – около 19:00 – веду уроки. Прихожу домой после 21:30. Если в этот день есть сеанс с психологом, то после 23:00. Потом мы с парнем ужинаем или смотрим фильм. Потом я пишу – рассказы, повести, письма к отцу, заметки. Иногда не пишу, и мы ложимся спать. Иногда я хожу в бары (в одни и те же, иногда знакомлюсь с новыми людьми, иногда езжу в чужие города и страны, иногда приезжаю в город, где находится отцовская могила, где живут мама, брат и некоторые подруги, но чаще всего я стою на страже своего стабильного распорядка.

Кажется, что в моей жизни после института менялись только парни, все остальное оставалось неизменным. Я плела паутину из рутины, не распутывала кокон, вязала одеяло, которое накроет меня с головой. Защитит от неопределенности. Неопределенность обливала холодной водой, сочилась из рукавов, заставляла ныть спину, опускала плечи. «Ваш салат ушел из нашего меню», «Нам нужно расстаться», «Я уезжаю из России», «Он умер сегодня утром, ты пойдешь на похороны?», «Наше кафе закрывается, нужно искать другое», «Давай останемся друзьями», «Все организации и кофейни в Москве закрываются на карантин из-за ковида», «Путешествовать невозможно – страны закрылись из-за пандемии», «Самолеты в Европу больше не летают», «"Кока-кола" уходит из России», «"Макдоналдс" закрывает бизнес в Российской Федерации», «Совет ЕС приостановил соглашение с Россией об упрощенном визовом режиме», «Этот сорт кофе больше не производят».

Россия – страна неопределенности. Мир – опасное место, полное неожиданностей. Я нигде не буду чувствовать себя в безопасности.

До твоей смерти мой мир был стабилен, как стабильны контурные карты, которые каждый год сдавали тебе школьники, когда ты преподавал им географию. Я сидела в твоем кабинете и разглядывала эти кривые рисунки с отмеченными кружочками, квадратами, треугольниками – полезными ископаемыми. Я спрашивала у тебя, обводя крошечными пальцами труды какого-то семиклассника: «Это все – Россия?», ты отвечал: «Да, это все – Россия». Я улыбалась – радовалась тому, что Россия такая огромная, что даже на нераскрашенной контурной карте она выглядит величественно. Ты заканчивал проверку, ставил последнюю размашистую подпись, выключал свет и говорил, что пора бы ложиться спать, у нас завтра много дел (удивительно при этом, что в одно из утр ты просто не проснулся, а я до сих пор просыпаюсь – каждое утро).

Ты составлял для меня расписание на каждый день. Помимо детского сада, а затем – школы, я должна была выполнять все твои задания. Ты ставил мне за эти задания оценки – пятерки, четверки, тройки. Я мыла посуду, помогала тебе в саду и кабинете, решала (ладно, пыталась решить) составленные тобой уравнения, писала сочинения на выдуманные тобой темы, выписывала из энциклопедий информацию, которую ты велел запомнить, учила наизусть стихотворения, которые ты задавал выучить. В моей жизни все было стабильно – я знала, чем займусь завтра, потому что ты знал, чем мне необходимо заняться.

Я понимаю, откуда у меня такое отвращение к оценкам (я преподаю литературу, но никому – никогда – не ставлю отметок), понимаю, почему мне так тяжело дается свободное время (в моем детстве не было такого понятия – «свободное время»), отчего я люблю письменные упражнения и дневники, а еще знаю, почему у меня такая непереносимость неопределенности – спасибо тебе, папа.

Глава шестая

Черное и белое

Иногда я думаю о том, что было бы, если бы умер не отец, а мама. Как бы тогда я разговаривала с папой? Каким бы был мой 2022 год, если бы в двенадцатилетнем возрасте я потеряла другого человека? Вероятно, я бы идеализировала маму, придумывала ей достоинства, смотрела на ее портрет, заливаясь слезами от обиды за то, что сошлась с отцом. Он бы был занят – студентами, друзьями, книгами. Он бы перестал смотреть телевизор: в 2000-м он еще доверял программе «Время» в 21:00, в 2022-м никто не доверяет федеральным телеканалам. Отправлял бы мне сообщения в вотсапе: «Доброе утро, как ты, дочь?». Присылал бы ссылки на новости – только я не могу представить, откуда бы они были, из каких СМИ (сейчас, в 2022-м, в России, это имеет большое значение – в разных изданиях пишут разное, многие открываются в нашей стране только через VPN; тогда – в 2000-м – папа посылал меня в газетный киоск за единственной газетой, которую он читал каждое утро; продавщица знала меня – без вопросов обменивала эту газету на два рубля, выданные отцом).

Я не знаю, разобрался бы мой папа в интернетной этике, не знаю, стал бы он регистрироваться в фейсбуке[13] или ограничился бы вконтакте, выкладывал бы фотографии в одноклассниках или считал бы это нелепым. Представляю его заинтересованное – увлеченное – лицо, когда я показываю ему инстаграм[14], когда рассказываю, что с айфона (такая маленькая коробочка!) можно заказать завтрак, вызвать такси, переписываться одновременно с десятью друзьями, найти работу, провести урок, посмотреть видео с вечеринки, где пьет мой бывший, прочесть десятки, сотни, тысячи мнений по одному популярному вопросу, который завтра никто и не вспомнит. Я – молодая, я и должна показать ему этот новый – вдохновляющий – сводящий с ума – раздражающий – мир. Мама это видит, а он, разбиравшийся во всем на свете, его не застал.

Я бы не хотела выбирать того, кто из них – в моем отвратительно-счастливом детстве – мог бы умереть. Вот бы они оба остались живы – тогда я бы смогла наблюдать за тем, как развиваются их отношения, могла бы взрослеть, фиксируя их общее старение, трансформацию чувств. Тогда бы «отношения» для меня не застревали на месте, а развивались, тогда бы я не только знала, что «отношения» умеют развиваться, но и видела, как они это делают. Возможно, родители развелись бы или, быть может, стали воспитывать внуков – ведь если бы мы с братом не застали такое множество смертей, такой конец любой истории, мы бы, возможно, вдохновились идеей продолжения рода.

Но если бы все-таки умерла мама, а не папа, то он бы замкнулся в себе, а потом нашел бы другую жену – как сделал несколько раз до мамы (некоторые его жены умерли, оставив детей, к которым папа был вежливо равнодушен). Он принимал бы меня и брата в своем новом доме, его новая жена накрывала бы на стол, он бы спрашивал нас, как дела на работе, что слышно в тех городах, где мы живем, как чувствуют себя наши мужья или жены, планируем ли мы детей. Он бы обсуждал политику и прочитанные нами книги, интересовался, не собираемся ли мы повторить с будущими детьми раннее развитие, рассказывал бы о том, сколько ульев приобрел для пасеки в новом доме, и хвалил бы пирог, который испекла новая жена. Он был бы счастлив и наполнен – в отсутствие одиночества.

Мама не вышла замуж после отца, сконцентрировалась на детях, отдала детям – всю себя. Мне кажется это неправильным (хотя раньше думала, что вот она – настоящая любовь). Мне кажется, что человек должен думать прежде всего о себе, научиться жить в гармонии с собой, выстраивать границы с другими. «Ты не милосердна», – утверждает мама, когда я говорю ей, что не могу принять моего троюродного брата, сидевшего в тюрьме за распространение наркотиков. Я не знаю, что мама подразумевает под словом «милосердие», но чувствую, что да, я не милосердна, категорична, зла, эгоистична, я знаю, что связываться с наркотиками – плохо, знаю, что наркотики убивают – убили – моих подруг, брата моей знакомой, ребят из параллельного класса. Я хочу называть черное черным, а белое белым. Это же так просто: черное – черным, белое – белым.

Я много думаю о том, что мне дала эта смерть: я переехала в другой город, поступила на бюджет, получила высшее образование, пережила несколько других смертей – без участия отца в моей жизни. Я много думаю о безотцовщине. О том, что каждый человек в мире нуждается в отце. Смешно – в детстве – до папиной смерти – мне нравился Сталин. Мне было три года, я понятия не имела, кто он такой, но, если по телевизору показывали кого-то ухмыляющегося, усатого, я чувствовала: что-то родное, близкое, доброе, мое. Потом я узнала, что Сталин называл себя «отцом народов», что хотел заменить людям того, к кому обращаются в молитве «Отче наш» (кем бы он ни был). Нам – человечеству – обязательно нужно на кого-нибудь обернуться, ждать чьего-нибудь одобрения. Мы – чьи-то дочери и чьи-то сыновья, чьи-то дети. Бездомные, нищие, глупые дети.

Декабрь 2015 года

Сижу в чужой московской квартире. За окном – в середине декабря – дождь. Читаю. Думаю о том, что было бы, если бы я могла потушить сигарету, встать со стула, заглянуть в соседнюю комнату, увидеть тебя, склонившегося над письменным столом. Что бы я сделала? Обняла бы.

Читаю сборник чужих воспоминаний о советском времени, о перестройке, о девяностых. Множество интервью, которые записывала одна женщина. Она из Беларуси и ей совсем недавно вручили Нобелевскую премию. Столько споров было в фейсбуке[15], во всяких СМИ! И споры не о литературе, не о человеке – о политике. О России. Меня это отчего-то очень волнует. Читаю – сочувствую каждому герою. Каждого – комсомольца, либерала, беспартийного, верующего, атеиста – хочется обнять. Хочется, чтобы прекратились споры, хочется, чтобы каждый подошел к человеку и прикоснулся к нему. Такое простое человеческое чувство, которое возникает на несколько минут – в одиночестве, на чужой кухне, под аккомпанемент дождя. Представляю всех этих людей, сидящих на разных (побольше, поменьше, беднее, богаче) кухнях, – людей, которых объединяет отсутствие единения, душевная пустота – следствие этого необъяснимого одиночества. Каждый из них терял, каждый страдал, каждый любил. Почему же они не хотят понять, принять, ощутить другого? Какая же у тебя глупая, сентиментальная, наивная дочь! Ведь все в этих человеческих отношениях так сложно, так непонятно, так не-лю-бо-в-но.

Я бы спросила у тебя, зачитывая целые абзацы из ее книги: ты помнишь? Ты этим жил? Расскажи мне про дедушку, расскажи про войну. Расскажи, как ты работал, с кем говорил на холодных кухнях, кому доверял… Расскажи, что ты думал о Сталине, о партии, о врагах, о войне, о мире. О любви. Я ведь ничего о тебе не знаю – только догадки, только мифы. Чужие рассказы. Мое воображение. Ты существуешь для меня лишь в тех других, которых мне хотелось бы – вместо тебя – обнять.

У меня появилась ученица. Рассказываю ей о литературе и русском языке. Получаю благодарности: «Вы учите меня мыслить, мне с вами так интересно!» Недавно читали с ней какой-то длинный текст о России после распада Советского Союза. Дошли до захвата «Останкино».

– В каком году это было?

– Не знаю. Шестидесятые?

– А кто такой Руцкой?

– Писатель?

– Как к власти пришел Ельцин?

– Как все. Сменилась власть – он и пришел. Как Путин после Медведева пришел.

– Сколько тебе лет?

– Семнадцать.

Семнадцать, папа! Вот оно – новое свободное поколение ради которого жили такие, как ты. Те, которые верили в идеи и которые пытались верить в себя после того, как рухнул старый мир. Мир, который вы трепетно создавали. С любовью и нежностью, с песнями и кострами, с единственной гитарой. В вашу неповторимую молодость.

– Что такое ГУЛАГ?

– Государственное учреждение какое-то. Не могу я ЛАГ расшифровать.

Прихожу на работу. Сонная, начитавшаяся Шаламова, Солженицына, Алексиевич. Кидаюсь к начальнику, родившемуся в пятидесятые:

– Как все было?..

Молчит. Смотрит прямо в глаза несколько минут. Не отвожу взгляда. Ухмыляется:

– Я ведь тоже, да, читал Надежду Мандельштам по молодости. И знаете, что понял?

Замираю.

– Понял, что нужно переходить на Набокова, на интересную и увлекательную жизнь людей, которые существовали не в лагерных бараках, а умели выживать – весело, в атмосфере настоящей литературы. Вот Бунин, например…

– Он жил в Ницце. Ницца! Нобелевская премия! Прижизненное признание! Единственный страх – страх смерти. Необоснованный, экзистенциальный.

– Да. И – какая проза! А что мне – жизнь, в которой нет места литературе?

Теряюсь. Его помощница, женщина лет шестидесяти, нежно:

– Давайте не будем с вами, другим поколением, о советском времени. А тем более – о девяностых. Не понять вам успешнейших инженеров, которые распродавали библиотеки, торговали на рынках, вмиг оказались никому не нужны. Не понять…

Вступает в диалог исследователь. Он недавно вышел на пенсию, чтобы полностью посвятить себя «литературе»:

– Вот читал книгу Чудакова. Знаете такого? Читал, читал. Он пишет, как работал руками. Он – интеллигент! Я считаю, что интеллигентам такое непозволительно. Работать, а уж тем более с гордостью об этом писать.

Молчала. Предлагали чай. «Черный, зеленый, фруктовый?» Наливали. Пила. «А, может, печенье, зефир, вафли?» Отказывалась. «А, может, разговор? Может быть, рассказ? Может быть, исповедь? Анализ? Схема, как нужно жить?» – боялась, но очень хотела спросить. Смотрела на то, как едят печенье, зефир, вафли. Пьют чай.

Думала о лагерных бараках, о куске хлеба – одном в неделю, о допросах, расстрелах, чужом страхе. «Человек ко всему привыкает – есть у него такое удивительное свойство. Ко всему…» Не помню, от кого это слышала. Наверное, от тебя.

Обнимаю.

Твоя дочь

Комментарий из декабря 2021 года:

Я была такой наивной в 2015 году? Странно взрослеть в иллюзии об идеальном отце, переживать этот возрастной кризис, обращаясь к тому, кто давно умер, кого я даже с трудом помнила. Мне просто нужна была поддержка, нужен был взрослый, с которым я могла бы поговорить. Обращаясь к этому – неизвестному, неузнанному – отцу, я становилась дочерью – глупой и беззащитной. «Хочется обнять», «Обнимаю». Кажется, в то время я никого не обнимала, потому что из-за того, что отец – умерев – меня бросил, сторонилась любых объятий.

Глава седьмая

Планов – громадье

Она сдала экзамены и поступила в аспирантуру. Ей нужны были деньги, чтобы снимать квартиру, чтобы не вернуться в город, где начали умирать те, кто знал отца. Их имена, фамилии сыпались из уст матери, когда та отвечала на ее звонки неизменным грустным «представляешь?». Она не хотела возвращаться в город, который выглядел как устаревший домик для кукол – крошечный и ржавый. Машины не заводятся, у автобусов сломано зеркало заднего вида, жители без глаз, без носа, без ушей.

Для того чтобы появились деньги, нужна работа. Она боялась, что после института ее никуда не возьмут – слишком мало опыта, слишком смешным – наивным – был этот опыт.

Она листала либеральную газету, куда в студенческие годы писала статьи, вспоминала, что этим статьям сопутствовало – неловкость перед редактором за фактические ошибки; часовые опоздания на летучки после ночи, проведенной в баре с человеком, с которым она должна была переспать, но что-то не складывалось, поэтому приходилось пить пиво и делать вид, что она тоже вообще-то не собирается с ним спать; выключенный диктофон на важном интервью; рука лысого потного чиновника на ее колене; тошнота и слезы; слезы и одиночество; ты никому не нужна; пожалуйста, позаботься обо мне; я жду твоего звонка; ты где; я скучаю; нам нужно расстаться; напиши, как будешь дома.

Она чувствовала, что журналистика в ее стране больше не профессия. Она хотела бы говорить о литературе, брать интервью у современных писателей, художников, режиссеров, хотела бы находить смыслы в новом существовании, но они никак не обнаруживались.

Однажды она пошла на выставку, посвященную советскому человеку, в павильон «Рабочий и колхозница». Она рассматривала монументальные сооружения на ВДНХ. Прокручивала в голове черно-белые фильмы шестидесятых, прогуливаясь между картинами, где были нарисованы пионеры, с огромных обложек журнала «Огонек» смотрели – любовно, испепеляюще – улыбающиеся доярки, женщины, держащие на руках поросят, статные трактористы. Она теребила в руках айпод, куда накануне закачала голоса Муслима Магомаева, Марка Бернеса, Иосифа Кобзона, и звезды сильней заблистали, и кровь ускоряет свой бег, и смотрит с улыбкою Сталин, советский простой человек…

Она фотографировала картины на цифровой фотоаппарат. Фотографии вышли кривыми, треки звучали с помехами – наушники вот-вот сломаются, а новые покупать не хочется, нет смысла сейчас покупать новые, когда она еще будет слушать плеер, учиться нужно, скоро сессия.

Она перекидывала снимки на ноутбук, выключала плеер, курила в кафе и вдохновенно стучала по клавиатуре – писала новую статью для либеральной газеты, статью, где она признавалась в любви Советскому Союзу, где жалела простого советского человека, где возвышала ту жизнь – мечту – над этой – действительностью.

Она принесла статью в редакцию либеральной газеты. Ей хотелось показать статью лично – не пересылая по почте, – она гордилась этой статьей. Редактор – строгая женщина, отнесшаяся к ней – инициативной студентке – с участием и нежностью, – недоуменно скользила по строчкам. «Вы уверены, что в Советском Союзе было так?» Журналистка устало снимала очки, терла переносицу. «В каком году вы родились?» – «Уже после распада, не уверена, но мне хотелось…» Она была готова разреветься, она знала, чего ей хотелось больше всего на свете: чтобы папа, засовывая руку в рукав пиджака, сшитого на фабрике «Большевичка», протянул ее чуть дальше, еще дальше, еще чуть-чуть, коснулся листов, распечатанных в «копирке» по цене пять рублей за лист, поднес к близоруким глазам, еще ближе, еще чуть-чуть, вот так удобно, начал читать, одобрительно кивая, называя дочь настоящей патриоткой, умницей, талантом, писательницей.

Она закрывает глаза, не смахивая слезы. Она – неудачница, тупица, притащившая в либеральную газету нелепую статейку в защиту Советского Союза, которого она никогда не видела, о котором имела только наивное – детское – представление. Она тогда извинилась перед редактором, редактор сказала, что с каждым бывает, просила ее написать ей, придумать темы: «Вы же знаете, что я вас всегда жду, вы очень старательная, у вас неплохо получается, а провалы, провалы у каждого случаются, с кем не бывает». Ей было стыдно, она не стала писать редактору.

«Нет, с журналистикой покончено, никакой больше журналистики», – говорила она себе, отмахиваясь от навязчивых мечтаний, обступивших ее полусонное сознание со всех сторон: вот она ползет с фотокамерой в окоп; вот подбегает с диктофоном к свидетелям пожара, цунами, теракта – нет, с терактом она морально не справится, теракты – это слишком личное, терактами пусть занимаются ее коллеги; вот она едет в бар с толпой счастливых журналистов – отмечать удачную статью знаменитого корреспондента, она знает: удачная статья – это не когда за нее дали денежную премию, а когда она помогла человеку; журналистика – ее призвание; журналистика – ее профессия; ее миссия – помогать человеку.

Литературоведение. Я должна заниматься наукой. Заниматься наукой – безопасно. Я хочу жить. Жить и заниматься наукой.

Она открывала сайты с вакансиями преподавателей. Обращала внимание на зарплаты – подсчитывала, что ей не хватит на квартиру, что с такими зарплатами если что-то и снимать, то только комнату в общежитии, может быть, ее вообще и не возьмут на все эти должности, от описания которых она морщится и закатывает глаза.

Она выбрала вакансию методиста. В графе «Зарплата» значилось «по договоренности», но она не могла поверить своим глазам – методисту нужно было работать с тем самым литературоведом, книгу которого она читала с карандашом, ручкой, пачкой стикеров и блокнотом. Она написала письмо на почту, она позвонила, она вдыхала воздух ранней осени, шуршала листьями и верила в то, что ей все-таки позвонят, несмотря на дрожащее «кажется, вакансия уже закрыта, но я уточню, девушка, дорогая моя, я уточню» от секретарши того самого литературоведа.

– Алло, алло! Девушка! Вы спрашивали про вакансию, помните? Звонили, писали, было такое?

Она стоит в магазине, выбирает между чипсами и полуфабрикатами то, что будет есть на ужин.

– Девушка, алло, вы меня слышите?

Она слышит. Она узнает дрожащий голос секретарши литературоведа, но не может поверить, что сейчас ее все-таки позовут на собеседование. Она старается подать голос, но горло пересохло, она сглатывает слюну, выдыхает, хватает пачку чипсов, идет к кассе.

– Алло, девушка, уже минуту у меня показывает, вы меня слышите или не слышите?

– Алло, да, здравствуйте, слышу, не работал динамик, что ли.

– Я от Вадима Борисовича звоню. Почему вы сразу не сказали, что у вас диссертация по русской эмиграции? Это не я спрашиваю, не подумайте, девушка, дорогая, это он спрашивает. Он слышал о вас, читал.

– Читал? Вы не обманываете?

– Зачем мне обманывать? Нет, я не обманываю. Я честная. Вы еще не нашли работу?

– Нет, не нашла.

– Приходите к нам в офис.

Она приходит в офис. Так она себе и представляла этого литературоведа – видела его фотографию в «Википедии».

«Добрый день. Я вас так себе и представлял», – говорит он и приглашает ее сесть. Она садится в мягкое кожаное кресло. Он спрашивает, будет ли она вино. Она отвечает, что будет, только немного. Она не знает, как ему понравится больше – если она будет пить вино или все-таки откажется. Он откупоривает бутылку, улыбается ей, говорит: «Ну рассказывайте, как дошли до жизни такой, почему стали заниматься русской эмиграцией».

Она хочет поделиться с ним тем, как читала его книгу, процитировать ее наизусть, найти ее в этом кабинете и указать на наиболее удачные отрывки, прочитывать вслух, задавать вопросы, слушать и нравиться ему, тому, кто оказался родственной душой и здесь, сейчас, еще этого не осознал.

Она молчит. Пьет вино. Он говорит, что тоже немножко волнуется, потому что читал ее работы, что ему нравится ее стиль, он считает, что она эрудированный человек, что редко встретишь таких молодых и таких талантливых. От вина становится жарко и весело. Она рассказывает о том, как читала его учебник, как гуглила его статьи, как смотрела лекции, как много у нее к нему вопросов, как удачно, что все-таки их встреча состоялась и они – вот так просто – сошлись. Она говорит, что чувствует себя очень счастливой. Он отвечает, что ощущает себя растерянно, потому что не припомнит, чтобы за тридцать лет его научной деятельности кто-то так восхищался его учебником, даже студенты МГИМО, которым он преподает литературу русской эмиграции, ни разу не высказали восхищения тем самым учебником. «Но, возможно, это произошло потому, что им пришлось его читать по необходимости, а не по велению души».

Он рассказывает о том, в каких странах находятся архивы русских эмигрантов, делится планами на грядущую жизнь, включает ее в эти планы, говорит, что планов у них громадье, что ее жизнь разделится на до и после, потому что раньше она была влюблена в литературу русской эмиграции, а сейчас она будет работать с литературой русской эмиграции. А это уже другое дело, это уже серьезно, это уже может вызвать раздражение, отвращение, но только не у тех, кто по-настоящему влюблен. Она знает: он по-настоящему влюблен, он занимается исследованиями больше тридцати лет, у него до сих пор горят глаза, он до сих пор счастлив как в первый раз, когда прочел Георгия Адамовича. Она думает о том, что тоже хотела бы быть счастливой – от любимого дела, от литературы, от того, что рядом с ней те, кто влюблены и счастливы – пусть и в свою работу.

Глава восьмая

Где моя дочурка?

Я пишу письма к отцу больше половины жизни. Моя жизнь – это пазл, который состоит из бесконечных писем к отцу. Мне иногда кажется, что его – отца – никогда не существовало, я его выдумала, он мне однажды приснился, я запомнила его образ и теперь – ежедневно – фиксирую в личном дневнике.

Я закрываю глаза и воссоздаю его – тебя – в деталях. Вот я наблюдаю за тобой из окна нашего морского домика – ты идешь в белоснежной футболке, серых шортах, коричневой шляпе куда-то вдаль, через поле. Ты вышел через черный ход нашего морского домика, чтобы обрести гармонию с природой – порыбачить вдали от семьи. Я возвращаюсь в свою комнату, закрываю глаза, засыпаю, чтобы ты – вернувшись – не узнал, что я разгадала твою тайну.

Вот я лежу лицом на холодной подушке, жду, когда закончится программа «Время», которую ты смотришь каждый вечер, такой у тебя ритуал. У меня замерзли пальцы на ногах, дрожат руки. Я хочу, чтобы ты пришел ко мне и согрел. Хочу уснуть у тебя на груди. Программа «Время» заканчивается. Телевизор взрывается на громком звуке и наконец затихает. Ты его выключил.

«Ну что, где моя дочурка? Ты замерзла? Руки – ледяные!» – говоришь ты и берешь мою ладошку в свою. «Полежи со мной», – говорю я, с ужасом осознавая, что ты можешь исчезнуть из моей жизни навсегда, если исчезнешь – я точно этого не перенесу.

Ты ложишься рядом. Я кладу голову на твою грудь, вдыхаю аромат твоего одеколона, твоих волос. Ты, кстати, знаешь, что после того, как тебя не стало, подушки еще пахли тобой? Я нарочно их нюхала, боялась, что твой запах исчезнет навсегда, и со временем – представляешь? – он исчез. Но я помню его, очень хорошо помню, стараюсь не перебивать – пользуюсь единственными духами больше десяти лет, во мне всего два запаха – мой и твой.

«Давай устроим домик?» – спрашиваешь ты и накрываешь нас с головой одеялом. Мы в домике. Я прошу тебя поиграть со мной в ассоциации, я так лучше засыпаю – когда играю в города или в ассоциации. Ассоциации я люблю больше – они похожи на путешествие между мирами, между словами, между веками, между нашими с тобой сознаниями – слова возникают хаотично, но при этом заключены в какую-то – понятную только нам двоим – систему.

Хлеб – Дон – Весло – Девушка – Студентка – Преподаватель – История – Россия – Конституция – Права – Обязанности – Зубная щетка – Стоматолог – Пломба – Кариес – Боль – Страх – Смерть – ну все, давай спатки – нет, папа, нельзя смертью заканчивать, это плохо – заканчивать смертью, пожалуйста, закончи чем-нибудь другим, папа, умоляю тебя. Ну, хорошо-хорошо, коса, коса! Слышала, что смерть ходит с косой?

Слышала, папа. Заканчивать смертью с косой – все равно что заканчивать смертью. Я бы никогда так не поступила.

Моя жизнь связана с писательством. Я пишу не только о тебе, но так получается – не знаю, почему так получается, – все, что я пишу, каким-то образом с тобой связано. Я никогда не принимала наркотики, никогда не пыталась резать вены, никогда не напивалась до беспамятства, а ведь после твоей смерти у меня наступила такая жизнь, что я должна была всем этим заниматься. Когда ты умер, мой мир рухнул. Я оказалась предоставлена сама себе. Я оказалась никому не нужна. Я спасалась литературой: читала книги, писала, очень много писала, писательство стало моим селфхармом, моим наркотиком. Я ненавидела тебя, ненавидела себя, ненавидела все, что движется, – и надавливала на ручку что есть сил («Не дави, нужно плавнее», – говорил ты, обладатель каллиграфического почерка, мне-третьекласснице, но так и не научил меня писать красиво) – рассказывала бумаге обо всем, что чувствую, только ей доверяла подростковую тревогу.

Я окончила Литинститут (это институт для писателей, какая нелепость – институт для писателей, ты вообще мог представить, кем станет твоя дочь?) – и перестала писать. Я хотела найти слова, хотела отыскать нужную интонацию, хотела найти свой стиль, хотела, наконец, исписаться, чтобы начать настоящую книгу, великую, талантливую, почти гениальную, где не будет никаких отцов, кроме, возможно, Господа Бога (его будет играть какой-нибудь юродивый, сумасшедший, как у Платонова в «Чевенгуре», или то был «Котлован», ты не помнишь?) или Отца народов, что, в сущности, одно и то же (тебе ли не знать, мой милый папа). Но у меня ничего не вышло. Я не смогла перестать писать тебе, продолжать говорить о тебе, носить твою фамилию (я не буду менять ее, даже если выйду замуж, мне она дорога), таскать на теле татуировку с твоими инициалами (у меня пять татуировок, каждая посвящена важному событию, или подчеркивает непростое решение в моей жизни, или разделяет со мной счастливые моменты, или служит моим lieu de mémoire). Твои инициалы (меня всегда поражало, что твое имя и отчество одинаковые, то, что твоего отца звали так, как и тебя, а то, что мою мать – твою последнюю жену – зовут как меня, – не удивляло никогда) похожи на зигзаг, они и нарисованы на моей груди зигзагом – потайное место, скрытое от посторонних глаз (я давно перестала менять сексуальных партнеров, я моногамна, я в отношениях, я вряд ли доверю многим этот еле заметный зигзаг).

Я вернулась к писательству в этом году. Объявили конкурс для молодых авторов. Впервые в жизни решила поучаствовать. Из написанного в порыве вдохновения у меня были только письма к тебе. Я добавила еще пару сочиненных наспех рассказов и прошла по конкурсу, оказалась на писательском семинаре. Там обсуждали произведения участников. Дошли до писем к тебе. Говорили, что теракты – это страшно, что у меня есть свой стиль, что со мной – пишущей этим «своим стилем» – хочется познакомиться. Представляешь, папа, девушка так и сказала: «Когда я читала, ловила себя на мысли, что очень хочу познакомиться с автором». Мне было приятно – еще никто не хотел со мной познакомиться, прочитав мои письма к тебе. Возможно, потому что я их никому никогда не показывала.

«Мне нравится то, как героиня принимает отца, несмотря ни на что, а ведь он – как это модно сейчас говорить – абьюзер».

Как обухом – абьюзер.

Я знала, что ты не идеален, что нельзя тебя возвышать, особенно нельзя возвышать так наивно, как я делала это раньше, когда не занималась работой горя, когда не умела проживать утраты. Но я не знала, что можно приехать на писательский семинар, показать самое дорогое, что у меня есть, и узнать, что твой отец покажется кому-то абьюзером.

«Она принимает отца с христианским милосердием, она, кажется, как и многие современные люди, не очень верующая с точки зрения рациональности, но верующая в духовном плане – не завидует, не обижается, не превозносит».

Смешно – ты отец-атеист, отец-абьюзер, отец-тиран, отец-коммунист, отец – железная рука, отец-угроза, отец-равнодушие, отец-отрешенность. Я – повзрослевшая, играющая чужую роль – дочь-нежность, дочь-милосердие, дочь-сердце, дочь-одиночка, дочь-бедняжка, дочь-любовь.

Конечно, это не мы с тобой, папа, это такими нас прочли. А прочли, потому что я такими нас написала. Раньше ты управлял моей жизнью – кружками, на которые я ходила, уравнениями, которые я решала (ладно, ладно, пыталась решить), стихотворениями, которые я учила, людьми, за столом с которыми я сидела. Теперь я управляю твоим образом. Ты будешь таким, каким мне хочется, чтобы ты был, я леплю тебя из теплого, размякшего в руках, пластилина, за окнами – дождливый сентябрь, я одна в полутемной комнате, лежу в кровати с ноутбуком, скоро рассветет, сна ни в одном глазу, мне завтра на работу, мое настоящее хитро сплетается с прошлым, я присутствую в разных измерениях, возможно, мне завтра не на работу, а в школу, возможно, я засыпаю по ночам не с парнем, а с тобой, возможно, ни тебя, ни меня, нас не существует и не существовало никогда.

Ноябрь – декабрь 2022 года. Тебе – в пустоту

Ну что, я вышла замуж. Теперь у меня своя семья. Я не уверена, что тебе есть до этого какое-то дело, думаю, ты прочтешь, улыбнешься; не глядя мне в глаза, скажешь: «Ну что, поздравляю». Ты не обнимешь ни физически, ни словами, как бабушка моего – ого – мужа: «Добро пожаловать в семью». Не напишешь, как твоя вдова и моя мама – в письме к родителям моего – ого – мужа: «Это теперь наши дети». Ты скажешь: «Ну тебе, главное, нравится? Ты, главное, довольна?» – и займешься чем-то более интересным.

Я рассказывала матери моего – ого – мужа, что ты был строгим, резким, требовательным, что тебя боялась мама, что я бы не сделала многих вещей, если бы ты был жив, – вероятно, не поступила бы в столичный институт и не вышла бы сейчас замуж. Рассказывала и понимала, что ты всегда заставлял меня чувствовать себя неловко – от моей (нашей с тобой) выдуманной исключительности, от чужой «обывательщины» – выпирающей отовсюду. Ты никогда не говорил об этом напрямую, но я всегда чувствовала это в напряжении твоего тела, в напряжении с в о е г о тела – выравнивала плечи, скрывала дрожание губ, колен, пальцев. Я боялась тебя, папа. Я боялась других – из-за тебя. Я издевалась над теми, кто умел быть смешным, оказывался искренним, радовался простым мелочам – Новому году, запаху мандаринов, солнцу среди зимы, тому, что мы – с ним – моим мужем – жених и невеста. Его родители умеют этому радоваться, умеют наслаждаться каждым моментом, а ты – почему-то – не умел.

«Тебе больше нравится ездить к родителям со мной или без меня?» – спросила я сегодня – ого – мужа. Он удивился, сказал, что, конечно, со мной. «Почему?» – «Не знаю. Потому что я тебя люблю». Ты никогда не говорил, что любишь меня, папа. Ты всегда считал, что тот, кто любит, – дурак и обыватель. Что есть вещи поважнее любви – наука, политика, рассуждения о религии и философии. Умные люди говорят об идеях, глупые – о чувствах. Ты о чувствах не говорил никогда.

Кажется, ты ошибался. Потому что настоящее счастье – говорить о чувствах, слышать о чувствах. Особенно сейчас – когда в стране и мире нет никакой стабильности, когда мое «я люблю тебя» звучит как «тебе нужна моя помощь?», когда я не сплю в четыре утра и пишу письмо тому, кого нет в живых больше пятнадцати лет, и тому, кто меня – если вдруг когда-нибудь увидит – не узнает.

Несмотря ни на что – я скучаю по тебе, папа. Я хочу научиться говорить это не только мужу, но и маме. Я не умею. Вы меня не научили. Но это не ваша вина.

Обнимаю. С наступающим Новым годом, если там, в твоей пустоте, в твоем нигде, отмечают отсчет земного времени.

Часть третья

Глава первая

Я читала

Двадцать восьмого февраля 1926 года родилась Светлана Аллилуева. Светлана Аллилуева умерла двадцать второго ноября 2011 года. Двадцать второго ноября 1992 года поженились мои родители, двадцать второго ноября 2022 года вышла замуж я. В 2011 году я училась в институте – она была жива, когда уже родилась я, она была жива половину моей жизни.

Я не знала, кто она такая, когда ее интервью показывали по телевизору (я была подростком, по телевизору смотрела только сериалы – «Мятежный дух» и «Зачарованные»). Я не знала, кто она такая, когда слышала ее имя, упомянутое в списке русских эмигрантов. Мне говорили, что она очень известная, что ее мемуары произвели фурор – и там, и здесь, что, если я увлекаюсь литературой и историей тамошнего и здешнего, обязательно должна прочесть ее мемуары.

Оказалось, что Светлана Аллилуева – это дочь Иосифа Сталина. У него было двое сыновей и одна дочь.

Несколько лет я читала разные книги о Сталине – мне хотелось понять, как так вышло, что человек поставил себя на место отца – на место Господа Бога, Отца всеобщего; человек назвал себя Отцом народов; человек придумал псевдоним, создал миф о себе – при жизни. Я разглядывала – завороженно – его фотографии, я много раз пересматривала видео с ним на ютьюбе. Я не могла поверить в то, что он когда-либо существовал, в то, что его – так неподдельно – любили.

Я читала стихотворение «Телефонистка», написанное современником Сталина, неким Иваном Фроловым. Его героиней стала девушка-связистка, влюбленная в Сталина. «Ей каждый день положено по штату / Руководить беседой городов». Однажды ее просят связать «Москву, Совет Министров» с секретарем обкома:

Шуршали в трубке звуковые дали.

И вдруг в Москве сказали не спеша,

Отчетливо:

– У телефона Сталин.

И у связистки замерла душа.

Она смахивает пыль со столика, трогает рукой комсомольский значок, быстро застегивает пиджак, наводит порядок: «Как будто в кабинет телефонистки / Сейчас войдет великий абонент…»

Настя думает о Сталине с нежностью. Меня всегда удивляли строчки из дневника телефонистки, которые каким-то невероятным образом пришли в голову Ивану Фролову:

Он далеко, но неразрывны нити,

Что весь народ наш связывают с ним.

Включилась и спросила:

– Говорите?

И Сталин ей ответил:

– Говорим…

И сердце… Сердце захлестнуло счастье.

Пылали щеки радостным огнем.

Ведь столько раз она, связистка Настя,

Всегда волнуясь, думала о нем.

Есть в дневниковой Настиной тетради

Такая запись:

«Не могу заснуть.

Товарищ Сталин не был на параде:

Быть может, со здоровьем что-нибудь?»

Я часто вспоминаю это стихотворение, когда думаю об отношении моих современников к президенту. Возможно, в эпоху безотцовщины (а у нас почти каждая эпоха – эпоха безотцовщины) очень важно искать авторитет, особенно девочке, девушке, женщине.

Я читала в «Истории моего заключения» Николая Заболоцкого о том, как заключенные в Комсомольске-на-Амуре славословили Сталина, не понимая, по какой причине оказались в тюрьме, убежденные в том, что товарищ Сталин должен их спасти от садистов, карателей, оказавшихся в центре этой страшной системы. Они не понимали, кем создана эта система, но видели только одного человека, способного их спасти.

Доверие Сталину было безграничным, это было доверие Господу Богу, «отцу народов». Только те, кто верил собственным глазам и собственным чувствам, понимали: что-то не так.

Что что-то не так – понимала и жительница Зазеркалья, любимая дочь Иосифа Сталина, которой он отправлял нежные письма и с которой играл в приказы – она писала их на альбомных листах, а он расписывался при выполнении: «Приказываю папочке ложиться спать». Любимая дочь рано потеряла мать, Надежду Аллилуеву, которая покончила с собой, но девочка об этом не знала. Не знала, но чувствовала – что-то не так.

Меня всегда интересовала судьба этой девочки, ее мироощущение. Я никогда не хотела ее осуждать, как делали многие, что меня всегда удивляло. Почему-то так происходит, что своих отцов мы не выбираем, если наш отец оказывается чудовищем – это не наша вина, это наша беда. Я читаю ее «Письма к другу» (не к отцу), я думаю о ней.

Глава вторая

Жены и дети

Светлана Аллилуева потеряла отца в двадцать семь лет. Он умер после инсульта, который случился двадцать восьмого февраля 1953 года, в день рождения дочери.

Сначала Светлана – как и все дети – жила с родителями и братом. Она – как и все дети – любила маму.

Мама умерла, когда ей было шесть. Ей говорили, что мать умерла от аппендицита. То, что она застрелилась, Света узнала только в 1942 году, когда, находясь в эвакуации, открыла иностранный журнал, прочитала на английском, была зла на отца за то, что он скрыл это от нее.

Она писала стихи и рассказы с шести лет. Каждое произведение посвящала маме. Это какое-то особенное свойство детей, потерявших родителей в юном возрасте, – начинать о них писать, воскрешать их при помощи тетради и ручки, уговаривать их вернуться к жизни. Я тоже – после смерти папы – не могла перестать записывать то, каким он был, я боялась забыть – его образ, его голос, его запах. Возможно, из-за этой фиксации не забыла ничего.

В ноябре 2022-го я была на писательских семинарах в Смоленске. Там познакомилась с восемнадцатилетним поэтом, который буднично, в столовой, рассказал мне о похоронах своей матери. «Был дождь и была грязь. Маму хоронили со скидкой – для малоимущих. Мы не покупали место на кладбище, место на кладбище стоит недешево. Когда маму клали в землю, то сначала откопали какой-то старый гроб, с чьими-то костями. Потом его закопали. Стали копать для мамы. Там и похоронили». Мальчик-поэт улыбался, он был очень обаятельным. Потом стал читать стихи, посвященные маме и младшему братику, который тоже остался без мамы. Я не понимала, какие чувства испытываю к этому длинноволосому восемнадцатилетнему поэту – жалость или нежность. Я знала, что он талантлив. Каждый талантлив, кто пережил утрату в раннем возрасте.

Первую книгу, «Двадцать писем к другу», Светлана написала летом 1963 года в подмосковном поселке Жуковский, куда вывезла на отдых своих детей от разных браков – Иосифа и Катю. Книгу воспоминаний она написала залпом. Тогда у нее болело не только по матери, но и по отцу.

После того как Светлана Аллилуева опубликовала первые две книги воспоминаний, она говорила о себе – писательница. Так указывала в анкетах, заполняя графу «Род деятельности».

Детство Света проводила в поселке Зубалово в бывшем барском имении. Там разводили фазанов, цесарок, индюшек. Там был пруд – в нем плавали утки. Там была пасека.

У моего папы тоже была пасека. В сердце кольнуло при упоминании такого родного слова. Папа был пчеловодом, у него даже журналы имелись, так и назывались – «Пчеловодство». Папа ухаживал за ульями, стоявшими во дворе нашего дома. У нас часто летали пчелы, но это только радовало, мы любили пчел, пчелы – благородные создания.

Я не знала, что у Сталина была пасека, но могла бы и догадаться.

Надежда Аллилуева была второй женой Сталина, первую звали Екатерина Сванидзе. Первая жена умерла двадцатилетней. По одним данным – от туберкулеза, по другим – от брюшного тифа. У нее был ребенок от Сталина – Яков (я бы хотела так назвать своего сына, если он у меня когда-нибудь будет, – Яков, Яша). Его вырастила сестра Екатерины Сванидзе, Александра.

У моего отца тоже были жены до мамы. Не жена, жены. Некоторые из них умерли еще до моего рождения, некоторые оставались жить, когда отец женился на новой, более молодой, когда завел еще двоих детей, новеньких, маленьких. Мне не нравилось, что у папы было так много жен и детей от этих жен. Я ревновала его к женам и детям. Я рассказывала одноклассникам о том, что в папиной семье все умирают от несчастных случаев и автокатастроф. Я говорила, что я – папина дочь, папино продолжение, значит, тоже могу умереть от несчастного случая и автокатастрофы. Слушала сочувственные речи одноклассниц.

Родственники матери были рядом со Светой, всячески ее поддерживали. До 1937 года, когда – какая причина? (недоумевала Светлана) – они стали исчезать. Сначала арестовали Реденса, мужа двоюродной сестры Надежды Аллилуевой. Исчезли Алена и Мария Сванидзе. Умер при странных обстоятельствах Павел Аллилуев. До двенадцати лет девочка понятия не имела, куда они делись, и боялась, что они ее бросили. Отец приказал сменить весь обслуживающий персонал.

Глава третья

Если бы отец был жив

По настоянию отца Светлана Аллилуева поступила на исторический факультет МГУ, хотя всегда хотела заниматься филологией. Потом она станет кандидатом филологических наук, переводчиком с английского, литературным редактором. Но первое образование – историческое.

Мой брат поступил на исторический факультет, потому что отец был историком. Он недавно написал мне сообщение, что «только сейчас понял, что любит спортивную команду ЦСКА, потому что ее любил отец и потому что они с отцом смотрели матчи с ее участием». Всякий раз, когда он говорит об отце (он редко говорит со мной об отце), то оговаривается – «мне», «мой». «Отец включал мне Бернеса», «Отец смотрел со мной этот канал». Он никогда не зовет его папа и никогда не акцентирует внимание на том, что все эти действия отец совершал не только с ним. Моему брату необходимо присвоить отца, но не настоящего, а того, который – мозаикой, кубиками лего – собрался в его сознании.

«Если бы отец был жив…» – иногда начинает брат, но осекается. Он не знает, что было бы, если бы отец был жив. Его воображаемый отец не имеет ничего общего с отцом настоящим, его иллюзорное будущее не имеет ничего общего с болезненной современностью.

«Если бы отец был жив, ты бы тоже поступила на истфак». У меня тоже воображаемый отец. Мой воображаемый отец убежден, что то, что я окончила Литинститут, а после стала преподавать литературу, – это правильный выбор.

Последнее письмо отцу Светлана Аллилуева написала в мае 1941 года, незадолго до начала войны. Сталин засиживался на бесконечных ночных совещаниях (он знал, что стоит на пороге пятилетнего – мирового – кровопролития, самого страшного в двадцатом веке?). Дочь ждала его дома. Хотела обнять перед сном и, возможно, чтобы он поцеловал ее в щеку, пощекотав усами, как делал это в детстве. Она ушла спать, так и не дождавшись. Оставила записку:

«Мой дорогой секретаришка, спешу Вас уведомить, что Ваша хозяйка написала сочинение на „отлично“! Таким образом, первое испытание сдано, завтра сдаю второе. Кушайте и пейте на здоровье. Целую крепко папочку 1000 раз. Секретарям привет.

Хозяйка»

На этом закончилась игра в приказы, началась реальная жизнь. Если, конечно, войну можно назвать реальной жизнью.

17 апреля 2016 года

С последнего разговора с тобой прошло полгода. Не сказала бы, что что-то во мне изменилось. Мне уже двадцать три, а я все та же – неумная, резкая, желающая казаться лучше, чем есть (неспособная быть собой!), не понимающая мужчин и каждый день с благодарностью вспоминающая о тебе.

Того человека – моей великой «влюбленности» – больше со мной нет. Он ушел в себя – в собственное одиночество (отказался от друзей!) – ясно дал понять, что я в его жизни присутствовать не должна. Я принимаю этот выбор, хотя совершенно с ним не согласна.

Того парня, с которым «встречалась», не будучи в него влюбленной, – тоже больше нет. Расстались без взаимных обид – легко и просто. Я совсем не расстроилась. Все вышло так, как вышло. Жизнь только в том, чего не быть не может.

Продолжаю работать в госучреждении, встречаться с друзьями, читать книги, уставать по вечерам, мгновенно засыпать. И – ничегошеньки не писать. Продолжаю огорчаться от всеобщего «безмыслия», прочитывая статейки в современных онлайн-журналах. И, конечно, боюсь начинать жить для другого человека. А он – появился – новый, другой! Заносчивый, самовлюбленный, мечтающий стать знаменитым писателем, заставляющий слушать свои стихи весенними ночами, прочитывать свои статьи во время обеденных перерывов на работе. Но что-то, знаешь, в нем все-таки есть. Какая-то нераскрытая (что ли) нежность к человечеству. Мне сложно его понимать: он живет в реальности. Его мать педагог по образованию, но всю жизнь проработала администратором в какой-то больнице. Я рассказывала ему о том, как ты любил свою работу, и о том, что в жизни самое важное – любимое дело. Отвечал: «Ты хочешь сказать, что твой отец в девяностые бы не бросил любимую, но не оплачиваемую работу, если бы вашей семье было нечего есть?» Задумалась над этим. Вспомнила, как ты в наши безденежные времена построил дом, занялся сельским хозяйством и не оставил то, что любил больше всего на свете, – историю, географию, раскопки, своих студентов. Он тоже рано «лишился» отца – тот ушел в другую семью. Всю жизнь пожинал материнскую боль и отчаяние – оказаться брошенной после двадцати лет брака! Терпел других мужчин, которые претендовали на место единственного – любимого – отца. После того как рассказал эту историю, вспомнила о маме. Говорю:

– У моей мамы после отца не было никого.

– Почему? Ты не хочешь?

– Нет. Просто она любила только его, а кто – лучше?

– Ты живешь в иллюзии, которую сама себе создала. Ты хочешь быть хорошей дочерью своего отца, твой отец – твоя совесть. Ты сама наставила себе преград, через которые не можешь перейти. Твой отец – твоя иллюзия.

Соглашалась. Говорил очевидное – то, что я никогда не скрывала.

Рассказывала ему о том, как узнала о твоей смерти.

Было пятое октября. Я возвращалась из школы. Теплый осенний день. Счастье от прожитого дня. Похвала от учительницы английского. И желание рассказать обо всем тебе – такому близкому, такому понимающему. Но ты – на раскопках. На веранде нашего дома – сестра. Твоя дочь от первого брака. Курит.

– Ира! Куришь? Папа же скоро вернется!

Она – мне в глаза – сухо:

– Зайди в дом.

Промозглая кухня (кто-то от отчаяния открыл все окна). Чашка с чаем, протянутая сестрой. Делаю глоток. Без сахара. Несладко.

– Папа умер.

Папа… Умер? Погиб. Кружится голова. Вхожу в комнату. Хватаюсь за стены. Падаю в обморок. Через несколько часов – сижу на полу в оцепенении. Слезы. Несладкие, со-ле-ны-е.

Увозят к бабушке. Лежим с братом на полу, на матрасе. Мамы дома нет. Брат, шепотом:

– Ты помнишь, что сегодня произошло?..

Не помню, не хочу помнить.

Рассказывала ему о твоих похоронах. О том, как смотрела в окно, видела девушку, выходящую из машины. В руках у девушки – две гвоздики. Тебе? Думаю: расскажу папе, кому, как не ему, очень красивая девушка, к нему. И сознаю: больше никогда не расскажу. Некому рассказывать. Теперь я – одна.

Рассказывала о том, что произошло через несколько недель. Я зашла в палатку с журналами, где ты каждое утро покупал газеты. Женщина из палатки:

– А где же твой папочка?.. Что-то давно он не заходит.

Подкосились ноги. Головокружение. Ничего не отвечаю, бегу домой. Где же мой папочка? Что-то давно он не заходит.

Рассказывала, как впервые пришла в школу. Как одноклассники заботливо охраняли, как спрашивали, не нужно ли чего, не упаду ли я со стула. Как носились как с душевнобольной. И – девочка. Я даже запомнила ее имя – Эля Гаджибраилова:

– У тебя умер папа, да? Эх. Вот бы мой умер!

Всматриваюсь в ее лицо – сросшиеся, насупленные брови. Острый подбородок. Сжатые, тонкие губы. Шепотом:

– Что?

– Вот бы мой умер, говорю.

Мысленно – я, дочь атеиста, – пожелала ее отцу вечной жизни, вечной памяти всем отцам на земле.

Он молча слушал. Открыла окно на его кухне. Курила. Принес свою ветровку, накинул на плечи. Считал выкуренные мной сигареты:

– Третья? Серьезно? Но я тебе не врач – кури.

Курила. Немного жалея, что начала об этом говорить ему, чужому, почти незнакомому, и казалось, что такому равнодушному ко всему, кроме себя. Позже он читал свои стихи под мои язвительные замечания.

Недоумевал:

– Ты была такой искренней, откровенной. Что теперь? Чего ты боишься? Я не обижаюсь, нет…

И – действительно – не обижался. Потом мы переспали. Не от отчаяния, скорее, от внутренней пустоты, от желания поддержки. От отсутствия тебя, ради того, кто это отсутствие понял.

– У нас, наверное, не получится никаких отношений. Ты ищешь мужчин, которые похожи на твоего отца. Я на твоего отца не похож.

И – действительно – не похож. И – действительно – не получится.

Но не об этом мне хотелось с тобой поговорить. Помнишь Элю, о которой я случайно вспомнила? Помнишь жалость и нежность, какую я испытываю ко всем отцам на свете? Недавно читала книгу Светланы Аллилуевой, дочери Сталина. Чуть не разревелась. Только представь: Сталин – «отец народов» – сидит в своем кабинете за широким столом. На столе – телефон и больше ничего. Он в уединении. В одиночестве (вселенском!). Он знает, что по его приказу умирают тысячи людей, большинство из которых он никогда не видел, не чувствовал их. Так вот. Он сидит и пишет письма дочери, которая отдыхает в Крыму. Вот они – переписываю из книги:

«Здравствуй, моя воробушка! Письмо получил. За рыбу спасибо. Только прошу тебя, хозяюшка, больше не посылать мне рыбы. Если тебе так нравится в Крыму, можешь остаться в Мухолатке все лето. Целую тебя крепко. Твой папочка».

7 июля 1938 года

«Моей хозяюшке – Сетанке – привет! Все твои письма получил. Спасибо за письмо! Не отвечал на письма, потому что был очень занят. Как проводишь время, как твой английский, хорошо ли себя чувствуешь? Я здоров и весел, как всегда. Скучновато без тебя, но что поделаешь – терплю. Целую мою хозяюшку».

22 июля 1939 года

Сталин (!) пишет дочери нежности. Сталин (!) целует свою доченьку. Сталин – не убийца, не властитель дум, не тиран, Сталин (!) – «папочка». Я опешила. И тут же забыла о том, как закончила жизнь его жена, что стало в дальнейшем с дочерью и сыном. Остановилась на этом моменте, на этих письмах. И пришла к странному осознанию: если даже такой человек, как Сталин, мог сказать дочери, что любит ее, – его существование оказалось оправданно. Потому что в этом мире нет ничего сильнее любви. Надеюсь, что отец Эли до сих пор жив, кем бы он ни был. Верю в то, что каждый мужчина достоин того, чтобы его любила его маленькая «хозяюшка». Хотя это наивно и глупо.

Я люблю тебя, папочка. Люблю.

Глава четвертая

Кому ты нужна?

Светлана Аллилуева училась в школе для высшей советской элиты и зарубежных коммунистических лидеров. С детьми Молотова, Маленкова, Берии, Микояна. С внучкой Максима Горького, с сыном Бориса Пастернака. Родителей ее одноклассников арестовывали – одного за другим. Многие из ее бывших друзей позже станут «врагами народа».

Светлана Аллилуева все детство находилась под охраной – отец приставлял к ней чекистов, которые следовали по пятам. Один из них рылся в ее школьном портфеле и читал личный дневник. За это его отправили в ГУЛАГ – не оттого, что совершил неэтичный поступок, а потому, что все написанное аккуратным почерком дочери Сталина – конфиденциально. Светлана Аллилуева писала в подростковом дневнике и о влюбленностях, и об отце.

Я никогда не писала об отце, пока он был жив. Всегда боялась, что он прочтет, узнает о страхе, который сковывал меня, когда я сердилась на папу.

Когда мне не хватало его внимания, я открывала блокнот на случайной странице и выводила простым карандашом – папа, папа, папа, до тех пор пока страница не станет идеально гладкой, лакированно-серой. За мной по пятам не ходили чекисты, но меня преследовало чувство, что отец читает каждую мою мысль, поэтому я старалась не думать дома о мальчиках, двойках по математике и о том, что наша классная руководительница сошла с ума.

Один из чекистов, приставленных к Светлане Аллилуевой, был тезкой моего отца – имя и фамилия. Я чуть не задохнулась, когда прочитала об этом. Он стал последним охранником, сопровождавшим дочь вождя народов, она с ним подружилась. Ей было семнадцать. Она поступила в университет и попросила отца отменить охрану. «Ну черт с тобой, пускай тебя убьют – я не отвечаю», – сказал Сталин.

Когда за ней ходил тезка моего отца, Светлана влюбилась в актера и сценариста Алексея Каплера. Он был старше нее на двадцать с лишним лет. Она полюбила его в 1943-м, в разгар Великой Отечественной (Советский Союз в огне, она – счастлива от любви).

Он писал ей трогательные письма. Они ходили в кино и гуляли по Москве. Он давал ей запрещенные книги – сборники дореволюционной поэзии, читал стихи Гумилева и Ходасевича.

Настольной книгой Светланы стала «Антология русской поэзии от символизма до наших дней», подаренная Каплером.

Об очередном свидании донесли Сталину. Он внимательно наблюдал за первыми отношениями дочери. Каплера отправили в Сталинград как военного корреспондента. Четырнадцатого декабря 1942 года газета «Правда» вышла с рассказом «Письма лейтенанта Л. из Сталинграда», который заканчивался словами: «…сейчас в Москве, наверное, идет снег. Из твоего окна видна зубчатая стена Кремля». Светлана жила в Доме правительства, Доме на набережной.

Каплера арестовали – пять лет лагерей по обвинению в связях с иностранцами. Тогда Сталин впервые ударил дочь – влепил две пощечины. «Посмотри на себя в зеркало, кому ты нужна! У него кругом бабы, дура!» Это – из ее воспоминаний, из «Двадцати писем к другу», переписываю эти строчки и вижу ее, тридцатисемилетнюю, за пишущей машинкой, дрожащими руками отбивающую каждую букву – к о м у т ы н у ж н а у н е г о к р у г о м б а б ы д у р а.

После тех пяти Каплеру дали еще десять. Светлана начала разочаровываться в отце.

«Я начинала думать о том, о чем никогда раньше не думала: а так ли уж всегда бывает прав мой отец? Думать так тогда, в то время, было кощунственно, потому что в глазах всех, кто окружал меня, имя отца было соединено с волей к победе, с надеждой на победу и на окончание войны. И сам отец был так далеко, так невероятно далеко от меня… Это были лишь попытки сомнений».

Светлана Аллилуева, «Двадцать писем к другу»

– Если бы мой отец был жив, я бы не стала такой, какой ты меня видишь, – отвечала я подруге, когда она сказала, что завидует моей независимости. – Он бы меня подавил.

– Думаю, это была бы интересная конфронтация, – улыбнулась подруга.

И я впервые задумалась о том, что с отцом можно было бы не соглашаться, его можно было бы не делать авторитетом, потому что – скорее всего – он не всегда бывал бы прав.

Он не смог ее подавить, несмотря на то что был Сталиным – человеком, уничтожившим огромное количество людей. Но он сделал ей больно иначе – после смерти отца она доверяла любому мужчине, который хоть намеком выказал расположение к ней. Многие ее обманывали, из-за этих многих она и была несчастна.

Глава пятая

Серийная моногамия

Светлана Аллилуева была замужем много раз. В двадцать первом веке такое называют серийной моногамией, абсолютно нормально, когда жизнь человека не ограничивается единственными отношениями.

Первым мужем Светланы Аллилуевой стал Гриша Морозов. Он был старше нее на семь лет. Она влюбилась в него еще в детстве, когда он работал вожатым в лагере, – возможно, об этом она писала в дневнике, который читал один из приставленных к ней чекистов.

Гриша Морозов подарил ей свободу – ту самую, из советских черно-белых фильмов эпохи оттепели (я люблю черно-белые фильмы эпохи оттепели – за их доброту, чуткость, человечность и независимость). У них собирались друзья – читали стихи и рассказы, обсуждали их, играли на гитаре, пели. Эпоха оттепели начнется после смерти Сталина. Сталин умрет пятого марта 1953-го.

В сороковые годы Светлана Аллилуева, чтобы не смущать гостей, перевешивала портрет отца лицом к стене.

Она развелась с Гришей Морозовым. Но до этого родила сына – двадцать второго мая 1945 года. Сына назвали Иосифом, в честь отца и в честь победы. Меня поражает, что отца Гриши Морозова тоже звали Иосифом, но все понимали, в честь какого Иосифа назван сын – иначе и быть не могло.

Я часто думаю об утре девятого мая 1945 года в той квартире, где они жили с Гришей (конечно, ее выделил Сталин). Светлана Аллилуева на девятом месяце беременности. Она почти не общается с отцом. На фоне ее беременности – страшная, кровопролитная война. Ее отец – Верховный главнокомандующий. Она узнает о победе. Звонит отцу, плача от счастья, называет его папой: «Папа, поздравляю тебя, победа!» Он отвечает: «Да, победа, спасибо! Поздравляю тебя! Как ты себя чувствуешь?» Думаю, что это – «как ты себя чувствуешь?» – впервые за всю ее беременность – в тот момент оказалось намного важнее победы.

Светлана Аллилуева рассказала о том, почему развелась с мужем, в фильме, который показали в 2008 году по Первому каналу. Фильм называется «Светлана». Там она одинокая, уставшая, раздраженная пожилая женщина. Ее снимают в американском доме престарелых, но – как будто бы – в душной хрущевке, в соседнем подъезде. Она говорит о том, что развелась с Гришей Морозовым, потому что хотела окончить университет, а он надеялся, что жена родит десять детей. «У меня было четыре аборта и один выкидыш. Я сильно заболела».

Интервью берут и у Иосифа Аллилуева. Он – лысый, с седыми усами – поднимает брови: «Моя матушка совершенно невыносимый человек в смысле характера. Она умудрилась рассориться со всеми своими тремя детьми».

О Надежде Аллилуевой, своей матери, Светлана вспоминает: «Она хотела развестись с отцом, пойти учиться и жить в одиночестве. Таким был советский феминизм – развестись и жить в одиночестве».

Я прочитала, что Надежда Аллилуева за четырнадцать лет брака родила двоих детей и сделала десять абортов. Аборты в Советском Союзе были запрещены с 1936 года.

Я знаю, что моя мама сделала аборт – втайне от отца и от детей. Мне рассказала об этом тетя – тоже – втайне от матери и моего брата. В каждой семье есть тайны, особенно если один из родственников – авторитарный отец. Тайны его, тайны – от него.

Я не знаю, при каких обстоятельствах мама делала аборт, мы никогда с ней об этом не говорили. Могу предположить, в каком году – в середине девяностых, в безденежье, в страхе перед неизвестностью. Это был не ее выбор – настояла тетя. «Не прокормишь». Не знаю, прокормила бы она или нет, не знаю, каким бы был этот нерожденный человек. Я могла бы сказать: «Таким был первый феминизм для моей матери», но это был не «феминизм».

«Моногамия, мама, – это отношения с одним-единственным партнером – на всю жизнь, а серийная моногамия – когда вы завершаете отношения, заводите новые и знаете, что это может быть не последний человек в вашей жизни, что будут другие, и это нормально, серийная моногамия – новая старая норма». – Я еду в метро и говорю с мамой по телефону. Беспроводные наушники прикрыты волосами, я смотрю на съезжающиеся-раздвигающиеся двери с надписью «Не прислоняться», разглядываю попутчиков и выгляжу как сумасшедшая, которая говорит сама с собой – глядя то на дверь, то на людей. Рассказываю маме о том, почему – по моему мнению, конечно, – некоторые люди выбирают полигамию. Неожиданно вспоминаю о Светлане Аллилуевой, спрашиваю: «Мама, а отец читал "Двадцать писем к другу"»? – «Дочери Сталина?» – «Дочери Сталина». – «Да, вроде, ему приносил кто-то, может, даже дарил. В нашей библиотеке наверняка есть книга. А что?»

Хочу рассказать маме о том, какой была Светлана Аллилуева, заодно узнать, что она слышала о ней. А еще спросить, почему мама так и не вышла замуж после смерти отца, зачем сделала аборт, уточнить, что она все-таки думает о серийной моногамии и других видах отношений. У нас редко получается разговаривать спокойно – без ссор и обоюдных обид. Но у меня разряжается телефон.

Глава шестая

Иллюзия

Мама злится, когда я спрашиваю у нее про Советский Союз. Она считает, что я утратила право узнавать что-то о ее юности, потому что меня испортили нулевые, «развратили либералы». Советский Союз для мамы – потерянный рай, лучшее место на земле – с романтическим строительством БАМа, куда она мечтала поехать, но ее отец, мой дед, которого я никогда не видела, ее не пустил («А ты знаешь, что там было, при строительстве БАМа, мама?» – «Нет, откуда мне знать, меня же не пустили, говорили, что я должна доучиться, но там было хорошо, празднично, гуманно, весело, по-человечески»); нравственным законом («В Советском Союзе было важно слово. „Слово дал – держи“ – вот так говорили в Советском Союзе»); платьями, которые она сохранила, чтобы передать, когда мне исполнится шестнадцать, а когда мне исполнилось шестнадцать, я не носила платья, хотела как можно скорее сбежать из дома и не разговаривала с матерью; песнями, кострами, гитарами, столовыми, шутками и смехом.

Мне иногда кажется, что мама заменила настоящий Советский Союз на тот, что видела в фильмах, о котором читала в книгах. Живя в реальном мире, она искала романтический и легко его находила – советский миф создавался специально для нее.

– Почему ты пишешь обо всем грустном? Зачем писать о смерти, когда в современных книгах и фильмах так мало жизни? В жизни – мало жизни! Почему ваше поколение создает чернуху? – искренне недоумевает мама, говоря о том, что хотела бы показать кому-то книгу с моим рассказом, но не может – рассказ слишком откровенный, слишком вызывающий для нее, а значит, и для всех людей на земле.

Моя мама называет чернухой все, что противоречит тем мифам и иллюзиям, которым она доверяла с сознательного возраста. Моя мама называет «озабоченностью» любой намек на телесность в художественной литературе. Моя мама любит Николая Рубцова, потому что он честный, искренний, трогательный и из деревни, из простого народа. Моя мама ценит Льва Толстого, потому что он показал волнение Наташи Ростовой перед первым балом, она испытывала такое же – перед танцами в девятом классе. Моя мама до сих пор хранит тетрадь, которую завела на третьем курсе пединститута, – там стихотворения Эдуарда Асадова теснят позднего Заболоцкого вперемешку с Ярославом Смеляковым.

– Вас научили в нулевые тому, что Советский Союз – это Сталин и его репрессии, а Советский Союз больше Сталина! Когда я родилась, о Сталине никто и не вспоминал, говорили, мечтали о любви, красоте, человечности. Любящие, красивые, человечные строили БАМ, там каждому находилось занятие по талантам и способностям.

– А ты бы там что делала?

– Я бы работала в библиотеке. А еще стала бы вести театральный кружок. Может, сыграла бы главную роль в какой-нибудь пьесе. Мы с отцом тогда проговорили всю ночь. Мама была не против. Но отец сказал, что нужно получить образование, я и стала поступать.

Ее дочь, о которой она мечтала, потому что представляла ее слиянием Наташи Ростовой и Татьяны Лариной, пишет диссертацию, посвященную русской эмиграции, и говорит, что там – вне СССР – было одиночество, но была и свобода, а здесь – ложь и иллюзия. Так не должно быть. Дочери так не поступают.

– Твоя прабабушка Александра потеряла на войне сына. Он пропал без вести. Она все время плакала. И пела песню: «В полях за Вислой сонной лежат в земле сырой Сережка с Малой Бронной и Витька с Моховой. А где-то в людном мире, который год подряд, одни в пустой квартире их матери не спят».

– Так странно: бабушка жила в Вологде, а ее трогала песня о советской интеллигенции, которая уходила на войну из центра столицы, – где Вологда, а где Малая Бронная…

– Ты ничего не понимаешь. Эта песня о горе всех матерей.

Сталин старел. Светлана приезжала к нему редко, потому что с ним было не о чем говорить. Он становился одиноким и нелюдимым. Его не волновало то, что происходит с дочерью, то, о чем она думает. Он вообще, кажется, понятия не имел, что у женщин есть такая функция – размышлять.

Она молчала и слушала его речи. У него были устоявшиеся взгляды абсолютно на все. Догмы. Сталинские премии – социалистическому реализму, Ахматова и Зощенко – предатели, Вавилова – расстрелять, Лысенко – возвысить. Он не терпел возражений, потому что ему никто никогда не возражал.

Кажется, он жил в иллюзии. Кажется, он так долго создавал этот ненастоящий мир, что не мог – как в болото – не угодить в него.

У меня тоже была эта иллюзия. Когда-то я стажировалась в либеральной газете, в отделе культуры. Мне нужно было написать о выставке. Экспозиция находилась в центре «Рабочий и колхозница», в самом помпезном районе Москвы – на ВДНХ. Не только труп Ленина на Красной площади напоминает о семидесяти красных годах, но и каждый квадратный метр Выставки достижений народного хозяйства. Я училась на втором курсе Литературного института, созданного Максимом Горьким в 1934 году для того, чтобы плодить «разрешенных» авторов, пишущих в методе социалистического реализма. Я любила Советский Союз, я его – через маму и отца – понимала.

Я шла на выставку, слушая в наушниках: «…и смотрит с улыбкою Сталин, советский простой человек». Я изучала выставку о «простых советских людях», смотрела на обложки журнала «Огонек», на реалистичные картины советских художников – доярка, месят цемент, рабочий, строительный кран, мужчина в каске, женщина в косынке протягивает кирпич девушке в плотном пальто. Я прониклась выставкой, пришла домой и написала вдохновенное эссе – о чуткости Советского Союза к рабочему классу.

Я принесла эссе редактору. Редактор вздохнула и дала мне несколько научных статей о жертвах репрессий. Я знала об этих жертвах, но тяжело справлялась со стыдом от непрофессионализма – я полюбила то, что было ложью. Они обманули меня, моего отца, мою маму. Я злилась на Советский Союз. И мне до сих пор больно о нем говорить.

Глава седьмая

В Колонном зале

Светлана Аллилуева разводится. Выходит замуж снова – по настоянию отца. Беременеет вторым ребенком. Девочка – Катя. Беременность протекает трудно, дочь рождается преждевременно. У Светланы – депрессия. У Сталина – второй микроинсульт. Аллилуева не навещает отца, отец не навещает Светлану. Светлана хочет помириться с отцом, когда в роддом к ней никто не приходит (у других – звонки и гости, у нее – никого). Она отправляет гневное послание «отцу народов». Он ей отвечает – самым последним в жизни письмом к ней.

«Здравствуй, Светочка!

Твое письмо получил. Я очень рад, что ты так легко отделалась. ‹…› Откуда ты взяла, что я совсем забросил тебя?! Приснится же такое человеку… Советую не верить снам. Береги себя.

Береги дочку: государству нужны люди, в том числе и преждевременно родившиеся. Потерпи еще, скоро увидимся. Целую мою Светочку.

Твой «папочка»

10 мая 1950 г.»

Светлану вызывают к отцу. На дорожке около дома ее встречают Хрущев и Булганин. Оба – заплаканные. «Идем в дом, там Берия и Маленков тебе все расскажут». Но Светлана поняла без слов.

Три дня она проводит у постели Сталина. В ней сменяются разные чувства – страх, обида, отвращение, боль, сожаление, надежда. Она знает, что после смерти отца наступит освобождение – так говорят и люди верующие, и те, кто к вере не имеют никакого отношения.

Пятого марта 1953 года Сталин умер. В Колонном зале было многочасовое прощание. «Как странно, в эти дни болезни, в те часы, когда передо мною лежало уже лишь тело, а душа отлетела от него, в последние дни прощания в Колонном зале, – я любила отца сильнее и нежнее, чем за всю свою жизнь. Он был очень далек от меня, от нас, детей, от всех своих ближних…» – записала Светлана в «Письмах к другу».

Когда я читала «Письма к другу», я еще не знала о том, что к гробу Сталина выстроилась огромная очередь, что множество людей погибли в давке, что каждый, кто узнал о смерти, испытал смесь облегчения, отчаяния и пульсирующей тревоги – что будет дальше? Хотя, конечно, могла бы догадаться. Но для меня это не имело значения. Я думала только о дочери, потерявшей отца; обо всех дочерях, утративших отцов; отцов, которые общественное положение ставили выше семьи; отцов неверующих; отцов, скрывающих от дочерей страшные секреты; отцов, не умеющих общаться с дочерями, потому что дочери оказались умнее, проницательнее, живее, смелее и решительнее сыновей. Это не Светлана Аллилуева хоронит Сталина, это взрослая дочь хоронит отца, который принадлежит не ей, а другому – чуждому ей – миру, советской стране, Стране Советов.

«Я чувствовала, что я – никуда не годная дочь, что я никогда не была хорошей дочерью, что я жила в доме как чужой человек, что я ничем не помогала этой одинокой душе, этому старому, больному, всеми отринутому и одинокому на своем Олимпе человеку, который все-таки мой отец, который любил меня, как умел и как мог, и которому я обязана не одним лишь злом, но и добром…»

Светлана Аллилуева, «Двадцать писем к другу»

Я думала о том, что каждая дочь, которая похоронила своего отца, ничего не знала о нем. Дочь сидит в кресле, поджав под себя ноги и кусая ноготь на большом пальце правой руки; дочь всматривается в выцветшие фотографии; дочь приезжает в больницу к нему, умирающему, вглядывается в морщины, за возрастными изменениями на лице и теле пытается уловить его прежнего, молодого; дочь звонит ему, еще живому, смотрит на экран: «Папа» – абонент на связи – 00:20 – «Алло, пап, ты здесь?» – «Алло, да, Наташа (Оля, Ксюша, Юля, Марина, Катя, Даша, Света), ты что-то хотела?» – «Да нет, толком ничего, как ты? Как здоровье?»; дочь знает, что он скоро умрет, потому что мужчины в России не живут долго, мужчины быстро умирают оттого, что никогда не плачут, оттого, что изнурены тяжелым трудом, оттого, что пьют, курят, плохо спят и не ходят к врачам; дочь хочет выговориться, выплакаться, похоронить его, еще живого, произвести работу горя до того, как он по-настоящему умрет, но она не верит, что он когда-нибудь умрет, такие не умирают, никто по-настоящему не умирает, особенно отцы – они живут в нас и после смерти; дочь стоит около зеркала – наблюдает за поворотом головы, пристально смотрит себе в глаза, поглаживает себя по волосам, замечает, как заостряются черты лица, как ожесточается взгляд, она оглядывает себя, а видит его; она берет тушь, тональный крем, губную помаду, она стирает черты отца на собственном лице; она не пользуется косметикой дома – только когда выходит в люди.

Беременная Светлана Аллилуева пытается дозвониться Сталину. Ей отвечают, что он перезвонит, когда освободится. «Ты звонила ему?» – «Мне сказали, что он перезвонит в два часа». – «Уже два часа».

Светлана Аллилуева переживает сложные роды. Ее успели спасти. Она могла умереть. Приходит посылка – от Сталина. Он прислал ей апельсины. Ей нельзя апельсины.

Книги, которые собирала мать Светланы Аллилуевой, находятся в Кремле. За ними следит специальный человек, выдает их Светлане по абонементу. Записывает инвентарный номер. Она расписывается на формуляре. Ей здесь ничего не принадлежит – все государственное.

Тело ее отца положили в мавзолей, рядом с Лениным. Ей не принадлежит даже тело отца – оно государственное. «Он что-то задумал. Он лишь отдохнуть прикорнул. / И я обращаюсь к правительству нашему с просьбою: / удвоить, утроить у этой стены караул, / чтоб Сталин не встал и со Сталиным – прошлое»[16] – такие стихи будут писать после того, как тело Сталина вынесут из мавзолея. Даже мертвый – он принадлежал всем, кроме нее. У каждого о нем было мнение. А значит, и о ней. Каждому – ненавидящему, боящемуся, зависимому – был нужен Сталин, «отец народов». Никому оказались не нужны сводные братья и сестры – родные дети вождя.

Глава восьмая

Письма к другу

Впервые я прочитала «Двадцать писем к другу» в 2014 году, когда окончила институт и заинтересовалась историей и литературой русской эмиграции. Я прочла все широко известные эмигрантские мемуары на последних курсах Лита – находила в интернете и вузовской библиотеке, разговаривала с людьми, которые в девяностые эти мемуары открывали для советского и постсоветского читателя, была благодарна тому, что судьба сводит меня с такими людьми – моими преподавателями. Я устроилась на работу в Дом русского зарубежья, где мне открылся читальный зал с уникальными материалами по истории и литературе русской эмиграции. Я была счастлива, мне это было нужно. Я писала диссертацию по Владимиру Варшавскому – младоэмигранту, который оказался в Чехословакии, когда был ребенком, в Париже – когда стал юношей, а тридцатипятилетие отметил во время Второй мировой, в немецком плену, уйдя на фронт добровольцем, в антигитлеровскую коалицию, к французской армии, в движение «Сопротивление». Его «Ожидание» – самое честное – «прямое» – произведение из всех, что мне когда-либо довелось прочесть. Я сходила с ума от русской эмиграции, от феномена невозвращенства, от осознания, что когда-то моя страна разделилась на две, раздвоилась и литература, «Две литературы» – читала я заголовок редкого издания материалов с конференции и не могла поверить, что держу его в руках.

Тогда я узнала, что у Сталина была дочь, а у дочери – невероятная судьба и несколько мемуарных книг. Потом я прочту каждую ее книгу – с карандашом. Прочту и другие – комментарии ее современников, комментарии моих современников, воспоминания ее детей, некоторых советских литераторов, размышления о ней русских эмигрантов.

Об Аллилуевой редко вспоминают в двадцатые годы двадцать первого века в России. Хотя культ ее отца воскресает – в Волгограде открыли памятник, памятник открыли и в городе моего детства. Пожилые люди несут гвоздики, молодые говорят о необходимости сильного лидера, женщины выходят с его портретами на «Бессмертный полк»: «Пусть миру этот день запомнится навеки, / Пусть будет вечности завещан этот час. / Легенда говорит о мудром человеке, / Что каждого из нас от страшной смерти спас»[17]. Я не живу в городе детства больше пятнадцати лет, но люблю заглядывать в официальный аккаунт моего города детства в запрещенном в России инстаграме[18]. Под фотографией открытия памятнику Сталина единственный – залайканный – комментарий: «А почему памятник Сталину в городе всего один? Ленину – на каждой площади, а Сталину – только сейчас открыли. Где справедливость?»

Несколько дней назад было пятое марта 2023 года. Каждый год пятого марта я думаю о смерти Сталина, каждый год кто-нибудь в соцсетях об этом напоминает. В этом году исполнилось семьдесят лет с его смерти. Мои друзья к нему абсолютно равнодушны, поэтому я не нашла в «дружеской» ленте упоминаний об этом дне, но встретила множество материалов СМИ – дневники современников, репортажи о последних днях, фотографии похорон, анализ личности, видео в ютьюбе о том, почему его культ снова возрождается и к чему это может привести. О дочери – ни слова. А потом я наткнулась на интервью с американским писателем и шоуменом Дэном Китроссером, который заинтересовался судьбой Светланы Аллилуевой и выпустил подкаст "Svetlana! Svetlana!". Подкаст, оказывается, критикуют в США за то, что в истории про дочь Сталина слишком много харизмы и «энергетики» ведущего подкаста. Ведущий в искреннем восторге от собственной героини, а я еще с 2014 года не могу понять, почему о жизни Аллилуевой не вышел сериал на нетфликсе. Надеюсь, когда-нибудь выйдет. «Забавно, что о судьбе дочери Сталина рассказывает окружающим только тот американец, а ты этим интересуешься, словно никому, кроме вас, до нее нет никакого дела», – подметил мой друг, а я вспоминала ее лицо на последних видеозаписях – лицо разъяренной старой женщины: «Я не буду говорить на русском, я уже давно говорю на английском и к России не имею никакого отношения»; я жалела ее изо всех сил, как жалела бабушку, маму, брата, как жалею каждого, кому пришлось многое утратить и переосмыслить.

«Такого сильного наплыва чувств, столь противоречивых и столь сильных, я не испытывала ни раньше, ни после. Когда в Колонном зале я стояла почти все дни… Я еще не знала и не осознавала – какое, в чем оно выразится, но я понимала, что это – освобождение для всех и для меня тоже от какого-то гнета, давившего все души, сердца и ума единой, общей глыбой», – пишет Светлана Аллилуева в одном из двадцати писем к другу. Пишет после смерти отца, после крещения в православной церкви («Эта первая попытка писать была для меня самой как исповедь… в моих ушах звучали слова священника, крестившего меня: "Ты своего отца не суди, Суд Высший уже свершился над ним: при жизни он слишком высоко вознесся, а теперь от славы его ничего не осталось. Господь выравнивает и исправляет ложное. А тебе – нельзя, ты – дочь"»). Пишет в тридцать семь лет, чуть больше месяца. Адресует письма Федору Федоровичу Волькенштейну, тому самому «другу» – доктору физико-математических наук, сыну поэтессы Наталии Крандиевской и известного в дореволюционной Москве адвоката Федора Волькенштейна. Его отчим – Алексей Толстой. Она не знает, что ее книга станет сенсацией, что страницы, описывающие смерть Сталина, будут цитироваться по поводу и без, «сталинисты» напишут тонны толстых книг, ссылаясь на эту брошюрку, а фраза, которая врезалась ей в память: «Хрусталев, машину!» – превратится в название художественного фильма.

Но она понимает, что в Советском Союзе рукопись лучше никому не показывать. Они «расправились» с Пастернаком за «Доктора Живаго», они обыскивали квартиру Василия Гроссмана и конфисковали роман «Жизнь и судьба», они арестовали Иосифа Бродского. В 1963 году Светлана Аллилуева пишет «в стол», пишет «письма» – «другу».

Сталин умер в 1953 году. В 1954-м Светлана Аллилуева защитила диссертацию на степень кандидата филологических наук и трудоустроилась в ИМЛИ, в сектор советской литературы. Ее сослуживцем был Андрей Синявский. У нее отобрали пропуск в Кремль. В 1955 году она обратилась с просьбой к Булганину отдать ей ту часть семейной библиотеки, которую собирала ее мама. Ей отказали.

В 1956 году состоялся Двадцатый съезд КПСС. В последний день съезда на закрытом утреннем заседании был прочитан доклад Хрущева «О культе личности и его последствиях». Политбюро поручило подготовить Светлану, с Микояном ей прислали копию доклада. Она читала доклад – Политбюро боялось гнева и истерики – и понимала: все, что в нем написано, – правда. Она знала это, чувствовала. Она не хотела в это верить, но не верить – не могла.

«Товарищи!

‹…› Сам факт, что мы ставим на рассмотрение во всех их разветвлениях основные проблемы преодоления культа личности, чуждого марксизму-ленинизму, так же как и вопрос о ликвидации его тяжелых последствий, – является доказательством великой моральной и политической силы нашей партии.

(Бурные аплодисменты.)»

В Советском Союзе началась оттепель. Светлана Аллилуева не кричала, не плакала, не спорила. «К сожалению, все это очень похоже на правду», – сказала она Микояну и его жене, Ашкен Лазаревне, людям, которых знала с детства. А Хрущев был однокурсником ее матери. Надежда Аллилуева и познакомила его с мужем.

Часть четвертая

Глава первая

Телефон

Мама сказала, что любила семидесятые и восьмидесятые за то, что ни у кого не было телефонов – можно было прийти в гости просто так, без спроса. Никто не названивал вечерами по стационарному телефону, неоткуда было узнать страшные новости.

В ту ночь, когда ты умер, у нас был телефон. Мама от него не отходила – звонила родственникам, друзьям, знакомым, не говорила, что у нее умер «муж», а называла твои имя и отчество, приглашала на похороны. Она никогда не звала тебя по имени при чужих – только по имени и отчеству. Листала твою записную книжку – идеальный почерк, безупречная систематизация, – она дисгармонировала с тем хаосом, который случился в нашем доме в момент твоей смерти.

Прощание с тобой проходило во дворе дома, в котором был телефон (после твоей смерти телефон провели и в другой наш дом, я пережила множество счастливых минут в разговорах с подругами и парнями, но ты никогда не говорил по телефону в другом нашем доме). Дом находился на улице Дзержинского. Ты купил его, ты его любил и хотел жить в нем до самой смерти, тогда как мама планировала жить в другом доме, вы не могли выбрать место, которое устраивало бы вас обоих. Мама часто тебе проигрывала – проиграла и в этом. Я не ощущала себя дома ни в одном из ваших мест, я хотела найти что-то иное, хотела отыскать дом в другой, новой реальности, поэтому и сбежала из каждого дома в пятнадцать.

Ты хотел жить в доме на улице Дзержинского. С тобой прощались на улице Дзержинского. В городе, в котором ты похоронен, есть несколько памятников Ленину и один памятник Дзержинскому. Я читала у поэта Сергея Гандлевского про его улицу детства: «Вот наша улица, допустим, Орджоникидзержинского…» – и любила это стихотворение за отзвук чего-то родного, твоего. А потом я узнала о том, что Дзержинский – это не расцветшая черемуха в день твоего рождения на твоей любимой улице, не место, куда привозят фургончик с ванильным пломбиром, не центральная улица маленького городка, в котором тебя похоронили, а чекист, палач, первый начальник советской разведки. Число его жертв невозможно установить наверняка, потому что их – десятки тысяч. И ты выбрал жить в доме на улице, названной в его честь. Мама кричала его фамилию в телефон вместе с твоим именем и отчеством: «Дзержинского, улица Дзержинского».

А потом она вместе с нами переехала туда, где хотела жить до того, как тебе проиграла. На улицу Ленина.

С 15 на 16 марта 2015 года

Сегодня листала список контактов в телефоне – пыталась отыскать твой номер. Но у тебя никогда не было мобильника. Не помню, чтобы хоть раз в жизни мы говорили с тобой по стационарному телефону.

Телефонный звонок нужен для поддержки, для любви. В последнее время говорила долго по телефону с моим однокурсником, который неожиданно уехал в Иерусалим, и с другом, который пытался лечить раны от моей неразделенной любви (неразделенная – и в двадцать два! А ведь могла бы и развестись уже, выйдя замуж в восемнадцать). Телефонные разговоры с мамой – звоню раз в месяц поделиться радостью или грустью; звонит раз в месяц – рассказать, что в ее городе выросли подснежники и «вот эти желтенькие, забыла, как называются». Звонки от парня, от которого хотела бы избавиться, но почему-то все же держу при себе: «Ты по мне соскучилась? Почему нет? Ты подумала над теми словами, которые я сказал на последнем свидании?..» Звонки от другого человека – неожиданные. «Я купил кофе, а он не вкусный. Это все, что я хотел тебе сказать», «Приезжай на Тверскую, я понял, что вечер лучше, чем день».

Приезжаю. Тверская, памятник Пушкину. Плюс десять. «Ты знаешь, что плюс тринадцать – идеальная погода для счастья?»

Для счастья?

Для счастья.

Что такое счастье?

Показываю ему радость (не счастье!) – сборник с моим рассказом. Критикует. Притворно раздражаюсь – не от самолюбия, а от того, что он имеет право не-любить-мое. Без его критики я бы утонула в чужой (лицемерной?) похвале. Звонит его девушка. Приезжает. Не могу с ними оставаться – захожу в метро. Выхожу на станцию раньше. Поднимаюсь из-под земли. Теперь этот вечер, близкий к ночи, – мой. «Я понял, что вечер лучше, чем день». Я тогда ответила: «Наконец-то. А ведь я осознала это еще в шестнадцать». Теперь иду домой одна, без него. Тогда как он проводит этот вечер с девушкой. Гадаю: хотел ли он прожить его так? И думаю, что ему все равно, с кем проживать, ведь в вечере главное – вечер.

Папа! Больше всего на свете я не люблю то, что тебя нет в эти вечера. Ранневесенние, звездные, теплые. С ощущением счастья, новизны, ожидания. Сколько этих вечеров еще будет у меня?..

Когда шла по весенней улице, не по нашей, ведущей к реке или морю, а по московской, с шумящими машинами, выхлопными газами, мигающими светофорами и стремительными прохожими, я думала о тебе. Я хотела набрать твой номер, почему-то уверенная в том, что ты для меня еще существуешь, здесь, в земном, настоящем (?) обличье. Я не нашла твоего телефона. Я стала обзванивать некоторых парней – всех – кроме него и тебя. Они перезванивали, удивлялись, говорили, что рады слышать. Я говорила: «Алло, алло». И – ничего кроме. Я не знала, о чем с ними говорить. Я не знала, можно ли рассказать им про эту возрожденческую весну, про то, что я потеряла твой номер, про то, что никогда его не имела. Не знала, как сказать, чтобы не сочли сумасшедшей. И – не говорила.

Пришла домой. Набрала однокурсника – позвонила по скайпу в Иерусалим. Хотела рассказать о тебе, но не решилась. Говорили о том, что он хочет познать смысл, поэтому – там. Он не видит в нашем абсурде чего-то цельного, чего-то глубокого, чего-то нужного. Отвечала, что тоже не вижу. Удивлялся: «И – ты?..» Проговорили четыре часа. Четыре часа для разрешения мировых вопросов слишком мало. Он спросил: «Я могу еще позвонить?» Ответила, что мог бы не спрашивать. И думала о том, что бы сказал мне ты.

Сегодня вечером, устав от ничегонеделания (переводов, чтения новостей, болтовни, вина, попыток бороться с тоской), впервые за долгое время листала книгу. Нет, читать все еще не могу. А вот листать книги получается. Это был Сэлинджер, «Фрэнни и Зуи», одна из любимых повестей моего тинейджерства. Цеплялась глазами за слова Фрэнни – казались мне пустыми, вымученными, выпендрежными. Во всей повести не нашла чего-то настоящего, большого, глубокого. Ты говорил: «Ищи спасение только в русской литературе, больше ты не найдешь его нигде». Или там было слово «утешение»?..

Папа! Я теперь немного знаю, что такое русская литература. Знаю, что можно всю неделю работать, вечерами встречаться с друзьями, а дома валиться от усталости. Мгновенно засыпать. И ничего-ничего не читать, забыть о том, как жадно глотала книжки в институте. А потом, в одно из воскресений, открыть книгу и прочесть. Проговорить стихотворение вслух, обсуждая его только с собой. И почувствовать, как от этого стало лучше, легче, теплее. И понять, что ты рядом.

Я перечитываю старые письма к тебе, и мне становится стыдно за прежнюю наивность, за нелепую восторженность от жизни. Я не верю, что так мыслила в двадцать два, но знаю, что в двадцать два нельзя мыслить иначе.

Я смотрю в зеркало. Мне тридцать, но я еще не вижу морщин на своем лице, не замечаю седых волос. У меня нет внешних признаков взросления, есть внутренние – я больше не влюбляюсь и не верю в то, что можно в тридцать влюбиться так же, как в двадцать два, – слепо, с бьющимся сердцем, с неловкостью – в словах и руках. Мои друзья уже не рассказывают мне о влюбленностях – только о мужьях, детях, разводах и ипотеках. Мне становится скучно с моими друзьями. Я вспоминаю о том, как чувствовала себя со взрослыми мужчинами, которые заменяли мне тебя, – они не были «зрелыми» по восприятию реальности, только по возрасту. Они много шутили. Один рассказывал о том, как у него умирал кот, как он заказал фотографию умершего кота, но напутал с размерами и вместо нужной фотографии ему прислали огромную, почти во всю стену. Пришлось вешать огромную. Второй вспоминал о советском времени – как ехал в трамвае, улыбался и смотрел на каждого человека с удивлением и счастьем, таким, что бывает только в молодости, гордился тем, что его страна такая огромная, что в ней с каждым днем все радостнее жить. Третий терпеть не мог Советский Союз, увлекался историей русской эмиграции и чуть не задохнулся от восторга, когда услышал стихотворение Георгия Иванова. Четвертый был одержим литературой настолько, что ушел от жены и дочери, чтобы поступить на Высшие литературные курсы при Литинституте. Некоторые из этих мужчин уже умерли, некоторые живы, но наша связь обрывалась – чем старше становилась я, тем быстрее старели они.

Моя психологиня считает, что каждый сам выбирает, когда начинать стареть. Кто-то стареет в шестнадцать, кто-то не становится пожилым и в семьдесят пять. У некоторых существует конфликт – между реальным возрастом и психологическим, тогда они боятся разрешить себе что-то и презирают тех, кто разрешает. Они говорят о таких – «молодится».

Мама призналась, что не ощущает себя старой, не чувствует, что проходят годы. Она считает, что ей сорок, и этот возраст ей очень нравится. Я не помню, чтобы она о ком-нибудь говорила «молодится».

Ты тоже не «молодился», но был молод – несмотря ни на что. И был стар – вопреки всему. С разными людьми ты оказывался разным. В один день тебе было шестнадцать, в другой – девяносто пять (ты не дожил до девяноста пяти и уже никогда не доживешь, папа). Незадолго до своей смерти ты сказал мне, что почему-то чувствуешь себя пятилетним, а еще – что очень хотел бы поиграть в прятки. «Как давно ты играла в прятки?» – спросил ты у меня. Я ответила, что недавно и что планирую поиграть еще – с одноклассниками. Ты сказал, что завидуешь мне, и подмигнул. Ты никогда в жизни мне не подмигивал. Только тогда – за неделю до своей смерти. После того как ты умер, я никогда не играла в прятки. Нечему было завидовать.

Я много думала о тебе, о влюбленности, о возрасте, о том ощущении, когда проводишь вечер с парнем, который тебе нравится, но между вами еще ничего не ясно, вам просто хорошо и тепло друг с другом, он не предлагает тебе встречаться, потому что это убьет магию, ты тоже не спешишь задокументировать ваши отношения – после свидания садишься в поезд Москва – Ростов-на-Дону (он привезет тебя в город, где находится могила отца), заходишь в купе, вглядываешься в вокзальные сумерки, думаешь – напишет ли он тебе, не забудет ли тебя за эти институтские каникулы; смотришь на экран телефона, а он уже написал: «Привет, как ты? Села в поезд?» Только для этого ощущения в Советском Союзе и должны были появиться мобильные телефоны.

мне бы хотелось написать тебе письмо,

в нем будут летние и весенние пейзажи,

будет июльское утро в южном городе,

где мы с тобой выходим утром с ночного сеанса.

воздух теплый, почти прозрачный,

ты берешь мою руку в свою –

я ощущаю безграничное счастье,

я в легком платье, ты поправляешь бретельку,

достаешь из рюкзака куртку,

накидываешь мне на плечи,

южная улица становится черно-белой,

будто из того советского фильма, который был снят

через двадцать лет после того, как

закончилась война.

* * *

ты ждешь меня в центре москвы

около метро чистые пруды,

на тебе серое драповое пальто,

такое было на моем отце на фотографии,

снятой до моего рождения

около озера, куда он мечтал свозить меня, когда я вырасту.

я выросла,

а пальто уже не на отце –

на тебе.

* * *

ты достаешь телефон и фотографируешь меня на фоне заката.

куда ты выложишь эту фотографию, в инстаграм[19]?

у меня нет инстаграма[20],

в одноклассники или вконтакте?

смеешься?

я никуда не выкладываю фотографии,

я храню их как воспоминания,

в облаке на мейл.ру –

его память досталась мне бесплатно, в подарок за купленный ноутбук,

каждое облако доступно нам бесплатно,

но не всегда это облако на мейл. ру.

* * *

мы гуляем в летнем парке.

утром

на траве – роса,

какая бывала в нашем южном городе

на такой же траве, но немного другой.

мы сидим на скамейке,

ты меня обнимаешь,

меня обнимали другие – часто –

почти так же, как и ты,

но немного иначе.

* * *

мне бы хотелось рассказать тебе в этом письме о том,

как ты приходил ко мне после работы,

как ждал, когда я выйду из подъезда.

я не знала, что, когда я выйду из подъезда, начнется дождь,

а ты знал,

и раскрыл зонт, и держал его, пока мы шли по улице,

зонт был нашим домом, нашей защитой.

ты раскрыл его для меня.

* * *

ты знаешь, что и ты и я – мы оба – когда-нибудь умрем,

что мы постареем и перестанем влюбляться в новых людей.

мы идем по улице под зонтом,

мы выходим – счастливые – с утреннего сеанса,

мы смеемся над прохожим, который говорит, что завидует нашей молодости,

нашему очарованию.

* * *

а вот и тот бар, где я в шутку сделал тебе предложение.

не помню таких баров и таких шуток!

ты тогда была с подругами, я смотрел на тебя, сидя за тем столиком,

около окна

в облаке дыма,

тогда в барах еще можно было курить, наверное, ты помнишь,

и я прошел мимо и сделал тебе предложение,

ты засмеялась,

твои подруги сказали, что я сумасшедший,

я ушел, но знал,

что я не сумасшедший, что в этом баре я снова

встречу тебя.

* * *

мне так много хочется рассказать тебе в этом письме

о том, что я смотрела фильмы, где актеры похожи на нас,

где сценаристы транслируют наши истории,

где парень в драповом пальто идет по брусчатке,

где накидывает куртку на плечи девушки в легком платье,

где раскрывает зонт.

там распускаются цветы, там плывут облака, там оборачиваются прохожие,

там звучат первомайские демонстрации,

а где-то, наоборот, влюбленные гуляют по европейским улицам,

берут напрокат велосипеды и откупоривают вино.

* * *

в парках, где мы еще не были, цветут акации, черемуха,

пахнут майские сады,

в мире, который мы еще не видели, каждый день ходят на работу люди,

языков которых мы не понимаем, но видим по глазам – они к нам добры,

они добры к нашей молодости, к нашим облакам, нашему очарованию.

мы обязательно выучим их языки – по фильмам и песням,

по стихам и картинам,

по встречам и расставаниям,

по звездному небу над их головами.

кажется, что оно везде одинаковое, но это, конечно, не так –

такое же, но немного, немного, другое.

* * *

я написала тебе огромное письмо в вордовском файле,

там каждая строчка – отдельно

и с маленькой буквы – как положено, когда ты хочешь подарить собеседнику близость,

показать, что ему доверяешь.

я не буду его отправлять, я смотрю на твои «привет, как ты?)» и улыбаюсь.

вроде бы буквы, вроде бы знаки такие же, как и всегда,

но немного – немного – другие.

Глава вторая

Пуговицы

Ты уехал из Москвы, из города твоего детства, в девяностые. Тебе нужно было переехать на юг, потому что у твоей жены, моей матери, на юге, в Ростовской области, умер отец. Ее мать, моя бабушка, оставалась в одиночестве. Бабушке нужно было помогать. Ты не очень-то хотел помогать моей необразованной бабушке, не прочитавшей в жизни ни одной книги, пишущей с ошибками, завидующей дочери и внукам, что они смогли учиться в школе дольше семи классов (когда моя бабушка пошла в седьмой класс, началась война). Ты был снобом и никогда не скрывал этого. А еще ты был археологом. Ты ездил на раскопки, просиживал часы в библиотеках, знал все о динозаврах и мамонтах. В городе Азове Ростовской области (там умирал отец моей матери, там похоронят тебя) есть историко-археологический музей, где находится множество редкостей – вещей, единственных в мире. Иногда мне кажется, что, кроме тебя, меня, моего брата и сотрудников музея, никто не знает об этих редкостях. Мой (наш) город существует только в тумане моего сознания, и я удивляюсь, когда кто-то приезжает туда с туристической целью.

В Азовском историко-археологическом и палеонтологическом музее-заповеднике (так он называется официально, таким его не знает никто из моих одноклассников, десять лет ходивших мимо него в школу) в зале под названием «Следы Земной памяти» экспонируется скелет мамонта – с головой и бивнями.

В Ростовской области – неподалеку от Азова – есть археологический музей-заповедник Танаис. Там развалины – под открытым небом, участки античного города. Этот музей – первый из созданных на территории России музеев-заповедников.

Уникальные находки случались с теми, кто копал в Белой Калитве. Случались с каждым мужчиной, орудующим лопатой в тридцатиградусную жару, с намотанной на голову футболкой, раздетым по пояс. Ты бывал и таким. Находки случались и с тобой. Ты переехал в Азов из Москвы для того, чтобы участвовать в археологических экспедициях, чтобы пропадать неделями и месяцами, чтобы я ждала тебя, загадывая – если проедет красная машина, папа приедет в четверг, если синяя – в воскресенье. Чаще всего ты приезжал по пятницам, но пятницы я никогда не загадывала.

Археологические экспедиции не приносили тебе почти никаких денег. Но ты провел там страшные девяностые, голодные годы, в которые на бабушкином огороде рос картофель и топинамбур, в сарае дрались петухи и откладывали яйца курицы, а ты каждое утро косил траву, чтобы превратить ее в сено, чтобы этим сеном питались козы, блеющие за ограждением во дворе бабушкиного дома. У нас все было «домашнее», а каждая твоя работа оказывалась для души, не для заработка.

Когда я думаю о наших девяностых, вспоминаю игольницу, висящую на стене, и коробку с разноцветными пуговицами, которая доставалась с антресолей в самые значимые моменты нашего детства – когда мы теряли эти пуговицы, распахивали рубашки, кофты и платья. Я любила терять пуговицы, потому что хотела, чтобы ты доставал с антресолей эту коробку. Ты смотрел строго, спрашивал: «Где пуговица? Опять потеряла?», но почему-то никогда не сердился, кажется, ты сам любил доставать эту коробку. Мои детские платья были расшиты разными пуговицами, незнакомые люди из-за этого думали, что мы слишком бедны, потому что не можем купить ни новое платье, ни подходящие пуговицы к нему. Но мы с тобой знали – почему у меня такое платье и в чем смысл этих пуговиц. Ты пуговиц никогда не терял – пиджаки с идеальными пуговицами до сих пор висят в чьем-то шкафу, там, где хранится твоя одежда.

Недавно я познакомилась с писателем Денисом Осокиным. Мы с подругой приезжали в Коломну, где он жил в резиденции. Мы гуляли по Коломне, а потом он подарил нам раскраску с динозавром, найденным на раскопках в его Запретном городе, и пуговицу. Он сказал, что пуговицы помогают удерживать одежду на человеческом теле и что они нужны только живым. А еще сказал, что писал рассказ про Коломну и что Коломна переводится как «смерти нет». Мне захотелось позвонить тебе и рассказать об этом. А еще – рассказать об этом другим, живым, людям. Но я не рассказала, потому что испугалась, что они вряд ли поймут этот странный язык – живых и мертвых. Я сама удивилась этому – пуговицам, отсутствию смерти в подмосковном городе и такому удивительному совпадению – знаков и символов.

Мы фотографировались в Коломне, я выкладывала фотографии в инстаграм[21]. Коломна – не единственное мое путешествие в этом 2023 году. Два месяца назад, в январе, я была в Дубае. «Как ты после Дубая согласилась поехать в эту дыру?» – спросила моя подруга из города Азова Ростовской области. «Я объездил всю Коломну на велосипеде», – написал мне бывший однокурсник, с которым я почти не общалась в институте. Мне стало смешно, но при этом – холодно и неуместно. Я хочу объездить Коломну на велосипеде, мне не хотелось бы возвращаться в Дубай.

Последняя статья самого важного литературоведа в моей жизни была посвящена эволюции взглядов Георгия Адамовича на творчество Ивана Бунина и называлась «Смерти нет». Я помню день, когда он дописал эту статью. Мы не знали, что он умрет – никто не умирает в шестьдесят два, если ничем смертельным не болеет. Он говорил: «планов – громадье», нужно созвониться с итальянцами, завершить собрание сочинений нескольких русских эмигрантов, продумать проект, которого еще не было в истории русской эмиграции, и «нам с вами написать статью о Льве Шестове, о его чувстве бессмертия». Я тогда завидовала его жажде жизни, я думала, что эта жажда возникает со временем, когда понимаешь, что тебе шестьдесят, а время – оно заканчивается – поэтому и приходит, с оканчивающимся временем, с конечностью всего сущего. Он стоял в дверях и улыбался мне. Я держала книги, меня ждало такси. Он предлагал мне донести книги до автомобиля, я отказывалась, ведь ему пришлось бы одеваться и на это ушло бы много времени, возможно, таксист бы не дождался меня, если бы я задержалась еще на десять минут, я и так задерживалась, потому что не могла перестать слушать его, самого важного литературоведа в моей жизни. Я выходила, он провожал меня взглядом. Подошел к выходу. «О!» – Нагнулся за чем-то, что лежало на полу. Я обернулась. «Это пуговица, вот она где, еще утром потерял». Я сказала, что слышала, что поднимать пуговицы – плохая примета (мне кажется, я сама придумала ее в детстве). Он ответил, что не верит в приметы, и положил пуговицу в карман.

Через несколько дней он умер. Статья с названием «Смерти нет» вышла под его фамилией, взятой в траурную рамку.

Глава третья

Раскладушка

Недавно я прочитала рассказы одной начинающей писательницы – она попросила их оценить. Я устало открывала файл, потому что в последнее время многое делаю устало, – меня не вдохновляют чужие тексты, многие из них похожи как близнецы, я пытаюсь понять, с какой модой это связано, но никак не могу это сделать. Я открывала файл, лениво бродила по строчкам, пока не увидела образ – раскладушка на даче южного дома, свисающий виноград, воздух такой, что кажется – находишься в парном молоке, августовская прохлада, роса на утренней траве, тюльпаны и пионы в палисаднике, фрикативное гэ, Петровский бульвар, казачьи шашки, толстолобики, ивы, велосипеды. На самом деле в рассказе писательницы образ был только один – дед вез на дачу раскладушку и спал на ней в теплое время года. Остальное я достроила сама – по воспоминаниям, по деталям, вызывающим сильное желание закурить. Я сразу поняла, что писательница из Ростовской области, во мне смешались отвращение и нежность. Но я почувствовала, будто меня кто-то обнимает, – ты привозил на дачу раскладушку каждое лето, спал на ней в жару, отмахивался от комаров и мух, читал газеты и книги на этой раскладушке.

Для меня слово «раскладушка» – это что-то невероятное и уникальное, из самого далекого прошлого. Я даже не могу поверить, что когда-то мы этими раскладушками пользовались, – кажется, на даче куда удобнее было бы дремать в гамаке.

Я любила тебя, лежащего на раскладушке под стрекотание сверчков, наблюдающего за россыпью звезд на темно-синем небе, слушающего лай соседских собак. Я думала о тебе таком, засыпая в своей теплой постели, смотря в потолок. Я очень хотела к тебе туда – на улицу, на свободу. Но я знала, что ты никогда не разрешишь мне побыть рядом.

Ты просыпался утром в нашем дачном – морском – домике, вставал с раскладушки, делал зарядку, шел на кухню и начинал готовить манную кашу. После твоей смерти я никогда не пробовала манную кашу и никогда ее не готовила – я не люблю готовить. Твоя манная каша получалась идеальной – не слишком холодной и не слишком горячей, не соленой и не сладкой, такой, как нужно, в самый раз. Из-за твоей манной каши я не могла есть ее в детском саду или в гостях у других детей. Мне было невкусно.

Ты лежал на раскладушке в жаркий полдень, в наше южное лето, когда обмахиваться газетой не помогало. Ты вставал, принимал душ, прогуливался по двору и снова ложился на раскладушку – с книгой в одной руке и карандашом в другой. Ты всегда читал с карандашом и никогда не покусывал его кончик, только подпирал им подбородок, когда размышлял над тем, что хотел сказать тебе автор. Я же всегда раздирала этот карандаш зубами, так, что мой язык становился цвета грифеля. Ты никогда меня за это не ругал, только удивлялся тому, как ловко мне удается портить все твои, так любовно подточенные, карандаши.

Я сидела в нашей беседке (ты сам ее построил, ты сам соорудил и скамейки; меня, не способную собрать икеевскую мебель, удивляет, сколько всего ты умел делать самостоятельно, своими руками; в детстве я не обращала на это внимания). Я наблюдала за тем, как ты читаешь книгу. Я думала о том, что не знаю людей красивее – мне нравилась в тебе острота: острые пальцы, острые скулы, острый ум и губы – в полуулыбке – тоже острые. Тебя часто рисовали твои студентки и бывшие возлюбленные, все, кто умел правильно держать в руке карандаш. Меня чуть не отчислили из художественной школы за то, что я нарисовала человека без шеи («Ты когда-нибудь видела человека без шеи?»), так что я не смогла бы нарисовать тебя в тот жаркий полдень. Но я запомнила – каждую деталь. Даже свою крошечную загоревшую руку с родинкой на запястье. Переворачиваю – светлая ладонь, переворачиваю – снова смуглая. В саду летала бабочка – белая, стремительная. «Это американская бабочка», – сказал ты. А еще сказал, что она вредитель и нужно беречь шелковицу, яблоню и черемуху. «Эти насекомые быстро размножаются». Ты встал с раскладушки, открыл блокнот и записал карандашом план избавления от американской бабочки, сохранения шелковицы, яблони и черемухи. Я сдирала корочку с зажившей ранки на маленькой коленке. Мне нравилось, что, избавляясь от грузного коричневого, часть моего тела становится нежно-розовой, что я этому способствую, знаю, как нежно-розовое получить.

Ты закрыл блокнот и перед тем, как сесть на раскладушку, подошел ко мне и погладил по голове. Коснулся пальцами волос, провел по ним. Прилег на раскладушку. Смотрел в книгу, а потом – внимательно – на меня, наблюдающую за тобой.

«Хочешь мороженое?» – спросил ты, но я знала, что у нас нет мороженого, а ты не пойдешь в магазин, потому что магазин далеко, на улице пекло, еще и бабочка – американская бабочка – грозится уничтожить твою нежную шелковицу, волшебное дерево, плоды которого удивительным образом меняют цвет – зеленые, розовые, иссиня-черные. По плодам шелковицы я отсчитывала летние дни – всегда знала, сколько осталось до осени по их цвету – тютины, как называли ее все мои знакомые, все, кроме тебя (ты называл «шелковица» или «тутовник»). Если тютина начинала падать и уничтожала подошву босоножек – значит, скоро наступит сентябрь, значит, через несколько месяцев это огромное дерево станет подобием себя, превратится в костлявый куст. Я долго не отвечала. Ты улыбался моей растерянности. «Мы можем сделать ванильное мороженое вместе – у нас есть сахар, молоко и ваниль. А еще есть холодильник, где можно его заморозить». Я продолжала смотреть на тебя. «Так хочешь мороженое?» Я кивала. Ты вставал с раскладушки, брал меня за руку и вел на кухню – делать мороженое. Очень вкусное. Ванильное.

От тебя всегда пахло ванильным мороженым. Хотя я слышала, что ванильным мороженым обычно пахнет от детей.

Глава четвертая

Галстук

Иногда я представляю, что у меня может быть ребенок. Я не думаю, что готова к детям, потому что дети – это большая ответственность, я не готова ни к детям, ни к животным, поэтому у меня никогда их и не было – ни детей, ни животных.

Но я воображаю его, этого ребенка.

Мне все равно, кем он будет по профессии (подозреваю, что тем, кем захочет быть), я равнодушна к его будущему партнеру, но мне важно понимать, каким я буду ощущать этого ребенка. Захочется ли мне обнимать его, прикасаться к нему – или я буду трогать только младенца, а подростком стану брезговать (я брезгливая, прикасаюсь и – тем более – обнимаю только тех, кто по-настоящему симпатичен, во всех смыслах – внутренних и внешних)? Каким я его запомню? Ведь мать не всегда может вспомнить ребенка таким, каким он стал в настоящем, – дети быстро растут, быстро меняются; мать находится на работе, в офисе, слышит имя собственного ребенка, в сознании вспыхивает образ, кто он, ее ребенок, – трехмесячный улыбающийся малыш; тоддлер, пинающий чужое кресло в самолете; прыщавый подросток; широкоплечий юноша? Этот ребенок – они все – одно существо – ее сын.

Я не знаю, какой помнит меня мама, а она вряд ли признается, даже если я уточню. Могу предположить, что пятнадцатилетней – именно такой я уезжала из ее (из вашего когда-то общего) дома, чтобы никогда туда не вернуться. Я тоже помню ее разной – даже девятиклассницей, – у нее есть альбом с ее школьными фотографиями, в детстве я любила его рассматривать.

И тебя я помню не только таким, каким ты изображен на могильном камне. Мне кажется, я ощущаю тебя-ребенка, испуганного, чуждого мне, блуждающего по болотам, чтобы найти лягушек, мерзко квакающих, прыгающих, наслаждающихся пробуждением – окончанием зимовки. Найти – поймать сачком, принести домой, наблюдать. Опущенные плечи, худощавое тело, тонкие ноги, большие глаза, следящие за лягушкой. Это было летом, потом наступила осень. Неровно постриженная челка, белоснежная рубашка, алый галстук – пионерский. Ты поднимаешь правую руку, согнутую в локте, – она оказывается чуть выше головы. Твои пальцы выпрямлены и прижаты друг к другу. Ладонь обращена к голове ребром. «Всегда готов!»

Ты – старшеклассник. Готовишься к выпускным экзаменам. Ешь бутерброды с колбасой и сыром, которых сделал пятнадцать штук, чтобы целый день не выходить из комнаты, штудировать учебники, их поедая – не отвлекаясь понапрасну.

В день экзамена отключают горячую воду. Чертыхаешься – ты не позволяешь себе выйти с грязной головой просто на улицу, а тут – важный день, экзамен. Наливаешь воду в металлический таз, ставишь на газовую плиту, перебираешь приготовленную с вечера одежду. Просыпается твоя мама, суетится, говорит, что точно опоздаешь, если будешь мыть голову. Но ты хочешь мыть голову – настаиваешь. Мама вспоминает о том, что где-то слышала, что мыть голову перед экзаменом – плохая примета. Ты отвечаешь, что все это чушь собачья и что ты сам разберешься, где плохие приметы, а где хорошие. Мать машет рукой и уходит «заниматься хозяйством», да, так она и сказала. Ты завязываешь галстук и смотришься в зеркало – ощущаешь себя взрослым состоявшимся человеком, тебе даже обидно, что тебя с твоими способностями не взяли в университет без экзаменов.

Ты идешь по солнечным улицам майской Москвы. Проходишь мимо сталинской высотки на Котельнической набережной, киваешь встречным знакомым – Москва похожа на большую деревню, но ты не видел других населенных пунктов, поэтому с трудом представляешь, как живут в них люди. Я бы хотела тебя такого сфотографировать, чтобы потом, в 2023-м, какая-нибудь восемнадцатилетняя девочка, ностальгирующая по Советскому Союзу, встретила тебя в телеграм-канале «Старая Москва» и присвоила тебе выдуманную ею историю, коктейль из книг молодого Аксенова и фильмов моего любимого – нежного – Розова. Но тебя никто не фотографирует, ты проживаешь один из ласковых дней твоей красивой юности не запечатленным, тебе кажется, что у тебя все впереди, что молодость никогда не закончится, она толком для тебя и не началась.

Ты открываешь тяжелую школьную дверь. Держишь ее, пропуская улыбающихся девушек в ситцевых платьях. Ты тоже им улыбаешься – не показывая зубы, но углубляя чуть заметные ямочки на щеках. Твой класс уже в сборе. Кто-то трогает тебя за плечо, кто-то протягивает руку, чтобы ты пожал ее в знак приветствия. «Ого, ты в галстуке?» – говорит твой одноклассник в белой рубашке, верхние пуговицы которой расстегнуты. Ты отшучиваешься и нервно поправляешь галстук. «Мама завязывала?» – на тебя смотрит исподлобья девушка, с которой ты однажды ходил в кино, но чувствовал себя неловко, поэтому ни ты, ни она ни слова не сказали после просмотра фильма какого-то французского режиссера, так и проводил ее домой – в молчании. «Сам завязывал», – отвечаешь ты и проклинаешь утро, когда тебе пришла в голову идея завязать галстук.

Кричат твою фамилию. Ты заходишь в душную аудиторию. Волнуясь, спрашиваешь, можно ли открыть окно. «Пожалуйста, пожалуйста», – отвечает преподаватель, перемешивая билеты. Один из них тебе сегодня достанется. Ты подходишь к школьному окну – деревянная рама, – распахиваешь форточку, впускаешь запах акации вместе с гулом школьного двора. На секунду понимаешь, что это звуки и запахи счастья, что вот здесь, сейчас, нужно зафиксировать этот момент, потому что он больше никогда не повторится. Ты никогда не будешь сдавать в родной школе историю СССР.

Ты – выпускник исторического факультета. Ты окончил аспирантуру и тебя сразу же пригласили преподавать в вуз, потому что университету нужны молодые кадры, а ты был великолепным лектором и обаятельным человеком. Вокруг тебя собирались студентки, младше – лет на пять. Ты дал себе обещание, что не будешь ходить с ними на свидания, но, наблюдая за тем, с каким восхищением они на тебя смотрят, готов был отказаться от этой клятвы – считаются ли клятвы, данные самому себе?

Тебе приносили подарки – блокноты, шоколад, даже цветы. Ты тут же их передаривал – студенткам, тем, что посимпатичнее. Ты читал лекции без листочка, у тебя была феноменальная память на даты и имена, ты был жесток к каждому, кто такими способностями не обладал. «Нет, необходимо и число, и месяц, с крестьянской реформой имеет значение и число, и месяц, не только год», – говорил ты, поправляя синий галстук, перед тем как отправить студента на пересдачу. Ты искренне не понимал, как можно не влюбиться в историю, как можно не запомнить каждый день, месяц, год, не разгадывать причинно-следственные связи, не обнаруживать человеческие факторы, украшавшие и устрашавшие любое историческое происшествие.

Тебя звали на квартирники. Ты слушал чужое пение под гитару, а потом брал баян и играл то, что нравилось тебе. Студентки удивлялись тому, что ты прекрасно играешь на баяне, ведь баян – это не инструмент для красивого молодого человека с синим галстуком, баян – это инструмент подвыпившего деда с красным носом.

Ты исполнял музыку, написанную на стихи Исаковского. Ты любил Исаковского, потому что считал его одним из самых честных поэтов-фронтовиков, честных настолько, что твою любимую песню «Враги сожгли родную хату» запретили в 1945 году за «распространение пессимистических настроений». Ты знал об этом, ты любил об этом рассказывать. Ты говорил, что уважаешь Исаковского за человеческое в эпоху бесчеловечного, за последние две строфы этого большого стихотворения, где становится ясно, что солдат – не слуга Советского Союза, солдат – личность, солдат любил и был любим без разрешения товарища правительства. А медаль за город Будапешт «ему на фиг не сдалась», да, ты так и говорил – «на фиг», ты больше никогда не произносил это слово, только когда речь шла о стихотворении Исаковского.

Он пил – солдат, слуга народа,

И с болью в сердце говорил:

«Я шел к тебе четыре года,

Я три державы покорил…»

Хмелел солдат, слеза катилась,

Слеза несбывшихся надежд,

И на груди его светилась

Медаль за город Будапешт.

Я смотрела на твое тело в гробу. Я к тебе подходила. Мне нужно было целовать тебя в лоб. Я не верила, что там – в гробу – ты. Они напялили на тебя дурацкий галстук, хотя умирал ты без него. Ты улыбался в гробу. Ты был очень счастливым.

Я захлебывалась слезами. К гробу подошла твоя студентка, которой было лет тридцать, я смотрела на нее почти как на старуху, но я знала, что она твоя студентка, – когда-то она брала меня за руку и водила по ступенькам университета, чтобы развлечь, чтобы спасти тебя от меня, отдала себя в жертву, чтобы ты смог спокойно поговорить с ее подругами.

«Он играл на баяне, помните? В таком же галстуке, с такой же улыбкой», – сказала кому-то твоя студентка, наблюдая за тобой в гробу. Я испытала странное чувство – словно при тебе – живом – говорят в третьем лице – о тебе. Студентке стала отвечать подруга моей матери, что, конечно, помнит, что ее всегда поражала и удивляла твоя способность… Я не дослушала, какая способность. Отошла от гроба. Ты перестал быть моим воспоминанием, когда они – неблизкие – стали делиться своими. Я так боялась утратить тебя, выпихнуть из сознания, что сильно сжала руками голову, зажмурилась и разревелась.

Они не должны были рядить тебя в дурацкий галстук, но это не так важно, как то, что ты не должен был вообще-то умирать.

Глава пятая

Директор

Да, ты был директором школы. Тебя знает большинство моих знакомых не как археолога, историка, преподавателя, моего отца, человека, которому лучше всех удавалось готовить манную кашу, а как директора школы.

Я не застала это время. При мне ты не занимал руководящих должностей – ушел с почетом, решив уволиться самостоятельно. Я всегда уважала тех людей, которые, находясь у власти, умели вовремя уйти. Чаще всего у них – вовремя ушедших – было к кому идти – к женам и детям. Твой ненавистный Горбачев, твой нелюбимый Ельцин – выбрали спокойствие и семью, счастье – с горячим чаем и пирогами. Я тебе это рассказываю, будто бы ты этого не застал, а ты застал, конечно, и сам можешь рассказать мне все что угодно. Я правильно говорю, папа?

Ты умер в октябре. Больше десяти лет я не любила этот месяц и день твоей смерти – он совпал с Днем учителя. Ты умирал не как архитектор, ты умирал как педагог, как директор. В самый нежный день бабьего лета – этих дней так мало, я так боялась, что не успею ими насладиться (каждый год боюсь, дрожу по утрам и вечерам от октябрьской и апрельской скоротечности времени, хочу успеть все на свете, но у меня ничего не получается, поэтому успеваю только гулять – на рабочих перерывах – под лазурным небом). Ты умирал географом, историком. Тебя хоронили – в том числе – и как бывшего директора школы.

Я часто вбиваю твои имя, отчество и фамилию в гугле. Там редко появляется что-то новое, но мне нравится пересматривать старое. Удивительно, что о тебе есть информация в интернете – ты умер до того, как в нашем доме появился компьютер. Но – с другой стороны – я недавно читала в интернете стихи Державина, а он вообще представить себе не мог, что его будут знать в 2023 году. Наверное, переживал, удастся ли людям в этом загадочном двадцать первом веке найти его книги, смогут ли переиздать.

Тебя переиздать не смогли. Но это никому не нужно – в первую очередь это не нужно мне. Ты написал неплохой учебник по истории, не совсем, конечно, учебник – скорее методичку для вуза, которую просматривают, зевая, преподаватели и старательные студенты.

Моя любимая страничка в интернете – это форум той провинциальной школы, в которой ты работал директором. У них на сайте есть чат, а в этом чате они – сорокалетние – обсуждают учителей и директора. Пишут о том, что таких людей, как ты – «старой закалки», – уже не найдешь. Вспоминают о том, что ты был «отбитым коммунистом» и читал газету «Советская Россия» (я это знаю, ты заворачивал в нее рыбу; если честно, в детстве я думала, что на свете существует только эта газета). Рассказывают, как ты принимал экзамены и о том, что всегда был безупречно одет – в белую, идеально выглаженную рубашку, в серый (он не серый, а маренго, цвет морской волны, цвет твоих глаз) пиджак. Тебя сильно любили – даже те, кто ненавидел. За мягкость и строгость, за грубость и деликатность, за иронию и серьезность, за нежность и презрение. Ты красиво любил, ты эстетично ненавидел. Я знаю это – я сама за этим наблюдала. Ты очень обаятельный человек. Ты прекрасный директор провинциальной школы.

Однажды мы ехали с тобой в автобусе. У тебя были только крупные купюры. Кондукторша просила найти купюру поменьше. Ты шарил по карманам пиджака цвета маренго, перекладывал футляр с очками – из одного в другой. Но в карманах твоего пиджака никогда не было мелочи, только крупные купюры. Через весь автобус к нам прошла стройная длинноволосая брюнетка – она протянула тебе пятнадцать рублей, чтобы ты смог за нас заплатить. Проезд стоил двенадцать, кондукторша дала тебе сдачу. Ты взял ее, потряс монеты в руке, хотел вернуть девушке. Но она уже вышла из автобуса. Ты замер. Смотрел вслед ей, уходящей. «Странное дело. Возможно, ученица».

Я училась в той школе, в которой ты был директором, тогда, когда о тебе-директоре помнили только престарелые учительницы. Те, что любили тебя, любили и меня. Эти любящие были честными и справедливыми. Я помню учительницу английского. Она работала в собственном кабинете на отшибе. Этот ее кабинет – избушка, убежище – находился на третьем этаже и был на этаже единственным. Для того чтобы оказаться в нем, приходилось подниматься по крутой черной лестнице. Мои одноклассники не любили ни эту черную лестницу, ни кабинет, ни учительницу. Но мне нравилось, что преподавательница вросла в помещение, где на стенах висели таблицы с неправильными глаголами, на доске всегда была написана одна и та же дата – The twenty third of May, – то ли она ленилась подходить к доске и каждый раз фиксировать новое число, то ли этот день имел для нее какое-то символическое значение, я уже никогда об этом не узнаю, но для меня было важно, что этот день имел значение для меня, и не только для меня – для тебя он тоже много значил. Это был день твоего рождения, папа.

Учительницу звали Любовь Викторовна. Мне нравилось, что кого-то могут звать так просто – Любовь. Она говорила, что модно быть умным и что в нашей провинциальной школе об этом почему-то никто не знает, особенно не догадываются об этом учителя. Мы читали с ней английские рассказы, она – в отличие от всех учителей нашей провинциальной школы – давала понять, что мир не ограничивается кругозором математички и школьным двором, по которому ходит потный физрук, облизывая свисток. Она рассказывала, что есть Англия, что есть Америка, на худой конец – Москва, столица нашей родины, тоже существует, и туда не только можно, но и нужно уехать, потому что в нашем городе нас ничего хорошего не ждет.

Я знала, что Любовь Викторовна никогда нигде не была, только в нашем маленьком городе. Она удивилась бы, узнав, что в Америке и Англии говорят совсем иначе, не так, как она нам преподает. Но она читала толстые литературные журналы и рассказывала о том, что они существуют – «Знамя», «Новый мир», «Октябрь». Где-то в Москве живут большие писатели, которые нигде не работают, только пишут в эти – не слишком красочные, совсем не эстетичные – журналы. Любовь Викторовна сама хотела поступать в Москву, в Литературный институт, но ее не пустили родители, сказали, что она никогда в жизни не поступит. Моим одноклассникам – будущим продавцам матрасов, полицейским, матерям, окончившим факультет сервиса и туризма, наркоманам и юристам – не было никакого дела до Литературного института, а Любовь Викторовну они боялись и ненавидели. За странность и строгость. За то, что «модно быть умным», а не умным – не модно, за то, что на земле есть места, где тебя точно примут, каким бы ты ни был.

Любовь Викторовна любила тебя – единственного из всей школы. Она никогда не заходила в учительскую и не шепталась ни с кем на переменах, никогда не обедала в столовой и не стучалась в чужие кабинеты. Поднималась по черной лестнице, по ней спускалась. «И ведь это было в то прекрасное время, когда отец одной вашей одноклассницы был директором нашей школы…» Все знали, какой одноклассницы, никто не догадывался, в какое именно прекрасное время.

После твоей смерти в школе изменилось абсолютно все. Ты не работал директором около пятнадцати лет, но рушилось все на глазах у меня, не видящей и не знающей тебя-директора. Меняли парты – их больше не красили синей краской на субботниках, парты создавались сразу деревянными – нельзя было ни соскоблить краску, ни поделить синей ручкой пространство с соседом. Меняли учителей – физрука с обслюнявленным свистком заменили на толстую, неуклюжую преподавательницу, которая заставляла всех вертеться на брусьях, бегать стометровки, отжиматься и бросать мяч, но при этом не подавала никакого примера – тяжело дышала, добравшись до спортзала. Когда-то ты уволил ее из школы за профнепригодность. Она меня оскорбляла – думаю, просто так, за то, что ты был таким, каким был ты, а она – такой, какой была она. Мне пришлось тяжело с этой учительницей, но я не виню тебя ни в чем. Я виню систему, где школа становится тюрьмой, а у меня – тоскующей по тебе – не появляется никакого выбора, кроме как начать унижать уродливую учительницу по физкультуре. Я делала это – грубила ей. Она спрашивала: «Что бы твой отец сказал на то, как ты себя ведешь, хабалка?» Я отвечала: «Не твое дело». И до сих пор уверена в том, что – не ее.

Знаешь, я бы хотела, чтобы ты однажды пришел в эту школу, где был лучшим из директоров. Чтобы подошел к этой толстой учительнице и сказал: «Моя дочь – самый честный и милосердный человек на свете. Если она не хочет вертеться на брусьях – значит, она не хочет вертеться на брусьях. Она не хабалка – хабалки вы все, неудачливые учительницы провинциальной школы, ненавидящие детей, ненавидимые детьми, паучихи, упивающиеся властью; вас будут вспоминать с содроганием долгие годы после того, как ваше тело окажется засыпано землей, и вам будет тоскливо, страшно, одиноко – в том небытии – моем, вашем, нашем с вами – небытии, похожем на вашу одинокую юность, зрелость и старость. Мне очень вас жаль. И мне жаль, что меня не было рядом, что я ее от вас не защитил». Но, конечно, ты так не скажешь. Потому что ты никогда не баловал своих детей вниманием и никогда не заступался за них перед взрослыми – они должны были уметь постоять за себя сами. Но если бы я тогда знала, что кто-то из взрослых сможет оказаться на моей стороне (и даже захочет это сделать), я бы не сдерживалась, не плакала и не жалела себя.

Сегодня я взрослая. Сегодня я – всегда – на стороне детей. Озлобленных, грустных, не желающих оставаться наедине с суровой реальностью, а также – с классной руководительницей, ее глубокими морщинами, густыми тенями на веках и пятнами дешевой губной помады на щеке. Она разряжает пустоту фальцетом: «Ты учиться пришла или с мальчиками смеяться?», «Кому ты такая нужна будешь, неумеха!», «И тебе не стыдно?», «Сменила бы прическу, замухрышка», «Вы самый худший класс!», «Давно таких идиотов не встречала!», «Заткнулась, камчатка!», «Рты позакрывали немедленно!» Ты приоткрываешь дверь, ведущую в кабинет. Она – прости, папочка, за штамп – расплывается в улыбке. Показывает передние зубы, на одном из них золотая коронка, на втором – серебряная. «Добрый день, проходите, пожалуйста, вы к нам?» Ее колени дрожат – она смотрит то на тебя, то в пол. Она знает, что ты все слышал, и чувствует, что ты не позволишь ей так обращаться с детьми. Она получит выговор, а возможно, ее даже лишат премии – те пятьсот рублей, добавленные к пенсии, иногда спасали ей жизнь. Она шумно сглатывает слюну. Класс с интересом наблюдает. Ты решаешь не отчитывать ее при всех и выходишь из кабинета, молча кивнув – не ей, но классу.

Глава шестая

Газеты

Каждое утро ты покупал газеты в киоске. Киоск находился неподалеку от нашего дома, на соседней улице. Туда можно было дойти по незаасфальтированной дороге мимо одноэтажных частных домов. Около ларька находилась единственная в районе церковь – она звонила колоколами, ею очень гордились и очень ее любили. В киоске работала женщина, которая гордилась тем, что ты к ней ходишь, она очень тебя любила. Мне даже казалось, что она флиртует с тобой. Но, знаешь, почему-то все женщины с тобой флиртовали – ты оказывал какое-то невероятно обаятельное влияние на всех женщин (по крайней мере, на тех, что встречались мне, когда я находилась рядом).

Ты покупал газету «Советская Россия» и читал ее. У нас весь дом был завален этой газетой, она торчала из каждого угла, доставалась в самые нужные – нежные – моменты: для того чтобы просушить на ней абрикосы, сорванные с дерева, растущего у нас во дворе; для заворачивания рыбы, которую ты привез с рыбалки, а потом высушил; для разжигания костров – благодаря им ты готовил шашлыки на майские праздники (несколько лет подряд стараюсь проводить майские праздники дома – никуда не выхожу, работаю, занимаюсь с учениками и пересматриваю фильмы эпохи оттепели; шашлыков – после тебя – не было, и вряд ли еще когда-нибудь будут). Газета была черно-белой – черной и белой – как твои детские фотографии, как фотографии твоих бабушек и дедушек, которые они брали с собой на фронт. Другие люди эти фотографии возвращали. Черно-белой – как мои любимые фильмы, снятые через двадцать лет после того, как закончилась война.

Знаешь, папа, прости меня, пожалуйста, но я на секунду подумала, что ничего из того, о чем я пишу, по-настоящему не существовало – ни тебя, ни меня, ни газеты «Советская Россия». Извиняюсь, потому что вбила в гугле название газеты – у нее появился сайт, она стала цветной. Больше газета не черно-белая. А начали ее выпускать – только представь – в 1956 году. Через три года после смерти Сталина. Мне кажется, я все, что только можно, отмеряю по марту 1953-го – месяцу и году смерти Сталина.

Помимо того что газета стала цветной – ничего не изменилось, ты будто бы и не умирал. Фотографии волгоградской «Родины-матери» и плакаты ко Дню труда. Сегодня восьмое мая 2023 года. Завтра важный день для нашей страны, важный для тебя, важный для меня. Газеты взрываются, как взрывались в 1945-м. Европейские – восьмого мая, советские – девятого.

Я не представляю, как бы ты жил, если бы новости читались не в шелестящей, мнущейся под порывами ветра газете, а в смартфоне – маленьком экранчике, куда они приходят каждую секунду. Можно проснуться и, лежа в кровати, только и делать, что читать новости, смотреть, как весь остальной мир живет без твоего участия. А ты здесь – греешься под одеялом, наблюдаешь события, о которых завтра никто и не вспомнит. После того как люди перестали мять в руках газету «Советская Россия», новости обесценились. Они редко кого-то удивляют, хотя иногда – шокируют и тревожат.

Вряд ли ты искал в газете «Советская Россия» плохие новости, скорее – пытался найти единомышленников, тех, кто говорит с тобой на одном языке.

Сегодня девятое мая 2023 года. Очередное девятое мая без тебя и без ветеранов, которых я застала в детстве, а ты никогда не видел парада без ветеранов, ты умер, зная, что им дарят сирень под мажорную музыку – «этот День Победы порохом пропах» – около Вечного огня, а потом они идут в свои крошечные квартирки с висящими на стенах коврами – молчать и выпивать.

В прошлом году я написала тебе скомканное письмо. Мы смотрели с моим будущим мужем «Июльский дождь» (хотя обычно девятого мая я смотрю «Летят журавли», но уже два года не могу заставить себя включить этот фильм, так мне плохо и стыдно – не знаю, перед кем – перед ними, снимавшими, перед собой, любившей, перед теми – пережившими и не дожившими). Пили вино. Он ушел спать, а я, рыдая, написала тебе то письмо, потом укрылась одеялом и дрожала – от бренности мира – как в стихотворении Давида Самойлова, которого я, кстати, никогда не любила, а он не любил Светлану Аллилуеву, влюбленную в него.

Сегодня все иначе. Мы сделали все, чтобы избежать лицемерных речей на параде, – не включали никаких уведомлений. Я проснулась поздно, позавтракала и поехала на педикюр. Старалась не наблюдать за людьми в метро и не смотреть на георгиевские ленточки на Чистых прудах. Скупо отвечала на поздравления мамы, на поздравления других людей не ответила вообще. Читала рефлексирующие, наполненные виной, тревогой, болью посты знакомых писателей и художников, листала восторженные сторис бывших одноклассников – они патриоты: рядят детей в военные костюмы и пилотки, продолжают выкладывать в соцсети фотографии дедов и прадедов. Возможно, это правильно, но это из другого мира, из другой реальности.

На педикюре включила музыку в наушниках – несколько раз прослушала «Враги сожгли родную хату» и – по кругу – «Майский вальс». После педикюра провела урок по Мандельштаму. Читали про «Голодный Старый Крым», который «как был при Врангеле – такой же виноватый». Ощущала боль в районе груди. Хотелось заплакать.

Созванивалась с другом, который эмигрировал в Болгарию. Говорили о стихотворении Исаковского, он тоже его ценит. Я рассказывала о том, как ты любил это стихотворение.

Ближе к ночи включили черно-белый фильм «Мне двадцать лет» – фильм на грани жизни и смерти, – где в каждом вздохе и в каждом жесте ощущается закончившаяся двадцать лет назад война. До конца не досмотрели – досмотрим завтра. Но сцена, где герой идет по московским улицам утром двадцать второго июня под стихотворение Маяковского, вызвала слезы – слезы вины, тоски и боли, слезы очищения.

Я очень люблю черно-белые фильмы. Наверное, так сильно, как ты любил черно-белые газеты. А мой муж не любит, старается их не смотреть. Сегодня – от неловкости – пошутила: «Правильно, зачем смотреть черно-белое кино! Деды не для того цветное телевидение изобретали!» И стало стыдно – перед тобой, перед дедами, перед телевидением, газетами и черно-белыми фильмами. Черная полоса, белая. Белая полоса, черная.

Девятого мая 1945 года в 21:20 Левитану и представителю Всесоюзного комитета радио Алексею Пузину в Кремле вручают последний военный приказ об окончательной победе над Германией. Их задача – зачитать этот приказ на радиостудии. От Кремля до студии – пятнадцать минут пешком. Но на Красной площади – огромная толпа. «Товарищи, пропустите! У нас срочное дело, товарищи!» – «Какие срочные дела? Сейчас по радио приказ будут передавать, салют будет. Стойте себе и слушайте». Не сумев пробиться через праздничную толпу, Левитан и Пузин вышли в эфир из кремлевской студии, куда бежали по кремлевским коридорам – чтобы без всякой задержки.

Я люблю эти истории из Советского Союза – за их трепет и кинематографичность. Я люблю эту жизнь – на черно-белой киноленте. Я хочу купить пленку для моего фотоаппарата – черно-белую. Жаль, я уже не смогу сфотографировать тебя. Но у меня есть твои снимки, а еще твои снимки есть в газетах.

Глава седьмая

Где же твой папочка?

– Где же твой папочка? Почему он так давно не заходит?

Я смотрю на продавщицу в газетном киоске, щурюсь в окошко, наблюдаю за рассеянной улыбкой той, что продала мне последний номер журнала «Молоток». Где же мой папочка? Почему он так давно не заходит?

Каждая коробка с фломастерами, каждая подделка куклы Барби разглядывают меня в ожидании. В глазах всех звезд из журнала «Все звезды» застыл вопрос.

Хватаю журнал. Бегу по грязным улицам маленького города, сапоги хлюпают, на джинсах остаются пятна, джинсы становятся похожи на звездное небо. Я вдыхаю запах типографской краски журнала «Молоток», хочу как можно скорее оказаться дома – раствориться в чужой жизни, забыть о своей.

Мой папа умер три недели назад. Я не до конца оправилась. Я еще не знаю, что невозможно «оправиться» – «до конца». Я листаю журнал, но не могу сосредоточиться – разве способна жизнь кого-то далекого отвлечь от смерти близкого?

Мама разрешила мне покупать журнал «Молоток» только неделю назад. После смерти папы она все мне разрешает – у нее нет сил со мной бороться, она сражается с апатией и болью. Журнал «Молоток» разговаривает со мной на одном языке, я знаю, что журнал «Молоток» – мой настоящий друг.

Мой папа читал газеты каждый день. Мой папа каждый день посылал меня в газетный ларек на улице Кондаурова, советского военнослужащего, вернувшегося в наш с отцом маленький город, ни в одном городе мира нет улицы Кондаурова, только в нашем – маленьком – есть. «Какая нужна?» – «Советская Россия». – «А „Сегодня“?» – «"Сегодня" мой папа не читает». – «Точно! Передавай привет папочке, пусть почаще заходит».

Папа ходил на рыбалку. Папа ловил рыбу. Папа сушил рыбу. Заворачивал ее в черно-белую газету. В «Советскую Россию».

Когда папа умер, о нем написали в газете. Но не в той, главной, его любимой, а в маленькой. Эта газета выходила только в нашем крошечном городе, ее читали бабушки на скамейках, а рыночные продавщицы стелили ее на асфальт, чтобы не пачкать обувь, которую будут мерить дошкольники и подростки. Газета называлась «Читай», а все называли ее «Читай-ка», облюбовывали. Папины фамилия, имя и отчество в черном квадрате. На его фамилию, имя, отчество наступали чистой – белой – подошвой, старались не заступить на – черное – грязное.

Глава восьмая

Мимоза

На восьмое марта маме дарили тюльпаны. С двадцать третьего февраля до восьмого марта во всех вазах в доме стояла мимоза, но не потому, что мы ее покупали, и не потому, что кто-то решил поздравить маму заранее. Мимозу дарили тебе на двадцать третье февраля благодарные коллеги и ученики.

Эта мимоза, принесенная тобой в последние дни зимы, когда жители нашего южного города сменили теплые сапоги на ботинки, но снег еще заглядывал к нам с улицы на твоей шапке, мне – как верующим верба.

Первый раз ты принес мимозу вместе с энциклопедией, которая называлась «Живой мир». Мне понравилось, что не животный, а именно – живой. Энциклопедия была бирюзового цвета, с тигром, пандой и осьминогами на обложке. Эта книга – моя самая любимая в детстве. Мне нравилось, что с каждой страницы на меня смотрели те, кто населяют огромную землю вместе с нами, людьми. Мне нравилось, что в мире есть не только борющийся с засухой летом и сильными ветрами зимой пыльный город Азов, но и Австралия – с коалами и колибри, Америка – Южная и Северная, Полюса – Южный – с пингвинами и Северный – с белыми медведями. Я забиралась с ногами в плетеное кресло, раскрывала на коленях атлас живого мира и в перерывах нюхала подаренную тебе мимозу. Это был запах настоящего счастья.

Ты брал с собой – на улицу – меня и мимозу. Мы ходили по разным местам нашего города – с мимозой и фотоаппаратом. У меня был разноцветный зонт – не от дождя, а от южной жары. Я прикрывалась им и в марте, и в апреле. Тогда казалось, что в Ростовской области и в марте, и в апреле было жарко. Но жарко – не было. Было солнечно и счастливо, от солнца и от счастья нужен зонт, чтобы эти солнце и счастье сберечь. Для солнца, счастья и мимозы нужен фотоаппарат, чтобы зафиксировать солнце, счастье и мимозу. У тебя фотоаппарат был и мимоза – тоже была.

Мимоза переставала цвести в середине апреля. Тебе переставали дарить ее в середине марта. Апрель – мой самый любимый месяц в году, а в мае у тебя день рождения (я знаю одного человека, который запоминает все дни рождения на земле и у каждого нового знакомого спрашивает, когда тот родился, – чтобы соотнести с месяцем и датой и утвердить – по личному календарю). Всякий раз, когда я читаю книгу, где упоминается день и месяц, – я соотношу их с твоим и моим календарем, календарем, после твоей смерти ставшим нашим. Это привычка из детства – из дней мимозы и энциклопедии «Живой мир», где животные просыпались, ели, охотились, меняли окрас, размножались – в конкретное время, в конкретный месяц. Приходя в библиотеку и расписываясь на формуляре, я всегда смотрю на последнюю дату, написанную до моей, – пытаюсь вспомнить, чем я занималась, когда эту книгу держали в руках предпоследний раз. Однажды наткнулась на дату твоей смерти – книгу не брали больше пятнадцати лет. Книга была о шестидесятых – о космосе, ракетах, звездах и Юрии Гагарине. Я прочитала ее четыре раза. Я ее полюбила.

Восьмое марта, мимоза, Юрий Гагарин, ракеты. Реки и море. Южные реки, Азовское море. «Ракетой» назывался скоростной теплоход, на котором мы с тобой катались, когда в Ростовской области открывалась навигация. Мы плавали по Дону – из Азова в Таганрог, в Ейск, в Мариуполь, в Керчь, в Старочеркасскую, в Каменск-Шахтинский. Я не помню ничего, кроме водного простора, кроме ветра – в твоих волосах. Помню названия – такие они красивые, а я так давно не была в этих местах – исследовала другие, российские и заграничные. Плавала по Волге и Босфору, по Дунаю и Каме, по Гранд-каналу и Москве-реке, по Сене и Неве, по Влтаве и Мораве. Я была там, где ты никогда не бывал. Я росла там, где ты праздновал свою юность и зрелость. Я хотела бы взять тебя в каждое место, в каждую реку.

Когда ты родился, Гагарин был еще жив. Кажется, в честь его полета и назвали скоростные теплоходы на подводных крыльях. Юрий Гагарин никогда не был на Азовском море и в станице Староминская, которую ты любил особой любовью. Юрий Гагарин был в Чехословакии, Финляндии, Англии, Болгарии, Египте, Польше, Венгрии, Индии, на Цейлоне, в Афганистане, Франции, Америке, еще в восемнадцати странах и в космосе, но никогда не был на Азовском море.

Недавно я прочитала, что Елизавета II – вопреки этикету – сфотографировалась на память с Гагариным. Она сказала, что он не земной человек, а небесный, поэтому нарушением этикета это не считается. Я сейчас тоже люблю небесное больше земного (что бы это ни значило), но грущу оттого, что Юрий Гагарин никогда не был на Азовском море.

Ночь с 21 на 22 февраля 2015 года

С трудом вспоминаю, в каком году тебя не стало. Хорошо помню только день и месяц, но какое они имеют значение? Кажется, после твоей смерти прошло лет десять. Я не помню, как обращалась к тебе: отец, папа, папочка? Первое и последнее – вряд ли. «Отец» – слишком официально для меня малолетней, «папочка» слишком по-детски, по-женски, слишком не-к-тебе, такому строгому, решительному. Всегда просто, нежно: папа.

Папа, я соскучилась. Папа, ты моя всегдашняя негласная защита. От бытовых проблем, от злых языков, от критики, от внешнего мира. Я ношу тебя в себе, рассказывая другим выдуманные факты. Только во мне, только со мной ты настоящий.

Я помню каждую пьянку, после которой, обливаясь слезами, говорила: «Я скучаю по папе». Сочувственные взгляды, сдержанные прикосновения чужих рук – знак поддержки? Я не знаю, что болтала о тебе этим другим, существование которых было не таким значительным, как отсутствие тебя. Ты – мой пьяный монолог. Всякий раз, когда чувствую возле себя другого (чужого) мужчину, говорю о тебе. И другие – чужие – становятся еще дальше. Сегодня я решила написать тебе, потому что провела ночь у парня, который ждал от меня не разговоров – физической близости. А мне нужен был монолог. Как только выговорилась – парень стал омерзителен. Как и многие другие до него. Ты – мое неумение находиться с мужчиной. Я всегда ищу в нем тебя – мой выдуманный идеал.

Папа, а ведь я совсем тебя не знала, никогда не представляла, какой ты. Всегда – выдумывала. С ума сойти: за жизнь ты сменил нескольких жен, воспитал семерых детей, застал пятерых внуков. Рядом с тобой всегда были те, кто тебя любил. Кого ты любил. Сила притяжения, из-за которой мама будет одинока всю жизнь и никогда не полюбит никого больше, чем тебя. Как она могла выйти за тебя? От отчаяния? От упущенных возможностей (выходила замуж тридцатилетней, за человека, который был старше нее на несколько десятков лет)? Почему так вышло? Я не могу у нее об этом спросить, но надо бы. Мне необходимо знать.

Я путаюсь в датах. Я не знаю, сколько исполнилось тебе, когда я родилась. Я хочу представлять тебя двадцатидвухлетним. Я хочу полную стенограмму твоей жизни. Я же ничего о тебе не знаю.

Ко мне на работу приходят люди, которые ищут родственников, эмигрировавших или репрессированных много лет назад. Бабушки, прабабушки, деды, прадеды… Одна женщина – тучная, с дрожащим голосом, в очках – искала отца. Я думала, она хочет узнать, как папа погиб. Но нет, умер дома – у нее на руках. Искала по книгам и чужим воспоминаниям его потерянную молодость, о которой он никогда не рассказывал. Или она не решилась спросить. Воскрешала по крупицам, как настоящая исследовательница, чужую биографию. Родную биографию.

Я ничего не знаю о твоей молодости. Не решилась спросить.

Мне, кажется, пять. Пожелтевшие фотографии в твоем фотоальбоме, который совсем не похож на пухлые и пыльные мамины – тонкий, – листаешь – несколько карточек, выставленных в только тебе понятном порядке. Останавливаешься на одной, разворачиваешь ко мне:

– Это твой дед.

Понимаю весь твой страх, чувствую твою боль, знаю, что ты хочешь мне передать то, к чему я не готова. Идиотский смешок:

– Он сдох уже?

Твоя обида. Опущенные ресницы:

– Не говори так. Погиб. Он – погиб.

– Ну сдох, погиб – какая разница?

Мое неумение говорить необходимые слова в нужные моменты. Знал бы ты, как мне стыдно за себя! Как страшно оттого, что не спросила, что не узнала, что не поняла! Нет же – поняла. Постеснялась сказать о чувстве. С того момента о чувствах я не говорила никому и никогда.

Глава девятая

Шахматы

Надо бы мне проехаться по нашему с тобой городу, прогуляться по его улицам, съездить в другие города Ростовской области, сходить к тебе на могилу. Поработать с памятью – через общую местность. Но я не уверена, что у меня есть на это время.

Завтра начнется лето 2023 года, я дала себе задание – дописать эти письма к тебе до сентября, но мне тяжело с ними расставаться, мне сложно перестать писать тебе, как и невыносимо – ехать в поезде в Ростовскую область (самолеты туда не летают с прошлого года). Я не люблю поезда, но начинаю с нежностью относиться к маленьким городам в этой большой стране. Думаю, что-то похожее произошло и у тебя, когда ты – вступив в пятый брак – решился переехать из Москвы в маленький Азов. Нажимать на кнопки баяна и клавиши аккордеона, лишить детей столичной гимназии и обречь на лучшую, но все же – провинциальную – школу в центре маленького городка, ездить на раскопки, косить траву, вдыхать утренний запах – росы и сенокоса, не думать о том, покинет ли этот город когда-нибудь твоя дочь или останется в нем навсегда – не перечить мужу, рожать детей и работать в библиотеке имени Штанько на улице Московской; думать только о себе, счастливом, – бодро орудуя рычагом коробки передач, ехать на озеро Соленое и на море – Азовское. А еще – играть в шахматы. И учить играть детей, своих детей.

Мне нравилось наблюдать за тем, как ты играешь в шахматы – с твоими студентами, коллегами, друзьями. Ты сосредоточен, но улыбчив. Задумчивость, кажется, красива всегда, но тебе она шла особенно – потому что ты размышлял по-настоящему, не пытаясь представить, как это будет смотреться со стороны, как за тобой будут следить влюбленными глазами. Я люблю это в людях – когда они не задумываются о том, как выглядят, а просто чем-то увлечены и красивы в своей увлеченности.

Мне нравится наблюдать за наступлением лета. Мне очень хотелось писать о тебе именно сейчас – в первый день лета. Видеть, как этот первый день лета начинается на моих глазах. Я легла в два часа ночи, встала в шесть, чтобы написать тебе, написала очень мало, но это рождалось долго – и ценно, что родилось. Сейчас девять утра. Мой телефон уже отзывается уведомлениями от проснувшихся друзей – поздравляют с летом, все они лета очень ждали. Я никому не отвечаю, потому что хочу написать еще немножечко о тебе, о том, как ты играл в шахматы и был красив, играя.

Потом я лягу спать – всего на час, – встану и буду собираться на работу. Такой у меня первый день лета, такая у меня жизнь сейчас – не слишком свободная, но счастливая.

Я живу на двадцать седьмом этаже с мужем, а еще у меня есть съемная квартира, за которую я до сих пор плачу хозяйке, – на третьем. В съемной квартире в окнах видно деревья – они уже зеленые, шелестящие и очень красивые. Я была счастлива просыпаться в той квартире и видеть деревья.

На двадцать седьмом этаже мир ощущается иначе – отсюда видны не деревья, а целый лес – Измайловский. А еще можно наблюдать – с высоты – за рассветами, закатами и грозой. Надеюсь, этим летом гроза будет часто – я люблю наблюдать за грозой и ураганами.

Мне нравятся слова «слобода» и «погост», есть в них что-то особенное. Хочется произносить их бесконечно.

Мне нравится, как ходит слон, а еще – конь. Я сидела у тебя на коленях в три года, на столе – шахматы. Я ходила конем, потому что знала, как ходит конь. Один-два-три. Эти шахматы были дорогими, их тебе подарили в безденежное время благодарные – и богатые – ученики. Их можно было продать, но, кажется, тебе не пришло это в голову, потому что шахматы – это святое. Да и любили мы эти огромные фигурки, эту доску – на весь стол. Было какое-то волшебство в том, чтобы их переставлять, открывать этот магический сундук, обшитый изнутри синим бархатом.

Я не знаю, где они сейчас, эти шахматы. Наверное, дома. Там, куда не летают самолеты, и там, где находится твоя могила. Не на погосте, но и не в столице.

Часть пятая

Глава первая

Сиротство не бывает не вечным

«Вдовство не вечно, а вот сиротство не бывает не вечным, боль на всю жизнь» – она услышала это от классной руководительницы на похоронах отца. На похоронах отца кто-то из мэрии, из уважаемых людей города, из уважающих ее папу людей, сказал ее матери: «Вы учтите, что это и ваше место тоже». Этот уважаемый человек совсем не уважал ее горе. Она расплакалась, захлебывалась, глотала слезы – соленые, жалкие.

«Место» – ей нравилось это слово, ей казалось, что у каждого должно быть свое место. Место сродни местности, а местность должна быть выбрана человеком самостоятельно. Ее отец сам решил, где ему жить и где ему быть похороненным. Похоронили его на деньги города, потому что в городе он был уважаемым человеком. В том городе, который он выбрал самостоятельно.

Она не хотела, чтобы кто-то умирал в этот день, она не хотела, чтобы взрывались дома, чтобы в ростовских и азовских газетах писали – объясните детям, что трогать игрушки, которые валяются на асфальте, строго запрещено, в них могут оказаться взрывоопасные вещества. Она оглядывала людей на кладбище – среди них не было ни одного ребенка, даже ее младшего брата не взяли на отцовские похороны. Она бы объяснила им, что нельзя поднимать игрушки, которые кто-то разбрасывает на асфальте их южных городов, а может, махнула бы рукой – делайте что хотите, разбрасывайте где хотите, живите как хотите, я уже взрослая, я знаю, что в стране идет война, но об этом мало кто говорит, из-за этой войны случаются теракты, в одном из этих терактов погиб папа, погибнете, возможно, и вы, вы все, но я не буду вам об этом говорить, я так же, как и вы, дала обет молчания, я ни с кем не заговорю о смерти отца, помяните мое слово, никто из вас не достоин моего горя, никто из вас не сможет по-настоящему его понять и пережить, вы же слышали – слышали? – сиротство вечно, оно не бывает не вечным.

Она была в том возрасте, в котором считаешь себя по-настоящему взрослым. В этом возрасте формируется префронтальная кора головного мозга. В этом возрасте у девочек начинаются месячные. Человек отдаляется от родителей, старается критически на них посмотреть. Возраст сиротства при живых маме и папе, возраст недоумения, когда кто-то из них оказывается – особенно по нелепой случайности – мертвым.

Двенадцать лет – это очень много.

Дюжина – магическое число. Зодиакальное, годовое – деления на циферблате – количество пар ребер у человека, красноармейцев в блоковской поэме и подвигов Геракла.

Она сидит в своей комнате. Ее комната – без двери, просто стена, которую поставили в центре одного большого помещения, бывшего зала, как это помещение здесь называли. В комнате узкая кровать, маленький стол и половина окошка. В окошке видна половина двора. По дороге изредка разъезжают машины. Окошко не открывается, но она знает, что за ним можно услышать стрекотание сверчков летом и хруст снега зимой. Ей выделили эту комнату, чтобы у нее было свое место, своя защита от внешнего мира. Она выросла из этой комнаты – возможно, она переселится в комнату отца, в его библиотеку.

Возможно, переселится. Возможно, его душа переселится в тело другого человека, и она его – этого другого – обязательно узнает. Встретит на какой-нибудь школьной дискотеке, а потом сможет жить на эйфории от влюбленности еще какое-то время; нет ничего приятнее такого забвения, когда реальность совсем не хочется ощущать.

Вдовство – это не сиротство. Если потеряет того, в ком обманется, кто покажется ей реинкарнацией, найдет другого. Со вдовством легко справиться – новым замужеством. Но ее мать так и не вышла замуж после смерти отца. Мать не носила колец – ни до смерти, ни после. Кольца – обручальные – лежали в шкафу, как и свадебное платье, как и свадебные туфли. Мать не умела пользоваться вещами – они с ней не жили, они ее дожидались. Были грузом, чтобы потом когда-нибудь кому-нибудь пригодиться. Хранились, когда не береглось ничто.

Кажется, так обращаться с вещами неправильно. Свадебное платье не нужно хранить в шкафу, нужно носить его – где угодно, когда угодно. Свадебный день не должен быть главным в жизни, потому что после свадьбы есть еще тысячи, миллионы дней, когда можно быть счастливым.

Можно быть несчастным и в день свадьбы, можно быть счастливым и в день похорон. Ее настоящая жизнь началась в двенадцать после смерти отца, а продолжается сейчас, в тридцать. Она много раз была на похоронах, а еще – однажды – на своей свадьбе. Без церемоний. Потому что нет ничего красивее отсутствия церемоний, когда ты носишь свадебное платье везде, где хочешь, и когда – после свадьбы – ничего не хранишь в деревянном шифоньере.

Глава вторая

В их старости

Отец ссорился с матерью. Ее мать была его последней – молодой – женой. Остальные жены стали пожилыми, отец не терпел женщин старше сорока пяти – его жены старели быстро, а он не старел никогда. Его жены не лежали в больницах, но умирали. Его дети – уже взрослые – приходили к ним в гости, пили чай на кухне и во дворе – на веранде – и вежливо разговаривали с отцом, сидящим во главе стола. Они были маленькими – внутренне, – они хотели отцовской теплоты и поддержки, но старались разговаривать с ним серьезно, сдержанно, стесняясь его харизмы и притворного интереса к их жизням. Его дети – другие – не она с братом – другие – оказались сиротами – без матери, при живом отце. Она не жалела его других детей, потому что думала, что они взрослые, а взрослым людям уже не нужен отец.

Мама и папа ссорились. Потому что отец – все-таки в это невозможно поверить – старел. В молодости он изменял некоторым женам, но признавался им в изменах. Он боялся, что последняя жена – молодая – тоже начнет ему изменять и что не расскажет ему об этом. Он не любил, когда она уходила куда-то надолго, когда возвращалась домой вечерами, принося детям конфеты с ликером и печенье с дружеских посиделок. Она целовала детей перед сном и пахла чем-то кислым. Он с утра ее за это наказывал – брал детей на прогулку, уходил с ними на весь воскресный день, чтобы она подумала над своим поведением, чтобы он так стремительно не старел, чтобы она тоже делалась хуже – внешне и внутренне, – чтобы они увядали одинаково: он – от возраста, она – от печали.

Он брал детей и водил их по улицам маленького города. Катал детей на автобусах. Сажал на сиденья и склонялся над ними. Дочь была старше сына, сын был младше дочери. Дочь была грустновата, как будто бы все понимала, сын не понимал ничего – улыбался во все двадцать четыре зуба (не все выросли, некоторые выпали). Он знал, что дочь все понимает и что дочь заранее стыдится реальности, того детства, что выпало ей на долю, кажется, она где-то подсмотрела и прочитала, что бывает иное детство (а может быть, ей рассказали в школе – сын в школу еще не ходит, не ходит он и в детский сад – не привык, ведь в детском саду дают суп из ведра, а еще – шумно; сидит с бабушкой целыми днями). Возможно, ему кажется, что дочь все понимает, вот и сейчас – сын показывает пальцем в окно и возбужденно восклицает, видя надписи «Оптика» и «Аптека», она смотрит – скучающе, молча, полуиронично. От этого становится страшно, стыдно и неловко, но он отец, он не должен себя выдать.

Детям часто становится стыдно, неуютно, неловко и непонятно. Он пока не понял, что в таких случаях делать, – он сам боялся неловкостей, неудобных положений, конфузов и молчания от недостатка близости, от неумения эту близость обрести. Он знал, что никогда не будет нарочно смущать детей, потому что маленькие чувствуют тоньше, чем взрослые, маленькие – потом, когда становятся взрослыми, – заносят эти воспоминания в книги – печатные и рукописные. Он боялся, что кто-то из его многочисленных детей захочет стать писателем и выставит его в неприглядном виде. Ему тогда будет стыдно перед коллегами. Ему часто стыдно перед коллегами, но он никогда не подает вида.

Он фотографировал сына и дочь на «Зенит». «Зенит» висел у него на шее, темно-синий, гармонировал с белоснежной рубашкой – две верхние пуговицы расстегнуты. Он говорил, где встать сыну и дочери – около ивы и реки, на подвесном мосту (он думал о том, что этот подвесной мост – гордость их городка, что речной запах и кроткое, скрипучее, шатание моста он не заменит ни на что, это самое красивое, что только есть в природе, самое лучшее место, где можно фотографироваться и расти). Он направлял на них фотоаппарат. Щелкал. Брал за руку сына, когда тот подбегал к нему и хватался. Спрашивал у дочери, хочет ли она пить, не жарко ли ей, не холодно, хорошо ли она себя чувствует, дочь всегда отвечала, что ей не жарко, не холодно, что пить она не хочет и чувствует себя хорошо. Она никогда не жаловалась и никогда не веселилась, восхищаясь окружающим миром. Но он знал, что – скорее всего – внутренне она и жалуется, и веселится, и восхищается. Ее мир – интимный, в ее мире что-то обнаруживается сейчас и прольется потом. Так бывает со всеми детьми – дети всегда – одновременно – родные и чужие, своенравные и покорные. В этом прелесть детей. У него детей слишком много, и с редкими из них он гулял по маленькому городу, шагал по подвесному мосту.

Они истратили всю пленку, тридцать шесть кадров. Он хотел купить еще, но передумал – показалось, что достаточно. Детей можно будет сфотографировать на следующий праздник – на День города, он в его любимом городе отмечается широко.

Отдали пленку в проявку. Улыбчивая женщина сказала, что они могут погулять три часа – за это время фотографии будут готовы. Он рассказывал детям о том, какая это магия – проявка фотографий, что когда-то он сам их проявлял на чердаке дома на Дзержинской. Он говорил, что раньше не так просто было с проявкой фотографий – улыбчивые женщины не предлагали погулять и не обещали, что через три часа все будет готово.

Они заходили в кафе под названием «Гномик» и пили молочные коктейли. Он хотел сфотографировать детей здесь – пьющими коктейли, – но вспоминал о том, что у него закончилась пленка, и грустил. Он любовался детьми – он думал о том, что никогда детей не хотел, а теперь решил, что очень хочет – детей. Приятно решить, что хочешь детей, когда они перед тобой – довольные, сдержанные и умные. Послушные.

Они забрали фотопленку из проявки. Проявка фотографий была не в отдельном помещении, а на первом этаже азовского краеведческого музея, самого лучшего и самого красивого в мире, так считал он и так думали его коллеги. Он спросил, чего хотят его дети – сходить в библиотеку и выбрать книги на лето или прогуляться по музею и посмотреть на мамонта? Дети хотели и того, и другого, он сказал, что это правильное решение и что они постараются все успеть. Ему нравилось, что его дети не уставали и были благодарны. Он боялся, что они неискренни в отсутствии усталости и присутствии благодарности, но ничего не мог сделать с тем, что он все-таки авторитетный отец, не друг, не товарищ, не сообщник. Никто из его детей ни разу при нем не расплакался, ни разу не проявил свободу и своеволие – его это смущало, но – признаться честно – очень нравилось.

Он показал детям фотографии после того, как они прогулялись по музею, взяли библиотечные книги и сели на скамейку в летнем парке. Скамейка была под дубом – он рос здесь, наверное, уже больше ста лет. Он думал о том, что тоже хотел бы жить столько лет, сколько прожил этот дуб, потому что такие дни, как сегодняшний – великолепны, они нужны для того, чтобы жить и жизнью наслаждаться, жизнь очень красива и намного лучше смерти. Он завидовал молодости собственных детей, тому, что у них завтра – первого июня – начнутся летние каникулы, что для них это будут длинные, наполненные множеством событий, дни, о которых они, возможно, в старости и не вспомнят. Он решил, что вспомнит за них – в их старости.

Глава третья

Никто никогда не будет в безопасности

Одиннадцатого сентября 2001 года отец был жив. Двадцать третьего октября 2002-го отцу оставалось жить недолго, но ни она, ни он об этом не знали. Терроризм стал новой реальностью, но тогда – для него и для нее – только на экране. Сериалы эпохи нулевых не могли конкурировать со срочными включениями – вся семья, сидя на уютном диване, с ужасом наблюдала оцепленные здания и людей, обвешанных взрывчаткой, готовых умереть и забрать с собой других.

Она смотрела на дрожащие руки матери, у которой в Москве жили сестра и брат – мать звонила им по стационарному телефону от соседки, узнавала, не находятся ли ее близкие рядом с Дубровкой, и советовала быть осторожнее. На теракт в США их маленький городок отозвался хладнокровнее и равнодушнее, но не без вздохов и панического – еле сдерживаемого – страха.

Отец относился ко всему с усмешкой, она не могла понять, надуманной или настоящей. Дети редко могут отличить настоящую эмоцию на родительском лице, разобраться в том, что ощущают другие, в том, что могут чувствовать они сами. Отцу казалось, что все это – далеко, в Москве и Нью-Йорке, не рядом с ними. Чудо маленьких городов в том, что все катастрофы и события случаются не с их жителями, а с другими – неведомыми, многочисленными – людьми.

Москва находилась в оцепенении после убийства террористов и смертей заложников – в трауре. Погибли дети. Страна превратилась в минуту молчания, в поток слез, слов, свечей, фотографий и детских игрушек. Она вместе с матерью и отцом наблюдала за этим по телевизору – видела вереницу гробов, зрительный зал с навсегда уснувшими в красных креслах смертницами, труп Мовсара Бараева, она знала, как его зовут, потому что слышала это имя и в школе, и дома – ее первая учительница не стеснялась обсуждать с третьеклассниками то, что волновало всю страну.

С первой учительницей проходили Вторую мировую войну, которая в России называется Великой Отечественной, потому что Великая и потому что Отечественная, так объяснила им первая учительница.

Папа рассказывал ей о Великой Отечественной с самого детства, показывал фотографии погибших родственников и знакомых, брал с собой, когда ездил на могилу неизвестного солдата – останавливал машину в хуторе неподалеку от соснового леса, давал ей в руки две гвоздики, открывал автомобильную дверь, смотрел, как она кладет гвоздики рядом с крестом, как читает надпись на табличке – «Воинское захоронение. Захоронен 1 человек, фамилия неизвестна». Он рассказывал о том, что таких могил в Ростовской области и в огромной России – множество, что около каждого хутора есть кто-то, кого похоронили, кто-то, чьего имени мы не знаем.

Он возил ее на азовскую площадь Победы, к мемориалу «Павшим на Родину». Рассказывал, что эти гранитные стелы и Вечный огонь стоят здесь не просто так, что это память тем, кого замучили в концлагерях, тем, кто погиб при обороне Азова. В отцовском рассказе ее заворожило, что в памятнике сделали ниши для капсул с землей, взятой с мест боев Великой Отечественной войны. Земля – это очень важно, земля хранит память, земля обволакивает и баюкает тех, кто в ней лежит. Ей было спокойно за этих умерших, потому что они связаны с землей, земля о них заботилась.

Папа никогда не говорил о Хиросиме и Нагасаки, а первая учительница неожиданно рассказала.

Она испытала шок, записала на клочке бумаги названия городов, чтобы потом узнать подробнее о них у отца. Вечером папа прочел целую лекцию – о гонке вооружений и опасности атомных бомб. Он говорил о том, что было бы неплохо, если бы это оружие оказалось уничтоженным и никогда бы не изобреталось. Она соглашалась с отцом. Он сказал, что купит ей в ростовском книжном магазине книгу про бомбардировку Хиросимы и Нагасаки – в книге, он видел, есть фотографии того, что осталось от людей в эпицентре взрыва. Ничего от них не осталось, только тени, в книге фотографии теней. Эти люди не лежали в земле, земля о них не заботилась.

Ей тридцать лет, она гуляет по Москве 2023 года. В Москве 2023 года в каждом углу расположены камеры, а людей обыскивают не только на вокзалах и аэропортах, но и при входе в метро. Москва 2023 года – страшный город, потому что кажется, что он единственный в России и в мире спасется.

Раньше ей было страшно, что город, в котором она живет, закончится, утонет в небытии, что кто-то – как раньше – применит ядерное оружие или получит ядерный ответ, планета окажется уничтоженной и задохнется в бесконечном чувстве вины. Теперь у нее исчезла тревога – она привыкла к бесконечному ощущению небезопасности, к тому, что в каждой стране мира кто-то может завтра не проснуться, она приняла это чувство, она – и головой, и сердцем – осознала собственную смертность.

Она читала о том, как жили люди во Вторую мировую в Лондоне во время бомбежек – переставали спускаться в бомбоубежища, существовали в глянцевом, улыбчивом фатализме – панику поднимать было не принято, бояться во всеуслышание – дурной тон. Она листала дневники тех, кто встретил Великую Отечественную в Москве – многие из них хотели сдать город и уехать подальше из страны, но – куда? – вся страна и весь мир охвачены человеконенавистнической заразой, растворились в бесконечном страхе смерти.

Она знала, что ее отец погиб из-за того, что люди не могли договориться: чтобы что-то доказать другому человеку, необходимо было совершать страшные преступления. Со смерти отца прошло больше пятнадцати лет. Мир по-прежнему невыносим – люди снова совершают преступления и опять – день за днем – экран ее айфона загорается уведомлениями о новых смертях.

Одна из квартир, в которых она жила, когда переехала в Москву, находилась на 1-й Дубровской улице. Она сняла эту квартиру, потому что улица показалась очень знакомой, родной – до боли. Только потом, в двадцатилетие теракта на «Норд-Осте», она поняла, что видела эту улицу в детстве по телевизору – там стояли милицейские машины и кареты скорой помощи.

Один из ее парней жил по соседству с захваченным зданием Театрального центра, второй был родом из Буденновска и пересказывал разговоры очевидцев о том, как террористы захватили районную больницу. В четыре года он слышал имя Шамиля Басаева чаще, чем свое. Ее однокурсница должна была взорваться 29 марта 2010 года на станции «Лубянка», но не взорвалась – зацепилась юбкой за эскалатор, порвала молнию и опоздала на подорванный поезд. Первой парой была нервная контрольная по латыни, где разрешалось отвечать на звонки мобильного телефона – хлопали двери кабинета, раздавались приглушенные «Я в порядке». Однокурсница эту контрольную пересдала.

Она ощущала, что терроризм навсегда в подкорке ее ровесников, что никто никогда не будет в безопасности – ни в родном городе, ни под землей, ни на небе, – везде есть что-то, что готово тебя уничтожить, что-то, что управляется взрослым человеком.

Глава четвертая

В запахе медикаментов

У отца случился инфаркт. Так сказала ей мама. Это что-то страшное, потому что с сердцем, – так чувствовала девятилетняя она.

Вчера она впервые влюбилась, потому что увидела одноклассника на похоронах его дедушки – он стоял, держась за перила, на лестнице своего двухэтажного дома. Во дворе находился гроб, он не подходил к гробу. На нем была белая футболка, на груди, около выпирающих ключиц, висел серебряный крестик. Она разделяла его скорбь, он был в этой скорби красив.

Сегодня скорбь у нее – она едет с матерью в больницу к отцу.

В больнице запах медикаментов. На подоконниках стоят цветы. Она думает о том, что их кто-то поливает каждое утро, невзирая на боль и смерть, что царят в этом странном помещении. А может быть, взаимодействие с этими цветами и есть победа над смертью.

Папа лежал под капельницей и улыбался. Папа радовался их приходу. Она никогда не видела его таким довольным и беспомощным. Она знала, что у отца уже второй инфаркт в жизни, но не допускала мысли о том, что он может умереть – не умер же от первого, не умрет и от второго, отцы вообще не умирают, а живут вечно.

– Подай очки, – шептал он, она протягивала ему его очки. Он их надевал и внимательно ее рассматривал. В этот момент она явственно ощутила, что отец может умереть, ее пальцы задрожали.

Они приходили в больницу почти каждый будний день. Мама забирала ее из школы, потом брала за руку, и они шли в больницу – к отцу. Ей не хотелось туда идти, она мечтала оказаться дома и увидеть папу в привычной обстановке – без капельниц, дрожащего и шумящего лифта с кнопками, которые в этой больнице никто не догадался поджечь, и они выглядели как новенькие.

Она проводила много времени в холле – там запах медикаментов казался не таким сильным и можно было читать книгу, наблюдая за тем, как на диваны, вздыхая, усаживаются люди, аккуратно положив рядом костыли, как бережно гладят руки этих людей родственники, как много во всем больничном мире тоски и любви.

Она знала, что вряд ли будет старой и немощной, и не могла поверить, что когда-то посетители этой больницы тоже были девятилетними, тоже – с жалостью, нежностью и отвращением – смотрели на инвалидов и стариков, тоже думали о том, что впереди – целая жизнь, наполненная приключениями и радостью.

Она смотрела вглубь коридора из холла. Коридор – узкий, лакированный, звонкий, бесконечный – навевал тоску и желание сбежать. В конце коридора шел отец – в непривычных тапках, не домашних, купленных специально для этой больницы, с чужой походкой, медленной, аккуратной, с новой улыбкой – осторожной и виноватой. Отец приближался к ней, отец хотел ей что-то сказать. Она спрятала глаза в книге, не ответив на его рассеянный взгляд. Всякий раз, когда – через десять, пятнадцать лет – она вспоминала о смерти отца, умершего не в этой больнице, но потом, без нее, в одиночестве, от страшного взрыва, она представляла его таким, каким обнаружила в этой пахнущей старостью и смертью больнице. Ей было невыносимо, что она не ответила тогда на этот рассеянный взгляд.

На похоронах отца она вспомнила об этой больнице. Вспомнила о том, что многие жители их маленького города в таких пахнущих медикаментами, звенящих дрожащими лифтами больницах родились. Решила, что они в этих больницах и умрут. Из этих больниц будут звонить родственникам и сообщать об их смерти. Возможно, кого-то в этих больницах будут отпевать, но такое случится вряд ли – скорее, их тела отправят домой, а отпевание произойдет во дворе их дома. В их маленьком городе отпевают прямо в домах – если они частные, или в подъездах, если они многоквартирные. Если в частном доме присутствует смерть, то калитка не запирается, открывается настежь, чтобы туда мог зайти каждый, кто захочет – помянуть, посмотреть на мертвеца.

Она рассматривала мертвое тело отца и вспоминала о том, что они с братом иногда забывали запереть калитку их частного дома. Эта распахнутая калитка напоминала о смерти всякому, кто случайно около нее оказывался. Потом, когда страх смерти стал для нее постоянным спутником, товарищем, другом и врагом, она следила за тем, чтобы калитка была плотно заперта, чтобы не навлечь, не накаркать, не впустить в дом эту смерть.

Ночь с 24 на 25 февраля 2015 года

Сегодня была в театре, вернее, в сахаровском центре. Ходила на постановку второй раз (первый был в прошлом году). За последние два года посмотрела только этот спектакль. Зато дважды.

Актеры (они же режиссеры) – недавние выпускники ГИТИСа. Их двое – парень и девушка. И они любят. Любят Осипа Мандельштама. Спектакль посвящен отношениям Осипа и Надежды, его жены. Не будь Надежды Мандельштам в жизни Осипа – он умер бы сразу. От неумения жить в быту, без поддержки, без того, кто воспринимал его всерьез и любил его за него самого. Знаешь, папа, милый мой папа, то, что было между ними, это – настоящая любовь. Та, которая не ищет своего, не превозносится, все переносит.

Размышляя о судьбе Мандельштама, я долго не могла понять: как это он, неказистый, смешливый, не знающий жизни, не умеющий эту жизнь проживать (в практическом смысле), перенес страшное испытание – предательство своей страны, несправедливое наказание? А потом осознала: с ним всегда была его Надя. Та, которая заменила ему безумных и верных (ли?) друзей из «Бродячей собаки», заставила забыть неразделенные влюбленности в Цветаеву и других женщин. Та, что прошла с ним весь путь – от первого ареста до последнего. Та, что хранила в кастрюлях его рукописи, не дала им погибнуть. Наконец, та, что бежала вниз по лестнице больницы, из окна которой он однажды выпрыгнул, бежала, рыдая, молясь, сжимая в руках его пиджак – успела ухватиться.

Ей было некогда думать о том, достоин ли он ее. О том, какой он, этот Осип Мандельштам. Она просто любила. Любила человека больше идеи человека. И он – любил. Потому что отдавали, потому что были рядом, потому что жертвовали.

Папа! Я никогда никем не жертвовала. Я никогда никого не любила. Гордилась, превозносилась, искала своего. Даже по отношению к тебе. Даже по отношению к маме – сейчас! А вы – терпели. Вы любили меня не за любовь (которой от меня было не дождаться), а за то, что я ваша дочь.

Вчера (отчего-то!) по дороге домой несколько раз прочитала «Отче наш». Сегодня (случайно!) цитирую верлибры Нового завета. Что же это, откуда во мне? Утром дерзила парню, которому я нравлюсь, сравнивала себя с ним и чувствовала грызущее, тоскливое, страшное «я лучше него». Никак не могла от этого ощущения избавиться. Съездила на спектакль, поужинала с подругами.

Тебя не стало раньше, чем я открыла для себя Осипа Мандельштама. Но помню голос, бархатный, приятный: «Давайте прочтем стихотворение, мы все-таки не каждый день Мандельштама читаем». Я не знаю, чей голос. Поэтому приписываю (дарю!) его тебе. Мой милый папа, я соскучилась. И отдаю тебе строчки из стихотворения о настоящей любви:

Еще не умер ты, еще ты не один,

Покуда с нищенкой-подругой

Ты наслаждаешься величием равнин,

И мглой, и холодом, и вьюгой…

Глава пятая

Резиновой любовью

Она знает это чувство – чувство, когда ее нужно спасти и пожалеть, чувство, когда она себя не контролирует, потому что не понимает, как реагировать на очередную истерику матери. Она бежит в кабинет – к отцу. Запирается изнутри. Отец работает, его нельзя отвлекать. Она сидит, прижавшись спиной к двери, создавая дополнительную преграду щеколде на случай, если мать ворвется сюда – в самое безопасное место в доме. Но мать не смеет сюда врываться – это отцовская библиотека, это крепость, сюда нельзя.

Она старается не дышать. Отец отрывается от тетради, где выводил буквы аккуратным почерком. Смотрит на нее. Пристально вглядывается. Хочет что-то спросить, но рассеянно оборачивается к окну и открывает его. Впускает морозный воздух в их убежище. На улице – февраль, на часах – пять вечера, но уже беспросветно темно. Отец знает, что она в тоненькой футболке, – он закроет окно, как только проветрит, чтобы с ней ничего не случилось, чтобы она не заболела и не умерла – от простуды, воспаления легких, менингита, туберкулеза, – от чего только не умирают дети. Отец знает, что она, задыхаясь от слез, бежала к нему, искала его спасения. Она хотела прижаться к его теплому кардигану, который больше него на несколько размеров, в кардиган уютно заворачиваться и слышать, как бьется папино сердце. Кардиган и папа – спасение от мамы.

Мама кричала просто так, потому что жизнь ей осточертела и детей своих она больше не любит, они приносят ей дополнительные расстройства. Мама говорила – беги к отцу, беги к отцу, если вы только отца и слушаете! И она бежала – сюда, к отцу. Отец строгий, его нельзя беспокоить, но он никогда не кричит и никогда не прогонит. Мама выгнала из комнаты кота, потому что кот задел лапой телевизор и сломал антенну. Телевизор не показывает ничего, кроме телеканала ОРТ, на телеканале ОРТ недавно выступал Жириновский и кричал так же истерично, как мама, когда они с братом ее доводили.

Брат никогда не ищет убежища в кабинете отца – он боится папы. Папа однажды взял его за ухо и тряхнул, с тех пор папин кабинет для брата – опасное место. Он уважает папу издали, а после маминых истерик приходит к ней извиняться. Мама оттаивает, вытирает слезы и кормит его борщом.

Она никогда не извиняется перед мамой. Она не понимает, в чем перед ней виновата.

Однажды она спросила у отца, в чем виноваты те люди, на которых по телевизору кричит Жириновский. Папа ответил, что ни в чем они не виноваты и истерики Жириновского – это проблемы Жириновского. Она очень хорошо это запомнила и сделала выводы: истерики ее матери – это проблемы ее матери.

Она здесь ни при чем.

Когда она родилась, ее маме подарили резиновую собачку, эта резиновая собачка стояла у изголовья кровати. Туда поставила собачку мама, мама хранила память о первых родах и о ней, маленькой, пластилиновой, послушной. Мама хотела, чтобы родилась девочка, потому что девочке можно заплетать косички и выбирать платья, а когда девочка вырастет, то станет маминой подружкой, маминой радостью.

Девочка выбрала отца, когда мать ждала второго ребенка. Они с папой отвезли маму в роддом и жили одни, без мамы, несколько дней. Она была счастлива, что отец принадлежит ей полностью – говорит только с ней, ее гладит, ее хвалит, ей готовит, только ее – кажется – любит. Она хотела понять, уехала мама навсегда или только на время – ее устроил бы любой вариант, но тот, где папа принадлежит ей всецело, конечно, нравился больше.

Через несколько дней они снова поехали в роддом. На первом этаже роддома она увидела много цветных шаров, поздравительные растяжки «любимая, спасибо за сына» и чудо – фонтан с настоящей лягушкой. Она понятия не имела, как эта лягушка там оказалась, но завороженно за ней наблюдала. Она спросила папу, могут ли они забрать эту лягушку домой. Папа ответил, что не могут, потому что приехали за мамой и братиком. Она не хотела никакого братика и никакую маму. Она хотела вернуться домой – с отцом и лягушкой – в мир, где папа не сидит часами в своем кабинете, а готовит ей манную кашу и читает – вслух – перед сном то сказки, то взрослые книги, то газеты. Она не просила читать что-то для нее, она любила, когда он просто читал – что угодно – рядом с ее кроватью.

Чем старше она становилась, тем сильнее разочаровывала свою мать. Она любила отца за то, что он не ждал от нее любви и спасения от одиночества, а просил только то, что ей было по силам – нужно научиться читать, считать, писать, декламировать стихотворения, поступить в лучшую в городе гимназию, сдать вступительные экзамены в детский сад для одаренных детей. Она делала это играючи, каждый раз оборачиваясь – я правильно поступаю? Я молодец?

От отца ей нужны были поддержка и одобрение. Он давал ей и поддержку, и одобрение. Ей необходим был авторитет и объяснение – как кататься на велосипеде, как решать задачи, зачем нужны прописи и почему учительница начальных классов не будет с ними всю жизнь. Он пользовался своим авторитетом и объяснял. Вся его жизнь – преподавание, вся его реальность – сплошное разжевывание другим того, что он давно понял. Она часто думала о том, как бы чувствовал себя отец, если бы он проснулся однажды утром, а мир изменился, и в этом мире его никто не уважает и не боготворит, в этом мире он изгой и посмешище. Она знала, что папа бы не растерялся и в первых же репликах вернул себе былой авторитет – иронией, кротостью, уважением, обаянием.

Мама другая – в ней не было ни обаяния, ни авторитета. Мама – сплошной нерв, сплошная истерика.

Когда она узнала значение слова «манипуляция», многое в отношениях с матерью встало на свои места – ее неожиданные болезни и угрозы грядущей смертью (она стала угрожать смертью ей и брату после того, как они лишились отца); как она наказывала их деньгами – не давала обещанное, потому что они вели себя не так, как ей хотелось бы (и она, и брат воспринимали это как предательство); как терялась в сложных ситуациях (а таких ситуаций в их общей жизни – особенно после смерти отца – было очень много); как плакала, много плакала; как кричала – очень громко, очень долго; как прятала сладости до особого момента, но этот момент никогда не наступал, потому что сладости успевали просрочиться, так никому и не доставшись. Папа знал, что мама такая, папа ее такой принял, ведь она никогда не повышала на него голос, только на них – на детей.

Она читала дневники сына Цветаевой, Георгия Эфрона. Разные исследовательницы и исследователи Цветаевой и Мура писали о том, что Мур ненавидел свою мать, был избалованным мальчиком, который издевался над бедной поэтессой. Она сочувствовала Муру, тому, что он оказался в самый сложный период жизни своей матери совсем один, один – и рядом с ней, своей матерью. Она знала, что он не ненавидит мать, а любит трепетно и нежно, что ему тяжело находиться на пороховой бочке с человеком, который не контролирует себя и не несет ответственности за него.

Цветаева с сыном возвращаются в Советский Союз. Мужа Цветаевой – Сергея Эфрона – сажают. Дочь Цветаевой – Ариадна Эфрон – тоже арестована. Цветаева остается с сыном-подростком, родившимся во Франции (говорящим и мыслящим не на русском, но русский знающим), в сталинской Москве. Мур и Цветаева с трудом представляют, что такое Советский Союз после тридцать седьмого года, они ждут чуда – освобождения родственников, они чувствуют – произошла чудовищная ошибка. Начинается война. Цветаева понимает, что война будет долгой, Цветаева хочет спасти сына. Она боится бомбежек и мобилизации. Она растеряна, в истерике уезжает в эвакуацию и забирает с собой молчаливо согласившегося сына (хотя – внутренне – конечно, не согласного). В эвакуации нет ни жилья, ни работы, ни надежды на будущее. Цветаева понимает, что не вынесет настолько бедственного положения, и решает самостоятельно умереть, покончить с собой. Она оставляет сына-подростка одного во всем мире. Сын-подросток страдает по-настоящему, это чувствуется и в дневниках, и в письмах. Ему очень больно, но эту боль он не артикулирует, потому что плохой тон – рассказывать о чувствах вслух, делиться ими. О чувствах – выпивая бутылку чего-то крепкого и наедине с кем-то, кто на сегодняшнюю ночь заменит ему мать, останется с ним, будет слушать, молчать и гладить. Кажется, с ним никого такого и не случилось.

Она понимает Мура. Мура и собственного брата, с трудом съехавшего от матери в двадцать семь («Младшие в семье должны жить с родителями всегда»), за жизнь которого она не может не переживать. Они любят мать, но какой-то нервной, кроваво-красной, не-рвущейся, тянущейся, резиновой любовью.

Она выходила из кабинета отца, из его библиотеки. Она пряталась там от матери, даже когда он уже умер, нервно теребила щеколду. Мать сидела на кухне и капала корвалол в стакан с водой. Хваталась за сердце. Вытирала слезы платком. Шумно вздыхала. Насупленно смотрела на нее. Потом взгляд становился виноватым. «Мать всегда у вас плохая», «Мать всегда во всем виновата», «Только отец хороший, правильно?», «Вас отец или мать растили? Кто? Я одна вас ращу!», «Никакого уважения к матери!». Она знала, что уважения не добиться, если его отчаянно выпрашивать, но жалела мать за то, что та не подозревала об этом, за то, что готова была уничтожить весь мир от собственной обиды, от потребностей, которые не удовлетворили ни дедушка с бабушкой, ни прабабушка – с последней мама часто оставалась в детстве. В маме плакал не взрослый человек, а ребенок – брошенный всеми, оставленный на произвол судьбы. Взрослыми должны были стать ее дети, заменить ей умерших родителей и мужа. Не прятаться, не разговаривать на равных, а смотреть сверху вниз – с поддержкой и принятием.

Глава шестая

Поздний ребенок

Юная дочь делает пенсионера молодым отцом. Молодая жена поддерживает самооценку опытного лектора – подтверждает его мудрость, его обаяние. Зрелым мужчинам необходимы женщины младше них.

Зрелые мужчины умирают, оставляя своих – юных – женщин стареть. Стареть некрасиво, стареть в одиночестве, мечтать о том, что старость не наступит никогда, и удивляться себе, стареющей. «Я поняла, что моя сестра постарела, когда перестала красить волосы», – говорила кому-то ее мама о ее тете. Тетю никогда не заботило, как она будет выглядеть, она никогда не стыдилась и не стыдила. В отличие от своей сестры, ее мать всегда размышляла о том, что подумают люди, выстраивала от чужих решений и мнений стратегию существования.

Она как-то вызывала такси в аэропорт. Мама ее провожала – садилась в такси с ней. Водитель помог с чемоданом и сел за руль. Ему позвонили и, кажется, спросили, кого он везет. Водитель ответил: «Девушку и пожилую женщину». Так она поняла, что ее мать – уже – пожилая женщина. Мама слышала эту реплику зрелого мужчины? Каково ей быть пожилой женщиной?

Она знала, что фиксация старения должна произойти неожиданно для тех, кто всегда хвастался своей молодостью и свежестью, потому что чаще всего находился среди представителей старших поколений. Она ехала в том такси и переживала за мать, которая делала вид, что ничего не произошло и что так и должно быть – девушка и пожилая женщина.

Она думала о том, что отец прожил целую жизнь до того момента, как встретил маму, что его мертвые жены могли бы рассказать ей много интересного, благодаря их свидетельствам она бы составила полный – возможно, не комплиментарный – портрет отца. Отец никогда не записывал ничего о собственной жизни, она не понимала почему, ей казалось, что любая жизнь достойна того, чтобы ее зафиксировать, она поверить не могла, что отец не оставил ни дневников, ни записок, ни мемуаров, ничего – просто умер, просто ушел в пустоту, в небытие, остался загадкой для нее, для ее матери, для еще живых – других – детей, которые тоже ничего не записывают и не пытаются воскресить отца.

Поздний ребенок придумывает молодость родителей по фотографиям. Она не знает ни одного из тех мужчин и женщин, рядом с которыми запечатлен отец на групповых фото. Она видит, что он всегда с фотоаппаратом, но фотоаппарат висит у него на шее, а фотографирует его – на этих групповых фото – кто-то другой. Не жирно ли – думает она – в Советском Союзе два фотоаппарата на одну компанию? Или все это байки – до перестройки жить было лучше, было веселее?

На всех фотографиях отец стоит сбоку, никогда не находится в центре. Она знает, что чаще всего сбоку стоят те, на ком компания держится – они пропускают в центр скромных, неприметных, их подгоняют: «Любочка, становитесь! Андрей, давай сюда, к Любе». Руки отца уже не находятся в движении, но она чувствует, что перед этими групповыми снимками он активно жестикулировал. Отец застывает в полуулыбке, смотрит в объектив, прямо в глаза ей – дочери, которая родится спустя тридцать лет после этой фотографии. Возможно, он думает о другой дочери, той, что появилась на свет совсем недавно, дочери, ставшей его ранней, первой ошибкой молодости – он так и не женился на ее матери. А может, он не думает ни о чем – ощущает голод, и в этой полуулыбке скрывается не блаженство и гармония, а нетерпение – когда обед?

На фотографиях она видит отца московским, столичным. Она никогда его таким не наблюдала, – для нее отец – житель маленького городка на юге, занимающийся сельским хозяйством, косящий траву, пропадающий за книгами в собственном кабинете, который называется библиотекой. Он сам выбрал для себя эту уютную реальность маленького города. Она сбежала из той реальности, которую он выбрал для них, – в столицу. Он сменил хрущевку на одноэтажный дом. Она променяла одноэтажный дом на квартиру на двадцать седьмом этаже, откуда виднелась часть Москвы – совсем маленькая ее часть. «Москва сильно разрослась, папочка», – хотела бы она написать ему в письме или в сообщении.

Она иногда думает о том, что тоже уехала бы куда-нибудь подальше от прогресса, купила бы дом в российской глубинке и жила бы на тысячу рублей в неделю, а не в сутки. Но она знает, что это всего лишь поза, что ей слишком комфортно в городе, удовлетворяющем ее потребности в красоте и уюте. «Но не в стабильности и безопасности», – записала бы она с ухмылкой в дневнике или в длинном письме другу, но она не ведет ни дневника, ни переписки.

Нужно много работать, чтобы содержать себя в городе. Она и работает – очень много. Она иногда скучает по тем дням, когда у нее не было ни одного дела за целый день, когда она праздно бродила по улицам, мечтала, придумывала сюжеты рассказов, заходила в кафе на чашку кофе и сидела в этом кафе столько, сколько ей хотелось, – никуда не опаздывая, ни к кому не спеша. Она понимала, почему люди, познавшие мегаполисы, выбирают жизнь в русской глубинке, – есть в этом какой-то эскапизм и особенное наслаждение – знать каждого соседа, каждому кивать при встрече, часами рассматривать банки кофе в местной «Пятерочке», прогуливаться по парку, лесу, около реки. Провинциальная Россия – очень красивая. Она это знает, она часто бывала в провинциальной России. Редко в домах, чаще – гуляла по лесу, по кромке берега.

Свидетельств отцовской молодости оставалось не так много, но она увезла с собой в Москву абсолютно все фотографии юного папы. Она знала, что снимки могли бы с удовольствием разглядывать мама или брат, но ничего не могла с собой поделать – эти свидетельства были ей необходимы, она хотела присвоить их, она их присвоила. Фотографии отца висели на ее стене в общежитии, в первом московском доме. Когда она съехала оттуда, фотографии оказались в чемодане, потом в тумбочке, потом в папке с документами. Сейчас они лежат на дне какой-то сумки. Она знает, как эта сумка выглядит, и факт, что эта сумка существует, делает ее жизнь лучше.

Друзья часто показывают ей видеозаписи собственного детства – посмотри, каким смешным я был, когда мне исполнилось семь. Она завидует друзьям – видеосвидетельств ее детства не случилось. Купить видеокамеру отцу почему-то не пришло в голову, хотя он мог, конечно, мог – у него были связи, да и получилось бы накопить на приличную, а копить он умел и любил. Кажется, отец во всех отношениях оставался советским человеком – он не принял нововведения девяностых и вообще странно, что в эти девяностые жил. В ее воображении отец как будто шагнул из 1980-го в 2003-й, а тех лет, на которые пришлось ее детство, не существовало.

Она завидовала друзьям, потому что видеокамера – это хороший способ самопознания. Ты наблюдаешь за собой, ты видишь то, каким предстаешь окружающим, какие у тебя невольные жесты, ужимки, повадки. Ее папу никогда не снимали на видеокамеру – он не знал, каким его видят другие, и отдавал себе отчет в том, что это мимолетное – то, что могло сохраниться навсегда, – забудется. Дочь через пятнадцать лет после его смерти будет судорожно вспоминать, какой рукой он писал и как держал в пальцах ручку – ей это зачем-то понадобится.

Глава седьмая

Весна и лето

После смерти отца она окончила школу, потом – институт. Так – в одной строчке – пишется в какой-нибудь краткой биографии или даже на страничке в «Википедии», которую читают либо те, кто в тебя влюблен, либо те, кто берет у тебя интервью. Но окончить школу и институт не так просто, для этого требуется время. Долгие годы сидения за голубой партой с облупленной краской – ее каждый август подкрашивала их классная руководительница на субботнике с несколькими добровольцами. Длинные месяцы поздних возвращений на трясущейся маршрутке домой – сквозь ветра, сумерки, обледеневшие деревья, грязь на ботинках и пятничную беспросветность, когда в расписании подряд два урока алгебры, а за ними – сразу – два труда. Бесконечно тянущиеся дни, которые она фиксировала в личном дневнике в час между собакой и волком, когда ночь переходила в утро, а страхи выползали из щелей, стыд – за себя, за других, за будущее – сочился, вливался в нее, отдавался бьющимся сердцем и дрожащими руками. В школе она всегда ощущала себя одинокой, хотя рядом были одноклассники, друзья, подруги. В институт она ходила с радостью, потому что любила некоторые предметы и некоторых преподавателей, во время учебы она часто была влюблена – в писательство, в литературу, в одного – нет, даже двух – человек, которых она видела каждый день и ради которых жила, хотя не вполне это осознавала.

Каждое лето она проводила в родном городе. В этот город еще приезжали ее друзья, те, кто жил на ее улице, те, кого она знала с раннего детства. Они встречались каждый день, они встречали каждый день ее – перед тем как она уедет на целый год, чтобы потом к ним вернуться. Она любила город детства, она часто о нем вспоминала, она жила им, хотя чувствовала, что вряд ли бы вернулась туда навсегда.

Она жалела, что с пятнадцати лет больше не могла застать весну в своем южном городе, весну всегда нужно было проводить либо в Москве, либо в других городах – еще ею невиданных. Она скучала по весне так, как могла бы скучать по отцу (если бы тогда умела называть свои чувства), – по улице с крошечными домами стелился приятный, в голубой дымке, туман, и пахло костром. Она спускалась к реке, слушая музыку в кассетном плеере, – сейчас, при айфонах и беспроводных наушниках – он кажется страшно неудобным, да и поверить невозможно, что она такой динозавр – слушала музыку еще на кассетном плеере. Она мечтала, слушая музыку, о том, что в ее мире сможет появиться тот, кто ее защитит, что те знакомые, в которых она сейчас – втайне – влюблена, тоже ее любят. Удивительно, но каждая ее мечта осуществилась – те, в кого она была влюблена тогда, в ранней, первой юности, ответили ей в юности второй, поздней, признаваясь ей в том, что ее влюбленность была взаимна. После этого ей казалось, что понятие «неразделенная любовь» – какая-то глупая выдумка, страшная нелепость.

Весной в ее южном городе цвели тюльпаны. Они росли прямо в саду у мамы, мама о них заботилась – думала о них, их поливала. Они росли еще при отце и, кажется, появились в этом саду задолго до ее рождения. Для матери они – символ стабильности, доказательство того, что жизнь вечна, что все становится на круги своя с началом весны, что можно понять жизнь и смириться с нею, такой сложной и неблагодарной, зная, что в новую весну в твоем саду зацветут новые тюльпаны.

Весной в ее южном городе цвели черемуха и вишневые сады. Это было очень красиво, это вдохновляло на чтение романтических историй и на то, чтобы эти истории записывать. Она не старалась фиксировать их на бумаге, но снова и снова переживала в воображении. В Литинституте она почти не писала ничего романтического, ничего про отношения мужчины и женщины, словно боялась доверить чужим и незнакомым личное и интимное, ей казалось, что рано или поздно ее раскроют, что именно это позволит перестать ей быть загадочной и томной – такой, какой она себе себя представляла, такой, какую она себя любила.

Лето в волшебном, далеком от Москвы городке было иным. Летом можно было купаться в речке или на Азовском море, можно было бродить по улицам Азова, Ростова или Таганрога – наступать на плавящийся от жары асфальт босоножками с небольшим каблуком, каблук в этот асфальт окунался, в нем пропадал.

Летом она была влюблена каждый день и каждую ночь. Ей важно было запомнить лето, она записывала каждое лето в дневнике, она боялась, что лето уйдет и больше никогда не повторится. Даже сейчас – именно сегодня – у нее лето, оно началось для нее всего двадцать дней назад, а она уже грустит оттого, что оно скоро закончится. Она бы хотела, чтобы тот, кто читает эти строчки прямо сейчас, тоже переживал летний день – в парке, на природе, около реки, на улице Горького, в каждом городе России или, может быть, в любом населенном пункте вне ее страны, – почти в любой стране мира, где она оказывалась, ей было очень хорошо, пусть будет и тому, кто читает эти строки, – хорошо в любой стране мира.

Летом в нее были влюблены – ей писали письма, ее звали разговаривать под августовскими звездами, наедине, без всех. Она скучала по такому лету – наполненному интригами, нежностью и бесконечной свободой, – она ничем не занималась, вставала в праздности и любви, в праздности и любви ложилась. После окончания института она не могла себе такое позволить и не верила, что когда-то позволяла.

В одно из длинных – насыщенных – лет (не от слова «года» или «годы», а от слова «лета» или «леты») она хотела бы сесть за письменный стол и написать, прямо ручкой на бумаге, сто писем отцу. Описать в этих письмах мимолетные воспоминания, чтобы он знал, что она увидела после его смерти, какие преломления света существуют на движущихся в ее сознании картинках, какие слова она слышала, какие мысли запомнила, кто был с ней рядом и кого она – по глупости или по мудрости – лишилась. Она знала, что такого не бывает, чтобы отцы все время находились рядом с дочерями, чтобы дочери делились с отцами своими воспоминаниями за обеденным столом, чтобы рассказывали им обо всех самых интимных событиях собственной юности, зрелости, старости. Нет – скорее, отцы молча сидят на диванах или за рулем автомобилей и вопросительно смотрят на дочерей, судорожно придумывая тему для разговора: «В школе все нормально? Ну хорошо», «Сессию закрыла? Ну отлично», «На работе никто не обижает? Зарплату выплачивают в срок? Ну, это главное». Отцы стараются раствориться – сделаться невидимками – в жизни повзрослевших дочерей.

Она думает о том, что не хочет, чтобы отец растворялся, делался невидимым, ей важно, чтобы ее жизнь оказалась очевидной для отца. Она вспоминает, о том как…

Ее лучшая подруга – им двенадцать – подметает полы в доме своей бабушки. Полы деревянные, веник – желтый, с прутьями, такие покупались специально для деревянных полов, ладно, она никого не обманывает, такие покупались, потому что тогда, в нулевые, в их городке других не было. Подруга поднимает на нее глаза и матерится. Время позднее. Четыре часа утра. Подруга обзывает водителя «ауди», который ее чуть не изнасиловал. Это произошло вчера, сегодня подруга уже немного остыла.

Они сидят на скамейке в парке – с тем человеком, который ее любит взаимно, но она об этом еще не знает. На нем – белая рубашка. Рукава длинные, застегиваются при помощи пуговиц. У него очень красивые пальцы, она любуется его пальцами и наблюдает за тем, как он достает штопор, как крутит штопор красивыми пальцами, как откупоривает бутылку вина. На этой скамейке они будут это вино пить, прямо здесь, в центре Москвы. Они будут обсуждать своих нынешних возлюбленных, зная, что их отношения с этими – нынешними – скоро закончатся.

К ней приехала троюродная сестра – так она ее называет. На самом деле эта девочка ей никто – она дочь женщины, на которой женился ее дядя. Девочка хочет дружить и хочет, чтобы она познакомила ее со своими друзьями. Ей не жалко – она любит знакомить друзей друг с другом. Они выходят ранним летним утром из дома, идут по траве, на траве – роса, их босоножки становятся мокрыми, они вдыхают запах раннего утра – прохлада, смешанная с благоуханием травы, кое-где остался аромат летнего дождя, недолго шедшего ночью. Они проживут долгий день, а это утро – только его начало. В этот день она покажет троюродной сестре всех – и тех, кого она любит, и тех, кого ненавидит. У нее много знакомых в этом городе. Можно сказать, что каждый, живущий в этом городе, ее друг или враг.

Она просыпается среди ночи от страшного сна о смерти отца. Она уснула случайно, забыв пожелать доброй ночи тому, в кого она влюблена. Уснула в одежде, она очень уставала в последнее время – от учебы и работы; она много училась и много работала. Ей бы хотелось, чтобы кто-то обнял ее, когда ей страшно, когда она осознала – отец умер и больше не вернется, она снова осталась одна, снова – насовсем. Она проводит пальцем по смартфону, экран загорается – «Я люблю тебя, спокойной ночи». Она ощущает себя очень счастливой, она чувствует, что находится дома.

Глава восьмая

Папина библиотека

Она входит в кабинет отца. На стене его портрет, на портрете он молодой – у него кудрявые волосы, мягкий, пронзительный взгляд. Его скулы острые, губы тонкие. Ей кажется, что портрет отца рисовал художник, который что-то смыслил в идеальных пропорциях. Но этот портрет не нарисован – молодого отца сфотографировали в фотоателье еще до ее рождения. В советском фотоателье не пользовались ретушью – отец на этом фото такой, каким был тогда, такой, каким она его не застала.

Кабинет отца называется библиотекой, для себя – шепотом – она называет его «папиной библиотекой», для близких и чужих – во всеуслышание – «библиотекой отца».

Портрет висит над секретером с наклонной столешницей. Отец всегда пишет стоя, секретер, который смастерил самостоятельно, он называет «конторкой». «Я постою за конторкой», «Принесешь мне записную книжку из библиотеки? Она на конторке».

Сегодня отца нет дома – он уехал в экспедицию. Мамы тоже нет – ушла на встречу с подругами и обещала принести ей пирожное – заварное или, может быть, даже картошку.

Она одна в кабинете отца, одна – в папиной библиотеке. В их доме высокие потолки и белые двери. Они двустворчатые, с серебристыми ручками. Позже, когда будет представлять этот дом в двухкомнатной квартире на двадцать седьмом этаже, она не сможет поверить, что двери были двустворчатыми с серебристыми ручками. Но сейчас она подходит к ним, касается их ладонями, гладит. Двери издают звук, похожий на загадочный шепот, ей нравится этот звук, эти двери – ее сообщники в волшебном месте, где она сегодня оказалась одинокой, – в библиотеке отца.

Она подходит к книжным полкам и водит пальцами по корешкам. Это папина библиотека, библиотека ее отца. Здесь книги расставлены по алфавиту. Большинство изданий – советские, издательств «Мир», «Наука», «Знание», «Правда», «Советский писатель», «Лениздат», но есть и раритетные, дореволюционные, и даже – неизвестно откуда у отца взявшиеся – эмигрантские. Она думает о том, что ее папа никогда не был заядлым библиофилом или коллекционером, книги для него – это не предмет интерьера, а контроль над информацией, бесконечная возможность эту информацию уточнять, освежать в памяти. Кажется, ее отец не собирался никуда переезжать из этого дома, из домов, в которых собрана такая библиотека, не уезжают. Но нет – папа брал эту библиотеку с собой во все дома, во все квартиры, книги привозили в коробках и ящиках, коробки и ящики доставали из грузовиков, открывали двустворчатые двери и заносили в неизвестное пространство – в реальность нового отцовского кабинета.

В библиотеке отца были собрания сочинений – Михаила Шолохова, Фазиля Искандера, Андрея Платонова, Бориса Пастернака, Марины Цветаевой, Осипа Мандельштама, Александра Блока. Были отдельные сборники – романов, рассказов и стихов. Ей нравились необычные названия, не похожие на человеческие – русские – слова, она читала их как заклинания: «Гань Бао», «Лао-цзы», «Ле Юйкоу», «Ян Чжу», «Ле-цзы», «Чжуан-цзы», «Калевала». Она зажмуривалась, задавала вопрос; распахивала глаза, задевая длинными ресницами челку, – искала слово, отмычку, разгадку – в папином книжном шкафу. Название книги – отгадка. «Он меня любит?» – «Чевенгур». – «Непонятно». – «Мы с ним еще увидимся?» – «Чистый Дор». – «Дор значит дар? Если дар, то увидимся, обязательно увидимся». – «Мама принесет пирожные?» – «Заветные мысли о том, как лучше прожить на свете». – «Ура, пирожные мама принесет».

Она пыталась вспомнить, как появлялись в библиотеке эти книжки, воскрешала – одни они покупали, когда гуляли с папой по книжным магазинам, другие тяжело достались ему в советские годы, некоторые – коллекционные – подарили коллеги и ученики. Она не верила, что папа прочел каждую из этого множества книг, но знала, что из того, что он прочел, ему запомнилось вообще все, поэтому он такой умный, начитанный, э-ру-ди-ро-ван-ный. Она гордилась тем, что папа жил в бесконечном контакте с напечатанными буквами, что любил глобусы и карты, что был географом и успел объездить почти всю Россию. Он не был за пределами Советского Союза, но это ничего – она посмотрит на мир за него, а потом – когда он станет совсем стареньким – сядет рядом и будет рассказывать ему о своих путешествиях и, может быть, даже покажет фотографии.

После смерти отца мама не стала продавать его библиотеку. Мама не знала, что библиотеку можно продать, – она никогда ничего не продавала, и стыдилась торговли, и стыдила тех, кто имел какое-то отношение к деньгам. Библиотеку отца продать непросто – не потому, что она не будет интересна ни скупщикам, ни букинистам, не потому, что библиотеки уже не продают, а раздают или передают, иногда даже выбрасывают – относят на буккроссинг или оставляют на подоконнике в подъезде – вдруг кому-нибудь понадобится, а потому, что это родная библиотека, та, которая становится синонимом дома – поддержки, нежности, защиты, любви. Библиотека, от которой отщипывают родное и везут его в общежития и съемные квартиры, в места взросления, далекие от дома, в руки тем, с кем можно разговаривать или молчать после секса, рядом с кем можно рыдать об умершем отце.

Мама любила эту библиотеку. Мама работала учительницей в школе, через дорогу. Мама ходила на работу пешком каждое утро, обедала дома и снова бежала на работу – во вторую смену. Дочь и сын учились в первую, они смотрели телевизор и делали уроки в своих комнатах, когда мама была в школе.

В первую смену учились мамины любимчики, во вторую они отдыхали. Когда отдыхали – приходили за книжками в папину библиотеку. Мама разрешала им выбирать все, что они захотят в домашней святыне – комнате с высоким потолком и двустворчатыми дверьми. Мамины любимчики не возвращали папиных книг. Дочь злилась на учеников матери, но ничего не могла с ними сделать – открывала двери очередному мальчику, улыбающемуся брекетами, протягивающему ей потную руку в знак приветствия, пожимающему своей потной рукой – ее – холодную, бледную.

Один мальчик – высокий и не потный – долго разглядывал книги в библиотеке отца. Он – в отличие от многих – брал их в руки, вдумчиво листал и ставил на место, на то самое место, которое определил книге отец. Она смотрела на мальчика, он оглядывался и настороженно спрашивал: «Боишься, что я что-нибудь украду?» – она смущалась и отворачивалась, а хотела огрызнуться и в таких ситуациях обычно огрызалась. «Ты читала все эти книги?» – спрашивал мальчик спокойно, мягко, но не тихо и не громко, так, как нужно, в самый раз. «Я не читаю книги моего умершего отца», – зачем-то сухо ответила она, хотя, конечно, читала книги своего умершего отца, даже плакала над ними и держала некоторые под подушкой. «Я хочу прочесть те книги, которые читала ты», – говорил странный парень, глядя ей прямо в глаза. У него были веснушки, а нос оказался с горбинкой, но горбинкой приятной, не уродующей, а украшающей. «Моих книг здесь нет», – она не выдержала его взгляда, но сказала это резко, почти с вызовом. «А эта – твоя?» Он взял с полки роман «Допплер» Эрленда Лу. Роман стоял на букву Л, и она – действительно, сама того не заметив – впихнула свою книгу в папину библиотеку. «Как ты понял, что моя?» – она улыбнулась. «У нее новая обложка и выглядит она почти детской», – он поднял брови. «Это не детская книга. Она о кризисе среднего возраста и о чуваке, которого все достали, а он ушел жить в лес с лосем. Лось стал ему настоящим другом», – она старалась ответить грубо, но получилось почти нежно. Парень засмеялся: «Можно я возьму ее почитать? Меня тоже все достали, и я бы не отказался пожить с лосем где-нибудь в лесу». – «Бери, но ты все равно не вернешь», – сказала она и подумала, что больше всего на свете хотела бы, чтобы он вернул книжку, но не потому, что ей так была нужна эта история про чувака, который подружился с лосем, ей просто хотелось встретиться с этим мальчиком снова, при других обстоятельствах, не в библиотеке ее отца.

«Обижаешь, – он провел ладонью по рыжим волосам. – Я всегда возвращаю книги, я это даже твоей маме сказал». – «Хорошо», – ответила она, сдерживая то ли улыбку, то ли нервный смешок. Он открыл книгу на первой странице и начал читать:

Я похоронил отца.

А вчера убил лосиху.

Что тут скажешь.

Остановился, задумавшись. Спросил: «Ты тоже хоронила отца, верно?»

Когда умер ее любимый преподаватель, он завещал свою библиотеку Правительству Москвы. У преподавателя не было ничего материального, только книги – очень много книг в двухкомнатной хрущевке. Он преподавал зарубежную литературу и много путешествовал – побывал чуть ли не на каждом континенте и отовсюду привозил книги. На экзаменах он часто спрашивал студентов, из каких городов они приехали и где проводят лето, узнавал название города и сразу вспоминал книжный магазин, который в том городе находился. «Вы же туда зашли? Зашли ведь?» – смотрел на студента растерянно, приходилось обманывать: «Заходил, конечно, заходил». Преподаватель успокаивался и рассказывал о том, что полюбил в городе, в котором побывал студент.

Теперь она сама такой преподаватель. Она пишет списки для учеников, которые отправляются в другие города, – какие места нужно посетить, она знает каждый независимый книжный в России, она помнит, где находятся ее любимые книжные в других странах.

– Кому достанется его огромная библиотека?

– У него не было детей, из родственников только сестра. Она сказала, что библиотека достанется Правительству Москвы.

– А когда Правительство Москвы умрет, кто будет владеть его библиотекой?

Часть шестая

Глава первая

Без внимания «отца народов»

Груды книг. Отец – молодой, зрелый, старый. Отец – живой и мертвый. Отец – любящий и любимый. Книги про отцов и книги про дочерей. Книги об отцах и сыновьях – их бы читал мой брат, если бы ему было интересно размышлять о том, что значил для него отец.

В 2011 году я увидела на полках книжного магазина антологию «Все о моем отце». Я не купила ее, потому что она стоила дорого, а я училась на втором курсе и подрабатывала в книжном магазине «Читай-город» продавцом-консультантом. Продавцам-консультантам некогда читать книги, находящиеся на полках, – им нужно возить тележку и эти книги расставлять в соответствии с инвентарными номерами. Но у меня сложились хорошие отношения с управляющим магазина – он разрешал брать книги на ночь и с утра приносить их обратно – в книжный. За несколько ночей я прочла ту антологию. Меня поразило, что мало кто по-настоящему знает своего отца; я завидовала тем, кто, услышав просьбу о рассказе об отце, шел к отцу – проводил с ним время, разговаривал. Пожимал руку или обнимал. Я думала о том, как бы сама описала отца, и придумать не могла: мое воображение – чистый лист, образ расплывается, путается, не существует. У меня вообще был отец?

Я уставала в этом книжном магазине. Мне всегда хотелось кому-то позвонить, потому что я чувствовала себя одинокой – без друзей и близких. Я оставалась наедине со своими мыслями, и, когда мне становилось скучно – в магазине почти не было посетителей, и они справлялись с выбором изданий самостоятельно, – я вспоминала образ отца.

Я обедала в крошечном кафе через дорогу от своего магазина. Дешевом и уютном кафе – там можно было купить суп и второе почти за бесценок, а еще посидеть в мягком кресле около советского абажура. В этом месте я старалась записывать идеи для будущего романа об отце, который я непременно напишу, ведь я вспомню все, а что не вспомню, то допридумываю, никто же не проверит; моя – художественная – правда.

Я нашла тот блокнот, на обложке – редкая фотография Пастернака, смотрящего из окна. Фото сделал Александр Лазаревич Лесс. Вообще-то я не люблю Пастернака как поэта, но фотография мне понравилась – Пастернак вдохновенно смотрит вдаль, а его открытое окно похоже на окошко кафедры новейшей литературы в Литинституте.

В блокноте я фиксировала все, что помнила об отце. А еще – я переходила со второго курса на третий – записывала сюжеты, чтобы потом, когда нужно будет предоставлять свой текст литинститутскому мастеру для аттестации, могла пройтись по этим записям и написать рассказ, а может быть, даже повесть.

Рассказ о галстуке написать – о том, как мужчина сначала носит пионерский галстук, потом распадается Союз – он ходит в этом галстуке в девяностые, потом – в нулевые, потом – в двадцать первом веке, в 2023 году. Галстук меняется каждый раз, потом он его теряет – и становится человеком без галстука, обычным, таким же, как все, человеком, но именно в этот момент в нем проступает какая-то нежность к миру, какая-то цельность в осознании смерти и жизни.

Так и не написала.

Из всех книг из отцовской библиотеки, перекочевавших в мой, личный, единственный книжный шкаф, утраченных, отданных, забытых на скамейках или в кафе, больше всего я тоскую по «Чевенгуру» Андрея Платонова. Книга была дешевой – в мятой и мягкой обложке. Но для меня, двадцатилетней, лежащей на верхней полке плацкарта в поезде, несущемся сквозь декабрьские сумерки по городам юга России в нежном 2013 году, – самой дорогой. Я любила Сашу Дванова особой любовью, любила его умершего отца, понимала его тоску по осиротевшему миру и боль собственного сиротства. Платонов писал «Чевенгур» в конце советских двадцатых, он верил в социализм как в бога, он даже – без дураков – готов был считать Сталина отцом народов, потому что знал: миру необходим человек, который этот мир возглавит, а что делать, когда оказалось, что никакого бога не существует? Мне все время хотелось позвонить Андрею Платонову, написать ему записку и положить под алюминиевую кастрюлю на его крошечной кухоньке – съест суп и прочтет.

В «Красной нови» опубликовали повесть Андрея Платонова «Впрок». Сталин пишет собственной рукой на странице журнала слово «сволочь», читает дальше – «дурак», «пошляк», «балаганщик», «беззубый остряк», «болван». Сталин подчеркивает простым карандашом места, которые его особенно возмутили. Сталин не жалеет восклицательных знаков. Внизу страницы – кривым почерком, где буква «д» написана тремя разными способами, а строчная «т» как «т» прописная, но выше остальных – разгневанное: «Таковы, значит, непосредственные руководители колхозного движения, кадры колхозов?! Подлец!» Сталин выдыхает, резюмирует, зачеркивая косыми линиями название «Впрок», подчеркнув двумя чертами жанр, зафиксированный Платоновым в скобках, – бедняцкая хроника, ставит восклицательные знаки около слова «бедняцкая» и слова «хроника». «К сведению редакции "Кр. н."» пишет Сталин то, что потом с замиранием сердца будет читать новый, молодой редактор «Красной нови» Александр Фадеев: «Рассказ агента наших врагов, написанный с целью развенчания колхозного движения и опубликованный головотяпами-коммунистами с целью продемонстрировать свою непревзойденную слепоту…» Сталин останавливается, поднимает карандаш к усам, ухмыляется, дописывает: «P. S. Надо бы наказать и автора, и головотяпов так, чтобы наказание пошло им впрок». Смешно – повесть называется «Впрок» и наказание должно пойти впрок. Сталин гордится собственной остро́той.

Созывается Московская ассоциация пролетарских писателей. На заседании Андрея Платонова объявляют вражеским агентом и «кулацким писателем». Товарищи по перу выслуживаются перед «отцом народов» – пишут разгромные рецензии на произведения Андрея Платонова.

Андрей Платонов – в мятой рубашке, с пухлыми губами – читает нежными голубыми глазами, острыми пальцами перебирает журналы и газеты с каждой рецензией. Он не понимает, почему товарищ Сталин так с ним поступил, – да, в коллективизации есть перекосы, перегибы, как говорится, но это же повод исправить несовершенное и вместе – вместе – идти к прекрасному миру, новому, как мыслится, миру – дивному. Он пишет Сталину письмо – аккуратным почерком, на сплошной – не разлинованной – бумаге. Буквы выходят красивыми, круглыми.

«Перечитав свою повесть, я многое передумал; я заметил в ней то, что было в период работы незаметно для меня самого и ясно для всякого пролетарского человека – …дух иронии, двусмысленности, ложной стилистики и т. д. ‹…› Зная, что вы стоите во главе этой политики, что в ней, в политике партии, заключена забота о миллионах, я оставляю в стороне всякую заботу о своей личности и стараюсь найти способ, каким можно уменьшить вред от публикования повести "Впрок"».

Сталин не ответит Андрею Платонову. Не позвонит ему – как звонил Пастернаку и Булгакову. Платонов и здесь окажется без внимания отца – «отца народов».

Сиротство для Саши Дванова завершается победой над смертью, смерть для сироты – самый страшный враг, потому что именно она сделала сироту сиротой. Андрей Платонов побеждает и хаос – он гармонизирует реальность Саши Дванова. Мир для чуткого сироты становится родным, потому что он выбрал это родство, родство создается из нежности – сочувствия к окружающему миру, сострадания к ближнему.

«Дванов лежал в траве Чевенгура, и, куда бы ни стремилась его жизнь, ее цели должны быть среди дворов и людей, потому что дальше ничего нет, кроме травы, поникшей в безлюдном пространстве, и кроме неба, которое своим равнодушием обозначает уединенное сиротство людей на земле».

Глава вторая

Светлана

Между мной, зрелой, тридцатилетней (можно ли называть тридцатилетие зрелостью?), и отцом, умным, осознанным (он не дожил до глубокой старости, но, кажется, понял о своей жизни многое лет в пятьдесят), – огромная пропасть. Он – представитель другого поколения, которое следовало по пятам за шестидесятниками, уже не слишком доверяло советской власти, но относилось к ней почтительно – как к старшему родственнику, к которому необходимо проявить уважение, хоть тот многое упускает в современности, пытается запретить, но мы, молодые, находим лакуны – крутим ручку радиоприемника, настраиваем «Голос Америки» и «Свободу»[22]. Папа знал людей исключительно советских, другие, постсоветские, еще не проявили себя при нем. Он преподавал поколению перестройки, тем, кто дорвался до свободы слова, до стилистических экспериментов в литературе, до осознания бесконечной – вечной – пустоты, до разрушения авторитетов. Папа относился к ним со снисходительным вниманием – ему казалось, что те, кто родились в восьмидесятые, не познали настоящей жизни и веры в настоящую идею. Студенты, которым в эпоху перестройки было лет двадцать, смотрели на папу как на строгого преподавателя, основательного директора, обаятельного и справедливого человека в советском костюме. Они боялись спорить с отцом о политике, политика их и не интересовала – они хотели как можно скорее пережить несколько пар, чтобы потом оказаться в клубе, кинотеатре или на концерте любимого исполнителя.

В девяностые к папе приходили другие студенты – те, что мечтали вернуть коммунизм, те, что поддерживали его веру в Зюганова как в достойного президента. Ростовская область, как и другие южные области России, в девяносто шестом считалась «красным поясом», многие из тех, кто ходил на папины лекции, ностальгировали по «порядку» и «целомудренности» Советского Союза, многие ненавидели Ельцина и читали газету «Советская Россия», игнорируя остальные – а их, остальных, было достаточно – и «Независимая газета» (папа знал, что она принадлежит Березовскому), и «Сегодня» (контролирует Гусинский – этого никто не скрывает), и «Московский комсомолец» (за нее отвечает Юрий Лужков).

Я подписана на разные СМИ – и на те, что считаются независимыми, они заблокированы в России, но открываются через VPN, и на те, что подконтрольны государству. Я информационный маньяк – меня интересует то, как информация подается, как освещается в различных источниках. У каждого СМИ есть телеграм-канал, у меня больше двадцати телеграм-каналов разных СМИ. Благодаря новой эпохе мессенджеров мы можем не тратить деньги на несколько газет, можем не ждать утра, чтобы узнать новости, но что-то мне подсказывает, что, будь у моего отца доступ к телеграму, он был бы подписан на один-единственный канал – на тот, которому однажды доверился.

В прошлом году я встретилась с девочкой Светой, Света стала моей подругой. Мы познакомились в Смоленске на писательском семинаре – оказалось, что Света родилась в Ростове-на-Дону и прожила там всю жизнь. Я поняла это еще до того, как увидела ее, – нам заблаговременно прислали тексты для обсуждения на семинаре. Свету обсуждали первой.

В одном из рассказов Светы перед Новым годом умирает отец. Главная героиня, ее брат и мать идут покупать елку, но у них совсем нет денег после похорон папы – елку помогает купить состоятельная женщина, протягивает четыреста рублей, чтобы у детей был праздник. Это абсолютно классический сюжет, который встречался миллион раз с начала существования человечества, но я расплакалась, когда читала. Я вспомнила свой первый Новый год без отца – когда было грустно и сумеречно, когда на улице не лежал снег (в Ростовской области редко бывает снег в Новый год), но ветер не позволял оказаться за пределами дома, вопил, стонал, уничтожал праздник беспощаднее, чем то, что сделала с ним несколько лет назад смерть – у нее получилось убить праздник заранее и сразу. Мама тоже грустила, она не умела нас развеселить. Она купила нам детское шампанское и елку, положила под елку подарки. У нас даже был ананас – раньше мы никогда не покупали на Новый год ананасы. Мама резала ананас кольцами и бросала его в бокал с детским шампанским – рассказывала про стихотворение Игоря Северянина, которое так и называлось – «Ананасы в шампанском». Мама стихотворение декламировала. От этой невыносимости и непереносимости горя, от желания горе скрыть за маской необыкновенности, фальшивого предвкушения новой жизни становилось еще больнее.

После семинара я подошла к Свете и сказала, что у меня умер отец, что этот рассказ я прочитала как что-то очень личное. Оказалось, что Света учится на заочке в Литинституте (поступила совсем недавно, в двадцать один год) и что родилась в городе, рядом с которым похоронен мой отец. Я редко встречаю – особенно на писательских семинарах – людей из Ростова и Ростовской области.

Оказалось, что Света не знает, что такое – быть рядом с отцом. Ее отец умер, но она даже не носит ни его отчества, ни его фамилии. Отец был холоден со Светой, она ни к кому не обращалась «папа».

Света родилась в начале века, в 2000 году. В 2000 году мой папа еще был жив, в 2000 году к власти пришел Владимир Путин. Свете дали фамилию матери и отчество Путина – Владимировна. Настоящего отца Светы зовут Александр.

Света не знает историю своего имени, но меня всегда интересовало ее имя – Светлана. Когда-то папа рассказывал мне о том, что это имя придуманное, искусственное – до девятнадцатого века его не существовало. Это имя литературное. Его ввел в поэтическую реальность человек с нежным именем – Александр Христофорович Востоков, а потом подхватил Жуковский в балладе, которую я каждый год перечитываю с учениками во время подготовки к экзаменам. Именем Светлана не называли настоящих, не воображаемых девочек – попасть в русский именослов в девятнадцатом веке можно было только через русскую православную церковь, которая должна признать нового святого, носителя имени. В девятнадцатом веке именослов замкнулся – новые святые не приносили новых имен, потому что уже носили имена из святцев. Родителям, которые все-таки называли дочерей Светланами, при крещении предлагали другое имя из святцев – Фотиния, Фотина – «светлая», образованное от древнегреческого φωτός – «свет».

В России двадцатого века некоторые люди мечтали назвать этим именем дочерей и даже обращались к церковным властям с просьбами о разрешении крестить именем Светлана. Доходили до Святейшего синода, но получали отказы.

«В 1900 году в Св. Синод дважды поступали от просителей ходатайства о разрешении наименовать дочерей просителей по имени „Светлана“, но Св. Синод не нашел оснований к удовлетворению означенных ходатайств, так как имени Светлана в православных святцах нет».

«Церковный вестник», 1912 год

Случилась Октябрьская революция. В начале 1918 года был принят декрет «Об отделении церкви от государства и школы от церкви» – все церковные обряды перестали носить характер юридического установления. Право регистрации рождения и наречения именем передавалось загсам – органам гражданской власти. Распалась связь времен – русский именослов больше не зависел от списка православных святых. Имя Светлана вошло в русскую антропонимию вместе с именами-неологизмами, приветствовавшими советскую власть, наполненными коммунистическими коннотациями, – Владлен (аббревиатура Владимира Ленина), Нинель (женское имя, фамилия Ленина наоборот), Октябрина (женское имя в честь Октябрьской социалистической революции). «Светлана» – «светлая» – знаменовала движение по «светлому» пути коммунизма, строительство «светлого будущего». Жуковского, назвавшего собственную балладу «Светлана», в светлое будущее не взяли – поэта зачислили в стан идеологически неправильных литераторов и изъяли его произведения из школьной программы.

Имя Светлана осмыслялось как настоящее – подлинно советское. Поэтому им и стали называть дочерей в семьях высшей партийной и государственной элиты.

В 1922 году третья жена маршала Советского Союза Михаила Николаевича Тухачевского рожает дочь, которую называют Светланой (в 1924-м у Тухачевского появится четвертая жена – в 1926 году она тоже родит дочь, и эту дочь тоже назовут Светланой – у героя гражданской войны было две дочери с именем Светлана, правда, от разных женщин). В 1924 году вторая жена видного партийного деятеля Николая Ивановича Бухарина (у него, в отличие от Тухачевского, было всего три брака) родит дочь Светлану. Светлана Гурвич и ее мать, Эсфирь Исаевна Гурвич, отрекутся от Бухарина, но, несмотря на это, будут приговорены к десяти годам заключения и пяти годам ссылки. Светлана Николаевна Гурвич стала историком, работала в Институте всеобщей истории СССР.

Наконец, в 1926 году рождается первая и единственная дочь Иосифа Виссарионовича Сталина, которую, конечно же, называют Светланой (правда, кажется, называет не отец, а мать, которая рожала дочь у родителей в Ленинграде, уехав от мужа после очередной размолвки; Светлану Надежда Аллилуева показала Сталину, только когда ребенку исполнилось три месяца).

После рождения Светланы Аллилуевой не только дочери каждого уважающего себя партийного, государственного, военного деятеля носили это имя, но и дочки представителей творческой интеллигенции – Светланы родились в семьях оперного певца Леонида Собинова, писателя Михаила Шолохова, драматурга Александра Афиногенова.

Редкая Светлана прожила «светлую» жизнь. Елена Душечкина, автор книги «Светлана. Культурная история имени», изучила базу данных общества «Мемориал» и обратила внимание на то, что там содержатся сведения о 335 Светланах, пострадавших в годы сталинских репрессий. Самая старшая Светлана родилась в 1919 году – страдали совсем юные девушки. Например, тринадцатилетняя Светлана Михайловна Тухачевская, вторая Светлана, после расстрела родителей оказалась в специальном доме сирот для детей «врагов народа» и провела в ссылках и лагерях около двадцати лет.

Я тебя будить не стану:

Ты до утренней зари

В темной комнате,

Светлана,

Сны веселые смотри.

От больших дорог усталый,

Теплый ветер лег в степи.

Накрывайся одеялом,

Спи…

С. Михалков, «Светлана».

«Известия», 29 июня 1935 года

«Товарищу Сталину напечатанные в „Известиях“ стихи Михалкова очень понравились».

Ночь с 31 июля на 1 августа 2015 года

Папа!

Здравствуй, милый мой, хороший. Хочется поговорить. О многом, бесконечно многом. Смотрю на дату последнего письма и ужасаюсь. Не писала тебе четыре месяца! Куда они делись, почему так быстро пролетели? Почему не возникало желания написать? Наверное, потому что говорила с тобой устно (мысленно!), дома валилась от усталости – на письма совсем не оставалось времени.

Ищу тебя везде, ищу тебя в каждом. Чужую, случайную заботу о себе от других (друзей, коллег, прохожих на улице) связываю с тобой. Будто ты – со мной – через каждого человека. Когда наслаждаюсь солнечными днями (которых в этом московском июле почти не было) – думаю о тебе, когда льет дождь и я сижу с книгой или спешу на очередную, незначительную, встречу, подразумевающую пустой треп в обмен на бездеятельность, – думаю о тебе.

У меня все хорошо. Есть люди, которым я, кажется, дорога. Есть люди, которые обо мне заботятся. Чувствую в себе потребность дарить любовь и заботу, воспитывать в себе «хорошего человека». Но дальше этого чувства пока не продвинулась. Хотя оно приятно. Приятно даже не столько чувство, сколько благодарность за помощь от совсем незнакомых людей. Недавно, когда обедала в кафе, за мой столик подсела девочка лет десяти, просила помочь разобраться с оператором связи, который списал с нее деньги. Рядом с ней сидела ее мать – сутулая, в длинной юбке, в кофте с широкими рукавами, с осунувшимся, уставшим лицом, в черном платке, из которого выбивались грязные седые локоны. Девочка была дружелюбна и общительна. Несмотря на то что меня раздражало ее случайное вмешательство в мое спокойствие – в мое одиночество в этом кафе, – я решилась ей помочь. Созвонилась с оператором, помогла. Девочка улыбалась, радовалась, задавала милые и наивные вопросы, а потом поблагодарила за помощь и поцеловала в щеку. Искреннее этого неожиданного поцелуя в моей жизни ничего не было. Мне еще никогда не было так стыдно от моего невысказанного раздражения.

В другой раз на улице подошел пожилой мужчина – скромный и робкий. Отчего-то сразу понравился. Сказал, что ищет родственников, которые эмигрировали в США. Удивилась тому, как случайное откровение случайного мужчины оказалось неожиданно связано с моей работой. Пригласила его в свой кабинет, поднялись на лифте на второй этаж. Рассказывал о себе: его фамилия Тихомиров (как она отражает все его существо!), он – архитектор, однажды ездил в США и не пытался искать связи с тремя сестрами Ткаченко. Потом ему стало стыдно, и он пытался обнаружить ниточку в России, но не удалось. Пересмотрела все справочники, пыталась отыскать адреса, проследить их судьбы, что было довольно сложно с такой распространенной фамилией. Кажется, помогла. Голубые глаза, нежные, улыбка во взгляде: «Как мне с Вами повезло. Вы ко мне так отнеслись… Как к родственнику. Спасибо!» Пришел еще раз – принес адреса американских поисковиков: «Вот, возьмите, вдруг кому-нибудь еще понадобится отыскивать русских в Америке!» Выражение благодарности, обращенное не ко мне, а ко всему человечеству, отдельный представитель которого мог бы оказаться в его положении.

Конечно, давно известно, что люди прекрасны, отзывчивы, что они умеют благодарить и любить дальних, незнакомых. Конечно, те истории, которые я тебе рассказала, – незначительны и просты (ничего героического!), но важно, что моя отзывчивость и нежность к этим людям была воспитана тобой. За что я тебя благодарю.

P. S. Знаешь, пап, я существую в какой-то бесконечной «иллюзии жизни», «жизни перед стартом». Вчера говорила со своим парнем (да, у меня месяц как есть парень – опишу его тебе чуть позже) о том, что времени не существует, что вся наша жизнь – это «порог», мы каждый день стоим на этом пороге. Это видно даже по дневниковым записям, которые есть не что иное, как фиксация бытового и мимолетного, перечень желаний. Моя жизнь – это прошлое, которое было с тобой в будущем, которое я не вижу без присутствия тебя, пусть и в другом обличье. Люди, которые мне встречаются каждый день, которых ты никогда не знал, которых не знаю я, – связаны с тобой. Вижу объяснение этому только в том, что времени – не существует.

Глава третья

Конец света

Сегодня восемнадцатое июля 2023 года. Вчера моя мама ожидала конца света, потому что прочитала в интернете о том, что семнадцатое июля 2023 года – опасный день, в этот день, по версии математика Сидика Афгана, должно произойти событие, которое изменит весь мир. «В Афганистане семнадцатого июля 1976 года был переворот. Через пятьдесят лет после переворота что-то случится. Цикл пятьдесят лет», – говорил он в какой-то передаче, а эти слова цитировали в каждом сомнительном СМИ. Моя мама не отличает сомнительные СМИ от тех, которым можно доверять, поэтому верила, что семнадцатого июля 2023 года должно было что-то произойти, с ужасом этого дня ждала. Это ведь сказал не какой-нибудь «маг», а уважаемый человек – математик.

Я знаю, что конца света ожидали и в начале нулевых. Ждали с пятидесятых, семидесятых годов не только в России, но и во всем мире – читала у тех, кто дожил до нового тысячелетия, что их родители, дедушки и бабушки в середине двадцатого века подчитывали, сколько им будет в двухтысячном году, кто из них доживет до конца света.

Мой отец не верил в конец света, мама боялась его, молилась – на всякий случай – и в церкви, и около берез, деревьев, которые до сих пор кажутся ей священными, она – настоящая язычница. Отец погибнет через несколько лет после «конца света», который так и не случится, мама переживет еще не один «конец эпохи» и каждый встретит тревогой и молитвами.

Я не верю ни во что «магическое», ни во что «религиозное», хотя у меня есть карты Таро, а еще я ходила в церковь – около пяти лет. У меня много воцерковленных друзей, много знакомых, которые доверяют астрологам и гадалкам – отдают им деньги. У моих ростовских подруг никогда не было психологов, но всегда были астрологи и гадалки.

Я разуверилась как в идее конца света, так и в мысли о том, что бог существует. Я знаю, что может давать вера в магическое – иллюзию контроля, стабильности и безопасности. Такую иллюзию дарит мысль о существовании бога, такую иллюзию дарит правитель, если ты ему доверяешь и веришь в него. Эту иллюзию дарит отец, который умеет и знает все на свете, от всего тебя спасет и защитит.

Моя мама лишилась властного отца, потом властного мужа, у нее остались только дети, которые не имеют власти над миром, которые сами не знают, как в этом мире жить. Иногда ей кажется, что они разбираются лучше, – она пытается попросить у них совета, но делает это жалостливо, говорит, что совсем ничего в современном мире не понимает. Любимый писатель моей матери – Лев Толстой, ей кажется, что он знает ответы на все вопросы. Человек, написавший «Евангелие от Льва» и придумавший собственную религию, наверняка к такому уважению и стремился.

Я искала отца в других людях – и в атеистах, и в тех, кто веровал. Мой биологический отец не верил в бога, он не был крещен (хотя мы с братом крещены в православии). У тех мужчин, которых я выбрала в отцы после смерти папы, было разное отношение к тому, что недоказуемо, к тому, что объяснить невозможно, – первый мой названный отец хорошо знал Евангелие. Он иронизировал надо всем, кроме веры. Он выглядел как сумасшедший, когда пытался доказать существование бога моим ровесникам и людям младше меня, но никогда от этой идеи не отступался – объяснял, рассказывал, ссылался; говорил афоризмами: «Нет истины там, где нет любви», «Это нужно ощущать, самые главные вещи на земле доказать невозможно, ты их либо слышишь, либо – если родился глухим – нет», «Чтобы воскреснуть – нужно умереть, поэтому я нормально отношусь к тем, кто пока не верует».

Когда хоронили моего второго названного отца, я ощущала себя так же, как когда умер отец биологический. На его похоронах не было священника, пришло много людей. Каждый из присутствующих говорил длинную благодарственную речь, а я рыдала – не могла остановиться. Второй названный отец тоже был атеистом и тоже иронично относился к идее бога, но он отличался от биологического отца тем, что иронизировал и над идеей коммунизма и вообще – не верил ни во что – ни в товарища Сталина, ни в Иисуса Христа, ни во власть, ни в человека. Он верил в прошлое, прошлым – литературой – жил. Ему нравилось и будущее, хотя он относился к этому будущему скептически – считал, что большинство из тех, кто поступает к нему в аспирантуру и занимается его темой, недотягивает до должного уровня. Мой второй названный отец, как и нулевой – биологический, был требователен – к себе и к другим. Я умела нравиться требовательным людям, только такие меня и любили, потому что я знала, как заставить их себя полюбить. Я хотела быть лучше всех – я была лучше всех, потому что со мной никто не конкурировал. Я хотела перестать заниматься литературоведением после смерти моего второго названного отца. Это казалось мне бессмысленным и жалким. Я могу делать что-то важное, только когда за мной кто-то – «Папа, ты смотришь?» – наблюдает.

Третий – по значению, но не по хронологии – названный отец был католическим священником, у него, в отличие от двух первых названных отцов, не было детей (другие названные отцы оставили биологических дочерей, когда те были маленькими, – разошлись с их матерями и страшно, сентиментально-возвышенно по дочерям скучали; одна из причин любви ко мне названных отцов – это их страдание по их же несбывшимся дочерям). Он был подростком – священником-салезианцем с гитарой. С детьми он чувствовал себя лучше, чем со взрослыми, а взрослые следовали за ним по пятам – караулили около ризницы, бежали к алтарю, пересекали за ним двор римско-католического собора Непорочного зачатия Пресвятой Девы Марии на Малой Грузинской. Он передвигался быстро, звенел ключами, делал озабоченное лицо и давал понять взрослым, что сегодня занят, что обязательно встретится с ними на исповеди или, быть может, в оратории днем в воскресенье, да, он там будет развлекать детей, да, споет Hallelujah, да, обязательно обсудит, стоит ли становиться священником их младшему сыну, да, да, да, нужно бежать, извините, мир вам, храни вас Господь.

Он окружал себя католической молодежью, как это называлось в их храме. Давал всем задания, подшучивал и раскатисто смеялся. Он родился в неприметной польской деревушке и был поляком по национальности; его акцент делал его обаятельным, когда он – по-русски – читал псалмы, путаясь в окончаниях слов. Он говорил быстро и менял возбужденно-насмешливое выражение лица на почтенно-смиренное – за секунду – между игрой на гитаре и молитвой.

Мне нравилась его белая ряса, нравилось, как нежно она струится, как опасается он ее испачкать – приподнимает, двигаясь между зданиями во дворе храма. Нравилось, как его брови складываются домиком, как углубляются его морщины – мимические, от нежности и смеха образованные, когда кто-то из тех, кого он любит, заходит к нему в кабинет в разгар суетного рабочего дня. «Таня? Как поживаешь, Таня?» – пододвигает стул, касается теплыми руками ладоней, пристально смотрит, и кажется, что для него имеет значение каждое мое слово. За это его и любили – за неравнодушие, за умение встретить любого как дорогого гостя.

Я считала, что недостойна веры в бога, потому что не могу довериться ему, не могу осознать его существование. Я казалась себе то слишком глупой, то слишком умной – не могла принять, что Он наблюдает, что Он создал заповеди, которые необходимо соблюдать. Я и так – неосознанно – соблюдала почти каждую.

Отец – он действительно был отцом, его все так звали – принимал мою веру и любил мою честность. Он не пришел к богу путем тяжелых испытаний или через мученичество, чем хвастались другие священники; он пришел к Господу через радость – узнал о Доне Боско, почувствовал себя счастливым, когда понял, что такие люди когда-то существовали, и захотел стать тем самым человеком.

Я знала, что его служение поверхностное, знала, что его вера помогает ему не задаваться страшными экзистенциальными вопросами, а просто жить в удовольствие, потому что за тебя уже все решено и ответы записаны в той самой книжечке, которую он перечитывает каждый день – иногда вслух, а иногда про себя.

Он служил в храме на Малой Грузинской около десяти лет. Обычно священники в одном месте столько не служат – их переводят в другие города и в другие храмы. Но отец оказался исключением – он привязался к месту, место стало принадлежать ему, он стал душой этого храма. Спустя десять лет его повысили – назначили отцом настоятелем и перевели в другой храм – сначала в Гатчину, потом в Сочи. В Гатчине к нему ходило два-три пожилых человека, он страдал без веселья и внимания. Его лицо желтело, глаза тускнели, плечи опускались. В Сочи дел прибавилось, делами можно было заполнять пустоту. Он ее и заполняет – по сей день. Иногда звонит людям из прошлого, пишет им сообщения: «Таня, как ты?» – «Все хорошо. Как вы, отец?» Отвечает через неделю: «Извини, замотался, тоже все хорошо, приезжайте, буду рад вас здесь видеть».

Так вышло, что этот – последний – по значимости, но не по хронологии – отец был единственным названным отцом, перед которым я не старалась быть лучшей. Я не хотела ему нравиться.

Один человек, которого я когда-то знала, верил в магию. Он часто говорил обо всем самом обыденном: «Магия, настоящая магия». Он испытывал нежность к шаманам, колдунам, работникам бродячего цирка, некоторым актерам, режиссерам и писателям – обычно к тем, кто оказывался отшельником и общению с людьми предпочитал контакты с грибами, деревьями и внеземными цивилизациями. Когда у меня возникали безумные идеи о происхождении мира или о том, как этот мир устроен, я писала этому человеку, и он меня понимал. Он смотрел на меня, он меня слушал. Я тоже смотрела – на него и слушала – все, что он говорил. Я перечитывала его сообщения много раз – некоторые переписки не сохранились в моих мессенджерах и постоянно меняющихся телефонах, но я помню их наизусть, их перечитывание было для меня особой формой медитации, я запоминала его письма как молитвы.

Он играл на варгане и пробовал мухоморы. Он умел входить в транс и видеть цветные сны, которые для него – а позже и для меня – многое значили. Он любил бога, звал его Аллахом, но не при мне, а при родственниках и знакомых из своего мира. Я рассказывала ему о том, что мой самый любимый момент в католической мессе – это пожелание мира. Когда люди, которые стоят с тобой рядом, протягивают тебе руки, ты соприкасаешься с ними, улыбаешься и несешь эту нежность дальше – в дождливые сумерки, в метро, в подъезд и в лифт. Ему нравилось, что я люблю это в католичестве, он говорил «салам алейкум», но не всем, а тем, кто ощутит так, как нужно, мир вам, с миром.

Иногда я не верю, что этот человек для меня существовал. Я боюсь, что выдумала его, что он оказался плодом моей воспаленной фантазии. Он протягивает мне сигарету, я вдыхаю дым, он, я – мы оба – в этом дыму растворяемся, больше ничего не существует, кроме бесконечного разговора, который не имеет ни начала, ни конца. Я люблю этого человека. Я точно знаю, что он любит меня. Между нами происходит настоящая магия, но мы не можем быть вместе – у нас разные отцы, разные боги, разные вселенные, хотя я верю в нашу с ним схожесть, ощущаю нас родственными душами. Мне больно, но легко оттого, что мы не можем быть вместе, даже в этой невозможности слиться навсегда есть мы – мы существуем друг для друга и мы не можем друг другом обладать.

Мама обрадовалась, что конца света не случилось, начала планировать поездку ко мне, в Москву, из города моего детства. Купила билеты. Приедет вечером в пятницу – двадцать первого июля.

Глава четвертая

Музей, благодарность и седина

С раннего детства я люблю места, которые служат хранилищем чужих воспоминаний. Папа привел меня в библиотеку – детскую, городскую – имени Чехова. Папа рассказывал о том, что Чехов родился в Ростовской области, в городе Таганроге, но я обязательно о нем услышу, даже если окажусь за пределами Ростовской области, Чехов – известный писатель, говорил папа. Я вдыхала библиотечный запах – стойкий, мягкий, уютный. Древесный, ванильный. Я хотела раствориться в этом мире памяти и тихого созерцания, когда солнце выглядывает из-за стеллажей, стоящих около окна, когда шагаешь, стараясь не скрипеть половицами, когда пишешь свою фамилию на формуляре и смотришь на дату, когда книгу брали последний раз.

Я мечтала о том, что в моей жизни появится человек, который будет читать в этой библиотеке те же книги, что и я, – мы с ним обязательно поговорим, а потом – когда-нибудь – поженимся. Лет в тринадцать я посмотрела аниме с похожим сюжетом, которое на русский перевели как «Шепот сердца», но мне нравится другой вариант названия – «Если прислушаться». Аниме сняла студия Ghibli, а автором сценария была женщина-мангака Аой Хиираги. Я видела этот фильм раз десять – чувствовала себя очень счастливой, когда пересматривала.

Я ходила уже в другую – подростковую – библиотеку имени Штанько. Имя Штанько я слышала только в Ростовской области, он был местным – героем Советского Союза, генерал-лейтенантом. Он родился в Донбассе в семье шахтера, участвовал в обороне Днепра, похоронен в Харькове. Он считается героем Дона, им страшно гордятся работники библиотеки его имени. Библиотека имени Штанько – огромная, в ней есть детские, подростковые и взрослые абонементы. Библиотека имени Чехова иная – маленькая и уютная, полная зелени, красочных обложек, рисунков и цветов, будто ты случайно забрел в гости к маленьким феям, которые будут поить тебя чаем. Библиотека имени Штанько похожа на металлический танк – вся серая, с грубыми, тяжелыми дверьми. Дверь в библиотеку имени Чехова открывается легко, кирпич, которым выложено здание, выкрашен в нежно-розовый.

Обе эти библиотеки – мой дом, мое счастье, мой город, мой папа. Каждая из этих библиотек – мое лето. Когда бежишь с утра по бульвару, легкие порывы ветра разгоняют тополиный пух, в воздухе пахнет грозой, но на небе пока нет ни единого облачка, ты несешь в рюкзаке несколько прочитанных книг и знаешь, что сейчас возьмешь новые, потом пойдет дождь, ты сядешь на летней веранде с книгой, получишь от взрослых рассыпчатое печенье и будешь читать.

Я любила готовиться в библиотеках к воображаемым докладам – шестилетняя, я хотела быть похожей на папиных студенток – уметь находить информацию и этой информацией распоряжаться; владеть аудиторией, обладая информацией. В библиотеках я готовилась ко всем семейным праздникам: находила историю праздника и историю каждой страны, которой очередной – тематический – праздник отмечала. День рождения папы – Франция, бабушки – Великобритания, мамы – Португалия. Каждый должен был выучить несколько слов на языке страны, доклад о которой я готовлю, а еще сформулировать о ней – о стране – мнение и уметь доказать свою точку зрения. Папа-географ с любовью относился к таким праздникам и моим утрам в читальных залах библиотек. Мама и бабушка – с интересом, чем бы дитя ни тешилось. После смерти папы закончились страны и счастье, но не закончились места хранения памяти – музеи и библиотеки.

Мы с папой объездили все краеведческие музеи Дона. Во многих из них хранятся экспонаты, найденные моим отцом. Я не знаю, почему ему так важно было увидеть эти экспонаты в неестественной среде обитания, возможно, для него имело значение не увидеть, а показать – мне и моему брату. Развить в нас уважение к прошлому, внимание к настоящему, которое совсем скоро этим прошлым станет.

Я приезжаю в музеи Дона и смотрю на маркеры реальности, которую могу с трудом себе представить, – она очень древняя, доисторическая, дохристианская. Я стою – единственная – в историко-археологическом музее Азова около экспоната трогонтериевого, или степного, мамонта и – совсем как в детстве – поверить не могу, что он когда-то существовал. Шепотом переговариваются сотрудницы музея, уборщица – руки в длинных желтых перчатках – несколько раз заглядывает в зал, чтобы узнать, ушли ли посетители, точнее, одна, единственная, посетительница, – или она, эта уборщица, не успеет сегодня уйти домой пораньше. Мне хочется сказать каждому из них: «Просто дух захватывает, представляете?», но знаю, что никакой дух у них не захватывает, потому что они видят этого мамонта каждый день и эйфория случайной девушки вызовет у них только недоумение.

Я знаю, что сюда приезжают археологи из разных городов и стран, что они потом долго не могут отойти от возбуждения – почти полностью обнаружили останки степного мамонта и собрали их. Я знаю, что степной мамонт хранится в музеях других городов и стран – в музее Лиона во Франции, в геолого-палеонтологическом музее Университета Мюнстера в Германии, в палеонтологическом музее Одессы, в Государственном музее природы и человека в Ханты-Мансийске. А еще знаю, что только в Азовском музее-заповеднике сохранились – и были собраны – два скелета самца и самки мамонта.

У Марины Цветаевой есть очерк, который называется «Отец и его музей». Мы с ученицей его сегодня читали. Отец Цветаевой давно мертв, его музей – живее всех живых. Могила отца, в отличие от могил самой Цветаевой, ее мужа и сына, – существует. К ней – к этой могиле – можно прийти. Но логичнее прийти в музей – государственный, имени Пушкина. Там у меня были лучшие в жизни свидания и лучшие в жизни лекции – когда мы ходили туда всем курсом, были счастливы и влюблены – в свободу от институтского здания и в нежность, с которой преподаватели преподносили нам свои и чужие рассказы.

Отец Цветаевой был семидесятилетним, когда Марина и Ася еще не достигли совершеннолетия. Они поздние дети, они дети – не первые. У него была первая жена. Он женился на ней в сорок два года и любил ее – обладательницу профессионального сопрано и гостеприимства: в доме всегда было много гостей. Самая первая жена – молодая – умерла при вторых родах от горячки. Иван Владимирович скорбел и не верил, что когда-нибудь будет счастлив. На руках у него осталось двое маленьких детей от первой жены. В итоге – Марина Цветаева родилась предпоследней дочерью когда-то любившего другую – не ее мать – отца.

Через год после похорон Иван Цветаев женился на подруге первой жены – строгой, чопорной, самовлюбленной, но очень талантливой Марии Мейн. Он искал мать собственным детям и нашел ее – в той, что не любила броские наряды и шумные вечера, в той, что ценила одиночество и себя. Мария Мейн хотела стать знаменитой пианисткой и прожить долгую жизнь, а еще – родить себе и зрелому мужу двоих сыновей; ей было важно, чтобы сыновья ее защищали – от несправедливости и не-любви. Не сбылось: она музицировала только на домашнем рояле, вместо сыновей родились две дочери (Ася и Марина) и умерла она рано – от туберкулеза.

Отец посвятил жизнь искусству, настоящему хобби, сохраняющему воспоминания о всеобщем былом – музею изящных искусств. Марина Цветаева относилась к папе с нежностью – его стремление к мечте восхищало ее, его доброта и любовь к миру – вдохновляли. Он был одним из немногих в семье Цветаевых, кто добился того, о чем мечтал, – его музей превратился в лучший музей западного искусства. Его жизнь оборвалась так же трагично, как и у многих членов его семьи, – он умер через год после открытия музея. Последними словами его были: «Я сделал все, что мог».

Марина Цветаева и ее отец. Первое слово: благодарность. Второе: музей. Третье – седина (ни у одного человека в мире я не видела такого уважения к сединам). Она рано осиротела – сначала потеряла деспотичную, демоническую, контролирующую мать, осталась с младшей сестрой и отцом, который, зрелый, не планировал переживать двух собственных жен и оставаться с четырьмя детьми без них. Он хотел стареть в любви, участии и уважении, о которых никогда не просил. Но жил вне всего этого. Его первая дочь от первой жены, заставшая первую жену, собственную мать, писала: «Непоправимым злом в нашем доме было отсутствие обязательной и привычной заботы об отце, не слышавшем заслуженного им благодарного „спасибо“ от детей и жены, не видавшем от них ни ласки, ни внимания». Уважение, ласку, заботу он получил посмертно, когда дети стали понимать, без кого вынуждены взрослеть и стареть.

Марина Цветаева, волнуясь, переписывается с любимым Розановым, знавшим Ивана Владимировича: «У папы в гробу было прекрасное светлое лицо».

Вся моя жизнь от одиннадцати до пятнадцати лет – это чтение цветаевских стихов, пьес, прозы, писем. У нас дома, в папиной библиотеке, была целая полка Цветаевой – он пополнял ее, как только открывались архивы и публиковались новые материалы. После смерти папы новые книги покупала уже я – они переезжали со мной во все дома и все квартиры. Был даже диск – как только в доме появился компьютер с дисководом. Там полное собрание всего. А потом – сайты, потом работа в Доме русского зарубежья (я работаю – в музее) и библиотека со всем самым редким, дорогим, не достающимся простым смертным. В двадцать три я стала стыдиться своей страсти к цветаевскому всему, потому что знакомилась с ее исследователями и поклонниками. Мне не нравился ее фан-клуб, я не хотела в него вступать. Я любила ее любовью Георгия Адамовича, эмигрантского поэта и критика, который не сказал доброго слова о ней в печати, но многое нежное, поразительно-точное фиксировал в письмах к другим и в записках к себе (следил за всеми ее влюбленностями и интересами), находил общее (например, обожание Блока) и в последний год перед смертью посвятил ей стихотворение, которое мог бы подарить при жизни (но при жизни ни одного нормального разговора не случилось):

Поговорить бы хоть теперь, Марина!

При жизни не пришлось! Теперь вас нет.

Но слышится мне голос лебединый,

Как вестник торжества и вестник бед…

Цветаева тоже внешне скрывала симпатию к Адамовичу, но анонимно писала ему нежные письма, а потом – перед отъездом из Франции в СССР – в смерть и в пустоту – в записных книжках процитировала его стихотворение с припиской: «Чужие стихи, но к-рые местами могли быть моими». Часто бывает, когда самым чутким и понимающим оказывается тот, кого называешь врагом. А стихи были о прощании с домом, поэзией и жизнью:

Был дом, как пещера. И слабые, зимние,

Зеленые звезды. И снег, и покой,

Конец, навсегда. Обрывается линия.

Поэзия, жизнь, я прощаюсь с тобой!

Вот такой любовью я любила и люблю Марину Цветаеву. С такой же нежностью я отношусь к Адамовичу. И с такой же чуткостью – как они друг к другу – к каждому своему врагу.

Марина Цветаева и ее сиротство. После смерти папы она искала его в каждом, она хотела седины, успокоения и склоненной головы, даже не в свою сторону – в любую, в какую захочет этот, успокоение дарящий: «Чуть склонив набок свою небольшую седую круглую голову – как всегда, когда читал или слушал (в эту минуту читал прошлое, а слушал будущее, явно не видя всех на него глядящих, стоял он у главного входа, один среди белых колонн, под самым фронтоном музея, в зените своей жизни, на вершине своего дела. Это было видение совершенного покоя» (из очерка Цветаевой «Открытие музея»).

Она пишет письмо музыканту Сувчинскому, который был ее ровесником, а умер через сорок лет после ее смерти девяностолетним стариком: «Как мне в жизни не хватает старшего! ‹…› Мне очень трудно. ‹…› Я ведь совсем не вижу людей, особенно вблизи, мне в отношении нужна твердая рука, меня ведущая, чтобы лейтмотив принадлежал не мне». Ей – тридцать четыре, я уже знаю: тридцать четыре – это совсем немного, это только начало полноценной жизни. За плечами – мать, похороненная в ее детстве; потеря отца до всего самого страшного – до революции с двумя детьми на руках, без мужа, в новой, разрушенной, уничтоженной Москве. Невозможность быть старшей и необходимость ею становиться – в страшном быту, «развороченном бурей». Двойное сиротство: собственное и сиротство ее детей. Четыре дочери – Аля и Ирина – Ася и Марина – взрослеют без отцов. Ирина – созвучная Марине – умирает в приюте. Аля, Ариадна, переживет ее, как и всех в этой семье.

Глава про музеи и память получается самой большой в книге, потому что в ней то, о чем я говорила каждому встречному – перед общим сном, за дружеской беседой, за вином, кофе и ванильным молочным коктейлем на июльских верандах. В ней о том, что я любила всю жизнь, и о том, что готова отпустить, записав, зафиксировав в моей личной вечности, то, после чего я готова начать новую жизнь – с чистого листа.

Цветаева искала отца в старших современниках, в тех, о ком написала только после их смерти. Ее письма, очерки, эссе – сначала об отце, потом о значимых мужчинах – Бальмонте, Белом, Волошине, Брюсове. Она спорила и соглашалась с ними, она принимала их участие в своей судьбе, они любили ее за то, что ее можно отметить и превознести, они были ее соратниками в быту (с которым она не справлялась), они видели в ней родственную душу.

К Вам душа так радостно влекома!

О, какая веет благодать

От страниц «Вечернего альбома»!

(Почему «альбом», а не «тетрадь»?)

Из стихотворения М. Волошина

Когда умер Рильке, еще одна родственная душа, еще одна – как любила говорить Цветаева – не-встреча, она написала гениальное стихотворение «Новогоднее» и зафиксировала в письме к Пастернаку причину смерти любимого поэта: «Он устал от всемощности, захотел ученичества». Рильке умер в 1926-м, а сама Цветаева хотела ученичества пять лет назад, в 1921-м. Она даже сочинила цикл «Ученик», она тосковала по учителю, мудрейшему отцу. Ей было двадцать девять, учителю – князю Сергею Михайловичу Волконскому – шестьдесят. Он стар и мудр. Он – внук декабриста. Он – писатель и мыслитель – отрешенный, кроткий, умудренный. Она становится его ученицей, точнее, не так, Цветаева не принимала феминитивов – она становится учеником.

Быть мальчиком твоим светлоголовым,

– О, через все века! –

За пыльным пурпуром твоим брести в суровом

Плаще ученика.

В 1935 году – Цветаевой было сорок три года – она написала цикл из двух стихотворений «Отцам». Под стихотворениями подпись – дата и названия мест, в которых они были написаны: Фавьер и Ванв, крошечная коммуна и городок в пригороде Парижа. Советская Россия еще не мыслится. Но по прежней – старой – России скучается, без прошлого не можется, и это прошлое грозится уйти, умереть, испариться, если не записать главных людей, всех стариков, которые старики – в хорошем смысле, не от слова «старость», а от слова «старина». Старина для Цветаевой всегда – подлинность.

Она не хотела принимать и понимать новый век, глашатаем нового века для нее стал собственный сын, которому в 1935-м исполнилось всего десять, но он уже называл все предпочтения и восторги матери «романтизмом» и насмехался над веком прошлым, смело глядя в будущее, думая о том, что доживет до глубокой старости, а еще – станет настоящим писателем, больше и лучше матери.

Единственный пример благодарности к прошлому – пример всей жизни моей матери. Она собирает прошлое по крупицам – история собственной семьи, история чужих семей. Она с благодарностью встречает каждого родственника, пересматривает многотомные фотоальбомы, чтит все традиции и обливается слезами, когда ей кажется, что я эти традиции рву, уничтожаю. Почти на каждое «зачем» моя мама отвечает: «Такая традиция». Меня с детства не устраивал этот ответ. Ее дети увлечены литературой и историей, они – всегда – обращены к прошлому, к чужому прошлому, но не к собственному. Ее это унижает, обижает и утомляет.

Она уезжает к остаткам семьи, с ними – остатками – проводит каждое лето, в чужом для меня и моего брата городе, в городе ее детства. Я не знаю, почему в нас до сих пор не проснулся интерес к истории собственной семьи – возможно, потому, что мы не перешли сорокалетний рубеж, или потому, что слишком эгоцентричны, нарциссичны – нас не интересует, что было в семье до нашего рождения. Мама жила в ней – этой семье – тридцать лет до того, как вышла замуж за нашего отца, до того, как уехала из города своего детства в город нашего детства. Мама писала стихи и прозу, хотела сочинить роман и поступить в Литературный институт, но ничего из этого не сделала, потому что были другие времена, другие события, другие люди рядом. «Выйду на пенсию – сяду за роман». Роман будет о прошлом, о семье. Пока не вышла, пока не села.

Глава пятая

В своем лице лицо отца

Слово «отец» – это стеклянный свет, зеркалящийся в луже, когда ты идешь в ярко-розовых резиновых сапогах по мокрому асфальту, наступаешь на размякшие листья в первый непогожий осенний день. Слово «отец» – это литература, это поэзия. Удивительно, что слова «литература», «поэзия» выглядят куда более избито, чем слово «отец». Я люблю это слово больше, чем слово «папа». А еще я люблю стихи, но только хорошие.

Одного из моих любимых поэтов зовут Борис Рыжий. Точнее, Борис Борисович Рыжий, потому что отца Бориса Рыжего тоже звали Борисом (в моей семье такое понимают – у папы двойное имя-отчество, меня зовут так же, как и мою мать). Борис Рыжий очень любил своего отца, до одурения, до беспамятства. Я это точно знаю, потому что вижу – в каждом стихотворении, – как он его хоронит, как боится похоронить по-настоящему, пережить папу, хотя кажется, что смерть естественнее жизни (в стихотворениях Рыжего так точно). Нет – ничего противоестественнее смерти не бывает.

Борис Рыжий покончил с собой в 2001 году, потому что – я так чувствую – испытывал вину перед теми, кто уже умер, и не хотел бы хоронить тех, кто еще жив. В лирическом «Роттердамском дневнике», опубликованном близкими людьми поэта через два года после его смерти, он описывает героя, очень похожего на него, на Бориса Рыжего. Этот герой идет в бар после странного сна – ему снился отец. В баре он берет три больших пива, виски и «какой-то голландской дряни закусить». Он просит телефон и звонит в Россию, в родной город, в Екатеринбург (бывший Свердловск), в кардиоцентр, вызывает Бориса Рыжего из 501-й палаты. «Отец подошел не сразу, а услышав мой голос, совсем почему-то не удивился. Ну как ты там? – спросил я. – Останавливается… – сказал отец, – по-прежнему останавливается, говорят, надо менять бета-блокаторы, ты как? Я рассказал про сон. – Знаешь, – сказал отец, – а я тогда понял, что ты настоящий мужчина, мы могли утонуть, а ты спокойно вычерпывал воду. – По моей физиономии потекли пьяные слезы, и я поспешил проститься, пожелав скорейшего выздоровления и вообще. Боже мой, думал я, боже мой, мне и в голову не могло прийти, что со мной дурное случится, когда рядом ты. Я доверялся и доверяюсь тебе всецело. Береги его, отец, свое сердце. Ты умрешь, и я умру. Если ты дочитал до этого места, не отбросил брезгливо, поверь, я плакал и тогда, когда писал эти строчки. Я вообще теперь часто плачу».

«Ты умрешь, и я умру» – какая естественная мысль, когда размышляешь о смерти родителей. Так чувствовала и я, когда смотрела на отцовский портрет в его кабинете, – папы не было дома: он уезжал в экспедицию. В этом «ты умрешь, и я умру» всегда есть и вызов, и надежда, и желание спастись – от смерти, и кажущаяся возможность заговорить ее – эту смерть.

Я думаю о нем – одиноком мальчике из Свердловска, который каким-то неведомым путем попал в Голландию, фантастическую страну для советского человека. Он пьет голландское пиво, читает там русские стихи и плачет – потому что дома папа, а у папы больное сердце, которое останавливается. Это невозможно пережить без слез, плакать хочется постоянно, но не отцу же – в телефонную трубку. Себе – сидящему в одиночестве в баре, ему – если когда-нибудь прочтет «эти строчки». А он мало того что прочтет – он займется публикацией стихотворений сына. Будет разбирать архивы Бориса – энергично, судорожно, быстро-быстро. Он знал, что сын не хотел бы, чтобы опубликованным оказалось вообще все, но не мог выбрать – каждая строчка была на вес золота. «Папа считал, что стихи надо быстрее публиковать, чтобы они не пропали», – говорила вдова Бориса Рыжего, Ирина. Чтобы не пропали или чтобы пережили их обоих – двоих Борисов? Борис Петрович, отец, умрет в 2004-м – проделав огромную работу, связанную с публикацией произведений собственного ребенка.

Увиденный сон Борис описал в стихотворении «А иногда отец мне говорил…» В этом произведении не было прямого высказывания, обращенного к отцу, не было и указания на отцовскую смерть, но было ощущение смерти. Недоговоренность, обманчивость, зияние и слезы – вероятно, он плакал, когда сочинял, и сочинял, когда плакал.

И всякий раз, не повстречав отца,

я просыпаюсь, оттого что плачу.

Жизнь с близкими, любимыми людьми – это всегда состояние между сном и явью. Сегодня они рядом, завтра – сами по себе, послезавтра – их нет с тобой, их вообще нет нигде. Если ты чувствительный ребенок, взрослеющий в страшные девяностые в постсоветской России, то ты не можешь не думать о смерти. Можешь уходить в сны о воображаемой утиной охоте и там, в этих снах, встречать человека, без которого себя не мыслишь, живого, любящего, мудрого и там же – в снах – его не встречать.

Папа, Борис-старший, писал стихи в юности, но позже ушел в науку – окончил Свердловский горный институт, был профессором и заведующим лабораторией региональной геофизики в Институте геофизики Уральского отделения АН СССР. Сын, Борис-младший, не мог не пойти по стопам отца – он работал научным сотрудником в Институте геофизики УрО РАН. Но так вышло, что все-таки не пошел – свободное время (то есть – все время, что у него было) сын посвящал поэзии. И никогда не узнал, как много из тех, кто были ровесниками его сына, третьего Рыжего, не Бориса, но Артема, успели полюбить его как поэта – поют, декламируют, снимают фильмы, ставят спектакли, не представляют жизни без его лирики, спасаются от смерти его суицидальными стихами – с парадоксами вроде «как хорошо мы плохо жили».

Ну вот, я засыпаю наконец,

уткнувшись в бок отцу, еще отец

читает: «Выхожу… я на дорогу…»

Совсем один? Мне пять неполных лет.

Я просыпаюсь, папы рядом нет…

Записала это стихотворение по памяти, потому что люблю его с детства. У нас была книга Бориса Рыжего – она стояла лицевой стороной в серванте, смотрела в зеркало. На обложке книги – лицо Бориса: насупленное, со шрамом. Я боялась его, но попросить убрать портрет из серванта не догадалась. Иногда я спала в той комнате – на диване – головой к серванту, ногами к зеркалу. В зеркале отражалась обложка – на меня с двух сторон смотрел странный мужчина со шрамом.

В Ростовской области тогда утихли теракты, но возобновились слухи о маньяках – в газетах писали о странных убийствах, печатали прогнозы, интервью с экстрасенсами, священниками и психоаналитиками. Ростовская область с годов восьмидесятых славилась своими маньяками – даже было такое понятие: «проклятый треугольник» – Ростов-на-Дону, Шахты и Таганрог. В восьмидесятые там орудовали Чикатило и Черемухин, в девяностые – Цюман и Муханкин. Через эту – нашу – «проклятую» область прошли десятки серийных убийц, что всегда было на руку работникам местной прессы, иногда создающим интригу на ровном месте (в новостном безвременье), но по старой памяти (прошедшим сводкам). «Ростовская область – это аномальная зона, за десятилетие 90-х здесь было найдено больше маньяков, чем на всей территории США», – то ли информирует, то ли хвастается нынешняя RostovGazeta. Меня – лет в десять-одиннадцать – привлекали расследования о маньяках, я не любила детективы, меня всегда интересовала документальность, подлинность. А еще манили стихи и обложка книги, стоящей в серванте, где был изображен человек со шрамом. Этот человек со шрамом – поэт Борис Рыжий – смешался в моем спутанном сознании со всеми ростовскими маньяками, – его портрет я ставила «через запятую» с каждым убийцей, насильником, извращенцем, о которых я вычитала в ростовских газетах. Таким я его – вопреки всему – и полюбила.

Я читала о том, что маньяк Владимир Муханкин – сейчас он отбывает пожизненное в «Черном дельфине» – пишет стихи. А еще, что у него прозвище Ленин, потому что он родился 22 апреля. Но 22 апреля родился и Владимир Набоков – почему бы не заменить одно прозвище на другое? Из-за Рыжего, Муханкина, Набокова для меня слово «поэт» оказалось связано с чем-то не просто выходящим за пределы, а кроваво-необъяснимым, но при этом интимно-притягательным.

Этот жанр – истории о реальных преступлениях и жертвах – называется true crime, он очень популярен среди современных подростков. Я понимаю их, этих современных подростков, моих любимых учеников, – когда обыденная жизнь не вызывает тревожности и течет размеренно, хочется узнать что-то страшное; когда жизнь тревожна – нужно почерпнуть информацию, изучить, как не попасться на глаза маньяку, разобраться в его психологии. А еще – утомляет нормальность, та самая социальная норма, которая подавляет личность, из нее, из этой нормы, хочется выползти, примерить чужую маску, выйти за пределы.

В одиннадцать лет мне не наливали теплое молоко перед сном и не укладывали спать, целуя в лоб или в щеку. Я ложилась спать сама – в собственной комнате, в своей кровати, уснув за книгой. Либо засыпала – случайно – там, в гостиной, на диване, головой к серванту, к портрету Бориса Рыжего. Мне очень хотелось, чтобы папа пришел ко мне в комнату и почитал сказку или стихи. Но я не просила его об этом, и он не приходил. Перед сном – только неловкий и спокойный обмен пожеланиями «доброй ночи». Сборник этого – со шрамом – наугад. «Ну вот, я засыпаю наконец, уткнувшись в бок отцу…»

«Когда я был маленьким, отец укладывал меня спать. Он читал мне Лермонтова, Блока и Есенина про жеребенка», – писал Борис Рыжий в «Роттердамском дневнике». Вряд ли есть что-то нежнее этой сыновней любви к отцу.

Радость – это чувство света. Радость – это благословение отца, его – тебе – улыбка. Я люблю эту эмоцию – она никогда не зависит ни от кого и ни от чего, она никогда ни к чему не принуждает. Она просто есть – либо ее просто нет. Радости.

На последнем сеансе психологиня спросила у меня: «Когда вы в последний раз испытывали радость?» Кажется, на супервизии ей дали понять, что такой вопрос лучше задавать каждому клиенту, говорящему на русском языке, – мы изрядно натерпелись за последние два года, поэтому живем – на ощупь, по наитию, механически совершая привычные действия. Я задумалась над этим простым вопросом и ответила какую-то псевдофилософскую ерунду. Сейчас – перечитывала стихи Бориса Рыжего, листала любимого Мандельштама – поняла, что испытываю радость. Кажется, ту самую, о которой говорила психологиня. Думала о том, что литература только для этого и нужна – для радости.

Удивительно, что в «суицидальной» лирике Бориса Рыжего столько радости и счастья, невероятно, что Мандельштам был счастливым человеком, несмотря на весь политический кошмар, в котором ему пришлось существовать. Мне хочется плакать – от радости, – когда я читаю последние стихи Рыжего, написанные уже в посмертии, но еще при жизни. Я люблю его заигрывание со смертью, люблю его прощание с земным миром.

…С какой перемены

в каком направленье уйти?

Со сцены, со сцены,

со сцены, со сцены сойти.

Борис Рыжий не умел объяснять необъяснимое, не умел доказывать недоказуемое, но я знаю человека, у которого прекрасно получалось это делать. Осипу Мандельштаму исполнилось двадцать четыре года, когда он написал удивительное эссе «Скрябин и христианство», где пытался поговорить о гармонии и музыке, а через них – о христианстве как о победе над хаосом. Ни Мандельштам, ни Борис Рыжий не были христианами в полной мере (в конфессиональном смысле), но оказались ими – в самой сути собственного творчества. Вот что писал Осип Мандельштам, еще не достигший двадцатисемилетия, но уже осознавший, что он поэт – Божьей милостью: «Христианское искусство свободно. Это в полном смысле слова „искусство ради искусства“. ‹…› Радостное богообщение, как бы игра отца с детьми, жмурки и прятки духа! Божественная иллюзия искупления, заключающаяся в христианском искусстве, объясняется именно этой игрой с нами Божества, которое позволяет нам блуждать по тропинкам мистерии, с тем чтобы мы как бы сами от себя напали на искупление, пережив катарсис, искупление в искусстве. Христианские художники – как бы вольноотпущенники идеи искупления, а не рабы и не проповедники». Игра отца с детьми, жмурки и прятки духа – этим и объясняется чудо смерти, глубокий вздох, выдох – с улыбкой, облегчением и искорками слез в уголке глаз. Жить очень интересно, когда ты свободен – внутренне, когда ты знаешь, что любим своим отцом, когда ты удовлетворяешь потребности в игре и спонтанности, потому что позволяешь себе быть таким, какой ты есть, существовать в непосредственности. Говорить с таким же ребенком, как и ты, – радостное богообщение. Поэтому я здесь, сейчас, при прочтении их стихотворений, счастлива.

Но если честным быть в конце

и до конца –

лицо свое, в своем лице

лицо отца.

За этот сумрак, этот мрак,

что свыше сил,

я так люблю его, я так

его любил.

Борис Рыжий написал это в 2000 году, а покончил с собой – в 2001-м. Ему было двадцать шесть. Он до последнего был честен с собой и с отцом, даже если привирал в фактах. Факты – почти всегда – пусты, важна эмоция, стоящая за фактами, она – эта эмоция – и есть подлинность.

Борис Рыжий сам был отцом. Его сын, Артем, родился за десять дней до меня – 19 января 1993 года. Борису исполнилось девятнадцать, когда на свет появился его сын. Удивительно, что мы все в это время жили в одной стране, но в разных городах, ничего не зная друг о друге, никогда не встретившись. Нам – я уверена – было бы о чем поговорить. У меня чутье на родственные души – с каждой, полюбившейся, я не только поговорила, но и подружилась (потому что так работала судьба).

Я ездила в Екатеринбург, я разговаривала с друзьями и коллегами Рыжего, с некоторыми людьми – русскими и иностранцами, которые писали о нем диссертации, я приезжала на Нижне-Исетское кладбище, стояла около его могилы, качалась на качелях на Вторчермете, снимала о Рыжем влог, читала – со слезами и без слез – его стихи всем, кого любила. Я решила, что хочу познакомиться с Артемом, еще в детстве, когда посмотрела документальный фильм «Борис Рыжий», снятый Аленой ван дер Хорст. Потому что мы родились – почти одновременно. Потому что он рано – в восемь лет – потерял отца. Потому что нам нужно поговорить.

В сентябре 2020 года я переживала болезненное расставание. В августе 2020-го я была с парнем, с которым рассталась, в Екатеринбурге – показывала ему места Бориса Рыжего, мы снимали ролик для моего влога. Артема в 2020 году в Екатеринбурге уже не было – он жил в Израиле. В сентябре под роликом о Борисе Рыжем мне писали друзья и знакомые Артема о том, что Артем умер. Я не верила: и мне, и Артему было двадцать шесть, в двадцать шесть умирают только если выбирают смерть – из окна или на дуэли. Мне тогда выбирать смерть не хотелось, несмотря на то что в сентябре тяжело давалась жизнь, я надеялась, что и Артему – тоже. Потом появились официальные подробности – от Ольги, сестры Бориса и тети Артема: сын Бориса Рыжего умер в том же возрасте, что и Борис, – в израильской квартире. Не суицид – сердце.

Когда Артему было девятнадцать, он снимался на екатеринбургском телевидении, в передаче об отце. Он уже не был насупленным двенадцатилетним подростком, обиженным на папу, как в фильме Алены ван дер Хорст. Повзрослев, он стал трепетным, скучал по отцу. Его спросили, как он относится к стихотворениям папы, какое у него – самое любимое. Он назвал то, что больше всего люблю у Бориса Рыжего я, – «Ордена и аксельбанты…» Стихотворение о похоронах важного генерала, за которым наблюдает «местный даун, дурень Петя», наслаждающийся музыкой похоронного оркестра. Стихотворение о нежности и жалости, о любви, о слезах, о тоске, о музыке, о смерти и о жизни – обо всем самом важном, что и произносить незачем – все понятно без слов – «тишина, помилуй Боже». «Дурень Петя» умирает тоже, но на его похоронах нет ни орденов, ни аксельбантов, ни военного оркестра. Лирический герой не готов смиряться с такой несправедливостью, но у него не получается похоронить Петю так, как самому Пете хотелось бы. Единственное, что он может сделать, – увековечить его в стихотворении:

Кабы был постарше я,

забашлял бы девкам в морге,

прикупил бы в Военторге

я военного шмотья.

Заплатил бы, попросил бы,

занял бы, уговорил

бы, с музоном бы решил бы,

Петю, бля, похоронил.

Глава шестая

Велика беда

Роман с нежным названием «Небесная гармония» начинается так: «Чертовски трудно врать, когда не знаешь правды». Его написал венгерский писатель, уже классик, Петер Эстерхази. Книга вышла в 2000 году. Она посвящена роду Эстерхази, история которого уходит корнями в двенадцатый век. Первая фраза перекликается с моей любимой – платоновской: «Мы могли ошибаться, но мы не могли врать». Этим роман меня и привлек в 2009-м, когда я поступила в Литинститут и стала интересоваться литературой профессионально. Первая часть – художественного, не документального – произведения посвящена легендарному роду Эстерхази, вторая – истории отца Петера, Матяша Эстерхази. Мне нравилось, с какой преданностью (и в то же время – осторожностью) автор позволяет повествователю рассказывать историю его – их общей – семьи. Дворянский род – князья, графы, дипломаты, епископы, высокопоставленные политики, меценаты – оказались на обочине жизни. Историю не пишут победители, ее пишут те, кто оказался не у дел, отдал власть в чужие руки (Сталин не написал ни одной автобиографии, тогда как его дочь сочинила несколько). Легко родиться бедным и всю жизнь таким оставаться, тяжело утрачивать прежние богатство и могущество.

«Чертовски трудно врать, когда не знаешь правды». Эстерхази пишет об отце. Мы все лжем о наших отцах, потому что мы не знаем правды о них. Отец – всегда – нечто воображаемое, говоря об отце, мы говорим о себе – о тех нас, какими мы бы могли стать, или о тех, какими бы быть не хотели. Мы не знаем наших отцов, мы родились после того, как их правда, тайна, загадка, отсутствие правды, тайны, загадки появились, мы передвигаемся коротенькими шажками, ощупывая стену в темноте. Стена шершавая и холодная, но нам зато не жарко.

Мы лжем о каждом, кого в отцы выбираем, лжем о боге-отце себе и своим детям, потому что о боге-отце мы не имеем никакого понятия. Лжем о диктаторе, когда это оказывается безопасным – мы отходим на дальнее расстояние или диктатор умирает. Наш – всеобщий – отец – это тот, кто обладает какой-либо формой власти. Мы его любим и ненавидим, мы чувствуем, что он нас бросит, как только прознает об опасности, но не можем не ожидать спасения или мести, не можем не верить в то, что мы все-таки любимы, что мы что-то значим.

Эстерхази создает удивительно лживое произведение – совершенное с точки зрения формы, вымышленное с точки зрения содержания. Эстерхази собирает мозаику, составляет каталог.

Петер Эстерхази – знаменитый писатель, гордость Венгрии, автор двух десятков книг – после написания «Небесной гармонии» (чувствует себя наверняка гармонично) обращается в государственный архив: узнать истину после того, как неправда уже записана. Государственный архив связан с органами госбезопасности – Эстерхази не терпится выяснить, интересовались ли им службы. Ему выдают четыре папки. Это досье. Он, только расставшийся с обожаемым, непостижимым – образом отца, вчитывается в документы. И узнает, что его любимый отец с 1957 по 1980 год был агентом венгерского гэбэ. Его милый, чуткий папочка – сексот, доносчик, осведомитель, стукач. В каждой папке – донесения Матяша Эстерхази на друзей, на родных, на коллег.

Можно себе представить: после такого открытия время становится ватным. Сердце почти не бьется, дыхание останавливается. Руки дрожат. Ты уже им все рассказал. Ты уже всем обо всем поведал. Можно закопать эти четыре папки в архив, никогда не перечитывать документы и верить в собственную иллюзию об идеальном отце. Но Петер Эстерхази поступает иначе – он пишет приложение к «Небесной гармонии» и называет его «Исправленное издание».

«Впервые в жизни я пишу от бессилия», – признается автор во введении и рассказывает настоящую правду о своем отце. О том самом отце, что был в центре повествования «Небесной гармонии», книги, которую Петер Эстерхази писал десять лет, перелопатив тонну материала, переговорив с огромным количеством людей. В «Небесной гармонии» на отце держалось все, «Небесная гармония» была начата при жизни отца, а закончена после его смерти. «Небесная гармония» должна была стать нерукотворным – небесным – памятником – небесному – отцу. Небесному[23], потому что пострадавшему от режима. Мемориал каждому отцу, которого коснулась власть в коммунистической Венгрии, всякому, кто от этой власти пострадал.

В «Исправленном издании» Петер дрожащими руками переписывает донесения отца и комментирует их. Отец занимался всем этим тогда, когда Петер взрослел рядом с ним, с милым папочкой. Триста страниц. Двадцать с лишним лет отец составлял донесения – в том числе на своих родственников, в том числе на Петера, собственного сына, который в тридцать написал саркастичную повесть о доносительстве и показал ее папе – папа отнес донос в органы внутренних дел. Потом повесть переработали в пьесу, а пьесу поставили на сцене университетского театра в Будапеште. Отец сидел в зале и аплодировал премьере сына. Написал старательную заметку о событии. И отнес в органы внутренних дел.

Петер не может справиться с эмоциями, переписывая страшные документы. Он плачет и комментирует в книге «слезные места» буквой «с». Последняя фраза книги: «Жизнь моего отца есть прямое (и страшное) доказательство, что человек – существо свободное». Петер Эстерхази просидел в читальном зале Центра исторической документации шесть месяцев.

Я давно задумала написать о Петере Эстерхази и даже положила перед собой блокнот с заметками на пятнадцати страницах. Этот блокнот я купила два года назад в Стамбуле в книжном магазине моего любимого музея – памуковского Музея невинности. Я дорожу этим блокнотом и записываю туда только самые ценные мысли и идеи. Я листаю страницы, исписанные моим – понятным только мне – иератическим – почерком. И я не хочу вносить ничего из того, что пришло мне в голову, когда я была в блаженном, гармоничном состоянии. Я не стану рассказывать о том, как психологиня посоветовала мне «разделить сферы влияния» – написать, что во мне мое, а что во мне отцовское, с чем отцовским я согласна, а что – категорически не принимаю. Не хочу рассуждать и философствовать о сотрудничестве с властью и о том, чем это было для моего отца и чем это могло бы стать сейчас – для человека моего поколения. Даже о честности размышлять не хочется. И о терпении – своем и чужом – совсем не мыслится. Я зачеркиваю страницы двумя кривыми линиями – крест-накрест. Все – пустое, обо всем уже сказано.

Даже о мальчике в ушанке, который, не отрываясь, смотрит в объектив, стоя около деревянного московского домика. Это мой папа, ему семь. И о нем все сказала эта фотография, тот человек, запечатлевший минуту, когда я еще не появилась на свет.

Обидно: я могу видеть фотографии отца, снятые до меня, а он не может смотреть те, что наснимали после него. Хотя у меня хорошая камера на айфоне, а еще мне подарили полароид, чтобы я складывала фотографии в альбомы, которые можно листать кончиками пальцев в жизни, а не на экране смартфона.

Обидно: Эстерхази не смог поговорить с отцом после того, как все об отце выяснил, но это ему и не нужно было – его настоящий отец застыл в воспоминании и он – сын – застал отца, будучи взрослым, то есть они оба были совершеннолетними и пробыли вместе – бок о бок – продолжительное время. Я ему и сочувствую, и завидую.

Я читала книгу Анни Эрно «Свое место». Это история об отце писательницы, простом рабочем, который просто умер в собственной постели, когда дочь приехала с внуком погостить к родителям. Эрно тяжело давалось повествование, потому что мало вспоминалось о папе, с которым не о чем было поговорить с ее подросткового возраста – отец не читал книг и единственную заботу видел в том, чтобы накормить, обуть и одеть дочку. Рассказчица не делится эмоциями – она сознательно выбирает путь сухого изложения фактов. Она излагала их так – сухо – в письмах к родителям, так же продолжает и после того, как один из родителей умер, возможно даже в память о нем. На протяжении чтения книги (читала в метро, глядя на попутчиков, пытаясь догадаться, есть ли у них дети, мужья, жены, утратили они своих родителей или еще нет) ловила себя на мысли, что завидую повествовательнице: ее отец дожил до внука, он увидел ее взрослой, познакомился с ее мужем, даже благословил их – своеобразно, по-деревенски, но сделал это. Я завидую тому, что у нее не было близости с отцом, что она просто была рядом, говорила, что проголодалась, а он отвечал: «Велика беда! Бери что хочешь». Я поняла: мне больно оттого, что отец не заботился обо мне физически, что я не могла брать все, что хочу из его холодильника, потому что у меня был только мой холодильник, а в нем никогда ничего не оказывалось, кроме просроченной бутылки молока – я забывала выпивать ее после покупки. Искупление вины, исследование жизни после смерти, книжные шкафы, библиотеки, стук пальцев по клавиатуре ноутбука, настольная лампа, горящая всю ночь, иллюзия бесконечного присутствия – это все, конечно, очень хорошо, но в этом нет прелести приготовленной папой с утра манной каши и сообщения, приходящего на вотсап. Вряд ли, конечно, он бы отправлял мне уродливые картинки-поздравления со всеми церковными праздниками, но даже случись такое – пусть. Велика беда! Пусть присылает, что хочет. Но только мне – на телефон.

Глава седьмая

Зияния

Отец Жан-Поля Сартра умер, когда ребенку было около года. Повзрослевшему Сартру очень понравилось, что его отец умер, – он считал, что благодаря такому счастливому стечению обстоятельств родитель подарил ему свободу и избавил от чувства вины, которое бы обязательно последовало, скончайся отец позднее. «Умереть – это еще далеко не все: важно умереть вовремя. Я блаженствовал: моя печальная участь внушала уважение, придавала мне вес; сиротство я причислял к своим добродетелям», – писал Сартр в автобиографической повести «Слова».

Сартр гордился тем, что отец, которого он никогда не видел, отец, умерший молодым, не стал для него авторитетом, не довлел над ним. Благодаря не-присутствию отца в его жизни, Сартр ощущал себя свободным.

Сартр провел детство с дедом, отцом матери. Дедом – критикующим, контролирующим дочь и внука, издававшим и переводившим книги, учащим внука разбираться и подчиняться, «читать» и «писать». Ненавидящим писательство и презирающим писателей.

Дед, кажется, заменил Жан-Полю отца, но Сартр никогда себе в этом не признавался.

«Свободный» Жан-Поль «без чувства вины» всю жизнь отрицал сам факт отцовства и сделал многое для того, чтобы никого не оставить сиротой, чтобы никто не смог подумать, что его сиротство – это добродетель. Его называли отцом экзистенциализма, он стал приемным отцом молодой любовнице, но у него не было собственных детей. Не оказалось и авторитетной фигуры со стороны власти или мироздания – Сартр всю жизнь был атеистом, ненавидел буржуазный мир и верил в светлое будущее коммунизма.

Сартр панически боялся смерти, но не старался ее победить или преодолеть. Он не гармонизировал реальность, а изображал катастрофу, даже упивался ею. «Чем бессмысленнее жизнь, тем невыносимее мысль о смерти», – писал Сартр, старающийся наполнить те годы, что отмечены чертой между датой рождения и датой смерти, чем-то полезным, чем-то запоминающимся, сделать заведомо бессмысленную и абсурдную реальность осмысленной, найти опору в самом себе и в своих убеждениях. Кажется, ему это удалось; он, ослепший в последние годы, знал, что удалось – возможно, его жизнь, в отличие от жизней большинства его современников, была не бессмысленна, а его смерть – абсолютно оправданна; во всяком случае, оправданнее смерти отца, умершего молодым от болезни (не героически и не так, чтобы кончина оказалась в новостных сводках).

«Где-то в прошлом я оставил молодого покойника, который не успел стать моим отцом и мог бы теперь быть моим сыном», – писал Сартр, пережив отца не только с точки зрения линейного, исторического, времени, но и с точки зрения времени личного.

В моей любимой сцене в фильме «Застава Ильича» герой зовет отца посоветоваться, узнать у него, мудрого, погибшего на войне, о том, что ему делать дальше, как найти себя в изменившемся – очень странном – мире.

– Что надо делать?

– Жить.

– А как? Как?

– Сколько тебе лет?

– Двадцать три.

– А мне двадцать один. Ну как я могу тебе посоветовать?

Сартр знал, что отец не только не посоветовал, но сделал лучшее из всего, что только мог, – избавил сына от собственных советов.

Первое, что я увидела в Париже, как только там оказалась, – могилу Жан-Поля Сартра и Симоны де Бовуар. Я не искала ее целенаправленно, просто прогуливалась по кладбищу Монпарнас, потому что мы сняли крошечную квартиру неподалеку. Я не знала, что это их могила, когда подходила к ней, – думала о том, что могила очень красива, что она – нежная, в августовских лучах – напоминала солнечные пляжи на Лазурном берегу. Я долго стояла и смотрела на даты рождения и смерти.

Jean Paul SARTRE 1905–1980

Simone DE BEAUVOIR 1908–1986

Я знала, что эти шесть лет после смерти Сартра Симоне дались очень тяжело, она утратила не только друга, сообщника, соратника, родственную душу, единомышленника, любовь и страсть, она потеряла смысл жизни. В Париж я приехала с тогдашним парнем. Он подошел ко мне, смотрящей на могилу Сартра и Симоны де Бовуар, и спросил, кто такая Симона де Бовуар. Я рассказала ему. Мне стало тоскливо оттого, что в моей жизни никогда не было человека такой силы, такого родства и такого авторитета, чтобы вот так – вместе и на всю жизнь. Возможно, в ту часть жизни я была свободна, если верить самому Сартру, но нет – я была, скорее, одинока. И мне было не с кем поговорить и некому написать.

3 мая 2016 года

Майские праздники провожу в одиночестве и праздности. Не хватает разговора с человеком, хотя до праздников этих разговоров было очень много и все они мне казались ненужными, никчемными от отсутствия «результативности».

Читаю «Записные книжки» Лидии Гинзбург. Не знаю, с чего вдруг их открыла. Наткнулась на фразу: «Олейников говорит, что Маршак – поэт для взрослых, которые думают, что он поэт для детей». Вспомнила о тебе. Вспомнила о том, что Маршак – мой первый поэт. Стащила его потрепанный сборник (огрызок собрания сочинений) из твоей огромной библиотеки. Читала перед сном, укрывшись одеялом. Он – мое первое ночное чтение, запрещенное, потому что к восьми мне, трехлетней, нужно бежать в детский сад. Но ни ты, ни мама за этим не следили. Помню мое счастье от открытия – он, такой родной, близкий, такой мой, пишет о простых вещах, открывает мне, что хорошо, что плохо, при помощи интонации дарует «солнце». «Мальчику полнеба подарили…» – как в стихотворении у Бориса Рыжего.

Прихожу в детский сад.

– Чем вчера занималась? – спрашивает воспитательница, обдавая резким ароматом каких-то дешевых – советских – духов.

– Читала книгу.

– Надо же! Какую? – улыбается ярко-красными губами.

– Самуила Маршака! – гордо отвечаю, поправляя лямки комбинезона.

– Как можно? Он же еврей! – сквозь ярко-красные губы проглядывают желтые зубы. Ее лицо расплывается, мое дыхание останавливается. Пробую вздохнуть – натыкаюсь на неприятный запах из ее рта, перемешанный с ароматом духов. – Что с тобой, деточка? Тебе плохо?

Выбегаю на улицу, еле сдерживая слезы. «Как можно? Он же еврей!» Не понимаю, что такое еврей, но чувствую, что что-то плохое. Еще впервые в жизни ощущаю нечто, что потом назвала бы ненавистью – к тому, кто оскорбляет любимое, почти святое. Оскорбляет, не желая оскорбить.

Догоняет на улице.

– Немедленно вернись в спальню, сейчас будет тихий час.

Возвращаюсь. Забираюсь на верхний ярус кровати. Дрожат руки и потеют ладони. Не сплю.

На полдник дали апельсин. Бросаю его из ладошки в ладошку. Падает. Поднимаю с пола. Бросаю снова. Наконец появляешься ты. В демисезонном пальто, в шляпе. Кидаюсь к тебе. Прижимаюсь лицом. Запах твоего – родного – одеколона.

– Она себя странно ведет сегодня целый день, не знаю, что с ней случилось, – улыбается тебе воспитательница. Ты вопросительно и дружелюбно улыбаешься в ответ. На улице – по дороге домой – мне:

– Что случилось?

– Маршак – еврей? – спрашиваю, хмуря брови.

– Еврей, – спокойно отвечаешь ты, гладя меня по голове. Выдираю свою косичку из твоих рук.

– Еврей, значит? А почему мне никто не сказал, что еврей? Зачем тогда разрешил мне книгу, раз он – еврей?!

Улыбаешься. Говоришь, что это всего лишь национальность, что все люди равны, что нельзя делить людей на «людей» и «не-людей».

Успокаиваюсь. Говорю:

– А почему же воспитательница делит?..

– Потому что в ней мало любви к отдельному человеку, мало знаний о человечестве. А может, по привычке, по глупости – все делят, и она делит. Но если тебе нравится человек, то совершенно неважно, кто он по происхождению, какое у него лицо, цвет кожи, разрез глаз.

Вот такое воспоминание случилось.

Спокойной ночи, папа.

Мой папа все еще старше меня, но наш разрыв с каждым годом сокращается. Я рада, что он не умер молодым и что не оказался на войне, что не писал письма с фронта, где значилось, что победа обязательно будет за нами, а ему ничего не нужно, он здоров и сыт, главное, чтобы все остальные были счастливы – мать, жена, дети, все матери, все жены и все дети. Я рада, что он не стал ни для кого зиянием, болезненным и ощутимым, каким для моей прабабушки, бабушки моей матери, оказался ее единственный сын, пропавший без вести на войне. Кажется, это единственное горе, с которым с трудом смирилась моя мама и не смирилась прабабушка, – это горе, невоплощенное, исчезающее, рассыпанное буквами в треугольном конверте. Пропал без вести, существовал ли, не существовал? Оказался рядом, будто ангел. Или – жив, но не вернулся? Может быть, вернется? Прабабушка верила, что вернется, когда уже никто не верил. Сидела в деревенском доме около окна с деревянными рамами и смотрела – украдкой – чтобы никто не подумал, что ждет. Готовила суп на пятерых, но воды подливала чуть больше, чтобы – если что – налить шестому.

Прабабушка умерла раньше, чем мой папа. Раньше, чем появился интернет. Лет семь назад все, что касается Второй мировой войны, оцифровали. Моя мама и мой брат нашли потерянную похоронку. Погиб – почти сразу, как перестал писать.

Я, кстати, не знала своей прабабушки. И она, и ее погибший на фронте сын для меня – зияния.

Глава восьмая

Кстати

Я скучаю по своему детству, и я скучаю по своему отцу, каким бы он ни был. Начиная писать эти письма, я ставила перед собой задачу – увидеть настоящего отца, высмотреть всю правду, выкрикнуть, высказать обиду от его ранней смерти, преодолеть травму, заняться терапевтическим письмом. Ничего из этого не вышло – я по-прежнему ему благодарна, хоть ни разу не высказала этого при жизни, и благодарна себе, преодолевающей все страхи, которые он мне внушил, себе, учащейся жить с жесткими стандартами.

Ему – им – ему и маме – было важно, что подумают о нем окружающие. Я знаю: он был тем человеком, которому хотелось самоутверждаться за счет других. В его время не были популярны эти термины – нарцисс и нарциссизм, – но в наше его бы точно так окрестили. Его бы назвали абьюзивным и контролирующим, патриархальным и эгоцентричным, равнодушным, любящим по-своему: дети – его отражение, поэтому они должны быть идеальными, вундеркиндами с ранним развитием. Он не принимал первых детей – они оказались не такими, как он хотел. Для него имели значение последние – с ними можно было сотворить то, что он творил с собственными учениками, вылепить их идеальными.

Я знаю: он принес много боли каждой из своих жен, усугубил детские травмы и комплексы моей матери. Да, он был идеальным мужчиной не только по деревенским меркам (кандидатская степень, не пьет, не курит, не гуляет), но и по меркам советским (поддерживает партию, верит в светлое будущее коммунизма). Он был идеальным мужчиной и внешне, и внутренне. Но идеальным для тех, кто готов был отдавать ему себя полностью, тех, что утрачивали личность рядом с ним, тех, что хотели отказаться от собственной индивидуальности.

Я знаю, что я похожа на него. Я эгоистичная и прямолинейная, грубо защищающая собственные границы, высмеивающая то, что оказывается не близко моим ценностям, то, что противоречит тем жестким стандартам, которые внушил мне он. Я знаю, что, если бы он дожил до меня сегодняшней – мы бы перестали общаться не потому, что он так безвинно и так нелепо умер, а потому, что наши взгляды друг на друга и на окружающий нас мир бы не сошлись. Никто из нас бы не сделал шагов к примирению. Мама и брат играли бы на два фронта – неловко улыбаясь и мне, и ему. Я бы не приезжала на семейные застолья, а потом – после короткого зимнего дня, в длинную февральскую ночь – проснулась бы от звонка матери или брата. «Таня, папа умер». И что-то бы оборвалось. Я бы поехала к нему на похороны в купейном вагоне. Я бы плакала на верхней полке и не могла уснуть от душивших меня слез. Я бы открыла ноутбук и начала бы первое письмо к нему – мы столько всего не сказали друг другу при жизни, у нас должно получиться договориться в посмертии.

Ночь с 9 на 10 июля 2016 года

Папа! Папа. Веду с тобой переписку два года – вот что поняла. За два года – тринадцать писем. Чертовски мало. За всю жизнь – ни одного дня без мысли о тебе. Много?

Хотелось бы написать: всякое происходит. Но толком не происходит ничего, все банальное, будничное, бытовое. Какие-то встречи, какие-то люди, какие-то посиделки, какие-то мелкие обсуждения и долгие, искренние, разговоры. Пытаюсь вспомнить «последние» ощущения, чтобы разом выложить тебе все. Но это «внутреннее» так быстро меняется, утекает – а что остается? Неужели ничего?

Недавно умер наш преподаватель. О таких, как он, говорят: «Не от мира сего». Никогда не был женат и жил среди книг, скупал их в огромном количестве (на восьми языках!) и – почти все – прочел. Удивительный, странный, противоречивый. Не просто «личность» – живой экспонат в музее под названием «Люди, которые рождаются, чтобы больше никогда не повториться». Когда узнала о смерти – разревелась на работе, пришла домой – лежала на кровати, в платье, поверх покрывала – вспоминала. Сжимая подушку дрожащими руками, говорила вслух (кому?): «Однажды он пришел к нам на лекцию, рассказывал о Прусте. Я почти не слушала – голова была забита какой-то очередной „любовью“, какими-то раздумьями на тему „Как жить дальше?“ И тут – слышу: „Помните, у Пруста есть отрывок про пирожные мадлен? Герой откусывает пирожное и вспоминает все, что с ним происходило, когда он это пирожное ел. И вы сейчас здесь – в институте – сидите за партой, видите каждую ее неровность, запоминаете, чтобы потом, когда не будет института, когда не будет меня, встретить эту неровность на другой парте и все это вспомнить – мой голос, ваши мысли…“ Свои мысли не запомнила, но голос, выражение его лица (вдохновенное!) – на всю жизнь».

Потом были похороны – он лежал в гробу, совсем не похожий на себя, статичный, не-жи-вой. Не подходила к гробу. Смотрела издали. «Когда не будет института, когда не будет меня…» Еще он говорил: «Ценность литературы в том, что в ней, даже умирая, никто никогда не умирает». На его столе лежал томик Сартра, он тряс Фолкнером, а мы через столы передавали какое-то редкое издание Джойса, что он притащил в своем рыжем портфеле.

А знаешь что? Сейчас лето, июль. В твоем – нашем с тобой – мире уже поспели арбузы, мы с братом едим пломбир за пять рублей, пока ты ведешь нас к морю. Спокойное море. Красивый ты. Волнистые волосы (ты проводишь по ним тонкими пальцами, рассуждая о чем-то серьезном), серые глаза (когда начинаешь шутить, они меняют оттенок, от голубого до изумрудного), широкие плечи, уверенная походка.

«Ну что, Вася, дома накопаем червей и завтра пойдем на рыбалку?» Туда, где женщинам не место. В мир «для мужчин». Я думаю: как хорошо, здорово, что мы – разные, что мы – мужчины и женщины, что у нас, у каждого, разные (свои!) миры. Вы привезете рыбу, мама станет разделывать ее во дворе на железной доске. Я буду морщиться – терпеть не могу рыбу. Шипение на кухне – рыба на сковороде. Запах на весь дом. Моря, рыбы, счастья, детства. Семьи.

А потом я возьму велосипед и поеду по узкой дороге, ведущей к реке. Давя на педали, не буду ни о чем думать, потому что в сознании останутся только стихи, которые мы с тобой выучили, только песни, что ты включал мне на новеньком магнитофоне (а я все думала: зачем привез его сюда – в наш морской, пахнущий тишиной и свободой дом?). «Ночь тиха пустыня внемлет богу и звезда с звездою говорит…», «А в городе том сад все травы да цветы гуляют там животные невиданной красы…». Вспомню, как впервые услышала эту песню: ты повел меня в театр, отвечая на бабушкино «Ей всего три года, чего она поймет в театре?»: «Не поймет, так запомнит». Огромные лестницы, синяя сцена, занавес, высоченные люстры, люди, похожие на кукол, в смешных нарядах, декорации замка – как же это забавно. И тут – надо всем – музыка. «Папа, такую музыку может сочинить только бог». Киваешь (ты – атеист!). «Кто любит тот любим кто светел тот и свят пускай ведет звезда тебя дорогой в дивный сад…»

Папа! Где-то, когда-то я прочла: «Все уйдет, религии забудутся. Останется только это: просто сидеть на стуле и смотреть вдаль». Я знаю, что ты сейчас (мой, настоящий, живой) этим и занимаешься. И в твоем одиночестве на этой – вечной – рыбалке, где мне нет места, я тебя люблю.

В детстве мама оставляла записки – когда уходила на работу, когда уезжала. Она подписывала, где в холодильнике находится суп и какая еда остается на плите. Каждый раз – под запиской – была подпись: «Целую. Мама» или «Люблю. Мама». Ты застал ограниченное количество этих эпистолярных нежностей, мы же – прожили с ними все детство. И хотим еще. А еще – каждый день в сообщениях – в вотсапе и телеграме (я недавно установила на мамин телефон телеграм, а ты, папа, даже не знаешь, что это такое).

Город детства кажется мне игрушечным, совсем маленьким. Игрушечные люди ходят в нем по магазинам, игрушечные мужчины возвращаются уставшими с игрушечных заводов, игрушечные дети изнывают от жары на левом берегу Дона, игрушечные девушки ходят в игрушечные клубы и выпивают игрушечные коктейли, знакомясь с игрушечными парнями.

Прошлое – всегда – кажется нам игрушечным, потому что мы из него вырастаем. Бывшее – плюшевое, ностальгическое. Моя детская комната, моя подростковая кровать, мой бывший город, моя последняя школа, мой прошлый – и единственный – институт.

Но ты, папа, не игрушечный, ты настоящий. Ты выплыл за границы былого, тебя нет нигде, и поэтому ты такой притягательный. Мой – бывший – воображаемый – запретный.

Я была влюблена – а может быть, до сих пор его люблю – в человека, которого тоже не существует, он – тоже – запретный, папа. Если загуглить его имя и фамилию, то поисковик не выдаст ни одной его фотографии. Я это знаю, потому что начинаю каждое утро со вбивания его имени и фамилии, пытаюсь понять, жив он или уже умер. Такая роскошь – исчезнуть навсегда с радаров, не наследить во всемирной сети – недоступна почти никому. Возможно, лишь таким, как ты – умершим до изобретения социальных сетей.

Где-то я прочитала, что в современном мире под съемку попадаешь, как под дождь. Мне очень понравилась эта метафора, она меня захватила – я долго ее обдумывала, испытывая дерзкую радость неофита. Но потом вспомнила о тебе, о том человеке, о моем бывшем начальнике, о многих мужчинах, которые не были мне безразличны, – под съемку попадаешь как под дождь – у меня не осталось видеозаписей с ними, хотя в моем телефоне сотни, тысячи видео моих друзей, чужих котов, собак, детей. Папа!

В нашем южном городе начиналась гроза. Ураган гнул деревья. По телевизору объявляли штормовое предупреждение. Моя бабушка, мамина мама, помня страшилки о том, как в деревне умер человек, потому что не выключил телевизор в грозу, вырубала из розеток все электроприборы. Мы сидели в темноте, боясь шелохнуться, вслушивались в раскаты грома. В гостиной – я, брат, мама, бабушка. Ты либо в экспедиции, либо в кабинете, либо уже мертв. Но все равно как будто с нами и как будто сейчас войдешь. Войдешь для того, чтобы нарушить эту идиллию – когда члены твоей последней семьи, с разным уровнем образования и чуткости к окружающему миру, ощущают родство, вслушиваясь в раскаты грома. Никто из них не думает о том, как научиться читать в три года и какие были предпосылки к Крымской войне. Они счастливы, потому что умеют – бессовестно сблизившись – победить смерть. А ты – извини – не знаешь, как это сделать.

Мне покупают мобильный телефон. Мы выбираем его с мамой в магазине мобильных телефонов в нашем городе. Мобильный телефон стоит дорого, но мама знает, что он мне нужен, – настали такие времена. Она откладывает деньги, чтобы купить новые телефоны и мне, и брату, а сама пользуется нашими старыми мобильниками, ведь они не сломались, просто устарели, перестали быть модными для нас. Ты бы такого не потерпел.

Я писала сообщения с этого телефона одноклассникам прямо на уроке. Смски стоили денег, я тратила эти деньги на слова для тех, к кому могла бы обратиться через десять минут – на школьной перемене. Деньги – на слова, на слова – не в телеграммах. Папа, мне столько всего нужно тебе рассказать! Ты меня за это отругаешь.

Но есть и интересное, папа: в нашем книжном магазине, куда не доходили экземпляры редких книг, то есть всех книг, которые ты хотел бы купить, стали продавать сборники «смсок». Тоненькие книжки – они стоили пятнадцать-двадцать рублей. В этих книжках были примеры того, какие сообщения можно отправить другу, подруге, парню, который тебе нравится, девушке, которую ты хочешь покорить, жене, мужу, зятю, теще, сестре, брату, тете, дяде, бабушке, маме, папе, – такой письмовник двадцать первого века. Ты, наверное, думаешь, что твоя дочь не стала бы тратить на такое деньги – она всегда умела писать письма без чужих подсказок. Как бы не так – в книжном магазине в тринадцать лет я покупала только эти методички. Но ни разу ими не воспользовалась.

«Если бы ты интересовалась тем, чем интересуются другие девочки, – куклами, прическами или подружками, ты бы не была моей дочерью, потому что нам бы не о чем было разговаривать», – как-то сказал ты мне. А еще говорил, когда я призналась, что хотела бы стать писательницей, что писательниц не существует, потому что ни одна женщина не сравнится в таланте с мужчиной. Ты считал, что женщине нужно заняться чем-то другим. Я спросила, как ты думаешь, смогла бы я стать женой какого-нибудь писателя. Ты смутился и не знал, что ответить. Чесал переносицу, проводил пальцем по губам. Сменил тему. Мы ехали в автобусе. Замолчали минут на семь. Перед тем как выйти на остановке, которая называлась переулок Коллонтаевский, но все – даже кондукторы – звали ее Старая Почта, потому что рядом с остановкой действительно – лет пятьдесят назад – была почта, откуда отправляли письма: в Москву, за границу или на фронт, ты посмотрел на меня и сказал: «Хорошо, если будешь размышлять между тем, чтобы стать писательницей или женой писателя, выбирай быть писательницей, это честнее и почетнее». В тот день я относилась к тебе с особой нежностью – купила тебе квас на собственные деньги и не злилась, что мы опоздали в поликлинику из-за того, что ты зачитался каким-то сборником в книжном магазине.

Однажды – на рынке – там всегда орала музыка на всю Ивановскую, как говорит мама, – ты подвел меня к ларьку с кассетами и сказал, что я могу выбрать, какую захочу. Тебе хотелось сделать мне приятное, и ты выглядел неловко, странно и нелепо – в своем сером, стильном, пиджаке около мужчины в дешевой рваной кожанке, жующего пирожок, – он то и дело перематывал песни в бумбоксе и говорил: «Вы спрашивайте, что хотите, я подскажу». Ты никогда не слушал попсу, а я в семь лет – слушала. Я хотела кассету с «Фабрикой звезд», она была самой дорогой, лицензионной, я боялась, что ты мне ее не купишь. Но ты купил – попсу, на рынке, мне. У меня сжалось сердце, и я до сих пор не могу вспоминать этот момент без стеснения в груди.

Нажалуюсь: твой сын в подростковом возрасте, когда тебя уже не стало, слушал на полную громкость 50 Cent (уже не на кассете, а на диске), чем смущал нашу соседку бабу Катю, которая, кажется, все-таки что-то понимала по-английски.

Ты учил меня кататься на велосипеде, возил в свои любимые города, показывал любимые фильмы и песни. Ты отдавал все твое и делился всем, чем мог. Ты не научил меня жизни, но помог разобраться в смерти. Я очень тебе благодарна.

Записала все это перед сном, легла спать. В середине сна приподнялась, чтобы задать тебе вопрос: «Кстати, я рассказывала тебе?» – и заметила, что ты исчез. Ты не был настоящим собеседником, но я с тобой будто бы – как всегда – поговорила.

Часть седьмая

Глава первая

Некрологи

Она любила писать некрологи – на ее странице вконтакте только упоминания умерших, прощания с ними, больше никаких записей. Она заметила, что у ее любимого преподавателя в фейсбуке[24] тоже – записи о том, в котором часу состоится панихида, и больше ничего – ни размышлений о политической повестке, ни цитат из студенческих работ с насмешливыми комментариями. Она сказала об этом человеку, в которого когда-то была влюблена:

– Ты заметил, что у него на странице – только панихиды?

– Нет, но заметил, что у тебя на странице – только некрологи.

Последняя запись на странице преподавателя была о панихиде ее бывшего начальника, ее названного отца. Последним некрологом на ее странице был некролог Эдуарду Лимонову, который умер за неделю до того, как пришла весть о смерти одного из главных мужчин ее жизни. Она не смогла написать о начальнике некролог, только – захлебываясь слезами – читала чужие.

Эдуард Лимонов – как и начальник – умер за несколько дней до карантина, через два месяца после того, как ВОЗ назвала COVID-19 пандемией (она читала эту новость с утра, вставая с холодной январской постели, где спала в равнодушном к миру одиночестве; не почувствовала ничего). Информация о смерти Лимонова застала ее, когда она вела урок по скайпу на айпаде – сверху, над скайпом, мелькали уведомления – сначала с новостных сайтов, потом сообщения друзей. «Умер Эдуард Лимонов», «Ты читала? Лимонов умер???» Казалось, что Эдуард Лимонов никогда не умрет. Она поделилась новостью с учеником – он тоже взволновался.

На следующий день она написала некролог:

узурпация власти: «ну ничего, лимонов еще жив»

падение рубля: «зато лимонов живой, бодрый»

пандемия: «таня, мы же договаривались, что конец света наступит, когда не станет лимонова»

вчера, 17 марта 2020 года, умер эдуард лимонов.

нам – детям, ничего не понимающим в этом мире, – нужен взрослый, дед, отец, который скажет, что он точно знает, что делать.

нам не нужен скучный, всезнающий «взрослый», нам нужен тот, кто скажет, что мы свободны, что мы можем делать все, что захотим, и если нам что-нибудь за это будет, то мы это переживем, а если не переживем, то – черт бы с ним, наша смерть станет национальным трауром. но лимонов такой один – был, есть, будет – поэтому нам – хватающим последнюю пачку гречки с полки «Ашана», постящим в инстаграмах[25] глубокомысленное «самоизоляция, день третий», торгующимся с авиакомпанией «победа», с ужасом наблюдающим за крушением корпораций, нам, бездействующим по отношению ко всему, что происходит в нашей стране, – очень важно помнить, что когда-то, совсем недавно, один наш современник «все потерявший, но ни хуя не сдавшийся» сидел на нью-йоркском балконе, смотрел вниз, и у него было «много времени впереди».

но, наверное, сейчас – выйдя из съемной квартиры (а ведь мог купить несколько собственных) на последнюю в жизни – смертельную – операцию, предвещая «национальный траур» и требуя «закрытые от общественности» похороны, – он сидит на этом балконе и ухмыляется тому, как рушится весь – оставленный «детям» – мир.

Под ним – сорок три лайка и четыре репоста. Для ее старенькой странички вконтакте – это много, обычно у нее десять-пятнадцать лайков и один репост. Она думает о том, что не написала ничего неочевидного и, может быть, даже пережала с драматизмом, но для нее не имело значения то, как друзья и подписчики отреагируют на пост, ей было важно поделиться эмоцией, написанные – искренне, а не по служебной надобности – некрологи похожи на зажигалку, которую подносят к леденящему ощущению смерти.

Она не написала ни одного некролога своему начальнику. Пыталась зафиксировать эмоции в заметках на айфоне, но собрать их воедино – не получалось. Кем он был – для нее? Другом, наставником, авторитетом, идеальным собеседником? Человеком, которого она – как и других названных отцов – придумала, чтобы жить в иллюзии защиты? Кем он был для других? Человеком из «Википедии», гениальным исследователем, каким-то преподавателем, превосходным лектором, талантливым писателем, въедливым библиографом? Ей нравилось собирать образ начальника из некрологов других людей, тех, кто его очень хорошо знал: вот итальянская исследовательница рассказывает, как он любил выпивать пиво и коньяк, когда приезжал к ней, в Рим, ей кажется, что он приезжал последний раз совсем недавно, но – если посчитать – это было давно, до того, как у него обнаружили заболевание желудка и он перестал пить крепкий алкоголь; они ходили около фонтанов и развалин и говорили о литературе, потому что ни о чем, кроме как о литературе, он не мог говорить так запальчиво, с такой влюбленностью. Вот его бывшая секретарша делится нежностью – он задерживался после работы и долго разговаривал с ней, спрашивал, как она живет, помогал, когда нужно было помочь, он никогда не рассказывал ничего о себе, говорил только о ней, ей сейчас неловко, а тогда это казалось естественным. На панихиде выступали его коллеги по университету – говорили, что он был «кирпичом в сюртуке», загадочным человеком, всегда сдержанным, всегда собранным, готовым помочь, но при этом закрытым, открывающимся не всем.

Для нее он не был «кирпичом в сюртуке», еще она знала о том, что – если бы он оказался на этих похоронах, то улыбнулся бы такому определению: «кирпичом в сюртуке» обожаемый им Розанов называл Сологуба. Она любила задавать вопросы, поэтому знала о нем гораздо больше, чем другие – не задававшие ему вопросов, воспринимавшие его – гениального библиофила – составителем комментариев к их собственным жизням.

Для нее он был – своим – какой бывает пришедшая с работы мама, переодеваясь в домашний халат, каким оказывается отец, когда меняет преподавательский костюм на дачные треники. Он поздравлял ее с днем рождения, присылал цветы и – неизменно, каждый год – имейл со словами: «Вот тут в аттачменте вам всякие коты и прочая живность», действительно – прикрепляя документ с котами и всякой живностью. Ей становилось тепло от этих сообщений, она любила их получать.

Он рассказывал о том, как учился в Литинституте, как переехал в Москву из родного города, как оставил там бывшую жену и дочь (она не знала, но чувствовала, что он не был инициатором развода, такие, как он, не разводятся, а живут делом жизни, поддерживаемые – в идеале – невзрачной и любящей женой, но – на практике – они выбирают в жены тех, кто тоже хотел бы иметь дело, тех, кто оказались главными героинями собственной жизни; эти героини и бросают таких, как он, – направленных к миру, но не к ним, отвечают разрушением и болью на равнодушие). Он любил дочь – писал ей письма – вежливые, приветливые, нейтральные. Дочь отвечала ему тем же – сдержанной нежностью. «Привет! В мае ты будешь дедушкой! Я, кажется, соскучилась».

Он показывал ей студенческие фотографии – острые скулы, длинные волосы – прическа в стиле шестидесятых (хотя он родился только в шестьдесят первом) – кажется, она называется shaggy, очки в роговой оправе, которые создавали законченный образ. Губы тонкие, как нитки. Ямочка на одной щеке – открывается при улыбке, – она оставалась до последнего дня его жизни, на панихиде – воя от горя – его мать вспоминала об этой ямочке: «Солнце мое, зайчик мой, как же я без тебя? Приходит домой, улыбается, и жизнь лучше становится. Как же я теперь?»

Она – тоже – не видела ни смысла, ни мать, ни гроба – глазами, которые застили слезы.

На панихиде не было его дочери. Только мать. Панихида проходила в Москве, а дочь осталась там, в городе отцовского и своего собственного детства. Дочь находилась со своей дочерью. «Поздравляю с дочерью! Это дело хорошее, желаю вам всяческих успехов в этом». – «Спасибо, мы сами очень рады! Два года мечтали».

Родной дочери на похоронах не было. Там оказалась только она – названная дочь.

На работе им выделили автобус, чтобы они – всем коллективом – могли приехать на похороны. Она не хотела коллективом, она хотела сама, в одиночестве. Но у нее был парень, который не мог выдержать ее молчаливого горя и проживал его – это горе – с ней (до их окончательного расставания оставалось ровно полгода). Накануне панихиды она купила много – четное число – красных роз – потратила почти все деньги, что выделила на еду. Эти розы стояли у них на кухне, перевязанные черной лентой. Она ходила в ванную, всякий раз бросая на них взгляд заплаканных глаз, и ей становилось не по себе: значит, это все взаправду.

Она долго выбирала черное платье – у нее их несколько, хотелось выбрать то, в котором она не была счастлива, и то, которое не было офисным. Они проснулись в семь утра и сели в такси. На панихиде было много людей, хотя ВОЗ предостерегала от многолюдных собраний, – сначала они рассеянно бродили по двору больницы, потом собрались около гроба в помещении. В конце марта стоял январский холод, в новостях сообщалось количество смертей от коронавируса – смерть била рекорды. Говорили, что скоро объявят карантин и все будут сидеть дома. Она старалась не брать в руки телефон и не читать уведомления. Самое страшное уже случилось – прямо здесь.

Перед гробом говорили речи. Ей тоже кивнули, но она не смогла ответить – голос отказал. Она плакала всю панихиду – беззвучно. Она думала о том, стало бы ей легче, если бы на этих похоронах присутствовал священник, как бывает у верующих и как не случилось у ее начальника-атеиста? Она вспоминала о том, что на похоронах биологического отца священника не было, и легче ей не стало до сих пор.

Известная исследовательница литературы русской эмиграции, видя горе прощающейся матери, решила ее неловко поддержать: «Ваш сын всю жизнь занимался Иваном Буниным и Георгием Адамовичем. Иван Бунин и Георгий Адамович умерли. Но мы помним их за то, какими они были, за их труды. Они живы в нашей памяти, в собственном творчестве». Мать плакала не переставая, не обращая внимания на слова исследовательницы.

Ее возмутил этот монолог – ей казалось, что матери, пережившей собственного ребенка, абсолютно все равно, останется ее сын в вечности или нет, будет жить в своих трудах или умрет в безвестности. Мать в своем горе одинока, как и он – нашедший единомышленников в прошлом, среди умерших людей – одинок в своей смерти.

Она думала о том, что фраза «Мы рождаемся одни и умираем одни» – это не банальная сентенция. Действительно: они все здесь собрались, чтобы проводить в последний путь человека, который был дорог каждому из них. Но этот человек умер, когда рядом не было матери, – в больнице, в запахе медикаментов. Но даже если бы они все окружили постель умирающего, он бы все равно умер в одиночестве, потому что они – все остальные – продолжили бы жить.

Она не поехала на кладбище и не видела, как закапывают гроб. Ее парень предложил ей зайти в торговый центр – пообедать и купить свечки для торта: у его коллеги был день рождения.

Глава вторая

Его не было, но он был

Она приходила на чужие семейные застолья – слушала, как общаются между собой близкие и дальние родственники – говорят о погоде, обсуждают новостные сводки, ругают президента, расспрашивают о планах – после школы, института, работы, пенсии, покупки квартиры, строительства дома, выплаты ипотеки. «Эти огурцы свои, домашние», «У Пашки уже трое, как только справляются», «Развелись? Да вы что!», «Пенсионный возраст хотят еще поднять, слышали?».

В их маленьком городке застолья проходили шумно; на улице, где только частные дома, всегда было слышно, у кого сегодня пируют, – по попсовой музыке – сначала восьмидесятых, потом девяностых, затем начала нулевых. Когда был день рождения у соседа, служившего в Афгане, потерявшего друзей на войне и в бандитских разборках, из колонок доносился шансон, когда отмечали девяностолетний юбилей бабушки Доры – Людмила Зыкина, а у них дома – после смерти отца – праздновали очередную свадьбу дяди по маминой линии: на всю улицу кричала Верка Сердючка, сообщая о том, что все будет хо-ро-шо. На застольях при жизни папы музыки из магнитофона не было – пели под гитару или под баян, сидя во дворе их частного дома.

После того как уехала из города, она перестала приезжать на семейные застолья. Родственники по маминой линии, мамины подруги стали казаться ей незрелыми и слишком провинциальными из-за их политических взглядов, отношения к браку и тому, можно ли в семьях бить детей («Нас били – и ничего, нормальными выросли»). Они транслировали то же, что слышали от собственных родителей, бабушек и прабабушек, хотя, когда были в ее возрасте, клялись, что никогда не будут повторять эти рассуждения. «Вырастешь – поймешь». Она чувствовала, что уже не вырастет, что останется такой же – с сентенциями, подслушанными не у старших родственников, а прочитанными в книгах.

Она думала о том, что понимает женщин, которые перестали общаться с родственниками, никогда не выходили замуж и не рожали детей, а всю жизнь занимались наукой, ездили на конференции в серых пиджаках, сдержанно улыбались и почти не старели – их голоса, взгляды, волосы и шеи были такими же, как двадцать лет назад, лишь появлялись небольшие морщинки около глаз и кожа на руках – если присмотреться – становилась более сухой, словно плохо натянутой на кость. Они не бегали из кухни в столовую, из столовой на кухню, не носили еду и не собирали тарелки после ужина, чтобы потом – несколько часов – их отмывать. Они не расспрашивали детей об их успехах в детском саду, школе, университете, на работе и в личной жизни, не пытались угодить дядюшке, который за свою жизнь заработал целое состояние и презрительно озирался в их гостиных, не спорили с мужем в «Икее» и «Перекрестке», не вели таблицу трат и расходов, так, чтобы хватило на полгода и на всю семью, не брали кредит на учебу для детей, не отпрашивались с работы на новые похороны и не плакали на поминках очередной бабушки. Она боялась – одновременно – и стать такой женщиной, и не стать ею.

Он – ее начальник – ввел ее в мир науки. Комментарии и вступительные статьи к книгам, пахнущим типографской краской, поездки в Рим, Верону, Париж, Стокгольм, Лиссабон, Вашингтон – на научные конференции, бесконечные разговоры – руминации – на одну и ту же тему, которая волновала их обоих, на которую – они оба – могли бы написать совместную статью. Садились и писали. Статья выходила за двумя подписями – его и ее.

Она понимала, что такая жизнь отличается от той, нормальной, с машинами и квартирами, воскресными поездками на дачу, закруткой абрикосов и помидоров, снятием пенки с вишневого варенья, желанием пристроить детей в хорошую школу и университет, но ничего не могла с собой сделать – ее тянуло к этому одинокому человеку, который предпочел дни в русских библиотеках и европейских архивах наблюдению за тем, как взрослеет его дочь.

Он любил позднего Платонова, а она – раннего. Они часто спорили с ним о влиянии и воздействии на читателя, обсуждая произведения раннего и позднего Платонова. «В прекрасном и яростном мире…» – как-то начал он, когда она доливала кипяток в его синюю кружку. «Что?» – не поняла, но чувствовала: начнется новый спор. «Рассказ Андрея Платонова „В прекрасном и яростном мире“ – это то, что вы, Таня, в Платонове цените больше всего. Но этот рассказ поздний, написанный в начале войны. Это фантастический рассказ – о двойном восстановлении зрения, которое не имеет научных доказательств. Это рассказ и религиозный – чудесам, которые якобы творит бог, никакие доказательства и не нужны. Это мой любимый рассказ».

Приходит домой и читает, глядя в окно на летние сумерки, в которых она – всякий раз – ощущает себя одинокой и оставленной, сиротой. Рассказ ей не нравится – ни с точки зрения языка, ни тем, как прописаны персонажи. Но она – по привычке и от нежности – читает все, что советует ей прочесть ее начальник, – она ни на минуту не забывает о том, как ей с начальником повезло, гонит от себя мысли о его смерти – нет, он никогда не умрет.

Любимый рассказ ее начальника – о машинисте и помощнике машиниста. Она знает, что тема поездов и человеческих отношений – та, что идет изнутри, из нутра Андрея Платонова. В каждом произведении он пишет о мастере и подмастерье, об отце и сыне. Здесь – «В прекрасном и яростном мире» – «сын» – помощник – восхищается «отцом», который ведет паровоз «с сосредоточенностью вдохновенного артиста». Но машинист неприветлив – он равнодушен к коллегам и относится к помощнику так, будто бы не доверяет ему, – перепроверяет работу. Машинист гордится собственным мастерством и превозносится над другими людьми, ему не хочется учить помощника, он нуждается только в восхищении и самоутверждении.

Она думала о том, что они все атеисты – и Платонов, и ее начальник, и она, но произведение можно рассмотреть с точки зрения христианской оптики – во имя Отца и Сына и Святого Духа. «Отец» – машинист Мальцев – в результате случайной аварии становится слепым, но никто не верит в его слепоту, потому что слепым он оказался только в момент аварии, в другое время герой был зрячим. Его сажают в тюрьму. За него заступается только «сын» – настаивает на том, чтобы перепроверили, заново оценили «виновность» мастера. При перепроверке мастер слепнет окончательно – его выпускают из тюрьмы и дают пенсию – по инвалидности. «Сын» сам становится хорошим машинистом. Он испытывает жалость к слепому «отцу» и, несмотря на прежние обиды, предлагает бывшему мастеру проехать на его паровозе. «Отец» доверяет «сыну», душа его распахивается, и он видит «весь свет» таким, какой он есть, этот «прекрасный и яростный мир», который не должен быть добр по отношению к человеку, но человек может испытать нежность и сочувствие к другому, в этом и заключается свобода выбора – жить во грехе или стараться греха избежать. «Сын» становится «отцом» и защищает «отца» как родного «сына».

Она говорила начальнику о том, что этот рассказ можно прочесть иначе – с атеистической точки зрения: бог-отец не любит сына, не хочет ему добра, но сын так нуждается в любви и тепле, что готов заслуживать эту любовь что есть сил. Они обсуждали, что у Платонова часто «последние становятся первыми», дети оказываются на месте родителей, побежденный учитель дарит портрет победителю-ученику. Они оба знали, что это не только у Платонова, это – вообще – закон жизни и смерти.

Во время этих разговоров они пили чай или вино в его кабинете. Там всегда были открыты коробки конфет – на любой вкус: к начальнику часто приезжали российские и зарубежные исследователи, студенты и аспиранты, журналисты – из онлайн-газет и с телевизионных каналов. Она жадно вслушивалась в каждого посетителя, но молчала, стараясь не выдать собственного присутствия, думая о том, что читает на лице начальника каждую мысль и знает, какую фразу он скажет следующей.

Он не только дал ей первую работу, из-за него она перестала бояться путешествовать. Когда они вместе оказывались в незнакомом ей городе, он легко обходился с официантами, умел вести непринужденные беседы в аэропорту и ориентировался в пространстве свободно, почти без навигатора. Он умел принимать города такими, какие они есть – никогда не критиковал сервис или дороги, не возмущался надписям на стенах. Он всегда знал историю города, в котором они оказывались, и радостно – непринужденно – пересказывал ее, когда они были в пути.

Она впервые оказалась в самолете, когда летела в Прагу по его заданию. Аэропорт был просторным, в нем пахло мандаринами. Вся Прага источала приятный аромат – булочек с корицей и надежды на то, что мир – огромный, красивый, прекрасный и яростный – в хорошем смысле – будет к ней добр. В каждом архиве Европы работники относились к ней вежливо и, кажется, с какой-то умиленной симпатией. Она любила занятия литературоведением за это – в России возрастные ученые и библиотекарши уважали ее и ее однокурсников, восхищались молодыми людьми, решившими заняться филологией, потому что молодежь – как известно – не читает книг и в библиотеки не ходит. Он – ее начальник – тоже смотрел на нее тем взглядом, который обычно бывает у отцов, когда они видят свою дочь на школьном спектакле в главной роли – смесь недоумения, нежности и гордости.

Тридцать лет назад – когда она только родилась – он ездил в Москву из города детства – встречать пожилую Ирину Одоевцеву, вдову Георгия Иванова, вернувшуюся из эмиграции. Тридцать лет назад он понял, чем хотел бы заниматься всю жизнь. Занимался литературоведением, почти ничего не зарабатывая, никуда не сворачивая с выбранного пути. Она восхищалась им таким: «кирпичом в сюртуке» для других – человеком с острыми пальцами и острыми скулами, любящим отцом для нее – человеком с ямочкой на левой щеке.

Она заходила на его страничку вконтакте (32 друга) и просматривала фотографии, которыми он не делился в фейсбуке[26] (4566 друзей), – здесь не выступления на конференциях, но посиделки после. На одной из фотографий он с бокалом вина слушает известного телевизионного журналиста в итальянском кафе – на столах вазы с фиолетовыми цветами, рядом – улыбающиеся женщины, на фоне – горы и лазурное небо. Фотография подписана: «Тост за женскую половину нашего коллектива». Она умиляется этой непосредственности, потому что знает – он полюбил эту командировку и уважительно отнесся к каждой женщине. Она думает, что он с ними шутил, а они ценили его скромное обаяние, приветливость, вежливость и ненавязчивость. Она сама любила в нем это, она хотела это запомнить, хотя и не верила, что он может умереть (но пережитые смерти сформировали в ней привычку останавливаться и думать о том, что тот или иной момент нужно обязательно зафиксировать и воспроизвести в памяти, как уже однажды бывший, законченный, потому что он не повторится никогда, и сейчас – в самом моменте – нужно осознать его конечность). На следующий день – после того как она наблюдала за ним в соцсетях – он накидывал ей на плечи пальто. Она смущенно улыбалась.

«В советское время, Таня, оказаться за границей было труднее, чем на том свете», – начинает рассказ о ее начальнике их коллега, ей почти семьдесят, она немногим старше ее начальника, но выглядит и мыслит так, будто они родились в разные тысячелетия. Коллега рассказывает о том, как начальник расцветал в европейских городах, как становился собой, рассказывая попутчикам об архитектурных сооружениях и мировой литературе. Она представляет его таким – молодым, счастливым, оказавшимся пока не на том свете, все еще на этом, но ином, новом («Но люблю мою бедную землю, оттого, что иной не видал»).

Она рассматривала его фотографии из Лондона и Ливерпуля – он ходил по местам любимых рок-н-ролльных групп, снимался с кружкой пива в легендарных барах и выглядел по-настоящему счастливым. Эти фотографии не выкладывают в филологические паблики, когда речь заходит о нем, не ставят на афишу чтений, посвященных его памяти. Эти фотографии – только для нее и еще тридцати одного друга, которых он добавил вконтакте.

Когда он уезжал в командировки, она оставалась за главную. Проверяла почту, отвечала на звонки, листала файлы с архивными материалами, ходила в библиотеки и просила сканы статей, которые и ему, и ей были нужны для очередной книги или статьи. Его не было, но он был – она писала ему каждый день, потому что каждый день ей было необходимо его присутствие.

Он спрашивал ее об отце. Она ему отвечала – честно, но стараясь придать словам бодрость, ей казалось, что так она не будет навязывать свое горе, а превратит его, это горе, в интересную историю – с завязкой, кульминацией и развязкой; он же любит истории и вопросы эти задает тоже – для истории. Иногда она рассказывала выдуманные факты – чтобы привлечь его внимание, удивить, чтобы он ее пожалел или наделил тем качеством, которого в ней нет, но когда-то – якобы в глубоком детстве – было, ведь она поступила так, как поступил бы каждый совестливый человек. Он никогда ее не хвалил и никогда не ругал, он вообще ее не оценивал. Она была ему благодарна за это и тоже не оценивала его – восхитительного, идеального, вдохновляющего, – принимала таким, какой он есть.

Она говорила ему, что в детстве сожалела о том, что не может быть во всех местах одновременно, быть рядом с каждым человеком. И что мир казался ей несправедливым: находясь с одним, она скучала по другому, оказавшись с другим, хотела вернуться к первому. Такая же история была и с городами: в Ростове она хотела в Питер, приехав в Питер, мечтала вернуться в Ростов. Он слушал ее с доброй ухмылкой, с умилением – как смотрела бы любящая страна, встречая своего заблудшего ребенка, как любовалась бы мать собственным – выросшим – плодом. Она никогда не скучала по другим, когда была рядом с ним, но всегда скучала по нему, когда оказывалась в компании других.

Она часто о нем говорила, поэтому первая получила множество соболезнований в день его смерти. Раньше дочери, вместо его никому не известной матери. «Я сочувствую тебе», «Сердце разрывается за тебя», «Я очень тебя люблю, приезжай».

Когда он умер, она то и дело видела на улице и в метро людей, похожих на него. Ей хотелось окликнуть каждого тощего мужчину со светлыми волосами, каждого мужчину с острыми пальцами и в очках с квадратной оправой. Каждый раз после такой встречи (которая на самом деле никакая не встреча) у нее дрожали руки. Она приходила в пустой кабинет, садилась на холодный стул, смотрела на шкаф с его книгами и тихо плакала.

Они не совпали часами – в последний год перед своей смертью он ее поторапливал, говорил, что сейчас цейтнот, но нужно найти время, чтобы успеть как можно больше. Ей – во влюбленности, молодости, насыщенности личной жизни – казалось, что она успеет абсолютно все: такие статьи и такие книги должны делаться лет за пятнадцать, а не за три месяца. Она не знала, что ему осталось (было отведено?) совсем немного. Она корила себя за то, что порой не отвечала на его письма неделями и не выполняла некоторого обещанного, думая о том, что времени у них – их общего – громадье (его любимое словечко, но упоминал он его чаще всего, говоря о планах – «планов громадье»).

Он не записывал своих лекций – на видео и на диктофон. Он не считал, что этим нужно заниматься, не видел ценности в собственном голосе, жестах, манере речи, считал, что пережить его должны только его статьи и книги, чужие – рассказы и стихи, которые он собрал и прокомментировал – академически. Сохранилось лишь короткое видеоинтервью, которое он давал телеканалу «Россия». Там он улыбчивый, сдержанный и нежный. Говорит о Тургеневе и Набокове – двух писателях, которых страшно не любил. Никто не узнает, как он говорил о любимом. А она не захочет пересказывать, потому что ей будет важно оставить эти ямки на щеках и гусиные лапки около глаз себе.

Глава третья

Религиозный мир

Она поступила в институт и поселилась в общежитии. Ее соседкой стала поэтесса. Они подружились и часто говорили – лежа на узких кроватях, по ночам. Поэтесса рассказывала о том, что у нее был деспотичный отец-алкоголик и смиренная мать. Отец держал в страхе всю трехкомнатную квартиру, расположенную в центре Смоленска: мать пряталась в комнате, дети под столом, бабушка – мама мамы – вступала в открытую конфронтацию и получала удары – по плечам, по бокам – от отца. Поэтесса поступила в Литинститут не с первого раза – в прошлом году баллов оказалось недостаточно. Она писала стихи с детства и с детства мечтала оказаться в Москве, поступить именно в Литературный институт.

Поэтесса любила стихи Есенина и актера Сергея Безрукова, который играл Есенина в одноименном сериале. Поэтесса водила ее на спектакль «Хулиган», где Безруков читал стихи Есенина, – у них были бесплатные билеты, разрешенные студентам творческих вузов, – они сидели на неудобных стульях на балконе. Соседка-поэтесса шепотом повторяла за Безруковым строчки, а иногда – перед паузами – произносила грядущую строку до актера. После спектакля они шли по ночным московским бульварам, соседка громко декламировала «Исповедь хулигана» и называла себя специалисткой по Есенину: «Я ведь все, абсолютно все о нем знаю».

Поэтесса рассказывала о том, что ее не любили в школе и что в Смоленске у нее была единственная лучшая подруга. Их звали одинаково, их дни рождения были в один день, они ходили друг к другу в гости, сидели за одной партой, виделись каждый день, кроме воскресенья, потому что по воскресеньям подруга занималась чем-то загадочным, почти мистическим. Соседка звонила подруге, трубку брала ее бабушка, соседка звала подругу к телефону, а бабушка отвечала: «Ее нет, она ушла в гости». Соседка ревновала подругу к «гостям» и каждый день пыталась выяснить, где они с мамой пропадают по воскресеньям. Однажды – под страшным секретом – подруга рассказала соседке, что они с мамой ходят в протестантскую церковь на другом конце города, там они молятся и едят пирожные целый день, с другими прихожанами. Соседка позавидовала подруге и попросила маму записать ее в церковь. Мама – внучка партийного деятеля и коммунистка – недоуменно восприняла желание дочери и отказалась «записывать» в церковь.

Дочь обнаружила католический костел неподалеку от города и неуверенно в него заглянула. Там ее принял священник, познакомил с другими детьми-прихожанами. Соседка стала ходить туда – «в гости» – каждое воскресенье. С детьми-прихожанами ей было скучно, но молиться нравилось – она становилась на колени перед иконой Девы Марии и шептала обо всем, чего ей бы хотелось: пятерку в четверти по геометрии, розовое платье, чтобы брат не тягал ее за волосы, чтобы отец вышел из запоя, хорошо сдать ЕГЭ, поступить и уехать навсегда из Смоленска.

Когда соседка рассказала священнику из Смоленска о переезде в Москву, он посоветовал ей ходить в московский храм – в собор Непорочного зачатия Пресвятой Девы Марии. Соседка не могла сдружиться с однокурсниками, они считали ее странной, не очень умной и смеялись над теми банальными, но непосредственными наблюдениями, что она высказывала на парах по классической и современной литературе. Поэтесса нашла друзей в католическом храме – среди тех, кого тоже не принимали в обычной жизни, но могли принять здесь, в молодежном оратории, после мессы на русском языке. Поэтесса чувствовала себя своей в этом храме – в нее влюбился язвительный католик, тридцатилетний девственник, который два года провожал ее до общежития и не думал о том, что до свадьбы может быть секс. Секса и не было – поэтесса рассталась с этим, заинтересовавшись другим, тем, что собирался в монастырь, писала тому, другому, письма и говорила о том, как нуждается в его защите. Поэтесса – всегда и везде – искала защиту.

Соседка звала ее с собой в католический храм. Она ходила – с соседкой. Ей не нравились люди, которые оказались в молодежном оратории, – она сознавала, что это сборище тех, кто в реальной жизни оказался лишним: смешливая девушка в длинном закрытом платье, повторяющая «я крейзи, поэтому никто не хочет со мной дружить»; язвительный еврей – короткостриженный, в очках, с кривыми зубами, подшучивающий над тем, что она не девственница и любит вечеринки; двадцатичетырехлетний парень с круглым лицом и розовыми щеками важно говорящий о том, что нужно быть скромной, что стыдно женщине высказывать собственное мнение, что необходимо жить по заповедям и каждый день ходить на мессы. Круглолицый работал историком в школе и рассказывал о том, какие нынче симпатичные одиннадцатиклассницы. Когда она отозвалась на его монолог недоумением, он ответил, что ей кажется это возмутительным, потому что она дожила всего лишь до девятнадцати, в двадцать четыре – много позже – она поймет, что мужчина должен воспитать женщину с малых лет, только тогда в современном мире она будет добродетельной. В оратории был тридцатилетний мужчина с сальным взглядом – он внимательно наблюдал за тем, как ее соседка ест шоколадную конфету, и сказал, что она слишком эротично ее облизывает, попросил быть скромнее – так не облизывать. К этому мужчине льстилась активистка – так она для себя ее назвала – блондинка с быстрыми движениями рук и тела, которая играла на гитаре, вязала, плела браслеты из мулине, стыдила остальных девушек тем, что они ничего не умеют в быту и замуж их никто не возьмет.

Она наблюдала за этими людьми, этим людям не нравилась ее роль наблюдателя, они хотели сделать ее объектом – давали задания кого-то позвать, принести гитару, расставить тарелки, помыть посуду, рассказать о том, откуда она и как познакомилась с поэтессой. Она думала, что эти люди карикатурны. Она боялась, что, если напишет какой-нибудь рассказ – с натуры, – опишет каждого из этих людей, читатель скажет, что таких людей не бывает, она все выдумала, и закроет произведение на середине.

Она хотела покинуть молодежный ораторий и оставить соседку наедине с ее вымышленным богом и новыми друзьями-неудачниками, пока не познакомилась со священником – отцом Фредериком. Он приехал из Польши и говорил на ломаном русском. Он громко – заливисто – смеялся, обладал прекрасным голосом и слухом, знал и умел играть множество божественных восхвалений на гитаре, находил подход к каждому человеку. Ей даже было грустно оттого, что отца окружают такие неудачники, а не нормальные люди. Чем чаще она оказывалась в оратории, тем сильнее и разрушительнее было осознание: неудачники ее не принимают, она не может обманывать неудачников – она верит в их бога не так сильно, как они; она не может обманывать себя – да, мессы и молитвы – это все очень хорошо, это очищает душу, но не помогает ей, потому что она поверить не может, что в двадцать первом веке вера в бога кого-то спасет. Она ощущает себя одинокой. Отец Фредерик приглашает ее в келью, и они разговаривают – об учебе, о литературе («Я читал вашего писателя, Федора Достоевского, и знаешь, Таня, что мне больше всего в нем понравилось? Есть у него произведение „Преступление и наказание“, в нем персонаж – Мармеладов – ничтожный герой на первый взгляд, но добрый и милый на второй – живет совсем не по-божески, но он несмотря ни на что верит в то, что бог его примет. Он так и говорит: сначала к богу придут все достойные, красивые, а потом он опустит глаза, увидит их – недостойных – и скажет: и вы, свиньи, заходите»), о религии, о ней и ее отце. Она не знает, интересна ли она отцу Фредерику как собеседница, либо он просто выполняет свой священнический долг, но эти беседы помогают ей ощутить себя нужной, помогают быть признанной и принятой. Она любит отца Фредерика за бесконечное принятие, она тоже – выходя из кельи в весеннее солнечное утро – хочет любить и принимать.

Она звонит отцу Фредерику и говорит о том, что не может поверить в бога, что утратила возможность верить хоть во что-либо, ей необходимо сомневаться, она не может жить без сомнения. Но ей пусто и одиноко, что в этом сомнении ее не примет религиозный мир, тот мир, который каким-то невероятным образом оказался ближе к богу (и истине?), чем она. Отец отвечает, что религиозный мир не может не принять ее, потому что никакого религиозного мира на самом деле не существует. «Все мы – грешники, – говорит отец Фредерик. – За грехи каждого из нас умер Иисус Христос, и порой бывает так, что неверующий ведет себя как самый настоящий христианин, а тот, кто каждый день ходит в церковь, может оказаться убийцей».

Она сталкивалась с разными священниками – православными и католическими. Ее отказывались исповедовать православные, потому что «в сердце свое она не может впустить бога», ее отказывались слушать католические, потому что она не хотела становиться женой и матерью и говорила о том, что сомневается в том, что брачный союз – априори священный.

Ее соседка вышла замуж в двадцать четыре года – за одного из неудачников, еврея по отцу и русского по матери, с квадратным лицом и психическим расстройством, соседка родила от него, передумавшего уходить в монастырь, сына. Она перестала быть ее соседкой, перестала быть поэтессой – работала тьютором в колледже и смм-щицей в магазине подгузников. Католический, религиозный мир отказался их развенчивать – несмотря на то, что муж ее бил и запирал в квартире, священники – на совещании священников – решили, что ничего не доказано, а молодые должны помириться – ради общего сына.

Отец Фредерик – из мудрейшего из отцов – превратился в подростка с вымученной улыбкой. Он хотел помочь ее бывшей соседке, но не знал, как пойти против серьезных моралистов и бескомпромиссных убеждений мужа ее бывшей соседки в том, что никакого домашнего насилия не было, а они все еще любят друг друга. Отец Фредерик говорил соседке, что «будет разговаривать и будет убеждать», но – даже став отцом настоятелем – не сумел поговорить и убедить. Отец остался тем – воскресным папой – встречающим молодежь с гитарой в оратории, приглашающим в келью – на макароны с сыром и разговоры о религии, литературе и людях.

Глава четвертая

В прорези никаба

Когда ей было десять, отец разрешил ей читать все книги в его библиотеке, кроме одной – набоковской «Лолиты». Он, стоя на стремянке, запихивал эту книгу на верхнюю полку, игнорируя собственную ББК. Она запомнила, где стоит книга, но не доставала ее, пока отец был жив, – ей всегда казалось, что в его библиотеке, когда он отсутствует, спрятана видеокамера. Но, даже если никакая видеокамера не спрятана – папа поймет, какие книги она открывала, – у него связь с его библиотекой.

Она прочитала «Лолиту» в двенадцать. В двенадцать же ей попался дневник Лоры Палмер – в их доме еще не было компьютера, но компьютеры уже завезли в школу, на уроки информатики. Многие из ее одноклассников, кто никогда не пользовался интернетом, сошли с ума – скачивали на диски запрещенные фильмы и музыку, фотографии любимых групп, интервью актеров, режиссеров и музыкантов. Она где-то услышала имя Лоры Палмер – о ней никто не знал в ее городке – ни дети, ни взрослые. Она поняла, что это что-то вроде «Лолиты» – запретное, непонятное многим, порнографическое. Она скачала на диск дневники Лоры Палмер, распечатала их в чьем-то офисе, где торговали информацией из интернета или с флешки, цена страницы – два рубля. Стащила из библиотеки запретную «Лолиту» и пыталась понять, что такое страсть, секс и жизнь.

Она впервые столкнулась с таким – страх, уязвимость, гнев, который выразить невозможно, и одиночество – тотальное одиночество, почти сиротство. У Лоры – при живых родителях, у Лолы – без них. Мужчины выбирали их на место дочерей, делали вид, что оберегают, но на самом деле ими пользовались – не за их красоту, открытость и любовь к миру, а за внешность – нимфеточность – за то, что они просто живут и они просто подростки.

Она ощущала себя похожим образом – в запертой клетке. Ей не с кем было поговорить о смерти отца, никто не хотел ее слушать, она никому не планировала доверять. Она знала, что, если бы в ее жизни появился заменитель отца – взрослый мужчина, который смог бы втереться к ней в доверие, она бы ему отдалась так же, как эти невинные девочки – отвратительным мужчинам.

Ее подруга – ровесница – тоже оказалась беззащитной. Ее мать пила, отчим намекал, что еще немного – и она станет сочной, а бабушка работала, чтобы прокормить внучку. Ее подругу изнасиловал в машине сорокалетний мужчина – он обещал, что довезет ее к озеру, в котором она могла бы искупаться. Ее подруга не говорила слово насилие, но они обе знали, как это называется, обе не понимали за что. Они не сказали ничего взрослым, потому что взрослых рядом не было. Когда они обе стали взрослыми – тридцатилетними, они встречались в стильном кафе во время ланча и боялись посмотреть друг другу в глаза: детская тайна остается с детьми, не доверяется взрослым.

Она с детства знала, что взрослые мужчины пользуются детьми, она с детства боялась взрослых мужчин. В девятнадцать она доверилась отцу Фредерику, потому что однажды – в келье – он признался ей, что у него не было ни с кем сексуальных связей, что он в десять лет решил доверять только богу и любить только его – и женщины, и мужчины интересовали отца Фредерика исключительно платонически.

Она ходила на мессы каждое воскресенье, стараясь не встречаться с молодежью из оратория. Когда ее окликал школьный учитель, которого под руку держала девочка лет шестнадцати, она старалась сделать вид, что не слышит его, и упиралась взглядом – то в телефон, то в книгу псалмов, лежащую на скамье.

Поэтесса была увлечена отношениями с короткостриженным язвительным евреем и кивала ей при встрече в храме, держалась прямо и важно – это были ее первые серьезные отношения, соседка ощущала себя женой профессора, как она ей – втайне – признавалась, хотя ее парень не был никаким профессором и учился во второразрядном техническом вузе.

Она была в храме одна, она любила свое одиночество в этом храме. После пар ей нравилось проезжать несколько станций в переполненном метро, выходить на улице 1905 года, видеть указатель, ведущий не к храму, а к Ваганьковскому кладбищу, думать о том, что однажды она все-таки туда, на это кладбище, попадет, вспоминать, что там находится могила Есенина, а Есенин близок и любим ее соседкой, которую ей не хочется встретить сегодня в храме, потому что одиночество, вырванное из насыщенных будней, обидно с кем-то делить. Идти по направлению к храму в сумерках зимой и на закате весной, размышлять о той легкости, с которой ей дается жизнь, и благодарить бога за эту радость от простого существования. Приходить в полупустой храм, кланяться и креститься, закрыв за собой тяжелые двери.

Она часами просиживала около иконы с огромным Иисусом Христом, смотрела в его глаза – кем-то нарисованные. Ее успокаивало его спокойствие, она от него заряжалась радостью. Ей была необходима эта передышка и это не-одиночество с нарисованным Иисусом. Она знала, что у нее все хорошо: ей не нужны сейчас – в девятнадцать – серьезные отношения, она учится там, где мечтала учиться, ее окружают любящие люди – друзья, которые готовы помочь ей разобраться в том, чего она пока не понимает, и разделить с ней те будни, в которых невыносимо и им, и ей. У нее есть даже влюбленность – платоническая, – она сама не хочет, чтобы это чувство переродилось в сложные отношения между двумя людьми, ей важно, чтобы влюбленность дополняла ту эйфорию, которую она испытывает от жизни – вдыхая запах ранней весны, обнаруживая утренние солнечные лучи в начале февраля, получая поздравления с днем рождения от человека, который ей небезразличен.

Она приходила в храм в надежде встретить теплый взгляд отца Фредерика и его радостное восклицание – проговаривание ее имени. Она приходила в храм в надежде вспомнить, каково было приходить домой, когда был жив ее биологический отец. В доме отца – биологического – нужно было притворяться: хозяйственной, участливой, вовлеченной, смиренной, добросердечной, трудолюбивой, эмпатичной. В доме отца ценилось послушание, в доме отца нельзя было перечить. Позже, влюбившись в мусульманина, она читала о мусульманских обычаях, ей казалось, что она все это где-то видела – в детстве, в доме отца. Правда, в доме отца не верили в бога, потому что богом был он – ее биологический отец.

Дом биологического отца был святыней – там нельзя было безобразничать, там не курили и не говорили бранных слов, никто – ни один гость ее папы. Позже, когда она оказывалась на чужих семейных застольях, там, где было много людей, кто-нибудь, выругавшись матом, почему-то поворачивался именно к ней и извинялся. Она не видела себя со стороны, но представляла, как выглядит – два горящих глаза под длинными ресницами в прорези никаба. Иногда ей хотелось быть такой – холодной, отстраненной, загадочной, недоступной.

Костел – как называла храм ее соседка – не стал для нее домом. Обретя крепкие связи со светскими друзьями, она стала насмехаться над религией, будто бы в отместку за то, что религиозные изгои, социальные неудачники не приняли ее в свою компанию, за то, что православный священник отказался ее исповедовать (после этого она позвонила отцу Фредерику, который сказал, что священник был неправ – исповеди заслуживают абсолютно все люди, «и вы, свиньи, заходите»). Когда кто-то радостно рассказывал о Символе веры или эпизоде из Священного писания, она закатывала глаза и с недоуменной полуулыбкой смотрела на окружающих: какое на дворе тысячелетие?

Ее часто не пускали в православные – российские – церкви, хотя она всегда туда стремилась, непонятно зачем. Священники отказывались с ней говорить, потому что чувствовали в ней не искренний интерес, а желание их уязвить. Они представляли ее насупленной, дерзкой и язвительной. Возможно, она такой и была – с каждым верующим, которого встречала. Но она знала, чувствовала: если бы кто-то был к ней нежен, участлив и добр, как отец Фредерик, она бы многое для него сделала и поверила бы в несуществующий религиозный мир.

Каждый раз, когда она проходила около храмов, ее руки начинали чесаться – от нервов. Она воспринимала храмы как что-то запретное, принадлежащее особенным людям, голым королям, которых видят по-настоящему только те, кого не заманить в их секту. Она вспоминала верующую бабушку и атеиста-отца и не понимала, на чьей она стороне. Хотелось бы быть на отцовской, но – все же – что, если бог все-таки есть? Не могли же люди столько веков заниматься ерундой? Она крестилась перед сном, обуреваемая тревогой за жизни любимых людей, крестное знамение – то православное (большим, указательным и средним, сложенными вместе, лоб – живот – правое плечо – левое плечо), то католическое (всей ладонью, лоб – живот – левое плечо – правое плечо), она читала автоматически, по инерции, «Отче наш», выученный наизусть еще в раннем детстве, когда садилась в такси или в самолет; она оборачивалась в аэропорту, когда ее провожала мама, – смотрела, как она ее крестит, по воздуху, по-православному. Она закрывала глаза и видела уставшую бабушку, готовящуюся ко сну: «Слава тебе, Господи, вот и день кончился», – говорила она, запирала двери и оборачивалась к иконам, чтобы помолиться, прежде чем уснуть.

Она ссорилась с матерью – в подростковом возрасте, – бабушка гневалась: «Сегодня Прощеное воскресенье, в такой день нельзя ссориться, большой грех кликаете». Когда бабушка умерла, она подумала, что и правда – накликали.

В дни, когда она не ощущала тревоги, вера в бога казалась ей ужасной глупостью, она со стыдом вспоминала крестные знамения перед сном. Она думала об отце, который никогда ничем подобным не занимался, а потом пыталась представить, что он чувствовал в последние мгновения перед смертью, понимал ли, что он умирает, или это случилось неожиданно, вспомнил ли хоть одну молитву? Бабушка умерла в собственной постели, в блаженстве и старости, он – в агонии и аду от чужой ненависти, от чужого желания убивать. Это совпадение или как-то связано?

Она боялась не верить, потому что вера оказалась выгодной в том мире, где ей довелось жить. Вера связана с политикой и деньгами, за веру больше не нужно страдать, многим удобно быть верующими людьми. Она боялась, что вера – это договор с кем-то значимым, но не хотела лицемерного договора, поэтому и бросала вызов каждому верующему, страдая от этого вызова. Ей было больно оттого, что она нигде, что у нее нет дома – ни в коммунистическом, научном, атеизме, ни в жизни во Христе.

В их частном южном доме – на границе с Украиной – отключали электричество. В холодном октябре они зажигали свечи – мама готовила со свечами, она делала уроки и грела ладони, потом они ужинали – при свечах. Без телевизора и радиоприемника – сами с собой, со светом у их ладоней.

В келье у отца тоже не было света, но не потому, что его отключали внешние силы, он сам щелкал выключателем и зажигал свечи – со свечами уютнее. Он наливал ей чай, наклонялся – доброжелательно, нежно, по-детски: «Ну рассказывай, как поживаешь».

Глава пятая

Младшая дочь

Еще один названный отец не был с ней близок. Он не был близок ни с кем, но многим казался родственной душой. Так часто бывает в университете с любимыми преподавателями: сначала ты удивляешься встрече с ними, потом вдохновляешься и ждешь каждой лекции, затем боишься, что эти лекции закончатся, после окончания лекций стараешься встретиться с преподавателем на конференции, поговорить в коридоре или перечитываешь конспекты, затем – взрослеешь и иронизируешь над бывшим кумиром: его взгляды кажутся нелепыми в новом мире, ты изменился, а он остался прежним – там, в твоих воспоминаниях.

После получения диплома на конференциях и писательских семинарах она встречалась с разными людьми, окончившими ее институт. Они вспоминали людей из прошлого, сверялись в именах, фамилиях, прозвищах и шутках, часто говорили о ее любимом преподавателе, так она и узнала, что многие девушки были в него влюблены и называли его батей, а неожиданно возникшую страсть к нему связывали с daddy issues. Девушки, смеясь, рассказывали о том, как пытались привлечь его внимание: зазубривали все билеты, чтобы отвечать без подготовки; просиживали часы в библиотеках, чтобы сдать ему идеальную курсовую; загорали в парке всю весну, чтобы на летней защите дипломов, где он был оппонентом, предстать перед ним в лучшем виде; поджидали во дворе института, около его машины, с пачкой его любимых сигарет – вдруг, захочет составить компанию, перед тем как уехать; интересовались старообрядцами, потому что он однажды сказал, что его привлекают люди, интересующиеся старообрядцами; садились за первую парту и цыкали на тех, кто шептался на его лекциях; говорили деканше, что смогут отвезти документы к нему домой самостоятельно, если получат его адрес; просили его читать их прозу или стихи и писать им на почту, после того как прочтет. Она улыбалась, думая о том, что они делали многое, а обращал он внимание только на нее. Переставала улыбаться, осознав, что в этом убеждена каждая – он смотрит только на нее.

После выступлений на научных конференциях и разговоров в кулуарах ей часто писали на почту возрастные литературоведы – кто-то предлагал делать общий проект, кто-то прикреплял ссылки и документы, которые могут пригодиться для ее исследования. Некоторые литературоведы обращались к ней по имени-отчеству, другие – ее всегда это смущало – называли ласкательной формой имени. Тем, кто обращался ласкательно, она старалась не отвечать – они требовали ответа («Жду от тебя весточки») и интересовались ею как очередной молодой аспиранткой, а не человеком, который после их смерти продолжит дело их жизни. Тот преподаватель – названный отец – тоже частенько бывал на таких конференциях и встречал ее с теплым равнодушием, она не могла объяснить себе эту смесь заинтересованности и отстраненности, казалось, что они знают друг друга очень хорошо, сходятся во всем, что связано с литературой, но нет какой-то связи, одной ниточки, которая бывала с другими мужчинами, с другими названными отцами.

Он преподавал советскую литературу. Их деканша – звонкая, работающая в их институте больше сорока лет – рассказывала о том, как он удивлял ее на экзаменах по истории КПСС. Он приходил в костюме, тянул билет и сразу отвечал. Наизусть. Деканша никогда не пыталась определить, правильно он отвечал или нет, просто наслаждалась его приятным голосом и ставила «отлично». «Возможно, он что-то говорил не так, я не знаю. Он статный мужчина, в костюме и в галстуке был. А сейчас молодится, ходит в джинсах».

Он – действительно – ходил в джинсах. Она застала его еще молодым преподавателем (молодыми преподавателями на их кафедре считались те, кому не исполнилось шестидесяти) – когда она впервые увидела его, ему было пятьдесят два. Она не думала о том, сколько ему, – его размеренная речь, остроты, узкие пальцы, сжимающие ключи от машины, которыми он постукивал по столу, желая привлечь внимание аудитории, полуулыбка, нежный взгляд, начитанность, эрудированность, способность в нужном месте сказать слово «фигня» и мастерски орудовать междометиями – все это было молодым.

Он любил советскую литературу, которую преподавал. Ему нравилось часами говорить о Платонове, Бабеле, Зощенко, Мандельштаме, пролетарских поэтах, производственных романах, разгроме, молодой гвардии, городах и годах, городе Эн, Павке Корчагине, РАППе и напостовцах, Маяковском и Есенине, Волынском и Авербахе, Булгакове и Горьком, Твардовском и Шолохове, Троцком и Сталине… Он не был коммунистом, как ее биологический отец, он даже хотел сбежать из Советского Союза в эмиграцию, когда проживал собственную юность в чтении запрещенных книг. После распада СССР он выходил на митинги в защиту СССР, потому что был рассеян и растерян – он не знал, на чью сторону вставать и к какому миру примкнуть. «Это был последний раз, когда я интересовался политикой. Больше я на выборы не ходил», – признавался он ей с сардонической ухмылкой, которая – с одной стороны – призывала одобрить его аполитичность, с другой – должна была сымитировать полнейшее равнодушие к тому, что думает о его политических взглядах какая-то студентка. Она ничего не думала о его политических взглядах, только вслушивалась в интонации его голоса, ими наслаждаясь.

Она никогда не могла понять, шутит он или говорит серьезно. Особенно это касалось Сталина – он видит в Сталине гения или чудовище? Она не могла понять, но чувствовала, что ей срочно нужно это узнать. «Все неоднозначно», – ответил он с полуулыбкой. Она впервые задумалась о том, какой он видит ее, вспоминает ли о ней, когда приходит домой после работы, или все студентки за все годы преподавания слились у него в одну, бесконечную? Она после каждой пары подходила к нему с вопросами, потому что стеснялась задавать их при одногруппниках. Она знала, что в эти моменты за ней наблюдает мальчик, в которого она была влюблена, что он ревнует ее к названному отцу, но ничего не могла сделать: подходить к этому преподавателю после пары и задавать нелепые и странные вопросы стало ее ритуалом.

Он зачитывает отрывки из газет тридцатых годов, стоя около кафедры. На моментах, которые ему хотелось бы подчеркнуть, отрывает взгляд от ноутбука и с усмешкой оглядывает аудиторию. «Он пишет – "гений современного человечества", это – понятное дело – о Сталине. А вот реклама фильма, который тоже представляет Сталина, тут его называют "любимый учитель и друг советских киноработников". Любимый! Учитель! А как вам стихотворение некого Льва Длигача? Называется "Речь Ленина". С вашего позволения я его продекламирую:

Нашу землю движет и колышет

Сталина отцовское тепло –

Он ей улыбается светло,

И она его дыханьем дышит.

Отцовское! Сталин ведь у нас – как вы знаете – «отец народов»».

«Твардовский… Твардовский – человек из народа. Он и есть народ. Как Василий Теркин. Представляете, человек из народа становится главным редактором "Нового мира". И что ему делать прикажете? Пастернака публиковать?»

Он читает вслух «Страну Муравию». Перед тем как прочесть отрывок – смеется, не может сдержать смеха. Она думает о том, что он читает этот курс больше десяти лет – неужели смеется каждый год?

Он женат на бывшей студентке – это знают все. У него от бывшей студентки дочь. А еще есть дети от первого брака. Он на тридцать лет старше бывшей студентки. Его младшая дочь бывает на их парах, когда ее не с кем оставить: молодая жена работает в школе и иногда ходит с классом в театр по вечерам. Младшая дочь сидит за последней партой и рисует. Она часто поворачивается и наблюдает за его младшей дочерью. Иногда – в усталости от институтского дня границы реальности размываются, и она видит на задней парте не его вежливую и улыбчивую малышку, а себя десять лет назад. Папа забрал ее из школы, скоро он закончит лекции, возьмет ее за руку, они зайдут в магазин, перед тем как прийти домой, будут готовить ужин, потом она сядет за уроки, а он за проверку рефератов. После программы «Время» он придет к ней в комнату и спросит, как прошел ее день. Потом она уснет – при нем или без него.

Она посмотрела на преподавателя. Он, рассказывая о чем-то, наблюдал за ней. Их взгляды встретились. Они оба смутились и отвернулись.

Он еще жив, но умрет, когда его дочь будет совсем юной. Он, внимательный к смерти, знает об этом. Он дает ей больше, чем требуется – знаний, заботы, участия. Его дочери очень повезло, но она пока этого не понимает.

Хочется подойти к дочери и сказать, что она – это его дочь из будущего, хочется дать ей много советов, как делают авторы дурацких книжек, предназначенных двадцатилетним и тридцатилетним, написанных теми, кому за сорок: «что нужно сделать до тридцати», «чего я не знал в свои двадцать, но хотел бы знать». Ее всегда раздражали эти «путеводители по жизни», уравнивающие жизненный опыт, делающие его универсальным.

Глава шестая

По-справедливому

Преподаватель как-то сказал, что в некрополе у кремлевской стены захоронены Сталин и Гагарин. Признался, что это сводит его с ума. «Советский Союз при Сталине – это страшная вещь: так много восхитительного, так много отвратительного. Тот, кто хочет понять, какими удивительными бывают люди и вместе с этим какими чудовищами они оказываются, должен узнать историю Советского Союза. Я живу на свете больше пятидесяти лет, тридцать из них занимаюсь литературой, и до сих пор не устал узнавать этот период в истории нашей страны».

Она прикрыла глаза и задумалась, когда осмотрелась и прислушалась – поняла, что студенты с их семинара обсуждают захоронение Ленина в мавзолее. Ей показалось, что такое уже где-то было, возможно во сне: она сидела в аудитории, а ее однокурсники вместе с ее любимым преподавателем спорили о том, нужно ли хоронить Ленина. Она опустила голову на сложенные на столе руки.

Ей снились панорамные окна дома, за ними – море. Волны – трепетные, ласковые – усиливались с каждым вздохом осеннего ветра. Небо – серое – матовое. По берегу – ведомая ветром – прыгает кем-то забытая красная кепка и резко контрастирует с пастельными цветами пейзажа – грифельным, темно-лазурным, бирюзовым, нежно-розовым. Дрожат пальцы, веки, громко бьется сердце. Она слышит музыку – звучит какой-то советский гимн – мажорный, радостный. «Бессмертие, товарищи, только вперед – к бессмертию», – слышится чей-то сдавленный голос, будто из радиоприемника. «Богданов и Гастев развивали идеи вечной молодости, стремились к тому, чтобы не умерли они и те, кто им дорог – их любимая партия», – говорит море голосом ее преподавателя. «Когда умер Ленин, некоторые большевики, одержимые идеями врача Богданова, захотели воскресить вождя. Сначала его тело нужно было заморозить – большевики заказали дорогое холодильное оборудование из Германии и стали монтировать морозильные установки в одной из кремлевских башен. Некоторые – мягко скажем – неглупые люди, реалисты, к этой идее отнеслись скептически. Вы слышали о Феликсе Дзержинском? Так вот. Он спрашивал у некоторых большевиков: "Как вы собираетесь замораживать тело с нашими перебоями с электричеством?" В итоге Ленина оставили в мавзолее – чтобы каждый, в том числе и вы, родившиеся после распада Союза, смог увидеть великого человека.

Ей кажется, что она падает в пропасть. Резко вздрагивает, поднимает голову. «Давно уже пора оставить в покое его тело! Вы думаете, гуманно, что у нас в центре России лежит труп без внутренностей? Вообще – нормально, что Кремль стоит на чужих костях?»

Он преподавал литературу, любил двадцатый век – советский и эмигрантский – и скептически относился к современности, несмотря на то что его кафедра, где читали лекции о литературе двадцатого века, называлась кафедрой новейшей литературы. Он иронизировал над произведениями ее однокурсников, был жестоко-остроумным, когда его выбирали оппонентом на защитах чужой прозы или стихов («У студентки в одной из глав присутствует фраза: „Пожалуй, лучше ничего не писать“ – вот здесь я с ней согласен»). Он – всем своим отстраненным видом – говорил, что звание писателя нужно заслужить и быть писателем не так просто, как думают некоторые студенты Литературного института.

Она доверяла ему полностью и хотела добиться его расположения – несмотря ни на что. На парах она высказывалась о литературе советской и эмигрантской. Волновалась – сбивалось дыхание, дрожал голос. Казалось, что все смотрят только на нее и ожидают ее провала. Преподаватель – успокаивающе и нежно – говорил: «Мы обсуждаем все-таки сложные вещи, многие из которых недоказуемы, поэтому волноваться естественно. Продолжайте. Есть вещи, которые невозможно объяснить словами, я уверен – вам они доступны, как никому». Она часто вспоминала о доступности ей невыразимого и ощущала себя счастливой – ей хотелось быть доброй, любящей и талантливой, ей хотелось уметь хорошо писать и говорить важные вещи – для того, чтобы он ее ценил, чтобы он о ней – после того, как она уйдет из института, а он в нем, этом институте, останется – помнил.

«Подойдите ко мне, я прочел ваше эссе», – сказал он однажды – во всеуслышание – после лекции. Она сидела за партой с однокурсником, который был в нее влюблен, и, не дослушав его историю, не извинившись, подошла к преподавателю. Однокурсник разочарованно смотрел ей вслед, презрительно оглядывая ее синюю юбку.

Преподаватель говорил о том, что она умеет описать реальную жизнь с какой-то особой любовью, с какой-то еле уловимой нежностью. Он сказал, что уже давно перестал любить мир и наслаждаться каждым днем, что уже давно не ведет – даже в голове – заметок об окружающей жизни, что это счастье – еле уловимое – заканчивается вместе с молодостью и он надеется, что в ней не закончится никогда. «Хотелось бы, чтобы вы ожесточились, но не так, как я, и не так, как какой-нибудь Ходасевич, а по-особенному, по-справедливому». Он смотрел ей прямо в глаза и улыбался. Она не поняла ни слова из того, что он сказал.

Летом – между первым и вторым курсами – она работала в книжном магазине. Расставляла книги, советовала их немногочисленным посетителям – книжный находился на неприметной улице в спальном районе Москвы, поэтому там сложно было оказаться случайно и часто приходили женщины с детьми, которые спрашивали, есть ли в наличии тот или иной учебник, а она отвечала, что у них только художественная литература. Эту художественную литературу она и читала, сидя на табуретке около кассы, закинув ногу на ногу. Она скучала по институту и любимому преподавателю – без него жизнь казалась скучной, пресной, не интеллектуальной. Она говорила себе, что интеллектуальность и интерес к миру должны быть в ней самой, а не в преподавателе, которого она – до конца – даже не знает, но ничего не могла с собой сделать, без него она ощущала себя никем – пустым местом, копировальной бумагой.

Она знала, что он не интеллектуал в полной мере – у него нет богатейшей родословной, его мама, которую он перевез из родной деревни в ту, где он купил дачу, с трудом читает по слогам и уважает то, что сделано руками, сильнее того, что создано при помощи интеллекта. Но гордится сыном, который сумел выучиться, выйти в люди и целыми днями листает книжки и рассказывает о них студентам. «Моя бабушка – крестьянка, и все, что связано с нормальной жизнью, я узнал от нее. Книги только помогли сформулировать то, что бабушка формулировала с трудом», – говорил он ей, когда они случайно встретились в кафе, он спросил, одна ли она, она ответила, что да, планировала почитать в этой кофейне книгу, он уточнил, не против ли она, если он к ней подсядет, она, с трудом скрывая дрожащие и потеющие ладошки, ответила, что, конечно, не против.

Он сказал, что ему запомнилось, что она говорила на семинаре о советской литературе и эмиграции. «Эта ваша мысль, что никто никогда не предавал себя и не предавал никакую родину – просто у всех было разное понятие родины – у эмигрантов – имперская Россия, утраченная страна, у тех, кто остался, родиной называлась сама земля, само пространство. Это очень точно, – говорил он, почесывая кончик носа. – Мне самому такое должно было прийти в голову, но моя голова устроена так, что мне это в голову даже не пришло». Она улыбнулась и в очередной раз почувствовала, что есть между ними что-то родственное, дочерне-отцовское.

Он спрашивал, откуда она родом, она вспоминала о Ростовской области. Он говорил, что всегда уважал Шолохова и Чехова, что ее область славится чуткими людьми. Она сказала, что сомневается в чуткости Шолохова, он с усмешкой ответил, что хорошо, что сомневается только в чуткости, ведь многие сомневаются в существовании Шолохова. Она хотела рассказать о том, как Шолохова любил и уважал ее отец, но преподаватель посмотрел на часы и занервничал – у нас начинается заседание кафедры через пятнадцать минут, заговорились мы с вами, до свидания, до встречи. Она подумала о том, что в их институте было много преподавателей, которые любили произносить длинные речи, преимущественно о себе, и вряд ли вот так сорвались бы, в середине разговора, ограниченные временем. Ей казалось, что с тем преподавателем она никогда не может поговорить до конца, потому что он постоянно срывается, убегает, спешит.

Глава седьмая

Распределителю детей

В детстве она видела Кремль только на старых фотографиях. Она родилась в Москве и находилась в ней до четырех лет, но никогда не оказывалась около Кремля. Когда они жили в Ростовской области, слова «Москва» и «Кремль» были для нее защитой от внешнего мира. Она представляла Кремль таким – черно-белым, с фотокарточки, на которой изображен ее молодой – счастливый – отец. Она перестала верить в существование Кремля, когда отец умер, – будто, исчезнув из ее жизни, он забрал с собой абсолютно все: собственные мечты, воспоминания; все, что его окружало, – людей, животных, улицы, вещи, достопримечательности.

Она приехала в Москву с братом и мамой – в очередной раз, к родственникам со стороны матери. Мама не планировала вести их к Кремлю, но она – тринадцатилетняя – настояла. Она увидела Кремль и Мавзолей впервые в жизни. Она нервно сглотнула слюну и испытала странное чувство – свободы и принуждения. Как будто бы эти здания к чему-то ее обязывали, но она знала, что ничего им не должна, что они с мамой и братом уедут в Ростовскую область и больше не вернутся туда, где папа стоял на фотографии, случайно обнаруженной ею в семейном архиве.

Она не верила, что Кремль существует. Мама захотела сфотографировать ее и брата на фоне Кремля на отцовский фотоаппарат. И она, и брат отказались фотографироваться.

Через два года она приехала в Москву – в одиночестве. Она сдавала вступительные экзамены в Литературный институт – творческий конкурс, эссе, собеседование. Она знакомилась с поэтами и музыкантами из регионов, которые тоже были абитуриентами и звали ее провести время с пользой – гулять всю ночь на Красной площади. Она отказывалась, но все равно оказалась там ночью – накануне зачета по современной литературе – с бутылкой вина, спрятанной в чужом рюкзаке, – с устрашающей тенью памятника маршалу Жукову, в новых туфлях, стерших в кровь ноги, с собеседниками, которые представляли собой легкость, – они приехали в плацкарте из Питера, с гитарой и почти без денег – на те, что они скопили, не заплатив за белье, укрываясь курткой, купили дешевое вино; сидели в теплом октябре на прохладной брусчатке и разговаривали – сначала полушепотом, потом – почти кричали. «Каким свободным и счастливым ощущаешь себя в этой странной стране!» – сказал один из ее знакомых, француз по отцу и русский по матери, вернувшийся несколько лет назад из Парижа. Через два месяца они встречали новый – 2010 – год.

С братом и мамой они приезжали в Питер. Мама уходила в гости к подруге, брат шел в кинотеатр – смотреть «Гарри Поттера», она – в одиночестве – гуляла по книжным. Она любила Питер, город, в котором абсолютно все было лучше, чем она, – город делал окружающих людей красивыми, потому что ему, городу, нужно было соответствовать – надевать лучшие вещи, наносить необычный макияж, садиться на набережной Фонтанки в наушниках с книгой, ходить в легких платьях на свидание с городом. Она никогда не ощущала этот город своим, но завидовала тем, кто мечтал туда переехать, тем, кто не был в нем лишним, а органично в него вписался. Стильные студенты собирались около университетов, курили сигареты рядом с барами, женщины толкали коляски, прогуливаясь по паркам, мужчины с портфелями куда-то спешили. Она переживала из-за того, что оказалась в их мире обычным наблюдателем, заурядным подростком без цели и без смысла, без друзей, детей и возлюбленных. Она покупала книгу и читала ее в парке, но не могла сосредоточиться на строчках – вслушивалась в то, что говорили на соседних скамейках. Молодые люди обсуждали артхаус и модных питерских поэтов, она думала о том, что если окажется в Питере студенткой, то не сможет поддержать разговор, потому что ничего не понимает ни в артхаусе, ни в модных питерских поэтах.

Мама и ее подруга рассказывали о том, как были счастливы на набережной Фонтанки в восьмидесятые и каким красивым тогда был Ленинград. Они не называли Питер Питером, и ей начинало казаться, что это имя ему дали враги Советского Союза – настолько неорганичным оно было для женщин, проживших больше половины жизни в Стране Советов. Брат уставал от мегаполиса – так он и ее мама называли любой крупный город – и хотел домой: к немногочисленным друзьям и компьютеру, в котором застыл прогресс в играх. Она старалась как можно меньше времени проводить с мамой и братом, вырывалась на свободу, уходила в одиночество. Она садилась на подоконники – в квартире маминой подруги, в кофейне, на питерском вокзале – и записывала в блокнот все, что приходило в голову: случайные сценки, стихи, афоризмы – о нелюбви и разочаровании. Она боялась, что эти путешествия с мамой и братом больше никогда не повторятся, но тревогу вызывало и другое – то, что она никогда не вырастет из этих поездок и останется только с родственниками, не познав других людей, городов, стран. Эти чувства вызывали тошноту и тремор рук, она расчесывала тощие ноги длинными, покрытыми синим лаком ногтями и думала о том, что этот город больше нее, лучше нее, что ей никогда не стать такой, как он, такой, как все они.

Она думала о том, что ее отцом мог бы стать такой человек, как ее дядя. Он, младший брат ее матери, любил ловить раков и пить пиво около Дона, когда приезжал к ним в гости. Он окончил школу и техникум только потому, что нужно было окончить школу и техникум. В юности он врал знакомым девушкам – чтобы им понравиться – о том, что был в Афганистане, когда стал старше – что воевал в Чечне. Ему нравилась эстетика войны, он любил, когда понятно, кто их, а кто наши, то, что за наших нужно болеть.

Играя мускулами, вспоминал девяностые – лучшее время, когда не было ничего, но казалось, что было абсолютно все. Он вдыхал воздух свободы, рассекая по незаасфальтированным улицам Ростовской области на «Жигулях» и «Ниве». Крутил руль сильными руками с армейскими наколками на пальцах. Выходя из машины, сплевывал на землю, рассказывал о том, как тяжело жилось когда-то, но как было весело – он знакомился с криминальными авторитетами, которых на следующий день убивали в перестрелках, на концерты привозили Наташу Королеву и Любу Успенскую, он плакал как чорт, когда бандиты-отморозки убили Круга, таскал на спине по лестницам чужие холодильники и верил, что когда-нибудь мир, который они строят вместе с его отсидевшими за разбои, грабежи и хранение наркотиков друзьями, изменится, вернется к их счастливому детству в Советском Союзе, когда все было понятно, стабильно, предсказуемо.

Одна из его подруг забеременела от него, когда ей было шестнадцать, а ему – двадцать три. Родился сын и воспитывался в атмосфере абсолютной свободы – засыпал под громкую музыку, доносившуюся из колонок, на деревянных скамейках на улице, когда пьяные родители вместе с гостями доедали остатки шашлыка и шли в ларек за новыми бутылками пива. Сын научился читать в шесть лет, за год до школы. Поступил в училище, сходил в армию, познакомился с парой девчонок из соседнего подъезда, на одной из них женился, она родила двоих, он размышлял о том, как ему содержать семью, и стал закладчиком, сам – несколько раз – принимал наркотики. Его посадили на девять лет из-за того, что подставили свои же – кто-то перешел дорогу. Отец давно жил с другой женщиной в Москве, когда мать позвонила ему в слезах, пытался вмешаться, дать на лапу, но новая жена не хотела, чтобы деньги семьи тратились на бывшего сына. Сыну пришлось сесть в тюрьму.

Она могла бы родиться в такой семье, если бы тот, кто распоряжается душами новорожденных, немного промахнулся – с людьми и датами.

Она думала о том, что могла бы родиться не у своей мамы, а у собственной тети. Черной вдовы, похоронившей четырех мужей, пережившей несколько выкидышей – на свет должны были появиться мальчики. Тетя занималась магией, а может быть, была сумасшедшей – говорила, что она, невзрачная, сумела приворожить каждого из красавцев-мужей. Ее мужья – действительно – были похожи на греческих богов из папиных научных книжек – тех, что с цветными картинками. Тетя – длинноволосая, широкоплечая, косолапая, с горбатым носом – наливала им чай, разрешала курить в крошечной однушке и ходила в магазин за опохмелом – все ее мужья были запойными алкоголиками. Тетя смотрела сериал «Зачарованные» и радовалась, что ее племянница тоже его смотрит. Тетя устраивалась с тазиком, наполненным семечками, перед телевизором в 18:00, включала телеканал СТС, лузгала семечки и спрашивала у племянницы: тебе кто больше нравится, Пайпер, Пейдж или Фиби, мне вот больше старшая нравилась, Прю, у нее силы было больше, за то ее и убили, всегда убивают тех, у кого силы больше, продолжала тетя, разглаживая на диване газетку для шелухи. Она ходила с племянницей в книжный магазин – ей льстило, что племяннице повезло с отцом и матерью – они не ушли после девятого, стали учиться дальше, получили образование. Тетя покупала книги в мягкой обложке, на которой были изображены сестры из сериала – книги так и назывались «Зачарованные», их писали женщины по всему миру после того, как увидели экранизацию чужого сценария. Племянница думала о том, что каждая женщина в каждой стране мира хочет чувствовать себя ведьмой, что зачарованные помогли женщинам поверить в то, что они могут оказаться лучше мужчин, что способны справиться со страхами и демонами при помощи сестринства. У тети была сестра – ее мама, но мама не увлекалась сериалами на СТС, не лузгала семечки перед телевизором и не покупала газету «Оракул», зачитываясь страшными историями про пришельцев, магов и колдунов (в газете «Оракул» женщины были не ведьмами, а жертвами – их всегда убивали и насиловали), ее мама была другая, и это раздражало ведьму. Черная вдова не знала сестринства.

Тетя родила ребенка – поздно, в пятьдесят. Она родила его самостоятельно, зачав от последнего мужа-алкоголика за девять месяцев до его смерти. Ребенок появился через два дня после того, как умер муж. Тетя никому не рассказывала о том, что ждала ребенка, – боялась сглаза, хотя в каждом углу хрущевки установила обереги. Тетя врала ребенку о том, что отец очень его ждал и очень его любил. Тетя плакала по ночам оттого, что она стареет и что ребенку нужен отец, а в пятьдесят уже не найдешь красивого и умного мужчину. Тетя следила в интернете за жизнью Аллы Пугачевой и рассказывала сыну о том, как ненавидит ее – «без голоса и без совести». Племянница уважала Аллу Пугачеву за честность и независимость, о чем случайно проговорилась тете – разразился скандал, тетя кричала, что больше видеть никого не желает, что все хотят свести ее в могилу. Тетя отдавала последние деньги свахам – в бюро знакомств, тетю часто обманывали – она так ни с кем и не познакомилась. Она – со всей силой созависимости – полюбила своего ребенка и ухаживала за ним лучше, чем за мужьями во время запоя, он и казался ей – сначала – запойным алкоголиком. Потом он стал высказывать собственное мнение, понял, что мать ничего не понимает в ютьюб-блогерах и компьютерных играх, понял, что мать старше, чем бывают матери, что мать нельзя расстраивать, иначе она уйдет, умрет, а если он будет плохо себя вести – заберет с собой в могилу. Она не отходила от него ни на минуту – не сдавала в детский сад, не пускала гулять на улицу, приводила и уводила из школы. Не оставляла родственникам и к ним, к родственникам, ревновала. Она узнала, что у ребенка есть друзья по интернету, и, не сумев справиться с магией всемирной сети, перестала его оплачивать.

Она думала о том, что могла бы родиться в тысяче сложных, дисфункциональных семей. Но родилась в своей и благодарна за это распределителю детей.

Глава восьмая

В бабье лето

«Я не понял, у кого умер отец – у тебя или у меня?»

Смотрит пристально: на нем белые брюки и белая рубашка, она – в черном платье и черном худи. Его отца похоронили сегодня, когда умер ее отец, никто уже и не помнит, это было давно, больше десяти лет назад.

Он – ее друг, он – не первый друг, который похоронил отца. В Москве бабье лето – солнечный сентябрь, лазурное небо, теплые вечера. Она говорит, что ее отца тоже хоронили осенью и тоже – в бабье лето. Он шутит: не хотел тебе говорить, но не все люди умирают в бабье лето. Она серьезно отвечает, что бабье лето ассоциируется у нее со смертью, что многие люди умирают в бабье лето.

Друг говорит, что смерть отца была ожидаемой, и показывает ей аннотацию своей будущей книги – посмотри, нормально ли написано.

Пятнадцатого октября 2015-го она спешит к другому другу в кафе «Шоколадница» на Большой Дмитровке. У него сегодня день рождения, но он его не отмечает – говорит, что хочет выпилиться, а дня рождения никакого не хочет. Друг сидит в кофейне с утра – пьет латте на овсяном молоке и выходит курить под моросящий дождь. Кафе находится в подвале, из посетителей – кроме друга – только пожилой мужчина, ковыряющийся в тарелке с блинами. Друг пишет роман на макбуке, купленном в рассрочку (он доверил эту информацию только ей – про макбук, а не про роман). Он спрашивает, не хочет ли она чего-нибудь. Она отвечает, что, наверное, возьмет капучино. Он – полушепотом – признается, что покончит с собой, как только допишет роман, рассказывает о том, что их общая знакомая умерла в конце лета – это о ней писали в новостях – нашли мертвой в гостинице на Китай-городе, в предсмертной записке она написала, что была шопоголиком и не смогла справиться с таким количеством долгов. Она не верит, что он захочет умирать, он слишком любит себя, ожидающего смерти, и ему очень хочется произвести впечатление на нее – на нее умную и эмпатичную. Она усмехается, наклоняясь к нему, строит сочувственную гримасу. Он разворачивает к ней ноутбук – смотри, это будут читать после моей смерти. Она пытается сосредоточиться на его романе, но думает о другом: трещинах на асфальте в ее маленьком городе, улице, по которой она шла от метро к общежитию, узоре на кофте бывшей лучшей подруги, о море – она плыла и смотрела на берег, не уходит ли мама; мама не уходила – наблюдала за тем, как она плывет.

Она приезжает домой к другу. Друг говорит, что увольняется, потому что хочет быть писателем, а не шеф-редактором в издательском холдинге. Друг живет в съемной сталинке на Шаболовке. В его квартире высокие потолки – она наблюдает за тем, как струится дым от сигареты, которую друг курит в кровати, прикрывшись одеялом; дым медленно – лениво – тянется к потолку, но не достигает его – растворяется в лучах от маленьких лампочек – светодиодов. На улице звенят трамваи, деревья – еще не успевшие сменить малахитовый на желтый, оранжевый, кирпичный, бурый – шелестят листвой, игнорируя календарную осень. На улице очень хорошо, она любит приезжать на Шаболовку и идти к метро после посиделок с другом. Ей хочется выйти туда, к трамваям; друг распахивает окно: «Тебе душно? Хочешь вина?» – она кивает, он наливает ей в бокал гранатовую жидкость, пара капель попадает на незаправленную кровать; она смотрит на стол, пытается найти место, куда можно поставить бокал, – стол завален книгами, журналами и окурками; «Ставь на Скидана», – бросает друг; она смотрит на сборник эссе Александра Скидана, берет его в руки, кладет на стопку книг, стопка пошатывается, но удерживает равновесие; «Осторожнее, говорил же, на Скидана ставь».

Они напиваются и слушают музыку на ноутбуке друга. Она думает о том, что с чужими друг обычно включает треки, которые ему на самом деле не нравятся, но показывают его статус – то ли маргинала, то ли интеллектуала, а лучше – интеллектуального маргинала. С ней друг слушает русскую попсу и российские рок-группы, образованные совсем недавно, друг – вслед за солистами – кричит эпатажные тексты и чувствует себя частичкой этого большого, настоящего, оппозиционного, ощущает принадлежность к определенной группе соотечественников, сердце бьется в адреналине, он испытывает счастье, он ощущает свободу. Она думает, как прекрасно, восхитительно, что в ее стране создается такое огромное количество групп и песен, которые говорят о ней и о них, которые позволяют не чувствовать себя одинокими.

«Молчи, когда бухой сосед на твою телку кричит, когда в подъезде снова кто-то мрачно торчит, когда в квартиру напротив приезжают врачи», – громко подпевает друг, переключает трек. «Я хочу тебя, а еще хочу сижку, – улыбается – блаженно, говорит: – Знаешь, мне кажется, эта строчка стоит всех стихотворений русских поэтов двадцатого века».

Она и ее друг засыпают на незаправленной кровати, поставив пепельницу на стол. Друг так и не увольняется, говорит, что если Господь захочет сделать его писателем, то его уволят, а потом выгонят из съемной квартиры на звенящей трамваями Шаболовке, он будет скитаться по друзьям, заряжать в кафе телефон и писать о собственной жизни в соцсетях, станет не элитарным писателем вроде Пруста, а гонзо-журналистом.

Когда друга все-таки увольняют, он звонит ей – в истерике. Говорит, что продаст отцовскую квартиру – у него ведь недавно умер отец – и уедет в теплую страну, где каждый день будет фотографировать экзотических птиц и накуриваться до беспамятства. Она приезжает к нему в день, когда в Париже горит Нотр-Дам. Он рыдает у нее на плече – сначала из-за работы, потом из-за горящего собора – он хотел попасть туда на литургию с одним парнем, можно сказать, его родственной душой. Он успокаивается и идет в магазин за вином – упрашивает уставшую продавщицу в крошечном магазине продать ему без паспорта и через десять минут после одиннадцати. Продавщица продает, он – довольный – тащит бутылки домой, наливает ей в бокал гранатовую жидкость…

«Слушай, а ты сама-то что-нибудь пишешь? Тебе надо писать, иначе какой смысл жить, если не писать», – его язык заплетается, она смотрит на него ласково, думает о том, что зря его уволили из издательства и зря умер его папа, ведь он – ее друг – такой хороший человек, не должно быть у него в жизни ничего плохого, все только самое хорошее.

Она отвечает, что пишет только письма отцу, но это никакое не художественное произведение, так, баловство, чтобы занять время и унять тревожность, все-таки она очень по отцу скучает и часто ощущает себя одинокой и нелюбимой, а когда папе пишешь, то думаешь, что не такая уж и одинокая и совершенно точно – любимая. Ведь если тебя однажды полюбили, значит, что-то в тебе было хорошее, значит, еще кто-нибудь полюбит. Друг обнимает ее, трет кулаками глаза, то ли заплаканные, то ли пьяные, то ли усталые, но, кажется, все вместе. Просит: «Прочти мне письма». Она отказывается – они же отцу только, не для людей. Друг говорит: «Прочти мне как бывшему издателю, умоляю, если бы меня не уволили, я бы точно тебя издавал». Она смотрит на друга – жалостливо, умилительно – и начинает читать письма – с первого до последнего. Друг слушает ее внимательно, боясь шелохнуться, иногда всхлипывает и дотрагивается до ее ноги, а потом – на самом последнем письме – засыпает. Она убирает пепельницу с незаправленной кровати, кладет голову друга на подушку и укрывает его одеялом.

Часть восьмая

Когда мне было пять, я в подробностях представляла исчезновение близких. Тело расслабляется, глаза замирают, останавливаются наручные часы. Об этом мне рассказали в детском саду, – когда сердце человека перестает биться, его наручные часы останавливаются. Мне подарили наручные часы. Однажды они остановились – села батарейка. Я ничего не почувствовала. Я не боялась собственной смерти.

Когда мне было десять, я загадывала: допрыгаю до конца нарисованных мелом на асфальте «классиков» – спасу всех от смерти. Нарисую как можно больше восьмерок в тетрадке по математике – дарую всем вечность, потому что восьмерка значит бесконечность. Четыре плюс четыре – мой любимый пример. В остальных – сложных, тех, которые не могла решить, – всегда выходила восьмерка. А иногда – и три восьмерки.

Глава первая

12 января 2006 года

Хэлоу. Вспомнила, как впервые после твоей смерти мы ехали в поезде с твоим сыном и твоей последней женой. Я ненавижу поезда, меня в них всегда тошнит. Вот и в том – тошнило. Мы ехали в плацкарте, у меня был блокнот и карандаш. Растерянная женщина, которая то и дело вытирала руки вонючим, сальным полотенцем, увидела, что у меня в руке блокнот и карандаш и пригласила к себе – посидеть на нижней боковой, в купе не было места ни для меня, ни для блокнота, ни для карандаша. Рассеянная женщина без бровей и с редкими ресницами смотрела за тем, как я черкаю в блокноте. Спросила: «Стихотворение, наверное, пишешь?» Мне не понравилось, что она ко мне вторглась, – если я приняла предложение сесть рядом с ней – это не значит, что мы стали друзьями. Я ответила, что пишу письмо, письмо отцу. Она спросила, отправлю ли я его из Москвы, предположила, что ты остался в Ростовской области. Я ответила, что пишу письмо на тот свет, уточнила, не хочет ли она передать туда чего-нибудь от себя? Женщина смутилась и встретилась взглядами с мамой. Я не пыталась понять, что значила эта встреча взглядов. Мне это неинтересно.

Кстати, я ей соврала. Я не писала тебе тогда никакого письма. Потому что это очень глупо – писать письма на тот свет. Ты не находишь, папа?

21 января 2014 года

До окончания института остается несколько месяцев, папа. Я понятия не имею, чем буду заниматься дальше, но точно знаю, что не смогу стать писательницей в современной России, потому что в современной России не очень-то ценят писательниц. Я не смогу быть и ученой, потому что для того, чтобы женщине стать ученой, – нужно доказать мужчинам, что ты чего-то стоишь, а я не могу доказать это даже самой себе.

Недавно я сидела в институтской библиотеке и писала диплом. Рядом ходили люди. Они разговаривали шепотом, косились на меня, сидящую за ноутбуком без книг. Я думала о том, что хотела бы оказаться где-нибудь в деревенском доме, в европейской провинции, с русской пишущей машинкой, годах в семидесятых, и писать там книгу о каком-нибудь русском эмигранте, которого в этой нашей стране не знает никто, кроме меня. Все его родственники умерли, но осталось место – маленький деревенский домик в горах. Мне его выделили. Я перебираю его письма и записные книжки и пишу роман, который не нужен никому, кроме меня и него. Этот роман издаст какой-нибудь энтузиаст, похвалив перед этим мой слог и мою жертвенность – отдать всю себя абсолютно чужому человеку. «Мужик тебе нормальный нужен», – сказал кто-то из парней, оказавшихся в институтской библиотеке, девочке с серыми глазами и опущенными плечами. Она готовилась к экзамену по современному русскому языку – листала словари. Мне захотелось огрызнуться и заступиться за девочку, но я ощущала, что ей не нужно никакое заступничество – ей нужен другой мир, где она сидит за пишущей машинкой году в семидесятом и анализирует фонемы.

8 января 2017 года

На этот Новый год к моему брату, твоему сыну, снова приходил Дед Мороз. Ему двадцать, а Дед Мороз по-прежнему приходит. Все потому, что мама не хочет, чтобы он переставал быть ребенком, и оставляет ему под елкой пакеты со сладостями. У мамы пропадет смысл жизни, если мы окончательно станем взрослыми, окажемся автономными, не будем приезжать на новогодние праздники.

Каждый Новый год – хоть и прошло много лет после твоей смерти – вспоминаю тебя. Каждый Новый год мне страшно и стыдно оттого, что мне не весело, оттого, что я несчастлива, оттого, что несчастливы все. Мне и не должно быть весело, по идее, но я не могу перестать думать о том, что лакуны, смерти, отсутствие ощущаются за десять-пятнадцать минут до конца Нового года, словно подсчитываем выживших и умерших, сверяемся по календарю, который видим раз в год – на десять-пятнадцать минут.

А еще мне очень стыдно, этот стыд разъедает меня изнутри. Стыдно за то, что не ценю «единственную, неповторимую молодость», что «разбрасываюсь людьми как мусором», что «пора бы перестать винить умершего отца во всех своих бедах, не у одной тебя куча травм». Мне стыдно быть такой, какая я есть. Иногда я думаю о том, что хотела бы ходить по улицам твоей уверенной походкой и оказаться – физически – в твоем теле. Я бы тогда не вжимала голову в плечи, не жаловалась на жизнь, не рыдала после двух бокалов сидра, а наблюдала за кем-то – насмешливо и кротко, спокойно и уверенно. Меня бы окружали люди, которых я ценила, а не те, от кого – из вежливости – не могу избавиться.

Пишу письмо вместо того, чтобы заснуть. Борюсь со сном благодаря письму. За окном очень нежно, снежок ласковый, переливается в свете фонаря. В такие моменты ощущаю единение с тобой и мирозданием (это не одно и то же, словно ты провожаешь меня перед рассветом в детский сад, забираешь в сумерках из школы. Я слышу, как хрустит снег под моими дутыми сапогами, ощущаю под вязаной перчаткой твои кожаные – какие длинные – пальцы.

Мне тяжело расставаться с этим видением. Без него я чувствую себя оставленной и одинокой.

Спокойной ночи, папа.

16 января 2023 года

Пишу в снежных сумерках. Неуютно ощущаю себя после Нового года – мишура на улицах и елка в гостиной устарели, стали жалкими, а чуда никакого не произошло. Скучаю по августу, хочу как можно скорее до августа дожить. Я люблю августовскую пустоту, тревожность и грусть больше всего на свете. В августе время будто замирает, становится вечным. Я не понимаю, почему ты умер не в августе, этот месяц – идеальное время для смерти. Кстати, папа, я каждый год беру на работе отпуск именно в августе – это моя личная традиция и моя личная магия.

В Москве тревожно, тревожно в России. Мы недавно вернулись из Дубая – города, в котором двадцать второго февраля 2022 года создали Музей будущего. Удивительно, что какие-то люди в мире все еще верят, что будущее будет. ОАЭ страдают невероятной гигантоманией, совсем как советская правящая верхушка. У них самая большая башня, самый большой торговый центр, самый «красивый музей планеты» (так они пишут о Museum of the Future), все – самое большое, самое впечатляющее, самое лучшее. Меня это не раздражает, скорее умиляет. А еще Эмираты исследуют космос – у них своя межпланетная станция, запущенная летом 2020 года. Станция два года назад вышла на орбиту Марса. Она называется «Аль Амаль» – «Надежда». Это очень трогательно. И очень – очень, папа, – кое-что напоминает.

Глава вторая

9 февраля 2006 года

Как ты думаешь, кто виноват в твоей смерти? Бывают ли вообще – виновные в смерти? Если человек умирает в столетнем возрасте, но родственники отправляют его в дом престарелых, ощущают ли они вину, что недосмотрели?

Я чувствую, что я виновата в твоей смерти. Я мало говорила тебе о том, что ты будешь жить вечно, и много раз с ужасом представляла ее – твою смерть. Я как будто бы накаркала. Не могу писать – дрожит правая рука, буквы становятся нечитаемыми, а ты, наверное, и так с трудом разбираешь мой почерк.

Я верю, что ты существуешь. Верю, что ты застрял между мирами, потому что твоя смерть была противоестественной, ты должен был умереть иначе. Мне кажется, ты бродишь в своей библиотеке около стеллажей и ухмыляешься, когда я хватаю запрещенные книги. Проявись – мне это очень нужно.

13 февраля 2014 года

Проснулась среди ночи от странного сна. Мне снилась я, спящая, распластанная на кровати так, будто я наблюдаю за собой с потолка; так души, вышедшие из тела, смотрят на него оттуда, сверху. Проснулась и подумала: а что, если мне снилась не моя душа, вышедшая из тела? Что, если ты мне дал понять, как я выгляжу со стороны, как смотрюсь твоими глазами?

Я тоже хочу оказаться в твоем прошлом такой душой, смотрящей на тебя сверху. Вот я лечу туда, в свое детство и твою зрелость, сквозь года. Я оказываюсь в твоей мастерской. Ты стоишь около верстака в заляпанных брюках – тех, которые не жалко. У тебя в руках деревянный рубанок – давно я его не видела, когда-то он казался таким родным, твоим. Вся мастерская пахнет смесью пота и твоего одеколона – она всегда так пахла, это никогда никого не удивляло, а сейчас удивляет меня, наблюдающую сверху. Твои волосы зачесаны на прямой пробор, они пышные, объемные, хочется провести по ним рукой, но мне нельзя, я здесь не существую. Ты быстро двигаешь рубанком, у тебя что-то получается, ты доволен тем, как получается. Приятный запах древесины примешивается к запаху твоего пота и одеколона.

В мастерскую заходит мой брат, показывает тебе игрушечную машинку, что-то говорит – часто, резко. Ты оставляешь рубанок, слушаешь сына, кратко ему отвечаешь. Улыбаешься. Он уходит. Ты продолжаешь движения при помощи рубанка, иногда оглядываешься, словно ощущаешь мое присутствие. Но я – настоящая – рядом, там, дома, куда ты скоро войдешь, пахнущий улицей, приносящий запах ранней осени на заляпанных брюках – тех, которые тебе не жалко.

18 февраля 2017 года

Если бы Набоков был жив, я бы умерла от стыда – никогда бы не показала ему своих произведений.

Если бы ты не умер, я бы умерла от стыда – никогда бы не написала тебе ни одного письма.

Если бы Пушкин или Толстой жили в двадцать первом веке, я бы никогда ничего не написала – зачем писать, когда другие делают это лучше?

Я бы хотела, чтобы за меня родился и прожил жизнь другой человек – мне кажется, так было бы честнее.

У меня не получается хорошо жить, я не умею жить правильно, так, как нужно.

Я сильно нервничаю – сегодня сожгла свои детские стихи, которые писала тебе и обнаружила случайно. Надо бы сжечь каждое письмо, которое я тебе написала, такое оно жалкое и наивное, но пока рука не поднимается. Хотя от стыда – умираю.

22 февраля 2023 года

Несколько лет назад я преподавала литературу детям в детских домах. Мне нравилось туда приходить из-за запаха борща, тянущегося из столовой, из-за странного уюта, который был в гостиной, где они собирались все вместе и смотрели фильмы, из-за заинтересованных глаз, направленных ко мне, когда я рассказывала им об истории создания разных произведений, из-за резкого поднятия рук после «точно, я знаю!», сказанного на выдохе, хотя я просила руки не поднимать, а говорить тогда, когда вздумается, и не садиться за парты, а пристраиваться рядом – на полу или на столе. Я ненавидела дисциплину и школьные уроки.

Я любила, когда дети приходили ко мне со своими стихами, рассказами, сказками. Мне нравилось сидеть с ними часами – после занятий – и разбирать их произведения. Я ощущала себя нужной, я чувствовала, что эти дети мне необходимы, я знала, что преподавание, этот обмен опытом может дать бесконечно много и им, и мне.

Мы никогда не говорили об их сиротстве, они никогда не жаловались мне ни на родителей, ни на бабушек и дедушек. Иногда рассказывали о братьях и сестрах, которые оказались в других детских домах и с которыми они иногда встречались. Их сиротство было естественным, так же как естественна моя утрата тебя, как естественны мои знакомые, выросшие в полных семьях или в тех, где не было отца.

Эти дети выросли – им выдали квартиры. Некоторые из них поступили в университеты, некоторые нашли работу ради денег – стали официантами, барменами, секретарями. О некоторых никому не известно – ни воспитателям, ни бывшим друзьям, – канули в Лету. Но я все равно каждый раз радуюсь, когда мне пишет ребенок из прошлого – рассказывает, как у него дела. Некоторые просят денег – деньги я не даю, говорю, что могу заказать доставку продуктов. Они сразу перестают просить.

«Мне очень нравилось читать с вами книги. Особенно хорошей оказалась та, где мальчик-инвалид смог сесть на лошадь. Я часто вспоминаю о том, как вы сказали, что ребенок не ощущает себя калекой, называть его калекой придумали взрослые и именно от них – взрослых – все проблемы, от их желания все называть», – написала мне сегодня моя бывшая ученица. Я находилась в сентиментальном настроении и расплакалась от этого письма. Заскучала по своей прошлой – не слишком налаженной, но очень счастливой – жизни, по первым преподавательским опытам, по презрению к «взрослым». Сейчас, кажется, я сама стала взрослой, но совсем этого не чувствую. Хотя я полюбила все называть и объяснять через названия – уже несколько лет я хожу к психологу, она знает очень много названий, я у нее этим названиям учусь.

Удивительно, что как преподаватель я часто слышу благодарности от выросших детей. Дети, ставшие взрослыми, вспоминают, что именно им понравилось на уроках, а я не всегда помню эти моменты – они удались как-то случайно, я их не планировала. Я тоже с благодарностью и нежностью помню чужие уроки – я была ученицей и студенткой. Но больше трепета у меня вызывают твои ученики и студенты, которые рассказывали мне о тебе то, чего я никогда не знала и знать не могла. Сколько их, этих учеников, осталось после тебя? А сколько моих – останется после меня?

Невероятно.

Глава третья

3 марта 2006 года

Я хочу уехать из этого города. Я покончу с собой, если из него не уеду. Ощущаю, что в нашей семье никто не умрет своей смертью – все насильственной и случайной. Ты первый открыл эту воронку. Я очень хочу уехать. Помоги мне уехать из этого города.

7 марта 2014 года

Завтра будет еще один гендерный праздник. Я не терплю гендерные праздники, да и после твоей смерти – никакие праздники не терплю. Скорее бы они закончились – мне в них грустно, плохо, бессильно, одиноко. Бесконечно хочется плакать. Я и плачу – втайне от всех.

Недавно мы с друзьями сидели в кафе. За соседним столиком пожилой мужчина сорил деньгами и просил официантку принести ему то самую дорогую бутылку вина, то какой-то деликатес. Я, разумеется, подумала, что старик готовится к смерти и тратит свои сбережения как в последний раз, потому что это и есть – последний раз. Я представляла, как он заходит в номер отеля неподалеку отсюда, на Чистых прудах, как достает пистолет, подносит его к затылку, жмет на курок. Выстрел слышит целый этаж, но никто не придает этому значения, думают на уличные фейерверки в честь восьмого марта. Мужчина лежит на шикарном ковре в луже крови. Утром его обнаружит горничная и закричит. Ее крик постояльцы отеля проигнорируют так же, как и выстрел.

Я фантазировала бы и дальше, если бы этот старик не поймал мой взгляд и не пригласил к себе – подсесть за его столик. Оказалось, что он не собирался умирать, что сегодня его день рождения, на который никто не пришел, потому что все его близкие друзья умерли, а дети даже не вспомнили о том, что он сегодня родился. Я подумала о том, как же сильно нужно было насолить собственным детям, чтобы они забыли поздравить тебя в старости, но ничего ему не сказала – всей правды я не знаю. Я пожалела этого мужчину и купила ему кусочек торта. Он плакал и совал мне мятые деньги. Я отказывалась от денег, отмахивалась от объятий и слез.

Думала о том, что рада, что ты не дожил до глубокой старости. Мои обиды и мое равнодушие к тебе росли бы так же стремительно, как и твое презрение ко мне. В твой день рождения – если бы мама ушла от тебя – никто бы не прислал тебе сообщений, так бы ты, стареющий, докучал нотациями собственным детям. Но ты не дожил до глубокой старости, ты умер в трезвом уме и твердой памяти, попрощавшись с нами не на вечность, а до того, как ты вернешься с раскопок. То есть – вообще не попрощавшись.

12 марта 2017 года

Недавно сделала пятую татуировку. Я говорю всем, что мои татуировки ничего не значат, что вообще очень глупо спрашивать у людей с татуировками, что же эти татуировки значат, ведь ничто не значит ничего. Но, разумеется, мои татуировки значат для меня – и для тебя – бесконечно много. Твои фразы, твои формулы, твои мысли, твои инициалы, представленные в виде зигзага («Да, это просто зигзаг, он не значит абсолютно ничего»). Каждая татуировка – это память о тебе, особенная – вечная (в отличие от тебя) – отметина на моем теле. Мой брат и твой сын тоже забивает свое тело татуировками. У него на плече череп и надпись «mementō morī».

Забавно: ты бы никогда не разрешил нам сделать татуировки. Но если бы ты был жив, мы бы, вероятно, их никогда и не сделали бы.

Глава четвертая

12 апреля 2006 года

С Днем космонавтики, папа. Это хороший праздник, нет, правда, я сейчас совсем без иронии, я люблю этот праздник и даже хотела бы его отметить с тобой или без тебя. Мне отмечать, если честно, не с кем, отмечу сама с собой.

Сегодня – впервые после зимы – я взяла велосипед и поехала на нем к Дону. Ходила по кромке. Вспоминала о том, как ты учил меня кататься на велосипеде с горы, как я разбивала колени, а ты мне не сочувствовал, только пристально смотрел и ждал, когда же я встану. «Терпи, казак, – атаманом будешь», «Если начнешь плакать, не возьмут в космонавты». Я не хочу в космонавты и атаманом становится тоже не собираюсь. Я люблю плакать и ненавижу что-либо терпеть. Вот и сегодня – нетерпеливо – поехала на Дон, когда туда еще не ездил никто. Знаешь зачем? Чтобы поплакать в одиночестве.

19 апреля 2014 года

Доброй ночи, папа. Мне не спится, я сильно дрожу. На улице очень холодно, несмотря на то что весна совсем скоро закончится. Я путаю апрель и август, в августе я часто ощущаю присутствие смерти, теперь я чувствую его в апреле. Мне очень тревожно. Хотелось бы, чтобы я могла позвонить кому-нибудь, кто бы меня успокоил. Но мне не хочется никого тревожить.

У моей одноклассницы недавно умерла бабушка. Она тяжело переживает эту потерю и то, что продают дом ее бабушки, дом ее детства. Каждый день выкладывает фото молодой бабушки и этого дома в соцсетях. Я – не желая готовиться к госэкзаменам – эти фотографии рассматриваю, приближаю – разглядываю деревянные ставни ядрено-зеленого цвета, всматриваюсь в цветы, посаженные в палисаднике. Мне жаль эту бабушку, жаль мою одноклассницу. Но – не слишком сильно. Наверное, я ей завидую. Круто потерять бабушку в двадцать лет, совсем грустно, когда она умирает в твои четырнадцать, а в двадцать ты уже не помнишь о том, что у тебя когда-то была бабушка. Я завидую людям, которые тянут «бабушка» и помнят о том, как бабушки забирали их из школы, как готовили им ароматные завтраки, как вязали – варежки, шарфы и шапки. У меня ничего подобного не было, да и что говорить – у меня не было даже отца. Хотя, знаешь, в нашей стране надо говорить так: у меня не было даже бабушки, что уж говорить об отце.

20 апреля 2017 года

Снились ангелы, споткнувшиеся о натянутое время. Они были скромными, потупившимися, улыбались уголками губ. Время – леска, протянутая от одной березы к другой в том дворе, куда мы с моим братом приезжали к бабушке на лето. Эти березы, стоявшие на расстоянии друг от друга, мы называли футбольными воротами. Во сне между ними была натянута леска. Ангелы называли эту леску «время».

Я проснулась, снова закрыла глаза и представила осенний пейзаж нашего маленького города. Листья на орешине – желтые, зеленые, багровые. По нашему саду раскиданы грецкие орехи – одни еще незрелые, в броне салатового цвета, другие уже свободные, вылупившиеся, темно-коричневые. Ты совсем скоро начнешь их собирать и колоть. Я буду к тебе подбегать – хватать то, что ты уже расколол и очистил – белое, холодное, фигуристое, пахнущее осенью. Наш бульвар – в падающих каштанах. Я буду идти за руку с тобой и эти гладкие каштаны собирать – класть в карманы куртки. Я не смогу увидеть то, что будет вдали, потому что в нашем городе голубой туман, похожий на дым, наша осень пахнет грецкими орехами, каштанами и дымом. В нашей осени просто и легко, потому что она теплая и любящая. Наша осень – мое детство, мое время, мои ангелы.

26 апреля 2023 года

Ходили в бар с друзьями, курили около бара. Подошел бездомный, сказал, что хочет купить что-нибудь в подарок дочери, возможно панамку, а может быть даже что-то из косметики. Просил денег. Мы дали. Он смотрел на нас с благодарностью, словно пытаясь оправдаться, говорил, что он никакой не бомж, что просто так сложились обстоятельства, мы отвечали, что все понимаем – так сложились обстоятельства. Он знает, что дочь живет с матерью и она очень счастлива, у жены – бывшей – новый мужчина, но дочь не называет мужчину папой, поэтому дочери хочется что-нибудь подарить – панамку или, может быть, косметику.

Я не злюсь на маму так, как злилась раньше. Я перестала испытывать злобу, теперь ощущаю только печаль и иногда равнодушие. Она не говорила о том, чем твоя смерть для нее стала, она тоже была ребенком, когда ты умер, и проживала горе не как мать – валидируя, – а как старшая сестра, тянущая одеяло на себя. «Я пойду к подругам, мне нужно помолчать». Уходила к подругам, молчала в гостях, когда ей наливали горячий чай и терпели ее беззвучное присутствие. Нам с братом тоже хотелось молчать, говорить, кричать, спрашивать, делиться эмоциями, но у нас ни о чем не спросили, мы делали вид, что так и должно быть, старались не заметить, что тебя больше нет. С кем мы только не обсуждали твою смерть – только не друг с другом.

«Почему ты считаешь, что твое несчастье важнее моего?» – спрашивала мама, когда я многозначительно молчала о твоей смерти.

Глава пятая

1 мая 2006 года

Интересно, о чем ты думал, когда рождались твои дети, – о себе или о них? Смотрел ли ты на них, новорожденных? Воспринимал ли ребенка как свое продолжение или, скорее, как существо, которое будет тратить твои любимые деньги?

У тебя много детей – от разных женщин. Каково это – быть мужчиной и иметь много детей от разных женщин? Мужчины считают этих детей своими? Воспринимают как свое продолжение? Кого ценят больше – мальчиков или девочек? В кого больше верят – в тех, кто окончил девять классов, или в тех, кто доучился до одиннадцатого?

Я пока не решила, что буду делать – уйду после девятого или пойду в одиннадцатый. Еще я не решила, буду ли заводить детей. Мне кажется, это должно прийти само, без меня. Я так чувствую: однажды человек просыпается и решает, как однажды кто-то выбирает – рождаться ему или нет. Я родилась в крови, была, наверное, липкой и смотрела рассеянным взглядом. Мама боялась брать меня на руки – я была ее первым ребенком. Ты меня на руки брал – следил за рассеянным взглядом. Знал ли тот взгляд, что его владелица рано потеряет отца, быстро повзрослеет и не сможет решить, как ей быть – уходить после девятого или доучиться до одиннадцатого?

4 мая 2014 года

Проснулась в огромном молчащем доме, вышла в сад. На траве и цветах – роса. Воздух летний – свежий, прозрачный, легкий. Я в ночной рубашке и босиком. Я иду по холодным камням, в саду выложенным так, чтобы я добралась до ручья. Я наклоняюсь к этому ручью и просыпаюсь. Я лежу в футболке на нижней полке двухъярусной кровати, и мне нужно готовиться к госэкзаменам.

Я часто размышляю об одаренных детях, о детях-вундеркиндах. Вспоминаю, как моя подруга захотела волонтерить в детском доме и попросила кураторов найти для нее одаренного ребенка, ведь она специализируется именно на одаренных (специализируется – в двадцать два года!). Куратор усмехнулся и ответил, что у них одаренные все или, как ей угодно, нет никаких одаренных у них детей – все обычные.

Всякий раз, когда я переживаю перед сдачей экзамена, выступлением на семинаре или конференции, я вспоминаю о том, что никакая я не одаренная, а вполне обычная, и мне становится легче. Я знаю, что эту «одаренность» и то «раннее развитие» внушил мне ты, поэтому я очень боюсь сделать ошибку, боюсь оказаться неидеальной. А я – такая же, как все, одаренная и обычная одновременно.

Недавно узнала дикую историю про Нику Турбину, про то, что она не была никаким вундеркиндом. Сумасшедшей оказалась ее мать – писала посредственные стихи и внушала дочери, что та сочиняет их во сне, а мать записывала за дочкой. Ника Турбина была обычным, трогательным ребенком, который стал жертвой амбиций взрослых. Это очень страшно.

13 мая 2017 года

Вспышки воспоминаний, в которых не было тебя. Ты покупал мне куклу Барби, у нее была юбка русалки, вместо ног – хвост. Я играла в Барби-русалку в детском саду и в начальной школе, никогда – при тебе. Ты бы разочаровался, наблюдая за мной, играющей в идеальную куклу, ставшую символом ненавистного тебе капитализма.

Через год после твоей смерти я слушала попсовые песни на мобильном телефоне. Эти песни мне передавали одноклассники по ИК-порту. Мы собирались на переменах и делились музыкой. Вечерами я включала эти песни на полную громкость на телефоне – когда шла домой из школы, со второй смены. В нашем городе было плохое освещение (оно плохое до сих пор), я шагала в темноте от фонаря к фонарю, но почему-то ничего не боялась. В нашем городе я ощущала себя безопасно. Когда шла по улицам и слушала эти песни, я думала о том, как хорошо, что ты меня сейчас не видишь и что тебя вообще нет нигде, – иначе ты бы стал ругать меня за двойки по математике или заставил бы заниматься с тобой, а может быть, даже с репетитором. Я выдыхала, покупала жвачку, а иногда даже сигарету – они продавались поштучно. Но все равно опасливо оглядывалась – не наблюдаешь ли ты за мной.

17 мая 2023 года

Листала советский журнал «30 дней» – мне нужно было по работе. Журнал пропагандистский, как и все советские журналы. Но меня – несмотря на все зверства – эта пропаганда умиляет. Сталина в журнале называют «другом человечества» и в отчете о мероприятии пишут: «Прошла конференция, руководимая другом человечества». Какое слово мощное – человечество! Я бы тоже хотела быть другом человечества, это очень красиво (сомневаюсь, что таким другом был Сталин). Иногда сотрудники журнала «30 дней» перебарщивают и называют Сталина иначе – «гением человечества». Это мне уже не нравится, да и звучит как-то криво, что это значит – «гений человечества»?

Мой рабочий день уже подошел к концу и меня ждали друзья, но я продолжала читать статьи. Наконец я закончила изучать подборку – почувствовала облегчение и опустошение, как моя бабушка, которая не могла лечь спать, пока не узнает концовку сериала. Она выключала телевизор, выдыхая: «Фух, наконец-то закончился».

Глава шестая

2 июня 2006 года

Поняла, что никогда не называла тебя папочкой, только папой. Называть папочкой захотелось тебя только после твоей смерти из-за какого-то сочувствия к небытию, которое тебя украло.

У нас всю неделю выбивает пробки. Сидим вечерами при свечах, играем с мамой и братом в слова – города, имена, ассоциации. Вечера уже давно совсем теплые – появились сверчки, их слышно. Я чувствую себя хорошо – мне нравится это состояние ожидания, надежды, когда выходишь в летний двор, объятый ночью, и смотришь на звезды. Кажется, что мое детство еще не закончилось. И я – действительно – не ощущаю его конца.

3 июня 2014 года

Я сдала госэкзамены и даже защитила диплом, если тебе интересно. Диплом защитила на пять, оппоненты хвалили мою повесть, мне было приятно. Моя бывшая близкая подруга, с которой я перестала общаться год назад, пришла на мою защиту, но ничего мне не сказала, когда мы сидели в майской аудитории с открытыми окнами. Она написала мне сообщение после защиты: «Поздравляю с дипломом! Твой отец бы тобой гордился». Я расплакалась.

Теперь у меня есть высшее образование и риторический вопрос – чем мне заниматься дальше? Я не представляю, кем мне быть. Я бы хотела стать журналисткой и ездить в горячие точки, но для этого моего образования не хватит – я мало что понимаю в истории, политике, экономике, больше понимаю в людях и в литературе. Я могла бы брать у людей интервью, обсуждать их экспертность, но мне кажется это слишком заурядной профессией.

Я была бы счастлива, если бы мне удалось поступить в аспирантуру. Все лето я посвящу подготовке к ней – буду читать книги русских эмигрантов, потому что хочу заниматься литературой русской эмиграции. Я уже начала книгу Бориса Вильде «Дневник и письма из тюрьмы», мне подарили ее на прошлый день рождения. Эта книга – дневник этнолога, одного из основателей движения «Сопротивления» во Франции, который был арестован гестапо за подпольную деятельность и расстрелян в числе других обвиняемых по «делу Музея человека». В тюрьме, в ожидании приговора, он ведет дневник, который посвящен его моральной (но, увы, не физической) победе над смертью. Мне нравится в дневнике, как Вильде спорит с христианством, как обличает христианское лицемерие по отношению к бессмертию, как выделяет буддизм среди всех религий. Он противопоставляет смерти любовь, потому что только любящий и ценящий жизнь способен достойно умереть, он старается полюбить смерть, чтобы ее принять. Мне нравится, что Вильде любит и любим – у него прекрасная биологическая семья – мама и сестра, прекрасная семья выбранная – жена Ирен Лот, ее родители и сестры. Вильде любознателен и азартен: он влюблен в каждое свое дело, в учебу, в науку, в противостояние нацизму, который называет фашизмом. Вильде, сумев справиться со смертью, научил других с нею справляться, хотя и не подозревал о том, что его дневник будет опубликован.

Благодаря Борису Вильде я поняла, чего хочу от писем к тебе: я хочу научиться справляться, я хочу любовью победить смерть, что бы это ни значило.

5 июня 2017 года

Снился ты и мой брат, твой сын – Азов, январский снег. Брат пятилетний, в пуховике, замотанный в шарф. Слизывает снег с мокрой варежки. Ты смотришь – пристально – на меня, хотя меня в этом сне нет, я уже в будущем, а вы в прошлом. Ты смотришь в будущее, в котором тебя не будет, будем я и мой брат.

Мне будет тяжело с моим братом. Я буду отвечать ему так же резко, так же насмешливо, мы совсем не сможем построить диалог, потому что невозможно разговаривать, когда люди не слышат друг друга. Диалог глухих. Диалог с маленьким мальчиком, который слизывал снег с мокрой варежки и с трудом передвигал ноги в дутом пуховике.

6 июня 2023 года

Я часто наблюдаю за странным единением людей, которые жили в Советском Союзе, они словно подмигивают друг другу, словно знают все тайны, возникшие до нашего рождения. У них общие шутки и общие истории. У нас – постсоветских людей – тоже общие шутки и общие истории, но мы не обладаем этим единением. Раньше я завидовала взрослым людям за то, что они могут остановиться посреди дороги, во время работы и начать обсуждать какие-то детали быта и новости из советского прошлого. Я завидовала истории, которая происходила на их глазах. Теперь мне тридцать, на моих глазах тоже происходило много всего исторического (особенно в последние три года), стану ли я вспоминать об этом или все-таки постараюсь забыть?

Особого единения нет среди тех, кто провел молодость в девяностые. Они мне представляются разрозненными и уставшими, общее прошлое их не вдохновляет, назад в свободу они не хотят, им важнее сегодняшняя цивилизация. Мы с тобой существовали как в позднем Советском Союзе, ты жил партийными догмами и мечтал вернуться к той стабильности, которую ощущал в семидесятых и восьмидесятых. Те, чья молодость пришлась на девяностые, либо научились жить в современном мире (хочешь жить – умей вертеться), либо стали призраками бандитских, свободных, развращенных лет. Они остались на обочине жизни – работают охранниками в «Пятерочке», водят грузовики, поднимают руку, сжав пальцы в кулак, когда видят на улице подростков: «Ух, молодежь!», пританцовывают под группу «Руки вверх» и перебирают прежние наряды и фотографии, снятые на пленку: «Мода возвращается, ведь правда?»

Родители моего мужа познакомились в начале девяностых. Мама гуляла с подружкой и звонила по случайным номерам. Папа мужа взял трубку. Они долго созванивались – у нее не было стационарного телефона, она звонила от подруг, соседей, знакомых и с таксофона. Он ей отвечал – с домашнего. Это трогательное знакомство, в духе времени. Они – настоящие люди девяностых, и это удивительно.

Моя мама с таксофона звонила только тете в Москву – по межгороду. Я сидела в теплой куртке, потея, на почте, пока мама скрывалась в кабинке. Я наблюдала за каждым, кто входил в соседние, кто выходил из них. Придумывала истории об этих людях. Почему-то у каждого случалось что-то криминальное, каждый сообщал о событии, рождении и смерти, а иногда о рождении и смерти одновременно. Моя мама просто рассказывала о том, как мы живем, спрашивала, как живет тетя. Выходила – в высокой норковой шапке, пахнущая помадой и духами. И мне все время казалось, что это уже запах не ее духов, а духов тети – обменялись запахами, пока она была в этой кабинке, говорила по межгороду.

Глава седьмая

2 июля 2006 года

Приехали в деревню в Вологодской области – там родилась мама и ты там, кажется, никогда не был, тебя не приглашали. В деревне все какое-то русское, не знаю, как объяснить, и не понимаю, хорошо это или плохо, когда русское. Мама, которая родилась, кажется, до возникновения цивилизации, считает, что хорошо – ей нравится обнимать березы, разговаривать с цветами, радоваться деревенскому простору. Мне в деревне очень скучно. Я часто думаю о коммунистах, которые уничтожили «русское», коммунистах, любимых тобой, думаю о коллективизации (нам в школе недавно о ней рассказывали) и о том, что одной из глав «Евгения Онегина» предпослан эпиграф «O rus!..».

Русское в нашей школе становится каким-то стыдным, что ли, хочется почаще смотреть MTV и пользоваться товарами, у которых английские названия. Я ощущаю себя в этой деревне не круто, очень скованно. Там работают два канала – ОРТ и РТР, даже НТВ – представляешь – не работает. А еще нужно постоянно подкручивать антенну, иначе телевизионный экран начинает идти волнами и даже шипеть, еще – иногда – когда гроза – экран становится черно-белым, будто мы живем в двадцатом веке. Но обычно, когда гроза, меня заставляют телевизор выключать, выдергивают из розетки. Выключают и электричество – сидим в темноте, при свечах. Я пишу повесть, потому что мне очень скучно. Из-за того, что нечего читать и нечего смотреть, создаю – свое. Главные герои повести – мои друзья, вернусь к ним и прочитаю повесть вслух.

8 июля 2014 года

Приснилось, что я хочу написать роман о девяностых и звоню тебе, чтобы ты помог мне в сборе информации и рассказал то, чего я знать не могу. А ты отвечаешь, что проспал девяностые, хотя я не помню, чтобы ты когда-нибудь просыпал и вел себя безответственно. Я очень часто просыпала пары, а сейчас почти не сплю от волнения – после бессонной ночи завтракаю в кафе на летней веранде, а потом возвращаюсь домой и пытаюсь написать реферат, который мне понадобится для поступления в аспирантуру.

А ведь и правда – ты проспал девяностые. Ты из девяностых как будто бы ничего не почерпнул – только растерянность во всеобщем безденежье.

С одной стороны, я хотела бы, чтобы ты переродился, с другой – чтобы остался в вечности и наблюдал за тем, как я поступаю в аспирантуру. Без тебя – чувствую – провалю английский или философию.

15 июля 2017 года

Знаешь, что поняла? Что каждый советский интеллигентный мужчина похож на тебя. Приехала к маме и брату, у них каждое субботнее утро работает телевизор, я отвыкла от существования телевизора, смотрю на него как на чудо. По телевизору показывали программу про советского композитора, крупным планом снимали его наручные часы с кожаными ремешками. Советский композитор давно мертв, но его вдова оставила в его кабинете все так, как было, а эти часы с кожаными ремешками остановились на том моменте, когда застыло сердце советского композитора. Вдова, кстати, моложе композитора на двадцать лет, ей очень идет седина, кажется, сейчас она выглядит благороднее, чем в молодости. Она рассказывала о том, как ходила перед композитором на цыпочках, как хвалила его, как считала умнее всех и боялась при нем начать говорить – сначала должен сказать он. Думаю, это какая-то нездоровая штука, но у нас в семье так же вела себя мама. И тебе это очень нравилось.

Еще – удивительный факт – во дворе нашего дома, оказывается, росла ива. Мы ходили мимо этой ивы каждый день – на речку, с речки, в школу, из школы – и не осознавали, что во дворе нашего дома растет ива. А речка, на которую мы ходили, называлась Дон.

18 июля 2023 года

Среди деталей прошлого, принадлежащего тебе, мира больше всего я люблю телеграммы. Подумать только: они были самым быстрым способом связи в твое время и написанное в телеграмме – срочное и интимное – нужно было доверить другому человеку, да еще и оплатить каждое слово. Вот это – настоящая литература, когда понимаешь вес всего тобой сказанного. У нас не сохранилось ни одной твоей телеграммы (ты вообще отправлял их домой из экспедиций?), но остались те, что сообщали страшные новости – смерти маминых тетушек, бабушек, прабабушек. В твоих документах нет ничего – неужели никто не отправлял тебе телеграммы? А дядя Витя?

Я загуглила: оказывается, сегодня можно отправить телеграмму через «Почту России» – достаточно ввести текст в интернете, а потом написать адрес. Я даже позавидовала тем, кто пользуется этим сервисом, – среди моих знакомых нет людей, живущих в отдаленных уголках страны, где не работает всемирная сеть.

А еще в «Википедии» написано, что в Книге рекордов Гиннесса самой дорогой телеграммой в мире названа телеграмма, отправленная Хрущевым Гагарину, – ее продали в 1993 году на аукционе за 68 500 долларов. Считаю, что это неудивительно.

А знаешь что? Я отправлю тебе телеграмму «Почтой России». Я помню адрес дома, в котором ты умирал. Не знаю, кто там живет сейчас, не представляю, как это место сегодня выглядит, но отправлю – тебе – телеграмму. Указываю как адресата твои настоящие имя и фамилию, ты сегодня живой, папа, совсем не мертвый. Текст телеграммы здесь писать не буду, ты получишь ее совсем скоро.

Глава восьмая

2 августа 2006 года

Удивительно, папа: из детства я помню только те сцены, которые попросила себя запомнить. Я так и говорила: это круто, это надо запомнить. Некоторые моменты я даже записывала в твоем ежедневнике, который мне очень хотелось бы найти и полистать. Это были самые важные моменты – требовавшие того, чтобы я их зафиксировала.

Например, когда я впервые увидела поезд. Мы стояли с тобой на перроне, ты держал меня за руку. Поезд оказался огромным, и я не могла поверить, что мы в него сейчас войдем и сядем туда, вовнутрь. Будем лежать на кроватях, обедать и ужинать за столиком. Это чудо, сотворенное человечеством, – поезд. Мое «Прибытие поезда», которое пугало и завораживало.

Или – чемпионат мира по футболу. Вы сидели с моим братом, твоим сыном, около телевизора и смотрели за тем, как мужчины гоняют мяч, тихонько переговаривались. Ты был в белоснежной футболке, выглаженной, будто бы праздничной, но домашней. Брат сидел в кресле, поджав под себя ноги, и смотрел на тебя с любовью и восхищением, когда ты пересказывал биографию каждого футболиста. Я спросила, не хотите ли вы посмотреть этот матч завтра, ведь сегодня – когда мы все вместе – можно заняться чем-нибудь более интересным. Брат покачал головой, а ты спокойно объяснил, что матчи нужно смотреть в прямом эфире, в этом и смысл, а еще – что чемпионат мира по футболу идет раз в четыре года, а мы можем собираться дома вечерами хоть каждый день. Раз в четыре года, – подумала я, – нужно запомнить этот момент навсегда, ну или хотя бы на следующие четыре года.

Мне было уютно и тепло тогда, я ощущала семью.

А еще семью я ощущала, когда мы ездили на дачу и собирали с деревьев черешню и абрикосы. Из стволов вытекала смола – ты сказал, что она очень полезная, ее можно есть. Мы с братом, твоим сыном, наперегонки подбегали к фруктовым деревьям и пальцами с грязными ногтями снимали с них смолу. Мы ее ели – она была очень вкусной – в меру сладкой и в меру кислой, такой, какой нужно.

А еще меня отправляли на Азовское и Черное моря – в «пионерские лагеря», как называли их вы с мамой в эпоху, когда никаких пионеров уже не было. Путевки давали тебе на работе. В одном из лагерей я подружилась с девочкой, которая была старше меня на четыре года. У этой девочки прямо в лагере началась менструация, что такое менструация ей объяснила медсестра. Девочка звонила маме, и мама ее поздравляла с тем, что она стала взрослой, стала женщиной. Я завидовала ей и молилась, чтобы у меня в этом лагере не началась менструация – ты ничего не поймешь и мне будет очень стыдно.

10 августа 2014 года

Заметила, что уже не так боюсь «подозрительных сумок» в метро, как раньше. Страх перед терактами и смертницами становится все меньше, я больше не осматриваюсь перед тем, как захожу в вагон, не думаю о том, кого из пассажиров снесет взрывной волной, кого будут оплакивать родственники, а кто останется с вечной травмой после взрыва. Не знаю, с чем это связано – то ли в нашей стране стало безопаснее, то ли я повзрослела, – больше меня не напугаешь внезапной смертью.

Я бы хотела найти ту работу, которая будет находиться рядом со мной. Мне нравится, что я мобильна – я могу снять квартиру рядом с местом, где буду работать. Вы с мамой не могли себе такого позволить, но в нашем маленьком городке все близко, поэтому и ты, и она ходили пешком на работу. Это должно было успокаивать: пешком – безопаснее. Но оказалось, что нет ни одного места, в котором мы могли бы ощущать себя безопасно. Каждый день мы подвергаем себя тому, что следующий может не наступить, но я даже любила этот свой страх в метро. Сердцебиение учащается, потеют ладони, невозможно читать книгу, ты теряешь ориентацию в пространстве. Но при этом кажется, что острее ощущаешь тело и каждый момент настоящего. Я скучаю по этому чувству.

14 августа 2017 года

Вспомнила, как в моем детстве отмечали восьмидесятилетие бабушки (ты не дожил до таких лет, кстати). Приехали все ее братья и сестры – их восемь, дети – их трое, племянники, внуки. Подарили много цветов. Бабушка тонула в цветах и, кажется, никогда не была такой счастливой, как в тот юбилей. Мы с детьми, с другими подростками, чокались лимонадом и ели шоколадный торт. Меня на протяжении всего торжества не покидало ощущение, что мы собрались ради бабушкиных похорон при ней, все еще живой. Дядя говорил тост о том, что надо всем так встретиться, когда ей – его маме – будет восемьдесят пять, а я чувствовала, что восемьдесят пять ей уже не будет, и переживала ее смерть заранее – там, на ее похоронах, на ее юбилее.

Бабушка умерла в восемьдесят два, через несколько лет после юбилея. Я до сих пор в это не верю: я ее не хоронила. Мне часто снится, что бабушка не умерла, а еще – что ее, бабушки, никогда не было.

Но ты, папа, был всегда. Ты – есть.

21 августа 2023 года

Лето заканчивается, папа, очередное лето. Из этого лета я любила момент, когда ехала в метро не под землей, а по земле – читала книгу – солнечные лучи проникали в вагон, они преображали – меня, людей, книгу и всю мою жизнь. Потом я шла на работу под звон колоколов из церкви, что находится через дорогу. Какое-то волшебство в летней обыденности. Последний раз такое родство с солнечными лучами я ощущала, когда ехала на экзамен по творческому этюду. Выбрала тему «Последняя любовь моей прабабушки» – написала рассказ о том, как прабабушка влюблена в Сталина, как просила себя с ним похоронить, о том, какая гармония и любовь была в этом желании, думала, что этюд не примут, что я не поступлю – приняли, поступила.

Я скучаю по нашему летнему быту на юге России. Мне казалось, что так и должна выглядеть взрослая жизнь – как устройство южного быта. Мама не в рабочей, парадной, одежде, а в легком халате собирает во дворе частного дома абрикосы, потом раскладывает их на противне – какую-то часть сушит, из другой – варит варенье. Запах абрикосового варенья на весь дом. Дети бегают из дома на улицу, хватают мороженое, кричат маме, отцу, смеются, наслаждаются временем, когда ничего не кончилось, когда толком и не началось. Мама проживает вторую молодость – запасается в этой молодости на будущее, складывает закрутки в погреб. На зиму, чтобы ее, зиму эту, пережить.

Я не живу на юге, не делаю закрутки, не умею обращаться с противнями. Но мы переживем – и эту зиму, и следующую, и вообще – каждую. Ты переживешь со мной, папа. Я тебя знаю, я о тебе помню.

Благодарности

Этот роман появился благодаря поддержке разных людей. Хочу их перечислить.

Спасибо моим подругам Саше Березиной, Кате Чубаковой и Свете Бондаренко за то, что читали каждую главу, делились впечатлениями, историями из жизни и мемами.

Благодарю Илью Данишевского, который десять лет назад сказал, что этот роман должен быть написан.

Спасибо Ване Бевзу за критику, а иногда – за похвалу.

Благодарю Марию Головей за чуткость, профессионализм и знание о том, что пингвины живут на Южном полюсе, а не на Северном.

Спасибо Татьяне Соловьевой за любовь к своему делу, художественное чутье, энергичность, самоотдачу и за то, что моя рукопись стала книгой.

Благодарю Юлию Вронскую, Евгению Петровскую, всех сотрудников и экспертов Дома творчества Переделкино за резиденцию в октябре 2023 года, за их идеи и время, которое они уделяют каждому участнику.

Спасибо школе «Мне есть что сказать», Наташе Подлыжняк, Даше Кушнир и участницам нашего книжного клуба за бережное сообщество, готовность делиться ценными размышлениями и поддерживать писательниц и писателей, что бы ни происходило.

Благодарю сотрудниц Дома русского зарубежья Марину Владимировну Жаркову, Татьяну Александровну Королькову, Нину Александровну Фролкину и Надежду Алексеевну Егорову за терпение, ответственность, честность, стремление помочь не только с поиском нужной информации, но и в любой другой ситуации.

Спасибо Борису Рыжему, Светлане Аллилуевой и другим персонажам этой книги, настоящим и выдуманным, живым и мертвым, за то, что дали возможность многому у них научиться.

Благодарю моих маму и брата за то, что они еще не читали этот роман, но верят, что он им понравится.

Спасибо моему мужу и его родителям за то, что им интересно все, чем я занимаюсь, и за то, что готовы прийти на помощь в любую минуту.

Благодарю моего отца и всегда о нем помню.

Рекомендуем книги по теме

Отец смотрит на запад

Екатерина Манойло

Радин

Лена Элтанг

Валсарб

Хелена Побяржина

Это не лечится

Анна Лукиянова

Сноски

1

Продукт компании Meta, признанной экстремистской на территории Российской Федерации.

2

Продукт компании Meta, признанной экстремистской на территории Российской Федерации.

3

Продукт компании Meta, признанной экстремистской на территории Российской Федерации.

4

Продукт компании Meta, признанной экстремистской на территории Российской Федерации.

5

Продукт компании Meta, признанной экстремистской на территории Российской Федерации.

6

Продукт компании Meta, признанной экстремистской на территории Российской Федерации.

7

Продукт компании Meta, признанной экстремистской на территории Российской Федерации.

8

Я сентиментален, если вы понимаете, о чем я;

Я люблю эту страну, но не выношу того, что в ней происходит.

Я не левый и не правый.

Я останусь дома сегодня вечером,

Пропадая в этом безнадежном маленьком экранчике.

(Леонард Коэн, «Демократия»)

9

Продукт компании Meta, признанной экстремистской на территории Российской Федерации.

10

Продукт компании Meta, признанной экстремистской на территории Российской Федерации.

11

Продукт компании Meta, признанной экстремистской на территории Российской Федерации.

12

Продукт компании Meta, признанной экстремистской на территории Российской Федерации.

13

Продукт компании Meta, признанной экстремистской на территории Российской Федерации.

14

Продукт компании Meta, признанной экстремистской на территории Российской Федерации.

15

Продукт компании Meta, признанной экстремистской на территории Российской Федерации.

16

Е. Евтушенко.

17

А. Ахматова.

18

Продукт компании Meta, признанной экстремистской на территории Российской Федерации.

19

Продукт компании Meta, признанной экстремистской на территории Российской Федерации.

20

Продукт компании Meta, признанной экстремистской на территории Российской Федерации.

21

Продукт компании Meta, признанной экстремистской на территории Российской Федерации.

22

Сейчас обе радиостанции включены в реестр СМИ-иноагентов на территории Российской Федерации.

23

На самом деле название «Небесная гармония» заимствовано у цикла кантат, написанного в семнадцатом веке одним из членов рода Эстерхази.

24

Продукт компании Meta, признанной экстремистской на территории Российской Федерации.

25

Продукт компании Meta, признанной экстремистской на территории Российской Федерации.

26

Продукт компании Meta, признанной экстремистской на территории Российской Федерации.

Content

Таня Климова
Письма к отцу

Вместо предисловия

Часть первая

Глава первая Зачем?

Глава вторая Фото и FOMO

Глава третья Я не знаю

Глава четвертая Миру нужны истории

Глава пятая О страхе смерти

Глава шестая От безмыслия к бессмыслице

Глава седьмая Безвременье

Глава восьмая Какой сегодня день?

Часть вторая

Глава первая Честная проза, честный писатель

Глава вторая О свободе

Глава третья Раннее развитие

Глава четвертая Историческое событие

Глава пятая Непереносимость неопределенности

Глава шестая Черное и белое

Глава седьмая Планов – громадье

Глава восьмая Где моя дочурка?

Часть третья

Глава первая Я читала

Глава вторая Жены и дети

Глава третья Если бы отец был жив

Глава четвертая Кому ты нужна?

Глава пятая Серийная моногамия

Глава шестая Иллюзия

Глава седьмая В Колонном зале

Глава восьмая Письма к другу

Часть четвертая

Глава первая Телефон

Глава вторая Пуговицы

Глава третья Раскладушка

Глава четвертая Галстук

Глава пятая Директор

Глава шестая Газеты

Глава седьмая Где же твой папочка?

Глава восьмая Мимоза

Глава девятая Шахматы

Часть пятая

Глава первая Сиротство не бывает не вечным

Глава вторая В их старости

Глава третья Никто никогда не будет в безопасности

Глава четвертая В запахе медикаментов

Глава пятая Резиновой любовью

Глава шестая Поздний ребенок

Глава седьмая Весна и лето

Глава восьмая Папина библиотека

Часть шестая

Глава первая Без внимания «отца народов»

Глава вторая Светлана

Глава третья Конец света

Глава четвертая Музей, благодарность и седина

Глава пятая В своем лице лицо отца

Глава шестая Велика беда

Глава седьмая Зияния

Глава восьмая Кстати

Часть седьмая

Глава первая Некрологи

Глава вторая Его не было, но он был

Глава третья Религиозный мир

Глава четвертая В прорези никаба

Глава пятая Младшая дочь

Глава шестая По-справедливому

Глава седьмая Распределителю детей

Глава восьмая В бабье лето

Часть восьмая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Благодарности

Рекомендуем книги по теме

Сноски