Марат Мусабиров

Жди меня, когда небо окрасится в розовый

© Марат Мусабиров, текст, 2024

© ООО «Издательство «Эксмо», 2024

От автора

Для этого романа был написан саундтрек из двух частей.

Сканируйте QR-коды, чтобы погрузиться в атмосферу истории Рэя и Мирай:

https://music.yandex.ru/album/28680157?utm_medium=copy_link

https://music.yandex.ru/album/32420488?utm_medium=copy_link

Она долго слушала всех, чтобы потом ее услышали все.

Предисловие

Автор совсем не поддерживает некоторые антисоциальные действия и решения, принимаемые героями в его работе. В романе нет постельных сцен, и рейтинг выбран из-за присутствия жестоких сцен, скверных словечек и психологического давления.

Я пишу это предисловие с одной-единственной целью: донести, что эта книга не то, чем кажется. Первая пара глав может показаться чересчур сентиментальной, но таковой она и должна быть. За ней же скрывается настоящая сущность романа, со всей его жестью, трагизмом, психологизмом и, конечно же, любовью.

Данное произведение не рекомендуется к прочтению слабонервным или тем, кто ожидает милой невинной истории, что скрасит вечер-другой. Спасибо за внимание и приятного чтения!

Часть первая

Пролог

Глава первая

Розовое небо

Мне часто снится один человек. Одно и то же место. Одна и та же ситуация. На улице зима: морозный ветер щиплет кожу, теплый пар выходит изо рта и хаотически клубится в воздухе, мгновенно растворяясь; небо окрашено в розовый, на нем словно застыли продолговатые облака, время близится к сумеркам; и я, совсем еще молодой, стою в парке рядом с большим деревом, обвешанным гирляндами, гляжу на юную пигалицу пятнадцати лет. Миловидная девушка. Волнистые волосы облачного оттенка розового, плавно развевающиеся на ветру; фарфоровая кожа с румянцем на щеках; гладкий, чуть ли не сияющий лоб, без единого подросткового изъяна; тонкие брови, по форме напоминающие крылья ласточки, – и под ними бархатный взгляд больших, ненаглядных янтарных глаз в оправе темных густых ресниц, упорно вцепившийся в меня[1].

– Рэй! – Она тянет меня за рукав пальто. – Вот бы можно было дотянуться до этого неба… Взлететь, устремиться к нему! Было бы здорово, а?

Мне раньше казалось, что таких людей не бывает. Но стоило повстречать эту чаровницу, как все сомнения отпали тут же, – мир заиграл новыми красками, моя любовь покорила и его, и ее.

– Да, – улыбаюсь я в ответ, в глазах теплится скромная радость. – Сегодня потрясная погода! – И делаю глубокий вдох. В воздухе разносится характерный поре запах: свежий и несказанно приятный. Наслаждение.

– А давай пообещаем друг другу отмечать каждую нашу годовщину в этом месте? – неожиданно предлагает она.

– Прямо тут? – Я оглядываюсь.

– Да! Помнишь, год назад, когда мы познакомились и впервые гуляли, мы пришли сюда… И небо было точно таким же – розовым и холодным.

– Никогда бы не подумал, что розовый будет у меня ассоциироваться с чем-то холодным. Хех.

Она хохочет, после чего вновь устремляет на меня любопытные глаза, выжигающие во мне всё ради ответа.

– Эх, почему бы и нет? Чудесный парк. Как и ты, впрочем.

Возлюбленная улыбается и обнимает меня.

– Как хорошо, как хорошо-то! – Она поднимает голову и расправляет руки в стороны, точно собирается взлететь к необъятным небесам, что постепенно темнеют и готовы с минуту на минуту обратить город в сумерки. Я повторяю за ней. – Интересно, а в следующем году небо будет таким же?

– Не знаю. Хотелось бы, чтобы оно оставалось таким каждый год. Это ведь особенный день.

– Конечно! И небо будет таким каждый год, я тебе обещаю! Мое скромное обещание в обмен на твое «Я люблю тебя!», хи-хи.

С моих губ тотчас же нежно слетает:

– Я люблю тебя, Мирай. Безбожная красавица с не менее восхитительным именем!

– Завидуешь, м? – игриво, с доброй ухмылкой спрашивает она.

– Нет, с чего бы? У меня тоже ничего такое имечко! – парирую я.

– Ха-ха, тоже верно! Слушай, пока солнце не село до конца, давай прогуляемся до моста?

– До моста? – Дерзость эдакого вызова поражает меня. – Он в миле отсюда, мы не успеем.

– Чушь! Чушь, милый мой! Побежали, ну же! – И она срывается к цели, а мне ничего не остается, кроме как поспешить за ней.

На этом мой сон прерывается и возобновляется только тогда, когда мы уже стоим на мосту и взираем вслед догорающему рубиновому диску. Взгляды наши – такие мечтательные, такие свежие и полны красоты юности. Ветер завывает, нещадно кусая кожу, а нам всё равно. Мы держимся за руки, но глядим куда-то в сторону, не друг на друга. Пока что. Нашим душам еще только предстоит осознать всю волшебную прелесть и великолепие момента. И только после этого мы сможем прийти в себя. И когда подходит время, Мирай поворачивается ко мне. По ее щекам скатываются теплые слезы, однако губы, хоть и подрагивая, держат улыбку.

– Я так счастлива! – говорит она, после чего сон обрывается, и я возвращаюсь в настоящее. Возвращаюсь в реальность, в которой больше нет Мирай.

Этот сон неотвязно преследует меня – снится как минимум раз пять на неделе, невзирая на то, что с момента нашего расставания минуло три года. Это случилось так быстро и так… невероятно. До сих пор это не отпускает, до сих пор нахожу себя влюбленным в человека, которого больше не существует.

* * *

Мирай Прайс я впервые встретил около четырех лет назад, в парикмахерской, расположенной на первом этаже моего дома. Она была дочерью прилежной женщины, что ловко подстригала меня каждые три месяца. В то время Мирай была ученицей средней школы А́ллахэй, и в день моей стрижки у нее раньше закончились занятия, поэтому она, по своему обыкновению, пришла навестить мать. И ее присутствие удивило меня. Точнее, не само присутствие, а она сама удивила, даже зацепила. Слегка нездоровая белизна ее упругой чистой кожи, робкий птенячий взгляд, цвет шелковистых блестящих волос и хрупкая фигурка сразу напрочь закрепились в памяти. К счастью или нет, задержалась она в гостях ненадолго. Посидела минут десять после моего прихода и ушла домой, который, как оказалось, находился в здании напротив. Узнал я об этом во время диалога с ее матерью, что завязал из-за некоего интереса.

– А это ваша дочь была, да? – спросил я, не успела пройти и минута после ухода Мирай. Ранее, где-то год назад, во время одного из моих визитов миссис Прайс упоминала свою дочь, но как бы невзначай. Подумать не мог, что она окажется такой… запоминающейся.

– Да-да, – ответила мне миссис Прайс, ровняя стрижку. – Правда, чудесная девочка?

– К-конечно, – согласился я, четко обрисовав черты девушки у себя в мозгу. Вообще, лица людей запоминать у меня получается хорошо. – А как ее зовут?

– Мирай. – Она расплылась в теплой улыбке, будто вспомнила что-то очень яркое и прекрасное из ранней жизни. – Мое золотце. Ей всего тринадцать, а уже такая красавица!

– Вы как-то говорили вроде, что она учится, где и я раньше?

– Да, припоминаю что-то такое…

– Я окончил среднюю школу год назад… – вспомнил я, осознавая разницу в три года. – Хех, вы живете в доме напротив, а я только сейчас увидел Мирай. Забавно.

– И вправду. У нас с тобой пересекаться чаще получается… Вчера вот видела тебя с друзьями на катке. Как оно, весело было?

– Знаете, годы идут, а удовольствие от катания на коньках не пропадает. Как будто впервые встал на лед. Всё время каток тот же, ничего не меняется, но это даже хорошо… в данном случае.

Как только я с семьей переехал из местного пригорода в город где-то год назад, так всегда стригся у миссис Прайс. Каждые три месяца. У нас всегда находились темы для разговора, так что мы быстро прикипели друг к другу.

– И все эти годы ты ни разу не менял свой стиль, – укоризненно сказала она. – Может, уже поменяешь? Мне, если честно, уже наскучило стричь тебя одинаково, ей-богу!

За всё время нашего знакомства мы стали практически как тетя и племянник. Встречались не только в парикмахерской. Частенько пересекались в одном и том же магазине, переходили через одну и ту же улицу, и силуэт ее частенько мелькал в окнах средней школы Аллахэй, когда я там еще учился. И как мне до сих пор не пришло в голову, что она живет совсем рядом? В любом случае отношения наши были довольно близки, можно сказать, мы были почти что друзьями. И поэтому она вполне могла себе позволить какие-либо уколы в мой адрес, а я, в свою очередь, в ее.

– А мне наскучил один и тот же интерьер у вас. Может, уже поменяете, сделаете ремонт, там, м? – Я дурацки осклабился и хохотнул.

– Были бы деньги и время, знаешь… – парировала она.

– Ну ладно, я планирую изменить стиль ближе к весне.

– Да ну? И что же ты выберешь?

– Посмотрим. Среди кипы журналов отца, по-моему, был один старый, с модными стрижками. Отец у меня в свое время тот еще красавец был! Думаю, и мне что-нибудь подойдет. Выберу себе по вкусу и покажу вам.

– Жду не дождусь, Рэй. Вкус-то у тебя хороший.

– Хочу себе что-нибудь с удлиненными волосами попробовать.

– Так это значит, ждать тебя мне не стоит еще месяцев пять?

Она огорченно пригляделась к моей почти достриженной голове. Я тоже всмотрелся и прикинул примерный срок:

– А то и все шесть или семь. – Мои глаза тотчас же заприметили понурый взгляд миссис Прайс, и я решил ее подбодрить: – Не волнуйтесь, видеться мы всё равно будем. А лучше зовите в гости!

– Неплохая идея, слушай. Как раз с Мирай познакомишься. Она девочка у нас не самая общительная, но и не замкнутая, поэтому общий язык найти можно. Ей не помешает еще один друг. – И она снова тепло улыбнулась.

«Очень сильно любит свою дочь, аж сияет вся при одном только упоминании о ней», – с какой-то добротой, даже умилением, подумал я, а вслух сказал:

– Хотелось бы. Может, получится запросто сойтись. Нельзя упустить возможность подружиться с такой очаровашкой!..

– А я даже и не против. – Миссис Прайс уже закончила стрижку и начала было снимать с меня пеньюар. – Ты мальчик хороший, я это знаю. Потому и сама хочу, чтобы вы познакомились. Как раньше до этого не додумалась, ха-ха?

Я помотал головой, дабы оценить результат.

– И когда можно будет это устроить?

– Приходи в воскресенье, к нам на обед.

– В воскресенье… – На экране сознания я начал порывисто передвигаться по воображаемому календарю. – Это у нас, значит, двенадцатое, да?

– Верно.

– Хорошо. – Я кивнул и встал с кресла. – У меня никаких планов нет. Загляну.

– Вот и чудно. Мы будем ждать!

– Предупредите Мирай, чтобы не испугалась, мало ли.

– Обязательно. С тебя, кстати, двадцать долларов, дорогуша.

– Сейчас…

Я оплатил стрижку и распрощался с миссис Прайс, после чего поднялся к себе в квартиру, располагавшуюся двумя этажами выше.

Скинул рюкзак, переоделся в домашнее, приготовил себе перекус и во время него думал о Мирай: «Такая красивая… Волосы как облако в вечерней дымке. Фигурка хрупкая как весенний лед… Боже, когда это во мне поэт поселился?» Долго думать я так не мог, потому что не знал о ней ровным счетом ничего. Почти. Только адрес, школу и внешность. Всё равно этого было мало, чтобы зацикливаться на ней, будто бы влюбился. «Нет уж. Нельзя меня так просто развести! Вот познакомлюсь с ней поближе, тогда посмотрим», – заключил я и, перекусив, принялся за домашку. После перехода в старшую школу ее, как мне показалось, стали задавать меньше. Либо я стал куда ленивее…

Стоило сделать математику и потянуться в портфель за английским, в окне дома напротив мелькнула Мирай. Я заметил ее на третьем этаже и стал наблюдать. Сначала она разговаривала с кем-то по телефону, возможно, с подругой. Ну, как разговаривала… Скорее, больше слушала. Хоть мое зрение далеко не соколиное, однако видеть движение ее губ не составляло труда. В один момент Мирай распахнула окно и выглянула на улицу, охватила быстрым взглядом округу, а затем закрыла его. Судя по всему, проветривала комнату. Потом, через несколько минут, она положила трубку и скрылась где-то в той части комнаты, где я уже не мог рассмотреть ее.

Я закончил с английским, биологией и химией. Оставалась только литература, но до нее мне дела не было. Я вяло собрал портфель и, положив его на привычное место, зевнул. На часах было всего девять. «Рано еще спать ложиться», – подумал я и намерился было пойти на кухню, но мимолетно взглянул в окно, где по счастливой случайности снова увидел Мирай. Она сидела за небольшим столиком и писала что-то в какую-то книгу. Я решил, что это, возможно, нечто вроде личного дневника. Ну, у многих в детстве или подростковом возрасте были такие, правда же? Сначала я глядел на Мирай с теплотой, однако потом, потеряв счет времени, задумался и продолжил смотреть невидящим взглядом будто сквозь нее. Мирай закончила писать мемуары и вновь скрылась в тени комнаты. Придя в себя, я глубоко вздохнул и отправился, как и собирался, на кухню, чтобы приготовить ужин.

В то время я жил самостоятельно. И мать, и отец работали журналистами, и им постоянно нужно было куда-то ездить. Оба весьма успешны в своем деле. Мать, правда, занималась псевдонаучной сферой… И в тот раз она уехала в Южную Дакоту писать о каких-то там мистических ворах, что утаскивали животных с местных ферм. Ничего шибко интересного. Бредятина та еще, если честно. Зато за эту бредятину платили, и, как говорила мама, всяко лучше работы дворника или почтальона.

Отец же занимался более весомыми вещами. Приносить пользу обществу было его кредо, посему он вел целые расследования таких дел, которых полицейские либо не видели, либо делали вид, что не видят. Одним делом он гордился особенно – о коррупции в крупных институтах штата Айова. После его разгромной статьи было поймано три преподавателя за взятки: они принимали студентов и ставили им автоматы во время сессий, а один даже отличился тем, что, не обладая должными знаниями, просто купил себе место среди коллег. Ректор тоже был задержан.

Отец считал эту ситуацию особенной, потому что среди преступников был и его хороший друг, от которого подобное не ожидалось совсем. Больше дружбы папа ценил справедливость, поэтому поступил по совести. Что было дальше, как изменились их отношения, – я не знал. Полагаю, это даже к лучшему, главное, что следов мести замечено не было.

Мы жили вполне мирно. В мой подростковый период родители редко бывали в городе, да и то максимум на неделю, – всё остальное время мотались по командировкам в разные уголки страны и даже мира.

Жить один я к тому моменту в какой-то степени привык. Готовить умел; пусть шведский стол и не накрывал, однако себя удовлетворить чем-то легким вполне мог. Дела по дому делать – а чего там вообще делать? Пропылесосить квартиру, протереть пыль везде, постирать одежду – к этому всему я приноровился еще годам к двенадцати. Посему жизнь в одиночестве не приносила мне какого-либо дискомфорта. Да и к тому же мама с папой постоянно оставляли мне карманные деньги – по пять сотен долларов каждый раз, когда уезжали. Этого хватало с лихвой. По сути, я жил так, как мечтает, наверное, каждый подросток, – без предков и в комфорте, с умением позаботиться о себе, пусть и не без подарочных финансов. Просто сказка городская…[2]

После ужина я посидел в интернете какое-то время, немного поиграл в любимый Heavy Rain и к полуночи начал клевать носом. Выключив компьютер, я направился к постели, но напоследок выглянул в окно и заметил чуть ли не единственный горящий свет в доме напротив. Да, он исходил из комнаты Мирай.

– Не спит, совенок… – тихо проговорил я. – Ну-с, доброй ночи, Мирай Прайс. – И улегся на кровать, крепко проспав до утра.

* * *

Четверг, очередной учебный. Я, как обычно, нехотя встал в восемь, сделал весь обыденный утренний ритуал и отправился в школу.

Учеба всегда обходила меня стороной. Я занимался так себе все школьные годы и не особо-то заострял на этом внимание. Я был одним из тех, кто уже со звонком – вне класса. В отличие от Мирай. Она была превосходным примером для подражания, по мнению всех учителей. Всех, кроме учителя химии. Этот предмет не давался даже Мирай. Какой бы умницей она ни была, химия била ключом по затылку. Обо всём этом я узнал после нашего знакомства.

У меня была парочка друзей из класса. Одного звали Гарри Фоксуэлл – бритый наголо и нездорово увлеченный периодом Эдо[3] подросток, не отличающийся особой крепостью и потому часто манкировавший уроки по болезни. Однако он очень даже хорошо проявлял себя в боевых искусствах: уже не раз демонстрировал навыки в борьбе и во владении луком, а еще железной трубой как мечом. У него была очень горячая кровь, но слабое сердце, что порой внушало жалость. Как-то он позвал меня к себе домой. Так там на всех стенах висели плакаты с самураями, ниндзя и бог знает с кем еще. Все вооружены до чертиков: от мечей дайсё с сюрикенами до перкуссионных пистолетов начала девятнадцатого века. В общем, тип не без странностей. У него был старший брат, о котором почти ничего не известно. Я видел его только на фотографиях в доме, а сам он, со слов Гарри, давно съехал, открыв магазин оружия недалеко от центра города, и появлялся в родительском доме нечасто.

Второй мой друг – пышущий здоровьем Адам Макфейн. Мой собрат по стрижке и увлечению играми жанров «интерактивное кино» и «графическая новелла». Нас объединял тот факт, что мы еще ни разу не прогуляли ни одного урока. Еще оба обожали «Кланнад» и как-то раз даже ходили на фан-сходку по этой игре. Веселое было время.

В целом эти двое слыли достаточно интересными собеседниками, хоть поначалу подобное казалось маловероятным. Могли и о чем-то высоком поговорить, могли и о дерьме. Славные ребята.

В тот день я им рассказал о своей предстоящей встрече в воскресенье, на что они попросили потом познакомить их с Мирай. Сначала я плевался от этой просьбы, но потом, тщательно подумав, согласился. Оставался всего-то какой-то денек до рокового события.

* * *

В полдень седьмого дня второй недели года я уже стоял на пороге квартиры семейства Прайс. Позвонил в дверь. Мне сразу же открыли и радушно встретили.

– Мирай, знакомься, это мой друг и постоянный клиент Рэймонд Хэмфри, – представила меня миссис Прайс.

Я бросил в сторону Мирай умиротворенный взгляд, а она скромно улыбнулась в ответ.

– Приятно познакомиться, – только и сказала девушка.

И, снова услышав этот голос, эту короткую фразу, я сразу подумал: «Если ангелы и существуют, то они должны звучать так же». Потом, со временем, я только сильнее убеждался в этом.

– Взаимно… мисс. – И я прошел в гостиную.

Квартира Прайсов источала какую-то сказочно-согревающую ауру. В одной только гостиной у них было всё светлым-светло и – что сразу бросилось в глаза – занавески розового цвета, а за ними – выход на балкон. Живописные обои вокруг изображали плывущих по облакам лебедей, на которых падало что-то наподобие лепестков сакуры. Огромный телевизор, подвешенный кронштейном на стене, отражал лучи скромной стеклянной люстры. И конечно же, батареи. Работали как надо, так что не было и уголка, где уличный ветер мог бы доставить хоть малейший дискомфорт.

Я сел на мягкий черный диван у стены.

– Может, чаю? – предложила мать Мирай. Та, в свою очередь, пряталась где-то в коридоре.

– Да, пожалуйста.

– Сейчас принесу.

Мне оставалось только расслабиться и ждать. Я оглядел комнату еще раз и заметил над дверью прибитый крест. Потом посмотрел на вход в балкон и подле него различил пару маленьких икон. Семья-то, как оказалось, верующая. Но я не придал этому никакого значения, ведь, по сути, это мелочь. А вот то, что мелочью не являлось, наблюдало за моим присутствием из тени коридора.

Я откинул голову на спинку дивана и спокойно проговорил:

– Можешь не бояться меня, я старше всего на пару лет.

Лицо Мирай помрачнело, и она вовсе сникла.

«Такая стесняшка…» – подумал я, не поднимая головы.

– Вот и твой чай, Рэй! – Тишину гостиной звучно прервала миссис Прайс с керамической чашкой в руках.

– Чудно, – обрадовался я, выпрямив спину и приняв угощение. – Спасибо вам.

– Да не за что! Тебе спасибо за визит. Можете с Мирай потом погулять.

– Хорошая идея. Только сперва спросите ее…

– Нет, дорогуша, это сделаешь ты! – отрезала мать. – Будь мужчиной, в конце концов.

– Хе-хе, ладно-ладно. Я приглашу ее.

– Вот и славно. Кстати, где она?

– Я попытался с ней заговорить, и она убежала куда-то вправо по коридору.

– Значит, в своей комнате, поняла. Не волнуйся, у нее всегда так с незнакомцами. Главное, выведи ее на прогулку, а там она уже раскроется. И самое главное – не смей стесняться!

Я понимающе покивал.

– К чаю что-нибудь принести? – предложила миссис Прайс.

– Я бы не отказался.

Она кивнула и ушла на пару мгновений, а после принесла печенья и конфеты. Когда же я прикончил всю эту сладкую кипу с чаем, то отнес посуду на кухню и уверенно направился в комнату Мирай. Дверь была закрыта, я аккуратно постучался.

– Кто там? – послышался невинный приглушенный голос изнутри.

– Это тот, кто хочет с тобой познакомиться. Пойдем гулять, пигалица!

Я не был стреляным воробьем в знакомствах, да и в общении в целом, поэтому импровизировал как мог.

– Как ты меня назвал?.. – Невинность в голосе сменилась на легкое раздражение.

– Пигалица, – беспристрастно ответил я. – Маленькая пташка.

– Я не маленькая! – воспрянула Мирай. – Мне скоро четырнадцать.

– Блинский блин… Ладно. Немаленькая, пойдем гулять.

– А если я не хочу гулять?

– Сегодня выходной. Что значит «ты не хочешь гулять»?

– Ну…

– Хватит от меня отгораживаться, я просто хочу с тобой познакомиться!

Я старался держать тембр в позитивных тональностях. И это работало. Спустя полминуты я все-таки получил положительный ответ.

– Отлично! Тогда одевайся и пойдем.

Не успел я явиться в гости к семье Прайс, а уже вышел на улицу, прихватив с собой новую знакомую. Вот так удача, казалось бы. Да вот только Мирай всё ни в какую не хотела хоть как-то сближаться. Первые пять минут нашего моциона она то и дело шла с потупленным взглядом и изредка украдкой посматривала в мою сторону; но стоило мне случайно подцепить ее на этом, так она сразу краснела и отворачивалась, будто осматривается.

Долго так продолжаться не могло. В голову пришли строчки из некогда прочитанного романа Харуки Мураками: «Видимо, сердце прячется в твердой скорлупе, и расколоть ее дано немногим»[4]. Мысленно я сказал, что справлюсь с этим, и, слушая песню моросящего ветра, таки обратился к пигалице:

– Слушай, может, сходим в парк неподалеку? Там довольно красиво.

– В Центральный районный? Ну, можно. Но сперва… – И она замолчала. Как будто губы ее скрепили леденящие капли дождя.

– Что «сперва»?

– Давай… давай поедим, я же не обедала совсем! – наконец изрекла она.

– Вот оно как. Ну давай. А чего это ты не обедала?

– Стеснялась потому что. Тебя, между прочим. Ты пришел к полудню, вот я и… – Мирай вновь не договорила. Только уже, похоже, и не собиралась.

– Понимаю, но не стоит меня стесняться. Помни, что я всего на два года старше. Мне шестнадцать, тебе почти четырнадцать. По факту мы принадлежим к одному поколению и вполне можем общаться на равных.

– Да. – Она впервые тогда улыбнулась при мне. – Пожалуй, ты прав. Давай в «Макдоналдс» схо…

– Нетушки! – прервал я. – Никакого мусора из фастфуд-ресторанов. Мы пойдем есть нормальную пищу.

Мирай тут же надулась.

– Зануда.

– В каком смысле? Я просто хочу, чтобы мы хорошо поели. Понимаю, что иногда хочется заправиться и чем-то из забегаловок по типу «Макдоналдса», но… в том-то и дело, что иногда. А ты когда в последний раз там была, ну-ка, скажи?

– Вчера.

– Ну ты даешь. И как часто ты там ешь?

– Каждую неделю… – И опять она засмущалась, будто почувствовала себя виноватой.

– Каждую неделю… – повторил я, невидящими глазами уставившись вдаль. – Много, блин. Давай-ка это исправлять. Нельзя так часто питаться фастфудом.

– Х-хорошо… – это единственное, что она смогла ответить.

– Хорошо! – продублировал я, но увереннее и ярче. – Пойдем в пиццерию. Закажем большую пиццу, салатов и каких-нибудь коктейлей. Тебе какой нравится?

– Эм… да мне не принципиально. Ну, может, банановый?

– Отлично, банановый. Мне он тоже нравится. Его и закажем. Тут неподалеку есть одна пиццерия. Ну-с, потопали!

И наша пара устремилась в сторону ресторана Rat & Cat.

Час пролетел незаметно. За едой Мирай немного расслабилась и позволила втянуть себя в разговор. Мы узнавали друг о друге самые поверхностные вещи, и именно тогда в свое воображаемое досье я добавил факт о том, что у Мирай нет друзей. Грустно, на самом деле. Я поинтересовался, почему у нее с этим всё так туго, но она сказала, что пока не может рассказать – не то время якобы.

Пока я цедил один стакан, Мирай успела выжать целых три. Она действительно обожала коктейли, и смотреть на то, как это чудо с восторгом выпивает стакан за стаканом, было особенным удовольствием. А потом нам принесли огромную пиццу «Цезарь» и одноименный салат на двоих. Ухлопали всё меньше чем за десять минут. Эта девица была не на шутку голодна. Я даже усомнился в том, что у нее был хотя бы завтрак. Но, благо после этого она выдохнула и с ярким лицом сказала: «Наелась!»

После обеда мы всё же добрались до парка за полчаса, гуляли там еще час, а затем ринулись к мосту в миле от парка. Почему я не описал этот парк подробнее? Да просто потому, что днем в нем нет ничего примечательного – голое старое дерево, обвешанное спящими гирляндами, куча народу… и, в общем-то, всё. Но волшебство наступает с приходом вечера. Зимой он, как правило, наступает раньше. В нашем же случае – в четыре часа. Именно в это время мы вернулись в парк и были заворожены его предсумеречной прелестью. Присели на одну из скамеек и стали созерцать.

Скорлупа сердца девушки, казалось, тогда всё же дала трещину. Мирай непроизвольно прижалась левой щекой к моему плечу. Я тоже этого не заметил – просто смотрел на розовое небо, на алое солнце, плавящее горизонт, и получал реальное удовлетворение. Гирлянды на голом ветхом дереве вдруг вспыхнули всеми цветами радуги, и это придало совсем серому и непримечательному месту просто невероятнейшую красоту.

Мирай пришла в себя и, как только поняла, что головой чуть ли не лежит на моем плече, тут же оторвалась от меня, а я только после этого отвлекся от потрясающего вида.

– Что-то не так? – спросил я.

– Нет! Всё хорошо.

Мы посидели еще с минуту в молчании, а потом она прошептала, не отводя взгляда от пламенеющего заката:

– Как красиво сегодня…

– Да уж, – согласился я, подняв голову. – Розовое небо, приятное, хотя и такое обыкновенное…

– Я люблю розовый, – призналась Мирай, слегка приоткрыв белоснежные зубы.

– Честно сказать, я тоже. – И это было чистейшей правдой. В список моих любимых цветов еще входили красный и фиолетовый.

– Вот бы небо было таким всегда.

– Вот бы было… – тихо повторил я, точно эхо.

– Хотя нет… – Мирай пошла на попятную. – Так даже лучше.

– Что?..

– Что оно бывает только раз в день таким, на небольшое время. Можно бесконечно дожидаться его, каждый день!

– И ты хочешь его дожидаться? – спросил я таким тоном, будто не верю.

– Да! В этом же и есть смысл жизни – ждать чего-то? Вот и я буду ждать, когда небо окрасится в розовый!

– Ха-ха. Ну, наверное, возводить это в смысл своей жизни как-то чересчур…

– Может, ты и прав, но пока мой смысл будет таким. Жизнь же не стоит на месте. Всё временно.

– И то верно.

– А давай завтра встретимся тут же? Не днем, а в это же время?

– В это же… время? То есть когда…

– Когда небо такое розовое и когда солнце уже горит на горизонте, – договорила она за меня.

– Ну-у, хорошо. – Я слабенько ухмыльнулся, с той же силой, с которой лучи закатного солнца пробиваются сквозь густую листву. – Видимо, ты все-таки хочешь со мной дружить.

– Да! Хочу.

– Ладно… – Я напряг губы сильнее, доведя до крепкой улыбки. – Будем.

Так закончился день нашего знакомства. Скорлупа на сердце Мирай все-таки и вправду треснула, а я даже и не заметил, что и моя тоже…

Мы встретились снова на следующий день, а потом начали каждые два-три дня выбираться на совместные прогулки. Сама она говорила, что из-за учебы может в будни немного гулять только вечером, после шести, когда уже темно. Вот мы и гуляли вечерами недалеко от ее дома и со временем становились ближе друг к другу, а спустя некоторое время эти хождения превратились в нечто наподобие свиданий. С каждой встречей Мирай становилась всё раскрепощеннее со мной. И глядя на нее в свете рыжеватых фонарей, я постепенно проникался к ней симпатией[5].

Однажды нам повезло встретиться с моими друзьями – Гарри и Адамом. Случилось это внезапно, во время одной из наших прогулок. То было воскресенье. Мы спокойно стояли на мосту и взирали куда-то вдаль, как вдруг к нам подошли эти двое, и Адам воскликнул: «Так и знал, что ты что-то скрываешь!» – и накинулся на меня. Гарри лишь хохотнул. Мирай чуть ли не отпрыгнула в сторону от испуга.

– Ничего я не скрываю, – сказал я, всем видом показывая, что не рад появлению гостей.

– Ты даже не сообщил нам, что сегодня будешь гулять с девушкой! – Адам, казалось, кричал на всю улицу. – А мы ведь знали, что у тебя завелась подружка.

Мирай покраснела и спряталась за моей спиной.

– Это Мирай, – констатировал я без особого интереса, даже с какой-то злобой в голосе. – Я вам о ней рассказывал. И она очень скромная, поэтому прошу, будьте нежнее.

– Нежнее?.. А ты с ней достаточно нежен?

– Что за тупые вопросы?

– Хе-хе-хе. Забей. А она действительно ничего так. Повезло тебе, камрад!

– Идите куда шли. Нам и без вас хорошо.

– Ладно-ладно, веселитесь, голубки. Мы всё равно по делам шли. За костюмом для Гарри на сходку по LokuYao.

– Это та самая онлайн-игра про самураев?

– Да, она самая, – подтвердил Гарри.

– Ну и катитесь к черту тогда, господа! – как бы в шутку послал их я.

– И тебе не скучать!

И они оба растворились в городском шуме, покуда мы с Мирай продолжили болтать о своем.

Со дня нашего знакомства минуло две недели. На пороге переминался новый месяц, последний в ежегодном цикле зимы. Мороз, однако, ни на один день не терял своего потенциала, и всё время температура не поднималась выше четырнадцати. Хотя я слышал, что в более северных странах температура может достигать и отрицательных значений шкалы Фаренгейта. Даже не сомневаюсь в этом. В конце концов, когда-нибудь я слетаю в Канаду, а там уже всё точно узнаю.

Воздух в тот день ощущался много свежей, чем во все предыдущие. Мы с Мирай не знали, с чем это было связано, но дышалось очень хорошо. Легкие ликовали с каждым вдохом. И ослепительно чистое небо было чище обычного. Оно было наичистейшим. Ледяная гладь отражала мириады солнечных лучей, и ничто не могло помешать их пляскам.

Это воскресенье было особенным не только из-за погоды. Именно в тот день у нас с Мирай завязался очень важный разговор, в котором она раскрылась мне впервые.

Это произошло случайно. Мы – уже вечером – сидели в парке и просто болтали на непринужденные темы, как вдруг Мирай начала без умолку плести языком. Всё такие же пустяки, но только она не замолкала, и только о себе самой. Она говорила, что часто в школу приходит не причесавшись, что иногда, бывает, забудет какой-нибудь учебник или же не выспится как следует. Из-за этого она прослыла в школе неряхой. Откровенно заявила мне это так, будто между строк должна была вставить что-то вроде: «Ну и дура же, да?» – но почему-то не вставила. Мирай говорила-говорила о своих буднях, рассказывала забавные ситуации, которые касались ее одноклассников, но в которых никогда не было ее самой; нахваливала или хаяла учителей, опять же без слова о себе, а в контексте других учеников; комментировала еду в школьной столовой, вновь возвращалась к учителям и признавалась, не без гордости, в успехах по учебе, при этом тут же спохватывалась со словами, что ей, мол, осточертело роптать на свою успеваемость. Так же быстро Мирай переходила к своей семье и рассказывала о родителях. Об отце, который расстался с матерью и переехал в Россию; некие подробности о матери, которые мне показались не слишком интересными.

Со временем монолог о всяких мелочах вдруг иссяк, и непонятно было, чего ждать дальше. Мирай глядела на меня отрешенно, со слегка приоткрытым ртом. Она будто хотела мне что-то сказать. Что именно – я не совсем понимал. Но было чувство. Этим взглядом Мирай как будто бы посылала мне сигнал, в котором четко сформулировала то, чего она ждет. И тут меня неожиданно осенило. Я тщательно прошелся по коридорам памяти и выудил оттуда всю известную мне информацию о Мирай Прайс. И пришел к удручающему выводу.

Неряшливость, характерная для Мирай, была вызвана далеко не ленью. Она точно знала, кем является. Среди тысяч слов ее монолога я выделил несколько примечательных особенностей. Первая – у Мирай явные проблемы с самооценкой. За весь рассказ о своей повседневности, на удивление, она затронула себя лишь пару раз, что нездорово. Вторая – у нее проблемы с одноклассниками, да и в целом с социумом. В ее интонациях при повествовании об учениках класса явственно слышались нотки чинного возвышения. Как будто она принижала себя перед ними; они всегда лучше во всём, независимо от их характера и личности. И вероятно, сами эти одноклассники не горели желанием общаться с Мирай, и нелюбовь к ней подспудной злобой прорывалась наружу язвительными шутками и, скорее всего, даже физическими задираниями. Возможно, дело было в ее успеваемости, а иначе почему она так брезгует о ней говорить?

Это всё, что я смог понять, пока сидел рядом с отрешенной подругой. Она хотела поделиться со мной бо́льшим. Хотела рассказать о том, что сжигает ее душу, ведь по глазам это было видно. Но почему-то не могла. Скорее всего, не могла раскрыться и другим тоже, возможно – даже собственной матери. Вернее, другим не хотела, силилась как можно глубже закрыть в себе свои проблемы. А вот мне показать себя настоящую она очень даже хотела. Да вот только опять же почему-то не могла. И всё, на что она была способна в те минуты, – это смотреть на меня невидяще и смиряться с невозможностью вымолвить хоть слово. Однако возможность-то была. Ей как будто просто не хватало сил на это. Я ни в коем случае не хотел бы сделать ей хуже. Я хотел попросить довериться мне, ведь, ей-богу, чувствовал, что она желает именно этого.

– Послушай, Мирай… – начал было я.

– Да? – тут же оживилась она.

– То, что ты пытаешься быть веселой, хорошей и милой одновременно, при этом скрывая всё, что гложет душу, в себе, – это, конечно, супер, но… не для тебя. Мирай, прошу, поделись со мной своими невзгодами. Я выслушаю – это самое минимальное, что могу для тебя сделать. А потом посмотрим, что можно из всего этого вывести. – На лице моем затеплилась улыбка, я старался всем своим видом показать участие и заботу.

Мирай сначала помрачнела, дыхание ее участилось, взгляд поник.

– Чистой воды эгоизм, – сказала она, наигранно надувшись.

– Эгоизм тут как раз таки от тебя! Не давать другим узнать о себе – вот он, в чистейшем виде. Тебе же самой легче станет.

Она посидела еще с минуту в молчании, не снимая мрачной тени с лица, а потом все-таки ответила, едва слышно:

– Ладно… расскажу.

– Я внимательно слушаю. – И превратился в слух.

Мирай немного помялась, а потом выдала:

– Сначала ответь: улыбаться и делать всех вокруг счастливее проще, чем загружать их и без того загруженные головы собой?

– Мирай…

– Нет, правда. Ответь.

Я сглотнул ком в горле, а затем всё же выполнил просьбу, твердо отчеканив:

– Нет. Не проще.

– А? Почему?

– Так ты только разрушаешь себя еще больше. С каждым днем всё сильнее и сильнее. Гораздо проще – это выговориться и понадеяться на помощь. Вот мой ответ.

– Но тогда ведь люди не будут счастливыми, если привнести в их жизнь свой негатив…

– Откуда такие мысли вообще? – вдруг вскинулся я. – Люди – существа социальные! У них априори есть свойство помогать друг другу. Иначе они никто и ничто в этом мире. – Я успокоился, набрав побольше воздуха в легкие. Мирай в это время сидела с поникшей головой. – Извини, что повысил голос. В общем, ничего такого нет в том, чтобы просто раскрыться. Поэтому я тебя прошу, лично захотел, заинтересовался, понимаешь? Расскажи же уже.

Она легонечко вздохнула и начала свою исповедь:

– Знаешь, каково это – находиться в обществе счастливых людей, будучи при этом несчастной? Каждый ведь счастлив по-своему, и вот я гляжу на всех них в классе, на все эти улыбки, и веду себя зеркально. Но в то же время мне невыносимо грустно. Если бы не мои старания, я бы вообще не вписывалась во весь этот пейзаж. Это очень больно – улыбаться сквозь силу, пытаться радовать других, а потом понимать, что те ничего не дают в ответ. Но из-за привычки ты продолжаешь радовать всех, а потом убиваешься, когда остаешься наедине. И говорить об этом тоже больно, прости.

В ее глазах блеснули капельки, и парочка плавно съехала по багряным щекам. Я продолжал внимательно слушать, застыв как изваяние. На дереве неожиданно зажглись гирлянды – подошло время.

– Думаю, люди просто не хотят, чтобы я была частью их коллектива, – продолжала Мирай. – Может, проблема из-за моей внешности? Может, из-за статуса семьи, я не знаю… У меня нет подруг вообще, хе-хе. – Апатичная усмешка, не сулящая ничего хорошего. Мне стало не по себе. – Я пыталась, честно пыталась влезть в общество своего класса, но… ничего не выходило. Я оставалась одна, меня называли неинтересной и странной, и всё, что я могла сделать, – это просто уйти от них. Но стоило им попросить у меня, например, списать или еще чего-нибудь по мелочи – я не могла отказать. Ну, просто не могла, и всё. И самое грустное, что в эти моменты они сами на себя не похожи. Лицемеры, которые ради конспекта изменяются в поведении, в манере речи, в выражении лица на пару минут, а после услуги возвращаются в прежнее состояние. И так больно от этого. Ме́ста себе не нахожу в этом мире. Как я и сказала, остается только держаться в стороне весь день. А потом вечером поплакаться и записать всё в дневник.

«Так я и думал. Все-таки то был дневник».

– Наверное, из-за него я всё еще держусь такой, какой ты меня привык видеть. Но… почему-то именно рядом с тобой во мне просыпается желание взять и рассказать обо всём. Понимаешь, я даже матери не говорила, а тут просто появилось желание из ниоткуда излить тебе душу. Какое-то… доверие пробудилось, что ли. Как ты думаешь, почему так?[6]

Я не спешил с ответом. Однако мог предположить, о чем она. Чуть собрался с мыслями и промолвил, тщательно выстраивая слова:

– Может, просто я первый человек, который тебе действительно понравился?

Лицо Мирай тут же залилось краской от смущения, и она отвернула взгляд в сторону, сжав колготки на тоненьких ногах. Я сразу всё просек и попытался развернуть ситуацию, не дав ей ответить:

– В любом случае делиться своими проблемами нужно. И не только таким, как я. Ты сказала, что не хотела бы загружать и без того загруженные головы людей собой, верно? Ну так есть же близкие, у которых котелок и так забит тобой уже долгое время. Ты часть их жизни. Так вот, не стоит ограничиваться одним мной. Друзья – это, конечно, прекрасно, но почему бы и родным не рассказать?

Мирай, судя по виду, до сих пор не отошла от предыдущего вопроса и моего ответа на него. Я вздохнул и положил свою ладонь на ее кисть, крепко сжимающую левую ногу. Она занервничала еще сильнее.

– Послушай, успокойся. Ты рассказала мне всё, что хотела, так?

– В-верно, – ответила Мирай, помаленьку приходя в себя. Посмотрела на свою левую руку. Я наконец отчетливо увидел немного дрожащую, смущенную улыбку.

– Ну, тебе стало легче? От того, что выговорилась?

– Еще нет…

– А что еще нужно?

Она резко прижалась к моему плечу, обняв левой рукой за второе, и начала плакать. Сильно плакать. Из нее, как бурный поток, хлынули слова:

– И почему же я так ничтожна, слаба? Кому вообще нужны эти оценки, если из-за них только хуже? Как сказать людям, что я просто хочу быть счастлива сама и одновременно делать их счастливыми? Без ненужного негатива. Возможно ли такое вообще? И порой мне так одиноко, ты не представляешь! Я… я просто не понимаю, что мне делать, Рэй…

Я молчал, потому что не знал, что ответить, и в этом своем скверном молчании мерно поглаживал Мирай по голове, пытаясь успокоить. Я ненавидел себя в те мгновения, но ничего не мог поделать.

Прошла минута, еще одна, и еще. Потихоньку слезы были низведены до всхлипываний, а спустя полминуты и те прекратились.

– А теперь стало легче? – наконец спросил я.

– Стало, – кивнула Мирай.

– Выплакаться – это, конечно, обязательная процедура при таких разговорах. У меня появился вопрос: твои одноклассники из-за оценок тебя недолюбливают?

– Да… за спиной называют заумной сучкой.

– Какие же они мерзкие! – не удержался я.

– И не говори.

Я вздохнул и встал с лавки.

– Как вообще люди могут быть такими отбросами? Не понимаю. Человек же никому зла не желает, а наоборот, и всё равно издеваются.

Мирай встала вслед за мной и вставила:

– Нет-нет, надо мной не издеваются, я просто никому не нужна.

– Да даже если так. К черту их всё равно! Твой класс не заслуживает тебя. Ты не думала поменять его или сменить школу?

Мирай покачала головой.

– Увы, параллельный класс еще хуже, там гораздо глупее люди водятся. А к другой школе я просто не готова. Не готова, и всё. Не спрашивай. Вдруг и там я никому не приглянусь? Вдруг и там всё повторится? Не хочу, не хочу, не хочу!

Я вдруг обнял ее. Машинально. Даже не уяснил своих действий сразу. Она тоже не ожидала такого. Вмиг мы застыли, словно превратились в одну общую ледяную скульптуру. Прошла секунда. Еще. И еще. Я почувствовал, как руки Мирай прижимают мое тело крепче к своему. И тоже прижал ее сильней. Так, безмолвно, мы впервые обнялись. После этого ее дыхание стало ровным. Она успокоилась.

– Я… точно не буду таким, как твои одноклассники, – сказал я, медленно высвободившись из объятий. – Обещаю быть наилучшим другом тебе, Мирай.

– Спасибо, – ответила она. – Спасибо, Рэй! Я безмерно благодарна тебе.

Я покачал головой.

– Пустяки. И всё же, разве можно быть столь жестоким по отношению к такой красавице, как ты?

Мирай зарделась со слабой, еле заметной улыбкой.

– И все-таки прими к сведению мои слова, хорошо? – добавил я с доброй родительской интонацией в голосе. – Ну, насчет близких.

– Хорошо! – И смущение моментально спало с ее лица, оставив на нем сиять крепкую радужную улыбку.

Это был поистине особенный день. День, когда я окончательно понял, что влюбился.

Глава вторая

Волнение юности

Обычный февральский день. Очередной выходной. Гарри в преддверии своего дня рождения позвал меня и Мирай прогуляться с ним по озеру за городом. Сказал, что ходит туда каждый год за несколько дней до своего праздника, обычно вместе с братом, в качестве некоего ритуала. В этом году, с его слов, брат был занят, а одному ходить не хотелось, потому он позвал нас. В своем избранном месте Гарри «вспоминает всё, что происходило с ним за прошедшие триста шестьдесят три дня, и делает определенные выводы». А потом просто оставшиеся пару суток веселится, так сказать, без забот и следом, с наступлением новой цифры в своем возрасте, «становится мудрее». Да, странные у Гарри были причуды. Мы с Мирай не могли отказать ему. Не столько оттого, что я был очень уж хорошим другом, сколько оттого, что не успели мы среагировать на предложение по СМС, как он тут же грустно добавил, что ему отказали уже три друга, включая Адама. Это Мирай настояла пойти, чем удивила меня.

Мы втроем и поперлись на электричке, не зная куда, за город. Вообще, на мой вопрос о том, почему Гарри выбрал именно это место, он ответил: «От этого озера веет самурайским духом».

Озеро располагалось рядом с хвойным лесом, на его опушке. И было достаточно широким. На ветках елей и сосен громоздился снег, нависая над нами, солнце светило необычайно ярко, вокруг веяло прохладной свежестью. Однако, хоть убей, я не понимал, о каком таком «самурайском духе» шла речь.

Гарри, дурак эдакий, стоило нам только-только подойти, побежал прямо к застывшей глади озера, добрался чуть ли не до середины, а потом начал звать нас присоединиться. Мы, не торопясь, зашагали в его сторону, параллельно наблюдая, как этот помешанный на периоде Эдо выплясывает какие-то сомнительные движения с воображаемым оружием. Глядя на это зрелище, хотелось сквозь лед провалиться, честное слово. Ну и стыдоба.

Не прошло и минуты, а уже случилось кое-что страшное. Гарри внезапно действительно провалился под лед. Я сначала окоченел – стоял в оцепенении от непонимания, что же делать, но вдруг Мирай схватила меня за руку и воинственно потащила за собой, в сторону утопающего. Как только мы подоспели к дырке, в которой бултыхался мой друг и которая из-за этих же бултыханий расширялась, Мирай приказала мне немедленно ухватить его за что-нибудь. Хоть за конечность, хоть за одежду – плевать. Главное – схватить. Я послушался и крепко вцепился в куртку, а Мирай, в свою очередь, схватилась за плечо. И мы на пару начали тянуть что было сил. Тянули, тянули, пока не вытащили друга на целый участок льда. Гарри тотчас же поднялся и побежал прочь, на берег, от греха подальше. Мы хотели было крикнуть, что бежать не нужно, но это было бесполезно. Вряд ли бы он нас услышал. Поэтому я и Мирай спокойно направились вслед и вскоре настигли его.

– Сумасшедший! Псих ненормальный! Полоумный кретин! – вспылив, ругал его я. Мирай молча соглашалась со мной, хмуро кивая. – Ты ведь даже плавать не умеешь… А если бы мы все-таки отказали тебе и ты пришел сюда один? Что бы было тогда, а?

– Пр-пр-прос-стите. Я-я не х-хотел. Случа-чайно вышло.

– Больше мы туда не сунемся, понял?

– По-понял! – кивнул он.

– Возвращаемся, тебе домой надо. Хотя это уже не поможет. Ты всё равно заболеешь… Надо же было тебе в такую глушь ехать! Теперь понимаю, почему тебе отказывали все остальные. Будет тебе уроком.

– Аг-га…

И мы отправились ближайшей электричкой обратно, так и не погуляв нормально. Гарри испортил мне настроение, так что у меня окончательно пропало желание гулять в тот день. Мы с Мирай кое-как довели бедного бестолкового до дома, а сами распрощались в подъезде моего дома. Я извинился перед подругой, она поняла меня, обняла напоследок, и дверь моей квартиры закрылась до следующего дня.

У себя я уселся за компьютер и попытался чем-нибудь заняться. В глубине души чувствовал вину за то, что просто взял и послал всех. Жалел о преждевременно завершенной встрече с Мирай. Терзался: что же чувствовала она, хотя я извинился? Я изводил себя около получаса, а затем неожиданно просто отключился. Проснувшись, осознал, что уже вечер и больше не усну, а потому вознамерился всю ночь напролет играть в Shield Art Online на пару с Адамом, который тоже предпочел развлечение забвению. Получилось это у нас более чем успешно. На следующее утро в школу мы заявились с крайне заметным недосыпом.

Тем же днем Мирай позвонила мне из школы и позвала вечером гулять. Я, конечно же, согласился, и вся усталость от игровой ночи чудом прошла. После занятий у меня в запасе была еще куча времени. Первым делом направился с друзьями в кафе, затем зашел в книжный, а в заключение своих планов заглянул к Адаму, чтобы одолжить одну занимательную игру, которой я интересовался еще с начала февраля. Вернувшись домой к четырем пополудни, приготовил ужин, сделал домашку и немного отдохнул, посмотрев пару серий «За гранью» и послушав The Offspring с Blink-182 на старом комбоусилителе от электрогитары. Соседи никогда на это не жаловались: я регулировал громкость.

Когда же стрелка на часах подошла к шести, я уже стоял возле подъезда Мирай и ждал. Она вышла спустя две минуты. Мы вновь отправились гулять. Казалось бы, обычная прогулка, но почему-то было неспокойно на душе. Сердце сжималось от странного двойственного чувства; кровь и леденела, и пылала. Я был влюблен. Всё еще осознавал это, но решиться признаться пока не мог. Каждый раз, глядя в ее глаза, мне хотелось взять ее за руку и сказать прямо, без единого обиняка: «Я люблю тебя». Что сложного, дурень? Просто возьми и скажи. А не мог. И мне оставалось только корить себя за это, покуда не признаюсь.

В тот вечер я узнал, когда у Мирай день рождения. Разговор как-то удачно зашел на эту тему. Она спросила, когда этот праздник у меня. Я ответил – пятого апреля. Потом сам задал тот же вопрос. И получил дату – четырнадцатое марта.

– Так это же совсем скоро, получается…

– Да. Через… – Мирай начала считать в уме. – Двадцать шесть дней.

Я молча кивнул, задумавшись. Совсем скоро.

После прогулки в тот же день я начал размышлять над подарком.

«Что можно подарить Мирай? Я ведь даже толком не знаю, что ей нужно. Хотя, если перебирать, исходя не из „нужно и важно“, а из „приятно и мило“, то можно попробовать заказать ее портрет. А что, в интернете много художников, которые на заказ рисуют. Идея-то неплохая. Правда, недешево это, да и вряд ли хватит личных сбережений, однако… когда же родители мне отказывали?»

К тому времени мать с отцом по-прежнему находились где-то в отъезде, но у меня всегда была с ними связь. Тем более я уже знакомил их с Мирай – когда они вернулись из Южной Дакоты, в конце января. Она им очень понравилась. Да настолько, что они чуть ли не сватали нас, когда она приходила.

В общем, на днях я посмотрел несколько анкет на разных сайтах, пригляделся к самой высоко оцененной и написал творцу. Скинул фото своей возлюбленной, которое сделал относительно недавно, и он, всё подсчитав, назвал цену – триста пятьдесят долларов. «Не так уж и много, – подумал я. – В моей копилке только двести, так что родителям ничего не будет стоить одолжить мне еще сто пятьдесят». Я написал им, они с удовольствием согласились помочь и сказали, что, скорее всего, будут уже дома к ее дню рождения – можно будет заглянуть в гости. По итогу я получил на карту сто пятьдесят баксов. Чуть позже забежал в банк, дополнил счет еще двумя сотнями. Тотчас же вернулся домой и связался с художником. Тот согласился написать Мирай и после оплаты сказал, что как только закончит, скинет фотографию портрета и, если меня всё устроит, отправит его доставкой на дом. «Чудесно, буду ждать!» – набрал я на клавиатуре и воодушевился, кажется, как никогда прежде. Оставалось только ждать.

Картину я получил первого дня весны. Она была даже шикарней, чем на фото. Еще бы. Просто изумительно выполненная работа! Если бы мастер не противился, я бы добавил к итоговой сумме еще сотню – настолько мне всё понравилось. Портрету суждено было дожидаться четырнадцатого числа в моей комнате завернутым в большой эфалиновый пакет.

* * *

Четырнадцатое марта выпало на пятницу. Уже в девятом часу утра я стучался в дверь квартиры Прайсов, держа в левой руке заветный подарок. Мать Мирай снова добродушно приняла меня, изрядно удивившись размеру пакета, и позвала дочь. Та прибежала чуть ли не пулей. Она по-настоящему сияла от счастья. Немудрено, ее же день все-таки. Портрет я вручил у нее в комнате. Сначала она не знала, что сказать, а потом сильно обняла меня со слезами на глазах. Как будто ей никогда не делали подарков. И в ее объятиях мне казалось, что сам я был самым счастливым человеком на земле. После этого Мирай повесила себя любимую над кроватью, а затем позвала меня поехать с ней к бабушке с дедушкой, праздновать день рождения. Разумеется, я согласился и, разделив с Мирай и миссис Прайс такси, отправился куда-то за город.

Небоскребы центральных районов отражались в зеркалах заднего вида, всё стремительнее отдаляясь. Постепенно однотипный оттенок городских улиц сменился целой палитрой природных цветов. Путь обещал быть недолгим – всего час езды. Уже где-то на двадцатой минуте взору моему предстали широкие поля риса и ржи, укутанные обильным снегом. Вдали по левую руку виднелись струйки дыма и малюсенькие силуэты людей, по правую – исполинское белое одеяло, залитое лучами раннего весеннего солнца. Местами впереди наблюдался поземок.

Наслаждаться поездкой в безмолвной тишине не позволял дерзкий голос Билли Джо Армстронга по радио. «Слишком уж быстро… – пел он, – совсем чуть-чуть, и ты уже вне себя. Слишком уж быстро… Слишком поздно – и быть тобой уже дерьмово». На протяжении всей поездки мои уши услаждались совершенно разными мелодиями: от Green Day и Good Charlotte до Limp Bizkit и Papa Roach. Пока слушал и отбивал ритм на ногах, я заметил одну деталь, связанную с проигрывателем: водитель слушал через флешку. Я оценил его вкус, мне даже хотелось пожать ему руку, но эта идея быстро исчерпала себя, растворившись в пустынном пейзаже за окном. Не знаю почему, но смотреть на него было удовольствием. Я так чувствовал то ли от шикарной музыки на фоне, то ли от самой красоты природной… Черт его знает. Но я взирал вдаль с интересом. Взирал, покуда не заметил, что мы почти приехали.

Об этом мне сообщила Мирай. Она потянула меня за рукав, отвлекая от транса, и указала на небольшой поселок впереди – там и жили ее бабушка с дедушкой, в одном из самых больших домов, к слову. Такси остановилось возле трехэтажного коттеджа, с большим внутренним двором. Я поразился ему. Никогда прежде не видел вживую подобных, не побоюсь этого слова, особняков, хотя не совру, если скажу, что я встречал не так уж много загородных жилищ. Затянувшееся изумление прервала пожилая чета, вышедшая из-за калитки спустя две минуты после нашего приезда. Не теряя времени, они пригласили нас пройти во двор, а с него – сразу в дом. Я с преогромным удовольствием принял приглашение – и в одночасье оказался в ореоле необычайного уюта и какой-то юношеской ностальгии.

Сначала мы осмотрели весь первый этаж, где из особенного обнаружил комнату для бильярда и сауну, а затем поднялись на второй, где миссис Прайс и бабушка с дедушкой остановились. Мы же с Мирай решили пройти на третий этаж – он полностью принадлежал ей. По сути, там было всего три комнаты, одна из которых – ванная, а еще выход на просторный балкон. Практически квартира, если еще добавить кухню. Мне бы так жить… И весь этот этаж, виднелось еще с лестницы, был залит холодным, но крайне ярким солнечным светом.

Бордовая барабанная установка – первое, что бросилось в глаза, как только я зашел в комнату Мирай. Здесь же две гитары: электро– и акустическая – и синтезатор на семь октав. И всё это выглядело очень дорогим. Я был шокирован увиденным, не успев даже осмотреть комнату полностью.

– Никогда бы не подумал, что ты такой разносторонний музыкант… – выдавил я со всё тем же пораженным взглядом.

– Ну, я умею играть только на гитаре и чуток на барабанах, а остальное решила собрать для гостей… – пояснила Мирай.

– Твоя комната, получается, и гостевая тоже?

– Угу, – кивнула она. – У меня же их две: эта как бы… для гостей и немного для себя, а другая – моя личная, я там сплю и провожу бо́льшую часть времени, когда приезжаю сюда. И еще там выход на балкон.

Я окинул «гостевую» комнату взглядом еще раз. Помимо игрового арсенала, тут находились большой телевизор, игровая приставка и огромный, полностью забитый книгами стеллаж подле двухспальной кровати. И всё это в окружении розовых фламинго на стенах.

– Не знал, что твои бабушка и дедушка такие богатые…

– Хех, меня они всегда любили. Я приезжаю сюда каждые каникулы или на праздники типа дня рождения. Тут хорошо, даже лучше, чем в городе.

– И правда. Ты тут до завтра останешься?

– Да, – сказала она, внимательно рассматривая книжную полку. – Как же давно я не читала, – добавила она как бы между прочим.

– А что ты последнее читала?

– У меня ужасный вкус в литературе, поверь. Я в последнее время читала Рэя Брэдбери и Джона Апдайка. А последняя книга – «Вино из одуванчиков».

– Ничего плохого в этих писателях не нахожу. Да и «Вино из одуванчиков» неплоха. Так почему же «ужасный»?

Мирай поникла и погрузилась в раздумья.

– Я еще Лавкрафта читала… – призналась она спустя полминуты.

– А он-то почему причастен к рангу «ужасных»?

– Язык его сложный, – ответила она. – Подача невозможная. Но мне почему-то понравился его сборник рассказов. И потом, я читала рецензии на многие понравившиеся мне книги… и большинство из них имеют достаточно спорную репутацию.

– Так вот оно что, – покивал я для себя. – Ты считаешь, что твой вкус ужасен только потому, что какие-то бездари в интернете оставили недовольные отзывы на твои книжки?

Мирай смущенно кивнула.

– Ха-ха-ха! К черту их всех, милая!

Вдруг она дрогнула, но я не придал этому особого значения.

– Тебе же нравится. Чего лезть читать плохое, когда ты можешь выбрать хорошее? Ты же не единственная, кому понравились эти книги. Просто похвали на том же сайте, и всё. Так будет лучше, я думаю.

– Ты… прав. Очень-очень прав! – согласилась Мирай, придав своему выражению лица весьма серьезный вид, чуть ли не хмурый. – Оставлю сегодня вечером!

– На что оставишь?

Она подумала секунд десять, а потом выдала:

– «Иствикские ведьмы» Апдайка.

– Хорошо. Я не читал, ничего сказать не могу, но доверюсь твоему вкусу.

– Можешь взять пару его книг, они есть здесь.

– Разрешаешь? Вот уж спасибо. – И я подошел к книжному стеллажу. Порыскал глазами несколько мгновений и ухватил «Иствикских ведьм» и «Кролик, беги».

– Можешь даже не возвращать, всё равно их вряд ли буду перечитывать, – сказала Мирай, взяв в руки барабанные палочки.

– Да? Ну, посмотрим. Если мне понравится, так уж и быть, сохраню у себя, раз ты не против.

Я уложил книги себе в рюкзак. Мирай тем временем уселась за барабанную установку.

– Хочешь послушать, как я играю? – спросила она, выпрямив спину.

– Пожалуйста, – ответил я, удобно усаживаясь на кровать поодаль от установки. Следующие секунд тридцать-шестьдесят обещали быть очень громкими. Так и произошло.

Мирай начала резко, без лишних прелюдий. Сделала брейк и перешла в ритм «четыре на четыре». Звучало, конечно, оглушающе. Мои уши не были к такому готовы, даже при условии, что я знал о чрезмерной шумности установки. Но мне не было некомфортно. Наоборот, я получал удовлетворение, наблюдая за игрой возлюбленной. Хоть и было громко до звона в ушах, игра сама по себе цепляла, была почти безупречна. Мирай отбивала ритм с невиданной мной смелостью. И глаза ее блестели воинственно, во взгляде читалось бесконечное упорство, с которым она достигла того уровня мастерства, на каком передо мной выплескивала свой безудержный гнев. Именно так. Это было похоже на изливание души. Как будто после отвратительного дня она решила рассказать всем, о чем душа болит.

Я настолько заворожился бешеной энергетикой Мирай, что не заметил, как она в одночасье прекратила. Она дала мне знать об этом, спустив на землю скромным вопросом:

– Ну, как тебе?

– Это… это было восхитительно, – сдержанно похвалил я. В ушах, понятное дело, звенело.

– Спасибо, – улыбнулась Мирай и затем добавила: – Я начала играть на барабанах спонтанно. Мне просто как-то год назад стрельнуло что-то в голову, и я захотела барабаны. Попросила бабушку с дедушкой – они и купили. Сначала заниматься было в радость, но потом трепет перед инструментом исчез, а огонь желания играть угас. Забросила всё где-то на три месяца, отучившись всего один. И как-то потом приехала сюда на каникулах в очень плохом настроении. Мне буквально хотелось рвать и метать всё вокруг. Я была зла, хотела плакать – и, конечно, плакала, навзрыд. А потом встала и увидела в соседней комнате установку. Пришла – и сразу пожелала поиграть. Не из-за того, что внезапно загорелась этим или еще что-то, а потому, что алкала выплеснуть всё накопленное из себя. Так я начала частенько садиться и постепенно улучшала навык. Улучшала его, успокаивая себя. Правда, здорово?

– Честно, я подозревал об этом. Ты во время игры, наверное, не представляешь, как выглядишь со стороны?

– Иногда думала, но не так чтобы зацикливалась. Мне, по большому счету, всё равно. Меня же здесь никто особо и не видит, хех.

– Ну, по тебе было заметно, что ты как будто кричишь. Не просто играешь, а именно кричишь. Зычно так, будто хочешь, чтобы тебя наконец услышали.

Мирай поначалу ничего не ответила. Она вышла из-за установки и сложила палочки. Потом легла на кровать рядом со мной, растопырив ноги и руки, и глубоко вздохнула.

– Наверное, ты прав, Рэй, – наконец изрекла она. – Только вот меня всё равно никто не слышит…

Я оставил ее без ответа на долгую минуту. Собирался с мыслями всё это время. Нестерпимая тишина так и давила на нас. Долго я подбирал нужные слова, но по итогу сказал всего три:

– Я тебя услышал.

Мирай подняла голову и посмотрела сначала невинно-непонимающим взглядом, а погодя несколько секунд радостно осклабилась, кивнув и ответив:

– Да.

Но глаза ее смотрели прозрачно, и не мне в лицо, а куда-то в пол. Как будто она всё еще думала о чем-то. Да и улыбка ее не сквозила искренностью. Ей, я чувствовал, чего-то не хватало. Однако чего – на сей раз понять не смог.

Она еще сыграла мне на акустической гитаре. Сначала какую-то попсу вроде One Direction и Кэти Перри. Потом попробовала что-то посерьезнее – и по комнате звонко разнеслись ноты Тейлор Свифт и Рианны. Затем решила удивить меня чем-то потяжелее, взявшись за электронную гитару. Включила комбик, настроила его и начала отжигать панк-риффы Ramones. Как Мирай позже призналась, это почти единственное, что она может сыграть из рока. Поэтому после этого гитара перешла мне в руки.

Я сам далеко не мастак в роке, но знал пару-тройку классных песен, когда еще играл на гитаре для себя. Стоило мне ударить единожды по струнам, как через миг по комнате раздалась I’m Just a Kid группы Simple Plan. Следом – спустя секунд двадцать – Fat Lip от Sum 41, а в довершение всего я отыграл соло из Smells Like Teen Spirit. Моя игра пришлась Мирай по душе, и она даже похлопала мне в конце. Было приятно.

Вдруг она пригласила меня во вторую комнату – ее личную. Я учтиво принял приглашение и прошел за ней. Вторая комната оказалась куда больше первой. Посередине стоял камин. Справа от него – небольшой гардероб с несколькими яркими свитерами и футболками в сочетании различных джинсов и штанов; слева же – шкаф и телевизор размерами чуть меньше, чем в «гостевой». Кожаный диван украшал и дополнял обои, оформленные в бордовых тонах. Вход на балкон располагался возле большой двухспальной кровати. «И куда ей столько?..» – непроизвольно подумал я, пока всё рассматривал. Солнечному свету пробиваться в эту часть этажа было заказано. Шторы – под стать обоям бордовые – не позволяли ему проникнуть внутрь. Они свисали даже с двери и, чтобы выйти на балкон, нужно было сначала их раздвинуть.

Мирай так и поступила, и мы вдвоем выбрались на воздух. Правда, ненадолго: было так холодно, что зубы трещали. Как следует надышавшись, вернулись в теплое гнездышко Мирай, и взгляд мой устремился в сторону ее компьютера, который я почему-то ранее не заметил. Он властно приковал мое внимание, и мне, как достопочтенному геймеру с восьмилетним стажем, хотелось непременно испытать его. С позволения возлюбленной, я включил компьютер и уселся за уютный, но довольно маленький стул.

Компьютер оказался не самой новой сборки. Все его характеристики были круты еще в две тысячи десятом, но отнюдь не в две тысячи четырнадцатом. Игр тоже особо не было. Весь список был составлен из «Гитар Хиро», какого-то странного симулятора свиданий и парочки графических новелл. Хоть я когда-то и играл в «Гитар Хиро», но уже не помню себя того. Это было около четырех лет назад. Ну а если среди новелл нет «Кланнада», «Врат Штейна» или «Цикад», то вряд ли мне будет интересно. Поэтому я с малой толикой фрустрации выключил компьютер и уселся на диван. По прошествии нескольких минут непринужденного диалога нас с Мирай позвал обедать пожилой голос снизу.

* * *

– Ты у нас друг нашей внучки, как я полагаю, – обратилась ко мне бабушка Мирай во время обеда.

– Всё верно. Я ее… друг. Очень хороший, даже бы сказал, – ответил я, сдавленный неловкостью от чужих родственников.

– Не стесняйся, будь как дома. Если Мирай позволила тебе ступить за порог, это о многом говорит. Мы ее очень любим и доверяем ей всем сердцем. Поэтому ты можешь расслабиться, Рэй.

– Спа… Спасибо, да. – И рука моя полезла в середину стола за сахарницей. Я взял ее и положил пару ложек себе в чай, а затем вернул сахарницу на место.

– И как тебе у нас? – вдруг одарил меня вопросом дедушка.

– Могу сказать, что… Мне б так жить!

– Хе-хе. Да уж. Мы уже отработали свое, поэтому продали все предприятия и на старости лет решили осесть где-нибудь рядом с дочерью. Вот так мы и построили этот дом около семи лет назад.

«Предприятия?.. А что за предприятия?» – хотел было спросить я, но язык почему-то сплелся.

– Ты не из разговорчивых… – подметил дед.

– Да не то чтобы, просто… мне и вправду малость неудобно.

– Эх… Наоми уже всё сказала. Ты можешь расслабиться и чувствовать себя как дома. Мы тебе очень рады, поверь. И мы прекрасно осознаем, что наша внучка счастлива, когда ты рядом. А раз она счастлива, то и мы тоже. Понимаешь?

Я вник в эти слова. Мирай счастлива, когда я рядом. Правда ли это? Весь тот разговор она то и дело сидела с лицом-пионом, вторя мне как гостю. Что могло всё это означать? А почему я вообще задавался такими вопросами? Всё же было и так видно как на ладони. Чего я себе голову ломаю попусту… Всё правильно говорит Рой Прайс.

– Понимаю, – кивнул я, и краска с моего лица постепенно начала сходить на нет.

Мирай это заметила и тоже постаралась успокоиться. Далее весь обед продолжался в неспешном темпе, покуда не завершился, и у нас с Мирай снова появилось свободное время. Мы захотели сходить прогуляться по округе. Тепло одевшись, вышли из дома и направились знакомиться с поселком.

На улице было пусто. Ни души. Казалось, такое тихое место я наблюдал впервые в жизни. Снег тяжелым грузом оседал на крышах и в свете солнца ослепительно блестел, словно серебро. Вдох и выдох – и на душе легко. Вдох и выдох – только мы вдвоем. Я да Мирай. Что может быть прекраснее?

Сначала мы шли по маленькой тропинке, обволакиваемой морем снега, а затем перешли на основную дорогу, что стискивали минималистичные домики по обе стороны. Долго мы двигались молча. Оба внимали звукам природы, оба всматривались то в пустоту, то в домики, то в голые серые деревья. И на уме у обоих что-то вертелось. Лично у меня – выбор тем для разговора и желание раскрыть рот. И пока язык мой готовился к началу диалога, взгляд то и дело следовал за маленькой фигуркой чуть впереди. «Я влюблен, – повторил себе я. – И что же делать? Когда признаваться?.. Может, день рождения не есть лучший повод?»

В итоге я настиг Мирай и спонтанно промолвил:

– Улыбнись-ка, сестра!

И сразу же пожалел об этом. В голове тут же начался шторм, безжалостно перемалывавший мозг в кашу. Лицо мое преисполнилось мрака, сам я по какой-то причине начал идти быстрее своей подруги. Обогнал ее. Она всё еще была в легком удивлении от сказанного мной. А через пару секунд ласковые слова так и слетели с ее губ, заставив улыбнуться и меня, и ее саму:

– Я улыбаюсь, братец!

Однако мы словно поменялись ролями. На сей раз в моей улыбке не было искренности. Я отчетливо осознавал, что сморозил глупость. И клял себя всеми возможными проклятиями, которые только знал. Но… ничего плохого-то не случилось, так ведь? Мы оба улыбались, на лазурном небосводе, как будто бы робкими мазками краски, были налеплены пара-тройка облачков, летящих совсем рядом друг с другом и образующих что-то наподобие губ; ветер не давал о себе знать, да и эта тишина, ласкающая уставшие от городского рокота уши, – откровенно говоря, сама Вселенная твердила, что всё просто чудесно. Однако души наши… наши души ярчайшим контрастом выделялись на фоне причудливого великолепия дня. Они были неспокойны, непокорны и как бы пусты. Нельзя было просто взять и умириться. Это было невозможно. Казалось, что, пока мы вместе, это абсолютно нереально. И нас с ней какой-то трансцендентной силой тянуло друг к другу – наши плечи вдруг соприкоснулись[7].

Оба почувствовали робость, но я справился с ней и тут же заговорил:

– Как-то тут сегодня тихо, не так ли?

– Как бы сказать… тут так постоянно, – с еле заметной ухмылкой сказала она.

– Честно говоря, я очень редко бывал в деревнях и в прочих подобных спокойных местах. Для меня тут так непривычно.

– У всех городских есть такое чувство. И привыкнуть к нему порой бывает непросто, но однозначно приятно. Согласишься?

– Пожалуй. Я пока не привык.

– Если поживешь тут с недельку-другую – привыкнешь. Это я тебе гарантирую.

– Только вот жить тут неделю как-то не особо хочется. Хотя если жить в доме твоих предков, то я только за. Он и вправду выделяется среди всех остальных здесь. Повезло тебе.

– Да уж, спасибо, – каким-то обиженным тоном «поблагодарила» она.

– Что такое?

– Не люблю, когда говорят «повезло тебе». Это раздражает.

– Почему? Факты же.

– Чувствую себя потом как обмякшая вафля. Ну нельзя так говорить мне. Я себя виноватой ощущаю, что ли.

– А это еще почему?

– Даже не то чтобы виноватой, а, скорее, виновницей человеческой зависти.

– А кто бы не завидовал тебе? – спросил я так, будто изумлялся с чего-то само собой разумеющегося. – Я лично завидую, но белой завистью. Такой же белой, как этот снег вокруг. И это нормально.

– Вот такая «нормальность» в обществе меня и бесит, – раздраженно проговорила Мирай, нахмурив брови. – Ненавижу, честное слово. Не хочу, чтобы мне вообще когда-либо завидовали.

– Ну, к сожалению, так не получится. У каждого человека есть тот, кому он будет завидовать. Так или иначе, даже если он будет отрицать факт зависти, она стопудово будет присутствовать. Кстати, а кому ты завидуешь?

Мирай встала. Остановилась посреди дороги на окраине поселка, развернулась, готовая двигаться назад, но замерла. Я посмотрел в ее лицо, преисполненное задумчивости, впрочем, больше походящее на выражение глубоко оскорбленного. В веках ее на мгновение как будто что-то блеснуло. А спустя миг она потерла глаза рукавами куртки и с ужимкой спросила:

– Разве мне стоит кому-то завидовать? Разве это вообще правильно? Я… не знаю. Правда, не знаю. Рэй, прости!

Мирай совсем стало плохо. Я подошел к ней ближе и осторожно дотронулся до плеча. Она собралась было расплакаться, но легкая тяжесть моей руки каким-то образом остановила ее порыв. Она взглянула на меня таким жалостливым взглядом, какой я не встречал еще никогда. И следом мгновенно прильнула к моему плечу, а мои руки вновь машинально заковали ее в объятия. Мирай не могла сказать ни слова.

– Извини за вопрос, – сказал я. – Зависть всегда была плохой привычкой общества. Ты права. Но, увы, поделать с этим мы ничего не можем. И я считаю, что ты… имеешь право на зависть.

Мирай прижалась крепче.

– Не хочу давить тебя вопросами, но ответь: ты ведь завидуешь мне, да? – спросил я.

Она потерлась о мое плечо, сообщая, что я не ошибся.

– Я даже догадываюсь, в чем именно… Ну, не стоит на этом зацикливаться. Я завидую тебе, ты завидуешь мне, и это совершенно нормально. Пусть наши зависти и различаются кардинально, но тем не менее мы всё еще вместе, и они никоим образом не влияют на наши отношения. Честно, я не знаю, почему говорю именно это сейчас. Скорее всего, я потерял нить проблемы. Но это уже не важно. Просто успокойся. Вдохни воздуха поглубже…

Она так и сделала – наполнила легкие до отказа и выдохнула.

Спокойствие со временем пришло в ее душу, и мы оба мирно отправились обратно в дом. Какая-то неловкость обременила меня. Опять я ощутил себя виноватым в том, что случилось. «И ведь точно. Я же действительно виноват. Черт!» – И вплоть до двери прогулка наша продолжалась с неловкой тишиной. Тишиной, которая была уже так ненавистна мне, но была так нужна Мирай.

Весь день после прогулки прошел сказочным образом. Всё было настолько ярким и веселым, что даже не верилось в реальность происходящего. Однако оно было более чем реально. Я ощущал и впитывал каждую секунду, проходящую мимо на линии времени, и мне не хотелось, чтобы этот восхитительный день заканчивался. Ведь именно в тот день, после прогулки, Мирай была откровенна со мной на все сто процентов. И чувство это, когда вы оба искренны друг с другом на полную, неописуемо потрясно. Радости просто не было предела. Несть числа тем мелочам, что в тот день происходили. Тем мелочам, от которых на душе как-то по-особенному приятно. Будь то случайное соприкосновение или непроизвольные фразы, наобум вылетающие из наших уст. Обычные, казалось бы, повседневные разговоры в день рождения Мирай возымели непомерную ценность. Я правда ценил каждую прожитую секунду. Жаль, однако никак нельзя было отсрочить скорый приход вечера.

Без нескольких минут семь изо рта у меня, как будто вовсе непреднамеренно, вывалились эти неприятные слова:

– Ну ладно. Мне пора. – И я встал с дивана. – Уже семь часов. До города ехать час на такси. В половине девятого буду дома. Обязательно отпишу тебе.

Мирай тут же встала тоже и невинным голосом спросила:

– Стой, ты… ты куда?

– А?.. Я домой.

Она схватила меня за рукав. Сначала крепко, потом ослабила хватку.

– Пожалуйста… не уходи! – промолвила она.

– Не уходить?

– Да! Всю жизнь все вокруг уходили от меня, постоянно оставляли одну. И ты всегда уходишь под вечер. Даже ведь не представляешь, как порой мне бывает одиноко, когда я не гуляю с тобой! Прошу, останься до завтра. А там мы вместе отправимся домой. Пожалуйста…

И посмотрела на меня такими глазами, точно она брошенный котенок. Я не мог ей отказать. Просто не мог. Вряд ли бы это было даже возможно в какой-то другой реальности. Нет. Абсолютно.

– Ну… ладно. Останусь, – только и ответил я.

– Спасибо!

Мирай порывисто кинулась ко мне. Я мирно принял ее, обнял и почему-то почувствовал себя пленником какого-то гипноза.

– Пустяки. Для этого ведь и нужны… друзья?

Последнее слово я буквально выдавил из себя. Оно мне было уже противно по отношению к Мирай. Я был влюблен в нее по уши. Но так же, как и она когда-то не могла раскрыться мне, я не мог раскрыться ей. Ждал чего-то, видимо. Чего-то наподобие того разговора в парке еще зимой. И сколько же мне потребуется времени?

– Да. – Она почему-то грустно улыбнулась и отвела взгляд куда-то в сторону. – И я рада, что у меня есть ты.

– Я тоже. Очень рад. – И как бы для успокоения вздохнул.

Мать Мирай и ее бабушка с дедушкой отреагировали на весть о моей ночевке так, словно ожидали и планировали ее. Мне выделили соседнюю с Мирай комнату на третьем этаже – ту самую, где барабанная установка, гитара, синтезатор и прочее. Но в ту ночь я долго не мог сомкнуть глаз. Рэй всё думал над тем, что происходило за день. Я буквально вспоминал каждое событие, тщательно анализируя его. Выстраивал причинно-следственные связи даже там, где в этом не было никакого смысла. День рождения Мирай выдался поистине особенным. И он точно отпечатался в моем сознании как один из лучших дней жизни.

Вспоминать всё во мраке было занятием довольно-таки отрадным, и на невозможность заснуть я не сетовал. Однако всё же отрубился к двум или трем часам ночи. Только перед этим – в сонном бреду ли, наяву ли – успел различить силуэт своей возлюбленной в бледном лунном свечении, что стоял неподвижно, и как бы чувствовалось, слышалось спокойное дыхание, которое с каждым выдохом всё пуще окунало меня в сон. Перед полным отключением я ощутил мягкие, теплые и, безусловно, прелестные губы на своем лбу. На следующее утро я об этом не вспомнил. А правда ли это было?..

Глава третья

Исчезновение Мирай Прайс

Прошел год. Всё это время мы постоянно сближались и в один чудесный момент признались друг другу в любви. Это случилось летом, в июле. Мы, как и всегда, непринужденно гуляли, и ни с того ни с сего Мирай выплеснула: «Рэй, а я люблю тебя!» Я, конечно же, поразился, но сквозь неловкость и некий страх ответил взаимностью. Так мы и начали встречаться. Начался период настоящей идиллии. Однако в день нашей годовщины, двенадцатого января две тысячи пятнадцатого года, всё рухнуло в одночасье.

Мой сон повторяет только конец того дня, но он самая важная его часть. Потому что после того, как всё обрывается и я горько пробуждаюсь, происходит прощание. Казалось, одно из сотен, которые у нас уже накопились за всё время, но никак не ожидалось, что оно окажется последним.

Когда я довел Мирай до квартиры, она встала в дверном проеме и поблагодарила меня:

– Спасибо за день. Мы просто обязаны проводить так время вместе каждый год.

– Да, – кивнул я. – И мы обязательно будем. И не только в этот день. Ну а на сегодня всё. Пока, Мирай, до завтра!

– Увидимся! – сказала она, затворила дверь и вскоре исчезла. Навсегда…

Я вышел из ее дома. Бледные фонари окрашивали холодным светом улицы и машины, люди сновали туда-сюда под славный природный аккомпанемент ленивого снегопада. В воздухе витал ни с чем не сравнимый зимний дух. Совершенно ничего не подозревающий, я направился домой с улыбкой до ушей. Вернувшись в свою одинокую квартиру, приготовил поесть и после безотрадного безделья наедине с самим собой с восхитительным настроением закончил день.

На следующее утро Мирай не ответила на мое сообщение. Когда я выходил из дома – и на мой звонок. Стало не по себе, но я успокоил себя, заверив, что Мирай, возможно, приболела или ей пришлось внезапно уехать – такое у нее изредка, но случалось. Только вот даже после школы она по-прежнему как будто игнорировала меня.

Проходя мимо парикмахерской, я решил заглянуть и спросить у Маргарет Прайс, что к чему. Однако дверь была заперта. То бишь никого не было внутри. Это уже вызвало у меня неслабые сердечные треволнения. Я быстро вернулся домой, сложил рюкзак, переоделся и с пятой космической скоростью направился в квартиру Прайсов.

Когда же мне открыли дверь, я поразился залитому ужасом лицу матери Мирай. Стало куда более не по себе.

– Рэй, беда… Мирай пропала, – дрожащим голосом пролепетала миссис Прайс, забыв поздороваться.

– Как это «пропала»?

– Вот так… – Глаза Маргарет были такими красными от слез, словно она полоскала их в клюквенном соке. На одной щеке виднелись размашистые разводы туши. – Вчера вечером была здесь, а наутро и след простыл. Я… не знаю, что делать. Полицию уже вызывала, но в квартире не обнаружили никаких признаков взлома или побега… Всё было как обычно. Мирай будто бы взяла и растворилась без остатка. Ничего не понятно. Рэй, милый мой, зайдешь на чай, пожалуйста?..

– Да, конечно, – согласился я. – Разумеется, зайду. Иначе зачем я здесь?

И я прошел внутрь. Разулся, снял куртку, шарф, шапку, повесил всё это добро и устремился в зал. Вся квартира после исчезновения Мирай как будто исказилась. Явно потускнели некогда яркие тона. Обои уже не казались живописными, мебель не вызывала чувства уюта, картины и религиозная утварь, будто сговорившись, держали в напряжении. За окном – серое небо. Я бы даже сказал, серейшее. Именно в тот день мне чудилось, что это небо – самое тоскливое и самое депрессивное из всех, что я когда-либо лицезрел. Мириады зданий сливались с ним, придавая общей картине немыслимую меланхолию. Мельком пролетали птицы; гвалт автомобилей, фур, мотоциклов и невесть чего еще нагло давил на воспаленный мозг. На сердце – безумная тревога.

Пока Маргарет готовила мне чай (подозреваю, проливая в него свои слезинки), я тупо глядел на серость за окном и не мог ни о чем толком думать. Опять сплошная каша. Как бы я ни напрягал извилины, ничего не выходило. Словно мозг мой стал глаже льда. И от этого, безусловно, становилось больно и хотелось отдать всё, лишь бы снова начать думать.

Миссис Прайс воротилась в зал и, подрагивая руками, поставила мне на столик свежий чай. Я сделал один скромный глоток и тяжело вздохнул.

– Вообще никаких следов? – спросил я у Маргарет.

– Никаких. Точно испарилась, – ответила она, прислонившись к двери и скрестив руки.

– Странно, – только и сказал я и попытался снова думать. Бесполезно. Вновь ничего не вышло. Я отхлебнул еще немного чая.

Глаза миссис Прайс выглядели даже не помутненными. Они, казалось, вообще потеряли цвет и были серыми, точь-в-точь как тучи за окном. Конечно, скорее всего, мне так лишь казалось. Но отрицать, что в этом ее траурном взгляде отчетливо отражались мыло и веревка, было невозможно. Настолько она была подавлена и сломлена.

– Вообще ничего не пойму! – воскликнул я, закрыв глаза и от головной боли стиснув пальцами виски. – Это просто нереально. Вдруг это всё – сон? Я, может, сплю? Что думаете, миссис Прайс?

– Хватит нести ересь, Рэй, – мрачно скинула она. – Всё по-серьезному дерьмово.

Не сказав больше ни слова, ретировалась куда-то в коридор. Судя по дальнейшим звукам, – в ванную.

«Точно. Сном этот кошмар оказаться никак не может, – подумал я. И обрадовался: наконец-то смог нормально выстроить хоть какую-то мысль. – Иначе я бы уже давно проснулся. А таким пыточным и реалистичным сну никогда не бывать. Не то я бы прямо во сне умер от сердечного приступа…»

В те минуты, проводимые в унылой обстановке квартиры Прайсов, я чувствовал себя крайне паршиво. Оно и немудрено, конечно. Однако паршивость эта, точно как и небеса за окном, впервые проявилась с такой силой. Я как мог сдерживал себя, чтобы не встать резко и не заорать зычно на весь дом. Чтобы не разбить что-нибудь и чтобы в состоянии аффекта не покалечить себя. Как мог сдерживался…

Я покинул квартиру, не представляя, о чем говорить с Маргарет. Повезло, что ничего не разнес в их квартире, хотя очень хотелось. Оказавшись на улице, в попытке сделать несколько глубоких вдохов я вдруг начал задыхаться. Ни с того ни с сего. Просто из ниоткуда – как будто горло перекрыло. Колени подогнулись, и я камнем рухнул на мостовую, схватив себя за горло. Сердце бешено колотилось, ноги словно перестали слушаться. Вот оно – мое первое настоящее чувство отчаяния.

К счастью, то был лишь выверт психики, который быстро прошел, и меня отпустило. Я встал и, отключив телефон, направился гулять по округе. С целью проветриться. Но всем нутром я чуял, что ни черта у меня не получится. Это невозможно. Как бы я ни хотел, чтобы всё происходящее вдруг обернулось ирреальным сном или ошибкой Вселенной, всё было взаправду. И покоя мне не видать теперь никогда. Я так думал и почему-то в это верил.

Домой вернулся довольно поздно, к девяти пополудни. Вернулся «мертвым» и, не почистив зубы, толком не поев и даже не переодевшись, провалился в беспамятство, нелепо распластавшись на диване в гостиной[8].

Всё дальнейшее – как в тумане. Я не ходил в школу три или четыре дня. Звонили моей маме, та звонила мне, и пришлось соврать, что заболел. Это время я, скрывшись от общества, посвятил разным мыслям и прогулкам. Конечно же, это помогло, но несильно. В один день я всё же решился пойти в школу. И стоило мне там появиться, как на меня сразу вскинулись друзья. «Где ты пропадал? Почему не отвечал на звонки и СМС?» – вопросы, которые я услышал первыми, переступив порог школы. Вразумительного ответа не дал, но смог кое-как отвертеться, сказав, что было очень плохо. И не соврал ведь.

В тот же день я расплакался посреди урока. Это случилось внезапно, и все в классе изрядно удивились. Даже я. Мне пришлось на некоторое время выйти в туалет. Умыв как следует лицо, запрокинув голову и глубоко-преглубоко вздохнув, я вернулся в класс. Пока шел урок, часто замечал, что на меня украдкой пялятся одноклассники. Это были взгляды, что буквально пихают, трогают, исследуют. Только мне было всё равно. И слова, неустанно вылетавшие из уст учителя, тоже падали передо мной в большинстве своем как пустые звуки. Один вопрос я задал себе тогда: «Зачем пришел сюда?» Да и не нашел на него ответа.

Так прошло какое-то время. Долгое время. Я обращался в полицию. Правда, Маргарет уже подавала Мирай в розыск, но в определенный момент отчаяния я как будто требовал от участковых, чтобы ее нашли немедленно, чтобы вот-вот вошел кто-нибудь с ней и сказал: «Нашлась ваша потеряшка…» Однако всё, что я получал, – лишь пожимания плечами и обещания, которым не суждено было исполниться.

Мирай искали всюду – одну только квартиру обыскивали более пяти раз, – но, что странно, по-прежнему не находили ни единого следа. Я же метался по всему городу чуть ли не целыми днями, забывал напрочь о еде и воде и так помешался на поисках, что подчас видел в лицах незнакомок то самое прелестнейшее лицо своей любви и всякий раз не мог сдерживать свои поистине вертеровские страдания, так что они кипящими слезами выплескивались из недр моей пылающей души. Я несколько раз навещал дом пожилых Прайсов, исходил всю деревню и лес поблизости, являлся в пару «тайных» мест, о которых знали лишь я и Мирай, – без толку.

Мы с миссис Прайс даже наняли частного детектива, да и с ним ничего не вышло. Был эпизод, когда я сорвался на него, стоило ему в очередной раз сказать: «Прошу прощения, ничего…»

Я вонзился дрожащими пальцами в лацканы его пиджака и закричал:

– В чем ваша работа?! За что мы платим деньги? Почему вы не можете найти ее так долго?

Я тут же понял свой перегиб и, опешив, извинился. Детектив зла не держал, только выказал понимание и строго сказал:

– Это самое сложное дело в моей карьере.

Спустя полгода он опустил руки, как и полиция. Поиски так и не сдвинулись с мертвой точки. Силы и надежды покидали всех, кроме меня. Даже Маргарет загнулась, вместе с официальным розыском. Я же пытался выудить хоть какие-то улики даже через интернет: лазал по форумам, просил о помощи у разных людей, которые сталкивались с похожими ситуациями, – увы, и эти попытки заводили в тупик. Листовки с лицом пропавшей срывались, пропадали, портились либо желтели. Я проклинал каждого, кто смел дотронуться до моей Мирай, пускай и ненастоящей, – даже ветер. Даже время. И, словно в отместку, оно лишало меня сил. Месяц за месяцем пролетали, в моем зеркале прибавлялись трещины, а истершийся жесткий матрас встречал меня всё чаще. Засыпая, я молил Господа, чтобы она не приходила ко мне в сон. Я более не мог видеть ее лицо без тошнотворной горечи. Постоянно просыпаясь, я плакал. И один вопрос задавал невесть куда: почему оно так?

Какое-либо общение с Маргарет Прайс прервалось. Инициатором стал я. Спустя полгода после исчезновения Мирай мне просто стало невыносимо разговаривать с ней, потому что в голове постоянно вертелись мысли об утраченной возлюбленной. Я посчитал нужным просто забыть друг друга и не пересекаться. «Так будет лучше», – сказал я и навсегда покинул парикмахерскую Маргарет.

Через год после завершения официальных поисков она вышла замуж за какого-то прокурора, а еще через полгода… вскрыла себе вены. Об этом мне сообщили местные, кто еще хоть немного был в курсе событий некогда хорошего парикмахера. Маргарет никогда не была слабой женщиной, наоборот – я считал ее смелой, гордой и сильной. Поэтому такие вести меня не на шутку шокировали. Как такая женщина вообще могла покончить с собой? Ладно помысел – он выветрится со временем, но чтобы всё дошло до реализации… Уму непостижимо. Тем не менее всего того, что случилось с миссис Прайс после исчезновения Мирай, я не знал. И только посему не мог осуждать ее. Мало ли, что ее там до лампочки довело. Все-таки в этом мире не существует человека, которого невозможно довести до крайности. И всё же… я истязал себя сильнее лишь за то, что всегда, натыкаясь взглядом в толпе на фигуру Маргарет, отворачивался и шел в другом направлении. На месте парикмахерской позже открыли небольшой магазин электротехники. Проходя мимо него, время от времени я видел призраков прошлого, отчего становилось зябко.

Ежедневная рутина превратилась в нечто такое, на что я просто уже не обращал внимания, делая всё на автомате. Утром – подъем, завтрак, умывание; после – школа (а потом институт); далее – дом, прогулки (иногда), ужин; и на закате – убивание времени за компьютером и сон. Всё. И так по кругу каждый день. Частенько я просто садился вечером где-нибудь, на кровати или диване, и наблюдал в окно за тем, как живет город, при этом ни единой мысли в голове не пробуждалось. Бессмысленное, бездушное наблюдение за внешним миром, который для меня в один миг утратил какое-либо значение.

Всякий раз, когда я сидел тлеющим бычком на диване в бледном мраке, сердце мое распирало и пронзало болью. Подчас я рыдал, часто навзрыд, и после успокаивался. Оставалась лишь тупая горечь. Сидел я так почти каждую ночь. И долго не мог сомкнуть глаз, ведь неизбывно в душе обжигающе холодным огнем горел траур… Эти треволнения стали сказываться на мне самом как на личности. Я деградировал. Мои тревоги сжигали меня изнутри, и я ничего не мог с этим поделать. И пытаться что-либо начать было бесполезно. Всё, за что бы я ни брался, кроме учебы, шло крахом. Только и оставалось, что зубрить ненужные и уже давно потерявшие какой-либо смысл тексты. А душа всё тлела и тлела, с каждым днем сжигая частичку меня, покуда я не начал твердеть. Всё, что у меня оставалось, – это воспоминания. Яркие, теплые, важные воспоминания. Однако и те со временем притуплялись. Я просто не знал, как быть дальше. В голове крутилась истина, некогда усвоенная из глубоких книг: невозможно восполнить потерю любимого человека, чем бы и как бы ты ни пытался. И казалось бы, живи себе дальше, отпусти, в конце концов. Но я не мог… Я буквально был связан с Мирай. И ее внезапная пропажа будто отправила какую-то весомую часть меня вместе с ней в другой мир, не дав мне об этом знать. А сейчас мне из-за этого мучиться. Невыносимая утрата и боль.

Масло в огонь еще подливал тот факт, что Мирай открыла для меня значение слова «любовь» в том проявлении, которое я мог прочесть только в книгах или увидеть в фильмах. Она прямо-таки сотворила чудо. И этого чуда вдруг не стало. И ведь хуже всего то, что Мирай исчезла без следа. Ни записки, ни следов побега – ничего. Это чувство незавершенности наших отношений глодало изнутри.

Я часто спрашивал: как? почему?.. Ответы на них я получил только спустя три года. В январе две тысячи восемнадцатого.

Тогда я уже окончил старшую школу и поступил в институт, что обещал сделать из меня и мне подобных образцового менеджера. Попал туда совершенно не по интересу, но мне было плевать. Как я и говорил, стоило Мирай исчезнуть, как жить стало по хер. С какого-то момента всерьез начал думать, что отпустил всё и двинулся дальше, как полагается, – но нет. То был наивный самообман, чтобы хоть как-то утешить себя после длительного гниения. На самом деле никаких изменений не было. Даже друзей не прибавилось, наоборот: Гарри переехал в Миннесоту, чтобы покорить штат своим мастерством в боевых искусствах, и словно игнорировал меня с тех пор, а Адам вовсю завяз в пучине киберспорта и звонил и писал только пару раз в год. И всё это после выпускного, на котором мы хорошенько оторвались благодаря пинья коладе и вину и пообещали, что не забудем друг друга и будем продолжать общение и дальше, а-ля «вместе до гроба». Ну-ну, продолжили. Жизнь, как оказалось, строго проставила срок годности «вечной дружбы». К черту такое «продолжение»!..

Родители съехали еще весной две тысячи семнадцатого года. Квартиру оставили мне, а сами скрылись в Калифорнии – под предлогом «ты же уже взрослый». Благо, первое время они еще оплачивали мое проживание, месяца эдак четыре, а потом пришлось устроиться на подработку в местное котокафе. Я раздавал листовки с приглашением посетить один-другой релаксирующий сеанс, стоял за кассой и принимал оплату, а во время перерывов играл с котиками в специальной комнате, пытаясь расслабиться. Получалось недурно, но платили так себе, хотя на квартплату хватало, поэтому я остался там довольно надолго. Пока родители не прислали мне на день рождения чек на десять тысяч долларов. Подарок был неожиданным, но крайне приятным. Работу я бросил, однако по котам еще некоторое время скучал. К слову, родители после переезда ни словом не обмолвились, откуда у них такой сильный приток денег. Это вызывало некие подозрения, но вскоре и те пропали, как и любые другие в не самый красочный мой период жизни.

Как-то само по себе получилось так, что я начал интересоваться литературой. Я, конечно, и до этого любил читать, но в какой-то момент просто начал делать это запоем. Даже жанр особо не выбирал, просто читал всё, что под руку попадется: Фицджеральда, Лондона, Стейнбека, Конрада, По, Гинзберга, Брэдбери, Ирвинга, Ремарка, Камю, Гёте, Мураками, Огая, Дадзая, Достоевского – любую литературу. Даже мангу[9] и ранобэ[10], по своей привычке – отаку[11]. Многое из прочитанного оседало в памяти, словно первое аккуратное приземление лепестка сакуры мне на одежду. Правда, надолго он там не остался, однако подсознательно я обрадовался, когда впервые испытал такое, и запомнил это событие надолго (еще в четырнадцать мне посчастливилось слетать с родителями во время их отпуска в весеннюю Японию, как раз в период ханами[12]). В общем, литература для меня стала весьма ценным искусством. Еще более ценным, чем до пропажи Мирай. В книгах я искал спасение, убежище от потускневшего внешнего мира и не только.

* * *

Январь, двенадцатое. 2018 год.

Свежим зимним утром я, как и обычно, бесстрастно направлялся на автобусную остановку, чтобы добраться до института. В наушниках Джейк Шерер запевал Heart With Your Name On It, и мне казалось, что в его голосе есть отзвук и моего. Вдруг на мгновение я увидел на проезжающем автобусе надпись, абсолютно не обозначающую пункты назначения: «Жди меня, когда небо окрасится в розовый». И тут же мне в голову ударили воспоминания. По сути, тот же сон, который я наблюдал уже почти три года. Снова стало грустно.

Я посчитал произошедшее с автобусом глюком и быстро позабыл, но при этом начал корить себя за то, что всё еще не могу отпустить Мирай. Казалось бы, что еще нужно? В парк я не приходил с нашей последней встречи, с миссис Прайс прекратил общение еще в первый год пропажи Мирай, с головой ушел в литературу (вероятность чего когда-то и представить было сложно), дабы просто отвлечься и забыть. Забить сознание другими сюжетами, чтобы на собственный не хватало места в памяти. Но Мирай всё продолжала время от времени всплывать в моем мозгу. Действительно, ведь мое «сердце – с ее именем на нем».

В понуром настроении дойдя до остановки, я забрался в автобус и поехал в сторону института. День не предвещал чего-то особенного, уж тем более какого-то чуда, однако…

После занятий мне позвонил Адам и сообщил, что на днях у него и его команды состоится кибертурнир по шутеру с командой из Канады. Он сказал, что в случае победы хотел бы отметить ее со мной. На мой вопрос «Почему именно сейчас?» он не ответил. Просто попросил у меня пожелания удачи и успеха, а после того, как я всё пожелал, бросил трубку.

– Как же вы быстро живете, друзья мои… – сорвалось с моих губ в пустоту.

Через минут десять я уже проходил через мост, размышляя о течении жизни. «У всех свои завалы, свои успехи и провалы, другими словами – жизнь в самом разгаре. У меня же всё остановилось в одной точке, и жизнь моя, кажется, движется со скоростью пять сантиметров в секунду и совершенно не собирается нагонять друзей. М-да уж…»

Гулял я очень долго, как и всегда – до гудения в ногах. Зашел в ресторанчик, перекусил и почитал книгу, а после подремал в местном котокафе, где некогда работал. Затем незаметно наступил вечер. Роковой вечер.

На пурпурно-розовом небосклоне всё ярче начинала светить бледная луна, покуда пылающее алое солнце всё больше скрывалось за горизонтом. Снежный покров вокруг казался лиловатым, и в его умиротворенном мерцании, казалось, было что-то таинственное, ведомое лишь мне. Вдыхая и выдыхая на ходу морозный воздух, копаясь в своей голове на пути домой, я не заметил, как внезапно очутился в парке, в котором не был уже очень давно. Место это, воздух, погода и время представились мне на мгновение нереальными. Я вдохнул как можно глубже и выдохнул. Затем ощутил, как ветерок легонько моросит в лицо. Ощутил холод и запах, которые сразу пробудили целый ворох воспоминаний.

Я тут же понял, насколько всё совпадает с тем днем, когда мы с Мирай справляли нашу годовщину. То же время суток, та же температура, то же небо и почти пустой парк. Один в один. Только без Мирай.

Опять стало горестно. Уже порядком осточертевший сон снова всплыл в памяти едким кошмаром. От вновь вспыхнувшего огня внутри я закрыл глаза и на секунду затаил дыхание. Следом – вдох, выдох. Вдох. Выдох. Еще раз. И еще. Вроде стало легче. Открыл глаза – передо мной ни души. Та малая часть людей, которая еще наполняла парк, будто бы испарилась. Я огляделся, посмотрел на небо и на миг подумал, что время остановилось, а пространство исказилось. Опустив взгляд, я вцепился им в силуэт, стоящий возле того самого дерева, наряженного в гирлянды. Насторожился, пригляделся – и по телу заскользили мурашки. То был вовсе не человек.

Это было метафизическое существо, будто сотканное из воздуха, похожее на мужчину, в темно-пурпурном плаще и с ярко-серыми глазами, источающими чистый белесый свет. Существо будто взывало к себе.

– Рэймонд Хэмфри, – услышал я низкий голос, внушавший только тревожный трепет.

Я глупо указал пальцем на себя, как бы уточняя, с опаской глядя на незнакомца. Он медленно кивнул и подошел ближе.

– Ч-чего тебе надо? – спросил я. – Кто ты такой?

– Это не важно, – ответило нечто. – Я знаю, кто ты такой и что хочешь покончить со всем этим.

В горле сразу же образовался огромный ком, проглотить который никак не получалось. На лбу выступили капельки пота, и я машинально снял шапку. Отросшие волосы тут же начали плавно колыхаться на ветру. «Откуда он… знает?» – озадачился я, с трудом преодолевая оторопь.

– Понятия не имею, о чем ты, – только и донеслось из моих уст.

– Все твои чувства, эмоции, переживания, тайны и прочее – всё это известно мне. Сейчас мы с тобой абсолютно одни.

Я еще раз испуганно огляделся, и нервы предательски стали сдавать. В моем учащенном дыхании не было ничего хорошего. И существо это сознавало.

– Зачем это всё? Я сплю?

– Отнюдь. Всё взаправду. Как и исчезновение Мирай Прайс три года назад.

Обстановка накалялась. У меня появлялось всё больше вопросов, высказать которые мой окаменевший от страха язык не мог.

– Полагаю, ты до сих пор веришь в то, что просто живешь в кошмаре, и хочешь поскорее проснуться, но, увы, не получится. – Существо говорило ровно и четко, словно диктор.

– Ты мне так и не ответил. Зачем пришел ко мне?

– За просьбой, – вдруг обронил он.

– А?.. – не понял я.

– Сейчас объясню. – И начал поражающий воображение рассказ: – Мирай Прайс обладала Дневником, который считала совершенно обыкновенным. Однако она не знала, какой силой владела всё то время. И просто записывала туда что вздумается. Если тебе интересно, как она исчезла из твоей жизни, то вот ответ. Однажды она поинтересовалась у Дневника: «А что бы было, если бы Мирай Прайс исчезла из этого мира? Как бы дальше жили мама, папа и Рэй? Мне бы хотелось просто стать их призрачным наблюдателем на какой-то период, посмотреть на то, как они бы справлялись без меня. Особенно папа. Он ведь настолько сильно меня любит, что свалил от нас из-за какой-то ерунды. Хоть я его уже и не люблю, он всегда твердил, что любит. Хотелось бы это проверить». Это ее желание, как ты понял, исполнилось с наступлением следующего дня. Не буду вдаваться в подробности ее подростковых сдвигов и глупых решений, но только она виновата в том, что покинула этот бренный мир. Дневник так и остался лежать у нее в квартире, но она его тщательно прятала, поэтому никто его до сих пор не нашел. Да даже сумей кто-нибудь найти, какой от него толк? И к тому же она первая и единственная владелица Дневника. Никто иной не может записывать туда свои желания, потому что от них не будет никакого проку. Только Мирай Прайс обладала такой силой. И вот в один момент ее не стало. Но она не исчезла из реальности совсем. Как и написала – стала призрачным наблюдателем. И до сих пор им является. Более того, могу тебя заверить, она прямо сейчас стоит за твоей спиной.

Глаза существа блеснули озорно, под стать такой же ухмылке.

Я обернулся – и не смог поверить происходящему. Передо мной стояла Мирай с красным от слез лицом, и, виделось, она не могла пошевелиться. Как и я. Стоило мне попытаться сделать шаг, ничего не происходило. Внутренне я всем сердцем желал рвануть к Мирай и прижать ее крепко к груди, но ноги не слушались. Они как будто бы были отделены от моего тела. А в глазах моей любимой – вселенская тревога… Вся та глубочайшая неописуемая боль, которая преследовала ее на протяжении всего призрачного существования, словно по щелчку передалась и мне. Три года. Три чертовых года она следила за нашими мучениями! Каждая соленая капелька из-под наших век падала опаснейшим ядом на ее эфирное сердечко. Боюсь представить, что же она испытала, увидев гибель матери… Мирай не могла ничего сделать – пришлось только смотреть. За каждым из своих близких, в мгновение утративших одну из самых главных причин жить. И осознание этого безумного ужаса разрывало меня на части[13].

– Что за чертовщина?! – возопил я. – Кто ты такой, мать твою?

– Не думай, что я какое-то божество, – ответило нечто. – Я, правда, имею власть над пространством и временем, но до Бога, поверь, мне очень далеко.

– И что же творится? Это всё наяву? Почему я не могу двигаться? – Все эти вопросы кипящей струей вылетели из моего рта прямо в темного мудвина.

– Границы между реальностью и вымыслом всегда размыты. Возможно, их и вовсе нет. Но девчушка – та самая Мирай, которую ты знал всё время. Она больше не может контактировать с этим миром… Но ты-то можешь, – как бы с вызовом проговорил он.

– Что?..

– Суть в том, что совсем недавно я начал ощущать невероятно сильные пульсации в той области, где живешь ты. Пульсации эти были похожи на землетрясение, много мощнее, чем самые известные в Японии. Как ты мог догадаться, они исходили от Дневника, из квартиры Мирай Прайс. Эту тряску можем чувствовать только я, как его создатель, и Мирай, как его обладательница. Виной всему Дневник: он не может долго жить без записей, его надо кому-то заполнять, иначе появляются такие вот аномалии. И знаешь, тебе крайне повезло. Именно у тебя есть возможность вернуть Мирай в этот мир. Всё, что тебе нужно, – просто уничтожить этот Дневник. И всё вернется на круги своя, потому что все ее записи сотрутся, будто бы их никогда и не было.

– Если ты создатель, то почему сам не уничтожишь Дневник? – мигом вопросил я.

– Взаимодействовать с этим миром мне запрещено. Грубо говоря, я призрак, которому просто нельзя материализовываться здесь. Есть существа намного сильнее и могущественнее меня. Правила писаны ими, и нарушение их строго возбраняется.

– Тогда я не понимаю, кто давал тебе право ссылать этот Дневник сюда?

– В правилах не начертано, что нельзя ссылать в иные миры свои предметы. Не я изменяю мир, а Мирай – своими записями.

– Главный вопрос: для чего ты сослал сюда этот Дневник?

– Люди любят придумывать смысл любым своим действиям. Вероятно, и у этого есть свое значение. Однако корни его кроются там, где вас и в помине нет. Наверное, вы бы назвали это экзистенциальной проблемой. Только сейчас главная проблема висит перед твоим носом и в твоих же интересах решить ее как можно быстрее.

Я поник и задумался над его словами.

– Что же получается? Если я порву или сожгу этот чертов Дневник, то снова буду с Мирай, как раньше?

– Да, – твердо ответило нечто. – Достаточно и разорвать. Сделай же это, пока он не уничтожил мир.

– А?

– Если Дневник остается без записей слишком долго, то начинает издавать пульсации, которые в итоге повлияют на ваш мир. Землетрясение станет явным для всех. И тогда не так уж много останется до полного разрушения земной коры.

– Что-то типа бомбы?

– Не совсем. Дневник не взорвется, просто он – источник внеземных пульсаций, что с каждым днем становятся всё сильнее и сильнее, и они постепенно проникают в вашу реальность. Как биение сердца, только отзвук с очередным ударом всё громче и разрушительнее. Представь, что твое сердце в один миг просто лопнет – и так будет со всеми. Убийственная реакция. Ну так что, ты разберешься с ним?

Почему-то я сразу поверил ему. Еще бы, как можно не верить тому, кто по определению выше тебя во всех планах? Может, такое мышление характерно для легковерного дурачка, но я всерьез задумался о Дневнике, о его пульсациях и, самое главное, о Мирай. Вот я смотрю прямо на нее: она не способна и пальцем пошевелить, а всё плачет и плачет.

Я не мог долго за этим следить, а потому, сжав кулаки, стараясь придать голосу твердость, сказал:

– Хорошо. Я разберусь с ним прямо сейчас.

– Вот и чудно.

Существо натянуто улыбнулось. Такой улыбкой, которая бывает у грамотных обманщиков, когда те почти завершили свое дело. В тот же момент я наконец снова стал чувствовать свои ноги и сдвинулся с места, в то время как Мирай уже растаяла, подобно туману.

– Где Дневник? – сразу спросил я, воинственно воззрев в ярко-серые глаза.

– Под кроватью, под доской в полу. Там есть небольшая выемка, чтобы можно было отпереть ручкой. Самой обыкновенной, думаю найти не составит труда. Вставляешь круглым концом, как ключ, немного усилий, поднимаешь – и готово. Девочка не хотела сложностей с доступом, посему соорудила незамысловатую конструкцию. Теперь же это сыграет тебе на руку.

– Хорошо. Я побежал! – И пятки мои уже сверкали на пути к спасению Мирай и, как я думал, всего мира.

Стоило мне добраться до ее дома (когда солнце уже полностью зашло и улицы освещались лишь фонарями), как дверь в подъезд отворил какой-то мужчина на удачу мне. Я молниеносно проскочил вовнутрь, поднялся на третий этаж и позвонил в бывшую квартиру Прайсов. Мне открыл какой-то студент моих лет, и я ворвался без единого слова. Тот сначала оробел, но спустя мгновение очнулся и гневно прокричал: «Что за херня?!» – и рванул следом за мной.

Секунд через двадцать в моих руках уже была зажата ручка, взятая со стола, и я вовсю теребил доску под кроватью, пока она не поддалась и руки ее не выудили. Мои глаза уставились в углубление, где покрытый слоем пыли лежал тот самый Дневник, который непонятно каким образом оказался у Мирай и на котором было небрежно написано: «Мирай-разум». Я нетерпеливо вытащил книгу и со всей силой, хранившейся во мне, разорвал страницы, после чего, собрав клочки бумаги, стараясь ни один не пропустить, направился в кухню, плохо контролируя себя.

Студент был в шоке: заметно подрагивая, он костерил меня, грозился вызвать полицию, а мне было не до этого – мои руки уже зверски резали кухонным ножом обложку, крепко пришитое ляссе и исписанные страницы. Я управился со всем за пару минут.

Внезапно по кухне раздался уже знакомый голос: «Молодец, Рэй. Ты сделал всё правильно, осталось лечь в постель и позабыть этот день как страшный сон». Вероятно, наставление слышал только я, потому как единственное, что изрек новый хозяин квартиры Прайсов после случившегося, было:

– Что за зверь! Ты чего делаешь и кто ты такой, мать твою? Да ответь ты уже, сукин сын!

– Если всё взаправду и я не лишился ума, то завтра ты об этом и не вспомнишь, – ответил я и глубоко вздохнул, вывалив нож.

Студент молча с подозрением поднял его и осторожно положил на место, не спуская с меня недоверчивого взгляда. Спустя некоторое время я избавил беднягу от своего присутствия, но перед выходом, задержавшись в дверном проеме, добавил:

– А если всё – вздор, вызови с утра полицию. Я живу в доме напротив, тридцатая квартира. Если, конечно, ты найдешь в этом смысл.

Выбравшись на улицу, выбросил остатки Дневника в мусорку возле своего дома. Холодный ветер по-прежнему хлестал нос и щеки, прохожие и машины продолжали свое привычное движение. Нельзя было точно утверждать, что всё вернется и станет как раньше. Всё же, дьявол меня дери, вдруг я просто сошел с ума?

Разум мой был и пустым, и загруженным одновременно. Всё, что мне оставалось, – это просто пойти домой и, даже не раздеваясь, заснуть как можно скорее, чтобы вновь увидеть Мирай – живую, настоящую Мирай. По крайней мере, я верил, что следующим днем смогу ее увидеть.

Часть вторая

Стирание эффекта бабочки

Глава четвертая

Родная незнакомка

Чудес не бывает. Так мне говорили с самого детства родители. Эдакая закалка перед взрослением. Я так и жил до двадцати – с мыслью, что в жизни не бывает ничего сказочного и невероятного; что если станет плохо, на землю не снизойдет ангел и не поможет мне. Помочь себе могу только я сам. Еще одна фраза, сказанная родителями в копилку к другим, определяющим удручающую истину: жизнь немыслимо жестока и до смерти скучна.

Я провел в забытьи весь вечер и всю ночь, потерял связь со временем полностью. Когда я очнулся (именно это действие лучше всего описывает мое состояние в ту минуту), за окном меня встретило, как обычно, бессмысленное небо, но разрезанное: окно было задернуто портьерной шторой, хотя привычки зачеркивать, пускай и бесцветный, пейзаж у меня никогда не было… Будильник молчал. Иллюзия и реальность смешались. Я сидел неподвижно, потерянный, опустошенный, не в силах уговорить свой мозг встать на привычную рациональную колею. «Что это было? Сказочный кошмар или бесформенная мечта? Плевать. Это просто сон». Мое утро пропиталось меланхолией и даже апатией. Она струилась из каждого предмета мебели, из каждого угла квартиры. Не сказал бы, что эти годы утро имело хоть какой-то оттенок, кроме серого, однако грусть и такую пустоту по утрам я давненько не испытывал. Обычно подобные ощущения приходили ко мне в течение дня, а не в его начале. Возможно, так на меня действовали грезы о Мирай.

В комнату, словно из ран исполосованного неба, сквозь маленькую щель портьерных штор нежно протекал свет утреннего солнца, умиротворенно мерцая на полу и стене. В нем блестела пыль, что не спеша клубилась в воздухе и наполняла атмосферу неким чувством целостности. Благодаря этой, казалось, пустой поддержке природы я понемногу приходил в себя. Вот оно. Совершенно обыкновенное утро.

Я встал с постели, потянулся и пошел на кухню.

– Доброе утро, сынок, – поприветствовала меня мама, нарезающая салат.

– Доброе… – спросонок ответил я, протирая глаза. А затем, спустя секунд пять-десять, пришел в себя, и меня словно окатило ушатом холодной воды. – Стоп! Что ты тут делаешь?

– А? Как что? Мы с твоим отцом приехали погостить пару дней, – объяснила мама. – Забыл, что ли?

– А… отец где?

– На лыжах в Октарианском лесу. С раннего утра. Скоро вернется.

«С каких это пор мой отец занимается спортом? – тут же озадачился я, присев на стул. – Что происходит?»

– Давно вы здесь?

– Вчера вечером приехали.

«Неужто кратковременная амнезия? Да нет, чепуха какая-то. Я же отчетливо помню, что́ делал вчера вечером, и родителей на тот момент даже в городе не было. Или это приснилось? Ох, не вспомню…»

– Понятно, – ответил я, смирившись и поглядев на часы: десять сорок девять утра. «У меня что, сегодня выходной?» – И долго ли тут пробудете?

– Пару дней, сынок. Я же говорила. Потом у меня командировка в Египет.

– В Египет? – удивился я. – Что, неужели там нашли секретную базу инопланетян под пирамидами?

– О чем это ты?

– Ну, ты же понимаешь, что пишешь бред сивой кобылы для статей в интернете?

Мать обратила на меня такой взгляд, будто смотрит на больного ребенка.

– Рэй, с тобой всё хорошо? – вдруг спросила она.

– Да вроде. А что?

Она вздохнула, а затем выдала:

– Я уже давно не пишу такое. И даже блог свой перестала вести.

– Да? – Я даже бровью не шевельнул. – Удивительно, мы в последние пару лет так редко видимся, что я об этом узнал только сейчас.

– По-моему, я тебе сразу сообщила, как закрыла блог.

– Не помню, извини. И что же ты пишешь сейчас?

– Теперь я и твой отец работаем вместе. Пишем на заказ об общественных проблемах, урбанистике, политике и о всяком в этом духе. Ты сам как-то сказал мне, что писать нечто серьезное и по-настоящему информативное для рядовых читателей в перспективе куда выгодней, чем писать статьи, полные конспирологии, для интернет-задротов. И могу сказать, ты не промахнулся. Прибыль за месяц идет только вверх.

– Опять не помню. – Я пальцами левой руки помассировал висок. – Когда же я такое говорил?

– Где-то год назад. Ты еще сказал, что тебе стыдно за то, что я пишу всякую ерунду.

Я лишь молча покивал, нахмурившись, в попытке выудить что-либо из памяти, но так ничего и не вспомнил.

«Так-то оно так, но… я совсем не могу вспомнить, что когда-либо говорил подобное ей напрямую. Вроде мне было не до этого. А после ее съезда – абсолютно до лампочки. Что вообще, черт возьми, творится?»

Я активировал экран смартфона: суббота, 13 января 2018 года. Никакой это не выходной для меня. «Почему я не завел будильник?!» – внутри назревало беспокойство.

– Эм-м, пойду, пожалуй, на учебу. – Я встал со стула и спешно направился к выходу.

– Ты нашел новый институт? – остановила меня мать внезапным вопросом.

– А?

– Ты же писал, что тебя исключили за многочисленные прогулы. Еще месяц назад.

– Что?! – не удержался я. – Когда?

– Нет, дорогой, с тобой явно что-то не то. Дай-ка потрогаю лоб.

Мама хотела было подойти ко мне, но я попятился от нее прочь.

– Всё со мной в порядке! И меня никто не исключал.

– Мне показать переписку? Ты ведь даже не поел, сынок! Я для кого салат нарезала?

– Я не хочу есть, прости. Мне надо выйти, освежиться…

Я впопыхах накинул куртку и шапку и после опрометью выскочил из квартиры.

Снаружи стояла неизменная стужа. Но даже она не могла успокоить меня. Я на всякий случай проверил дату по телефону еще раз – суббота, 13 января 2018 года. Ничего было не ясно. Я глубоко вдохнул и выдохнул, после чего быстрым шагом пошел в сторону автобусной остановки, чтобы доехать до института и проверить свой статус там как студента.

Проходя мимо магазинчика техники – места, где некогда располагалась родная парикмахерская, – уже бог знает в который раз, я увидал знакомое лицо, промелькнувшее на секунду. Знакомые волосы и фигуру. Я обернулся и еще раз смерил взглядом прошедшую мимо девушку. Сомнения отпали в момент – это была Мирай Прайс! Повзрослевшая, с уверенной походкой.

На размышления, как да почему, не было времени. Я не растерялся, тотчас же крикнул: «Мирай!» Она обернулась и непонимающе посмотрела на меня. Это были глубокие и прозрачные, как озеро, глаза. Я любовался ею, пока приближался. «Как же ты, Мирай, выросла…» – с каким-то ностальгическим чувством подумал я, а подойдя к ней, сказал:

– Мирай, где ты пропадала всё это время?

– Простите, а вы кто? – донеслось до моих ушей, и вмиг весь мир как будто бы остановился.

Я почувствовал, как воздух застыл в горле и как сердце забилось чаще. «Как это – кто я?» – спросил себя сквозь нервный смешок, а после снял шапку и сказал:

– Это же я, Рэй! – Рукой задрал челку, обнажив лоб. – Ты… ты меня не помнишь?

– Я не знаю вас. Впервые вижу, простите… Не обознались?

Взгляд мой непроизвольно устремился на магазинчик техники рядом – его на месте не оказалось. Вместо него там как ни в чем не бывало красовалась вывеска: Favorable Price Hairdresser’s. Удивлению моему не было предела.

Мирай уже повернулась и собралась было уйти, но я, не придумав чего получше, спонтанно выкрикнул ей в спину:

– Сыграй мне на барабанах после занятий!

Она резко остановилась, порывисто повернулась и подозрительным взором воззрилась на меня.

– Кто ты такой? – спросила она недоверчивым тоном.

«Хех, сработало».

– Я Рэй Хэмфри, – ответил я, всё еще не веря в происходящее.

– Откуда ты меня знаешь?

– Сложно объяснить. Если расскажу, ты не поверишь.

– Мне плевать, – вдруг резануло мне слух. Я крайне изумился. Когда это Мирай начала так грубо выражаться? – Объясняй.

– Оу, эм-м… Слушай, у меня скоро пары начнутся. Давай после учебы поговорим?

«О чем ты только думаешь, болван? – гневалось что-то внутри меня. – Ты три года мучился, три года тосковал по ней, а сейчас даешь деру?»

Мирай надулась, стрельнув куда-то в сторону ядовитым недовольным взглядом.

– Ладно, – согласилась она. – Жду тебя в этой парикмахерской в три часа. Чтобы точно пришел!

– Х-хорошо… – Я просто не мог принять то, как ведет себя Мирай.

Она, не проронив больше ни слова, развернулась и скрылась где-то за ближайшим углом[14]. Я был выбит из колеи. Случившееся потрясло меня не на шутку. И вдруг на ум пришел вчерашний «сон».

«Это было взаправду! То черное нечто. Оно… оно… обмануло меня? Нет, подожди-ка… – На экране сознания начали одна за другой пролетать реплики вчерашнего вечернего диалога. – Точно. Обмануло. Неужели наша встреча с Мирай тоже произошла после записи в Дневник? Логично, если верить происходящему. Все записи Мирай исчезли, все ее желания никогда не сбывались, следовательно, и нашей встречи никогда не случалось. Почему я узнал это только сейчас?.. Ублюдок! Обманул меня. Черт. Получается, что я попал в какую-то другую реальность, где все события, начиная от одиннадцатого января две тысячи четырнадцатого года, идут совсем по другому сценарию. Смена вектора родителей, их нахождение у меня дома. Из-за того, что я так и остался одинок в свои шестнадцать, стал больше наблюдать за ними и в итоге наговорил им того, что в прошлой реальности скрывал.

Так. Есть довольно большая вероятность, что я не перенесся в другую действительность, а просто попал в иную временну́ю линию, при этом сохранив память о прошлой. Погодите-ка… Память из прошлой временно́й линии сохранилась, но память новой линии, в соответствии с новым устройством мира, не была получена. Прямо как во „Вратах Штейна“[15]. Хм… Выходит, что я со знаниями своей прошлой жизни никак не вписываюсь в настоящее, в „здесь и сейчас“. Ладно, допустим, у родителей кое-что поменялось. Это к лучшему. Однако… есть же что-то и плохое, чему не было места в старой временно́й линии, но есть в этой. Кто знает, что сталось со мной и моим окружением за эти три… нет, четыре года? Если меня и вправду исключили из института за прогулы (в чем уже не сомневаюсь), значит в этом мире я не обнаружил в учебных сборах ни толики некоего интереса – а уж тем более радости – и счел, что высшим образованием спокойно можно пожертвовать ради мелочного, сомнительного и бесперспективного удовольствия; я скатился на самое дно социума и предпочел полностью отдаться своей сущности гика и отаку, вступив в ряды NEET[16]. М-да уж. Сомнительное решение, Рэй.

Самое страшное во всём происходящем – это то, что я не могу вернуться обратно. Поменяв судьбу Мирай, я кардинально изменил и свою. И так хочется знать всё, что изменилось. Так, по крайней мере, будет легче воспринимать появление новых нестыковок с прошлой временно́й линией…»

– Хэй, Рэй! Чего задумался?

От глубоких размышлений меня отвлек бодрый мужской голос. Басистый, он принадлежал моему отцу, идущему в обнимку с лыжами в одной руке и держащему палки – в другой.

– Привет, пап, – как-то отчужденно сказал я. – Просто… гуляю.

– О, замечательно. Я вот тоже с прогулки иду.

Я медленно кивнул.

– Ну… Поговорим дома еще! – И он ушел. Встреча оказалась скоротечной.

Я запрокинул голову и уставился на чистую голубизну небосвода. Ни единого облачка. На душе спокойнее не стало. Нужно было узнать о новом мире. И чем быстрее я к этому приступлю, тем лучше.

«Так. Первым делом, первым делом… – Я начал быстро оглядываться, чтобы придумать, как действовать дальше. Мой взгляд, совершив несколько оборотов вокруг, зацепился за парикмахерскую. – Постригусь». Решив так, я и уверенно направился внутрь.

Атмосфера была хороша. Необычайно хороша. Это место вызвало у меня именно то самое чувство, которое ощущаешь по возвращении в старый дом спустя много-много лет, – чувство ностальгии, конечно же. Я ощутил запах шампуня, какой-то пудры и общую влажность, успокаивающую нервы, – и понял, что несказанно рад снова здесь находиться. В свое время походы в парикмахерскую были отдушиной…

Стоя в дверном проеме, я увидел ту, ради которой зашел сюда. Она прибирала волосы на полу после стрижки клиента.

– Миссис Прайс! – радостно воскликнул я. Как же давно ее не видел…

– О, Рэй! – приветливо отозвалась она, складывая совок и метлу. – Здравствуй. Давненько ты не появлялся тут.

– Я так скучал! – «Хоть она меня знает».

– Что? Серьезно?

– Да. А что, не похоже?

– Похоже-похоже. Ты же пришел за стрижкой, да?

– Угу.

Я торопливо уселся в кресло, и Маргарет укрыла меня пеньюаром, а следом взяла ножницы.

– Как обычно? – спросила она, чуть улыбнувшись.

– Да, – не раздумывая, на автомате ответил я.

«Стоп. А как это – как обычно?» – тут же пронеслось у меня в голове.

– П-погодите! – встрепенулся я.

– Что?

– Не могли бы вы уточнить, как обычно я стригусь?

– Ха-ха-ха! – вдруг рассмеялась миссис Прайс. – Ты так давно не приходил ко мне, что уже забыл, как стригся в последний раз? Ну ты смешной!

– Я серьезно. Пожалуйста, объясните.

– Ладно-ладно, ха-ха. Укоротить на дюйм-полтора, сохранив форму изначальной прически.

Я уставился на себя в зеркало. «Дюйм-полтора? Так это же… до уровня подбородка. В прошлой временно́й линии я не стригся около года перед тем, как попасть в эту. Именно поэтому эта прическа не вызвала у меня утром никаких подозрений об изменениях вокруг. Но… тогда это была однократная акция. Я бы всё равно рано или поздно постригся как раньше. Только, видимо, в этом мире моя стрижка „как обычно“ воспринималась всеми как длинная. Вопрос: с каких пор я отрастил волосы?»

– Рэй! – Звонкий голос Маргарет вырвал меня из очередных раздумий. – Ты чего это задумался?

– Да так… В общем, постригите меня средне, пожалуйста.

– Средне? Это как? Как два с половиной года назад?

– Это когда я пришел к вам в последний раз и сказал «как обычно»? И мои волосы не были длинными?

– Да.

– Значит, будет так.

– И почему же ты решил вернуть прежнюю стрижку?

– Мне надоели длинные волосы.

И это было правдой.

– Хорошо. Сейчас всё сделаем.

Маргарет положила ножницы на место и схватила машинку.

«Теперь вопрос стоит по-другому: почему я решил отрастить?»

– Слушайте, а я ведь даже уже и не помню, почему захотел изменить длину, – как бы между прочим сказал я. «Вдруг прокатит?»

– Вроде ты тогда упомянул какого-то персонажа, то ли из аниме, то ли из игры, сказав, что хочешь выглядеть, как он. Показал фото и… я постригла. Примерно так.

– Потрясающая у вас, однако, память, миссис Прайс, – подметил я.

«Господи, Рэй из этого мира, кем ты стал без Мирай?.. – внутренний голос стыдил меня. – Мне даже страшно было бы говорить с тобой… Что же ты запустил себя так?»

– Да что ты! – парировала Маргарет, начав проводить машинкой мне по голове. – Брось, просто вспомнилось случайно. Такое иногда бывает.

Я не ответил. Больше мы почти не разговаривали. Перекинулись еще парой-тройкой неважных вопросов, и миссис Прайс завершила стрижку.

– Спасибо! – сказал я.

– Одним «спасибо» не отделаешься, дорогой. С тебя двадцать долларов, – ответила она.

Я просиял: «Хоть что-то осталось прежним». Спокойно оплатил услугу и вышел из парикмахерской.

«Хотя, наверное, надо было сформулировать мысль как „хоть это вернулось в прежнее состояние“, – тут же озадачился я. – Но уже поздно, момент упущен и запорот. Ну и ладно. Главное, что Маргарет жива и продолжает работать парикмахером».

Я взглянул на часы на экране телефона. Время обеда. «Что бы еще проверить?..» И тут пришла идея: «Точно! Надо позвонить Гарри и Адаму. Может, у них что нового?»

Я полез в контакты и среди груды различных интересных и не очень людей набрел на номер Гарри. Попробовал позвонить, но трубку никто не взял ни на десятый, ни на пятнадцатый гудок. Через пару минут попробовал набрать Адама, но там мне сразу сказали: «Номер абонента не отвечает, позвоните позже».

«Что за чертовщина?» – подумал я и залез в «Фейсбук»[17]. Проверил страницу Гарри – последний раз был в Сети еще в четырнадцатом году. Сердце забилось яростнее. Почему-то в друзьях не оказалось Адама, но стоило мне найти его страницу, как всё стало ясно: он меня заблокировал. И, судя по всему, номер мой тоже. Тогда я отважился на последний шаг. Позвонил его родителям. К счастью, здесь меня уже приняли.

– Здравствуйте. Адам сейчас дома? – нетерпеливо спросил я.

– Да, а кто беспокоит? – ответил мне низкий бархатный мужской голос, принадлежащий, как я помнил, отцу Адама.

– Рэймонд Хэмфри. Пожалуйста, позовите Адама к телефону. Мне нужно кое-что у него узнать. Это срочно.

В трубку на некоторое время заползла тишина. Секунд десять-пятнадцать я ждал ответа.

– Хорошо, сейчас позову, – наконец изрек отец Адама.

По прошествии еще некоторого времени я услышал на линии знакомый тембр.

– Чего тебе? – Он был недоволен. Даже зол. Раздражен и агрессивен.

– Воу, дружище, полегче…

– Никакой я тебе не «дружище», ты, ублюдок! – огрызнулся Адам, и мне стало по-настоящему страшно.

– Что, что такое?

– В смысле «что такое»? На кой хрен ты мне звонишь?

– Я просто хотел узнать, что у тебя нового, может, позвать в кафе куда… Как там твоя карьера киберспортсмена?

И снова нагрянула тишина. В этот раз она угрожала мне. Зажимала в угол и тяжело дышала, не давая сделать и вдоха. Руки мои дрожали, а слух терпеливо ждал ответа.

– Нет никакой карьеры киберспортсмена, – ответил Адам сожалеющим тоном, а следом вернул агрессию: – И никуда с тобой я не пойду. Не хочу даже видеть лицо убийцы. Ты меня понял?

Снова то самое чувство: время теряло свое значение, оно исчезало из пространства, а пространство, в свою очередь, затвердевало, словно бетон. И в этом вакууме неистово стучало мое сердце. Будто билось о ребра изнутри, грозясь выпрыгнуть. Руки задрожали сильнее. Мне казалось, что телефон вот-вот вылетит из них, а сам я упаду на землю и начну дергаться в конвульсиях.

– Погоди, Адам! Почему ты назвал меня убийцей?

– У тебя что, амнезия? Забыл, что ли, как друга нашего погубил?

Меня моментально осенило. Но от этого стало только хуже.

– Неужели ты о…

– О Гарри я. Да. Ты убил его. Еще четыре года назад.

– Ч-четыре года?! Н-но… но как?

– Я не хочу с тобой разговаривать. Пошел к черту. И не звони больше сюда!

И он повесил трубку, так ничего и не объяснив. Я остался с едким чувством опустошенности. Для паники уже не было сил, но и думать о чем-то я тоже не мог. Вот-вот мое тело может упасть на месте. И все назовут это обмороком. И никто не узнает, почему я упал.

Однако ноги меня держали, да и разум на отключку не соглашался. Мне нужно было попытаться разобраться во всём.

«Убийца? Да как я мог кого-то убить в этой-то реальности, где являюсь хикканом[18]? Причем не как Сора и Широ[19], а ведь так хотелось бы! Ха-ха… Надо обязательно это узнать. Как-нибудь сходить к Адаму лично и попытаться договориться. Если не получится – пиши пропало. Эх, вот бы можно было разрешить наш конфликт какой-нибудь игрой! Это бы намного облегчило задачу. Ха-ха… Как жаль, что у меня нет телеволновки, чтобы изменить прошлое. Хотя это бы не помогло. Только если бы я написал в димейл[20] сообщение следующего содержания: „Познакомься с дочерью парикмахера“. И то не факт, что сработало бы. Всевидящий Штейнер иногда подводит. А-а-а, черт! Куда же я, блин, попал?..»

В тот день я расхаживал по морозной улице походкой странника, таковым, в принципе, и являясь. «Для всех остальных в этом мире я всё тот же Рэй Хэмфри, но даже сам вызываю у себя отвращение, не говоря уже о шоке от перемен остального».

Как быть дальше – я не знал. До трех часов была еще уйма времени. Друзей у меня больше нет, повеселиться не с кем. Хотя о каком веселье вообще может идти речь? Я только что стер прошлое, изменив будущее, как это бывает в фантастических фильмах и книгах. Мне до сих пор в это не верилось, но, судя по всему, это действительно было так.

Не решив, чем бы себя занять в ближайшие пару-тройку часов, я достал телефон и начал в нем копаться. Сначала проверил галерею. Пусто. На удивление. Модель смартфона у меня за четыре года не изменилась, и она порядком устарела, однако всё еще работала. Чистить память не понадобилось, так как я особо ничем не загружал ее, но отчетливо помнил, что в галерее было около пятидесяти различных фотографий. И где они? Ах да. В этой действительности хиккану, что из дома не вылезает сутками напролет, нечего фотографировать.

После галереи шли приложения. И тут здешний я превзошел все мои ожидания. Ничего в этом плане не поменялось. Приложения все те же, за исключением одного, которое я удалял года полтора назад. Здесь же оно всё еще присутствовало. Если мне не изменяет память, то это было что-то вроде списка наподобие MyAnimeList. В прошлом мире я перестал регулярно смотреть аниме после пропажи Мирай, поэтому удалил это приложение. Здесь же в этом не было необходимости, ведь я всё еще смотрю аниме. Радовало наличие того же рода приложения, только по книжной вселенной. Что-что, а читать я всегда любил. Пусть в этой реальности и не так много.

Остальные приложения – по мелочи. Не слишком интересно. Далее я решил заняться проверкой своей страницы на «Фейсбуке»[21], каналов на «Ютьюбе», почты, контактов и, в конце концов, погоды. Словом, прошерстил всё, что только мог. На это ушло около получаса. И кстати, на завтра обещали снегопад.

Часы показывали двенадцать сорок семь пополудни. Скука смертная, но вместе с ней такой хищный интерес… Мне очень хотелось знать всё, что изменилось. До мельчайших деталей. Даже хотелось увидеть изменения в своем гардеробе, который и в прошлой-то жизни ярким контрастом на сером фоне комнаты не выделялся. Но мне хотелось. И так как времени еще было хоть отбавляй, я направился домой. Там меня ожидали родители и очередные сюрпризы иной реальности.

– Сынок, ты же должен понимать, что долго так жить нельзя.

Я сидел за столом и ел приготовленный матерью карри, отец напротив потреблял кое-что полегче.

– Если не можешь найти новый институт, найди себе работу.

– Хорошо, мам, – бесстрастно ответил я. – Обязательно займусь этим на неделе.

– Уж надеюсь! – с явной строгостью промолвила она. – Мы ведь хотим, чтобы ты у нас успешным был. Работу нашел, девушку завел. А от этих твоих интернет-дружков никакого проку.

– Интернет-дружков? – зацепился я. – У меня что, есть какие-то друзья?

– Ты сам неоднократно говорил, что стремишься стать каким-то там киберспортсменом, и недавно упоминал, что у тебя есть целая команда в какой-то там игре… И что у вас на днях должен проходить какой-то турнир.

– Турнир? На днях?

И тут я вспомнил недавний звонок от Адама. В прошлом мире у него тоже была некая команда и так же на днях должен был состояться кибертурнир. Меня замутило. Я чуть не выронил ложку из рук и, положив локоть на стол, рукой прикрыл глаза.

– Что с тобой, Рэй? – забеспокоилась мать.

Отец же уже доел свою порцию и вовсю задумчиво меня разглядывал.

– Действительно, Хэмфри. Ты сегодня сам не свой.

– Ага, – подхватила мама. – С самого утра задаешь странные вопросы, говоришь, что не помнишь очевидных вещей. Может, ты и вправду заболел? А вдруг это что-то серьезное?

– Да не заболел я… – В моем голосе отчетливо слышалась усталость и желание остаться в одиночестве. – Просто в последнее время мне кажется, что мир вокруг сошел с ума.

– Ха-ха-ха! – Отца мое примечание почему-то развеселило. – Нам с мамой тоже не один год уже так кажется. А ты, видимо, впервые почувствовал это, не так ли? Слушай, может, ты вчера втайне от нас пил?

– Что? Нет. Я же не пью, ты знаешь.

– А на Новый год ведь кутил со мной на пару.

В мозг в очередной раз будто стрельнуло.

«Опять, – эхом пролетело внутри. – Опять детали, которым нет места в моей памяти. Да что ж такое-то… В жизни же к алкоголю не притрагивался!»

– Ладно. – Я встал из-за стола. – Хочу побыть один. Мне нужно собраться с мыслями. – И побрел в свою комнату.

«И сколько же мне придется услышать новостей, прежде чем перестану удивляться?» – спросил я себя в полумраке. Вздохнув, раскрыл шторы, и в комнату вернулся холодный свет. Взглядом я мимолетно окинул интерьер и, как некогда в доме Мирай, заметил то, что ускользнуло от внимания утром.

Во-первых, постеры на стенах. К привычным мне Queen, The Who и Green Day прибавились персонажи из сериалов «Бек» и «Кэйон». «Ну, тут ничего не скажешь, здешний Рэй, – похвалил я себя, – это здорово. Хоть в чем-то ты меня не разочаровал». Во-вторых, пара коллекционных фигурок – Сайтамы и Джотаро[22] – красовалась на моем рабочем столе. «Господи, одна такая стоит баснословных денег! Зачем, Рэй, зачем?..» В довершение моего быстрого осмотра взор пал на компьютер. Конечно же, на компьютер. Куда же еще? Мобильник я проверил, но компьютер еще нет. Я ринулся к нему и тут же включил его.

Сюрпризы начались с рабочего стола. «Ну кто ставит на обои чертовых неко-девочек? Да тем более пару на лиловом фоне в сомнительной позе. Ну ты и извращенец, Рэй!» Далее я увидел несколько игр в левом нижнем углу. И все их знал. Однако среди них была одна, накалившая нервы. Шутер, в который так активно играл мой друг Адам из другой действительности. Там, с появлением Мирай и последующим с ней романом, я забросил игры. Позволял себе иногда забавляться с Адамом, но знал меру. В основном любил пропадать в синглплеерных штуках. А в онлайн веселился только с Адамом. И то нечасто. С Мирай у меня просто не было времени и потом даже интереса играть. В этом же мире, где не было дружбы с ней и где случилась ссора с Адамом, интерес к развлечению посредством игр никто не притуплял и, как я предполагал, он только рос.

Я вдруг задумался, почему Адам не ушел в киберспорт в этой реальности. «Неужели на это повлияла смерть Гарри? Они же друзья с самого детства, вполне логичная теория. Однако есть ведь и другие факторы, повлиявшие на его продвижение на цифровом поприще. И они не могут исходить исключительно из смерти Гарри. Но они мне и неизвестны. Добавлю это в копилку вопросов к Адаму при встрече. Правда, сомневаюсь, что он захочет на них отвечать…»

Вдруг ни с того ни с сего на всю комнату раздалась мелодия вызова из «Дискорда». Я знатно испугался, но увидел на экране монитора никнейм звонящего и невольно улыбнулся. Неистовый Феникс. «Неужели сам Окабэ Ринтаро решил мне позвонить?» – саркастично подумал я, сел за стол, надел наушники и принял вызов.

– Алло, Зеро, это ты? – послышался басистый голос.

– Кто, прости?

– О, Зеро, это ты, – удостоверился Феникс. – Привет. У нас завтра турнир, погнали тренироваться! Вся тима тебя уже ждет.

– Ты кто вообще, на хрен, такой?

– Ты что, с бодуна? Пошли играть, говорю. Хватит прикалываться. Это не шутки. Завтра турнир на двадцать пять кусков.

– Двадцать пять кусков? – Я сразу вспомнил обо всём. – И… во что мы играем?

– Господи, ты реально не выспался, что ли? Говорю, заходи в КС.

«В эту игру играл Адам, а не я».

– Ладно-ладно, Окарин, – смирился я. – Уже захожу.

– Что еще за Окарин? Меня зовут Неистовый Феникс, не забывай, Зеро!

– Да кто такой этот ваш Зеро?

– Это ты, балда.

– Кто придумал мне эту дурацкую кличку? Только один британский революционер имеет право носить ее.

– Ты и придумал, умник. Забыл, что ли, как хвастался, какой смысл заложил в этот ник? Дескать, твое имя в японской вариации означает «ноль» или «ничто» и твой скил спокойно может конкурировать со скилом Пустых из «Нет игры – нет жизни».

Я чуть не лопнул от смеха.

– Я… я серьезно так говорил? – решил уточнить я на всякий случай.

– Да. Прямо так и сказал.

– Ха-ха-ха! – все-таки я не сдержался. – Вот дурак, ха-ха-ха…

– Хорош ржать, заходи уже в игру. И присоединись к общему голосовому чату, окей?

– А-а-га… – скучно протянул я.

– Я отключаюсь, давай. – И Неистовый Феникс закончил вызов.

«Я уже несколько лет не притрагивался к играм, тем более онлайн. Что я там сделаю? На кону двадцать пять тысяч долларов. Нельзя же ведь предавать команду?.. Но я их знать не знаю. Пускай здешний я и был знаком с каждым, я настоящий не желаю с ними знакомиться. И играть тоже не хочу. Да и не умею».

Я выключил компьютер, не сказав никому ни слова. А затем плюхнулся на кровать и уставился в потолок пустым взглядом.

«И как я умудрился познакомиться с этими чудиками? – задал я себе риторический вопрос и поглядел на время. Тринадцать двадцать одна. Еще полтора часа до встречи с Мирай. – Может, прогуляться? До института и до ее школы. Неплохая идея. Всё равно делать нечего».

На том и порешил. Надев черное пальто, обвив шею серым полосатым шарфом и к черту послав шапку, я отправился сначала к своему институту на ближайшем автобусе.

В громоздкой и безвкусной пародии на Гарвард я сразу узнал свой институт. Он ни капельки не изменился. Еще бы. С чего бы ему меняться?

Я шагнул за ворота, что отделяли ореол, бесспорно, величественных знаний от простой уличной атмосферы. Правда, отличий я особо не заметил. Просто ректор этого куска старомодного дерьма так возвышает его значение, что становится тошно при одном только упоминании о нем. «Один из лучших институтов штата», – пытаются вбить каждому, кто сюда поступает. Я не был исключением, но видел истинный облик, чувствовал каждой клеткой своего тела нечто неладное. Однако отец настоял на поступлении именно сюда. Впрочем, против я тоже не был. Диплом «лучшего института штата» остается таковым вне зависимости от моих ощущений. Даже учитывая, что большинство преподавателей были теми еще козлами… Ходили слухи о некоторых кадрах, которые берут взятки у студентов и даже угрожают за долги, – настолько жуткая атмосфера здесь стояла. Правда, за несколько лет обучения меня не особо это касалось, ибо я хорошо учился, невзирая на свое в целом подавленное состояние. Друзей не было, и один из особо мудацких профессоров донимал меня больше, чем кого бы то ни было еще. Профессор Нэйт Ратрин – звездочка этого института. Преподавал философию, был на хорошем счету у всего персонала, любим многими студентами – а мной ненавистен. Он не просто топил меня, но и будто бы подговаривал других поступать так же. В какой-то момент обучения успеваемость понизилась по большей части предметов, хотя на то не было никаких причин. Конечно, у меня была мысль, что такими темпами я могу вылететь, но… здесь это случилось намного раньше. И что-то мне подсказывало, что виноват тут вовсе не Ратрин.

Снега на площади не было от слова «совсем» (кроме разве что на ветках деревьев). Это очередной бестолковый указ ректора. Захотелось ему, видите ли, чтобы площадь перед институтом всегда была чистой и неизменной, – пожалуйста. И сколько денег из бюджета он на это тратит? Зачем? Не ясно. Тень от голых деревьев легко нависала над старой, уже обшарпанной плиткой, придавая всему пейзажу мрачный вид. Хотя с этой развалюхой, именуемой учебным заведением, пейзаж всегда мрачен и тосклив. И даже синейшее безоблачное небо не могло это исправить.

Я так загляделся на небо, что не заметил профессора Ратрина, идущего навстречу. Высокий щуплый мужчина сорока лет был одет в черную куртку (судя по довольно дешевому виду – купленную на рынке). Его темно-русые волосы сверху прикрывала забавная шапка, которая особенно потешно смотрелась на голове его формы. С этим атрибутом его лицу не хватало только какого-нибудь туманного взгляда, обыкновенно присущего гражданам, так сказать, подшофе. Тем не менее в зеленых его глазах при встрече блистала какая-то злая насмешка.

– Гляжу, Хэмфри, ты все-таки явился, – обратился профессор ядовито. – Да вот только уже поздно. Тебе даже на почту пришлось отправлять письмо об исключении. Угрозы не действовали, так что были приняты радикальные меры. Уж извини, ты сам во всём виноват. Поздновато спохвати…

– Заткнитесь, – грубо отрезал я.

– Что?! Хэмфри, ты знаешь, с кем разговариваешь? Поглумиться сюда пришел?

Чуть подумав, я ответил, кивнув и ухмыльнувшись:

– Да.

«Раз уж в этой реальности меня исключили, почему бы и нет? Я давно грезил послать его».

– Лучше тебе уйти, иначе я позову охрану.

– Что вы вообще тут делаете посреди учебного дня?

Лицо Ратрина стремительно краснело, в то время как я оставался невозмутимым и даже находил в себе наглость игнорировать его угрозы и продолжать надменно улыбаться.

– У меня окно. Что, не догадался об этом? Неудивительно, что тебя, повесу эдакого, вышвырнули отсюда.

– Успокойтесь, профессор. Идите лучше по своим делам, я всё равно тут ненадолго. Просто прогуливаюсь.

– Прогуляться он решил. На улице мороз, Хэмфри. Почему ты без шапки?

– Вас это как-то колеблет? Что, если я просто захотел один день прогуляться без нее? Не додумались ли вы до этого? Неудивительно тогда, что до сих пор гниете в этом псевдогениальном институте, получая мизерную зарплату и жалуясь на студентов-бездарей.

Вертикальная морщина рассекла переносицу профессора, лицо его окончательно стало напоминать большой помидор, и он двинулся в мою сторону, предвещая драку.

– Это же совсем непрофессионально! – возопил я, прежде чем тот подступился вплотную.

Он остановился.

– Как дела у твоего отца? – внезапно спросил он, хмыкнув.

– Вы знакомы с моим отцом?

– Да… Было время. Пока он не решил полезть в мои дела.

Тут я вспомнил ту самую статью, о которой рассказывал отец давным-давно. Его хороший друг, который был пойман за взяточничество и покупку места в рабочем составе. «Так это был ты…»

– Папа поживает очень хорошо. Его дела только в гору идут.

– В гору, значит… Хех. Ты, наверное, не знал, но из-за твоего папани меня выгнали из института. Да, из этого же. Я вкусил дно жизни, по самые десна. Пять лет понадобилось, чтобы разобраться с долгами и вернуться.

– Неужели это было незаслуженно?

– Не твое дело, как это было. Дезмонд – предатель. Получил сенсацию и, видать, «лестницу в небо». Даже если я «плохой», то он ничем не лучше. Даже хуже. Теперь-то понимаю, что сынок-дебил – это наказание ему за тот поступок.

– Вы же берете взятки, да? Слухи, оказывается, не врали. Так что, мне обратиться в полицию?

– Удачи. Такому ничтожеству, как ты, без доказательств никто не поверит. А их нет ни у кого. Все ошибки прошлого были учтены. Едва ли даже твой папочка сможет теперь хоть что-то раздобыть. Считай это откровение прощальным подарком от твоего любимого препода. Ты же у нас любознателен, все-то тебе интересно, покоя не найти без ответов. Получай, бездарь. Утирай ими слезы и не суйся сюда больше.

Тут я решил съехидничать в последний раз перед ним:

– Я тоже своего рода детектив. Вы дали классную наводку. Это уже половина дела. Пройдет время – и взятки вас задушат.

– Уходи, – сквозь зубы процедил Ратрин, взглядом как бы говоря, что разговор еще не окончен.

– Да как скажете. Всего… доброго.

Я развернулся и, не оборачиваясь, быстрым шагом удалился с площади института.

«Вот и угораздило же меня с ним встретиться. Тьфу! И как он восстановился? Новый ректор – правила старые? К черту эту дыру!»

Далее я направился пешком к школе своей возлюбленной, что находилась всего в паре кварталов. Время неумолимо шло, и вот на экране телефона я увидел тринадцать пятьдесят семь. Еще час, а я только-только подходил к школе Мирай. В два, насколько знал, у нее кончаются занятия. Но в два часа среди толпы девятиклассниц я не увидел ее. И тут до меня дошло. Она же на последнем году обучения в старшей школе, а не в средней. И проблема в том, что я не знал, в какой именно старшей школе она училась. Так что я с рывком побежал на остановку, чтобы зря не терять времени. Однако на автобус не успел, поэтому всю дорогу до дома мне пришлось бежать на своих двоих. На удивление, успешно. В четырнадцать тридцать одну я добрался-таки до парикмахерской, где условился с Мирай о встрече. Но, понятное дело, ее там еще не было. «Скорее всего, – предположил я, – еще учится или только едет домой».

Пришлось ждать, и время, на радость, шло быстро: подобно ветру в тот день, оно словно уносило секунду за секундой за собой с бесподобной скоростью вдоль временно́го течения. Не успел я завершить мысль о минутах и часах, как увидел Мирай, идущую мне навстречу. Шла всё той же уверенной походкой, какую я заметил утром, на лице – беззаботное, почти детское спокойствие, будто она наслаждается каждым мгновением своей жизни. Только стоило ей завидеть меня, скучающего возле яркой вывески парикмахерской ее матери, она сразу помрачнела. На смену умиротворенности пришла угрюмость, и это сразу дало мне понять: сейчас будет не до шуток. Я постарался не растеряться и как следует взять себя в руки за всю ту малую толику времени, которая была мне дана.

– Ты все-таки пришел, – сказала Мирай с досадой в голосе.

И тут же от этого голоса, как будто бы в первый раз, по моим жилам пронесся давно забытый трепет, точно я увиделся с ней впервые. Глаза ее смотрели в самую душу, но оставались беспокойными: в них отражалась недоверчивость и какая-то усталость.

– Да, – подтвердил я, стараясь, вопреки ее виду, глядеть по-доброму. – Мы же договорились. А чего это с тобой?

– Да так… Устала после школы, скажем. Учеба по субботам – та еще запара. В общем, чем прохлаждаться тут и дрожать, лучше пойдем в парикмахерскую. Тут моя мама работает.

– Я знаю, – вырвалось у меня, и Мирай тут же бросила на меня острый взгляд.

Это был самый ужасающий взгляд за всю мою жизнь. Он был очень холодным и маниакальным, точно Мирай собиралась прикончить меня прямо посреди оживленной улицы. Не хватило мне уличной прохлады – так от таких сюрпризов возлюбленной по спине прошел неслабый холодок.

Сглотнув внезапно образовавшийся в горле ком, я прошел в теплое и родное – как для меня, так и для Мирай – помещение.

– Посиди-ка пока тут. Я к маме на минуту – и сразу приду.

– Без проблем. – И я сел на мягкий стул в пустом узком коридоре ожидания. Судя по звукам, доносившимся из салона, там вовсю стригли.

Пока Мирай отсутствовала, я, запрокинув голову, улыбался, как дурак, проигравший всё, и не прекращал думать о новом мире и его порядке. Насколько сильно изменилась Мирай? Что на это повлияло и что повлекло? Смогу ли я снова с ней познакомиться? А объяснить, что я из другой реальности? Все эти вопросы – как кусочки пазла; я соберу всю картину, а уже дальше пойму, что с этим делать. Так твердо и решил, продолжив дожидаться свою возлюбленную. Она вернулась спустя минуты полторы.

– Ну, я тут. – И подсела на соседний стул.

– Ага, привет.

Мирай, словно повторяя за мной, запрокинула голову, вздохнула и проговорила:

– Ну, рассказывай: кто ты такой, откуда меня знаешь и почему так много знаешь.

– Ты что, оставила рюкзак у мамы?

– Да, а что? Я часто так делаю, когда захожу.

– Ты же живешь в соседнем доме. Буквально через дорогу.

«Странно, – подумалось мне. – В прошлой реальности Мирай делала так же, но удосужиться спросить ее об этом я смог только в этой».

– Ну да. И это ты тоже почему-то знаешь. Вообще, привычка у меня такая, чего пристал! Лучше расскажи мне, откуда ты такой всезнающий.

– Ты мне не поверишь.

– Ты это уже говорил. Но, повторюсь, мне плевать. Расскажи уже. Интересно.

– Ну, ты сама напросилась. В общем, я из другого мира, – сообщил я таким тоном, будто это в порядке вещей.

– Что? – Лицо у Мирай в тот момент отражало реакцию, наверное, любого человека, который бы услышал эту новость от другого. – Это шутка какая-то?

– Нет. Я говорю правду. Но, как и сказал до этого, вряд ли ты мне поверишь, однако могу доказать это некоторыми фактами о тебе.

– Какими же?

– У твоих бабушки и дедушки есть так называемые предприятия. С них они рубят бешеные деньги, на которые купили загородный коттедж в три этажа, куда ты ездишь по праздникам, где играешь на барабанах и на гитаре…

Из Мирай как будто бы дух вышел. Я это заметил после озвучки только первого факта из ее жизни. Губы белые, глаза напуганы, брови вскинуты, колени дрожат – всем своим видом она показывала, как шокирована. И этот ее облик меня слегка напугал.

Я взял ее за руку и продолжил:

– Мирай, прошу… Я понимаю, что в это поверить сложно, но послушай меня сейчас внимательно. Прежде всего, я не сталкер. Я из другой линии времени, где мы с тобой встречались. Знали друг друга всего год, а потом я оказался здесь. Не спрашивай как, даже объяснять не буду. И желания нет. Но поверь: ты и я когда-то были парой. Отсюда и знаю так много о тебе.

– Нет… – Она помотала головой и выпустила свою руку из моей. – Это невозможно.

– Тогда как можно объяснить мое существование здесь и сейчас?

– Не знаю. Но и путешествий во времени не существует. Может, это какой-то розыгрыш? Скажи-ка, ты ведь рядом живешь?

– Да, в этом доме.

– Да! Ты и мама сговорились, чтобы напугать меня. Ты, видимо, постоянный клиент, и поэтому она попросила тебя разыграть этот спектакль, чтобы проучить меня за тот случай…

– О чем ты? Какой еще случай?

– В Новый год… – Она опустила голову и чуть не заплакала. Сдержала порыв в последний момент. – Это не твое дело!

– Бред, Мирай. Понимаю, что в это поверить легче, чем в мои слова, но я не сговаривался с твоей матерью. В этом попросту нет смысла. Ты думаешь, мне заняться больше нечем?

– А как тогда всё это объяснить? – Мирай резко поднялась со стула. – Что ты еще обо мне знаешь? Скажи мне то, чего даже моя мама не знает, только тогда я тебе поверю!

Я подумал с несколько секунд и решительно отчеканил:

– Тебя травят в школе. У тебя большие проблемы с пониманием мира и себя. Ты уже много лет страдаешь от этого и всё никак не можешь завершить свои муки. Этого не знает никто, кроме тебя, а в прошлой временно́й линии – и меня.

Глаза ее чуть ли не вылетели из орбит, дрожь ярко выражала ее состояние. Я попал прямо в цель.

– Не может быть… – колеблющимся голосом прошептала она. – Это же… бессмыслица. Невозможно это! Хоть убей, невозможно.

– Это не имеет значения сейчас. Факт остается фактом: я знаю о тебе то, чего, кроме тебя, не знает никто.

Мирай еще немного постояла с выпученными глазами, а потом постепенно начала усмирять нервы, дав себе отдышаться и обработать полученную информацию. Не прошло и минуты, как она сделала свой последний нервный вдох, и к ней вернулось самообладание.

– Ладно, допустим так и есть. Допустим, ты из другой реальности. Но как тогда ты оказался в этой?

– Я же говорил: даже не спрашивай. Это будет звучать куда более бредово. А мне дураком в твоих глазах быть как-то не хочется.

– Знаешь, ты уже успел стать таковым в моих глазах, – сказала она и откровенно рассмеялась.

– Правда, что ли?

– Ага. Ну кому еще взбредет в голову сказать незнакомке на улице: «Сыграй мне на барабанах после занятий»? Ты что, поумнее ничего не придумал?

– Ну, по крайней мере, это сработало. – Пришла моя очередь смеяться.

– Да уж. Если честно, я вообще хотела тогда полицию вызвать. – В ее тон пробралась виновато-неряшливая интонация.

– Да ладно. Я бы тоже насторожился, если бы кто-нибудь предложил мне что-то в этом роде.

– Слушай, а у тебя есть какие-нибудь планы на вечер? – спросила вдруг Мирай, на радость мне забыв о своем вопросе про мой трансфер.

– А? Да нет вроде, – ответил я, исполненный трепета от ожидания чего-то интересного.

– Может, погуляем после шести?

– Можно, – согласился я не раздумывая. – Это, получается, через два с половиной часа.

– Да. Значит, договорились! В шесть встретимся возле парикмахерской.

И в глазах моих светлым предвестьем отразилась ее лучезарная улыбка, которую я увидел впервые за мучительно долгие три года.

Мы неспешно распрощались, и я нехотя отправился домой. Еще два с половиной часа. «Это что, попытка познакомиться со мной ближе? – думал я. – Неужели ей настолько интересно, кто я такой? Ха. Число возможностей ведь бесконечно. И покуда эти возможности даются, этим нужно пользоваться. И какова вероятность, что именно эта будет успешной? Я даже не знаю. Но в любом случае я попробую, потому что иного пути нет».

Когда я возвратился в свою комнату, обнаружил шесть уведомлений из «Дискорда». В групповом чате под названием «Нулевые победители» Неистовый Феникс оставил несколько сообщений:

В голове неожиданно что-то стрельнуло. Боль, подобно оголодавшему хищнику, крепко вцепилась в мой мозг. Замелькали какие-то обрывочные картинки. Я как будто увидел то, чего никогда не было в моей жизни. Слайды размывались, я едва мог толком понять, что в них происходит. Вот я сижу за компьютером в своей комнате, на мониторе – переписка с кем-то. А уже спустя мгновение пожимаю кому-то руку на улице. Внезапно странные эпизоды прекратились, и головная боль ушла так же быстро, как и возникла.

«Что это, черт возьми, было?!» – чуть было не вскричал я, но смог сдержаться, и слова вырвались вполголоса:

– Неужто воспоминания из этой линии? А почему только сейчас?..

Тревога сковала меня. Я взглянул на монитор – всё те же сообщения от Феникса. Поспешив выключить компьютер, не обременив неизвестного мне геймера ответом, я распахнул шторы и открыл настежь окно. Влажный северный ветер, не таящий в себе промышленных тлетворных миазмов, прыснул мне в лицо и заполнил мои легкие свежим, успокаивающим воздухом – тем самым, который можно вдохнуть на окраинах больших городов.

– Эта реальность… – начал бормотать я вслух, опустив руки на подоконник. – Она таит в себе секреты и сюрпризы, с которыми мне еще придется столкнуться. И кто знает, смогу ли я это пережить…

Так я простоял еще минут пять, а потом, когда ощущение холода начало доминировать над удручающими думами, закрыл окно, вновь упал на кровать в попытке расслабиться и не заметил, как заснул. Ненадолго – всего лишь на час, и этот кратковременный сон был тем, в чем я в тот момент нуждался больше всего.

До прогулки с Мирай оставалось чуть меньше полутора часов. Это время я не выходил из комнаты. Уж больно не хотелось увидеть еще какой-нибудь сюрприз новой действительности. Было не так скучно, как я предполагал. Все-таки во мне нынешнем есть какие-никакие черты отаку, поэтому почитать один-другой томик манги, который удобно оказался на полке и который я не читал в прошлом мире, мог даже с удовольствием. Правда, мысли по типу «О господи, Рэй, ты где на это деньги взял?» всё же всплывали в разуме, но их быстро притуплял комиксный экшен. Конечно, я не буду вдаваться в подробности остросюжетного боевика, это совсем ни к чему, однако мне было действительно интересно читать.

Время пролетело мгновенно, и вскоре я собрался и вылетел из квартиры. Прибежал к парикмахерской меньше чем за минуту, не заметив, что на улице снегопад. Мирай была одета в длинное кашемировое пальто-поло бордового цвета, что отлично сочеталось с ее цветом волос, лаская взор, и скрывало хрупкость фигуры. Она стояла почти неподвижно, отрешенно смотря в сторону дороги вслед проезжающим мимо машинам. В одной руке она держала лакированную ручку зонта, широкий купол которого надежно прикрывал ее от обилия белых хлопьев, спадающих со свинцового неба. Снег в наших краях не такое уж и редкое явление зимой, однако кое-кто не надел сегодня шапку, а ограничился лишь толстым красным шарфом и милым зонтом того же оттенка.

Мирай сначала не заметила застывшего меня, но стоило ей повернуться и увидеть мой завороженный взгляд, как она тут же пошла ко мне, улыбаясь небрежно, словно смотря на озорного младшего брата, творящего какую-то глупость. И не успела она приблизиться, как вдруг я почувствовал, что по щекам катятся слезинки. Невольно они выступили и начали безжалостно жечь глаза, и скрыть это было невозможно. Мой взор вмиг стал чудно нежным. Какой-то теплой досадой задрожали губы. Я смотрел на Мирай, и слезы лились уже неудержимо. Ее такой невинный, такой родной вид оживил во мне сердце, оживил меня всего.

– Рэй! – окликнула Мирай встревоженно, подбежав ко мне. – Тебя же так зовут? Что с тобой?

– Да, всё верно, – сказал я твердо, будто и не плакал вовсе. – Именно так, Мирай, я Рэй. Всё хорошо. Правда. Просто… Даже не знаю, как объяснить.

– И не нужно. – Мирай помотала головой и еле заметно ухмыльнулась. – Раз всё в порядке, это не нужно.

– Ага! – Я кивнул и поспешил вытереть влагу с лица.

Мирай, дождавшись, пока я успокоюсь, проговорила:

– Ну что, раз в прошлом или в каком-то там еще твоем мире мы были парой, то почему бы нам не попробовать узнать друг друга в этом? Есть же вероятность того, что это судьба – наша встреча?

– Ты сторонник теории фатализма? – ни с того ни с сего обронил я, проведя кое-какие параллели, известные только мне.

– Эм-м… нет. Я даже не знаю, что это.

– Ха, не забивай этим голову! – Я похлопал ее по плечу, в точности как делал это с другой Мирай, когда мы только начинали общение. Ее мой жест малость удивил, но не более. – Я лишь скажу, что ты права. Наша встреча – определенно судьба. Иначе я бы не окликнул тебя сегодняшним утром. И вообще, даже если это и не так, к черту весь мир! Я так или иначе нашел бы тебя. Потому что люблю, независимо от мира и времени.

– Ты говоришь сейчас, как те пафосные романтики из мелодрам, которые любят смотреть наши мамы… – Мирай отвела взгляд, не спуская небрежной улыбки.

– Кто из нас еще «пафосный романтик»? Мисс, да у вас вообще зонт вместо шапки! Такой момент запороли… – ответил я, сокрушенный ее наигранным безразличием к моим горячим чувствам.

– Да ладно тебе! – Она, словно подшучивая, похлопала меня по плечу. – Будет еще. В конце концов, здесь мы только-только познакомились. Сегодня ведь тринадцатое января. Скажи-ка, а в твоей реальности когда мы встретились?

– Я увидел тебя в парикмахерской восьмого января две тысячи четырнадцатого года. А познакомились мы двенадцатого, когда я пришел к вам в гости на обед по приглашению твоей мамы. Было интересно. Мы погуляли тогда по округе и… сначала зашли в пиццерию, если мне не изменяет память, а потом ходили по городу, пока к вечеру не остановились в парке неподалеку отсюда. А потом еще и мост на самой алой ноте заката…

Я явно замечтался. Мирай это заметила и поспешила скинуть меня с облаков на землю.

– Поняла. Так давай повторим тот день! – предложила она.

– А? Серьезно? А ты голодна?

– Нет…

– А тогда ты даже не завтракала. Хех, повторить тот день вряд ли получится. Тем более уже вечер. Солнце уже практически зашло. Но, если хочешь, давай сходим в пиццерию.

– А давай. Я давненько там не была.

И мы зашагали в сторону ближайшего ресторана.

Мирай была всё такой же дружелюбной, какой я ее помню. От этого ощущения становилось тепло на сердце. Даже на миг показалось, будто бы и не случилось между нами проруби в три года. И что она ни капельки не изменилась. Жаль только, что это всё было не так…

Мы спокойно добрались до пиццерии, в которой еще четыре года назад я и Мирай «отмечали знакомство». На секунду даже появилось чувство некоего дежавю. Я совсем не показывал этого, но внутри просто светился от счастья. Одна только улыбка Мирай спустя столько лет заставляла затаить дыхание. А чего стоила прогулка бок о бок с ней!.. И вот сейчас я, как в первый раз, буду кормить эту распрекрасную девушку.

Усевшись за удобным столиком, сразу сказал себе, что не нужно быть с ней чересчур жеманным, а лучше вообще таким не быть и оставаться тем самым Рэем, которого она некогда и полюбила.

Сделав заказ, Мирай решила продолжить тему моего феномена.

– Даже как-то не верится… до сих пор, – пролепетала она, глядя куда-то в пустоту.

– Ты о том, что я прибыл с потусторонней линии времени?

– Нет. – Взгляд ее вмиг сдвинулся на меня. – Едва ли можно поверить в то, что воспоминания сохранились только у тебя. Понимаешь, о чем я?

– Да. Я сам не знаю, почему так. И всё еще думаю: быть может, это не я перенесся в другую линию, а эта линия изменилась до неузнаваемости. Вариантов бесчисленное множество, и узнать истину нам не под силу. Поэтому стоит прекратить ломать над этим голову и принять эту реальность так, словно прошлой и не существовало. Я всерьез об этом думаю.

– Ну, может, оно и к лучшему. Наверное, жить с двумя разными жизнями в памяти – это невыносимо.

– О чем ты?

– Погоди-ка. А как насчет воспоминаний об этой реальности?

– Их нет, – ответил я быстро, но тут же ощутил резкую боль в голове и согнулся от нее в три погибели.

– Рэй, что с тобой?! – Мирай сразу запаниковала.

В моем разуме снова пробегали какие-то расплывчатые кадры. Очередное несуществующее для меня воспоминание. В нем я сижу в подобном заведении напротив какого-то парня, мы едим пиццу и расслабленно о чем-то беседуем. Мне показалось, что я уже где-то видел этот размытый силуэт. Но на детальный анализ времени не хватило: я вновь был бесцеремонно вырван из этого подобия дежавю.

– Рэй! – наконец будто издалека до меня донесся встревоженный голос Мирай.

– Всё нормально, – успокоил я. – Просто… я что-то вспомнил.

– А почему так среагировал? Что ты вспомнил?

– Сам не знаю, – ответил я, помассировав виски. – Похоже на воспоминания из этой реальности. То есть воспоминания меня, ныне не существующего в этом мире. Странная хрень.

– Тебе было больно, когда эти воспоминания появились?

– Как видела. И возможно, я знаю, с чем это может быть связано.

– С чем же?

Я вздохнул и выдвинул свое предположение:

– Прозвучит странно, но есть вероятность, что прошлый я – настоящий для этого мира – не исчез вовсе, а просто заменился мной – тем, кого ты сейчас видишь. И получается, что его воспоминания сидят где-то в глубинах моей памяти. То есть они были загружены при искажении пространства и потихоньку всплывают, но как будто были загружены поврежденными, потому что, когда они всплывают, я не вижу четкой картинки. Только размытые изображения некогда случившихся событий.

Мирай еще секунд десять посидела с умным видом, переваривая мои слова, а потом высказалась:

– Хм. Звучит и вправду странно. Но, думаю, я тебе верю.

– Еще бы, – усмехнулся я. – После всего, что случилось ранее, сложно мне не поверить. Только я не понимаю, откуда эта чертова боль, будто кто-то насильно впихивает в меня всё это…

Нам принесли заказ, и мы решили, пока едим, воздержаться от каких-либо сложных разговоров. И именно в те минуты мне показалось, будто я впервые заметил, какие искорки пляшут в ее светло-карих глазах, как обаятельно она поправляет волосы во время разговора, какие у нее нежные миниатюрные ручки, маленькие ножки и по-особому обаятельная аура. «Ей в этом году исполняется восемнадцать», – подумал я, не переставая по-доброму улыбаться Мирай.

В какую-то секунду она это уловила и, залившись краской, спросила меня:

– Чего это ты?..

– А что, что-то не так? Прости, просто вспомнилось кое-что прекрасное из прошлого.

– Хе-хе, понятно…

И она продолжила отщипывать пиццу кусочек за кусочком, не зацепившись за эту деталь. Я посчитал это странным, но во внимание не взял.

* * *

К семи тридцати мы оказались в том самом парке, который уже в представлении точно не нуждается. Мы снова непринужденно беседовали, я отвечал на вопросы Мирай. Вопрос за вопросом – а в голове уже заготовленные ответы, будто отвечаю во второй раз. В сущности, так оно и было. Но в любом случае общаться с этой девицей мне было в радость.

И настолько мы заболтались, что даже не заметили, что в парке – ни души. А когда заметили – оба замолчали, как по команде. Мы не могли расплести языки несколько минут. Таинственная вечерняя тишь природы неслышно обступала нас со всех сторон. Призрачный полумрак осел на земле. Влажное морозное дыхание зимы нежно обволакивало меня и Мирай. Загадочная прелесть сумерек нежданным подарком принесла успокоение нашим взбаламученным душам. Это место, как ни крути, во всех мирах и различных их вариациях, где бы мы с Мирай ни были, привносило в нас некое теплое осознание привязанности к нему. Мы любили эту землю. Любили этот парк, закаты и прохладу в воздухе. Любили чуть ли не так же, как родителей или домашних зверей. И любовь эта усиливалась, когда мы были вместе. Я это чувствовал, знал, что и Мирай ощущает нечто подобное, хоть и, возможно, не отдает себе отчета в том, что это за неизъяснимая сила такая, заставляющая трепетать ее сердце.

– Почему-то есть такое ностальгическое чувство, будто я здесь была уже много-много раз, – сказала вдруг Мирай, заполнив тишину. – Но я даже не могу вспомнить, когда здесь бывала прежде. Странно, да?

Я поглядел в ее слегка напуганные глаза и задумался над этими словами. Не мог не улыбнуться, ведь это причудливое «ностальгическое чувство» Мирай определенно возвещало о том, что всё идет так, как должно идти. Снова стало приятно на душе.

– Странно, конечно, но, видимо, так и должно быть, – проговорил я в ответ.

– В каком это смысле «так и должно быть»?

– Быть может, это судьба? И теория о фатализме тогда явственная явь. Не находишь ли ты это единственным ответом на свой вопрос?

– Я нахожу это сложным и по-глупому романтичным, – ответила она, насупившись. – Хватит говорить так, словно ты герой мелодрамы.

– Ха-ха. Как скажешь, родная, – сказал я без задней мысли и пригласил Мирай прогуляться до последней точки нашего маршрута, до моста.

– Я тебе еще не «родная»! – возразила та с наигранной злобой. – Куда ты спешишь? А к мосту – давай. Давненько там не была, кстати…

– Я не спешу никуда, просто само вырвалось, прости.

Скорчив досадливую гримасу, я быстро зашагал с Мирай к выходу из парка.

Мост, на котором мы неоднократно провожали закат, был залит бледным светом нескольких фонарных столбов. Конечно, он, как и парк, никак не изменился – всё такой же широкий и длинный. Но несмотря на его вместимость, к десяти минутам девятого людей на нем можно было встретить немного. Вообще, для меня он славился тем, что если вдруг захочется встретить восходящее или проводить заходящее солнце, то можно спокойно прийти сюда и смотреть: с одной стороны – восход, с другой – закат. Мы с Мирай обычно стояли с той самой, «другой» стороны.

– После заката тут довольно скучно, – прощебетала Мирай, зевнув.

– Скучно? – не понял я. – С чего это? А как же романтика ночи?

– Честно, сейчас как-то по фигу. Я спать хочу, Рэй…

– Серьезно? Но ведь еще девяти даже нет.

– День в целом был утомителен. А эта прогулка добила меня. Я всё понимаю, ты тот еще романтик, но, боюсь, придется разойтись по домам.

– Эх, а ведь мы толком тут и не постояли… – Я шустро охватил взором весь мост, вдоль и поперек.

– Ты меня вообще слышишь? Пошли домой!

– Хорошо, пошли.

Мы неспешно побрели обратно. У клюющей носом Мирай ноги двигались не так активно, как у бодрой.

– И не злись ты так, – сказал я.

– Я немного агрессивная, когда сонная. Прости.

– Хех, понимаю.

– Рэй, а я так и не спросила тебя, где ты учишься?

Этим вопросом Мирай оглушила меня. «Что мне ответить? Правду или солгать? А к чему ложь?» Просто мне было страшно: а вдруг ей не понравится то, что меня выгнали из института?

Слишком мало времени было уделено на раздумья, поэтому с ответом пришлось поспешить:

– В этой реальности меня исключили из института, – промолвил я без зазрения совести.

– Да? – чуть оживилась Мирай. – Ну ты и балда, Рэй!

Она жестами повторила это слово, параллельно еще раз проговорив, вспоминая сцену из своего любимого фильма: «Бал-да»[23].

– Балда – это Рэй, которого ныне не существует, деточка. – Тембр моего голоса принял вульгарный тон. – Я же могу тебя заверить, что почти не пропускал занятий и выполнял все задания в своем прошлом мире. Поэтому кто из нас тут балда, если ты не приняла во внимание мои слова «в этой реальности»?

– Иногда ты бываешь таким занудой. – Мирай снова зевнула, отвернув голову.

– А? Извини уж. Бывает такое. Иногда и вправду становится душно от моих речей, признаю.

– Именно поэтому ты и балда! Начни принимать во внимание мои шутки.

– Как скажете, мисс Прайс. Только объясните, что из сказанного вами выше – шутка, хе.

– Слова о том, что ты балда. Конечно, я знаю, что не ты конкретно такой, но я просто хотела подшутить самую малость.

– Ну ты и балда, Мирай! – сказал я и рассмеялся. – Теперь ты знаешь, что со мной такие «шутки» вряд ли пройдут.

Она понимающе закивала, не издав ни звука. Через пять минут мы дошли до ее дома. Я по-дружески откланялся и не спеша потопал к себе. Организм мой захлестнул поток эндорфинов. Все мысли мои были только о Мирай и ни о чем больше. Так душа, недавно брошенная в бездну отчаяния, вмиг воспарила на высоту блаженства. Я был почти что счастлив.

Пришел в квартиру, родители предложили поужинать, но я отказался. Пошел к себе в комнату, заперся там и поторопился лечь спать. «Будет ли это моей ошибкой, не знаю, – думал я, улегшись в постели, – но только так я смогу убедиться в том, что завтра Мирай никуда не исчезнет. Вдруг всё это обернется сном? Нет, тогда это будет кошмар. Нет! Это всё взаправду. Мирай реальна, она не исчезнет. Я могу быть в этом уверен. Завтра снова встречусь с ней и продолжу сближаться, и впоследствии, возможно через год, мы достигнем той точки отношений, на которой в прошлом мире они оборвались. Да, так и будет. Я сделаю всё, как было в прошлой реальности. Сначала Мирай, потом Адам, а после налажу учебу. Осталось только заснуть, проснуться – и убедиться в том, что этот день был наяву. Тогда я возблагодарю Господа за то, что Он помог мне выбраться из глубин уныния. Ведь это возможность. Возможность всё наладить».

Глава пятая

Во все тяжкие

Смутное сновидение пришло ко мне той ночью. В маленькой комнате, при ярком лунном свете, раздавался едва слышный плач. «Папа, как же сложно без тебя-а…» – произнес робкий, дрожащий голос. Его хозяйка, девушка, давилась слезами. Какая девушка? Неизвестно. Сон – как будто кусочек из тех воспоминаний, что приходили пару раз на дню: мало что понятно, но почему-то явление это отдавалось очевидным звоночком – мой разум пытается донести нечто важное. Но что конкретно и какой степени важности – не ясно. Как будто множество деталей картины рассыпались и перемешались; и чтобы узнать, что вообще происходит в этой реальности, мне предстоит собрать всё воедино.

Я пробудился и ощутил невыносимую боль по всему телу. На часах было четыре тридцать семь утра. Я дышал учащенно, точно после кошмара. И стоило мне дотронуться до своего лица, как всё стало еще непонятнее. По щекам внезапно заструились слезы.

– Что это?.. – мямлил я с каким-то недоверием, думая, что брежу. – Почему я плачу?.. Что это был за сон? Кто там был?

На все эти вопросы ответа не последовало. И враз вдарило мне в голову: всё взаправду. Я действительно не сплю, наяву ощущаю всё прямо сейчас. Слезы – настоящие, переживания – тоже. И именно поэтому я больше не сомкнул глаз, просидев в полудреме до восьми утра, когда за окном всходило солнце. Обычно родители к этому времени только пробуждались, а я, в прежнем мире, спокойно отсыпался до десяти. Однако сейчас ни о каком покое и речи не шло. Внимание мое полностью было сосредоточено на какой-то радости и вместе с тем трепетном страхе, овладевшими сердцем. Радость – за то, что этот мир существует по-настоящему. Что он не плод моего больного воображения. И что Мирай теперь тоже реальна и у меня всё еще есть шансы. Страх – за эти диковинные видения, подчас вспыхивающие в сознании. Видения, которые как бы пытались сообщить о чем-то, но я не понимал. Но не зря же они есть. И почему они сопровождаются всегда головными болями или, как накануне, пробуждением в холодном поту? Они определенно значимы. Очень сильно значимы.

К сожалению, доступ к пониманию всё еще был для меня закрыт, поэтому я не нашел ничего лучше, как временно принять эти видения как должное, и пошел в ванную умываться.

Утро в целом прошло без происшествий и излишних изумлений. Мать и отец продолжали гостить у меня; когда они уедут – по-прежнему было неизвестно. После завтрака вспомнил, что я встречаю Мирай после уроков возле ее школы – старшей школы Нэрвайнд, располагавшейся в центральном районе. Последний урок заканчивался в три часа тридцать пять минут, поэтому времени у меня было целый вагон и маленькая тележка. И я не стал для себя ничего усложнять и просто пошел бродить по улицам. В конце концов, у меня еще было неразрешенное дело, – может, получится поговорить с Адамом.

Я не знал, где его искать, и черт бы ногу сломал, попытавшись ринуться на поиски, да мои ноги неутомимо несли меня по заснеженным улицам города. Снежинки сияли солнечным отблеском, буйно кружась в нежном вихре, заметая всё вокруг. Ветер дышал утренней прохладой, убаюкивая сонные разумы своей заунывной, еле слышимой песней. Хрустел под обувью белый шероховатый палас, который, впрочем, уже давно был нечист. Я шел, не зная куда, влекомый чем-то скрытым от глаз и людских ощущений. То и дело встречал прохожих с угрюмыми и, как ни странно, усталыми взглядами. Однако сам я почему-то казался счастливейшим человеком на земле, преисполненным дикарской энергией, с небывалой уверенностью делавшим каждый свой шаг к чему-то невыразимо особенному, и потому ощущал себя посторонним в этом январском городе.

С одной стороны, я был просто сбит с ног новым миром, в сущности не так сильно отличавшимся от прежнего, и мой энтузиазм в бесцельной прогулке вполне мог объясняться просто непомерным любопытством. С другой же – у меня все-таки имелись определенные цели, которые так или этак, но я обязан был выполнить! Это данный самому себе ультиматум, которому хотелось покорно следовать. Что я и делал. В голове, как и прежде, бурлила сплошная неразборчивая мешанина, и, как бы ветер ни пытался выдуть из меня всю лишнюю тяжесть, с каждой секундой в этот коктейль вводились новые детали. И нельзя было отмахнуться. Клещом вцепилась процессия нескладных мыслей, и, к счастью, она никак не влияла на мои движения, а посему я ни на миг не прекращал идти.

Преодолев таким образом миль пять, ноги привели меня на улицу, где находилось то самое котокафе, в котором я когда-то работал. Пока намеренно медленно проходил мимо него, взгляд мой сквозь стекло пробежал по интерьеру, и тут же всё мое существо захватил один непримечательный клиент. Он был неприметным для всех, кроме меня. Я узнал в нем Адама.

Старый друг мой стоял у кассы и, по всей видимости, заказывал сеанс. Я не мог упустить такую потрясающую возможность и шустро нырнул в помещение. Оно тотчас одарило теплом и едва уловимым чувством домашнего уюта.

Адам поначалу не заметил меня. Я преспокойно подошел к стойке и протянул купюру в двадцать долларов кассиру. Адам удивился и, как мне показалось, чуток ощетинился.

– Ты что тут делаешь? – спросил он, насупившись.

– Надо поговорить. Наедине.

– А если я не хочу? Нет, я не буду…

– Пожалуйста, – попросил я с жалостью, но вместе с тем с упорством в голосе. – Это важно.

Он поскрежетал зубами, поводил глазами то на мое так ненавистное им лицо, то на заманчивые купюры, кричащие о выгодном предложении, и в итоге ответил:

– Ладно, бог с тобой. Всё равно на десять минут заскочил.

Не теряя агрессии, однако пытаясь ее прикрыть, он продефилировал в «комнату наслаждения». Получив одобрение от кассира, я прошел следом.

Мы уселись на паре мягких пуфов, что хорошо контрастировали своим зеленоватым оттенком с малиновым полом. С четырех сторон нас обрамляли светлые стены, на которых в свете слепящих ламп золотились портреты милых и уникальных котов. Как полная противоположность такой яркости, Адам уставился на меня злющим волком, с обидой, будто на предателя. Мое лицо не источало ни капли неприязни – скорее недопонимание.

В атмосфере животной прелести витало напряженное молчание, и, обождав некоторое время, Адам прервал его.

– Чего тебе надо? – процедил он сердито.

– Чего мне надо? – тут же встрепенулся я, пытаясь наскоро сообразить ответ. – Послушай, я… я же заплатил за сеанс. Подумал, может, встретимся, повеселимся, как в старые-добрые?

– Да кто тебя просил? – воскликнул он, едва не вскочив. Я не нашелся, что ответить. Взгляд поник, губы слиплись. Адам, впрочем, чуть умерил пыл: – Ты сам во всём виноват. Поздно спохватился. Тебе ни за что и никогда со мной не подружиться.

– Господи, я просто хочу узнать, как я убил Гарри!

Наконец голос мой перекрикнул Адама. Он удивился, но в его взгляде мерцал и гнев, и доселе не виданное мной отвращение, выраженное кислой улыбкой.

– Ты… ты что, правда, забыл? Да как ты мог, урод пустоголовый?!

– Просто скажи, прошу. Скажи – и можешь уходить. Надолго не оставляю.

Адам чуть подумал, закрыл глаза и глубоко вздохнул.

– Если ты и вправду не помнишь, то ты еще бо́льшая скотина, чем я думал. В любом случае говорю: это случилось четвертого февраля две тысячи четырнадцатого года. Гарри позвал тебя погулять по озеру, и ты из жалости согласился, потому что никто больше идти не хотел, вот вы и пошли. Там Гарри провалился под лед, и ты… ты… ты просто стоял и ничего не сделал! – Из-под век Адама неожиданно заблестели слезы, которые он тут же смахнул. – Я до сих пор не могу понять почему. Почему ты ничего не сделал? Ты мне не сказал тогда. Просто стоял, опять тупо стоял и пустым взглядом пялился, неспособный промолвить хоть слово. Сейчас, я погляжу, у тебя взгляд не пустой. И сам ты другой… Знай, я жду объяснений.

– Я же сказал, надолго не задерживаю. – Я будто бы пропустил его слова мимо ушей. – Можешь идти.

– Куда идти, ты, скотина?!

Он резко встал и врезал мне по лицу со всей дури.

Только не сразу я начал всё осознавать. Лишь после этого тяжелого удара к мозгу поступила информация: я ничего не сделал – и Гарри погиб. Вмиг воспоминания четырехгодичной давности прилетели на ум. В моем прежнем мире в тот самый день на том самом озере были не только я и Гарри. С нами находилась еще одна юная особа. И благодаря ей я не отступился. Благодаря Мирай Гарри был спасен. Однако в этом же мире…

После удара Адама меня словно что-то еще ударило, да с силой гораздо большей – очередное видение. Да причем теперь настолько качественное и ясное, что я уж было подумал о сиюсекундном перемещении во времени и пространстве.

* * *

Я стою на том самом шатком льду, некогда казавшемся обманчиво плотным. Передо мной – дыра, небрежная прорубь; а в ней плескается беспокойная вода. В воде же – Гарри, мой давний друг. И вокруг – никого. Только свинцовое небо да пугающие голые деревья – свидетели моего непонятного оцепенения и бултыханий утопающего. Со стороны себя не видя, я четко осознавал, какой взгляд был устремлен в ту дыру. То был взгляд, исполненный невообразимого ужаса и переживания. А внутри неистово стучащее сердце, обволакиваемое леденящим онемением, будто бы роптало с каждым ударом: «Трус. Трус. Трус. Трус. Трус!» Мозг между тем твердил, тараторя: «Спасай, спасай, спасай, спасай, спасай!» Но я стоял изваянием, и с каждым мгновением глаза мои смотрели всё более и более холодно, пока не пришло резкое воодушевление, впрочем, совсем нерадостное: «Гарри утонул!» Вот тогда с меня точно оковы сорвали – и я пал ниц у самого края дыры и чуть сам в нее не провалился. Слёз не было, они попросту еще не успели подступить, но разум и сердце уже понимали: это мой провал[24]. Эта мысль тотчас же крепко осела у меня в мозгу и принялась пронзать его, как лезвие клинка. Взор помутнел, всё существо мое начало заполнять скорое отчаяние – такое холодное и в то же время такое нежное и сладкое, готовое усыпить в любую секунду. «Как так вышло?..» – успеваю пролепетать я, продолжая глядеть на темную воду в проруби, прежде чем первая влага сходит с моих век. И эта вода в какой-то момент словно заполняет мои легкие, отчего становится тяжело дышать. Дыхание учащается, однако кислород будто не поступает в мозг. Еще миг – и я впаду в темное забытье. Еще мгновение, и…

– Ненавижу тебя, сукин ты сын! – раздался резкий окрик. Я опомнился.

– А? Что это… что за черт опять?!

Я вскочил посреди «комнаты наслаждения» и трусливо, точно в припадке, отстранился от Адама. Такая моя реакция его слегка обескуражила.

– Что с тобой, черт возьми?

– Я… я будто бы в осознанный сон попал.

– А? – Он помотал головой, закусив губу. – Мне плевать. Отвечай, почему ты не помог Гарри тем днем?!

Вновь меня сковало льдом, внутри разжегся огонь неописуемой силы, точно как в прежнем воспоминании. Это – последнее, окончательное осознание всей ситуации. В этом мире Рэй Хэмфри убил Гарри Фоксуэлла. В самом деле убил. Лишил жизни своим бездействием, своей слабостью и трусостью. Позор мне. «Позор мне? – подумал я, слабо приоткрыв рот. – Но это же… не я сделал».

Говорить Адаму о том, что я не тот Рэй, никого не трогал и вообще, между прочим, святой Пегас белоснежной красоты, – никак не покатит. Он не Мирай, к тому же доказать это я никоим образом не смогу, а ему-то в таком состоянии сейчас абсолютно не до этого. Только вот «подыгрывать» этой реальности тоже не хотелось. Возник дичайший диссонанс, от которого нестерпимо засосало под ложечкой. Ну кто согласится на такие жестокие психологические игры с самим собой? «Ну же, Рэй, думай! В школе тебя к такому не готовили, да и в институте тоже… Адаптируйся, скорее!»

Кое-как не рассыпавшись на атомы и собравшись с мыслями, я расплел язык, заставив губы выдавить на болезненно-бледном лице хоть какую-то ужимку:

– Адам, слушай, тогда я… просто не успел.

– Что?

– Я стоял на берегу озера, в то время как Гарри провалился в ярдах пятидесяти. Когда я подоспел, он уже был… мертв.

«А почему в том воспоминании я стоял подле утопающего? – промелькнуло в голове. – Где момент, когда я явился к нему, бултыхающемуся в воде? Точнее, процесс моего прибытия? А может, и не было его вовсе? А вдруг эти воспоминания искажены?»

Я облил себя ушатом вопросов, и это отвлекло от происходящего наяву.

– Рэй, черт тебя дери! – крикнул Адам в сердцах. – Ты сегодня какой-то не такой… Я уже говорил это, но, господи, что-то с тобой не так. И оправдания твои мне не нужны. Я слышал уже много раз это «не успел». Самая легкая отговорка в такой ситуации! Почему-то никто не хочет сказать «не смог» или «не решился помочь вовремя». Первое еще говорят, но вот второе, что зачастую истинная причина, из некоторых даже под дулом пистолета не вытащишь. – Глаза его блеснули презрительно, и губы чуть дрогнули, изогнувшись в кривую безутешную ухмылку. – Я же знаю, что ты просто струсил. Ты трус! И всё на этом. Не смог решиться – и потому-то ты тварь дрожащая навсегда.

Он собрался было уйти, отвернувшись от меня и засеменив в сторону выхода, но я его остановил.

– Стой! Я признаю́ свою вину, – чистосердечно воскликнул я, но не без ощущения некоего самообмана. – И даже знаю теперь, что вряд ли мы можем стать друзьями. Но скажи, как я могу искупить свою вину?

– Да никак, – злобно ответил Адам. – Только если спасешь кому-нибудь жизнь, да у тебя кишка тонка. Не то что у Гарри. Он всегда кровь из носу бы помог. Ты и мизинца его не стоишь. Тьфу на тебя!

Последние фразы он сказал уже даже с нотками надменной жалости, принижая меня. Мне стало очень обидно: я же знал, что уже спасал Гарри. Поэтому последнее, что мы увидели друг в друге, – это глубокие, исподлобья, взгляды, исполненные искреннего отвращения. На этом Адам покинул «комнату наслаждения», оставив меня в одиночестве.

– И как это понимать? – произнес я в пустоту, всё еще содрогаясь от произошедшего. – Как мне теперь вернуть его? Да никак! Всё, Адам потерян. Или же еще нет? Куда он вообще пойдет сейчас? Может, ринуться за ним? Время-то еще есть, да и неспроста же я его встретил сегодня. Это явно знак. Что-то на уровне той надписи на автобусе позавчера. Или… всё же бред?

Я вдруг заметил на ярком полу черную флешку. Ее точно не было здесь минутой ранее. Похоже, Адам выронил. Вокруг нее, чувствовалось, была какая-то темная аура. Я подобрал флешку и положил в карман. Возымев твердое намерение, я выскочил из комнаты, точно по велению Божьему, и направился к себе домой, чтобы посмотреть содержимое флешки.

Я шел, то потупляя взгляд, то кидая его на всё вокруг. Вилась блестящая метель. Я замечал, как солнце бросает яркие отблески на снег, автомобили, окна и всё-всё-всё вокруг, и мысли мои роились, вонзая в мозг, словно пчелы, острие сомнений.

«Ну и что я делаю?.. Зачем взял то, что мне не принадлежит? Это же кража, совсем нехорошая штука! Что, что меня повело вообще? А вдруг там просто видео с милыми котами, иначе зачем ему понадобился расслабляющий сеанс с пушистиками? Может, он планирует завести питомца и все мои предположения – просто фикция?»

Но, даже невзирая на эти мысли, ноги мои не останавливались, – напротив, неплохо преуспевали в ненужном ускорении, за что я заставил себя замедлиться. Колющие снежинки летели в глаза, заставляя щуриться, всё меньше уши слышали уличный гам, предоставляя большее внимание моему чуть сбитому дыханию и хрусту под обувью. В один миг мне показалось, что всё вокруг и в самом деле бред; что этого попросту не существует, а единственным оправданием моей одержимости Адамом можно считать какую-то неправильную сублимацию. Однако одно я понимал отчетливо: меня всего охватывал страх перед неизвестностью будущего. Даже самого-самого ближнего – пять-десять минут: что же окажется на флешке? Лишь бы что-нибудь обыденное. Душа немного успокоится – тогда я смогу отпустить друга раз и навсегда и, себе на радость, посвятить всё свое внимание единственно распрекрасной Мирай. Но еще в котокафе появилось едкое, беспримерное в своей силе чувство, что всё неспроста. Адам нечист на руку, это попросту невозможно, мое необыкновенное чутье не может подвести. А когда оно у меня появилось? Сам начал замечать это странное явление, когда попал в эту реальность, – значит, скорее всего, именно с прибытием сюда и появилось.

Между тем я уже подходил к своему дому. Поднявшись в квартиру, я тотчас же включил компьютер и вставил флешку. Передо мной вылезло две папки с названиями «РецМет» и «Карта». В горле встал ком. И он увеличился в размерах, на какую-то секунду перекрыв дыхание, стоило мне открыть первую папку. В ней целым столбом файлов находился рецепт по производству метамфетамина. Просто какое-то химическое месиво, плюс еще инвентарь и техника безопасности. В папке «Карта» был файл с изображением города, где красными точками было отмечено несколько мест на окраине и в отдалении.

В полном ужасе я вытащил флешку из разъема и положил в карман, кое-как сдерживая озноб. «Где, мать его, он раздобыл это?! Я думал, даркнет – это что-то для особенных людей, но Адам… Не может быть…» И не зря ведь я чувствовал! Вот-вот меня могло вывернуть – настолько эта новость меня ошарашила. Вместе с тошнотой, вразрез с изначальным представлением всей ситуации, шла тревога, кричащая откуда-то из сердца и беспрестанно его колотящая, требующая немедленных объяснений. Однако никто их давать не собирался. Всё, что мне оставалось, – это продолжать стоять в парализующем шоке, не находя смысла в этих фантасмагорических обстоятельствах.

«Почему… ты выглядишь так жалко сейчас, Адам?» – возник внезапно вопрос в моей голове. Мысли не хотели толком складываться – конкретно это событие словно обратилось в удушающую навязчивую круговерть. Мое сознание не хотело принимать только что увиденное, но сам я в глубине души желал этого, наверное, сильнее всего. Из сердца чуть ли не выпрыгивали ругательства, правый глаз охватил нервный тик, и в животе сделалось вдруг невыносимо больно. Раскаленные вопросы прожигали мозг, не давая толком опомниться. Но как только это случилось, после длительных язвительных минут ноги медленно повели меня в сторону выхода из квартиры.

Ветер крепчал, со временем от пота на моем лице не осталось и капельки. После всего произошедшего мне вдруг взбрело в голову бродить, пока не устану. И плевать на холод, плевать, что погода угрожает скорой болезнью. Мне просто нужно было прогуляться. В самом деле проветрить голову. И ходил я так, с беспорядком мыслей, очень долго. Успел побывать даже в тех местах, куда и прежде заглядывал-то всего пару раз за всю жизнь.

И вот в один момент я прошел мимо старшей школы Нэрвайнд, где приметил крайне занимательную сцену.

Там, возле главного входа, толпилась группа из четверых человек – трех парней и одной девушки. На взгляд со стороны – так точно домогательство. Молодые люди окружили бедную пигалицу, угрожая чем-то очень непристойным. И голоса их звучали весьма строго и мерзко.

– Давай, не стремайся, подруга! – услышал я один из этих голосов. – Пойдем с нами, мы всем угощаем! Тебе почти ничего и платить не придется…

– Отстаньте, – отозвалась та сердито, но вполне сдержанно. – Я вам не подруга, вы мне вообще никто!

– Хе-хе, да ну! Пойде-о-ом. Пойдем, ну же!

– Да сколько раз мне повторять? Нет!

Внезапно меня осенила мысль: я как заправский печальник просто не мог не вмешаться. Чувство какого-то долга плотно прилипло ко мне, а вместе с ним и чувство воодушевления с последующим осознанием: я могу ее спасти. И, не став долго думать, я, конечно же, ринулся воплощать это будоражащее ощущение.

Я побежал сломя голову на эту группку полоумных, и тут же голос мой раздался на всю округу: «Сегодня ударником буду я!» – и что было дури пробил правой рукой по лицу одного из тех, кто стоял ближе к девушке. Остальные со страху, а впрочем, и от неожиданности, по рефлексу, отступили на несколько шагов. Пострадавший тяжело пал наземь и немного погодя не спеша поднялся.

– Что за…

В поле моего зрения сразу же попал удивленный и немного непонимающий взгляд простоволосой пигалицы. Я лучезарно улыбнулся и сказал ей:

– Привет, Мирай! Я вовремя, а?

Та неловко кивнула.

– Ты че, – обратился ко мне уже успевший подняться идиот, – ее парень, что ли?

– Хе. – В ответ я лишь вульгарно ухмыльнулся.

– Не думай, что тебе это с рук сойдет!

Он уже было замахнулся, но я чудом смог удержать его кулак, а после, малость растерявшись, ударил безмозглому плуту в нос, целясь в лоб. Тот пал снова, но решимости продолжать бой у него становилось всё меньше.

Встав уже во второй раз, он поравнялся со своими друзьями, а следом, оставив исполненный брезгливости и обиды взгляд, плюнул в мою сторону и пристыженно ушел с компанией в город, приняв поражение.

Я еще раз посмеялся, глядя им вслед, и повернулся к Мирай.

– Слабаки какие, а? Ты как, дорогая, цела?

Она, к моему изумлению, посуровела и сказала:

– Цела, но могла и сама справиться.

Я вдруг ощерился так, словно увидел на кухонном столе неподвижного таракана и готов был уже прихлопнуть его.

– Да ну? Правда?

– Правда! – Мирай как будто была не очень рада моей помощи. Всё продолжала хмуриться.

– Хе-хе-хе, смелая ты, я посмотрю.

– Смелая, еще как смелая!

– Ну-ну. Спасибо не скажешь?

– Спасибо… – с неким едва различимым раздражением в голосе процедила она.

Я всё еще улыбался, готовый прихлопнуть таракана, но вдруг мне открылась истина, ранее которую я не знал: тараканы умеют летать.

Мирай плюнула на землю, сильно нахмурилась и достала из глубокого кармана пальто пачку ментоловых сигарет. Поднесла штучку ко рту, ловким движением второй руки выудила из внутреннего кармашка зажигалку и закурила.

«Ч-чего?..» – хотел было сказать я от нереального потрясения, но, хоть и рот был приоткрыт, ничего не выдал. Увиденное поразило меня, как внезапное сообщение о ядерном ударе.

– Будешь? – спросила Мирай, подавая сигарету.

– Д-да, давай…

Всё еще оторванный от реальности, я чуть было не взял предлагаемое в рот. «Да что это я делаю?!» – вспыхнуло в голове, и тут же сдавил сигарету в руке.

– Что с тобой, Рэй?

– Прости, я не курю.

– Как скажешь. – Она пожала плечами, отряхнула руками волосы, достала из рюкзака зонт, раскрыла его и сделала несколько маленьких шагов в сторону дома. – Пойдем домой тогда, что ли.

– Пойдем!

Я быстро настиг ее, и мы пошли по знакомому ей маршруту, подталкиваемые сзади легким попутным ветром. Снег продолжал свое падение, и на душе вновь стало хорошо. Впервые за день мне стало так хорошо… И даже забылась на время непонятно откуда взявшаяся плохая привычка Мирай. О ней я упомяну чуть позже, но а пока в голове прояснилась одна очень давняя, но приятная сцена.

* * *

То было время, когда мы с Мирай прогуливались под дождем. Не снегопад, конечно, но ситуация была схожа. У нее был зонт, а я, по своему обыкновению, не взял, и по иронии судьбы дождь, разумеется, случился.

Я пришел к ее школе после своих занятий, которые закончились раньше уроков Мирай. Уже тогда тучи сгущались, предвещая отнюдь не теплый, буйный ливень. Однако мне было всё равно: мое внимание приковала изящно-милая фигура моей возлюбленной, что шла не спеша, с немного мутным взглядом, томно улыбаясь, глядя мне в глаза. Стоило ей подойти ближе, как начали накрапывать первые моросящие капли. Облака уплотнялись, напитывались грозовой силой мгновенно, так что Мирай достала из своего рюкзака зонт и раскрыла его. Темно-синий нейлоновый восьмигранник легко навис над нашими головами, и ушам, помимо общего уличного гомона, стал слышен чуть глухой звук ударов капель о прочную материю. Я сообщил Мирай о своей оплошности, и она, вдоволь посмеявшись над моим упрямством, предложила пройтись вместе с ней. Согласия долго ждать не пришлось – и мы не спеша пошли домой.

В начале пути никто не произносил и слова, однако каждый вслушивался в звуки вокруг. Приятная, невесомая влага ощущалась на коже, дождевой аромат незаметно заползал в ноздри, и на душе становилось теплее. Кругом будто бы витала некая романтика, которую, впрочем, и я, и Мирай чувствовали с самого начала. Не хватало только какого-нибудь разговора, не важно о чем, – лишь бы просто развеять неловкость от затянувшейся тишины. Наши души желали общения, и в какой-то момент я собрал волю в кулак и заговорил первым.

– Как мне по-необычному уютно. Не странно это? – сказал я тихим голосом, как бы стараясь не перебивать шелест дождя.

– Да нет, – так же еле слышно ответила Мирай, – мне вот тоже как-то… тепло, что ли. Может, потому, что мы рядом друг с другом?

– Может, и поэтому…

Я чуть сконфузился. Лицо Мирай отражало нежность и легкую усталость вкупе с каким-то еле заметным порывом чем-то поделиться.

– Слушай, Рэй, – начала вдруг она, – а как у тебя в школе дела обстоят? Ты часто спрашивал меня, я тебе рассказывала, но сам ты не делился этим…

– А-а… Ну, всё неплохо. Учусь средне, друзья есть, и ладно. В принципе, жаловаться особо не на что. Я вполне доволен своей школой.

– М-м-м. А у меня сегодня казус приключился…

– Какой?

– Я попыталась заговорить с одноклассницей, и вроде всё получилось… Мы поговорили где-то минут пять, причем успешно, мило. Я уж было обрадовалась, что, возможно, наконец-то смогу завести себе подругу, да вот потом услышала, как она сплетничает обо мне с другими девушками на следующей же перемене. Представляешь себе, сплетничает уже! Я просто сказала ей, что после школы встречаюсь с парнем, а она давай подругам разбалтывать. И такой яд потек, боже… От насмешливых теорий о моих интимных отношениях до бездумных догадок о моем парне. Людям всяко интересно, когда кто-то, казалось бы, нелюдимый вдруг начинает раскрываться и – «не может этого быть!» – оказывается, что он такой же, как и они, и что у него есть своя личная жизнь, увлечения, интересы, проблемы и прочее. Он может быть кем угодно, но просто не говорит об этом. Ей-богу, реакция у этих девушек была такая, словно я подснежник, что расцвел в июльский зной… И как после такого снова говорить с той девочкой? Да я больше никогда к ней не подойду!..

Последние слова были сказаны с меланхолией, с каким-то легким надрывом, который для внимательного слушателя мог показаться началом плача. Только Мирай не плакала. Она как будто сожалела о чем-то.

– И правда, – ответил я. – Люди бывают такими забавными и пугающими. И вроде, с одной стороны, кажется, что экспонаты – это мы, а для нас, по сути, – они. Ха-ха! Есть какое-то третье лицо – ему вот явно не смешно. Я имею в виду, что если взглянуть со стороны на ситуацию, то всё действительно грустно.

Мирай задумчиво покивала, вздохнув с облегчением.

– Такая мелочь это, – сказала она. – Но для меня – нет. Ведь эти девушки завтра об этом и не вспомнят, а я буду помнить еще долго. Не знаю, почему даже. Может, этому поспособствует и этот разговор, как думаешь? – спросила вдруг она с озорным оттенком в голосе.

– Всё может быть, – радостно кивнул я. – У меня все наши разговоры запоминаются. Любовь может и так действовать на память. На долгие годы можно оставить в сердце какой-то несущественный разговор или незначительную прогулку. Этому сердце способствует. И закреплению вот таких вот событий, типа твоего сегодняшнего, тоже способствует сердце. Но они всё же разные немного, хоть и чем-то похожи. И там, и там – переживания. Только у нас – любовные, а в школе – социальные. Понимаешь?

– Понимаю. – Взгляд Мирай устремился куда-то вдаль. – Когда-нибудь я научусь не оставлять в памяти такие мусорные вещи. Я про то, что сегодня было.

– Да уж, такое лучше позабыть. Однако, думаю, ты… уже закрыла гештальт, я прав?

– Закрыть-то закрыла, но… это же просто смешно. Почему-то мне кажется, что просто так отпустить это я не смогу. Не смогу, не знаю как! Ха-ха-ха. Ну и дела, а, Рэй?

– Успокойся, Мирай. – Я, позабыв о своем смущении, приобнял ее за плечо. – Всё будет хорошо. Через пару дней ты уже и не вспомнишь об этом, обещаю.

– Почему ты так уверен?

– Мы с тобой постараемся забить голову чем-то более важным и счастливым в ближайшие пару дней, – проговорил я с ехидной, но доброй ухмылкой. – Согласна?

Мирай тут же ободрилась.

– Да! К черту этих глупых людей! У нас есть мы.

И так, с тихой радостью наших юных сердец, под тот же славный аккомпанемент неумолкаемого проливня, мы медленно двигались в сторону дома.

Вспоминать этот эпизод прежней жизни было занятием отрадным[25]. Но и о настоящем забывать не стоило, поэтому я повернулся к Мирай в новой реальности и сказал:

– Славная погода.

– Правда, что ли? Шел бы снег помедленнее, было бы лучше.

– И то верно. Слушай, а ты всегда без шапки ходишь?

– Не всегда, по настроению. – Мирай ответила как-то безучастно.

– Вот оно как. А если простынешь?

– Я нечасто простужаюсь. Поэтому на этот счет могу быть спокойной. Да и температура-то… Какие-то жалкие двадцать три градуса.

– Ясно… Могла б толстовку какую накинуть, капюшоном прикрыться хотя бы. – Я словил на себе ее ледяной взгляд, как бы намекающий, что я раздражаю. – Ладно-ладно, закрыли тему. Давно ты куришь?

– Не смотри на меня так, Рэй! – вдруг возмутилась Мирай. – Два года назад начала. Нервы успокаивать в суетливые минуты. Не осуждай.

– Нет-нет, я не осуждаю. – Ну а если быть честным, то внутри я осуждал. – Просто в прошлом мире ты не имела такой вредной привычки.

– Я тут подумала: забудь о прошлом мире, – резко отрезала она.

– А?

– Ты сейчас живешь в новом и в прошлый уже не вернешься. Поэтому старайся устроить красивую жизнь тут, не оборачиваясь назад.

– Да ну? Серьезно, что ли?

– Серьезнее некуда, Рэй. Я тебе правду говорю: у тебя будет намного больше шансов достичь своих целей без воспоминаний о минувшем.

– Да брось, ты же просто перевела тему!

Мирай, казалось, немного потускнела, осознав, что я ее раскусил.

– Всё равно, давай больше не будем поднимать эту тему. Без осуждений, хорошо? – Она улыбнулась самой невинной улыбкой из всех. И невинность эта растопила меня всего.

– Хорошо! – счастливо ответил я, дурацки скривив губы.

Когда мы с ней проходили по мосту, среди всех серых фигур, мелькавших перед глазами, одна четко показалась передо мной. Я остановился прямо в пяти шагах от нее, когда Мирай сделала еще пару. И от нежданного появления этого человека мне враз стало плохо.

– Рэй, я бы хотел поговорить… – начал было он, но до меня не дошло.

– Ты кто такой? – спросила Мирай, подозрительно смерив взглядом незваного.

– Его друг. Бывший, правда. Адам звать. А ты, небось, девушка его?

– Может, и так, – твердо скинула Мирай, и Адам был удостоен ее ледяного взора. – Что бывшему другу надо?

– Поговорить.

– О чем?

Адам начал раздражаться от девичьих вопросов, что так бесцеремонно сыпались один за другим на него.

– Черт возьми, чего ты такая дотошная! – воскликнул он. – Дай поговорить с Рэем. Нормально.

– Я знаю, как ты поговорить пришел, – наконец вклинился я в их перепалку, кое-как сдержав себя от панической атаки. – Уже нашел себе Сола Гудмана, мистер Пинкман?[26]

Внешне крепкая решимость Адама разрушилась в одночасье.

– Все-таки заглянул внутрь…

– Мутные делишки, однако. Хех.

– Не тебе судить. Не твоя жизнь пошла ко дну.

– Но и не тебе винить меня в чем-либо. Я уже не раз говорил, что я последний, кого тебе стоит проклинать и ненавидеть.

– Пошел ты, – с отвращением промолвил Адам. – Я хочу тебя избить, чесслово. За последний день ты такого наговорил…

Мирай стояла рядом со мной, продолжая держать над нами зонт. Взгляд ее был устремлен на моего оппонента и источал неподдельное презрение.

– Избить? Правда? – Я изогнул губы в какую-то ядовито-безумную ухмылку. – Ну, попробуй.

Адам выдавил из себя смешок.

– За словом в карман не полезешь. Не похоже на тебя. – И он угрожающе направился прямо на меня.

Вдруг тело ни с того ни с сего сковал страх, в сердце поднялась паника. «Так что же – мне с ним драться? По-настоящему? – В тот же миг пришло прозрение. – Да ну, не шутка ведь! И что меня так взбудоражило? Да не хочу я с ним драться, чего это я!»

И не успел я среагировать на его движения, как передо мной отважно встала Мирай, которая уже успела закрыть зонт и грозно направить его острием в лицо Адама. Тот оробел.

– Не знаю, что у вас случилось, но Рэя тронуть я тебе не позволю, – с явным благородством и строгостью, отчеканивая каждое слово, проговорила моя защитница.

– Ишь ты, малявка! – сердито завопил Адам, опомнившись. – Это не твое дело!

– Верно, – сказал я, оставаясь в благоговейной гордости за Мирай, преисполнившись чувством тотального доминирования. – Это не ее дело. Но и не твое дело – бить меня посреди улицы. Я спокойно могу обратиться в полицию после.

– Ага. Но мне не помешает это. Отсидев пару недель, я смогу воплотить свои желания и спокойно зарабатывать деньги. И уж поверь, повторно сдать меня у тебя не выйдет.

– Бедный Адам, не смог смириться с потерей друга и полностью сломал себе жизнь затянувшимся горем. Ни нормального образования, ни успехов в киберспорте, ни-че-го. Ты стал бесполезен для этого общества. – Я сказал это с напускной жалостью и наобум, но, как показалось, попал точно в цель.

– Так ты в котокафе сегодня поглумиться пришел, лицемерная ты сука!

Адам взбеленился и хотел было накинуться на меня, но Мирай тотчас же отшвырнула его своим зонтом.

– Прочь, отброс! – взвизгнула она резкой фистулой, презренно глядя на него.

– Ни жалости в вас, ни сострадания, – обидчиво пробормотал он.

– До чего только человека не доведет отчаяние! – промолвил я с хохотом. – Ты и в самом деле жалок. Но, знаешь, я правда не хочу быть последней тварью, поэтому… разрешаю тебе избить меня. И даже не буду потом писать заявление.

И Мирай, и Адам были шокированы таким моим выпадом.

– Ты безумен, – заключил Адам, приближаясь ко мне. – Почему?

– Из жалости. Твое дело – вступать в преступный мир, а раз уж тебе для разогрева нужно избить меня, то пожалуйста.

Я говорил это в полном рассудке. В моей голове тогда назревал план. «Стоит ему с связаться с криминалом, как его сразу сделают шестеркой какого-нибудь перекупщика, а спустя некоторое время, когда его захотят слить или бросить где-нибудь, вот тогда-то появлюсь я и спасу ему жизнь – вот и поглядим, сдержит он свои слова или нет».

– Рэй, не надо! – надсадно крикнула мне Мирай.

– Успокойся. Я знаю, что делаю.

И глаза мои блеснули воинственно. Мышцы укрепились, и тело стало готовым к приему кулаков.

– Да что ты всё никак не угомонишься?! – вдруг взорвался Адам. – Что, героем себя возомнил? Тебе никогда не стать мне другом, и эта ситуация ничего не изменит!

С этими словами я словил на себе первый его удар. Крепкий кулак, описав дугу, коснулся моей челюсти, и от этого я отступил на пару шагов.

Лупцевал он меня знатно. Было, конечно, больно: скулы хрустели, судороги прошивали всего, во рту ощущался привкус железа. Но еще больнее было думать, что́ чувствовала в то время Мирай: с каким ужасом она смотрела на всё это, не имея права вмешаться; как она пыталась сдерживать себя, чтобы не прирезать Адама на месте…

Никто на улице за всё время избиения не попытался помочь мне. Все как будто считали происходящее в порядке вещей. Осознание этого в какой-то момент нанесло даже больше страдания, чем получаемые побои. Удар за ударом сыпались как град, и совсем скоро я мог бы уже отключиться, но тут вдруг бомбардировка прекратилась.

– Довольно с тебя, – сказал Адам, пошарив по моим карманам и достав флешку. – Я сделал поблажку только из-за твоей «благородности» чертовой. Надеюсь, больше тебя не увижу. Всего наихудшего.

И под свободной спешной поступью его захрустел снег. Звук этот становился тише с каждым его шагом, и перед моим стыдливым взором спустя время появилось бледное личико Мирай, исполненное самого дорогого сострадания, а над ним – красный восьмигранник, спасительно укрывший от болезненно холодных снежинок мое лицо.

– Как же так, Рэй? Что тебе в голову вообще взбрело! Поднимайся скорее!

Она протянула руку, и с ее помощью я насилу поднялся на ноги.

– Всё тело ломит, – понуро сказал я.

– Еще бы. – Она принялась стряхивать с меня снег. – Почему ты дал ему себя избить?

– Так надо, Мирай. Сейчас не поймешь, но потом – обещаю. Надо подождать. Вот увидишь, какой я хороший друг.

– Может, к врачу сходим?

– Не нуждаюсь, спасибо. Давай просто продолжим идти. Недолго осталось.

– Ну… ладно. Пошли.

Она, робко держа меня за руку, с жалостливым выражением лица повела дальше по маршруту. Мне казалось, что у нее на ресницах сверкают слезы, но достоверно убедиться в этом я не мог, потому что шел немного позади. Так мы и дошли до нашей улицы.

Заранее решили, что я загляну к Мирай в гости хотя бы для того, чтобы она прилепила мне пластыри на синяки.

И вот, стоя перед дверью в ее квартиру, я выглядел и чувствовал себя забито. В какой-то момент возненавидел себя всем сердцем – за то, что позволил себе так опуститься; за то, что заставил Мирай переживать за себя. Но от этой ненависти ничего не осталось, стоило двери отвориться.

– Мирай, кто это? – сердито спросил какой-то дородный мужчина с грубой щетиной.

– Мирай, кто это? – удивленно и даже испуганно повторил я следом.

На лице у нее выразилась натужная, обеспокоенная улыбка.

Глава шестая

Мирай

Всё то время, когда я находился в доме Прайсов, от порога и до комнаты Мирай, внутри меня как будто что-то горело. Хоть я и был тут совсем недавно, но чувство такое, словно нога моя ступила за порог родного очага спустя десять лет изнурительных странствий.

С кухни пахло чем-то вкусным, как я предполагал – куриным супом. Обои, до неги знакомые, нежили взгляд своей воздушной романтикой. Мебель же приковывала его, возбуждая в сердце необоримое желание посидеть на каждом диване, стуле, поводить руками по каждому столу и распластаться телом на всех кроватях…

«Ладно, пускай зайдет ненадолго» – фраза, после которой я вошел внутрь. До этого Мирай объяснила своему отцу, что мне нужна помощь, и тот, окинув меня всего оценивающим взором, разрешил пройти.

Как только я услышал от Мирай вымученное: «П-пап… это Рэй, мой… друг», сразу стало ясно, что воспитывали ее как минимум строго. Но не это меня смутило. Разум мой поразила мысль: «Неужели отец Мирай в другой реальности покинул семью по записи в Дневнике? Почему же Мирай вдруг захотела избавиться от него? И сделала ли она это случайно, как с собственным исчезновением, или же намеренно? Куда уж там намеренно. Все записи тогда были продуманными случайностями. Она осознанно записывала то, что хотела, но не знала, что это обязательно сбудется. И кого же мне жаль сильнее: Мирай или всех тех, кого затронула магия ее Дневника?»

После такого неловкого знакомства я прошествовал в мою любимую комнату – гостиную Прайсов – и там снова ощутил обволакивающее прикосновение ковра. Мягкость его ворсинок наполнила меня спокойствием.

Я уселся на диван, но Мирай, следовавшая за мной, буркнула:

– Ты чего тут сел? Ты не чай сюда пить пришел. В мою комнату иди!

Я, даже не успев осмыслить услышанное, поспешно встал и потопал в указанное место. В коридоре краем глаза заметил фигуру отца Мирай, под чьей тяжелой поступью заскрипел пол, и меня слегка покорежило. «Следит ведь…»

Опрятная темно-красная фланелевая рубашка в клетку – самое заметное из того, что было у Мирай под пальто. В этом она ходила сегодня в школу и расхаживала дома. Ниже рубашки – явно поношенные, не глаженные серые брюки, которые абсолютно не подходили верху, но в общем облик моей возлюбленной имел какой-то свой хаотический шарм.

В комнате Мирай, окутанной бордовым полумраком, помимо незаправленной постели, загрязненного кусочками чипсов и крошками печенья рабочего стола, на полу змеилась различная одежда: от чулок до кофт, от носков до рубашек, от футболок до свитеров. И как же смешно в такой безумной атмосфере смотрелась парочка аккуратных рубашек и штанов в чуть приоткрытом шкафу.

Меня словно окатили холодной водой: я впервые увидел такой бардак.

– Посиди пока, я сейчас за пластырями схожу… – сказала Мирай и вышла из комнаты, а я не смог и слова из себя выжать.

Что же еще делать было – я удобно расположился на ее кровати и тут же ощутил истому, даже несмотря на беспорядок вокруг. Воздух в этом месте так и дышал чем-то родным, так и веяло от всего некой ностальгией, щекочущей сердце. Что-то все-таки находило оно особенное в этом ореоле подросткового хаоса. Находило частичку детской невинности, блаженное ощущение чего-то возвратившегося, точно из затянувшегося кругосветного путешествия, которое мог почувствовать только я.

На стене позади двери скромно висел плакат с изображением группы Led Zeppelin. Это был единственный плакат во всей комнате, и почему-то он бросился мне в глаза самым последним. Насколько я помнил, у Мирай еще в прошлом мире была любовь к року, но об этой британской четверке она не особо упоминала. Видимо, ныне вкусы преобразились. И, скрывать не стану, мне это тоже пришлось по душе.

Пару секунд погодя Мирай возвратилась и с еле уловимой томной улыбкой поставила пакетик с пластырями на тумбочку подле кровати. Следом ловким, оттого и неизъяснимо изящным движением руки достала один – и осторожно начала касаться моего измученного лица влажной салфеткой. Я тотчас издал краткий звук от внезапного раздражения.

– Больно? Потерпи.

Я не отвечал. Молча сидел и старался сохранить дыхание. Давно же мы с Мирай не были так близки… Боль улетучилась скорым ветром, когда моя защитница открыла рот на мой возглас; сердце трогали совершенно иные чувства. Под влиянием смятения нежного стыда, мои глаза сделались как никогда жалостливыми, однако в них пылала юношеская страсть. О, как я хотел со всей силой этой беспримерной страсти обнять Мирай! Наплевать на синяки и недавно случившийся казус, просто отложить пластыри, робко взять ее идеальные бледненькие ручки, слегка надавить наглостью – и своими губами превосходно сыграть на ее губах страстнейший поцелуй в наших жизнях. Вульгарно-то как! А то. Казалось, только в тот момент ее прикосновений, точно прикосновений самой Вселенной, я осознал, насколько сильно ее люблю. Сердце мое будто бы вновь воспылало некогда знакомым чувством, которое мне, к прискорбию, пришлось ранее забыть на время. И, хоть что-то близкое к этому я ощущал еще вчера, сегодняшнему примеру сердечной тахикардии нельзя было найти даже отдаленно похожего.

– Что ты так смотришь на меня? – спросила Мирай, невинно насупившись. – У тебя жар?

– Нет, всё хорошо, – сказал я с усмешкой в голосе. – Всё – шторм.

– Что ты несешь?

– Шторм во мне бушует. Но не важно это. Ты не закончила?

– Нет еще. Один остался. Вот сюда. – Она беспристрастно тыкнула, даже надавила на мой последний видимый синяк с правого боку лба. Опять раздражение. – Хи-хи. Терпи!

Я как будто бы очутился в раю. Так сладки были те мгновения, так восхитительны, так сильны, что я готов был переживать их раз за разом целую вечность. Только вот такая участь меня не постигла и вряд ли постигнет, даже если я сильно захотел бы, невзирая на то, что знал о такой возможности.

После воистину божественного исцеления всех моих невзгод Мирай уселась рядом со мной, отложив салфетку, и сказала решительно, но не без улыбки:

– Давай больше так не делай.

– Ладно. Постараюсь, – ответил я, еще отходя от недавнего наслаждения.

– Ну, тебе чай принести? – Этот вопрос был неожиданным.

– Ты же сказала, что я пришел сюда не ради чая…

– Пришел-то не ради него, но уйти без него – как так-то?

– Хорошо, тогда давай.

Она ушла. Я снова остался один, и в душе затеплилось чувство, которое можно сравнить с незабываемой прогулкой. Те минуты, проведенные в ее комнате, как будто бы длились бесконечно. И как же тоскливо может стать, если вмиг задуматься и начать сознавать, что не бывать этому никогда. Только во мне даже с этой вязкой мыслью не было места для грусти. Я весь сиял и источал наивысшую степень любви к жизни и возможности дышать тем же воздухом, которым дышит моя возлюбленная.

Не буду больше вдаваться в подробности безобразия чувств и эмоций, переполнявших мое сердце тогда, и возвращусь к интересному.

Мирай вернулась с кружкой немного слабого чая. То был черный, мой любимый сорт. Еще я удостоился аж двух кубиков сахара в свой напиток. По температуре он был безупречен, как я люблю, – не кипяток и не комнатное тепло. Короче, мои рецепторы во рту изнутри ликовали. Хотя мне кажется, что, если бы мне предложили даже самую скверную еду в этом доме, я бы согласился без возражений.

В один момент я загляделся на полки, висящие над письменным столом, и различил во всём весьма богатом книжном убранстве знакомых авторов, произведения которых Мирай давала мне читать когда-то очень давно…

На этой почве у нас завязался разговор. И инициатором его стал совсем не я.

– Знаешь, а ведь в чтении книг есть какая-то грустная связь с читателем… – сказала вдруг Мирай, смотря мне в лицо пристально, как бы подчеркивая свою заинтересованность моим скромным любопытством.

– О чем ты?

– Когда читаешь, то следишь за жизнью героев, их переживаниями, размышляешь над их словами, поражаешься их действиям и прочее – не так одиноко становится. Однако от осознания этого тебя словно выкидывают из любимого ресторана: это случается посередине трапезы, но хочется закончить, а ты не можешь, и тревога охватывает тебя всего. Где-то в груди маленьким злым зверьком шевелится боль, подкатывает к горлу, сжимается комком и притаивается, чтобы того и гляди раствориться в слезах.

Я едва заметно облизал языком зубы и промолвил задумчиво:

– Есть такое. Но к чему такие мысли?

– Да просто так. Ты же обратил внимание на мою книжную полку, хех.

– Хм, ладно. – Почему-то малость уязвленный ее очевидно точным замечанием я с вызовом ухмыльнулся и выпалил: – Тогда скажи, можно ли считать автора убийцей, если в его книге умирает персонаж?

Мирай тотчас же заливисто засмеялась, стоило мне задать этот вопрос.

– Что за глупость, Рэй! Конечно, нет! Ха-ха-ха.

«Что, смешно?» – Внутренне я тоже смеялся, но лишь скривил губы, указывая, что от смеха в унисон с Мирай меня отделяет одно хоть сколько-нибудь забавное слово. Но всё же по итогу я сдержался.

Веселье плавно прекратилось, а на смену ему приковыляла томная серьезность, внезапно возникшая на лице моей пигалицы.

– Так кто же такой этот Адам, Рэй?

Теперь и на моем лице не осталось даже отпечатка прежнего оживления. На него легла тень меланхолии, которой вовсе не хотелось предаваться еще минутами ранее. Меланхолия – от нахлынувших воспоминаний, которым в этом мире никогда не было и не будет места. Адам ведь не знает и не подозревает о нашей крепкой тесной связи где-то в другой реальности. Даже мое исполненное желание вернуть его дружелюбное расположение к себе не даст ему тех воспоминаний, что были у меня. Я не впервые об этом задумался, но вторичность этих мыслей меня смутила. Однако в глубине души по-прежнему сидела надежда, что я смогу хотя бы немного приблизить всё к тому, как было раньше.

– Мой очень хороший друг, – сказал я. – В этой реальности – уже бывший.

– Угу. И насколько вы были близки… ну, там?

– Он был моим первым близким другом. Потом шел Гарри. Столько всего мы вместе пережили. Я знаком с ним еще с начальной школы. Его тогда невзлюбили за что-то, смутно помню уже, а я заступался всегда, когда одноклассники «нападали» на него. Так мы и подружились, кстати, когда я впервые врезал одному такому треплу, что пытался отобрать обед Адама. Больше он к нему не совался, а если кто и пробовал – я из раза в раз стоял на защите. Уже к средней школе Адам мог и сам за себя постоять. Благодаря мне он стал более социальным и открытым, что ли. В последний год началки к нам перевели Гарри. Он ухитрился сблизиться с Адамом куда лучше меня. Но это случилось уже в классе седьмом или восьмом. Мы правда были хорошими друзьями. И я ничего не забыл, абсолютно. Каждый, даже самый мелочный, эпизод по сей день находится в моей голове, словно памятное тату, если так можно выразиться. Только вот есть одна проблема и она относится не только к Адаму…

– Какая?

– Он больше этого не помнит. А даже если и вспомнит, то встрепенется ничуть не сильнее, чем я от утреннего ветерка. Одно событие убило всю теплоту прошлого, весь его детский трепет. И я в этом не виноват.

– А почему ты вообще должен быть виноватым? Что за событие такое?

– В этом мире я «убил» нашего общего друга – Гарри Фоксуэлла.

Мирай сначала не поняла моих слов. Наклонила голову набок с выражением лица мыслителя, но, поняв, насколько безуспешны ее попытки вникнуть, но, сказанное мной, сдалась и попросила уточнить. Немного забавная вышла сцена. Особенно учитывая, что она старалась понять всё сама.

Я рассказал ей о том, что знаю. О нашей ссоре с Адамом, о ситуации на озере (причем в двух версиях – этой и прошлой реальностей), что предшествовала разрушению отношений, о сегодняшних с ним встречах (в том числе и содержимое той флешки). Всё это время я силился не выглядеть как поехавший. Хоть Мирай вроде и верила мне и иным озвучиваемым вариантам событий, внутри я всё еще чувствовал себя неловко всякий раз, как начинал заговаривать о двойственности своей жизни.

– Как мило. Я, оказывается, твоего друга спасала! – первое, что произнесла Мирай после рассказа.

– Да уж. Если бы не ты, всё бы повторилось точь-в-точь, как в этом мире. Но дело в том, что мне уже приходило фантомное воспоминание об этом – сегодня, когда я встречался с Адамом в котокафе. Такой кошмар! Я был так жалок… И не знаю, откуда эти воспоминания берутся, но их появление хотя бы как-то дает возможность взглянуть на здешние обстоятельства. Только некоторые из таких до сих пор имеют неизвестные корни.

– Странно это всё, правда. Но я начала понимать, почему ты сегодня поступил так, как поступил. Конечно, можно было бы обойтись и без твоего избиения. Просто отдать флешку и разойтись…

– Не, – тут же отразил я. – Это не в плюс ни мне, ни Адаму. Ему же хотелось меня избить. Я ему позволил. Это было его желание, и даже очень резонное, я считаю. Пусть он и сказал сегодня, что мой поступок ничего не изменит, но что-то все-таки изменилось же! Сам факт того, что он упомянул это и что он решил не добивать меня, уже говорит сам за себя. Если бы ему было действительно фиолетово, он бы довел меня до потери сознания, встал и плюнул, а после ушел. Понимаешь, о чем я? А дальше всё по моему плану. Как только его жизнь будет под угрозой, я приду к нему и защищу его, как когда-то в начальной школе… Может быть, тогда всё вернется в прежнюю колею и наша дружба восстанет. Я в это верю. И надеюсь, ты меня поддержишь. Ведь поддержишь же?

Я кинул на Мирай взгляд, исполненный ярко выраженной робости, некоего переживания за будущее. Он так и твердил отчаянно: «Это всё, что у меня есть, и мне так хочется вернуть свою прежнюю жизнь. Прошу, помоги мне».

Ее глаза зажглись горячим блеском, губы дрогнули, и лицо приняло глубоко понимающий вид – как у матери, которая услышала от своего ребенка на первый взгляд безумную, но явно крайне перспективную и вполне реальную к исполнению идею.

– Поддержу. Разумеется, поддержу, Рэй! – ответила она с жаром.

Меня это даже несколько взволновало; в положительном плане, конечно. «На Мирай точно можно положиться», – заключил я про себя.

– Спасибо, – скромно поблагодарил я, и тут же в коридоре послышался шум.

– Мама пришла, – удостоила объяснить Мирай максимально невозмутимым тоном.

– Так рано?

– В среду у нее почему-то очень мало клиентов, и поэтому закрывается она до вечера. По крайней мере, так она говорила мне.

Из коридора донеслись слова страстной встречи четы влюбленных:

– Ну что ты, я только пришла. Дай хоть переодеться!

– Я просто благодарю тебя за то, что ты у меня такая восхитительная!

С этой минуты разговор резко переменил свое направление с моих проблем на проблемы моей возлюбленной.

– Роб опять к маме пристает, – проронила вдруг Мирай. – Пусть перестанет уже строить из себя Ретта Батлера[27], бесит…

– Почему ты зовешь своего отца Робом? – сразу же спросил я.

– Оу. Я тебе еще не говорила… Он гражданский муж моей матери. Роберт Милликен. Я называю его просто Робом, обычно за глаза, но ему не всегда это нравится, когда он слышит, так что заставляет звать его папой…

– Что?.. – Я раскрыл рот. Поверить не мог услышанному. – Где твой настоящий отец?

– Он… умер, – чуть ли не со слезами на глазах сообщила Мирай.

Резким ударом в голову врезался сегодняшний сон. Тот самый, где какая-то девочка плачет и причитает об ушедшем отце. В одночасье пришло осознание: те события были о Мирай. На душе вдруг стало тяжко, воздух в комнате уже не казался таким уж приятным, а в глазах моих дрожал блеск приближающегося пароксизма. «Что же это происходит?.. Как оно возможно вообще? Вещие сны? Да ну, бред!» Однако ж бредом это не было, отнюдь.

Мне захотелось вскочить с кровати и закричать во весь голос, но Мирай, будто почувствовав мой порыв, положила руку мне на колено и сказала с подрагивающей улыбкой:

– Не переживай. Со мной всё хорошо. Я уже привыкла.

Благодаря этому в какой-то степени услужливому выражению лица и вымученному утешению мне стало чуть спокойнее. Я сознавал, что ее слова были лишены искренности и были направлены исключительно на то, чтобы умерить мое пылкое состояние, и, по правде, мне стало даже хуже после них, но ради Мирай я постарался усмирить свои нервы.

– Хорошо. Позволь спросить: как умер твой отец? – промолвил я, подстрекаемый любопытством. И тотчас же об этом пожалел. Лицо Мирай помрачнело. Ей, верно, совсем не в радость было вспоминать трагедию своей жизни. – Извини, пожалуйста! Если не хочешь, можешь не говорить. Мне просто стало интересно…

– Авиакатастрофа, – прервала меня Мирай, не смотря в глаза. – В декабре четырнадцатого года он по работе отправился в командировку в Германию. Самолет разбился над Брюсселем.

В этих словах сквозила легкая грусть, та самая, которая встречается в речи людей во время разговора о каком-то давнем трагичном событии, о коем они уже столько раз вспоминали, пережевывая его, что более яркие эмоции просто уже потеряли свой смысл. Мирай подняла глаза на меня, и по всему телу рысью пробежало чувство, словно я заглядываю ей в самую глубину души. То чувство, которое никто, кроме меня, пережить не мог, ибо душа моей возлюбленной всегда была одинока. Это я знал всегда, и даже в этой реальности ничего не изменилось (в этом я так же был твердо убежден; достаточно было мимолетно взглянуть на Мирай, как становилось понятно, что она будто бы раскаивается после долгих лет мучительного молчания), – но сейчас она играла со мной в откровенность[28].

Последствия трагедии продолжили выливаться из ее уст:

– С тех пор всё пошло наперекосяк. Мать села на стакан с горя. И это были худшие три месяца в моей жизни. Рэй, это настоящий ад! Она пила чуть ли не каждый день и на меня просто забивала. Естественно, парикмахерскую пришлось на время прикрыть, а деньги она получала от моего дяди. Это так, к слову. Конечно, первое время мама еще спрашивала меня, голодна ли я и прочее, но спустя месяц… Были дни, когда я приходила к ней, просила чего-нибудь приготовить – и меня посылали далеко и надолго. Позже она начала приглашать к себе домой каких-то людей. То подруг, то каких-то мужиков… Тогда мне даже был заказан вход на кухню. Господи, я порой по три-четыре дня не ела ничего, Рэй! Я не могла обычного бутерброда даже сделать. Просто не было такой возможности. Питаться можно было только в школе один раз, но и там всё было за деньги, которые мне, конечно же, никто не давал… Доступ к еде у меня был только в те редкие дни на неделе, когда никого не было дома. И то мама уходила кутить, и от мыслей, что она где-то сейчас пьяная с кем-то чужим, сердце кровью обливалось. Однажды меня грозились избить. Поддатый друг мамы как-то пришел ко мне в комнату и начал со мной разговаривать, а потом без причины разозлился и ударил меня. Я тут же закричала и начала его пинать. Он поспешно удалился, и мама сделала ему выговор, но почему-то… почему-то она следом сказала, что я дура! Даже не знаю, просто так. Ни с чего. И такие инциденты происходили регулярно. Каждый божий день я не могла заснуть. Воздух всегда был отравлен тлетворным алкогольным запашком и дешевым табаком, даже проветривание не помогало, хоть противогаз напяливай. А помимо этого еще и эти бесконечные – бесконечные, мать его! – разговоры. Они не прекращались, бывало, до пяти утра… И я не могла глаз сомкнуть! Потом, спустя долгое время, неожиданно мама начала объявляться дома трезвой и без друзей. Ко мне вернулась ежедневная пища. А спустя еще немного она познакомила меня с этим самым Робертом, который «спас маму», по ее же словам. Далее она уж и парикмахерскую открыла снова, и всё постепенно налаживалось. Ну и сейчас, спустя несколько лет, они всё никак не поженятся, кормят меня обещаниями, а Роберт пытается играть в строгого папашу. Жалкое зрелище.

– Боже мой… – Я с трудом сдерживал слезы. Рассказанное тронуло меня так, как еще ничто вовек не трогало. – Как ты после всего, что пережила, можешь оставаться в здравом рассудке? Это всё даже представить страшно…

– Это еще не всё, хе… – как-то депрессивно сказала Мирай, и я, толком не вслушавшись, резко обнял ее. Просто прижал ее голову к своей груди.

Она никак не ожидала такого порыва нежности.

– Что ты делаешь, Рэй?.. – спросила Мирай с улыбкой, и моя правая рука начала мерно поглаживать ее волосы.

– Обнимаю тебя. Прости, что так внезапно и нагло. Я даже не знаю, как это назвать. Может, сострадание? Это же наше первое объятие, ну, в этом мире?

– Д-да… Спасибо. Мне правда приятно…

Она хотела добавить что-то еще, но не смогла. Или не захотела. Бог его знает. Мне тогда было не до этого. Я был полностью заворожён ее тяжелым рассказом и в попытке отождествить маленькое, хрупкое тело с ужасной историей чуть не разрыдался прямо во время объятия.

– Слушай, Рэй, давай проветримся? – предложила Мирай после минут двух. Мы всё еще не отпустили друг друга. – Как вчера…

– Давай. Прямо сейчас?

– Угу.

– Хорошо. Тогда не будем терять времени.

Мы поспешили было удалиться из квартиры, но на пороге нас перехватил отчим Мирай. Ядовитая усмешка застыла на его губах, сорвалась реплика:

– И куда же ты ведешь мою дочь, парень?

Я немного смутился, но смог ответить четко и кратко:

– На прогулку.

– Хех. А ты, Мирай, не говорила, что у тебя есть ухажер.

Мирай бросило в краску, она сжала кулаки, и глаза ее гневно заблестели. В эту секунду в дверях кухни появилась Маргарет Прайс, вид которой прямо твердил, что внезапный шум ее раздражает.

– Что у вас там опять?.. – Мой взволнованный вид и украшенное пластырями лицо обескуражили ее. – О, Рэй, привет! Что с тобой стряслось?

– Его побили, – отрапортовала Мирай сухим голосом.

– Да, я защищал вашу дочь от хулиганов с улицы и, естественно, получил пару тумаков, ха-ха!

Взгляд моей возлюбленной тотчас же взлетел на меня. В нем горел странный блеск, а еще я прочитал какой-то упрек.

– Да ну? Правда, что ли? – обратилась Маргарет к дочери.

Мирай скорчила кислую мину и следом выпалила:

– Ага. Он… спас меня.

От этих слов мать как будто обомлела. На ее лице ярко проявились сентиментальные черты, и глаза забегали то на меня, то на дочь. «Что-то знакомое, не так ли?» – прозвучало у меня в голове, и я самодовольно ухмыльнулся про себя.

– Дай я тебя обниму, Рэй, милый! – И Маргарет кинулась мне на шею и достаточно плотно прижала к себе. – Мирай уже говорила о тебе вчера вечером… Ваше знакомство стало для меня неожиданным и очень приятным сюрпризом. Потому что я всегда знала, что ты хороший!

– Да ладно вам, миссис Прайс. Я просто помог, в первую очередь как человек. Во вторую – как джентльмен. Ну и в третью – как друг. Можно меня не давить, а то мне плохо уже…

– Да, извини. – Она ослабила хватку, и я высвободился из кольца ее мужицки сильных рук. – Но я, правда, невероятно рада вашей встрече. Вы были бы отличной парой!

«Уже сватает, уже сватает, господи!» – запаниковал я, но стойко выдержал натиск.

Мирай уже давно покинула диалог, присоединившись к своему отчиму в ряд зрителей, но ее опять бросило в краску – только на сей раз не от льющейся через край злости.

– Может быть. Не будем торопиться, миссис Прайс, – только и ответил я.

– Ой, поняла-поняла! Вы же гулять собирались, правильно понимаю?

– Да. – И теперь на моих губах заиграла злобная усмешка. – Но ваш муж встал у нас на пути. Можете его, скажем так, приструнить?

Такая смена ролей непомерно фраппировала Роберта. Стоило мне попросить Маргарет об одолжении, как его полное неприязни лицо уже не было видно спустя несколько секунд: нарушителя порядка «счастливых влюбленных» с крайней вежливостью оттащили на кухню. По мановению мощной женской руки он более не мог нам помешать. Мы с Мирай не стали мешкать и покинули квартиру.

* * *

Первым во время прогулки заговорил я. Это был вопрос про любимую музыку. Мирай ответила весьма живописно: во всех пышных красках, со всеми возможными сантиментами. Она сияла, пока говорила. А говорила она, конечно же, о Led Zeppelin, Linkin Park, Lostprophets, Alice in Chains, Three Days Grace, New Medicine и – вот так откровение – об Oasis. Это были ее самые любимые исполнители. Вкусы и вправду преобразились. И как-то так получилось, что потом мы еще около получаса слушали ее плейлист с ее же наушников. Я, в свой черед, рассказал о своих музыкальных предпочтениях, особенно подчеркнув, что мое сердце бьется в такт панк-рока и – какой забавный парадокс – оркестровой музыки. Однако от прослушивания отказался.

К концу тем о музыке и еще нескольких других незначительных мы уже проходили мимо той самой школы, где в этот же день ранее Мирай была «спасена» своим принцем в заснеженных сапогах. Она взглянула на здание многозначительно, губы изогнулись в брезгливом отвращении.

– Не любишь школу? – решил полюбопытствовать я.

Ее голова повернулась в мою сторону, и моему взору предстало лицо, полное неподдельного ужаса. Взгляд этот, донельзя пронзительный, прожигал душу насквозь, бурлил сердце так, что самому хотелось заплакать.

– Ненавижу, – скинула Мирай еле слышно.

– Почему? – Я начал рыться в памяти, пытаясь найти что-нибудь из прошлого мира, где Мирай могла ненавидеть школу, но тогда она о таком ни разу не говорила.

– Есть много-много, черт побери, дюжины причин.

– Например?

– Например? – В ее глазах сверкнула влага, и она смело посмотрела в мое выискивающее лицо. – Например, особенная, абсолютно безмозглая практика – практика так называемого стула позора. Когда ученик в чем-то провинится, его садят на стул, который обычно находится в центре класса, у доски. Директор или его заместитель начинает костерить беднягу так, как это позволяют «гуманные правила». Конечно, ни о какой гуманности в подобном унижении речи быть не может. И однажды я провинилась… Представь себе, в один день я умудрилась опоздать, неправильно ответить на заданный учителем вопрос и не сдать домашнюю работу, потому что забыла ее дома. А знаешь, почему я забыла ее дома? – Заметив, как особенно внимательно я вслушиваюсь, она будто раздвинула границы и стала более раскрепощенной. – Из-за боли. Середина ноября. Тогда у меня заболел живот, сильно. Еще утром я хотела отказаться от завтрака, потому что вообще не хотела. Но мама настояла, и я все-таки поела. Потом невыносимо кольнуло в животе, будто вспороли его разом. Мне стало так плохо, что я хотела было попросить маму оставить меня дома, но та просто дала мне таблетку и отправила в школу, ну а домашняя работа вылетела из головы, разумеется. В тот год зима настала неожиданно, на улице уже было около пятнадцати градусов мороза, а я шла, не торопясь, к остановке. Живот колол невыносимо, мне буквально хотелось выблевать свои кишки наружу. Их будто жестко накручивали на раскаленную трубу, словно секатором разрезали ткани изнутри. И так всю дорогу до остановки. А еще и автобус опаздывал. Одета я была не по-зимнему: тонкая осенняя куртка, школьные брюки, под ними подштанники, простые носки, ботинки отнюдь не для снега. В общем, мне было по-настоящему холодно, когда я шла, и потом, когда ждала на остановке. Я смотрела на проезжающие мимо машины. Смотрела – и хотелось спать. Так меня в сон еще не клонило никогда. Тот день ненавидел меня. Он просил, умолял пропустить его. Ветер прямо-таки шептал просто вернуться домой и поспать. Живот всё болел, таблетка не действовала, мне становилось хуже. Хоть отрубайся, черт возьми, на той гребаной остановке. Может, так было бы даже лучше… Наплевав на всё: на боль, на школу, на машины, на людей – на всё-всё-всё! – легла бы и уснула. Сознание, может, потеряла бы. Настолько тот день был ненавистен мной, а я – им. Но автобус всё же приехал спустя десять минут. Десять минут, Рэй… – Она вдруг вцепилась своими бледными руками в лацканы моего пальто. – Десять минут удушающих страданий! А затем я приехала в школу, и стул позора уже ждал меня. Это было ужасно, я слов не нахожу, чтобы описать всё, что тогда чувствовала.

У меня же не нашлось тогда слов, чтобы как-то отреагировать на только что услышанную тираду. Единственное, что я мог делать, – это сдерживать себя от слез. Мне очень сложно воспринимать всякие отвратительные вещи, которые происходят с любимым человеком. И каждый раз, когда я слышал подобные истории от Мирай (хотя и менее скверные) в прошлом мире, мне хотелось убить себя за то, что просто не знал, что говорить. Я мог только обнять, погладить по голове и тихо, полушепотом причитать: «Пожалуйста, не переживай, я буду рядом, я тебя не брошу». Это был мой максимум. Иногда, когда новости были менее шокирующими, из моих уст можно было услышать какие-то советы. А сейчас ситуация особенная.

«Что мне отвечать? Обнять ее? Дать совет? А к чему он? Что мне делать?!»

Во мне творилось черт-те что, в одно мгновение я мог просто сорваться, но Мирай сама обхватила меня руками и уткнулась носом мне в грудь.

– Успокойся, Рэй, – сказала она, успев отойти от гнусных воспоминаний. – Тебе не обязательно всегда что-то отвечать на мои рассказы. Мне достаточно и того, что ты просто выслушиваешь, ведь мне всего лишь нужно выговориться.

– Д-да. Хорошо. – Мое сердце немного усмирилось. – Но я все-таки скажу, что это омерзительно. До сих пор не верится в то, что ты сохранила свой рассудок. Сколько у тебя еще подобных историй?

– Достаточно. Но не хочу больше вспоминать. В другой раз, может, расскажу.

– Ладно. С тобой всё в порядке сейчас?

– Вполне. Спасибо за заботу. – Мирай грустно улыбнулась и выбралась из моих объятий.

– Извини, – обратился я, – но неужели в этой школе всё так плохо?

– Ну… в столовой неплохо кормят. На этом всё. Остальное – дерьмовая хрень.

– Любишь же ты выражаться…

– Что-то не нравится?

Я вздохнул.

– Нет, всё нормально. Продолжай.

– Хуже учителей, чем в этой школе, я не встречала. Честное слово. Один интереснее другого. Только учитель истории, по-моему, заслуживает особенного котла в аду. У него есть паршивая привычка высмеивать учеников за всякую мелочь. Например, неправильный ответ. Ненавижу, когда учитель цепляется за мой неправильный ответ на уроке, а потом всё оставшееся время напоминает об этом, заставляя класс смеяться. Мне вот несмешно совсем. Хочется придушить эту крысу прямо там, в кабинете.

Мирай разошлась не на шутку. Каждое ее слово было наполнено ядом, каждое предложение произносилось с сардонизмом в голосе, от нее прямо-таки несло токсичностью. Но что-то в этом по-бунтарски вспыльчивом монологе меня привлекало. Что-то заставляло внимательно слушать, сопереживать и пытаться находить слова поддержки.

Мирай продолжала:

– О классе я вовсе молчу. Наверное, ты знаешь, что я по натуре своей нелюдимый человек. А мои одноклассники, эти куски ферментов с именами, даже уже узнав об этом, забывают в течение дня. Да что уж там – они издеваются! Насмехаются, уроды! Вот, к примеру, говорили мне: «Десять долларов, если скажешь „привет“ или еще какую-нибудь фразу». Я им что, социальная шлюха? Почему они вообще пристают ко мне? И ведь постоянно без намека на дружбу в голосе. Лишь бы поддеть, лишь бы посмеяться с «обезьянки». Выблядки. Я просто хочу посидеть в спокойствии. Если мне внезапно понадобятся друзья, я, наверное, буду в состоянии с кем-нибудь заговорить. Но не надо донимать! Как же это бесит, Рэй!

– Успокойся, пожалуйста, – сказал я мягко, но со строгой физиономией. – Хватит уже с тебя. Пойдем отсюда.

Мирай устало потупила взгляд, красиво закусила губу и, поддержав меня, направилась со мной в сторону ближайшего кафе, где мы решили перекусить.

По пути она попыталась закурить еще сигарету, но эта попытка была прервана моим очень уж страшным, напуганным взглядом. Стоило мне только направить этот свой взор на ее руки, как она сразу поняла, что мне ее привычка не по нраву. Тогда зажигалка была убрана в глубокий карман, а сигарета – к своим сородичам. До кафе оставалось каких-то двести ярдов.

Во время еды мы снова заговорили о личном. Теперь – об увлечениях. С кроткого девичьего языка слетело:

– Мне кажется, что твое увлечение музыкой и отсутствие каких-либо инструментов никак не вяжутся между собой. Ты как вообще подпитываешь свою страсть, скажем так?

– Ну… в последнее время я не занимался музыкой, от слова «совсем», но в прошлой реальности у меня была подержанная гитара дома и дряхленький усилитель, на котором я сильно выкручивал гейн и выплескивал всю меланхолию. Так я напоминал себе о… – «…тебе», хотел было сказать я, но в нужный миг сообразил, что нельзя. Она ведь не знает о том, как же я все-таки попал сюда. Как виновницей этого стала она. И знать ей об этом вовсе не обязательно.

– О чем?

– О былых днях, когда я еще мог сыграть что-то стоящее, – закончил я. – Мрак тот еще, конечно… Но к черту это, я еще подумаю о покупке гитары здесь, а ты скажи мне, какие же увлечения есть у тебя.

– Я не знаю, у меня не так много увлечений, – сказала Мирай, высушив свою чашку кофе.

– А какие есть?

– Фотография, рисование и стрельба.

– Стрельба? – «А вот это уже интересно».

– Да, мой папа был охотником, а когда он умер, мне захотелось опробовать его увлечение. Ну, понравилось, затянуло…

– В животных стреляешь?

– Нет. Я животных люблю. Они же невинны, оттого и прекрасны. Стреляю по всяким вещам: железякам, банкам, бутылкам и так далее.

– Понял. Продемонстрируешь как-нибудь?

– Да, могу. На выходных, к примеру. В воскресенье.

– Куда пойдем?

– На свалку на окраине города. Знаешь же такую?

– Знаю-знаю. Туда на автобусе ехать полтора часа.

– Угу.

– А где ты оружие хранишь?

– В сейфе отчима дома. Ему, кстати, нравится мое увлечение. Но это, впрочем, не делает ему чести. Однако за ружье ему спасибо. Я никогда не прощу матери продажу ружья отца… Раз нужны были деньги, то не стоило закрывать парикмахерскую и выставлять на продажу всё, что плохо лежит!

Злоба снова закипала в ней, так что я быстро решил остудить ее.

– А что с фотографией? Фотограф, что ли? – спросил я с легкой насмешкой.

– Да. Фотик есть у меня в комнате, в ящике. Покажу тебе в другой раз. Может, возьму, кстати, когда на свалку пойдем. Поделаем фото, так сказать, на память, хи-хи.

И лицо ее расцвело самой яркой улыбкой, которую мне доводилось видеть. Но тотчас же ее сменило грустное закусывание губы.

– Что-то не так?

– Да нет, просто задумалась о своем. Не важно, такое бывает. Ты видел мои рисунки?

– Нет.

– Я тебе тоже как-нибудь покажу. Та я, которую ты знаешь, рисовала же в прошлом?

– Да, она любила живопись. Помню, как подарил ей на день рождения прелестнейший портрет.

– Портрет ее самой?

Я одобрительно кивнул, и снова лицо моей собеседницы засияло, только на этот раз ничто не испортило эту искреннюю радость, и мы так и вышли из кафе.

Гуляли еще долго. Вскоре наши тени растянулись на дороге. Холодно не было, хоть руки немного замерзали. Прохаживаясь по мосту, я непроизвольно остановился, и взгляд мой, безучастно скользнув по возлюбленной, потерялся на небе и паре розоватых клубов облаков.

Я засмотрелся на это небо. Изучал так, будто годами не видел его и очень долго ждал, чтобы снова узреть эту красоту. Оно разбередило меня настолько, что я случайно обратился к Мирай:

– А помнишь, как… – И тут же прервался. Помнит она, как же. На лицо мое набежала тень.

– Помню что? – спросила Мирай, в ее зрачках появилась тревожность. – Я с тобой знакома всего лишь один день, не забывай.

– Прости. Я просто задумался о своем. И такое бывает.

– Эх. Ну ладно. – Она подняла голову в сторону закатного солнца, и ее щеки запылали под морозными багряными лучами. Глаза как будто бы заблестели какой-то надеждой, и с томно напряженных губ упало: – Скоро стемнеет. Мне уже как-то холодно. Давай пойдем домой?

– Давай. Устала?

– Ага.

И в последний раз окинув взглядом облака, я с Мирай медленно стал волочиться в сторону дома.

По дороге много мыслей роилось в голове, так что, думаю, я выглядел со стороны потерянным. Сияние розовых снегов заворожило меня. Невообразимая легкость дыхания – тоже. Девушка подле руки так же не осталась без внимания моих искрящихся глаз. Всё кругом меня радовало. И я даже не знал почему. Просто было хорошее настроение. Сегодня много узнал о Мирай. Действительно, бо́льшая часть вещей в ее характере и жизни переменилась. Не мог утверждать, что мне это нравилось или не нравилось. Слишком мало времени еще прошло. Однако отрицать того, что я заново влюбился, было нельзя, ведь я снова ощущал то самое волнение сердца! И как же оно по-странному превосходно! Как же… как же здорово все-таки жить! Чувства распирали мою душу в те минуты. Мирай этого не слышала, не знала, а мне было так хорошо!.. И так весь путь.

Проводив ее до квартиры, я был удостоен прощальных объятий, а после вернулся к себе домой, точно как вчера: с тем же бодрым духом и щекочущим трепетом миокарда.

Уже в квартире, включив от скуки компьютер, я увидел сообщение от Неистового Феникса в «Дискорде».

На этом наш маленький диалог закончился: он заблокировал меня. Мой сонный разум это событие никак не потревожило. На часах к тому времени уже доходило одиннадцать, ничего делать не хотелось, и я провалился в беспамятство.

Я помню чудной сон, что привиделся мне той ночью, до мельчайших деталей. Всё началось и закончилось в воздухе. Я стою на дирижабле, золотимый багровым светом вечерней зари, овеваемый какой-то зимней прохладой. Мне нехолодно, но одет я по-осеннему. Казалось, что высота, на которой я нахожусь, невозможна для такого аэростата. Очень высоко – я мог проходить от одной части поверхности судна к другой без опасения для жизни (более того, мне подвластны законы гравитации, я могу буквально парить в воздухе по собственному желанию, точно какое-то эфирное существо). Внизу виднеется как будто бы на земле пелена облаков, окрашенных под стать закату. Я на секунду вдыхаю воздуха, – на удивление, дышится легко; в один момент даже думается, что легче, чем где-либо еще. После этого я прыгаю. Мои ноги твердо приземляются по центру надувного корпуса дирижабля. В воздухе меня неожиданно сковывает невыразимое ощущение пустоты, одиночества в пространстве, словно в космосе. На высоте, которую не могут осилить даже сильнейшие из птиц, сердце мое ликует при виде ранее недоступного великолепия небес. Я прыгаю еще и возвращаюсь на то же место – снова пустота настигает меня всего, внутри всё точно сковано капканом. Бессмертная красота, граничащая с вечным уединением души. Выше – еще грустнее, ниже – гибель. «И что же я тут делаю?» – думается мне. И вдруг по всему телу пробегает леденящий холод – трепет, что в последний раз я испытывал только рядом с одним человеком…

Я оборачиваюсь – и на фоне прелестнейшего, но бессмысленного пейзажа рдеющего неба стоит, мило улыбаясь, Мирай. Ее глаза смотрят с ранее мной неведомой теплотой, точно на первую юношескую любовь. Она настолько очаровательна, что сначала мне даже кажется, будто сам закат явил передо мной свой лик.

Нам даже не приходится что-либо говорить. Между нами будто бы прямая линия – любые мысли доходят в мгновение ока. И эта волшебная телепатия, на радость, совсем не подводила (не припомню, чтобы мой сигнал хоть раз не приняли или чтобы я не принял – ее).

Мирай предлагает станцевать. Да, танец. Она, по всей видимости, обладает теми же нечеловеческими способностями, что и я, так что мы спокойно можем исполнить какой-нибудь фантасмагорический вальс. Вмиг эта пигалица вспархивает на несколько футов, застывает в воздухе и – будто бы дотоле я не чувствовал ее такой воздушной – тотчас же протягивает мне руку, расплывшись в улыбке, от которой не устоял бы ни один прекраснейший эндимион[29]. И стоило ей только это сделать, как вся атмосфера неизбывной тоски и бесконечной пустоты вокруг разбилась в одночасье. Я поражаюсь на секунду, протягиваю ей в ответ руку, как к Богу – Адам, и собираюсь станцевать с ней под ласковый аккомпанемент величественной просторной высоты – под музыку, неуловимую ухом, но четко ощутимую на метафизическом уровне; проще говоря – музыку высших сфер.

Я взвиваюсь в синеву неба, присоединяясь к своей возлюбленной, и сразу же становлюсь свидетелем бесконечного торжества красоты, которое вряд ли может даже присниться или прийти под сильнейшими галлюциногенами: солнце стремительно затухает, а наши лица переливаются красным оттенком; вверху – чистейшее синее небо, лазурный атлас, готовый с минуты на минуту обратиться в глубокую космическую тьму, пылью рассыпав на своде рой блистательных звезд, и я уверен, что они смогут восхитительно воспеть своим ярчайшим сиянием всё великолепие момента слияния в танцевальном вихре наших с Мирай сердец. Очень низко под нами, точно волны в море, пенятся облака, не давая и шанса взглянуть на то, что происходит еще ниже. А может, и не происходит там ничего? Вдруг под облаками – пустота? Ну и пусть! Сейчас никому до этого нет дела. Особенно мне и Мирай.

Во мне словно ропщут голоса столетий, неизъяснимая сила тут же охватывает меня – я чувствую себя всемогущим. И от нежной пигалицы напротив исходит такая же сила. Всё стало ясно: весь этот мир в данный момент принадлежит полностью нам. И тут я слышу: «Танцуй, как Терпсихора, наполни каждое движение душой, в безграничный полет улетай!» Эти слова – мои. И вот мы начинаем наш воистину головокружительный воздушный вальс.

Ее глаза мерцают, подернутые влагой, с розоватым оттенком, и настолько они выглядят счастливыми, настолько сияют, что моего воображения совсем не хватает представить себе, что же за блаженные видения таятся за ними. Мой взор ни на мгновение не отцепляется от ее, думаю, он полностью отражает всё, что видит перед собой. Мы неутомимо кружимся в воздухе – и голова не кружится. Сплошное веселье и ни с чем не сравнимая радость любви. Эти захватывающие движения в воздухе продолжаются около трех минут, после чего мы приземляемся на дирижабль и продолжаем свой танец уже там. Рок-н-ролл, джаз, блюз, вальс – я даже не знаю, как можно охарактеризовать наше кружение. Оно совмещает в себе все зажигательные стили, но моментами успокаивается и начинает играть превосходная медленная композиция: во время переходов мы аккуратно рассекаем воздух, сохраняя прежнюю скорость. Это, правда, сложно описать, и я уже совсем не говорю о чувствах! Непередаваемое бурление во мне заставляет разум находиться одновременно в двух состояниях: мечтательном и приземленном. Я желаю, пока Мирай описывает фигуры, быть рядом с ней каждую секунду, думать о ней, наслаждаться ею и подслащивать ее пируэты своими. Таков наш танец. И длится он всего несколько минут – но для нас это целая вечность. Вечность торжествующей красоты и движения жизни. Последнее, что я вижу, прежде чем пробудиться, – ее счастливая, полная удовлетворения улыбка на горящем фоне небес. А после – потолок своей спальни.

– Мирай, я люблю тебя… – прозвучало вдруг в могильной тишине комнаты. За окном уже вовсю кипел рассвет[30].

Глава седьмая

Встреча

«Уже не спишь, Хэмфри?» – донесся голос из ниоткуда.

– Снова ты… – Я озлобился. В комнате было пусто, но никого и не должно было быть. Такая связь между нами уже случалась.

«Это я, верно, – спокойно, даже с какой-то хитрой усмешкой ответило нечто. – Ты уже два дня провел в новой обстановке. Что скажешь?»

– Урод ты, вот что я скажу! – Я присел на постели, и лучи восходящего солнца обожгли мое лицо. – Обманщик, двуличная тварь!

«Кричи сколько хочешь, меня это сильнее забавляет. Но, как я успел поглядеть, ты и не особо-то жалуешься. Намерился вернуть себе прежнюю жизнь! Какая прелесть. Я буду всегда смотреть за тобой, знай это. И если у тебя получится принести мне то удовольствие, которого мы, бесплотные создания Божьи, лишены, бывает, десятилетиями, то тебя будет ждать сюрприз. Не скажу какой. Однако тебе понравится, гарантирую».

Последнее слово он произнес медленно, почти по слогам, выделяя среди остальных.

– По барабану мне. Катись отсюда, выродок!

«Как скажешь. Я всё равно ненадолго явился. Сообщу только напоследок, что день сегодня обещает быть интересным. Ты же ведь так многого не знаешь…»

На этом какие-либо звуки перестали слышаться у меня в ушах и вокруг снова воцарилось безмолвие. Оно казалось поистине волшебным в комнате, залитой фантастическим утренним заревом. Только я не был в настроении оценить эту красоту. Экран телефона, к которому я лениво потянулся к тумбочке, показал «07:48».

Просидев еще пару минут, я встал с постели и пошел делать свой извечный утренний ритуал. После умывания и завтрака меня внезапно осенила идея прогуляться по городу. Просто так, одному. Пока я одевался, неожиданно стало грустно оттого, что я до сих пор не выпросил номер у Мирай. Мог бы, конечно, найти ее страничку где-нибудь на «Фейсбуке»[31], но почему-то этот вариант был откинут куда подальше, в закрома сознания. Думал, что не премину записать свою любовь в контакты при следующей встрече. С таким светлым пунктом в планах я и покинул квартиру.

Пока шел к автобусной остановке, поглядел на окно квартиры Мирай, и внутри возникло резкое желание встретить ее сейчас же. Но вряд ли бы эта пташка ранним жаворонком вспорхнула из своего гнезда поутру только для того, чтобы увидеть мое мутное лицо и спросонок сказать: «Доброе утро, Рэй». А ведь такое уже когда-то случалось! В прошлой реальности нам неоднократно приходилось встречаться и в семь, и в восемь часов утра возле наших подъездов, чтобы напополам разделить такую сказочную и неповторимую романтику восхода дня. Какие же мы были непутевые повесы! Сила чувств – и такие решения. Что поделаешь, сердцу ведь не прикажешь, мы просто непомерно были больны любовью. Дорогого стоят те дни, и сейчас я бы всё отдал, лишь бы повторить хотя бы один – тот, где разные непринужденные фразы дышали бы самой явной радостью и счастьем; где мысли друг о друге соблазнительно занозили бы наши сердца; где веселое расположение духа можно было бы приписать одному только соприкосновению наших взглядов[32]. Впрочем, это всё возможно было повторить в новой реальности, но я думал, что этот план пока работает исключительно наполовину – с моей стороны.

Не успел я опомниться, как ноги уже довели меня до остановки, а автобус – тут как тут. Я вошел, всё еще порабощенный раздумьями, в сущности не видя перед собой никого и ничего. Так встал на свободное место у окна и продолжил туманно взирать куда-то в пространство.

За окном вовсю искрился далекий пейзаж: небоскребы в свете восходящего солнца – таков был первый его брошенный пламенный взор, что я заприметил, успев оторваться от своих мыслей.

– Красиво… – Губы воспроизвели эту фразу, но едва ли кто ее услышал, даже я сам.

Я окинул взглядом салон автобуса. Право, хоть время от времени и возникает любопытство отдельными людьми, но тогда это был по-настоящему заурядный автобус: на сиденьях находились в основном пассажиры в возрасте, однако были и пустые места; многие из стоящих подчас поглядывали на них, только садиться вовсе не планировали. В любой иной день я бы сказал: «Не понимаю таких людей. Если есть место – так садись!» Но в той поездке и мне самому не хотелось куда-либо приземляться. И даже не знаю почему. Наверное, у каждого есть свои причины не садиться на свободное сиденье в автобусе. Что касается самого контингента проезжающих со мной, то тут всё было серее серого: одни, похожие на меня, так же отстраненно смотрели в окно, сражаясь с зевотой; другие осматривали попутчиков так, словно без этого их поездка окажется неудачной вылазкой; третьи дремали; ну а оставшиеся либо болтали между собой (если говорить о парочках), либо слушали музыку и вдумчиво смотрели в телефон. Самый обыкновенный автобус. Ничегошеньки интересного. Кроме одного угрюмого мужчины, стоявшего возле дверей.

Зеленые глаза его нащупали меня среди пассажиров, сердце мое участило свой бег, и будто бы ледяной кол начал пронизывать кишки. От неожиданности встречи с этим человеком я поневоле выдавил смущенную лыбу, но стоило этим болотным зрачкам блеснуть высокомерным презрением, как улыбка моя была тотчас сжевана и лицо стало красным, как мак. Однако в выражении лица человека по ту сторону автобуса проскользнула надменная радость. Радость, я точно знал, – за то, что меня выпнули из института.

Мы не перекинулись с ним ни словом. Зато как бы общались глазами. Сначала в его взгляде читалось что-то вроде: «Получил свое, сопляк?» – а в моем в ответ: «Да, конечно». Далее, через несколько минут, он выдал: «Ты мне больше не интересен. Продолжай гнить дальше в своем лоботрясничестве» – «Да ну, думаю, у меня всё потрясно», – весело ответили мои глаза, а прямая линия губ деформировалась у краев – они слегка поднялись.

Более я не находил нужным смотреть на эту крысу. Когда руки достали из кармана телефон, внимание мое к ней окончательно было утрачено. Теперь я был занят внезапным уведомлением. «Фейсбук»[33]. Заявка в друзья – Мирай Прайс.

«О, серьезно?» – изумился я и принял заявку. Далее мне пришло сообщение:

Естественно, я ответил положительно. И только после этого мне вспомнилось, что действительно – она уже встала, причем сто пудов за полчаса до заявки в друзья, ведь ей надо в школу! А сейчас она наверняка идет прямиком к автобусной остановке, чтобы подхватить тот же маршрут, по которому движусь я. «Дурак! Надо было остаться и предложить проводить ее до школы!» Но автобус уже давно уехал от моего дома, а следовательно, никакой утренней встречи с Мирай не будет.

Разбередив сонный мозг пылкой агрессией в свою же сторону, я вышел на ближайшей остановке. У дверей продолжал стоять Ратрин, только я не удосужился посмотреть ему в глаза напоследок, однако затылком почувствовал их токсичный след на себе. Они чуть ли не прожгли мою кожу сзади – на лбу выступила неприятная испарина. Как только я покинул автобус, морозный бодрящий воздух обдал щеки румянцем. Глубоко вздохнув, я поплелся в сторону школы Мирай.

Я проходил мимо продуктовых магазинов, когда народу на улице было раз-два и обчелся, хотя за витринами активно мелькали силуэты. Меня внезапно догнал невысокий мужчина лет тридцати, с длинным черным хвостом, торчащим из-под плотной енотовой шапки. На нем красовалось изящное кожаное пальто, под ним – шерстяной коричневый свитер, утепленные брюки каштанового цвета и зимние туфли. Прохожий этот выглядел крайне уверенным и всем видом своим внушал, как это бывает у юношей, какой-то первобытный страх.

– Слушайте, мне кажется, я вас знаю, – сказал он, войдя со мной в один темп ходьбы. И тут же мне показалось то же самое.

– Вы кто? – спросил я, насторожившись.

– Да так… Давний друг ваш, – ответил неизвестный таким тоном, будто уже готов зарезать меня на месте.

– Я думаю, что вижу вас впервые. Или нет… Голос ваш знаком очень. Может, мы где-то пересекались?

– Ха, точно-точно! – беспечно произнес он. – Пересекались, еще как! В игре одной. Турнир из-за тебя всрали, вот недавно совсем. А вместе с ним и двадцать пять кусков зеленых, эх!

Я прекратил идти. Вместе с шагом чуть не потерял пульс. Рот мой раскрылся, но звуки не шли.

– Что, память отшибло, Рэй? – произнес Феникс. Это был он. И только после этих слов я распознал его.

– Ты… ты… – бормотал я, дрожа. – Ты что, со мной в одном городе живешь?

Феникс расхохотался.

– Ну конечно, дурень! – бойко заревел он. – Забыл меня, что ли, совсем? Или ты и Гарри позабыл?

Ясно не стало. Что за день жутких встреч? Откуда Феникс знает Гарри? Но не успел я задать ему этот вопрос, как его могучие руки тут же схватили меня за воротник и ударили о ближнюю стену.

– Ты, ушлепок гребаный, – зарычал Феникс, – говори: почему предал нас? Что с тобой творится в последние дни?

– Я не знаю ничего. Ничего не знаю! – завопил я. – Мне сейчас совсем не до игр, пойми!

– Это не повод бросать команду! Мы готовились к этому турниру полгода! Ты и сам говорил, что тебе нет дела ни до чего, кроме игры!

– Прости, я не знаю, что мне отвечать. Отпусти, пожалуйста.

Феникс оторвал меня от стены, ударил об нее снова, после чего одним махом повалил меня в крохотный сугроб. Я не мог сопротивляться.

– Еще раз спрашиваю: где ты, мать твою, был вчера?

– Я гулял с девушкой! – ответил я честно.

– С девушкой, да? – Он рывком поднял меня с земли, установив на ноги.

– Да, – ответил я с отдышкой.

– Какой же ты все-таки zero, Рэй, – сказал Феникс так, словно перед ним очутилось глупейшее создание на земле. – Так ведь нельзя. Выиграл бы ты свои пять тысяч, тогда и потратил бы на девушку, а ты прежде всех нас променял на… бабу. Урод паршивый!

И он ударил со всей силы мне по носу. На мгновение почудилось, будто он его сломал. Благо, это было лишь первое ощущение. Пронесло. Тем более я даже устоял на месте.

– Прости… – только и обронил я. А после капли крови стали падать на снег. Мне сделалось очень больно и совестно.

– Сдались мне твои извинения! – крикнул Феникс и оскалился, точно волк. – Вспомни Гарри! Разве я не дал обещание? Обещание, в котором сказал, что буду валандаться с тобой и Адамом, который, кстати, наотрез отказался со мной общаться; что отращу волосы и сделаю прическу, как у самураев периода Эдо, в знак того, что никогда не забуду брата!

Тут у меня случился припадок. Боль ретиво заползла в мою голову и словно отложила там миллион болевых личинок – личинок с иглами и лезвиями, что впиваются в мозг ежесекундно, не давая и шанса на вздох. Опять… опять эти чертовы воспоминания! Но эта боль была такой силы, что прежние подобные вспышки – просто какая-то щекотка.

Я застонал, завыл на всю улицу, как будто бы меня разрывало на куски, будто бы в эту минуту меня избивали полчища тюремных надзирателей со стальными дубинами – били по ногам, рукам, по пальцам, по груди, животу, черепу, – и вот-вот я не выдержу, точно взорвусь кровавой бомбой в одночасье.

– Что за?.. Черт! – Феникс поспешил удалиться, пока я чуть ли не в конвульсиях бился в снегу.

Во время адских мытарств через иглы и лезвия боли неудержимым потоком лились воспоминания мне в мозг. И сразу в сознании предстал образ пиццерии, который приходил мне уже раньше, но теперь он стал ярким. Передо мной сидит Феникс, и я жму ему руку. Следом я встречаю его и еще четверых парней где-то на улице в летний зной. Далее он плачет где-то в помещении, мечется от одного угла к другому с ножницами в одной руке и локонами густых темных волос – в другой. Он что-то говорит мне, а я и слова разобрать не могу. Хотя… в один миг я слышу что-то про вшей и невозможность терпеть. Он бросает ножницы в стену и падает на пол, продолжая истерически реветь. После этой сцены пришла другая – где мы с ним фотографируем виды того самого озера, где утонул Гарри. Это была весна невесть какого года. И по окончании кадра последующие воспоминания ускоряются, они одно за одним всплывают с чрезмерной скоростью, превращая мое сознание в мутную кашу. В одну секунду, после бесчисленно пережитых событий, видения начинают тускнеть, образуя огненную виньетку. И пламя разгорается до тех пор, пока не сгорает к чертям последнее изображение – и не наступает тьма. Доброе большинство из увиденного я, конечно, запомнить никак не смог, но теперь оно всё хранилось у меня в голове.

В беспамятстве я услышал ненавистный голос: «Что, удивлен встречей с Кристофером Фоксуэллом? Ты сейчас отвечать мне не можешь, но я и так знаю, что ты шокирован. Знай, я управляю всеми твоими воспоминаниями об этом мире. Я их не стирал, а спрятал. Потихоньку открываю тебе их, и в эти моменты у тебя случаются головные боли, но это нормально. И тем они больнее, чем больше я тебе открываю, прими к сведению. Еще я влияю на сны – причем на твои и твоей ненаглядной! Теперь ты знаешь чуточку больше и, возможно, что-нибудь можешь предпринять в случае чего, хе. А пока поспи, Рэймонд Хэмфри».

Проснулся же я в больничной палате. Белесый потолок – первое, что увидел после мрака. Капельница в вене и пластырь на носу – второе. Ночь за окном – третье. Безупречное убранство комнаты, где я лежал, – четвертое. Ну и наконец – странное спокойствие на душе. Как будто всё недавно произошедшее – только сон. Однако на сетчатке глаза успела отпечататься встреча с братом Гарри. И, лежа в тепле, я уже совершенно невозмутимо воспринимал этот факт. Неистовый Феникс – это Кристофер Фоксуэлл, старший брат Гарри Фоксуэлла.

После гибели младшего Крист отрастил волосы и сделал прическу, как у японских самураев периода Эдо. Он знал, как умер Гарри, и не винил меня за это, в отличие от Адама. Наоборот, Крист захотел стать моим другом, а дальше я, словно воспевая дружбу с Гарри, подсадил его на игры, даже не думая о какой-либо вражде. Адама я потерял, но у меня остался он – Кристофер, старший брат Гарри, принявший рок судьбы. Мы уже давно дружим в этой реальности, а я об этом и не знал. Только новые воспоминания помогли понять. А есть ли толк от них? По сути, встреча с Кристофером была спонтанной, а конфликт остался неразрешенным. Возможно, мне стоит проверить сообщения в «Дискорде», когда вернусь домой. А сейчас вопрос: как я оказался в больнице?

В палату спустя некоторое время зашла Маргарет Прайс. У нее в руках был пакет, и при виде меня в сознании она уронила его, чувственно улыбнулась и сказала:

– Как же я рада, что ты в порядке. – И, подобрав пакет, подсела на стул возле кровати.

– Спасибо за визит, миссис Прайс, – ответил я. – А как я сюда попал? Помню только, как упал посреди улицы…

– Мирай тебе помогла.

– А?

– Не доезжая пару остановок до школы, она увидела тебя лежащим без сознания на земле и сразу попросила водителя остановить автобус. Тот послушался, она выбежала – и молнией к тебе. А дальше вызвала скорую, набрала мне, я – твоей маме. Кстати, твои родители заходили, как только тебя сюда поместили. И вчера тоже. Сегодня утром еще…

– Погодите, а сколько я тут уже лежу?

– Третий день уж. Врачи сказали, что у тебя крайне сильный ушиб мозга… Сначала подумали, сотрясение. В общем, это всё очень похоже на то, что ты неслабо головой ударился.

– Да вроде нет… – «Хотя меня били, но всё несколько фантастичнее». – Хе-хе, я сам не помню, если честно. Который час?

– Девять вечера. Я как закончила работу, так сразу сюда, как и вчера, как и позавчера. Мирай тоже тебя после школы навещает. – Тут она как-то хитро ухмыльнулась. – Думаю, если я ей позвоню и скажу, что ты очнулся, она тотчас же побежит сюда. Хочешь?

– Я был бы не против увидеть ее.

– Отлично. Тогда я сейчас же наберу ей. А ты пока поешь…

Маргарет начала доставать из своего пакета еще один, с чищеными яблоками, бананами и водой.

– Спасибо.

– Ну, подожди немного. – И она ретировалась в коридор.

«Три дня, значит. Получается, сегодня уже суббота». Никакие мысли особо не приходили. Еще бы, мне нужен был отдых после случившегося. Когда выйду на свободу – я не знал, но вспоминал о делах на завтра. «Какие у меня планы на воскресенье? Вроде мы с Мирай хотели поехать на свалку… Получится ли?»

– Она уже едет! – восторженно сообщила Маргарет Прайс, ворвавшись в палату.

– Хорошо, благодарю вас.

Я руками помассировал глазные яблоки и виски.

Она походила туда-сюда по палате, после чего сдержанно проговорила:

– Раз сюда скоро прибудет Мирай, то, думаю, мне нечего тут делать. Я тогда пойду!

Я молча кивнул и посмотрел в окно.

– Не забудь поесть, пожалуйста, – сказала на прощание миссис Прайс и растворилась в дверях палаты.

«И всё же… как Крист нашел меня? – всё размышлял я. – Это же явно не случайность, что он нагнал меня, когда на улице было ни души. Он выжидал момента. Следил за мной. Люди, конечно, бывают жуткими тварями! Однако не подумал ли он, что стал виновником чего-то большего, чем просто избиение? Даже если и так, всё равно же убежал в страхе. Побоялся того, к чему жизнь его не готовила. Прямо как я, когда его брат утопал в проруби… Только я не покинул труп».

Пока моя возлюбленная воодушевленно неслась сюда во весь опор, я ел оставленные ее матерью фрукты и предавался упадническим думам. Ко мне заходила медсестра – убедилась, что я пришел в себя, сказала мне что-то про предстоящую последнюю сдачу анализов и еще одну ночь в больнице, да и удалилась.

И вот я увидел Мирай. Она зашла со сдержанным строгим лицом, но стоило ей увидеть мое несколько задумчивое выражение, как серьезность тут же передала эстафету искреннему счастью. В руках у нее не было ни цветов, ни еды, ни напитков – ничего. Похоже, получила сообщение о моем пробуждении и сразу рванула сюда, как и говорила Маргарет.

– Рэй! – воскликнула она и подскочила к койке. – Всё в порядке?

– По крайней мере, живой. Благодаря тебе.

– Не смотри на меня так! – Давешняя строгость вернулась на дистанцию. – Я могла и не сидеть с той стороны автобуса, знаешь ли. Тебе просто повезло. Но… Господи, я так рада, что ты очнулся!

Она не плакала – только села на стул, прильнула к моему животу и закрыла глаза. Я тихонько погладил ее по голове, по волосам, по уху.

– Извини уж, что так вышло. Я и сам такого не ожидал.

– А что с тобой случилось-то? У тебя шла кровь из носа, когда я подбежала тогда. Тебя опять били? Опять Адам?

– Н-нет, это был не Адам. Меня побил брат покойного Гарри.

– Брат Гарри? – Мирай отреагировала так, будто впервые слышала о том, что у Гарри был брат. И ведь и вправду, Кристофер Фоксуэлл был лишним кусочком пазла в уже сложенном ранее изображении. Я не рассказал Мирай о нем во время откровения у нее дома. – Ты умолчал о нем тогда…

– Прости, дело в том, что я не вспомнил о нем до встречи.

– О чем ты?

– Фантомные воспоминания, – обозначил я объяснение. – Помнишь мой малюсенький приступ в пиццерии в день нашей первой встречи, когда мне пришло смутное видение прошлого этой реальности? Так вот, сегодня, стоило Кристу объявиться, мне резко вдарили сотни, тысячи воспоминаний. Это случилось после того, как он меня избил. Спросишь за что – отвечу: потому что я безответственная мразь, что предала команду и в день турнира пошла гулять с такой красавицей, как ты. Но это всё второстепенное. Главное, что́ вызвало такой резкий приток информации в один момент? – Выдержав небольшую паузу, я продолжил: – Я не знаю. – Это была новая ложь, которая послужила очередным снежком в обрастающем коме лжи. – Но факт остается фактом: я получил всю нашу историю с Кристом, от самой первой встречи до последней. И почему-то мне казалось, что последняя наша встреча в самом деле окажется последней. Однако и это не важно! Отвечаю на твой вопрос: я потерял сознание из-за этого самого урагана картин, всплывавших перед глазами. И да, конечно, это было невыносимо больно. Думаю, больнее этого я в жизни ничего не испытывал.

Мирай пробежалась пальцами по моему одеялу, задумчиво просканировала взглядом кровать, как бы собираясь с мыслями. На миг прикусив губу, она выдала:

– Ничего не понимаю уже. Это как-то всё слишком сложно, Рэй. Что с тобой творится – бог его разберет. И вроде хочется узнать, но это же всё совсем не соответствует логике, идет против устоявшейся реальности. Да ты и сам не можешь понять, что происходит, что уж там говорить…

«Везде, где бы ни появлялся этот черный ублюдок, логике места нет, – гневался я, выслушивая Мирай. – Он сам издевается над ней. Издевается надо мной, над всеми нами. Проклятый паразит! Нашел клоунов…»

Вздохнув, я разомкнул рот и, слегка приоткрыв зубы, промолвил:

– Если хочешь, могу больше не забивать тебе голову этими вывертами моей измученной башки. У тебя у самой своих дел невпроворот.

– Да нет, мне всё равно интересно, продолжай делиться! И еще… у меня есть одна новость. Ну как новость… Ей уже день.

– М?

– Мне вчера сон приснился, – начала Мирай как бы нараспев. Я внимательно прислушался. – Там были ты, я и еще какой-то мальчик. Мы втроем гуляли по гигантскому озеру на окраине города, и в один момент этот мальчик провалился под лед. Ты стоял как истукан первые секунд десять, а я взяла тебя за руку и потащила к проруби. Так мы вместе спасли этого пацана. А потом ты его ругал сильно, и я поддакивала… Скажи, Рэй: это ведь твоя прошлая реальность, да? А мальчик – это Гарри Фоксуэлл, верно?

Слова, некогда услышанные во мраке, враз прояснились в рассудке. «Так ты теперь и к ней полез, мудила…» – досадно произнес я про себя.

– Значит, сейчас к тебе приходят воспоминания, которым и вовсе нет места в твоей жизни, – сказал я, покачав головой. – Ну да. Что-то тут происходит. И лишь бы из-за меня ты не пострадала.

– Да ну. Это же просто сон. – Мирай держалась позитивно. – Возможно, созданный по твоим рассказам. Не обязательно же воспоминания из какой-то там параллельной вселенной.

«Ты-то так думаешь, а я правду знаю, – мысленно отвечал я. – И сказать не могу. С другой стороны, что Черныш – буду звать его так – ей сделает? Напрямую влиять на реальность он не в силах, а боль причинить может, только если завалит ее видениями, как меня. Да и это вряд ли. Сдается, что единственное его влияние на Мирай – это сны, не более. По крайней мере, я на это уповаю. А если у него есть какие-то нераскрытые козыри, пусть уж лучше сперва меня убьет, чем тронет ее!»

– Рэй, с тобой всё нормально? – Глаза Мирай смотрели понуро. – Ты опять помрачнел…

– Извини… – Я чуть ухмыльнулся. – Много думаю. Давай оставим эту тему.

– Хорошо. – И снова в светлых радужках вспыхнула искра задорности. – Перед тем как прийти сюда, я узнала у врачей, что тебя завтра уже выпишут.

– Ага. Мы хотели поехать на свалку, да ведь?

– Именно так. Позвони мне, когда отпустят. С утра, наверное.

– Надеюсь. Путь предстоит не очень-то близкий. Думаю, заглянем в кафе перед поездкой, ты не против?

– Поесть я люблю, так что только за!

– Вот и прекрасно.

Далее мы еще немного поговорили на прозаические темы, и к половине одиннадцатого палата опустела на одного человека. Я не знал, что мне делать, поэтому съел еще одно яблоко, банан – да и лег на боковую.

На часах доходило десять, когда я стоял у крыльца больницы и ждал возлюбленную. Ветер вяло пощипывал щеки, и было восхитительно дышать свежим воздухом после едких медикаментозных ароматов. Сердце приятно щекотал трепет предстоящей встречи. Не успело пройти и десяти минут, как на горизонте отчетливо стали видны черты знакомой фигуры. Только сейчас на ней было надето пальто наподобие шинели темного цвета и как будто бы оно выглядело жестче прежнего пальто; его ранее видеть мне не доводилось. Да и на голову впервые была надета вязаная шапка, которая превосходно подходила общему виду Мирай. За спиной у нее громоздился чехол для гитары. Она подходила всё ближе и ближе, и взор у нее сверкал таким же волнением, которое закралось в мой взгляд.

– С выпиской! – с запалом поприветствовала Мирай, и что-то звякнуло в чехле.

– Привет. Мы будем играть в уличных музыкантов? – с вычурной наивностью поинтересовался я.

– Ха, да, на свалке будем играть военные мотивы. Но сперва припоминаю: ты обещал кафе!

– Верно. Сейчас туда и направимся. Ну, пошли!

Мы бодро покинули территорию больницы.

Долго искать забегаловку не пришлось – первая попавшаяся и стала нашим недолгим пристанищем. Под душевные завывания Элтона Джона для себя я заказал капучино и блины с беконом, а Мирай попросила зеленый чай, глазированный донат и еще какую-то булку. Денег я не жалел, да и сумма не била по кошельку. Мы уселись за столик возле окна.

Пока Мирай что-то листала в телефоне, я рассеянно наблюдал, как белоснежные облака за окном медленно переползают от одного края окна к другому. Смотреть на эту черепашью гонку было занятием не особо отрадным, и уже спустя какие-то секунды безмолвие между мной и Мирай разрядил официант, который принес нам напитки и пару булок – одну с клубничной глазурью и дыркой, другую – без дырки и с шоколадной присыпкой.

– Ура, еда! – восторженно сказала моя подруга, взявшись за мягкое тесто. Я же пригубил кофе.

Мирай попробовала пончик – и на лице у нее выразилось неподдельное, странное удовлетворение, словно она держит не обыкновенный глазированный донат, а тот самый «золотой» канноли из Канзаса[34].

– Такая вкусная…

– На здоровье, – промолвил я, по-джентльменски кивнув.

Сделав еще пару глотков горячего напитка, я увидел, как нам несут мои блины с беконом. Их только-только поставили у меня под носом, а первый кусок уже полетел ко мне в рот. Да, я был невероятно голоден. Вчерашние фрукты ни в какое сравнение не шли с сегодняшним завтраком. А вдобавок еще и сметанный соус – объедение, честное слово.

– Рэй, а вот как ты думаешь: почему в пончике дыра? – спросила Мирай, откусив еще кусочек булки. – Как можно было допустить столь крупный недостаток в столь безупречном блюде?

– Я слышал, бывают пончики и без дыры, – прожевав, сказал я в ответ.

– Правда? И кто же те спасители человечества, что додумались залатать ее?

– Может, такие же привереды, как ты, но с умением готовить, – шутливо ответил я и заправился беконом.

– Надо как-нибудь поискать их заведения… – Мирай доела свой десерт и, вытерев рот салфеткой, стала дожидаться меня.

В целом перекус вышел хорошим. Я не почувствовал себя сытым после одной тарелки, но и заказывать еще желания не возникло. Мирай же очень даже наелась, так что душа у меня осталась спокойна. После этого мы направились на автобусную остановку, чтобы оттуда отправиться в полуторачасовое путешествие по городу. Потом нам еще предстоял путь пешком в десять минут до выбранного места.

Если для меня сесть в автобус представлялось делом обычным и даже до скуки рутинным, для Мирай это было сродни козням в адском котле. Она всей душой ненавидела общественный транспорт. Ненавидела скопление людей в нем, особенно их взгляды. Стоило ей только заметить свободное место, как она сразу занимала его, поворачивала голову к окну и больше никого вокруг себя не воспринимала.

Так случилось и в этот раз. Мы вошли в автобус и, когда двери еще даже не закрылись, тут же приземлились на два передних сиденья. И всё. Для юной пигалицы в салоне с этого момента никого, кроме нее и меня, не существовало. И именно поэтому она позволяла себе спокойно болтать со мной на разные темы, как бы успокаивая себя этим. Да, она нервничала, ведь факт присутствия такого внушительного количества людей давил на нее. Ее разум не мог забаррикадироваться ото всех, как бы Мирай ни старалась. Странно, конечно, но у нее это работало так: кругом ни души, но всё равно нервозно. А я только рад был отвлечь ее от автобусного общества непринужденным разговором. Да вот только в один момент разговор этот пошел совсем по другому направлению. Опять заговорили о семье Мирай. И о своем отце она старалась говорить как можно холодней.

– Он был не самым лучшим, не так много зарабатывал банкиром, но, по крайней мере, ценил меня и маму. Он не жалел денег нам на подарки, всегда ставил работу на второе место, а на первое – семью. Прилежный семьянин, словом. Любимый папа. Только надо было же ему податься в юристы!.. Ему как-то частный заказ перепал, ну, как раз поездка в Германию. Там и разбился. А знаешь ли ты, Рэй, что фамилия моя – это не его вовсе? Он был Даррелл Рейн, а не Прайс. Когда женился на маме, решил взять ее фамилию, потому что своей стыдился. Дескать, дождь – это вообще как-то уныло и, возможно, даже приносит несчастья… Он был весьма суеверным человеком и верующим, конечно… В общем, так и стал Дарреллом Прайсом. Ну и фамилия у меня соответствующая.

– Понятно… – только и выдавил я.

– Семья у нас была и вправду хорошая, – продолжала Мирай. – Почти примерная. Если бы только не ссоры, в последнее время участившиеся. Мама стала властвовать над отцом, а ему это не нравилось. В ход шли различные оскорбления и аргументы из разряда: «Ты даже фамилии родной своей стыдишься, мою взял – разве это не доказательство твоей незрелости?» О да, он был тем еще большим ребенком. Довольно наивным, в меру глупым, но когда надо – включал серьезность на максимум, и тогда его было просто не сокрушить. Строптивость его не перебивала упрямство мамы, так что я предполагаю, что он согласился принять тот заказ на выезд в другую страну лишь затем, чтобы дать маме отдохнуть. Вообще, мой отец как-то хотел переехать всей семьей в Россию. Не знаю почему, но ему эта страна очень импонировала. Возможно, что, если бы он был жив, мы бы с мамой сейчас были по ту сторону океана.

Мирай закрылась. После слова «океана» она чуть не заплакала.

– Понимаешь, я много раз в последнее время проклинала его за поведение – за то, что он всё меньше и меньше уделял внимание мне и маме: подолгу засиживался как бы на работе, возвращался домой поздно – бог знает, где он был на самом деле; завел друзей, уходил с ними в выходные отдыхать; на охоту всё чаще уезжать стал в свободное время. И я не понимала, почему он так делал. Однако теперь, думаю, поняла. Он осознавал, что, если ссоры с мамой так и продолжатся, развода не избежать. Да и сам он просто уставал от них, даже сильнее, чем мама. Потому и избегал ее, чтобы хоть на сколько-нибудь еще продлить ту недоидиллию. Только в его отсутствие мама сетовала на то, что «твой папаша забивает на семью». И сейчас я всё еще не знаю, можно ли было избежать конца…

Всё это время на нас то и дело пялились пассажиры автобуса. Но Мирай они не тревожили, как и меня. Хотя некоторые из взглядов буквально лапали нас, и они настолько были полны некоего отвращения, жалости и дикарского любопытства, что так и хотелось вскрикнуть на весь салон: «Хватит на нас смотреть, вы, уроды!» Однако я не решался такого сделать. Я и не знал, что́ отвечать Мирай, ей-богу, по-прежнему не знал, как реагировать на подобные откровения. Но моя ненаглядная уже говорила, что достаточно и простого слушания. И если ей от этого легче, то и мне спокойнее.

После всего высказанного я мерно гладил ее по прильнувшей к плечу голове. Она как-то успокоилась, и взволнованный мой взор одарил весь автобус просьбой: «Пожалуйста, отстаньте! Дайте человеку прийти в себя». Мирай в итоге задремала на добрых сорок минут, пока автобус не приехал на конечную остановку.

Мы вышли вместе еще с двумя женщинами. Впрочем, они исчезли в противоположной стороне от нашей цели. За городом, конечно, куда прохладнее и пасмурнее. Нас обдувало метелью, и ее напевы были печальными, но много хлопот она не доставляла.

Мы пошли вдоль небольшого поля, что походило на маленькую арктическую пустыню, с замусоренными оврагами, после чего завернули в чарующий хвойный лес и, пройдя сквозь него полмили, достигли-таки совсем безобразной и будто бы усопшей свалки. Тут и там на ней возвышались грубые металлические башни, груды металлолома тоскливо лежали всюду под снегом, который никто не чистил, казалось, с самого начала зимы, и меня всё время не покидало чувство запустения. Описывать там и вправду нечего, разве что – события, которые произошли далее, ведь именно здесь-то я и встретил Мирай Прайс, которую до этого дня не знал никто, кроме нее самой.

В один момент она достала из чехла старенькое полуавтоматическое ружье своего отчима. Оружие всем видом кричало о своем возрасте, но до сих пор нормально функционировало. Лицо Мирай махом посуровело.

– Рэй, будь добр, найди несколько банок и выставь их на ту башенку. – Она указала на неуклюжую четырехфутовую постройку из металла ярдах в десяти.

– Хорошо.

Я выполнил ее просьбу. На это потребовалось около трех минут.

– Ну что? Пора показать тебе, на что я способна.

Она встала в позу стрелка, глаза через мушку воинственно поглядели на мелкие баночки вдали. Я находился рядом, в пяти футах.

– Уши будешь закрывать, а?

– Не, думаю, выдержу.

– Хо-ро-шо.

И в секунду она нажала на курок. Пуля за пулей вылетали из дула, поражая мишени одну за другой. И в самой Мирай вдруг что-то переменилось.

Что-то обнаружилось в ее слабом, хрупком теле – необыкновенно живучее, о чем нельзя было догадаться, взглянув на ее внешность. Мирай стреляла с такой уверенностью и стойкостью, с какой вряд ли бы стал стрелять рядовой солдат в армии. Жадным до крови взглядом она как бы прожигала путь для пули, а затем нажимала на спусковой крючок – и эта самая пуля в мгновение пролетала по проторенной воздушной тропе всё расстояние до цели. Видно было, что каждый патрон в ружье Мирай использовался на стопроцентный успех – ни единого промаха не было мной зафиксировано за время ее стрельбы. Сама она так упорно и самозабвенно стреляла, что не заметила, как с нее слетела шапка. Вся эта завораживающая серия выстрелов продолжалась всего каких-то секунд пять. В качестве мишеней я выставил шесть банок. И за пять секунд их не стало… Я был точно сраженный молнией, со звоном в ушах.

– Ну, как тебе? – повернулась Мирай ко мне.

– Слушай, а твой отец… он был хорошим стрелком?

– У него было чему поучиться. Но то, что ты сейчас увидел, – результат трехлетних тренировок уже после его смерти. Если бы оружие не заедало время от времени, я бы стреляла еще лучше. Но, на удивление, сейчас оно сработало без сбоя.

– Прекрасно стреляешь, – кивнул я.

– Спасибо, – сказала она, не меняя интонации. Всё это время она была пугающе холодна. А шапку поднимать всё не решалась. Или еще не заметила потерю? – Хочешь попробовать?

– Я?..

Она впервые улыбнулась с поездки в автобусе. Но улыбка эта была с вызовом.

– Да. Это же так занятно! Попробуй же!

Она протянула мне ружье. Я, чуть помешкав, взял его.

– Никогда прежде не стрелял.

– Ничего страшного. Просто берешь, встаешь в стойку, ну же. – Она показала, как именно нужно встать, и я встал. – Потом приклад к плечу, далее прицеливаешься, ну и спускаешь курок. Не так уж и сложно. Только, думаю, сначала нужно перезарядить тебе его. Дай-ка…

Она заправила ружье и вернула его мне. Я повторил действия еще несколько раз и остался уверен в том, что запомнил всё. Мирай за это время уже подняла ранее отстреленные банки обратно на место. Моя задача заключалась в том, чтобы поразить хотя бы одну.

Под тяжелым взглядом моей маленькой наставницы мне на плечи невесомой снежинкой упало какое-то беспокойство. Тогда я еще и не знал, что это за тревога, и решил, что это обыкновенный страх облажаться (в принципе, доля правды в этом была).

Я глубоко вздохнул, сомкнул-разомкнул веки, еще раз сосредоточился на мишенях – и надавил на спусковой крючок.

– Есть попадание, – сказала Мирай тренерским тоном. – Давай еще!

– Я, серьезно, попал?..

Для меня этот факт стал откровением.

– Давай еще! – боевито продолжала просить подруга.

– Сейчас…

Я по кругу повторил то же, что и несколькими мгновениями ранее. Снова поражение целей.

– А ты меткий, – с гордостью подметила моя возлюбленная и потрепала меня по плечу. – Еще давай.

Я выстрелил еще три раза – и все как один успешные.

– Какой же ты молодец, Рэй! – ликовала Мирай с заметной одержимостью. – С первого раза так не каждый сможет! Горжусь тобой, горжусь!

И она кинулась мне на шею, а внутри я ощутил странное давление. Словно из меня воспитывают убийцу.

– Как будто на войну готовишь, – с иронией заметил я.

– Глупости, я просто впервые увидела подобный талант.

– Сразу видно, одно из увлечений – а горишь им как!

– Хи-хи. Конечно. Ведь я не бесполезная.

Я не принял во внимание последнюю фразу.

– Хе. Слушай, ты говорила, что у тебя фотоаппарат с собой будет…

– А, да! Он у меня с собой. Я его в чехол тоже положила, там места хватило.

Мирай достала старенький Polaroid из глубин темной материи.

– Сделаем фоточку? – игриво спросила она. Я положительно качнул головой.

На снимке, который мы сделали тем днем, на фоне заснеженной свалки стоят два подростка двадцати и семнадцати лет, юноша и девушка. В руках девушка гордо держит старое ружье, а на ее милом лице лежит печать самодовольного умиротворения. Юноша же с искренним счастьем смотрит в объектив, приобнимая свою спутницу, и еще даже не подозревает, рядом с каким человеком стоит.

Глава восьмая

«Голубой период»

Когда мы вернулись домой к Мирай (я решил заглянуть в гости), по всем комнатам на всю катушку разливалась старая, но заводная песня Dance, Dance, Dance группы The Beach Boys. Несмотря на плохое качество записи, чудная гармония ансамбля легко вызывала невольное желание подвигаться. И как раз под эти танцевальные мотивы в зале отплясывал Роберт Милликен, пока Маргарет ровняла челки своим клиентам.

Еще на пороге мы заметили, как вся кухня была затуманена табачным дымом. Еще в ней что-то негромко шипело, и я заключил, что отчим готовил, но по запаху было не различить ничего. Мы решили не соваться туда и без лишнего промедления прошли мимо зала, где нас застал Роберт. Он пытался ритмично двигаться – и, по правде, у него выходило недурно. По крайней мере, не хуже, чем курить на кухне.

– Эй, Мирай, с возвращением! – крикнул Милликен падчерице, продолжая ломаться в такт музыке. – Хорошо постреляли? Оу, опять этот обормот с тобой?

– И вам добрый день, мистер Милликен.

«А неплохо танцует старик!» Если раньше он вызывал у меня раболепный страх, то в сию секунду – исключительно необоримый интерес. Мне вдруг захотелось узнать его побольше, ведь в тот момент Роберт казался поистине добродушным мужчиной. Нет – он и был добродушным мужчиной.

– Слушай, парень, давай поговорим наедине? – сказал он мне. – Я громкость поубавлю. – И мелодичный шум и впрямь притих в два раза.

– Сейчас?

Подобное предложение от человека, который как пить дать хотел скорее выставить меня за дверь своей квартиры при прошлом моем появлении, поставило меня в легкий ступор.

– Да, на кухне, у меня там как раз сейчас блинчики приготовятся.

– Боюсь, я уже ел их сегодня на завтрак.

– Ничего страшного, всё равно мне надо с тобой кое-что обмусолить. Ну же, пойдем! Мирай, а ты пока побудь одна, подожди своего разгильдяя немного.

Роберт подошел ко мне, потрепал по плечу и повел за собой в сторону кухни. Мирай проводила нас ядовитым взглядом, так и не сказав ни слова. Позже прошла в свою комнату, покуда я забрел в самую вонючую кухню из всех, в которых мне доводилось бывать.

Роберт жестом указал на стул, и я сел. Запашок был ужасен настолько, что обжигал ноздри. Сидушка стула была мягкой, но, невзирая на это, непременно хотелось встать и выйти вон. Однако хозяин квартиры не позволил это сделать и уже снимал блины со сковородки. Положив парочку на тарелку и невозмутимо поставив мне их перед носом, следом наложил порцию и для себя.

– Ты будешь с вареньем? – спросил он у меня.

Я не ответил, будучи оглушенным качеством приготовленных лепешек. Они были подгоревшими.

– Значит, с вареньем, – вежливо сказал Милликен, достал из холодильника баночку вишневого джема и аккуратно поставил ее передо мной.

Я продолжал хранить молчание. Он сел напротив меня, покачивая головой под уже новую композицию всё тех же The Beach Boys – какие-то гавайские мотивы.

– Ну, парень, гляжу, ты решил приударить за моей дочуркой? – невинно задал он вопрос, накладывая мне чайную ложку «Дивины» на перегоревшее тесто.

– Как бы сказать… в общем-то, пытаюсь, – выдавил из себя я, всё еще находясь под скрытым давлением отчима.

Он понимающе кивнул и протянул мне ложку. Я вопросительно посмотрел на него и в ответ услышал:

– Ну, руками, видимо, ты есть не хочешь. Вот, даю.

Я принял предложение и нехотя начал ковырять стряпню, кропотливо отрезая кусочек.

– Слушай, я так-то ничего против не имею насчет твоих связей с Мирай, но знай: она немного проблемная.

– Ага.

Тут я для приличия засунул в рот маленький кусок блина. Вполне терпимо, только джем и спасает вкус.

– Я просто хочу сказать, что ты можешь найти лучше…

– Сомневаюсь, что ваши речи смогут притупить мою любовь, – совершенно спокойно перебил я.

– Извини, если докучаю этим. Правда, я вижу, ты парень хороший. Просто не жалуйся потом, если что случится между вами.

– Как скажете. Это будут исключительно наши проблемы.

– Ладно-ладно, к черту ваши отношения. Лучше скажи, как постреляли-то? Мирай мне так и не ответила.

– Знаете, она великолепный стрелок. Ни разу не промахнулась за всё время. Даже меня подзадорила сделать несколько выстрелов.

– О-о! И как оно?

– Точно не так же легко, как в играх. Однако я тоже ни разу не промахнулся.

– Молоток, парень! – Роберт ударил по столу.

– Благодарю. – Я сглотнул еще одну ложку перегорелого обеда и отодвинул тарелку. – Благодарю за угощение. Пожалуй, с меня хватит.

– Выпить не хочешь?

– Если у вас нет ничего, кроме алкоголя, то нет.

– Да брось. Сок мультифруктовый.

– Мне нравится. Где он?

Вместо указания Роберт вытащил из холодильника коробку и протянул ее мне.

– Спасибо. – Я заполнил стакан до краев и залпом осушил его. – Наслаждение.

– Ты не куришь? – поинтересовался Милликен, отхлебнув немного виски.

– Я стараюсь дружить со своим организмом.

– И правильно. Сам я не поощряю курение и алкоголизм, а уж тем более наркотики. Но, к сожалению, как видишь, курю и пью. Это зависимость, от которой уже не избавиться, запустил себя… Жалею ли? Конечно, жалею! Теперь проблем не оберешься: приходится регулярно посещать врачей, пить всякую ересь химическую, – а от всего этого отказаться не могу, клянусь матушкой, просто не могу!

– Понятно… – только и произнес я, затем, малость пораскинув мозгами, добавил: – Некоторые подростки на моей памяти оправдывали свои вредные привычки довольно пессимистичным выражением «всё равно мы все умрем». Никогда не любил эту отмазку, она внушает мысли о потерянном поколении.

– О-о-о, да у этих молокососов хрен чё в башке творится! Только вот поколение не потеряно, тут ты не прав. На каждого одного такого идиота найдется три-четыре адекватных человека, которые стараются жить в полную силу, не отравляя себя, и которые могут найти себе другие способы расслабиться или развлечься. Да что уж говорить, такие люди зачастую и учатся нормально, так что не пропадут. Так всегда: одно маленькое пятно на белой рубашке – точно бельмо на глазу. Плохое всегда давит на людей с особенной силой, как у тебя с тем полудурком с его «всё равно мы все умрем». Да пошел он к черту, пусть сам и подыхает, а мы с тобой поживем, да переживем его и подобных ему по десять раз, ха-ха!

«Скорее уж только я переживу…»

– А вы дельные мысли говорите. Начинаю вас уважать.

– Я польщен. Ты уж извини, что я еще и напыхтел тут. Вроде окно открыто, а всё равно как в тумане, ей-богу.

– Ничего, я уже успел свыкнуться.

Роберт доел свою порцию блинов и залпом добил бокал виски, следом громко ударив им о стол.

– И все-таки без Маргарет я бы стал пропащим… – промолвил он тут же.

– Мне вот стало интересно: а кем вы работаете?

– Эт’ тебе знать необязательно. Только скажу, что работаю сам на себя. Пойми, это личное дело.

– Понял, простите. Тогда скажите: вы фанат старого рока?

– Оценил музычку, а? Обожаю. В целом рок-н-ролл, блюз, джаз – мои любимые жанры. Современная музыка слишком давит на слух, а на классику можно пожаловаться разве что лишь за качество записи. А всё равно хочется танцевать! Вот поэтому включаю иногда, когда Маргарет нет дома.

Он потряс телефоном в руках, намекая на то, откуда берутся песни, и как бы невзначай нажал пару раз на кнопку сбоку.

– Вы правы, – сказал я, чуть повысив голос из-за увеличения громкости колонок в зале. – Я вот меломан, в общем. Но люблю панк-рок и оркестровый звук.

– Панк? Неплохо. Мне тоже он когда-то нравился. Когда был еще зеленым, как ты.

– А соседи не жалуются на громкую музыку?

– Да у нас в этом доме одни работяги, которые от рассвета до заката пашут, и терпилы, которые боятся попросить сделать потише. И хорошо: не люблю, когда мне ломают веселье. Эх. Ладно, парень, я схожу отлить. Отожги за меня пока. – Роберт щелкнул пальцами и поскрипел зубами.

– Информация эта, конечно, избыточная, мистер Милликен, но отжечь отожгу, так и быть.

– Зови меня просто Роберт, пацан. И не стесняйся такого, мы же оба мужики!

– Без проблем, Просто Роберт, удачно отлить!

– А эта шутка уже избыточна, молодой человек.

– Извиняюсь, сэр. И, кстати, зовите по имени – Рэймонд Хэмфри. Можно просто Рэй.

– Просто Рэй – прекрасно, намотал себе на ус. Всё, сейчас вернусь.

Роберт кивнул мне и под припев песни Kokomo отправился в ванную.

Я запрокинул голову, закрыл глаза и представил Багамские острова. «Да, сейчас бы на пляж, отдохнуть, а не вот это вот всё…» Музыка действительно внушала летнее настроение, и на экране сознания невольно вырисовалась картина, где Милликен отливает нужду, продолжая пританцовывать. От этого я прыснул в кулак.

Он вернулся спустя минуты две. Сев обратно на свое место, сказал:

– Слушай, а как ты относишься к тому, что твоя девушка курит?

– А? Вы про Мирай? Ну, она не считает себя моей девушкой еще…

– Вопрос не в этом, – отрезал Роберт.

Я вздохнул.

– Честно, мне это не совсем по нраву, но и запретить я ей не могу. Думаю, это вполне понятно.

– Ага, ясно. Боишься, что она бросит тебя, стоит только позаботиться о ее здоровье?

– Дело не в этом, Роберт. – Я поглядел на него грозно. – Мирай здесь очень остро на всё реагирует, она может просто побить меня, если я попытаюсь забрать у нее сигарету!

– Что значит «Мирай здесь»?

– Забейте. Случайно добавил это слово. Короче говоря, на нашем языке, дочь вашей будущей жены – цундэрэ[35]. И не просто цундэрэ, а чуть ли не гребаная машина для убийств, ведь вы знаете, как она владеет огнестрельным оружием, к тому же, я уверен, и дерется не хуже уличных хулиганов.

– Это ты верно подметил.

– Да?

Лицо Роберта резко приняло суровый оттенок.

– Мы с ней дрались время от времени, когда я только появился в ее семье, – безотрадно скинули его губы. – Из-за нее я повредил правое плечо и теперь худо рукой работаю. Поднимаю через силу.

– Вот как. – Я опустил голову. – Ну, хорошо, что хоть поднимать можете. Окадзаки Томойе тут повезло меньше, чем вам.

– Что еще за хрен?

– Да так, друг детства…

– Иностранец, что ли?

– Японец. Мы ушли от темы…

– Да, извини. Ну, в общем, с того дня, когда мое плечо пострадало, мы с Мирай не деремся. Я сам больше не мог, поэтому старался быть сдержаннее в общении с ней. Терпел ее замечания, колкости и даже ее излюбленное «умри», которое она некогда вставляла каждый раз, когда я приветствовал ее по возращении из школы.

– Жестоко это всё, конечно…

Мне почему-то стало очень обидно. Настолько, что я ударил по столу.

– Я знаю, как тяжело ей пришлось, Рэй, – сказал Милликен. – Знаю, как она мучилась после гибели отца. И знаю, как ей тяжело сейчас. Чего греха таить, она немой становится, стоит только о школе спросить. Явно же что-то не так! Причем это не только для меня тайна, но и для Маргарет. Мирай постоянно либо уходит от разговора, либо меняет тему, когда речь заходит о ее учебе и прочем. Ну, оценки у нее вполне неплохие. Я бы даже сказал, хорошие. Было время, у нее всё проседало сильно. Получала даже «F»[36] иногда, прогуливала занятия… Это давненько было, год уж миновал с тех пор. У нас однажды вышел серьезный разговор на эту тему. Помню, наговорила Маргарет ей какую-то тираду, Мирай расплакалась и сквозь слезы закричала: «Я уже всё решила, снова возьмусь за учебу! Толку от этого всего всё равно никакого!» А чего она пыталась этим добиться – бог ее знает.

– Вау, это интересно, – только и проговорил я. О большем сказать не имел права. Я знал о ее похождениях в школе, но рассказать о них ее отчиму мне было не под силу.

– Может, ты спросишь? Она тебе, гляжу, куда больше доверяет. Эх. Все-таки переживаю я за нее, хоть по мне и не скажешь.

– Я… спрошу. – Пустое обещание, которое я не выполню.

– Спасибо.

Над нами нависло молчание. До уха долетал скрежет струн Кита Ричардса, пока я неловко попивал сок, а Роберт задумчиво всматривался в одну точку на полу. Вдруг он развеял безмолвие неожиданной вестью:

– Я еще не говорил Мирай, но мы с ее мамой планируем пожениться этим летом. Вот, в последнее время размышляю, как бы нам это всё ей преподнести.

– Серьезно? Все-таки женитесь?

– Ага. Обещаю быть хорошим отцом. И будь уверен, Рэй, Ми́ра меня еще полюбит, уж я-то постараюсь!

«Мира? Он так Мирай зовет?.. Ласковый вариант от оригинала, но ее так даже мама не называет…»

– Надеюсь. Вы и вправду неплохой человек. Верю, что у вас всё будет хорошо.

Роберт весь засиял от сказанных слов. Право, если бы он сидел бок о бок со мной, по-любому бы потрепал по плечу или похлопал по спине.

– Этакий ты хороший пацан! – ответил он так, будто бы ждал похвалы от меня весь разговор. – Небось, уже соскучился по своей любимой?

– Есть такое.

– Ну, беги тогда, не задерживаю больше.

– Да, благодарю за беседу, – промолвил я, вставая из-за стола. Делать комплимент еде не стал, ибо предпочитал правду, которую постеснялся высказать, особенно после такого откровенного диалога.

Он вновь щелкнул пальцами и ощерился во все зубы. А я вышел из кухни и прошел в комнату своей возлюбленной.

Она сидела на кровати, подперев ноги к груди, задумчивая. По блеклому лицу было видно, что ей отчего-то грустно.

– Хэй, Мирай, чего нос повесила? – задорно обратился я.

– Роб опять музыку слушает… – раздраженно буркнула она в ответ.

– Тебе не нравится рок шестидесятых?

Мирай фыркнула и беспристрастно сказала:

– Да нет, музыка мне нравится. Благо, у Роберта с музыкальным вкусом всё хорошо. Просто он не разрешает мне включать свою музыку так же громко. Ему она, видишь ли, не нравится. Ну и ладно, пусть слушает свой гребаный серф-рок.

– Тише, – деловито пролепетал я, – ты можешь включать свой плейлист, когда его не бывает дома.

– Могу, но когда это «когда его не бывает дома»? Он дни напролет задницу тут просиживает.

– Когда он уходит в магазин, например. Ну, за алкоголем или сигаретами.

– Когда он желает пойти в магазин, туда обычно отправляюсь я по его приказу. Только иногда, если себя неважно чувствую, я посылаю его куда подальше. Тогда он идет сам, но мне в такие моменты не до музыки.

– Понятно. Хочу сказать, что он не такой уж и ужасный человек. Да, немного быдловат, но о серьезных вещах потолковать с ним можно.

– Не таким уж и ужасным для меня он станет только в другой жизни, – съязвила Мирай. – Я сейчас пытаюсь играть послушную, невыступающую дочь, да вот скоро нервные струны порвутся к чертям, и тогда нам обоим будет погано. Однако мне будет всё равно, потому что достало всё. О чем вы говорили, кстати?

– Да так, о жизни. – Я словил на себе взгляд, исполненный сомнений, и тотчас добавил: – Не вру, так и было.

– Ладно-ладно, можешь не рассказывать, – усмехнулась она. – Примерно догадываюсь, о чем вы могли болтать.

Мы посидели еще некоторое время в напряженном молчании. В один момент Мирай потерла глаза и спросила:

– Рэй, ты не против, если я закурю на балконе?

– Что, нервничаешь?

– Ну, я же не знаю, чего там тебе Роб наговорил. Нервишки эта ситуация пощипывает, конечно.

Я покачал головой, выдерживая на своем лице легкую, заискивающую улыбку.

– Пожалуйста, закури. Но только с условием, что после ты станцуешь со мной в зале.

Мирай нахохлилась:

– Там, где Роберт?

– Роберт на кухне. Я попрошу старика не лезть к нам и запру зал, если хочешь.

Она кивнула в ответ, удовлетворенная услышанным.

– Дай мне минутку.

Мирай наспех порыскала глазами по столу, но не нашла, чего искала.

– Черт, забыла в пальто. Сейчас приду…

Вернувшись, она спешно прошла мимо меня и спряталась на балконе, уже держа в руках зажигалку. Она решила оставить дверь приоткрытой, чтобы проветрить комнату, и я отчетливо видел, как моя любовь затягивается с особым усилием и как ветер уносит с собой ее ядовитое дыхание, играя с ее волосами. Казалось, Мирай достигла какого-то нервного предела, так что могла в любую секунду сорваться и причинить мне вред, поэтому, хоть и с неудовольствием, я понял, что пара сигарет ей сейчас необходима. Именно две она и выкурила. И пока во рту у нее тлела вторая, я спросил у Милликена разрешения «арендовать» аудиосистему на пару-тройку песен. Получил согласие, а потому, как только дверь балкона захлопнулась, зал поприветствовал нас.

– Я обещал твоему отчиму что-нибудь танцевальное, – сказал я, покуда пальцы скользили по экрану в поисках подходящего трека, – поэтому давай-ка… вот это, например. Современный рок-н-ролл.

Всю квартиру обдало зажигательным гитарным риффом песни Getting Along группы Royal Republic, и мы с Мирай отдалились друг от друга по разные стороны комнаты. В ритм, пощелкивая пальцами то одной, то другой руки, я, подхлестываемый вихрем звуков песни, порывисто лавировал из одной стороны в другую, приближаясь к своей партнерше. Она так же не отставала и двигалась навстречу мне. В один миг мы скрестили руки, и я закружил ее вокруг себя. Сделав пару оборотов, ее ноги слегка подкосились, однако момент не дал ей упасть, и вот грудь ее уже прижалась к моей. Гармония движения соблюдалась неидеально, но сам по себе танец просто обязан был стать великолепным.

Как-то между делом я вспомнил мимовольно недавний сон, где был на дирижабле высоко-высоко в воздухе. Ситуация сама по себе была неимоверно схожа, и от этого двигаться стало еще приятнее, еще легче, и потому скорость моя заметно увеличилась, как и, следовательно, скорость Мирай. Ни на секунду басистый голос Адама Грана не давал нам отдышаться, и мимолетом я видел, как моя возлюбленная начинает запыхаться и буквально в то же мгновение вновь приобретает вид закоренелой тусовщицы, угоднически скалясь мне прямо в глаза. В ее зрачках оранжевым пламенем блистал драйв и жажда жизни. С каждым взмахом руки, с каждой перестановкой ноги и с каждым резким движением дух ее всё больше и больше наполнялся восторгом.

От нашего танцевального содействия сердца колотились бешено – и бились они в упоении, почти в унисон друг с другом, как поют порой влюбленные пары по вечерам. И не было в мире ничего и никого, кроме нас с ней в зале; не существовало за его пределами ни единой материи, ни единой души – только мы одни и только славный, задушевный рок-н-ролл.

Первая композиция подошла к концу, и не успела дать старт вторая, как в проходе появилась фигура Роберта Милликена. Он держал в руках пачку сигарет. Одну вытащил, сунул в рот и закурил. После этого сигарета прожила еще секунд пять – потом была безжалостно сдавлена в руке невозмутимого отчима. Затем действие повторилось. Мужчине как будто совсем было плевать на ожоги. Под его ногами скапливались «окурки».

– Хоть бы нормальное что курила, дурочка ты моя, – вдруг обронил он, размозжив последнюю сигарету с лицом родителя, поймавшего своего ребенка на месте «преступления».

– Как это понимать?.. – В голосе Мирай отчетливо были слышны жалостливые нотки.

– А так, что в этом доме никаких сигарет отныне не будет. Ты будешь отучиваться.

Роберт демонстративно кинул пустую пачку на пол и придавил ногой.

– Черта с два! Сдалось тебе мое здоровье… Я твою алкашку не трогаю, так с чего ты взял, что можешь брать чужие вещи?

– Я просто пытаюсь быть заботливым папочкой для своей дочурки!

– Засунь такую заботу себе знаешь куда, папочка?

Мирай подошла ближе к отчиму. Его брови сошлись у переносицы, и взгляд наполнился злобой.

– Знаешь что? Хорошая вещь – наказание. Сдается мне, человеком стать можно только через него…

Роберт начал снимать со своих штанов ремень.

– Ты чего делаешь, старик? – Я начал наполняться страхом и гневом.

– Начинаю процесс наказания. А чтобы скучно не было…

Он нажал на экран своего телефона, и на всю комнату громом среди ясного неба заиграли Dead Kennedys.

– Too Drunk to Fuck, детка! – торжественно воскликнул Роберт, сняв ремень до конца.

– Судя по недавним речам на кухне, ты готов был оберегать ее изо всех сил вплоть до смерти. По-моему, твои действия сейчас противоречат этому.

– Шкет, завались. Я передумал. Зови меня «мистер Милликен» и обращайся на «вы».

– Да пошел ты! Мы уходим!

Я хотел было взять Мирай за руку и увести ее прочь из квартиры, но туша этого барана перегородила проход.

– Хрен вы уйдете.

Ремень звонко хлестнул о ладонь. Для меня это был сигнал.

– Хрен ты ее тронешь! – Я накинулся на крепкое тело Роберта, как мог сильно припечатал его к стене в коридоре. Мирай, не издав ни звука, побежала в сторону кухни. – Безнадежно. Ты безнадежен. Я ошибся, когда сказал, что ты хороший человек.

– Хороших людей не бывает! – Он отодрал меня от себя и кинул к противоположной стене. Я ударился. – Есть только те, кто заслуживает наказание сейчас, и те, кто заслужит наказание после. Это касается и меня, и тебя, и Мирай. Да видит бог, это касается всех!

– Знаете, один звонок в полицию, и вас тут не станет через несколько минут! Домашнее насилие – это не тот образ жизни, который заслуживает семья Прайс.

– Эй, подумай о своей девушке! – вдруг ответил он, нехило напрягшись. – Если меня не станет, опять начнется то же, что и было до меня. Наверное, тебе уже рассказал этот стервененок.

– Плевать, я уведу ее к себе, мы будем жить вдвоем, а ты – гнить на нарах!

– О матери подумай, дурень! Девчонка ее не бросит, не захочет, я-то знаю!

«А ведь он прав…» – опомнился я. Однако не утратил агрессии. Мои руки уже освободили его, но взгляд так и продолжал удерживать у стены.

От безысходности я крикнул, напрягая горло:

– Просто прекратите так себя вести! Это не по-родительски абсолютно.

Тут мы услышали шорохи, доносящиеся из кухни. Это Мирай, вооружившись бутылкой бренди, шла со зловещим видом прямо к отчиму. Перед нами она явилась встревоженной, на щеках ее блестели слезы. Не сказав ни слова, она разбила бутылку о стену.

– Почему это мне всё? – рыдала она, не спуская глаз с Роберта. Острые края остатка бутылки она направила на него. – Почему я обязана изо дня в день терпеть тебя? Почему ты лезешь в мою жизнь, когда я не зову тебя в нее? Почему ты не хочешь меня понять и не хочешь услышать? Сколько, мать твою, я должна кричать на тебя, чтобы ты наконец услышал, подонок?!

Я быстро взглянул на виновника несчастья, в глазах которого четко читался вызов: «Ну давай, попробуй, сука». Я решил прервать назревающую драку. Подошел к Мирай и забрал у нее «розочку».

– Он не любит цветы… – только и сказал я, взяв Мирай за руку.

Та посмотрела на меня, как на идиота. Милликен, судя по выражению лица, был с ней солидарен.

Мирай еще немного поглядела на отчима округленными, полными ненависти глазами, потом тут же отвесила ему хорошую затрещину – так, что чуть не свалила его с ног. Я впервые увидел, как она кого-то бьет. Это поразило меня не меньше, чем гнилой поступок человека, что словил этот удар и что сперва вызвал искреннее уважение после беседы в ореоле дурманящей клоаки.

– Видеть тебя не желаю! – Мирай осторожно отступила от него на несколько шагов. – Да чтоб ты в огненной геенне сгорел, тварь! Рэй, пойдем отсюда.

Она крепко стиснула мне руку и уверенно направилась в сторону двери.

– Хорошо…

Я сглотнул ком в горле и, впопыхах одевшись, стремительно покинул квартиру вместе с Мирай, оставив Роберта Милликена одного убиваться в ярости от собственного провала. Только перед самым выходом дал ему пощечину, сказав: «А это уже лично от меня, папочка». Он, естественно, был обескуражен, а после вышел вслед за нами, орал на всю округу, чтобы мы вернулись, но моя девочка только гаркнула: «Гори в аду и драть тебя в сраку, ебаный ублюдок!» – и мы скрылись за ближайшим поворотом.

* * *

Что делать дальше, я не мог сообразить. Всё произошедшее обрушилось на меня так неожиданно и резко, что стало не по себе и хотелось уйти домой. Однако пройдя какое-то расстояние, Мирай пресекла всю мою неловкость:

– Надоело мне всё. Рэй, тебе город как?

– А?.. В каком смысле?

– Давай со мной к бабушке с дедушкой? Они всегда радушны к гостям и ко мне. Это за городом, наверное, ты знаешь.

– Понял. Я не против.

– Вот и замечательно. Вызову нам такси. У меня еще остались деньги на карте.

– Угу.

Ожидание продлилось недолго. Машина нашлась за каких-то пять минут и, забрав нас, перевозбужденных, поехала в сторону леса, минуя размытые в зимней дымке фигуры людей, магазины, рестораны и такие знакомые школы и институт. И на кампусе последнего мой зоркий и немного усталый взгляд зацепил знакомый человеческий силуэт. Вмиг я почувствовал какую-то боль в желудке, на языке стало горько. Ратрин каждый день встречает студентов, учит их, улыбается им… Как вообще смотреть на него нормально и реагировать на его радужное выражение лица? Я не должен был об этом беспокоиться в тот момент, поэтому поскорее отвлек мысли, вслушавшись в музыку в салоне.

В доме бабушки и дедушки Мирай я был всего три раза: один раз на ее день рождения в две тысячи четырнадцатом году и еще два – летом того же года. И всегда путь был на такси, и часто поездка сопровождалась фееричным саундтреком, который зажигал во мне желание пожать руку водителю за исключительно превосходный музыкальный вкус. Только не в тот день. Для меня это был четвертый раз – и ныне отовсюду разливалась попса с местного городского радио. Такую «усладу для ушей» я на дух не переношу, если говорить откровенно. В самом деле, там играет либо древнее коммерческое дерьмо, либо новое коммерческое дерьмо. И всё звучит так бездушно, так неискренне, что хочется плакать и своими слезами затопить эти колонки, откуда доносится весь этот содом, к чертовой бабушке, чтобы просто не слышать этого позора. Наушников у меня не было, а разговаривать моя возлюбленная явно не желала, ибо витала где-то в облаках, повернувшись к окну, а в мою сторону даже не посмотрела за всё время пути.

«Раз уж насладиться искусством и разговором с любимой не получается, значит, буду разглядывать водителя», – подумал я и смерил его взглядом с заднего сиденья.

Полноватый короткостриженый мужчина, с небольшой растительностью на подбородке, с суровым взором и лицом бывалого матроса. Я тут же задумался о том, кем мог быть этот таксист в прошлом, а еще о том, почему у нас нет водного такси на небольших скоростных катерах. «Наверное, потому, что это никому не выгодно и бесполезно зимой…» – осенило меня, и скука, вязкая как болотная тина, заставила слегка приспуститься на сиденье, и теперь глаза мои наблюдали только однотонный потолок и кусочек монохромного пасмурного неба за стеклом.

Запрокинутая голова не подчинялась мне больше, так что изменить диапазон видимости я был не в силах. Веки медленно-медленно опускались, и желание вздремнуть боролось с желанием держаться бодро. К сожалению (или к счастью), победило первое, и сознание провалилось в пустой сон, из крепких рук которого меня выволокли голоса водителя и Мирай. Всё как и тогда – дорога длиною в час. Шестьдесят пять долларов.

На выходе из салона меня сразу обдало неким волнующим трепетом, похожим на наплыв ностальгии, при виде того самого трехэтажного коттеджа. Он совсем не изменился – и как же я был рад ему! Девственно чистый воздух в смеси с хвойным запахом леса неподалеку на мгновение напомнил мне, что́ действительно должен ощущать орган обоняния человека. И для меня в то время это было необходимо, хоть и совсем недавно я уже был за городом (после того запашка в квартире Мирай уж лучше сразу в тайгу).

– Пока ты спал, я уже обо всём предупредила своих предков, – сказала Мирай, когда мы подошли к дверям дома. – Поэтому не стесняйся, пожалуйста. Они самые лучшие люди в моей жизни.

– Хорошо, – кивнул я и еще раз вдохнул полной грудью, прежде чем войти.

Внутри всё осталось по-старому. Даже как-то странно. Обстановка в доме была очень похожа на ту, когда я появился здесь первый раз. Единственное отличие заключалось в том, что Рой и Наоми Прайс не встретили нас на улице. Ну и сегодня далеко не день рождения Мирай, конечно же. Однако прием превзошел все мои ожидания. Бабушка и дедушка на самом деле оказались потрясающими людьми. Не успел я раздеться, как меня обняли и тотчас же пригласили на чай.

Мирай на чаепитие не осталась. Она поплелась в свою комнату, вернее, на свой этаж, сказав, что пока не хочет ни есть, ни пить. Я же удостоился небольшого диалога с ее предками.

– Так, значит, ты суженый нашей внучки? – с интересом спросил Рой, усевшись напротив меня.

– Ну, я бы пока так не сказал, но… всё может быть, – несколько несмело признался я.

– Тебе же говорили не стесняться? Мы люди, знаешь ли, порядочные и уважаем тебя как минимум в роли гостя. Но ты мало того что гость, даже не совсем друг, а практически парень Мирай! Понимаешь, что это значит?

– Вы любите меня так же, как и ее?..

Рой посмотрел на меня таким улыбчивым взглядом, будто смотрит на идиота, а затем расхохотался во весь голос.

– Не смеши меня, мальчик! – проговорил он сквозь порывы смеха. – Нет, конечно нет! Мы тебя, конечно, уважаем, однако все-таки видим впервые. Любовь нашу нужно еще заслужить. – Он успокоился и затем добавил находчиво: – Не беспокойся, ты всё равно по нашей иерархии выше обычного гостя на уровень.

«У вас тут строгая иерархия установлена?.. А кто тогда в самом низу? А наверху?..» К этому моменту я уже осушил чашку.

– Впрочем, ладно. – Рой деловито сложил руки на столе. – Я смотрю, ты закончил. Мы тебя не задерживаем. Парень ты, как погляжу, забавный, в тебе видна юношеская искра.

– А? – не понял я.

– Проще говоря, ты мне пока нравишься. Сейчас можешь идти. Мирай небось заждалась уже своего принца.

– Да. – Я встал из-за стола. – Большое спасибо за чай, миссис Прайс.

– Ой, зови меня просто Наоми, дорогуша, – ответила та, по-доброму сверкнув глазами. – Тебе спасибо за визит.

После этого я поднялся на третий этаж в немом изумлении. «Какие же они потрясающие!» И стоило заглянуть в комнату возлюбленной, как изумление мое усилилось вдвое.

Мирай сидела на диване и перебирала аккорды на гитаре. Это я еще слышал, пока шел по лестнице, но мое внимание зацепила картина, которую раньше я не видел. Она висела прямо над головой Мирай. Это был пейзаж – одинокий ночной луг, сияющий в свете луны. Небольшой холм, чуть колыхающиеся на ветру летние цветы, чистое ночное небо, прорва звезд на нем и луна вдали, прямо над цепочкой других холмов. Картина была написана преимущественно в синих оттенках. От нее веяло какой-то меланхолией, и отцепиться я никак не мог; она внушала мне такое же трагическое, такое же глубокое, рождающее восторг чувство, какое внушает всякое выдающееся творение искусства. И всё же при детальном осмотре появилась мысль, будто чего-то ей недостает.

От поиска этой недостающей детали меня отвлекла Мирай, которая, отложив гитару, встретила мое присутствие вопросом:

– Что, нравится картина?

– Никогда бы не подумал, что ты разместишь у себя в комнате подобную живопись, – ответил я, еле отводя завороженный взгляд от полотна.

– Мне нравится смотреть на нее. В особенности из-за цветовой гаммы. Знаешь, синий цвет в определенные моменты может внушать как умиротворение, так и грусть. Мне вспомнился период в творчестве Пикассо, когда он рисовал картины преимущественно в голубых тонах. А умиротворение… Почему-то синий у меня всегда ассоциировался с тоской – и ни с чем иным больше. Иногда я думаю, что он, цвет, – часть меня, словно вся состою из сплошного голубого или синего. Представь себе, что за глупость!

– Могу сказать, что понимаю тебя. Для меня синий тоже цвет меланхолии. Вот только, мне кажется, этой картине чего-то не хватает.

Мирай задумчиво оглядела пейзаж на стене, но, было видно по лицу, как будто ничего схожего с моим ощущением не почувствовала.

– Ладно, пока не могу понять, чего ей не хватает. Но это определенно шедевр. Где ты взяла его?

– Купила на распродаже прошлым летом у одного уличного художника. Мне понравилась концепция. Одинокий луг, спокойная ночь. Тема одиночества и уединения души. Безграничный космос и луна как символ стремления к чему-то далекому. Это нашло отклик в моем сердце, потому и взяла. Всего две сотни за нее отдала.

– Две сотни?! – воскликнул я. – Да ну, она должна стоить не меньше пятисот!

– Ну что уж поделаешь, уличные художники не могут завышать цены, а вынуждены, наоборот, занижать, иначе их искусство просто никто не купит. Но я согласна с тем, что она стоит куда больших денег. Моя бабушка, кстати, тоже художница.

– Правда?

– Ага. Все картины на втором и первом этаже – ее работы. В соседней комнате на третьем тоже есть пара ее картин.

– Она всё еще рисует?

– Да, это ее хобби. У нее в кухонном шкафу спрятан набор художника. Или как там это у профессионалов называется…

– Понятно. – Тут я понял, что нужно переменить тему. – Слушай, а ты, как я слышал, неплохо играешь на гитаре.

Мирай снова взялась за гриф гитары и едва заметно обнажила зубы.

– Спасибо. Я уже три года как занимаюсь музыкой. Подтянула навыки игры на клавишных и гитаре как раз. Хочешь, сыграю?

– Пожалуйста. Мне интересно.

– Тогда давай начнем с гитары. Что хочешь услышать?

– Давай что-нибудь, что нравится тебе.

Она довольно кивнула и начала играть аккорды знакомой мне песни. Я почти сразу же узнал мотив группы Oasis и ее бессмертный хит. Внезапно Мирай негромко запела. Лирика песни смешалась с гитарным боем, и меня вновь заворожило. С переходом на бридж я решил в унисон с ней затянуть томным голосом строки из Wonderwall. Так мы вместе спели еще и припев, а затем моя возлюбленная порывисто переставила пальцы на грифе, и на весь этаж, а скорее, и на весь дом, зазвучали Supersonic и Little by Little того же коллектива. Не возникало сомнений, что эти британцы безумно нравились Мирай. Как и наши соотечественники из Сиэтла – композиция Heaven Beside You следом выскочила из-под ее ловких пальцев. И исполнение было пронзительно трогательным. Мелодия Radiohead, неожиданно вошедшая в очередь, несколько вскружила мне голову – так гипнотизирующе Прайс распевала Jigsaw Falling into Place. Канадцы тоже не остались в стороне – Wake Up ворвалась в музыкальный парад нежно и чувственно, однако с уверенным напором. Затем, минуты через три, резко оборвалась на высокой ноте, и в заключение Мирай спела Follow группы Breaking Benjamin.

По окончании этого небольшого, но славного попурри я захлопал в ладоши и похвалил свою любовь за безупречную игру.

– Раньше это всё добро предназначалось в основном для гостей, – промолвила она, ставя гитару на место. – Но гостей так и не было ни разу, и со временем я стала появляться здесь всё чаще и чаще, вот и выучилась до «нормального» уровня.

– Я вообще разучился играть на гитаре, – признался я, так и не вспомнив, когда в последний раз скользил рукой с лада на лад.

– Вот как. А ты умел?

– Да так, просто по прихоти рок-мальчика во мне. Ничего серьезного, если честно.

– Понятно. Ну, теперь…

– Сыграй мне на барабанах! – тут же слетело у меня с губ.

Мирай как будто выпала из реальности, однако быстро пришла в себя и согласилась, направившись к ударной установке.

«Я хочу увидеть, как ты кричишь тут».

Крик получился что надо. Всё началось снова с брейка, который перерос в быстрые рок-панк-ритмы. Подчас казалось, что даже слишком быстрые. Она играла так, словно сама сидела на раскаленном камне, который чуть ли не прирос к ней, и у меня появилась идея.

Я совсем спонтанно схватил в руки ее шестиструнку, включил комбик и принялся играть то, что помнили руки. А помнили они мало чего, поэтому получалась очень странная импровизация. Она была настолько плоха, что уши с трудом воспринимали, но не настолько, чтобы безудержно хотелось остановить. Что-то было в этом шуме притягательное. Словно я пытался подстроиться под душевную бурю Мирай, которая как будто бы даже и не заметила мой аккомпанемент. Она словно изолировалась. Для нее не существовало ни меня, ни гитары – никого и ничего, кроме стареньких барабанов и мощного потока не то гнева, не то отчаяния.

Всё закончилось так же неожиданно, как и началось, – у Мирай просто сломалась палочка, когда она в очередной раз ударила по тарелке. И от этого я почему-то напугался, словно у меня самого во время игры слетела струна.

– Я такого не ожидала, – сказала она, переводя дыхание и вставая из-за установки. – Ну, это не первый такой случай. У меня есть еще несколько пар в ящике. Но ты, наверное, уже оглох?

– Пожалуй, я в восторге, – ответил я честно.

– Я рада. – Она наконец-то осклабилась в полной мере. – Ну тогда давай на клавишных сыграю.

Мирай подошла к совершенно новому семиоктавному синтезатору, будто его купили только вчера. Когда включила его, она уселась и проверила звук, понажимав на пару-тройку нот. Меня поразило, как чисто и схоже с настоящим роялем он звучит.

– Что бы такого сыграть…

Она с хитрецой посмотрела сначала на меня, потом на картину луга, затем снова на меня, а следом на окно. Встала из-за инструмента и, ничего не сообщив, закрыла все окна с помощью жалюзи. Помещение полностью поглотил бордовый сумрак, но он тотчас же рассеялся, стоило Мирай нащупать где-то какую-то кнопку. По потолку причудливой цепью проходила гирлянда. Я заметил ее только в тот момент. Она пылала радугой.

– Ты знаешь, какое настроение у меня сейчас? – промурлыкала Мирай, не смотря в мою сторону, и, нахимичив с той же кнопкой, окрасила комнату в лазурный цвет небес.

– Красота… – только и сказал я.

Мирай ничего не ответила и уже изящно выпрямила спину за синтезатором. До моих ушей донесся вздох.

– Давай я сыграю тебе… мой «Голубой период» по Эйнауди.

Я затаил дыхание. В глазах возлюбленной я увидал сверкание решимости.

– In un’altra vita, – обозначила она номер, и магия звука завихрилась в воздухе.

Это было что-то с чем-то. Воистину искусная игра. Мирай никогда не была профессионалом в моих глазах, однако ее способности в тот день просто перевернули мое представление о людских способностях в принципе. Не знаю, что со мной тогда случилось, но движение ее рук, плавное и выдержанное, заставило сердце мое биться чаще. Она играла в сдержанном темпе минуты две, а потом ее манера стала грубее и как бы быстрее, но качество исполнения от этого отнюдь не пострадало. Я был чуть ли не свидетелем восьмого чуда света. Из-под ее пальцев словно вылетали искры. Ее голова своими убаюкивающими мерными покачиваниями, подобно дирижеру, управляла великолепным танцем нот. Глаза поблескивали так, что, казалось, Мирай вот-вот заплачет. И я мог вот-вот заплакать.

Ко мне вернулось чувство, которое я испытал, когда смотрел на ночной луг. В голове, вместе со стройным роем восхитительных звуков, пронеслись мысли: «Так прекрасна, так увлечена… И играет без сучка без задоринки, как истинный музыкант. Словно художник, который точечными касаниями выверяет каждую деталь своей картины». И на меня снизошло озарение. Я еще раз окинул взглядом луг на стене, крикнул: «Я понял! Мирай, играй, сейчас вернусь!» – и шмелем выскочил из комнаты, побежав к Наоми Прайс.

Застал ее в зале сидящей в кресле и пишущей что-то в тетрадь.

– Мисс Наоми, мне нужна ваша помощь!

– Что такое, дорогуша?

– Кисть… Мне нужна кисть! И две банки красок: голубой и белой. Прошу!

По-родительски улыбнувшись, она встала с кресла и прошла на кухню. Там отдала мне нужные краски и кисть, а еще стакан с водой. Со всем этим добром я немедленно вернулся к Мирай. Ее игра продолжала трогать струны моей души, и под сильным впечатлением я чуть не опрокинул воду. Только вот Мирай, похоже, даже не заметила, как я уходил, – настолько она была погружена в музыку. И на лбу ее уже пробивалась испарина, а она всё неустанно скакала пальцами по клавишам.

Призвав на помощь всю свою волю, я подошел к пейзажу на стене и, заблаговременно расположив краски на столе, несмотря на скудное освещение, схватил кисть, белую и голубую краски – и стал творить свою идею. Сначала это было одно ловкое и точное движение. Самурайским ударом я провел кистью по холсту – и оставил на нем след, похожий на след от падающей звезды. Такова и была моя задумка. Этому пейзажу не хватало сверкающей кометы на фоне Луны. И с помощью еще некоторых мазков голубой и белой красок я смог воспроизвести то, что недавно вспыхнуло в голове. Недоставало только деталей и, возможно, каких-то контуров, может еще каких-то оттенков, но это уже было похоже на желаемое. Я не художник, никогда им и не был, однако в то время, когда Мирай самозабвенно играла Эйнауди, ощутил себя великим творцом. Поэтому и захотел сделать нечто подобное, пока момент позволял. И какое же это приятное чувство…

Когда я счастливо выдохнул, «буря» прекратилась. Игра была закончена. И невесть сколько она длилась.

– Рэй, – обратилась ко мне Мирай, еле дыша, – я устала. К-как тебе? Я практиковала это год. Мне кажется, у меня есть успехи, хех.

– Не описать словами, как это было, – промолвил я и указал на картину.

Мирай вяло вылезла из-за инструмента и включила свет в комнате.

– Ты… ты́ это сделал? – спросила она холодно.

– Да. Пока ты играла. Музыка вдохновила меня, и я решил привнести в этот шедевр еще немного красоты. Что думаешь?

– Это и вправду сделало картину чуть лучше. – Она слабо ухмыльнулась. – Спасибо. Только по качеству комета немного уступает всему остальному. Надо ее доработать. Но не сейчас, я попрошу позже бабушку это сделать. Она точно сможет. А сейчас я выжата. Рэй, сколько времени?

– Шесть доходит.

– Хочу спать. Ты ведь не покинешь меня?

– Не покину, – не раздумывая ответил я.

– Тогда посидишь тут, пока я сплю?

– Посижу.

– Я недолго… – Она устало поплелась в сторону двери. – Всего на часик. Можешь пока книгу почитать, у меня тут много чего есть…

– Почитаю. Можешь ложиться.

– Хорошего отдыха.

– Спокойного сна.

Мирай улеглась на своей постели в соседней комнате и наверняка почти сразу же потонула в сонной зыби. Я выключил свет в комнате «для гостей», и ее снова залило лазурью.

Стоило мне сесть на диван, как разум поглотили различные думы. Взгляд мой устремился на одинокий луг в бледном лунном свете. Мысленно я перенесся туда. На душе стало грустно и в то же время тепло. Ведь я принес подарком яркую звезду в одинокое ночное поле Мирай, где раньше не было никого, кроме нее. И сейчас лежу здесь, среди цветов, овеваемый летней прохладой, золотимый тихой блестящей луной, совсем один, – только точно знаю, что скоро маленькая пигалица пробудится и сядет рядом.

Глава девятая

Падение Феникса

В ту ночь мне приснился до безобразия странный сон. Он был как фильм без четкой структуры, со сценами, пробегающими в хаотичном порядке на экране сознания. Я буквально сидел в каком-то пустом темном кинотеатре, и передо мной расстилался исполинский киноэкран. Сон был про человека, из-за которого я оказался в больнице. Кристофер Фоксуэлл, старый друг согласно этой реальности, а теперь просто знакомый. Однако в том сне он предстал именно как мой друг, ведь сон этот рассказывал историю Криста в нынешней действительности, начиная со смерти брата…

* * *

– Слушай, – обращается ко мне он с досадно-дружелюбным тоном в день трагедии, – я верю тебе. Да даже если бы ты и успел добежать до него, то вряд ли бы получилось вытащить. Он весит куда больше тебя, а такие, как ты, уж прошу извинить, особой силой не отличаются.

– Прости, я…

Хочу сказать: «…мог его спасти», но Крист меня перебивает:

– Не извиняйся. По большей части Гарри сам виноват. Вечно у него было шило в заднице. – Он наклоняет голову, его глаза увлажняются, и по щеке скатывается несколько слезинок одна за другой. – И всё же… так обидно! – Отворачивает лицо, прикрывая веки. – Прошу прощения.

– Ничего. Это нормально. Мне тоже очень обидно.

Я в самом деле хочу плакать, только слезы не идут, и не знаю почему.

– Гарри много рассказывал про вас с Адамом. Называл лучшими друзьями. Он как-то хотел меня познакомить с вами, много раз звонил в выходные и звал пойти с ним на прогулку, а я всё откладывал, потому что не сильно желал знакомиться, но врал, будто бы просто времени нет. Сам тогда сидел дома и смотрел фильмы, отключаясь от внешнего мира. Теперь мне стыдно за это, и чтобы хоть чуть-чуть загладить вину, позволь мне стать твоим другом, Рэй.

Честность Криста сразу внушает мне чувство доверия. Того самого, которое обычно возникает при знакомстве с явно хорошим человеком. Однако мрачная мысль на секунду закрадывается в мою голову: «И почему же такое происходит только после смерти?»

Немного подумав, я слегка напрягаю края губ и говорю:

– Буду рад дружить с тобой.

Он радуется и наконец вытирает влагу с лица.

– Большое спасибо. С Адамом я сам как-нибудь поговорю еще.

– Теперь он меня ненавидит…

– Это, конечно, печально. Мне более нечего сказать. Но не падай духом, Рэй. Вместе мы со временем покажем Гарри, как хорошо сдружились.

Эти слова зажигают во мне тепло, и становится немного веселее.

– Угу, – отвечаю я, глядя в глаза, полные смятения, которое Кристофер безнадежно скрывает за пеленой легкой улыбки.

* * *

В следующем фрагменте Крист сидит в небольшой комнате, обставленной как зал, и читает книгу. Страницы поблескивают в лучах закатного солнца, что плавится вдали за окном. В это время в коридоре слышится топот, и уже спустя мгновение читающий краем глаза замечает своего десятилетнего брата.

– Братик, брат! – зовет он, подходя к Кристу, отложившему книгу.

– Что такое?

– Скажи, у тебя же свой оружейный магазин есть? – спрашивает Гарри с детским нетерпеливым любопытством.

– К чему такие вопросы? Ты же и так знаешь.

– А скажи-ка, у тебя там много оружия?

– Ну да. Это же оружейный магазин.

– А там есть катаны?

После этого вопроса Крист насмешливо ухмыляется и, уже зная, что последует за его ответом, говорит:

– И катаны есть.

– А подари мне одну, пожалуйста.

– Хе-хе. Нашел же ты себе увлечение. Еще маленький для холодного оружия. Вот подрастешь, будет тебе двадцать один, я подарю катану.

– Но ведь до этого еще одиннадцать лет!

– Я знаю. Тебе нужно научиться как минимум пользоваться мечами. Годы тренировок, не говоря уже о лицензии. Но тебе, так уж и быть, без нее дам. Только пообещай, что до поры до времени будешь послушным сыном для мамы с папой.

Глаза маленького Гарри загорелись, он наполнился решимостью.

– Обещаю, – отвечает он уверенно. – Я буду и послушным, и хорошим!

– Вот и замечательно. – Взгляд Криста устремляется в окно, и, как бы вспомнив о чем-то, пока брат не ушел, он спрашивает: – А ты уроки сделал? Уже вечер.

– Не сделал, – беспечно отзывается Гарри.

– А почему?

– Какая разница, через три дня всё равно каникулы.

– Ну, в этом тоже есть своя правда. Но всё же лучше сделай. Тебе же нечем заняться, разве не так?

– Вообще-то я читаю книгу по японской мифологии.

– А-а-а. Я вот тоже тут книгу читал…

– О чем она?

– Тоже о Японии. Сборник рассказов и повестей. Например, в последней истории говорилось о самурае, который лишил жизни своего младшего брата, вспылив. Когда тот обратился к нему с просьбой, старший отказал, но младший не отчаялся и продолжил натиск. Не выдержав, старший схватил из ножны́ свой самурайский меч и, резко обернувшись, полоснул им вслепую, рявкнув: «Да не пойду я!» Он не ожидал, что брат окажется так близко, что лезвие достанет. В тот же миг он пожалел о своем действии, и спасти младшего ему не удалось.

– Это конец?

– Не совсем. Там потом описывались его муки и то, как он пытался искупить вину, выполнив просьбу умершего, из-за которой всё стряслось. История заканчивается на том, как самурай после выполненной просьбы на коленях плачет над могилой своего брата, сожалея обо всём.

– А что за просьба была?

– Сходить с ним на фестиваль на следующий день.

– И он разозлился из-за этого?

– На тот вечер у него была назначена встреча с одной юной особой, которая терпеть не может фестивали и позвала его во время празднования прийти к ней на ферму, вдали от города.

– Какой-то плохой он брат, – недовольно бурчит Гарри. – Разве настоящие братья так поступают?

– Тут ты прав. Будет уместно сказать, что с девушкой он так и не встретился.

– А потом она его бросила, – выдает оживившийся Гарри.

– Об этом тут, конечно, не говорится, но было бы неплохо… – Кристофер задумчиво качает головой.

– И поделом ему! Вот ты – настоящий брат.

Крист чуть смущается, лицо потихоньку заливается краской, и на нем вырисовывается смущенная ужимка. Он не ожидал такого от Гарри.

– Спасибо, – спадает с его губ.

– Всем бы таких братьев, – продолжает младший Фоксуэлл. – Таких, которыми можно гордиться.

– Согласен.

Гарри вдруг подходит к Кристоферу, и тот видит перед собой бездонно серые глаза, светящиеся то ли от восторга, то ли от восхищения. Мальчик серьезно, даже немного торжественно, произносит:

– Я горжусь тобой, братец!

* * *

Снова обрыв эпизода. Крист дома набирает номер на телефоне. Раздаются гудки, и на том конце принимают вызов.

– Алло.

– Адам Макфейн, да? Это ты?

В трубке на секунду повисает молчание, а затем слышится смурый тембр:

– Боюсь, вы ошиблись номером. Не звоните сюда больше.

– Постой, я же знаю, что это ты, Адам!

– Чего тебе? – Он раздражен этим звонком.

– Ты можешь меня выслушать? Понимаешь, Гарри умер, и вы с Рэем последние…

– Не смей при мне называть имя этого отребья! – рычит Адам, перебивая. – Как ты вообще можешь с ним водиться после всего, что произошло?!

– Рэй не виноват. Вообще не виноват. Ты видел Гарри? Он внушительно больше Рэя, это и так видно. Как, скажи мне, он мог его поднять?

– От него и не требовалось достать его полностью. Просто послужить опорой, Гарри бы забрался. А он? Тупо стоял.

– Откуда ты можешь знать, что он тупо стоял? Никто этого не может подтвердить или опровергнуть, кроме самого Рэя.

– Тогда почему Гарри умер? – язвит Адам, и на линии настает тишина.

– Несчастный случай, – прерывает ее Крист.

Адам сбрасывает звонок. Больше Фоксуэлл не смог дозвониться по этому номеру.

* * *

Следующий фрагмент – то самое озеро. Кристофер с братом идут вдоль берега в ясный день. Дует легкий февральский ветерок, предвещающий скорое наступление весны.

– Мне ведь скоро шестнадцать, да? – размышляет Гарри, как бы обращаясь к Кристу, но и не обращаясь ни к кому в частности. – Так быстро. А казалось, совсем недавно я окончил школу боевых искусств.

– Это было… относительно недавно, – непринужденно отвечает Крист, смотря в профиль брата.

– Золотая медаль и грамота за боевые искусства не у всех есть, да и немногим-то оно нужно, вот только для меня это радость. Конечно, иногда посещали мысли: «А зачем я этим занимаюсь?» – словно не думал, что мне это подходит. Будто родители пытались сглазить. Ничего не вышло, хах. Я искренне полюбил свое дело. И это – настоящее событие, окончание обучения. Пожалуй, главное за прошедший год. – Его лицо озаряет улыбка, а глаза выискивающе устремлены на Криста. – Не думаешь ли ты, что я уже достоин своего меча?

– Хе-хе. Ты разве не помнишь? Наш уговор длится до твоего совершеннолетия.

– Еще пять лет, я уже устал ждать, брат.

– Я понимаю твою нетерпимость. Однако уговор есть уговор. Тем более родители мне говорят, что в этом году у тебя сильно просела учеба.

Гарри огрызается:

– Какой смысл в этих оценках, если я уже определился, что пойду в спорт? У меня же колоссальные успехи, ты и сам видел!

– Конечно, видел, – спокойно кивает Крист. – Но это не отменяет того факта, что родители тобой недовольны.

– Они просто не понимают моего стремления. Я всё готов поставить на спорт, говорил им, но они всё о своем. Даже понимая, твердят: «А если не выйдет?», «Должен быть план Б» и так далее… Да что значит это «если не выйдет»? Для меня тут не существует слова «если»! Я знаю только слово «получится», и всё! Почему им так сложно просто поверить в меня, поверить и оказать максимальную поддержку?

– Не истери, пожалуйста. Я тебя прекрасно понимаю. Сам через это проходил…

– Твоя мечта – это владеть оружейным магазином? – резко бросает Гарри.

– Что?

– Неужели это действительно то, чего ты хотел всю свою жизнь?

– Вообще-то, нет.

– Ты слушал родителей, верно? Тебе не хотелось их слушать, но ты всё равно это делал. Ты хорошо учился, окончил школу, университет – и где оказался в итоге? Заправляешь оружейной лавкой где-то в заднице города. Разве это то, к чему ты стремился? Нет. Я это знаю, и сейчас ты сожалеешь обо всём, ведь за шесть лет владения магазином ты так никуда и не продвинулся.

– Хватит! – зычно кричит Кристофер, сжав кулаки. – Конечно же, это не то! Совсем не то, чего я хотел! И да, я правда жалею о выбранном жизненном пути, но не смей говорить, что я сожалею обо всём. – Он на миг замирает, в его взгляде горит злость. – Как минимум я не сожалею о тебе.

– А? – Гарри обескураженно приоткрывает рот.

– Мне не плевать на тебя. Ты мой единственный брат. И я хочу, чтобы твое будущее было намного лучше моего. Просто потерпи до конца школы. Это не ради меня, а ради мамы и папы. Они уже натерпелись моего бунта в свое время, который так ни к чему и не привел. Сейчас они уже пожилые, поэтому прошу, не дави на них своим характером. Иначе пожалеешь обо всём. Как я.

– Бунт, который так ни к чему и не привел?..

– Я жалок, Гарри. – Крист силится подавить в себе порывы заплакать. – Я по-настоящему ничтожен на твоем фоне. У меня нет ни талантов, ни стремления, ни даже семьи, в моем-то возрасте… Мой поезд уже ушел. Твой же еще нет. Поэтому молю, продолжай в том же духе, но подтяни учебу. Подтяни ее, и обещаю: ты получишь свою катану. Обязательно получишь.

Гарри растерянно молчит. Он ошеломлен откровением брата. И немного погодя не может ответить ничего другого, кроме:

– Х-хорошо. Ради самого себя же потерплю и подтяну.

* * *

Смена кадра. Крист и я сидим в пиццерии за одним столом, дожидаясь заказа.

– Как ты думаешь, может, нам стоит собрать команду? – спрашиваю я.

– Я за, – отвечает Крист, отхлебывая кофе. – Если мы хотим выйти на профессиональный уровень, необходим коллектив, с которым мы сможем постоянно расти.

– Два человека уже есть, еще три необходимо.

– Как насчет Адама? Ты говорил, он хорошо играет.

– Играл, – поправляю я, склонив голову. – Теперь же его не интересует киберспорт. Интересует ли его вообще что-то? Не знаю.

– До сих пор в депрессии? И сколько он уже находится в ней, полгода?

– Семь месяцев, если считать со дня смерти Гарри. К играм не притрагивался уже больше пяти месяцев, если верить последнему входу в «Дискорд». Окончательный отказ, полная потеря стремления. Грустно.

– И ведь даже не достучишься. Везде заблокировал, аккаунты в социальных сетях позакрывал. Ему впору пойти к психологу.

– Это его проблемы, – тут же парирую я. – Нам сейчас незачем задумываться о нем. Главная задача – найти трех человек в течение недели.

– Ну, у меня есть один парень на уме… Не знаю, правда, согласится ли он.

– Спроси обязательно. Я тоже поищу. Прибегну к интернету.

– А девушек же можно?

– Пол не важен. Если с клавой и мышкой обращается на ура, то всё прекрасно, большего и не требуется.

– Облегчает задачу. Тогда у меня уже два претендента.

– И где ты их нашел?

– Друзья из универа. Всё еще общаемся, хе.

– Отлично. Буду надеяться, что они согласятся.

– Думаю, всё возможно. Попробовать стоит.

– Так и порешили. – Я несильно ударяю по столу и встаю с дивана. – Объявляю этот день днем рождения, без прикрас, Великой киберспортивной команды! Название дадим позже. Я буду главой, а ты – моим заместителем. Что скажешь?

– Меня всё устраивает. – Крист раскидывает руки в разные стороны, расплываясь в довольной ухмылке.

– Что ж. Пускай ждут нас грандиозные свершения!

Я протягиваю свою ладонь Кристоферу, и его ладонь идет навстречу.

В это время официант приносит нам заказанную пиццу.

* * *

– Иногда полезно вот так вот выезжать из города, – произносит Гарри, усевшись на траве и подобрав колени. Перед братьями раскрывается умопомрачительный вид. Гигантский цветочный луг ковром охватывает всё в этом котелке. Небольшие горы цепочкой возвышаются вокруг Кристофера и Гарри, и другая сторона едва виднеется им вдали. Летняя зелень успокаивает их на пару с щекочущим кожу ветерком. – Тем более в горы.

– Как-никак у меня отпуск. Почему бы и нет? Давно мы с тобой никуда вот так не выбирались.

– Тут так просторно…

Гарри вдыхает теплый воздух и, встав с земли, задорно восклицает:

– А давай-ка подеремся?

– Зачем?

– Просто так. Захотелось немного «навыки отточить».

– Ты же знаешь, я драться не умею.

– Не беда, бери биту. У тебя же есть что-нибудь этакое с собой?

Крист ощетинивается:

– Я не имею никакого права брать против тебя оружие.

– Тогда обороняйся как можешь, мы ведь на природе!

И Гарри напрыгивает на брата, как тигр на добычу. Он пытается бить его не в полную силу, но даже так Крист не может дать стоящий отпор. Он ударяет, сдерживая себя. Со стороны эта схватка выглядит очень комично. Две уставшие гиены пытаются от скуки загрызть друг друга, однако обе не хотят крови и потому вскоре умирающей ламой падают наземь и хохочут в две пасти.

Весь день в моем сне они таким образом и забавляются. Помимо дурачеств, в их времяпрепровождении находится место и для пикника, и для похода в ближайший лес, и для изучения местной флоры и фауны, и даже для рыбалки на небольшом озере. Всё это сопровождается легкими разговорами, безудержным смехом, подколами и, самую малость, философскими рассуждениями.

– Хочешь пострелять из лука, Гарри? – предлагает Кристофер ближе к закату, когда братья уже собираются уходить.

– То-то ты его с собой таскаешь весь день, а не стреляешь. Давай!

– Хоть умеешь?

– Конечно. В школе боевых искусств ознакомлялся.

– Тогда держи.

Крист передает Гарри колчан со стрелами и лук.

Гарри берет стрелу, натягивает тетиву, прицеливается куда-то в сторону деревьев – и отпускает палец, в мгновение ока поразив ветку, на которой только что сидела птица. Радостно ухмыляется.

– С меткостью у меня всё хорошо. Теперь попробуем поиграть с огнем.

– Ты это о чем?

– Классика. Возьми одно из яблок и подкинь его в воздух, а я его прострелю.

– Хорошо, Леголас[37].

Крист роется в рюкзаке и выуживает оттуда один сладкий плод. Гарри уже приготовился стрелять. В одночасье яблоко подлетает высоко, и стрела пробивает его насквозь спустя считаные мгновения. Крист хлопает в ладони.

– Даже в этом ты преуспел куда лучше меня, – говорит он так тихо, чтобы Гарри не услышал.

– Благодарю, – театрально кланяется тот в ответ на аплодисменты.

– Пойдем уже, скоро темнеть начнет.

– Ладно, только лук пока побудет у меня, ты не против?

– Да пожалуйста. Не сломай только.

И они вдвоем идут к давно брошенному пикапу.

* * *

В полусумраке я сижу на кровати и с сожалением смотрю в глаза раздосадованному Кристоферу. В его левой руке ножницы, а в правой – зеркало. В комнате царит напряжение.

– Я так больше не могу, – вздыхает Крист.

– Не бросать же, раз обещал?

– Я не могу, Рэй. Моя голова чешется невыносимо… Мне сначала казалось, там завелись вши, но я ходил к дерматологу, и он сказал, что всё в порядке. Значит, проблема во мне.

– Ты дал слово, что ради Гарри отрастишь, каких бы мук тебе это ни стоило.

Из-под век Кристофера пробиваются слезы.

– Знаю, знаю! Только не хватает мне терпения, совсем не хватает! Ты бы знал, как мне некомфортно! Я никогда не любил длинные волосы, лишь раз в жизни пытался отрастить, но отрезал сразу же, как только впервые почувствовал зуд… Видимо, так уж я устроен, что не создан для длинных причесок.

Я в задумчивости опускаю голову и говорю:

– Жаль, что ты сдаешься. А ведь поначалу всё было так радужно.

Крист схватился за голову, начал чесать ее и с маниакальным взглядом причитать:

– Ты не представляешь, каково мне. Словно миллиарды микроскопических ледоколов одновременно пронзают кожу. Из-за этой дьявольской боли мне хочется взять в руки нож и растерзать свою башку в «Кровавую Мэри». Однако сейчас у меня только ножницы в руках.

Я настороженно поднимаюсь с кровати.

– Спокойно, Крист. Не делай глупостей, просто состриги волосы, если мешают. Тебя никто не осудит. – Выдержав краткую паузу, добавляю: – Даже Гарри.

– А-а-а-а-а-а! – ревет обросший Фоксуэлл и принимается лезвиями с безумием рассекать жирные секущиеся локоны.

Сначала один падает на пол, за ним другой, и так еще несколько, а затем Крист осознает свои действия, смачно бьет себя и с ненавистью кидает ножницы в стену. Колени его подгибаются, и всем телом он валится наземь.

– Презираю себя, слабака! Презираю, презираю, презираю, презираю…

Я сразу подбегаю к нему.

– Что с тобой, Крист? Что происходит?

Он не отвечает с минуту. Прекратив стонать, медленно проговаривает выцветшим голосом:

– Я даже не могу выполнить данное Гарри обещание. Да какой из меня брат? Ноль. Полнейшее ничтожество.

– Пожалуйста, успокойся. Давай сходим в мою парикмахерскую? Там работает хорошая женщина, мастер своего дела…

– Не хочу! – бросает слова, словно мяч, Кристофер. – Я продолжу отращивать. Во имя Гарри и себя самого.

– Себя самого?

– Испытание. Всё, что происходит сейчас, – испытание для меня. Я слишком плохо жил всё это время, и сейчас, спустя год как Гарри покинул нас, ничего не поменялось. Мне это опостылело. Я хочу стать лучше, стать сильнее, а потому закаляю свою волю, свою терпимость. Я всё решил. Рэй, отныне я не буду ныть. Ради брата и себя самого. Он бы точно хотел, чтобы я хоть как-то вырос. Пусть это будет первым шагом к этому.

Я выдыхаю с облегчением.

– Значит, ты определился. Я рад.

– Оставь меня, пожалуйста. – Крист смотрит на меня померкшими зрачками, в которых не было видно ничего, кроме страдания. – Мне нужно побыть одному какое-то время.

– Ладно. Отдохни. Я пойду домой, тренироваться.

– Сегодня и завтра без меня.

– Хорошо. – Я надел куртку, шарф, накинул капюшон. – Ну, береги себя. – И вышел за порог квартиры Фоксуэлла.

* * *

– Хэй, братец, у меня хорошие новости!

Крист входит в комнату Гарри грубо и без стука. Тот слушает музыку в наушниках и безразлично смотрит в окно, за которым капает дождь. Услышав брата, поворачивается к нему, освободив уши, и по-доброму говорит:

– Ну наконец-то тоске конец. Выкладывай, что там у тебя.

– У меня появилась девушка, – с пылающими глазами делится Крист, в нетерпении дожидаясь реакции Гарри.

Тот, в свою очередь, встает со стула и подходит к брату почти вплотную. С пару мгновений стоит с серьезным, почти злым лицом, чуть ли не лоб в лоб, следом крепко-прекрепко обнимает его и, несильно хлопая по спине, отвечает:

– Поздравляю! Я так рад за тебя, ты бы знал!

Кристофер неожиданно замирает, стоит будто в оцепенении, дурацки скривив губы, и, терпя боль от уже недетских рук Гарри, шепчет едва слышно:

– Твоя радость искренна, тогда почему мне всё равно больно?..

Веки его после такого быстро увлажняются. Он начинает плакать, всё еще находясь в объятиях брата.

– Крист, что такое? – спрашивает Гарри. – Почему ты плачешь? Что-то не договорил?

– Нет-нет… – Крист кое-как выдавливает из себя улыбку. – Это слезы счастья. Я плачу, потому что очень-очень счастлив. У меня появилась девушка, что может быть прекраснее?

– И впрямь, радость на лице написана, – успокаивается Гарри. – Действительно, любить и быть любимым – удел самых везучих по жизни. Когда-нибудь и мне так же повезет!..

Тем не менее на лице Кристофера отчетливо проглядывались мрак и зависть.

– Конечно уж, тебе-то, небось, в школе уже какая-нибудь девчонка глазки строит, а?

– Да не особо. Зачем девочкам я, если у нас в классе есть такие красавцы, как Адам и Рэй, ха-ха!

– Но им, видно, девушка-то и не нужна.

– Да и мне, если честно, тоже.

После этих слов Крист отстраняется от брата и мрачнеет.

– Прости, мне пора идти. Я ненадолго забежал, по работе еще есть дела, – быстро говорит он Гарри и спешит покинуть его общество. – Домой вряд ли вернусь, зайду завтра, так что не жди. Не говори родителям, что я приходил. Пока.

– Э-э, да, хорошо. Пока!

Гарри не успевает это сказать, как Криста уже и след простыл. И слух Гарри снова окутывает атмосферный оркестр, и взгляд скрывается за мокрым окном.

* * *

– Да! – вскидывается Кристофер, сильно ударяя руками о стол. – Мы взяли его! Мы победили! Победили!

– Десятка наша. Влегкую. – Я разминаю пальцы после потной игры. – Наш первый ИРЛ-турнир.

– Влегкую, да? – уточняет член команды. – По тебе видно, конечно. Водичку будешь?

– Давай. – Я делаю глоток, а затем передаю бутылку Фениксу. – Держи, брат. Хорошо сыграл.

– Благодарю. Давно я так не радовался… Парни, это только начало! Дальше – больше.

– Угу. Думаю, мы заслужили отдых. Давайте как следует отпразднуем нашу победу все впятером?

И все кричат: «Давай!»

В тот день каждый игрок нашей команды получил по две тысячи долларов после снятия денег в банке. Далее каждый хорошенько выпил в баре, просадив в нем почти половину своей награды. Следом за этим событием наша команда засветилась в два раза ярче и готова была к новым свершениям на поприще киберспорта. Собственно, эти новые свершения и происходили…

* * *

– Мне ведь скоро семнадцать, да? – Гарри стоит в дверном проеме и обращается к брату. – Айда со мной на озеро!

– Прости, но откажусь, – спокойно, без раздумий отвечает Крист, застегивая рубашку. – Сходи с кем-нибудь другим.

– Но это же как-никак семейный ритуал. Каждый год туда ходили только мы вдвоем, и больше никто.

– У меня дела.

– Какие?

– Свидание с девушкой. Знаешь, когда в последний раз оно у меня было? Пять лет назад.

– Ну, можно же перенести на завтра?

– С чего бы?

– Семейные ритуалы важнее.

– Да ты сам выдумал этот гребаный ритуал! – вдруг срывается Крист, агрессивно уставившись на брата. – Хватит уже этих глупостей! Тебе не десять, не двенадцать лет! Пора уже повзрослеть, наконец. Я сказал, что не пойду, – значит не пойду. Всё. Достал уже. Чего ты такой приставучий? Дай уже мне шанс стать хоть кем-то в этой жизни! – И после этих слов он удаляется из квартиры.

Гарри стоит молча посреди комнаты, словно в оцепенении, и в пустоту говорит слабо: «Прости». Гарри пишет с телефона всем своим друзьям, зовет их на озеро. Приходит первый отказ, за ним второй, третий; четвертый – от Адама. Фоксуэлл психует. Крепко сжимает мобильник и кидает его в стену со всей дури. А потом садится на корточки и издает вопль, похожий на вопль сломленного.

На разбитом экране мобильного на полу минуту спустя появляется уведомление. От меня. Я согласен. Немного погодя Гарри встает с пола и начинает собираться. Вскоре пишет мне: «Тогда встречу тебя на мосту» – и выходит из квартиры.

* * *

– Как это «он умер»?..

Крист встречает телефонную весть от меня с испугом и недоверием, сидя за столом в ресторане с юной особой.

– Провалился под лед, я же сказал. Мне очень жаль, я… пытался помочь, да ничего не вышло, прости!

– Где он провалился под лед? Скажи!

– На безымянном озере за городом. Ты знаешь, где это.

Руки Криста, дрожа, опускаются вместе с телефоном, а глаза расширяются, и этот взгляд пугает девушку напротив.

– Алло, Крист! Приезжай сюда. Я уже вызвал наряд скорой помощи, позвонил Адаму, он тоже скоро приедет!

– Уже еду… Скоро буду… – едва слышно бормочет старший Фоксуэлл, через силу подняв телефон к уху. Затем выходит из-за стола и, ни словом не обмолвившись с подругой, убегает к выходу.

На озере он подходит к месту, где провалился Гарри. И поверить не может, что это действительно случилось. Сразу понеслись мысли: «Неужели он и вправду умер? Не может быть. Нет! Почему?!» И стоило ему немного напрячь мозги, как всё встало на свои места. «Я отказал ему. Он пошел с Рэем. Провалился под лед, и Рэй не смог его вытащить. Ясно… Всё понятно».

Кристофер падает на колени, его глаза наливаются слезами. Он что-то бормочет себе под нос. И в один момент услышал голос Гарри, еще такой молодой, мальчишеский: «Какой-то плохой брат». Кристофер срывается на вопль. Он кричит что есть мочи на всю округу[38].

Я подбегаю к нему и начинаю успокаивать. Тот лишь отмахивается и причитает: «Я виноват, я виноват, это я виноват!» Его истерика прекращается только по прошествии нескольких минут.

– Так обидно, господи, так обидно!.. – всхлипывает он, вставая на ноги и вытирая щеки.

Было ясно как день: он еще очень долго не сможет смириться с произошедшим.

Идет мелкий снег. Солнце только на рассвете, но его не видно за кучевыми облаками, так что на кладбище сумрачно. Крист стоит возле могилы своего брата с какой-то черной коробкой.

– На первый год я подарил тебе кимоно, которое ты хотел незадолго до своей смерти. На второй – фотографии семейного отдыха в Японии. Ты ведь постоянно уговаривал родителей съездить туда всем вместе, а у нас всё времени не было… И вот сегодня принес набор настоящих сюрикенов, я заказал их специально для тебя. – Он нагибается и ставит коробку рядом с надгробием. – Знаешь, братец… Я сгорел после твоей смерти. Горел еще до. Однако спустя время обрел смирение и покой души через муки совести и взросление. Не знаю, кого мне благодарить за это: себя ли, тебя ли, – но всё же скажу то, что должен говорить тебе всегда, как только речь заходит о том мне, которым я являюсь сейчас. Спасибо тебе за всё. Я горжусь тобой. Знаю, что извиняться в который раз бессмысленно и я извиняюсь каждый год, но… прости. Хоть у тебя и нет причин прощать меня, ведь убийство не простить. Я накричал на тебя в тот день, отказался идти с тобой, потому что устал быть посредственностью на твоем фоне. Девушка была всего лишь оправданием моего уродского поведения. Я хотел показать, что хоть в чем-то я тебя обошел, не отнимай у меня это. Да вот стоило ли гордиться отношениями в тридцать-то лет?.. Господи, мне всё еще очень обидно! Но сейчас, ради тебя, я улыбнусь. И положу эти цветы, чтобы ты знал, что я тебя не забуду.

Кристофер аккуратно кладет букет итальянских белых подсолнухов рядом с черной коробкой. Выпрямляется и тут же низко склоняется.

* * *

Я проснулся, как после кошмара, – с отдышкой и весь в поту. Сердце стучало так, точно я закончил долгий изнурительный марафон. Надо мной – незнакомый потолок. Или знакомый? Ну конечно. Там гирлянды. Это дом пожилых Прайсов.

Я приподнялся в постели, и голова моя заболела, как во время похмелья. Вновь я узнал что-то новое об этом мире. И ощущение – словно сходил в кинотеатр. И весь этот длительный сеанс меня не покидало некое чувство напряжения, будто в кинозале сознания где-то среди бесчисленных темных рядов кресел сидел кто-то еще и наблюдал за историей вместе со мной.

– Проснулся? – Из-за проема двери выглянуло милое личико моей возлюбленной. – Доброе утро, Рэй. Тебе кошмар приснился? Выглядишь не очень.

– Мирай… – Увидеть ее после такого было настоящей отрадой. – Я что, проспал всю ночь?

– Ага. Видимо, уснул в то же время, что и я вчера.

– А который час?

– Десять утра. В общем, ты позавтракаешь сейчас, и мы поедем обратно.

– Хорошо. Мне приснилось что-то невероятное.

– Что же?

– Сам еще не до конца понял. Прости, не могу сказать.

– Ладно. Я пока начну собираться, а ты иди ешь. Бабушка уже приготовила тебе.

– Спасибо. Уже иду.

Завтрак занял немного времени. На всё про всё ушло где-то минут пятнадцать. Домой мы поехали на такси.

Мне очень было интересно нынешнее состояние Мирай, и на мой вопрос: «Ты что, правда вернешься туда?» она ответила: «А куда я денусь?»

– А остаться у бабушки с дедушкой нельзя? – спросил я следом.

– Нет. Мне нужно ходить в школу и быть рядом с мамой.

– Расскажи им о Роберте, может, они смогут как-то помочь от него избавиться или хотя бы усмирить.

– Я не хочу тревожить бабушку с дедушкой. Они уже пережили свои тревоги в жизни. Мои проблемы – это мои проблемы. И как-нибудь я их решу.

– «Как-нибудь» – это как? Опять будешь просто терпеть, пока всё само не уладится? Это не дело.

– Я не терплю, – не слишком вежливо буркнула Мирай. – Поднакоплю сил, придумаю что-нибудь.

– Как скажешь. Я просто волнуюсь за тебя немного.

– Немного?.. Рэй, я ценю твою заботу, конечно, но сейчас мне она не нужна. Прошу меня понять. Мне нужно просто собраться с мыслями.

– Хорошо. Но если что, я всегда буду рядом и помогу тебе.

Мирай на мои слова улыбнулась и больше не сказала ничего. Так мы и доехали до дома, распрощались у двери ее квартиры, и я вернулся к себе.

Никого нигде не было. Судя по всему, подумал я, родители уехали. На кухонном столе обнаружил записку, оставленную матерью:

«Дорогой, мы уехали по срочным делам. Пожалуйста, найди работу, это очень важно. Нам с папой не всё равно на твою жизнь, поэтому просим хотя бы попытаться. Прилагаем подарочек как мотиватор к поискам. Мы тебя любим. Твои мама и папа».

Под листком лежали десять стодолларовых купюр. Почему-то эти деньги не вызвали у меня ничего, кроме чувства какой-то пустоты внутри. Сразу захотелось выполнить просьбу родителей. Так и решил: сегодня же поищу вакансии. В голове еще был вариант посоветоваться с Маргарет Прайс, однако к ней я не торопился. Сперва заглянул в компьютер – интересно, что накопилось за последние дни, пока я его не включал.

Тридцать сообщений в «Дискорде», датированные днем моего попадания в больницу, встретили меня со всей своей внезапностью и, самое главное, ужасом содержания. Все они пришли от Неистового Феникса. И от каждого почему-то становилось зябко.

И таких одинаковых сообщений еще шестнадцать. Я ошалел. Мои пальцы как будто бы онемели, не могли и клавишу нажать. Почему-то, прочитав всё это, виноватым почувствовал себя и я. Мне хотелось написать: «Что ты, Крист, я живой, всё нормально!»

Первую букву я напечатал только спустя минуты три. Набил всё сообщение, и в голове возник вопрос: «А не поздно ли я отвечаю?» Я тут же отмахнулся от темных мыслей и отправил текст. Ответа долго ждать не пришлось.

В одночасье я вспомнил сегодняшний сон. Только тогда осознал, что это не просто выдумка моего мозга, а полноценный пересказ периода жизни Кристофера Фоксуэлла.

Я выдохнул с облегчением. Конфликт улажен. Еще раз перематывая в памяти фильм о жизни Криста, мне представилось, как мы могли бы дружить вместе. Это породило желание попробовать заменить им Гарри. Абсурдно, да. Однако если Гарри уже мертв, то что еще остается? Его брат – единственная замена лоскута картины моей прежней жизни. Так что всё очевидно.

Почему-то я не сразу задумался о том, о какой дате вообще идет речь. И только после моего согласия снизошло озарение – годовщина смерти Гарри.

На этом наш диалог подошел к концу. Я выключил компьютер, так как ничего интересного в нем больше не было. И делать в принципе было нечего. А раз делать было нечего, то я решил не тянуть с поиском работы и отправился в парикмахерскую миссис Прайс, дабы посоветоваться.

У Маргарет было свободно. Она сидела за журнальным столиком и пила чай. Аромат ромашек проник мне в ноздри.

– О, Рэй, привет! – сказала она, и ее голос звучал крайне умиротворенно. – Как дела? Как там Мирай?

– Добрый день, миссис Прайс. С Мирай всё хорошо, она вернулась домой вместе со мной полчаса назад. А что касается меня… Слушайте, мне нужно найти работу, и поэтому я пришел сюда, хочу ваш совет.

– Вот оно что! – обрадовалась Маргарет. – А знаешь, я могу предложить тебе работу.

– Серьезно? Вы? И что мне надо делать?

– Так. Стричь ты не умеешь, готовить тоже… Может, уборщик вкупе с красильщиком волос? Научить красить волосы намного легче, чем научить стричь… Да, тогда мне работать будет проще. Будешь еще за всякими вещицами ездить, в том числе и за краской.

– Звучит неплохо. А куда ездить?

– Ну, различные инструменты можно купить в соседнем квартале, а вот краску и всякие шампуни уже ближе к центру. По крайней мере те, которые использую я. Раз в неделю, обычно в конце субботы, езжу за недостающими. Теперь этим будешь заниматься ты, когда я попрошу. Транспорт предоставлю. Идет?

– А какой транспорт?

– Старый велосипед моей дочери. – Произнося это, Маргарет почему-то самодовольно ухмылялась.

– Знаете, мне нравится, – ответил я не раздумывая. – Хоть как-то теперь буду зарабатывать. Какой будет моя зарплата?

– Ну, поначалу, думаю, долларов пятьсот.

– В неделю?

– В месяц, ты что! У нас тут не роскошный ресторан в центре города…

Тщательно взвесив все за и против, я принял решение и озвучил его с саркастическим вздохом:

– Ладно, согласен.

– Класс! – Маргарет вдруг начала вглядываться в мои волосы. – М-м-м. Хочешь мы тебя покрасим? – И она изменила тон на зловеще-игривый. – Могу покрасить тебе волосы на голове. И не только там…

– Чего, блин?

– Да так, черный юмор, Рэй. Научись его понимать и ценить.

– Но это же юмор ниже пояса…

– Но юмор же! Какая разница, дорогуша? Ладно… Так что насчет покраски? За свой счет оформлю.

– Пожалуй, откажусь, миссис Прайс. Меня и свой цвет волос вполне устраивает.

– Как скажешь. А работать ты хочешь начать?

– Хочу! Очень хочу!

– Славно. Тогда сначала помой чашку. – Она протянула мне чашку с заваркой на дне, которая пахла ромашками. – А потом я тебя научу красить клиентов. Как раз у меня тут запись через десять минут. Ты сперва посмотришь внимательно, до мельчайших деталей. Я буду указывать на самое важное: как смешивать порошки, как их водой разбавлять, какие кисти использовать и прочее.

– Понял! – Для поднятия в себе боевого духа я приложил руку к голове на манер воинского приветствия. – Обещаю быть превосходным работником!

– Ух, наконец-то второй парикмахер! Правда, инвалид наполовину, но ни-че-го. Если захочешь и дальше тут работать, то могу помочь тебе с обучением стрижке.

– Вы сегодня весьма дерзки на слова… – уркнул я.

– Я просто немножечко хмельная. И не смотри на меня так! Пару рюмок выпила всего. Больше не буду! Просто свихнуться можно, сколько лет я уже стригу людей, ха-ха. Возраст берет свое. Надо же время от времени позволять себе малость расслабиться. Тем более я никогда не напиваюсь сильно тут. А чтоб запах никого не напрягал, пшик в горло… – Она взяла со стола какой-то спрей. – И за дело! Поэтому, прошу, без осуждения. И я ведь не только алкоголь пью.

– Л-ладно.

В раковине, где людям моют головы, я помыл чашку. Поставил ее рядом с чайником на журнальном столике.

– Всё, ждем клиента. И помни: смотреть вни-ма-тель-но.

Кивнув, я уселся на второй стул возле столика и стал ждать начала работы миссис Прайс.

Так и прошел первый день. За ним – второй, третий, четвертый, пятый и, наконец, шестой. Всё это время я учился красить, бегал за всякой утварью и гулял с Мирай: когда-то – пострелять на свалку, когда-то просто побродить по любимым местам.

Пришел февраль, а вместе с ним и дата, когда мне нужно было встать до восхода солнца и отправиться на кладбище на севере города. Там меня ждал Кристофер.

Семь утра. Ни ветра, ни снега сверху. Едва ли можно было услышать хоть что-нибудь, кроме хруста обуви по снегу. Это было по-настоящему мертвое кладбище. Единственное, что напоминало тут о жизни, – только я и Крист возле могилы Гарри. Повисшее в воздухе синее прозрачное безмолвие, пронизанное серым унынием и каким-то тревожным успокоением, внушало чувство глубокого единства со всем миром.

Когда я только подошел, Крист будто бы стоял в трансе. Показалось даже, что он не заметил моего прихода.

– Уже четыре года прошло, – скинул он вдруг. – Пятый год пошел без Гарри.

– Да… – «И почему я всё еще чувствую себя виноватым?»

– Я помню, лет шесть назад, когда Гарри оставался последний год обучения в школе боевых искусств, нам в семье не хватало денег на ее оплату, и бизнес мой не особо-то помогал, проживая не лучшие свои годы. Я взял в долг крупную сумму под проценты и в итоге оплошал, не вернув в сроки. А Гарри, к счастью, окончил эту школу. Как-то раз у моего дома меня подкараулили коллекторы. Два каких-то обормота с напыщенной грубостью. Они собирались избить меня, напомнив о долге. И стоило одному из них ударить меня, как второй внезапно упал на землю без сознания. Это Гарри пришел на помощь. Он взял какую-то железку непонятно откуда и ею орудовал. Второй коллектор собрался было дать отпор, да и ему влетело. В конечном счете брат спас меня. И тогда я понял, что всё не зря. Его ждет большое будущее… Однако на этом история не закончилась. Мне пришлось объяснить ему, что́ я сделал и что́ скрывал от него целый год. Все вести он встретил с досадой и даже жалостью ко мне. Предложил помощь, говорил, что устроится на подработку и так, вдвоем, мы сможем выплатить нужную сумму. Я отказался, сказав, что осталось-то немного, пару тысяч долларов всего-то. Ты, наверное, подумал сейчас: «Вот, хороший брат, всё делает сам, сам отвечает за свои действия!» Да вот только если бы я действительно был хорошим братом, то согласился бы на его помощь. Ведь мое желание доделать всё самому – лишь результат зависти. Да, я завидовал своему брату. Как только он пошел в школу боевых искусств, у него внезапно стали пробиваться таланты, о которых ранее никто в семье и предположить не мог. Стало ясно сразу: он особенный. Не такой, как я. И со временем мне приходилось всё глубже и глубже зарывать в себе это поганое чувство. И я мечтал хотя бы раз доказать, что полезен. Как бы сказать ему, что без меня его таланты не раскрылись бы в полной мере. Вся эта ситуация с долгом – прекрасный тому пример. А вернее, ужасный, с какой стороны ни погляди. Правда, я любил Гарри. И очень желал ему помочь… В конце концов долг я всё же отдал. Спустя месяц после того случая. Пришел потом к Гарри, и он похвалил, дескать, я молодец, он меня любит и всё такое. А я, как последняя мразь, ждал вовсе не этих слов. Я ждал что-то вроде: «Без тебя я бы не стал тем, кто я есть сейчас». И знаешь, что в итоге? Эти слова были сказаны мной на этом месте почти год назад, в день рождения Гарри. Не знаю, почему всё так обернулось. До сих пор не знаю, но уже и не ищу ответа, ведь в этом попросту нет смысла. Время идет, всё меняется. Однако память остается навсегда. И я безмерно благодарен своему брату за всё, что нас связывало и продолжает связывать все двадцать с лишним лет… И в который раз скажу это, братец, но ты же знаешь, что без этого я не усну: прости меня, пожалуйста. – И Кристофер поклонился.

Я чувствовал, что с какой-то точки рассказа он стал обращаться не столько ко мне, сколько к Гарри. И меня это тронуло.

– А та девушка… – внезапно заговорил я. – Что с ней?

Крист на миг замер, словно парализованный.

– Ты про кого?

– Про ту девушку, с которой ты ходил на свидание четыре года назад. Из-за этого ты отказал брату в прогулке…

Он не стал отвечать. Вместо этого резко взял меня за лацканы пальто, точно обезумевший, и спросил с надрывом:

– Откуда ты, черт возьми, это знаешь? Я никому никогда не рассказывал об этом. Никому! Откуда?! Отвечай!

– Мне сон приснился, – ответил я без напряжения. – Там был ты, Гарри и ваш диалог.

Он еще крепче сжал мой воротник и схватил мою левую руку своей правой.

– Каким образом? Как такое вообще возможно?

– Сам не знаю, честно, – соврал я. – Но мне почему-то показалось, что это всё было взаправду.

Крист ослабил хватку и освободил меня.

– Да, это так… Не знаю, мать его, что за сон тебе там приснился, но это пугает, чтоб ты знал. А девушка… бросила меня. И поделом мне. Тогда я это полностью заслужил. Я был отвратителен в тот момент.

– Понятно…

Взгляд мой опустился на снег, который из синего постепенно окрашивался в белый вместе с подъемом всеобщего светила на горизонте.

– Давай уже не будем вспоминать то, что было. – Выражение лица Криста разгладилось, просветлело. – Не думаю, что Гарри приятно смотреть за этим. Через два дня у него день рождения. Предлагаю вместе явиться сюда.

– Давай.

– Я заеду за тобой часов в десять утра. Это четверг будет, там уж, думаю, никто не станет сердиться, если магазин откроется позже обычного.

– А по субботам он во сколько открывается?

– В десять, хе.

– Ясно. Ну, буду ждать тебя.

После этого он вызвался отвезти меня домой, основываясь на чувстве вины за то, что заставил вставать «бедного ребенка» в пять утра, дабы тот добрался на место вовремя. Я согласился.

В канун дня рождения Гарри, вечером, после смены в парикмахерской, миссис Прайс попросила меня съездить за несколькими тюбиками с краской, которые успели закончиться. Я согласился и отправился в сторону центра. На неделе на мою тушу раз уже взваливали такое поручение, поэтому дорогу и нужный магазин я знал заблаговременно. Он был единственный такой, который работал до девяти.

Дорога заняла у меня около получаса. Я купил нужные цвета и мог просто спокойно уехать, не задерживаясь, однако при выходе из магазина по ту сторону улицы увидел знакомое лицо. Это был Адам. Он шел, постоянно озираясь. Я это заметил и сразу притворился обычным прохожим, надев капюшон и взявшись за велосипед. Меня не просекли, и Адам без опасений вошел в оружейную лавку.

Прочитав название на вывеске, я понял, что́ это за лавка такая. Судя по местоположению, подумал, что она принадлежит Кристоферу Фоксуэллу. И работала она до десяти вечера. Меня стало разъедать любопытство, что же хулигану-преступнику там понадобилось в столь позднее время. Из-за этого я, сам того не сознавая, оставил велосипед с пакетом красок и зашагал на ту сторону улицы.

Внезапно голос из ниоткуда, мрачный и низкий, остановил меня:

«Я бы не советовал тебе туда идти. Лучше развернись, сядь на велосипед и…»

– Не тебе говорить, что мне делать, – перебив, ответил я в воздух и решительно двинулся вперед.

«Что ж. Твое право».

Входить внутрь я не стал, только притаился сбоку обширной стеклянной витрины и начал осторожно подглядывать.

Как и ожидалось, на месте продавца стоял Крист. Весь уже сонный и готовый к закрытию. Адам что-то сказал ему. Крист обернулся и снял со стены катану, протянул ее «клиенту». Адам принялся рассматривать ее со всех сторон. Пока он вертел и прощупывал кусок заостренной стали, у меня появилось дурнейшее предчувствие. Так всё и произошло[39].

Я и глазом моргнуть не успел, как Адам положил оружие в ножны и им со всей силы ударил Кристофера по голове. Следом он запрыгнул к нему за кассу и стал избивать, пока тот не отрубится. Я тотчас же вбежал внутрь и хотел было крикнуть: «Остановись!» – но вдруг Адам прекратил град своих ударов и с озверевшими глазами поглядел под кассу. Он всё еще не видел меня и, судя по поведению, даже не слышал моего входа.

– У тебя тут, оказывается, еще есть катана?.. – промолвил он, словно псих, и вытащил еще один меч. Оголил его и пришел в изумление. – А эта будет посолиднее, слушай. Специально не выставляешь на продажу, себе оставить хочешь, падаль? Вот ее-то я и заберу. А с камерами сейчас разберусь.

Адам собрался встать во весь рост, но Крист остановил его.

– Не смей… – бормотал он, терпя боль от полученных увечий.

– А?

– Не смей… трогать… эту катану!

И рука его потянулась за пистолетом в кобуре. Всего миг – и прогремел выстрел. Выстрел в потолок. Крист сделал это, чтобы напугать грабителя, но тот явно не испугался.

Адам выпрямился, однако до сих пор не заметил моего присутствия. Взглядом, лишенным всякой морали, он пронзил Кристофера. И бесчувственным голосом выдал:

– Вижу, нынче все люди смелые. Чего ты рыпаешься? Зачем защищаешь то, что тебе не принадлежит? Ты же просто продавец, пешка своего босса, на чьи деньги и была куплена эта катана. Боишься выговора? Или увольнения? Не волнуйся. Я записи с камер возьму и сломаю. Придумай сказку своему боссу, и тебя помилуют. Я уверен в этом.

– О чем ты говоришь, гаденыш? – рыкнул Крист в ответ. – Босс – это я. И катана эта – действительно моя.

Адам лишь усмехнулся.

– Оу, да ты совсем отчаялся. Какой босс будет стоять за кассой? Не люблю лгунов. Не шути так больше. Я сейчас за записью пойду…

– Стой, тварь!

Прогремел еще один выстрел, а вместе с ним взлетел и меч. Пуля отправилась в стену, а острая сталь вонзилась в запястье и прорубила его насквозь. Кисть отлетела вместе с пистолетом за прилавок. Кровь хлынула ручьем. Катана была спрятана в ножны.

После этого я тут же закричал.

«И чего я раньше стоял? Была бы со мной Мирай, она бы уже сто раз крикнула и вызвала полицию!»

Адам враз узнал мое лицо. И оно его напугало.

– Рэй… А ты чего тут делаешь? – спросил он с раскрытым ртом, под и над губами которого поблескивали капли крови.

– Что ты тут делаешь?! Какого черта творишь?!

Он ответил с какой-то нездоровой страстью в тембре:

– В моем бизнесе опасно. То и дело кто-то норовит пристрелить или обокрасть… Самооборону никто не отменял. Пока у меня небольшой кризис, денег немного, так что… все средства хороши. Один гад меня облапошил, вот и надо мозги вправить.

– Лучше уходи, я вызвал полицию.

– Да? Тогда мне стоит поторопиться. Я всё равно заберу эту катану. Ты ведь не против, «босс»?

Крист в это время страдал как никогда. Он корчился от боли в конвульсиях, изливаясь кровью и издавая неприятные звуки. Но услышав это саркастичное «ты ведь не против, „босс“?», весь подобрался и схватил грабителя за ногу левой рукой.

– Отцепись ты, достал! – крикнул Адам, пнув Криста по лицу.

Тот рассвирепел: накинулся на Адама всем телом и начал бить и кусать, куда только рука и зубы дотянутся. Адам оборонялся и вскоре все-таки смог выбраться из драки. Он рявкнул: «Достал, ублюдок, достал!» и, высвободив катану из ножен, начал рубить Кристофера с еще большей злобой.

Мое сердце остановилось. Так мне показалось. Я не мог двинуться с места. Меня пробирала дрожь и сильно тошнило. Казалось, еще чуть-чуть и потеряю сознание… И в одночасье я вспомнил, как с таким же отчаянием когда-то в этой реальности глядел на то, как Гарри Фоксуэлл тонет в проруби. От осознания этого я ощутил, как сердце колотится с феерической скоростью.

«Нужно что-то делать, нужно что-то делать, что-то делать, что-то делать!»

Паника одолевала. Я ринулся за пистолетом, что лежал рядом с отрубленной кистью Криста. Схватив его, я дважды выстрелил.

Адам остановился. Снова встав во весь рост, он бросил катану на пол и повернулся ко мне:

– Я тебя понял, Рэй. Позволь уйти.

Моя голова непроизвольно замотала из стороны в сторону. Я искренне не понимал, как себя вести. «Ну вот что мне делать в такой ситуации? И ведь не спросишь ни у кого совета…»

– Ладно. К черту эту катану, возьму лучше что поменьше. Вот это, например.

Адам нашел себе обрез на стеллаже. Положив его в широкий карман худи на животе, осторожно выбрался из-за прилавка и скрылся в подсобке.

В это время я продолжал сверлить глазами одну точку, нацелив пистолет в место, где уже никого не было. Дышать было тяжело, и казалось, что слышно только мое сердцебиение. Из-под век незаметно текли слезы, но я их не чувствовал.

«Где же ты, Черныш, когда так нужен? Помоги мне хотя бы раз, прошу! Что мне делать?.. Что?!»

Ответа так и не последовало. На ум пришла мысль, резкая, как разрыв струны, ударившая больнее любого ножа: «Я опять убил кого-то своим бездействием». Мои руки безвольно опустились, и пистолет выпал. Звонкий удар раздался по всему магазину.

Адам молча вышел из подсобки с кассетой записи сегодняшнего дня, подошел ко мне и угрожающе проговорил, приставив обрез к животу:

– Если кому проболтаешься, я тебя найду. Если ты и вправду вызвал полицию – скажи, что пришел уже после всего. А если ты сблефовал – что более вероятно, – то лучше молчи. Пока.

И он покинул оружейную лавку, оставив меня наедине с окровавленным трупом Кристофера Фоксуэлла.

Я еще с минуту стоял и взирал в одну точку. Буря утихла, осталось только чувство опустошенности, которое настигает любого после масштабной катастрофы.

Немного успокоившись, я смог тронуться с места. Первым делом подбежал к Кристу. Стоило лишь глянуть на его изуродованное тело, как меня стошнило на месте. На это просто невозможно было смотреть. Рука сама норовила взять телефон и позвонить в полицию и в скорую. Я так и сделал. Кое-как сдерживая себя, обзвонил всех и сообщил об ограблении с убийством. После этого пришлось ждать еще минут десять.

Постояв, я вгляделся в багровое лицо Криста, затем в окровавленную катану, лежащую рядом, и, потянувшись за ней, спросил в пустоту:

– И что же ты так рьяно пытался сберечь?..

Прежде чем поднять меч с пола, я увидел под прилавком небольшую тумбочку, на которой находились какие-то бумаги и фотография. Взяв катану, я заинтересовался, что лежало на тумбочке.

Бумаги в основном о доставке катаны. На одной из них стояли подписи Криста и еще какого-то человека. Договор купли-продажи. Всё прилагалось. Это оружие было изготовлено на заказ, со специальной гравировкой на рукояти. И мне хватило одного только блеска выбитых золотых букв, чтобы зарыдать до головной боли.

«Foxwell» – было написано с одной стороны и «Harry» – с другой.

Еще одна бумажка служила списком дел для старшего Фоксуэлла.

«НА ЗАВТРА:

1. Купить цветы (итальянские белые подсолнухи).

2. Заехать за Рэем.

3. Выполнить уговор.

4. После визита к Гарри хорошо провести время вместе».

После этого я решительно взял телефон Криста (мне повезло, что пароль был очевидным – день рождения брата) и написал Адаму следующее:

«Привет, это я – Рэй. Пишу с телефона того человека, которого ты убил. Чтобы ты знал, это не просто продавец в оружейном магазине. Это его полноправный хозяин Кристофер Фоксуэлл, брат твоего покойного лучшего друга Гарри Фоксуэлла. Живи теперь с этим».

Нажал «Удалить только у себя» и положил телефон на место, предварительно стерев отпечатки тряпкой, лежавшей под прилавком.

Домой я в тот день вернулся очень поздно. Полиция всё не хотела меня отпускать, но в конце концов освободила, на десятый раз поверив, что я выдал всё, что знал.

Следующее утро настало, и я был не больно-то рад ему. Предпочел бы не просыпаться вовсе. Но значимость даты заставила перебороть меланхолию и выполнить свой моральный долг.

Вчера до приезда полиции и скорой я незаметно спрятал катану, которую успешно подменил на ту, что Адам заприметил первой, не оставив своих отпечатков. Спрятал подарочную в мусорном контейнере в проулке между магазином косметики и круглосуточным кафе. После того как выбрался из лап служителей закона, я вернулся на то место и взял оружие с собой домой. Отмыл его тщательно и положил под кровать.

И вот, в довершение всего этого, мне предстояло поехать на кладбище к Гарри Фоксуэллу, предварительно купив цветы.

* * *

Утро выдалось ясным, как в день его гибели. Ветер не сильно спешил по миру, воздух был свеж и чист. Я стоял возле надгробия, которое отбрасывало на землю печальную тень и рядом с которым до сих пор стояла черная коробка, покрытая тонким слоем снега. Крист время от времени приходил сюда, чтобы поддерживать могилу в порядке. На нее я смотрел, словно сквозь ледяную водную гладь (и мне даже послышался ее легкий всплеск), с виной и обидой.

Можно было бы долго подбирать красивые слова, чтобы выразить все свои чувства и состояние, но в итоге я ограничился, как мне показалось, чем-то незначительным и сказал совсем немного.

– На первый год он подарил тебе кимоно, которое ты так давно хотел. На второй – фотографии семейного отдыха в Японии. На третий – набор настоящих сюрикенов, заказанных им специально для тебя. И вот сегодня, на твое совершеннолетие, согласно вашему уговору, он дарит тебе эту катану, с золотой гравировкой твоего имени и ваших семейных инициалов. А еще эти восхитительные цветы, и вместе с ними говорит, что никогда тебя не забудет. Потому что теперь вы навсегда вместе… – Тут у меня скатилась слеза, а за ней еще и еще… Однако на лице, хоть и подрагивая, держалась улыбка. – Возможно, ты сейчас счастлив. И я обещаю, что помирюсь с Адамом любой ценой, потому что ты бы этого желал. – Подождав немного, я вытер капли с щек ребром ладони, вздохнул и закончил: – И прости меня, дурака эдакого, за то, что убил вас своим выбором. Покойтесь с миром, братья Фоксуэллы. – И я поклонился.

Вдруг услышал голос, до чертиков знакомый, да настолько, что не поверил своим ушам.

«Мне ведь уже двадцать один, да?»

– Что?..

«Братец, ты сдержал обещание!»

– Откуда этот голос?

«Я горжусь тобой!»

– Гарри… – Подавив в себе очередной эмоциональный порыв, я смог произнести: – С днем рождения тебя!

Глава десятая

Холодный розовый

Спустя час визита к покойнику мне поступил звонок от того, от кого ожидать ранее было никак нельзя. Я поднял трубку, и на меня обрушился напористый голос:

– Слушай, Рэй, то, что ты написал вчера, – правда?

Я ответил достаточно тихо, без лишнего волнения:

– Адам, привет. Ты всё же надумал меня разблокировать, хе. Да, это правда. Можешь посмотреть или почитать новости об этом. Там четко написано: «Убит Кристофер Фоксуэлл».

– Ты так меня подставить решил, да?

– Прости, что?

– Ты так и не ответил мне тогда, какого там забыл! Вся эта ситуация наводит на мысль о спланированном убийстве.

– Ты о чем вообще?

– Я не могу говорить по телефону о таких вещах. Давай с тобой встретимся один на один в Тэффлинском лесу, возле станции Арге́но. Без оружия. Завтра же. Часов в семь утра.

– Да что вас всех так тянет в такую рань меня вытаскивать? – невежливо выразил я свое возмущение.

– Мне плевать на твое недовольство. Дата, место тебе известны. Не придешь – знаешь, что будет.

– Что же?

В трубке раздался краткий металлический щелчок.

– Надеюсь, понял.

И Адам закончил звонок.

* * *

После этого мне пришло сообщение от Мирай. Она предложила прогуляться. В этот момент я понял, что сегодня выходной, ибо так рано в будний день она бы не позвала меня гулять. Я согласился, надеясь, что это поможет мне немного отвлечься от случившегося. Иначе препаршивое настроение перерастет в депрессию, а такая перспектива мне совсем не в радость.

Встреча наша была назначена на час дня у ее дома, так что торопиться было некуда.

Мои глаза бегали по страницам манги Суи Исиды, пальцы ловко переворачивали лист за листом, и в один миг в моей голове вновь прозвучал уже вконец надоевший голос, хоть до этого слышал я его и не так часто:

«Скажи-ка, Рэй, что ты думаешь о Боге?»

На этот крайне странный вопрос я ответил хладнокровно, словно и не услышал его и просто говорю сам с собой, обсуждая прочитанное:

– Зачем тебе, сверхсуществу, мнение такого ничтожества, как я?

«Интереса ради».

– Засунь свой интерес себе в задницу, если такая имеется.

«Ну-ну, не будь таким злым. Конкретно я ничего плохого тебе не сделал».

– В этом ты прав. Однако виноват в том, что́ сейчас происходит. Это ты запустил весь механизм.

Он не ответил. Я вздохнул.

– Но знаешь, справедливости ради, все мои действия абсолютно не зависят от тебя. Ты не причастен к тому, что́ следует за моими решениями. Я даже ослушался твоего вчерашнего совета. И давно уже смирился с тем, что просто являюсь частью твоего эксперимента, в котором волен делать всё, что сам захочу. Теперь мне просто нужно собрать по осколкам свою прежнюю жизнь. По оставшимся осколкам…

«Я рад твоим словам. Значит, всё же планируешь биться до конца».

– Да. У меня еще остались Адам и Мирай. И учебу могу вскоре возобновить, да и денег подзаработать до той поры.

«Тогда я продолжу наблюдать за тобой. Ты намного интереснее Мирай».

– Ты о чем это?

«Я тут просто задумался, что бы было, если бы Дневник изначально достался тебе?»

– Ничего бы не было, – фыркнул я. – Я никогда не вел дневники, и даже если бы знал о силе этой хрени, то ничего бы не поменял. Моя жизнь и так была хороша.

«Верно. А как насчет других? С помощью Дневника можно не только свою жизнь менять. Достаточно просто написать любое свое желание».

– В таком случае… я бы пожелал лучшего Мирай.

«Что, теперь не против получить Дневник первым?»

– Что? Заткнись уже. Отвлекаешь.

«Но ты не отрицаешь, что, если бы Дневник получил ты, всё было бы лучше?»

– Хватит ворошить прошлое. Мне не нравится эта тема.

«В глубине души ты винишь Мирай во всём, а не меня, так?»

– Заткнись! – Я топнул ногой (в ней отдало болью) и встал с кресла. – Ты создал эту сраную книгу, ты ее отдал ей, не подумав о последствиях, ты и виноват!

«Успокойся. Я не отрицаю, что стою у истоков, однако… это же не отменяет действий хозяина?»

– Умолкни, пожалуйста.

Я упал обратно в кресло и обронил книгу на пол. Что-то начало сжиматься в груди, и мне захотелось тишины.

«Так что ты думаешь о Боге, Рэй?»

– Он циничный ублюдок, которому нет дела до таких, как я, – с ненавистью ответил я. – Иначе Он не допустил бы твоего появления и твоих выходок.

«Что ж. Мне нравится такой ответ».

– И издеваться надо мной тебе тоже нравится…

Больше он не сказал ни слова. К этому моменту время доходило до часа.

После такого однозначно нужно проветриться.

* * *

– Рэй, а почему ты такой грустный? – спросила меня Мирай, как только мы встретились.

– По мне так заметно?

– Угу.

– Да просто в неприятности влип…

– Расскажи мне!

– Боюсь, от этого придется воздержаться.

– Но почему?.. Тебе же больше некому высказаться! Сам говорил, что, кроме меня, ни с кем не общаешься. А держать такое в себе – себе же хуже делать.

– Ладно-ладно. Только обещай, что не будешь пытаться помочь мне.

– А это еще почему? Нет-нет, давай-ка рассказывай, а там уж подумаем.

Я сглотнул комок в горле и в процессе прогулки рассказал всё о событиях последних дней. Это было весьма сложно, но я постарался передать произошедшее в полной мере, не укрывая деталей. Меня понесло. Порыв эмоций, который усиливался воспоминаниями. Некоторые эпизоды моего повествования Мирай было слушать непросто, однако она выдержала и не перебивала до самого конца.

– Я пойду с тобой завтра, – решительно сказала она, остановившись.

– Нет, не пойдешь, – не менее решительно парировал я.

– Пойду. Тут что-то явно нечисто. Мне на тебя не всё равно. Ты буквально единственный человек, которому я могу довериться, раскрыться. Не хочу, чтобы с тобой что-нибудь приключилось. Вдруг ты не вернешься…

– Я знаю, что тут что-то нечисто, и тоже не хочу, чтобы ты пострадала. Ради всего святого, не суйся.

– Нет, я пойду! И мне плевать, с твоего разрешения или без! Хоть спать не буду всю ночь, буду караулить твой подъезд и следить за тобой.

– Настырная ты какая, а!

– У меня есть ружье. Я смогу защитить тебя, что бы ни случилось. И к тому же по пути с утра буду поднимать тебе настроение!

Я сомкнул руки в кулаки и подавил в себе желание накричать с отказом, тщательно продумав исход событий с Мирай и без нее. С одной стороны – ну куда она лезет? Но с другой – я в ее силе не сомневаюсь. После всего того, что эта чертовка демонстрировала на свалке, трудно было вообразить ее поражение в бою.

– Черт… ладно! Возьму тебя. – И всё же, боясь будущего, я с болью произносил эти слова.

– Спасибо! – Словно бальзам на душу, она неожиданно обняла меня. – Не волнуйся, крошка Рэй, меткая Мирай тебя в обиду не даст.

«Крошка Рэй?.. Кто из нас тут крошка?!» – неиронически задался я вопросом на фоне чувств, что захлестнули меня вместе с объятиями возлюбленной.

– Я тебя тоже в обиду не дам, – только и ответил я, погладив ее по голове.

– Ну а сейчас… пойдем! – Она отстранилась и двинулась в сторону города. Я зашагал вслед за ней.

* * *

– Давно у тебя не спрашивал: как учеба? – Мой вопрос стал первым в начале нашей прогулки.

– Нормально всё с ней, – холодно ответила Мирай.

– Поверю, что с учебой всё хорошо. Но что насчет общества?

– Ты же знаешь.

– Всё так же плохо?

– Как всегда. Недавно один кретин меня разыграть решил. Записку оставил на парте, приглашение, мол, на тет-а-тет. Я сначала подумала: «Ну вот, очередной розыгрыш». Знаешь, что в итоге? Я чуть не лишилась языка. Буквально.

– Какого дьявола?! – сразу взъелся я. – Что это за розыгрыш еще такой?

– Да это один сынок богатенького папеньки. Ты сам понимаешь, они частенько позволяют себе преступать всевозможные рамки. Его зовут Кэн Пол, учится в одном классе со мной. С ним уже каждая девка в классе переспала, а я, ха-ха, единственная, кто отказался. А когда он настырничал, даже на комплименты и мелкие подарочки не поскупился, – я ему хорошенько вмазала. Ну а он в ответ пообещал мне отомстить, – видимо, задела эго бедного мальчонки. Больной придурок. Не знаю, зачем вообще пришла на задний двор школы… Сначала он просто предложил пирожок, а когда я саркастическим тоном предположила, что он отравлен, этот кретин взял меня за руку и запихнул пирожок мне в рот. Заставил укусить, а затем крикнул: «Подавись, шлюха!» – и убежал. Я сразу почувствовала какой-то металлический вкус, и в зубах у меня оказалось лезвие. Самое настоящее… Я чудом не поранилась.

– Какой кошмар, боже!

– Я его потом отмутузила так, что у него больше не будет наследников для компании его папани. Он сказал, сделает всё, чтобы меня выгнали из школы. Хотела я сдать его, да поняла, что всё бессмысленно, ведь в этой школе я – никто. Ни один человек мне не поверит, а если и поверит, то дело быстро замнут. Вот теперь жду развязки этой гребаной комедии.

– Комедии?

– Глядя на всё это со стороны, остается только нервно смеяться. Я постоянно представляю всякие такие ситуации от третьего лица. И смеюсь. Смеюсь так, что слезы из глаз идут. А потом это перерастает в истерику. Ты меня понимаешь, Рэй? – Лицо Мирай приобрело очень обеспокоенный вид. – Из-за таких тупых и нелепых случаев мне приходится отгребать так, словно я это заслужила, но, господи, чем? Скажи мне, Рэй, разве я заслужила это всё?

– Нет. Вовсе не заслужила.

Я приобнял ее за плечи, как делал это много раз до этого.

– Люди такие глупые, ей-богу, – сказала вдруг Мирай, скривившись. – Ненавижу людей.

– Вот как…

Я чувствовал, как атмосфера накалялась, и мне непременно хотелось как-то разрядить ее.

– Нет, правда. Столько бессмысленных вещей они делают. Да что уж говорить, если некоторые могут посмеяться с шутки… нет, даже со слова «приемный». Что в этом смешного? Чего только стоят взгляды людей в автобусах, когда ты сидишь, а вокруг стоят. Так и буравят, как бы говоря: «Ну и мразь же ты». А понять меня они не смогут. И плевать, что я тоже устала, плевать, что я далеко еду, плевать, что я дрожу вся уже от такой жизни. Плевать на всё! Лишь бы осудить. А кто звал их в судьи? Я ни в чем не провинилась. К черту их, эгоистов.

– Тогда ты тоже эгоистка.

«Само вырвалось…»

– Пусть и так! Все люди эгоисты в какой-то степени. У всех свои заботы, но это не повод винить других за то, что у них, представь себе, тоже есть заботы и проблемы. Можно же понимать. Но люди глупые до невозможности, бесят они. Я где-то слышала такую фразу: «Человек – разумное существо, но это не относится к человечеству». По-моему, это самая что ни на есть истина.

– А что ты скажешь о потенциале человечества? – Я решил плавно перевести тему от негатива.

– Потенциал?.. Ну… Он есть. Но они всё равно растрачивают его попусту.

– Потенциал человечества не просто огромен, он бесконечен. Я соглашусь с тем, что большинство людей просто не применяют его. И от этого грустно. Правда, люди глупые.

«И сам же вернулся обратно! Что я делаю?..»

– Отвратительные! Мерзкие…

– Ужасные эгоисты, да-да, – продолжил поддерживать разговор, увлекшись. – И жаль, что они начинают осознавать свою глупость, свои ошибки только после того, как что-то случается. Что-то, что прямо указывает на их недочеты, на их ничтожность как людей.

– Да что уж там, они до сих пор воюют между собой, не могут поделить территории, ресурсы… Эта проблема кажется неразрешимой без силы. Но это не так. Всегда есть иной выход. Только не все догадываются, потому и воюют. В это время страдают все. И в это время ощущение страха за свое существование рядом с такими тупыми созданиями острое, как никогда. Только, если честно, мне всегда страшно…

Мирай больше ничего не сказала. Это позволило мне немного успокоиться и подумать над тем, что только что она вылила на меня. И чтобы хоть как-то довести тему до своего логического завершения, так сказать, закончить на позитивной ноте, я решил добавить:

– Знаешь, все-таки не стоит ненавидеть всех людей. Такое не надо в абсолют возводить. Есть много хороших, прекрасных личностей. Благодаря им мы продолжаем жить в более-менее порядочном обществе.

– Только это «порядочное общество» очень и очень хрупко, – безутешно обронила Мирай.

– Оттого оно и «более-менее», хех.

«И всё же, какими бы резкими и противными ни были наши высказывания, мы говорили правду. Кровь вся аж кипит, мне даже понравилось…»

Мирай перетерпела какое-то время безмолвия, а после продолжила, как будто обращаясь не ко мне, а к самой себе:

– Какой вообще смысл в том, что я делаю? Если буду дружелюбной – а я пыталась такой быть, – моя улыбка не принесет результатов, как бы я ни старалась с кем-то сойтись. Счастливые мысли будут бесполезны, ведь людям постоянно нужно что-то еще и они будут кричать недовольно в мое наигранно радостное лицо, которое стремительно будет терять яркость, а всё, что я буду слышать, – это эхо в своей голове. Мне нельзя уже просто взять и измениться. Пыталась до этого, правда. Однако ничего хорошего не вышло. Наоборот, мне стало только хуже. Давным-давно дружила даже с кем-то… Да вот только им не нравилась я. Они это скрывали, продолжали со мной общаться, как бы из вежливости. Так они страдали, и я со временем это поняла. От этого мне было ужасно больно. Не хотела я, чтобы кто-то страдал, но и сама страдать не желала. Потому пришлось всех бросить и стать такой, какой ты меня видишь сейчас. Истинной мной. Считай это откровением.

Я потерял дар речи. Мой рот непроизвольно раскрылся, но, глядя на понурое лицо Мирай, слова высыхали на языке, и сказать что-то не представлялось возможным. Мирай, казалось, это поняла и поэтому враз улыбнулась, схватив меня за руку.

– Долой тревогу! – воскликнула она. – Спасибо, что выслушал. Мне больше некому было это рассказать. Можешь ничего не говорить, по твоим глазам и так всё ясно. Давай поговорим о чем-нибудь более абстрактном, высоком, что ли.

– Э-э-э… хе-хе, о чем, например?..

В тот момент я отчаянно думал, как же неловко выгляжу со стороны сейчас.

– Наша любимая литература, например! – ответила Мирай. – Вот как думаешь, почему многие поэты используют в своих работах кучу образов, метафор, сложных слов? Вот представь: поэт, который любит использовать простые и прямые слова для описания счастья и печали. Что ты можешь сказать о таком?

Разговор наконец повернул в правильном направлении. Мне стало заметно легче шагать рядом с возлюбленной. Язык расплелся сам по себе, и меня уже было не удержать.

– Хм. Наверное, ему просто хочется, чтобы его стих поняли как можно больше людей. Поэты, которые используют витиеватый язык и сложные приемы с обилием художественных нюансов, зачастую такие же, как и этот простой. Они оставляют читателю простор для поиска собственного смысла, но в душе наверняка хотят, чтобы их творение поняли так, как понимают его они. Думаю, еще им просто легче выплеснуть все эмоции и мысли в такой «загадочной» форме. А простой поэт – это, как мне кажется, человек, уже обессиленный в слове, он уже кучу раз пытался самовыразиться, перебирая сотни, а то и тысячи различных способов, но это не давало нужного эффекта. Он перепробовал многое, так что в итоге пришел к максимально простому стилю, дабы его уже наконец-то услышали.

– Довольно мрачное представление, но занимательное. Мне нравится! Я по натуре своей меланхолик, да грустить не люблю. Только такие рассуждения мне интересны. Забавно, да?

– Человек сам по себе противоречив. Это нормально. Тем более для нашего с тобой возраста, когда мы уже не дети, но еще и не взрослые. Кстати, почему ты перешла на поэзию?

– Не знаю, делала ли это твоя Мирай из другого мира, но Мирай этого когда-то писала стихи.

Эта новость неслабо меня удивила.

– Серьезно? Такого я не припомню.

– Год назад, два… Где-то так. Какие-то даже сохранились у меня в заметках. Хочешь, поищу, зачитаю?

– А давай! Мне даже интересно стало.

Я пододвинулся к ней и незаметно подглядел в экран телефона.

Мирай нашла заметки, зашла в них и пролистала вниз. Там, по идее, должны были находиться ее стихи, но вместо них светились ряды темных квадратов, все как один подписанные «Я буду услышана». И количество их пугало так же сильно, как вероятный масштаб каждого из них – скорее всего, они все были заполнены до ограничения. Что это – непонятно. Завидев первые предложения каждой ячейки, я склонялся к тому, что они все были забиты одной лишь этой фразой – «Я буду услышана». И тело в одночасье обдало холодом, точно оно окунулось в Ледовитый океан.

– Хотя знаешь, Рэй… – Голос ее дрожал. Она определенно не хотела, чтобы я видел это. – Я вспомнила, что удалила их все. Прости.

Я сделал вид, будто и не заметил ничего.

– Да?.. – Хотя мой голос тоже не был уверенным. – Ничего страшного! Ты же их давно писала?

– Да, давно… – Она отрешенно уставилась в белую землю.

«Заметки имеют свойство изменяться, – рассуждал я про себя. – Если она писала стихи давно, еще не значит, что это она писала тоже не вчера. Она удалила стихи, но заменила мрак, оставшийся после стирания, тем, что я увидел. Жуть какая…»

– Ясно. Ну и ладно! Давай тогда сходим в парк?

– Давай.

И всё с тем же отрешенным взглядом она пошла бок о бок со мной к назначенной точке.

Всю оставшуюся прогулку мы пытались отойти от той самой неловкости. В конце концов мы разошлись через час, оба – со странным ощущением пустоты внутри.

Придя домой, я не мог ни есть, ни спать, ни иг-рать – ничего не мог делать. Только думать. Бесконечно размышлять о том, что же происходит в моей жизни и в жизни Мирай. И так пришла ночь, которую мой разум не замечал. В голове и на языке всё одно: «Вот и что я видел в ее телефоне, а?.. Это не дает мне покоя. Почему она скрыла это от меня? Так много вопросов!»

«Вы, люди, все друг другу незнакомцы. – Он опять явился, когда никто не звал. – Как бы хорошо ты ни знал человека, у него всегда будет множество тайн и мыслей, которые он никогда никому не выскажет – то ли смелости не хватит, то ли смысла в этом никакого не найдет. Если ты нашел кого-то, кому раскрылся куда больше, чем кому-либо еще, то, знаешь ли, это великое счастье. Иначе все вы одиноки. Вы приходите в этот мир одинокими, одинокими живете в нем, а потом одиночками его покидаете, уходя в еще пущее одиночество. Прости, что нагнетаю атмосферу».

– Сейчас я даже рад твоему появлению. Всяко лучше, чем болтать с самим собой…

«Вот как?»

– Как думаешь, у нее депрессия?

«У нее всегда была депрессия. Мне казалось, ты знал это».

– Ну, конечно… знал. Но постоянно гасил в себе эту мысль при каждой встрече с ней. Неужели она и вправду каждое утро ищет причины для того, чтобы встать с постели? Даже после моего появления?.. И в прошлом такое было?

«Сейчас она не живет инертно. Но точно жила когда-то».

– Да, сейчас она как будто чего-то выжидает. Чего-то, что наконец освободит ее от депрессии. Знаешь, в прошлом Мирай часто капризничала по этому поводу. Я считал, что это как болезнь: она временна, ее просто нужно вылечить или, как говорила ее мама, просто переждать этот «период». Но Мирай так не считала. Она кричала: «Нет, это не временно, послушай!..» И я замолкал в безнадежных думах, пока она продолжала лить свою исповедь, от которой становилось невыносимо плохо на душе. Я не знал, как ей помочь, всё, что мог сделать, – это просто выслушать, утешить, но не более того. Всегда было ощущение, что для нее нужно нечто большее, да вот только это так и осталось на уровне ощущения. Что конкретно необходимо для выздоровления Мирай, – я понятия не имел. Однако помочь ей хотелось, как никому другому. Только она совсем не хотела, чтобы я лез в ее проблемы. Ей было достаточно той моей «помощи», которую я оказывал и так. А к тому времени привязался к ней настолько, что было уже отвратительно смотреть, как она мучается. В общем, приблизиться к ее проблемам до исчезновения я не смог. И так выходило, что мы оба страдали вместе и оба поддерживали друг в друге жизнь. Ужасно, конечно, но мы так и жили. И каждый раз, когда моя правая рука встречалась с ее левой, мне всё усерднее приходилось оттеснять назойливую мысль о том, что вечно так продолжаться не будет и кто-то из нас рано или поздно что-нибудь да выкинет эдакое, отчего другой будет страдать как никогда. Я всегда знал это. Еще с самого начала прекрасно понимал, что с этим человеком лучше не связываться. Но почему-то возомнил себя сильным и подумал: «А что, если смогу спасти ее?..» Вот всё и завязалось. Ну и от дружбы пришло оно к буквальной зависимости друг от друга. До встречи с Мирай я жил как жил. И только после того, как стал к ней ближе, понял, насколько боюсь одиночества. Я просто не хотел возвращаться в то состояние, в котором находился всю жизнь, ибо в ней тогда не было никакого смысла. Я в самом деле был пустым, и бог знает, почему Мирай вообще полюбила меня. Хотя нет. Она полюбила меня потому, что ей просто необходим был человек, который послужит ей опорой. До отношений она страдала, а я бесцельно жил. После же – наши жизни зацвели новыми красками, ярчайшими во Вселенной. Именно поэтому мы стали зависимы друг от друга. Время от времени я думал, что мог оставить ее еще в начале. Можно было это сделать и спустя месяц, и я понимал, что так было бы даже лучше. И тем не менее продолжал быть с ней, потому что я эгоист, который просто не мог бросить ее, ведь тогда сам бы быстро загнулся, и который оправдывался тем, что ее после разрыва ждало бы то же самое. Вспоминать об этом стыдно… И ведь день разрыва настал. И опасения подтвердились. Так отчего же я страдал? Не от исчезновения Мирай как злой шутки судьбы, а от исчезновения Мирай – как заслуженных терзаний. А потом уже появился ты. И сейчас, наблюдая всё происходящее, у меня нет чувства, словно всё как раньше, – у меня чувство, словно я попал сюда в качестве нового этапа наказания за всё, что было между мной и Мирай. Как тебе такое откровение, Черныш?

«Похвальная рефлексия. А ведь она тебя и вправду любила».

– Бесконечно любила… И это всё, что ты можешь сказать?

«Мне не хочется много говорить. Я просто с нетерпением ожидаю развития событий».

– Я, вот, тоже… И что бы там ни было, я обязательно расспрошу Мирай насчет ее заметок. Завтра же.

Скользнув взглядом по окну, я заметил на подоконнике книжку комиксов, лежащую открытой вниз. Подумалось вдруг, что во всей этой суете приключений в новой реальности я совсем стал забывать о своих увлечениях и маленьких радостях, некогда составлявших мое счастье. Эта книжка навеяла воспоминания, моменты легкого дыхания юности, которые с каждым днем уходили всё дальше и дальше в закрома памяти. Эпизод, пришедший мне на ум, произошел еще до четырнадцатого года.

* * *

– Блин, вот почему я даже заказать не могу этот том? – спросил меня Адам, развалившись на парте.

– Даже заказать нельзя?

– Не-а. Можно только из магазина забрать, а единственный ближайший – в соседнем городе. Семьдесят чертовых миль…

– Далековато. Может, скоро всё поменяется?

– Хотелось бы! Но у меня день рождения уже на следующей неделе, я хотел себе подарок сделать! Видимо, не судьба. Придется что-то другое подыскать.

– Проблемы манголюбов. – Я саркастично усмехнулся. – А ведь обычные книги достать куда легче. Как насчет Артура Хейли? Или Ю Несбё?

– Я не очень люблю детективы. Из них могу разве что только Агату Кристи или Конан Дойля осилить… И то я как-то прочитал первые десять страниц «Шерлока» и сразу уснул. В общем, не мой это жанр.

– Тогда бери Дугласа Адамса или Хантера Томпсона. У них нескучно.

– Лучше подожду, пока моя книжка будет доступна к заказу.

– Ты так сильно ее хочешь?

– Разумеется. Я собрал почти всю серию, потратил на это два года. Осталась всего одна книга. И мне бы хотелось добить коллекцию именно в свой день рождения.

– Хм. А что, если я помогу тебе? – Мое лицо расплылось в хитрой ухмылке.

– И как же? – Адам посмотрел на меня как на идиота.

– Я посмотрю. Правда, точно пока не знаю, но что-нибудь придумаю.

– Ха-ха. Допустим. Если ты и вправду сможешь раздобыть эту книгу до пятницы, то я на твой день рождения принесу огроменный торт прямо в школу!

– Договорились. На всё про всё, значит, три дня… Хорошо. Попробую!

И мы пожали друг другу руки.

Тогда я принял это решение не столь из-за того, что сильно хотел сделать приятно другу, сколь из-за того, что вознамерился испытать себя. Да, тогда это мной воспринималось как испытание, выполнив которое я убивал сразу двух зайцев – развеивал скуку учебных дней и осчастливливал Адама. Совместил благородство с трепетом души от приключений. «Разве это не весело?» – подумал я, когда мне пришла эта идея. И действительно, было весело.

На следующий день я не пришел в школу. Вместо этого на пару с Гарри (который из-за любопытства и очень удобного повода прогулять уроки попросился составить мне компанию) я отправился на электричке в соседний город. Дорога обещала быть долгой, так что мы развлекались как могли: играли в карты, слушали музыку, читали книги, беседовали о дне рождения Адама. Доехали за два часа. И как только мы ступили на перрон в новом городе, так сразу появилась загадка, о которой ранее я не задумывался.

– Слушай, Гарри… А где именно нам искать эту мангу?

– Ты спрашиваешь меня? Я думал, Адам тебе сказал название магазина… В книжном, наверное.

– Тут их много.

– Ну, тогда не стоит терять время. Учитывая дорогу домой, у нас есть около тридцати четырех часов на то, чтобы найти нужную книгу.

– Я не рассчитывал на то, что мы будем тут дольше, чем один день.

– Адаптируемся, друг. Да и к тому же еще не ясно, останемся мы тут надолго или же свалим уже вечером. Всё зависит от нашей скорости, поэтому пойдем!

Гарри бодро пошел в сторону высоток поодаль от станции. Я, в некоторой растерянности, направился за ним.

– А чего ты не спросишь Адама прямо сейчас о нужном магазине? – спросил он, как только я нагнал его.

– Подозрительно будет. Я сюрприз хочу сделать. Тем более сказал ему с утра, что неважно себя чувствую и потому останусь дома на пару дней.

– Серьезно? А я ему еще не ответил. Вот, сообщение висит. «Где ты?» – спрашивает. Чё б написать, хм…

– Напиши, что ты вчера вечером подвернул ногу и пару дней тебе придется полежать дома.

– Думаешь, поверит?

– Ты же боец до фига. Всякое бывает с такими. Один неудобный шаг – и хрясь!

– Ай, мне аж больно стало. Хе, ну ладно. Так и напишу. А ты пока в интернете вбей ту мангу, которую он хочет.

– Найти по интернету? Сейчас попробую.

Как хорошо, что тогда я сделал это. Ведь нужный нам магазин находился на другом конце города. Такси брать мы не стали и просто пошли на своих двоих. Через три часа уже были на месте. Но теперь проблема была в другом – магазин уже закрылся. Шесть часов вечера. А я еще в поезде потерял счет времени…

– Чего так рано?! – вскричал я, осознав, что нам с Гарри придется брать номер в отеле.

– С восьми утра до шести вечера, значит… – Он всматривался в витрину. – Ну, не поскупись мы на такси, уже ехали бы домой довольные. А так придется теперь и за отель платить, и за еду. Еще не факт, что нас возьмут, мы же для закона «под столом ходим».

– Так, короче, берем номер на одного, ты спишь на полу, – протараторил я резко.

– Эм-м… А почему…

– Возражения не принимаются, тебя тут изначально вообще не должно было быть. – Мой взгляд не изображал ничего, кроме пустоты. – Это же ты говорил, что лучше сначала выспаться, а уже потом ехать. И в итоге мы поехали в час дня, ведь ты не спал допоздна… Пойдем скорее. Чем быстрее ляжем спать, тем раньше проснемся.

– В восемь часов открытие, друг, в восемь часов!

– Я больше не выдержу этот день. Пойдем, иначе у меня случится экзистенциальный кризис прямо здесь. Ужина сегодня у нас не будет.

– Ты как хочешь, а я на свои деньги хотя бы хот-дог куплю.

– Если я постелю на полу простыню, купишь мне тоже?

– Что?

– От кровати простынь дам. Чтобы холодно не было лежать.

– Иди к черту, Рэй!

Гарри рассмеялся. Я же принял это как должное и пошел в сторону ближайшего отеля.

– Эй, подожди, не уходи так, словно бросаешь меня! У меня не останется денег на рейс домой!

Я не убавил шаг.

– Поэтому-то тебе и стоит купить хот-дог и отдать его мне.

– Почему это? – Мой друг ринулся за мной.

– Потому что за комнату платить буду я, а тебя, повторюсь, тут вообще не должно было быть. У тебя и денег-то почти нет.

– Я думал, что мы просто на электричке туда и обратно.

– Я тоже так думал. Благо кошелек взял. Однако у меня осталось только на книгу и еще немного. Надеюсь, хватит на ночь.

– Ну, если что, поищем притон для бездомных.

– Этим ты и займешься, если денег будет не хватать.

– Почему ты меня сегодня так ненавидишь?

Я посмотрел на него, пряча усмешку в уголках рта. Это было первое ломание губ с тех пор, как увидел надпись «Закрыто» на двери книжного.

– Вообще-то, люблю. И позволяю наслаждаться поездкой в полной мере. Ты ведь этого хотел, когда напрашивался со мной сюда, а?

– Не совсем этого, конечно… Но ладно, я ценю твою любовь.

– Спасибо. – Мой рот вернул себе прежнее, грубое выражение. – В следующий раз, если такой случится, ты поедешь отдельно.

Конечно, я не забыл замечание о законодательстве, поэтому мы решили понадеяться на людскую доброту и жалость к двум дуракам. Так и дошли до отеля. К счастью, в тот день было крайне мало заселенцев – на одну ночь в самый дешевый номер нас пустили (не обошлось, правда, без слезливой истории о тяжести бытия современных детей-подростков). Как и было сказано, Гарри спал на полу, а я – на кровати. Хот-дог свой я так и не получил, а посему мой друг дремал без простыни, однако не жаловался. Он вообще заснул быстро, а мне пришлось еще полчаса поваляться. Я уснул, вслушиваясь в храп и проклиная его хозяина за это. Утро наступило скоро.

Я проснулся позже Гарри. В девять утра. Он же бодрствовал уже с восьми.

– Доброе утро, Рэй! – жизнерадостно сказал он.

– Э, да… Доброе…

Я протер глаза и заметил, что в руках у моего друга ютится книга. И не просто книга, а тот самый том манги, за которым мы сюда и приехали.

– Какого?..

– Пока ты спал, я взял твой кошелек и сгонял в книжный. Считай это моим искуплением за вчерашнее.

– Гарри. – Мой голос прозвучал твердо и угрожающе.

– Да?

– Я никому не разрешаю трогать свой кошелек.

– Понимаю. Но я потратил только те деньги, которые нужны были для книги.

– Это не отменяет того, что я запрещаю трогать свои деньги, независимо от цели.

– Ладно тебе. Зато мы сейчас сразу домой поедем! А завтра в школу придем и отдадим подарок Адаму.

– Сперва я пересчитаю деньги в кошельке… – Моя рука потянулась за ним.

– Можешь пересчитывать сколько угодно, я ничего не крал.

Он не соврал. Остались только деньги на дорогу.

– Хорошо… – Я начал потягиваться. – Умоюсь, и сразу на выход. Не хочу задерживаться тут.

– Тогда буду ждать снаружи.

Гарри поглядел в окно (наши апартаменты были на первом этаже, самая крайняя дверь) и сказал тревожно:

– Слушай, Рэй, зачем полиции останавливаться у отеля?

– Не знаю, может, чтобы дебоширов повязать? Или иных нарушителей…

– Нам же точно разрешили остаться тут на ночь?

– Тот мужик сиял всеми зубами, думаю, да… А что?

– Просто… Кажется, нам придется бежать.

– Почему это?

– Пара в форме идет в нашу сторону, тут не так много жителей, помнишь? В этой части отеля, кроме нас, вообще никого!

– Погоди, реально? Насколько они близко?

– Да уж через секунд двадцать тут будут. Надо валить, срочно! Только этого мне не хватало… брат и родители будут очень ругаться!

– В туалете есть маленькое окно, можно через него попробовать!

Взяв впопыхах все вещи (свои и не свои), я уже открывал окно. Гарри встал за мной. Как только мы неуклюже вывалились на улицу, сразу рванули куда глаза глядят в противоположную от полицейских сторону. Где-то на бегу я перекинул часть вещей другу.

– Какого хрена, Рэй? Раз уж взялся за всё, так до конца беги со всем!

– Твой рюкзак мне не нужен, знаешь ли! Не ной! И не оглядывайся! Черт, нас облапошили, проснись я хоть минутой позже… Небось тот урод сказал, что впустил нас получасом ранее, сказочник хренов! Что, моя история про умирающую черепаху и лекарство в соседнем городе недостаточно трогательная?! Или я недостаточно убедительно про родителей в отъезде рассказал? А это правда, между прочим!

– Куда мы вообще двигаемся?..

– К станции.

– Она в другой стороне…

– Техника обходного маршрута!

– Что это значит, блин?

– Это значит, что пора захлопнуть варежку и сворачивать…

После такого неожиданного марафона мы вернулись в родной город ближе к четырем часам дня. Занятия в школе закончились, а меня там даже не было.

Проходя мимо парикмахерской Маргарет Прайс, я на мгновение увидел фигуру, которая промелькнула перед моими глазами и растворилась по ту сторону улицы. Розововолосая девочка лет тринадцати, что перебежала дорогу, вышла из парикмахерской и чуть не сбила меня. «И куда это она так спешит?..»

Я вспомнил: именно тогда я впервые и увидел Мирай Прайс, но из-за усталости не придал этому никакого значения. Она не заметила меня, а я быстро забыл ее образ. И в следующий раз мы встретились только спустя чуть больше года, и тогда мне показалось, что вижу ее впервые. Забавно, однако.

* * *

– Ну, с днем рождения, Адам! – Я гордо преподнес ему книгу в классе.

– Что?.. – Он не уловил сути происходящего.

– Это твой подарок. От нас с Гарри.

– Но когда вы успели? – Адам аккуратно взял мангу из моих рук. Его – чуть подрагивали. – Вы же больные лежали по домам все два дня.

– Как хорошо, что дружба держится на доверии. А ложь для такого блага ее только укрепляет.

– Понятно… Так вы всё это время были в путешествии?

– Ну, путешествием это вряд ли назовешь. Скорее, вылазкой. Гарри заболел после нее…

– Да, он мне написал с утра. А почему? Неужели осень такая холодная в этом году?

– Скажем так, он просто не накормил хозяина, и тот в наказание отправил его спать на холодном полу.

Адам от души расхохотался.

– Так вы ночевали в том городе! И что же вы не поделили?

– Не смешно. Он зажал мне хот-дог. Да и не так уж холодно было в номере…

– А почему, кстати, там остались?

– Когда мы подошли к нужному магазину в день приезда, он был закрыт. Не рассчитали время.

– Ясно, хе. Ну, Гарри болеет недолго. Того гляди уже через два дня снова будет нас смешить. Спасибо вам большое.

– На счастье! К слову, Гарри даже поблагодарил меня за поездку.

– М?

– У нас же контрольная завтра. Вот и радуется, что не получит очередной двояк.

– Вот негодник… Ну, тогда я желаю ему наискорейшего выздоровления. Пусть придет уже завтра.

На этот раз уже я заливисто засмеялся.

Мои глаза намокли. Вспоминать всё это было и крайне приятно, и горестно одновременно. Так давно это было и будто бы… не со мной. Веки утяжелились, я даже не заметил, как мрак поглотил мое сознание. Как будто по щелчку пальцев, я заснул мгновенно. И сразу вновь перенесся в пустой кинотеатр. Тот же исполинский экран показывал мне разрозненные, не связанные между собой, но такие же запоминающиеся, как сон-фильм о братьях Фоксуэллах, фрагменты…

* * *

Темнота. Ничего не видно. Слышны какие-то шорохи: кто-то что-то пишет.

«Усилием воли нельзя решить психологические проблемы, – говорит девчачий голос, очень уж похожий на голос Мирай. Я всё еще лицезрею пустоту. – Усилием воли я могу расколоть небеса, могу переместиться в другой мир, могу убить всех вокруг, могу убить в себе человечность, но не вылечить нарыв на сердце и мозгу. Нельзя просто взять и сказать: „Я хорошая, умная, да и вообще – замечательная!“ Это тупая аффирмация. На самом деле, как только попытаешься этим заняться, ты почувствуешь, что твое сердце словно проткнули копьем. Это не решается по твоей воле. Нужна помощь извне. Не делай этого сама, не делай, но найди выход! – Она вдруг останавливается, точно замечает что-то необычное. – А? Такое чувство, будто кто-то следит за мной… Это ведь ты, да?»

Резкая смена обстановки. Мрак и голос Мирай сменяются сценой, которая полна ярких красок и в которой я принимаю непосредственное участие.

Подтаявший снег лежит вокруг. Дует освежающий, но еще не теплый ветер. Я сижу на лавке вместе со своей любимой и взираю в пронзительно лазурное небо.

– Весна скоро, – говорю я и обращаюсь к Мирай: – Любишь весну?

– Ну, да, – отвечает она. – Как минимум, мой день рождения весной.

– А еще это время расцвета природы и душ.

– Душ?

– Ага. В этом есть что-то символическое, не так ли? Не зря же второе дыхание открывается весной, да и весеннее обострение не просто так называют весенним.

– Допустим. Что еще она знаменует?

– Вальс цветов и любовь! – восклицаю я, словно сам уже окунаюсь с головой в атмосферу скорого апреля.

– Мило, – только и отвечает Мирай как-то отстраненно.

– Что, неужели ты не находишь это прекрасным?

– Не особо, если честно. А вот на тебя весна влияет очень сильно, как я погляжу.

– Весна – мое любимое время года. Кто бы как к ней ни относился, а я всегда готов выступать за нее в первых рядах. Не любишь грязь в марте? Возьми ее и вмажь в лицо своему неприятелю, вместо того чтобы ныть! Вот какое у меня отношение! Есть еще жалобы?

– Какой же ты все-таки ребенок, когда речь заходит о чем-то чувственном, ха-ха.

Мирай мое воодушевленное поведение веселит, это приходится мне по нраву.

– Я всегда был таким. Немного раздолбай, чувственный раздолбай, а потому живой. Мне нравится быть живым. Пускай у меня и ветреная голова, зато я здорово провожу время. Например, с тобой. Можно сказать, ты часть моей жизни. Звучит очевидно, но вдумайся в эти слова и поймешь, сколько в них искренности и счастья…

По моему глупо открытому рту было похоже, будто я хотел выпалить что-то вроде «люблю тебя», однако вовремя спохватился.

– Вот как. – Мирай смущается. – Мне приятно такое слышать. Спасибо.

– Да не за что! Это только начало, знаешь ли. Ведь весна только начинается, и чем дальше, тем лучше.

– Посмотрим, Рэй. Мне уже нравится твой настрой.

– И мне, – лепечу я, затем слышу свои мысли, исполненные легкого трепета: «Когда-нибудь признаюсь тебе в любви, Мирай. И тогда дам обещание, что буду любить тебя вечно, что бы ни стряслось».

– По правде говоря, ты меня даже вдохновил, если можно так выразиться.

– А?

– Ну, я имею в виду, что после твоих речей мне стало так приятно, что даже как-то жить захотелось. Понимаешь? – Она поражает меня своей слабой улыбкой.

– Знакомое чувство, да…

«Хотя, знаешь… я уже готов пообещать, что буду любить тебя вечно. Ведь благодаря тебе весна в моем сердце наступила гораздо раньше и теперь может цвести бесконечно».

* * *

Снова внезапное переключение. На сей раз в место, мне незнакомое.

Железная дорога вдоль леса, который обрывается последним рядом деревьев на склоне почти у земли. По рельсам беспечно расхаживает мальчик лет тринадцати, стараясь удержать равновесие. Это Адам. Молодой, еще не знающий мук, мой лучший друг Адам. Он шаг за шагом идет по стали, от которой отсвечивают блики солнца и слепят глаза, и напевает себе под нос какую-то мелодию. Где-то вдали гудит поезд. Адам останавливается и оборачивается уже взрослым. Его губы разлепляются, и я слышу: «Заслуживаю ли я жить теперь, когда осознал, что полностью всё разрушил?» Разрыв. На этом лента и закончилась. Экран потух.

Яркий и насыщенный мир снов вмиг сменил темный потолок настоящего. Я слышал звон мобильного, что и вытащил меня из царства грез, – это Мирай звонила мне, чтобы разбудить. Время уже пришло.

* * *

Мы встретились у моего дома, а затем вызвали такси и поехали к станции. Ветер выл свою дикую песнь, чистое небо медленно окрашивалось из черного в синий, и луна уже закатывалась за горизонт, позволяя возвыситься грядущему солнцу. В моих наушниках по пути играло множество песен, но одна из них по настроению подходила лучше всех остальных – Where Did You Sleep Last Night в репертуаре Курта Кобейна. Я думал, что он успокоит меня, но его трагичный вой во второй половине трека внушал чувство обреченности. Деревья за окном, которые только множились по отдалении от города, хмурыми уродливыми кляксами маячили перед взором, заставляя всё внутри клокотать. Конечно, мне было страшно. Над нами с Мирай был занесен дамоклов меч – кто знал, что случится в следующие полчаса?

Ближайшая электричка была пустой. В ней не было ни души, кроме нас. Ружье Мирай по классике находилось в гитарном чехле подле нее, а сама она сидела рядом со мной. И только постукивание колес поезда исключало абсолютную тишину. Наушники я убрал, потому что музыка уже не успокаивала (впрочем, тем утром она не успокаивала вообще). И все звуки вокруг царапали мои нервы. Раздражало даже глотание слюны. Даже собственное дыхание.

В один момент мой нос учуял запах табака. Я повернул голову и увидел, как Мирай с упавшей головой курит сигарету. В ее взгляде отражалось то же беспокойство, что и в моем. За окном вагона только-только наступили синие сумерки.

– Мирай, тут нельзя курить, – сказал я с неохотой.

– Я понимаю. – И она вновь поднесла яд к дрожащим губам.

– Может, хотя бы форточку откроем?

– Делай что хочешь, – неожиданно сухо кинула Мирай. – Я пытаюсь сосредоточиться.

– Тебе тоже страшно. – Я положил свою руку на ее кисть. – Важно сейчас держаться вместе. Тогда мы сможем одолеть любые опасности.

– Верно. – Она заметно повеселела после моего прикосновения. – И чего это мы унываем? Может, всё в действительности не так плохо. Может, моя помощь вообще не понадобится и…

– И Адам окажется честным воином? Как бы не так. Здесь он не отличается гордостью и честью. В этой реальности его рассудок помутнен, он на грани безумства. Хотя то, что я видел в магазине Кристофера Фоксуэлла, заставляет усомниться в том, что он лишь «на грани». Нет, прости, не стоит утешать себя эфемерными надеждами. Просто нужно быть готовым к худшему.

Мирай взглянула на меня с испугом и опять принялась за сигарету, которую уже почти докурила. Я же сильнее сжал ее руку. И тут же напел старенькую мелодию, подобную мелодии из музыкальной шкатулки, со своими словами:

– «Всё-о будет хорошо, хорошо, хорошо. Всё-о будет хорошо, моя милая леди…»

Почему-то после этого на глазах Мирай осели горячие росинки – и она разразилась слезами. Прижалась к моему плечу и, как давным-давно, еще в другой реальности, стала изливать свои переживания на мою душу. А я тем временем поглаживал ее по голове и продолжал петь, сам силясь не сорваться:

– «Всё-о будет хорошо, хорошо, хорошо…»

Так мы и доехали до нужной станции.

Небосвод чуть посветлел, но вокруг всё еще было темно. Тщетно я старался вычленить из мрака хоть какие-то детали, однако уже была видна изморозь на деревьях в том самом лесу, на опушке которого была назначена встреча с Адамом. Тонкие ветви сосен склонились под снежным покрывалом, и скоро они смогут красиво поблескивать, пока на них будут плясать холодные лучи солнца. «Смогу ли я увидеть это?»

Я указал Мирай встать за небольшим зданием, которое напоминало сарай и находилось в нескольких ярдах от начала леса, а сам направился на место встречи, где и встретил его.

На небольшом возвышении бездвижно стояла темная фигура, без оружия. Холод в очередной раз огрел меня по спине. Нервы ни к черту. Но пока вроде бы всё в порядке: я один, Адам – тоже.

Я сделал несколько шагов вперед и наконец услышал голос.

– Ты пришел, – сказал Адам каким-то томным тоном. В сумерках я с трудом смог разглядеть его слабую улыбку и уставший взгляд. – Мне остается только поблагодарить тебя… в последний раз.

– Я бы посмотрел на твою реакцию, если бы тебе угрожали щелчками стволов по телефону, – сурово скинул я.

– Ну да, ты прав. Погода сегодня обещает быть классной.

Я промолчал.

– Что, тебе не интересно, в чем твоя вина в моем убийстве?

– Нет. Потому что знаю, что не виноват.

– Ха. Знаешь, это уже и не важно. – Его незрячий взгляд потерялся на земле.

Я замотал головой, от переживания елозя пальцами.

– О чем ты?

– Мне просто нужен был предлог для того, чтобы тебя сюда вызвать. И мы не зря одни: сегодня кто-то из нас здесь умрет.

Для меня это не стало чем-то из ряда вон выходящим: я давно понимал, что к этому всё и придет.

– Ты хочешь сказать, что не соврал насчет встречи один на один? – только и смог спросить я.

– А ты что, сомневался в моей честности? Дай угадаю: думал, что я с ума сошел и одержим какой-то местью?

Я молчал. Несмотря на холод, мои ладони вспотели. Сердце будто бы тоже замерло, ожидая, что же произойдет с минуты на минуту. Атмосфера была натянута, как тетива лука. И Мирай неподалеку выглядывала из-за угла и так же волновалась. Ее ружье уже было наготове.

– На самом деле, – продолжил Адам, – я просто хочу дать тебе последний бой. Тут даже не нужно пытаться искать причину, потому что она очевидна: ею всегда будет моя личная неприязнь. Понимаешь, сейчас я хочу одного – пролитой крови. Прямо здесь.

– И как же вообще до этого дошло? Ты всегда был активным и ярким парнем. А теперь стремно в глаза смотреть… Они пусты, Адам. В тебе ничего не дрогнуло, когда ты порубил человека?

– Если бы я действительно хотел убивать… я бы тут сейчас не стоял.

Я нахмурился.

– Противоречиво, да? Но объяснений дать сейчас не могу. Считай, что я уже того…

– Ты выбрал наихудшую из троп в своем темном лесу жизни. Но, быть может, ты еще сможешь найти домик лесника?

– Как заговорил, хах. Метафоры всегда были твоим коньком. Однако любой домик лесника – это ловушка. Рано или поздно я всё равно стану пищей для волков. Я избрал эту тропу сам. И назад дороги нет. Что же, попробуем вкус крови?

– Я тебя понял. – Мои руки непроизвольно сжались. – Что, драка на кулаках?

– Да. На кулаках. – Адам надменно осклабился. – Хрустни пальцем перед этим, авось поможет, ха-ха-ха.

Пальто снимать я не стал. Сразу встал в боевую стойку и проткнул своего недруга грозным взором. Спазм отвращения перехватил мне дыхание.

– Мы не в аниме и даже не в манге, не в кино и не в игре, – сказал я. – Будь серьезен хотя бы в последний день своей жизни.

– Довольно смелое высказывание. – Уголки рта его ослабли, он словно ощутил на себе вкус горькой правды. – Хорошо. Я буду серьезен. Очень серьезен.

Вмиг после этого из-за деревьев позади него вышли люди. Мои озверевшие глаза насчитали как минимум пятнадцать человек. У некоторых из них наблюдались винтовки с самодельными штыками-ножами и тяжелые пистолеты.

– Так я и знал! – возопил я. – Не можешь ты честно сражаться!

Адам сам был точно током ошарашенный. Он обернулся и чуть было не подскочил от увиденного.

– А?.. Вы кто такие?

– Заказчик приказал нам быть твоей поддержкой, – ответил один из посторонних. – А еще добавил, что отпрыску Хэмфри уже не оплатить долги, так что от него впору избавиться. Испортил жизнь – будь готов платить по счетам!

«Долги? Заказчик? Погодите-ка… Неужели это посланные профессором Ратрином „коллекторы“ или кто они там?.. Или это Адам связался с Ратрином, чтобы продавать ему?.. Ничего не понимаю…»

– Это что, спектакль какой-то? Чего ты дурью маешься, Адам? Не притворяйся, будто не звал их.

Его стеклянный взгляд вдруг напугал меня.

– Я правда не звал никого. Я и оружия-то не взял.

– Не беда. – Один из членов банды расчехлил пистолет. – Всю работу и так сделаем мы. Ты можешь отдыхать.

– Что за…

Выстрел. Не успел Адам и договорить, как пуля Мирай преодолела около десяти ярдов и пронзила горло орудующего пистолетом. Тот пал наземь и к нему бросилось несколько подопечных. Остальные подняли свои пушки прямо на меня[40].

А тем временем Мирай схватила мою руку и очередным метким выстрелом поразила ветку с большими клоками снега прямо над группой врагов. Это создало своеобразную дымовую завесу, и я на пару со своей возлюбленной рванул прочь, словно нас стеганули хлыстом. Мы спрятались за стволами соседних деревьев.

На периферии зрения я заметил, как кто-то пробежал недалеко. Это один из нападающих. Прогремел еще один выстрел – и он поразил кору сосны, за которой стоял я. Мирай это увидела и тут же отреагировала. Ее атака прошла успешно – ранила одного из банды в руку. Мы побежали дальше.

Не успевая толком разобраться в происходящем, я осознал, что еще никогда не был так близок к смерти, как сейчас. Мое тело зверски прокалывало мурашками, и приходило понимание, что именно в это самое время я нахожусь настолько далеко от прошлого мира, насколько это возможно. В голове пролетали сотни мирных картинок оттуда, образующих кошмарное полотно, которое находило выражение во внутреннем крике, мольбе о помощи – я с содроганием просился к родителям, кои, увы, неизмеримо далеко, и просился к той, что проливает за меня чужую кровь.

Враги, как и мы, понимали, что мчаться в глубь леса – решение отнюдь не лучшее, поэтому, вторя нам, тоже юркнули за деревья. Я видел, как за частоколом сосен бегало с десяток этих вооруженных выродков. Они высматривали нас и стреляли, как только выпадала удобная возможность. К счастью, пока все попытки оказывались провальными.

Неожиданно возле меня упал пистолет.

– Рэй, пожалуйста, держи его, – сказала Мирай. – Я взяла его на всякий случай из сейфа отчима.

Я поднял оружие, и в моей ладони оно подрагивало, точно мне выписали приговор.

– Не бойся ранить их, они заслужили это.

– Хорошо.

Я несмело кивнул, выглянул из-за ствола дерева и нажал на курок, даже не прицелившись. Мимо. Отдача на миг обескуражила меня. Как-никак с пистолета стрелял впервые. На что я вообще рассчитывал?

Мирай тоже стрельнула, только, в отличие от меня, не забыла о прицеле – и потому поразила одного из противников прямо в голову.

– Впервые стреляю в людей, Рэй! – произнесла она следом. – Это, правда, немного странно, меня аж будоражит всю… Ха-ха-ха!..

Этот смех явно не от сумасшествия, но от осознания всей тяжести ситуации. Она впервые убивала людей… Направо и налево просто разбрасывалась пулями! Она в панике, она потеряна, и всё, что ей оставалось, – просто продолжать жать на курок. Так она сохраняла шанс спасти себя и меня от гибели. Но чувствовала ли она муки совести? Хоть какие-нибудь?..

– Ты убиваешь людей, как ты себя чувствуешь? – вдруг прокричал я «очень кстати», несмотря на свой первобытный ужас.

Мирай холодно усмехнулась, и ее ответ ошеломил меня:

– Хех, кто они, а кто мы? Мы здесь жертвы, мы просто обороняемся. Убивать виновных никогда не жалко.

Она выстрелила еще пару раз и попала в плечо одному.

Хоть с каждой минутой становилось светлее, стрелять от этого было не легче. Даже Мирай иногда промахивалась. Сзади, как снег на голову, появился еще один бес и нацелил на меня винтовку. «Да, тот, что с пушкой помощнее». Я вытянул ствол перед собой и выстрелил… но мимо. Мой соперник уже собирался ответить, однако этому помешала моя подруга.

Не прошло и секунды, как его ноги подкосились из-за раны в колене. Я услышал Мирай: «Беги дальше, я сейчас с ним закончу!» Я помчался дальше и спрятался за очередным деревом неподалеку от Мирай. Я наблюдал, как она подбежала к врагу и пнула его по челюсти со всей дури. Затем взяла его карабин и из него же прострелила ему лоб. После этого она, уже с двумя пушками, ринулась на всех парах ко мне, попутно отстреливаясь от новых смертников, поочередно используя то свое ружье, то новоприобретенную винтовку.

– Лови!

Подобравшись ко мне, она бросила мне ее. Я кое-как поймал.

– Что?! Я даже с пистолетом еще не освоился! Сколько тут патронов вообще осталось?

– Не знаю, но попробуй пострелять и из нее. Там еще штык есть, так что…

Неожиданно позади меня вырос еще один недруг, и я от испуга случайно вмазал ему штыком прямо в грудь. Тот упал замертво. С лезвия потекли алые капли.

– Поздравляю с первым убийством!

– Я что, вправду только что…

– Не надо ныть, ну только не сейчас, ну Рэй, блин!

– …убил человека.

– Убил. Но он напал на тебя. Это просто самооборона. Можешь выключить свою сентиментальность хотя бы на этот бой?

– Черт, черт, ладно!

– Меняем укрытие!

Уши мои уже запекло от мороза, а сам я весь взмок от пота. Удары сердца отмеряли время. Я бежал за своей любовью и, если честно, вообще ничего не понимал. Ничего. «Каждый из тех, кто сейчас замертво падал на снег, попал в ряды «коллекторов» по своей воле, но вряд ли всеми ими двигало лишь тупое желание обогатиться. Вполне вероятно, что они, как и Адам, спустились на эту кривую дорожку из-за неудачно сложившейся жизни. Но ради чего? Чтобы оставить в глуши багровый след и навечно тут сгинуть? А может, пропасть где-нибудь еще, и не важно – от пули или от наркоты. Неужели такой удел их устраивал? Что заставляет ставить на карту всё? Они слепы и глупы, раз могут ранить деревья пулями, загрязнять лес гильзами и, чего я больше всего не понимал, посягать на наши жизни. В чем смысл отнимать чужую жизнь, когда у тебя самого она в прескверном состоянии? И неужели это оплачивается? Неужели у моей жизни есть цена?.. Не верю. Почему всё это происходит? И почему мне так больно смотреть за тем, как Мирай кого-то ранит, как я кого-то убиваю… Не понимаю. Черт возьми, не понимаю!» Да, из-за паники я не мог адекватно переваривать всё происходящее. Только спустя время ко мне в полной мере пришли все те ощущения, которые до́лжно было испытать сразу. Боль и страх.

Перед моим взором беспокойно колыхались локоны Мирай, нежно серебрились морозной пылью – она не выпускала из виду ни одного нападающего, стараясь охватить взглядом всех. Ружье послушно повиновалось каждому обороту своей хозяйки: раз – и мушка уже на одном из обезумевших; секунду спустя – выстрел; еще через секунду – металлический щелчок; спустя миг – прицеливание, и дуло снова сверкало. Так по кругу много-много раз. У меня начала кружиться голова…

– Вот так! – Она кинула меня за очередное дерево. Я смотрел ей в глаза и видел ее обеспокоенную улыбку. – Ничего, Рэй, еще чуть-чуть, и всё закончится. Еще чуть-чуть…

На мгновение я опустил голову, но тут опять раздался гомон огнестрела – и рядом, на уровне ушей, разлетелись щепки коры сосны.

– Дерьмо, жаль, голову никак не прикрыть! – закричал я Мирай, пока личинки страха во мне размножались с бешеной скоростью. – Каска бы не помешала, а?

– Ничего, мертвецы не носят каски, знаешь ли! – с легким натягом, даже как-то беспечно, ответила моя подруга.

– Не рассказывают сказки же! – поправил я следом.

– Да плевать, не до этого совсем! – И снова птицы взмыли с верхушек деревьев от свинцового гвалта снизу. – Лучше держись параллельно, если не хочешь стать героем моей пословицы.

Возле плеча Мирай просвистала пуля.

– Хотя з-знаешь, Рэй, давай-ка я расскажу тебе сказку, авось подольше протянем.

– Ты это сейчас серьезно?

– Жил да был в одном лесу старый лесник…

– Ты это, мать твою, серьезно? Не до того же совсем, Мирай!

– Не перебивай. Я нервничаю, мне нужно чем-то себя отвлечь. Так вот, жил да был в лесу лесник. Днем он рубил деревья, а по ночам – волков, которые были против вырубки…

«Нам конец», – подумал я, и эта мысль заевшей пластинкой повторялась в моей голове.

– Однажды уставшие от каждодневных потерь волки решили объединиться и одним прекрасным утром напасть на лесника целой стаей. Собственно, день икс настал, и пока лесник мирно спал в постели, волки уже скалили зубы возле двери его дома…

После последнего сказанного слова Мирай нажала на спусковой крючок – и попала точно в глаз одному из противников. Тот каким-то чудом продолжил стоять. Он нацелил винтовку и выстрелил прямо по туловищу моей героини, но промахнулся. Мирай произвела еще один выстрел – и одноглазый упал замертво.

Внезапно к ней подошли два врага с разных сторон. Она заметила это и устранила их, ловко перемещаясь из стороны в сторону, одной рукой управляя оружием, а другой, сосредоточившись на ближайшем оппоненте, готовилась обезоружить неприятеля. Она ухитрилась не попасть под пулю первого и подобраться вплотную ко второму. Из-за сумасшедшей подвижности моей возлюбленной первый случайно подстрелил своего союзника. Мирай вдарила раненого прикладом ружья, вырвала винтовку и штыком насквозь проткнула ему челюсть. Не мешкая, с этого же оружия она сразила того, по кому раньше промахнулась. На поле боя оставалось еще человек семь.

Вдруг, пока я наблюдал за тем, как без устали сражается моя покровительница, во мне, наряду с духом рядового солдата, оказавшегося впервые на войне, заговорил дух мужчины. «Почему это она защищает меня, а не я – ее?» – проснулся внутренний голос и будто бы этим пробудил во мне, запуганном животном, берсеркера.

Я зычно заорал на всю округу и крепко схватился за рукоять.

– Мирай, дай мне тоже тебя защитить!

Дуло мое сверкнуло, и уже через миг пуля задела одного человека за моей подругой. В плечо. Он не остановился, продолжил неустанно бежать. Только его целью была не Мирай. Он стремился ко мне.

Не успел я и глазом моргнуть, как соперник тенью оказался за соседним деревом. Одной рукой он придерживал рану, а в другой зажал пистолет, но не спешил стрелять в меня. Я пригляделся… и увидел в его лице своего бывшего друга.

– Адам? Что это за чертовщину ты устроил?!

Он уже был на мушке.

– Убей…

– Чего?

– Убей меня, если сможешь! Давай же, убей, ты ведь так зол!

И враз мое плечо окрасилось в алый. Я ощутил дикую боль и закричал.

– Рэй! – Мирай обернулась и поспешила ко мне.

Адам встал в полный рост и вновь проговорил:

– Убей…

Я выстрелил ему в ногу, а сам отбежал как можно дальше. Но Адам стал преследовать меня, невзирая на ранение. Мирай уложила еще двоих. Она торопилась ко мне, однако я только отдалялся.

Я обронил винтовку. У меня остался только пистолет. Адам продолжал наступать. Я не мог даже спрятаться: он глаз с меня не спускал. Я двигался полубоком и споткнулся, заметив поодаль еще одного приспешника Ратрина. Я не успевал встать, как он уже держал меня на прицеле. Я не успевал встать, как его палец надавил на курок – и…

Выстрел поразил его грудь. Еще один – его плечо. Третий – его горло. И последний – добил в живот. Эта очередь принадлежала не Мирай. Это Адам защитил меня.

– Так же, как я могу сдохнуть только от твоей руки, ты можешь сдохнуть только от моей, – прохрипел он, ничуть не изменив угрожающего настроя. Его фигура продолжала двигаться в мою сторону.

Я поднялся и снова побежал. Тем временем из нападающих остался всего один, и Мирай, судя по всему, собиралась вот-вот его прикончить, стоит ему встать на ее пути. Так и произошло. Две пули выскочили с периодичностью в три секунды, и вскоре, озираясь, я увидел, как моя защитница несется во весь опор напрямик ко мне.

Только сейчас заметил, что сумерки почти исчезли. Холодные лучи рассвета просачивались сквозь бесчисленное множество стволов сосен, озаряя всё вокруг. И в этом свете я наконец-то отчетливо разглядел лицо Адама.

– Убей… меня. – В его глазах что-то блестело, они заполнялись слезами. – Если сможешь!

Я мчался всё дальше и дальше, словно изувеченный пес, не отпуская раны. Адам стрелял в пустоту, крича мне в спину. Так мы сновали, пока не добрались до крутого склона, внизу которого проходила железная дорога. Я выдохся и упал на колени, выбросив пистолет к чертям. Скатился кубарем по склону. Сил подняться не было.

Адам тоже устал, но кое-как нагнал меня. Его руки были пусты. Слезы продолжали стекать по его щекам. Он приблизился ко мне и сказал:

– Где же твой пистолет? Почему ты не можешь застрелить меня, слабак? Почему ты позволяешь мне жить после того, что я сделал?! Ответь мне!

– Адам, что ты несешь?

– Я всё обдумал, Рэй. – Он обратил взор в стремительно синеющее небо. – Сегодня прекрасная погода для того, чтобы умереть. Когда я говорил, что кто-то из нас здесь умрет, я имел в виду себя. Знал, что поддамся. И тебя вызвал потому, что имею право умереть только от твоей руки. А сейчас мы оба в одинаковом положении. Неужели нам суждено покинуть этот мир вдвоем? Никто же не придет на помощь. Мы с тобой остались наедине. Только ты и…

Нежданно прогромыхало три выстрела. Три пули поразили тело Адама. Он сделал несколько шагов вперед и упал на рельсы, не издав ни звука. Медленно повернулся на спину и вытаращенными глазами воззрился на нее. Мирай стояла чуть выше меня, на склоне. Она держала две винтовки, которые позаимствовала у падших товарищей Адама; ее ружье куда-то пропало.

– Мирай! – Я был рад ее появлению, но вместе с тем шокирован ее действиями.

На щеках у нее поблескивали капельки крови, что еще не успели высохнуть. Общий вид выдавал в ней изнуренность.

– Крошка Рэй, я же говорила, что меткая Мирай тебя в обиду не даст. И не дала же, а? Почти…

– Мирай…

Она бросила винтовки, подошла ко мне и помогла встать.

– Прости, пожалуйста. Твое плечо. Этот же ублюдок ранил в него?

– Да, он ранил, но…

– Значит, мы сейчас уйдем отсюда, а он тут подохнет.

– Что? – Мне показалось, я ослышался.

Никогда бы не подумал, что розовый будет отождествляться у меня с чем-то холодным. Но выражение лица Мирай в те минуты заставило поменять мое видение. Выражение, которое я запомнил на всю жизнь: губы сложены в жесткую струнку, щеки залиты румянцем, а взгляд… О, это был далеко не сверкающий, как ипомеи в цвету ранним летом, добрый взгляд. Из этих глаз, как мне казалось, вылетали снежинки, которые по невидимой нити направлялись в сторону Адама, а как только настигали – сразу обращались в лед и вихрем сковывали его, словно ладонь с силой сжимает ягоду и размазывает ее. Мирай изменилась после перестрелки в лесу. Ни о каком отпечатке порока на ее лице и речи не шло.

– Всё верно. Мы оставим этого урода тут. Смерть сама настигнет его.

Адам лежал перед нами, истекая кровью. Он стонал и глядел на нас со смертельным ужасом.

Где-то поодаль загудел поезд, загрохотали колеса. Я посмотрел вдаль, увидел состав, но почему-то не мог пошевелиться. Эта ситуация напомнила мне ту, что происходила между мной, Мирай и Гарри на льду. Я тоже не мог помочь другу, стоял в оцепенении от страха, но Мирай подтолкнула меня помочь, и вместе мы вытащили Гарри из беды. А что сейчас? Я стою как вкопанный. Глаза Адама смотрят прямо в мои, одновременно как будто бы говоря: «Помоги, умоляю!» и «Что, так же будешь стоять, как и с Гарри, ублюдок?».

Я повернул голову – единственную часть тела, которой мог тогда двигать, – и увидел то, чего не ожидал. Мысленно сказав Мирай: «Помоги мне, как тогда», устремил в нее полный отчаяния и безысходности взгляд. Но ее лицо… Оно поразило меня. На нем была выражена лишь одна эмоция: презренная ненависть, – и обращена она была к бедолаге на рельсах. В одночасье мне пришло осознание: «Она не поможет. Нет, Мирай, это точно не ты. Я не верю, что это ты! Я отказываюсь верить! Отказываюсь, отказываюсь, отказываюсь…»

Сердце мое забилось в три раза чаще, оно готово было чуть ли не выпрыгнуть из груди. Мозг внезапно пронзило болью, как и рану на плече. По телу пробежали мурашки, и вместе с ними пришло неожиданное воодушевление. Поняв, что на этот раз никто меня призывать к спасению не собирается, я собрал руки в кулаки и, закричав во всё горло: «Я отказываюсь!», ринулся к рельсам.

Я продолжал кричать:

– Я не тот Рэй, которого ты знал, Адам! Я совсем другой, совсем! И сейчас я помогу тебе! А рану тебе прощаю!

– Что?.. – прохрипел он, но я не ответил. Быстрыми движениями вытащил его на снег.

– Зачем?.. – вымолвил он следом. – Я не просил!

– Знаешь, я убил Гарри, – сказал я как факт. – Ты убил его брата. Даже если не захочешь сдержать свои слова про спасение жизни, то разве мы не квиты, а? От этих смертей нам чертовски грустно, но они не повод для того, чтобы становиться врагами. Давай бросай всю эту криминальную шайку, и вместе мы найдем тебе более достойный заработок. Кроме тебя у меня почти никого не осталось, друг.

Его глаза вдруг округлились, будто бы он осознал что-то очень важное. Приподнявшись на земле, схватившись за голову рукой, Адам сказал с надрывом:

– Рэй, мне так стыдно, так жаль! Так жаль, господи! – И тут же раздался громогласный плач. А параллельно с ним перед нашей компанией пронесся экспресс.

– Адам, твой взгляд, просящий о помощи, лишь инстинкт. Но он выдает в тебе истинное желание жить. Даже если тебя мучает совесть, ты всё еще хочешь жить. Да и раз ты можешь умереть только от моей руки, то не умрешь. Потому что я никогда не смогу убить тебя. Давай вместе будем жить. Мы еще сможем наладить всё.

Он покивал, не сумев подобрать слов. И тотчас же обнял меня. Я принял его и улыбнулся. Искренне, впервые в тот день. Гарри бы гордился мной.

– Да что тобою движет?!

Я обернулся, и на сей раз Мирай сверкнула глазами, наполненными презрением.

– Почему ты его спас, когда он тебя чуть не прикончил? Я тебя защищала, я убивала за тебя, а ты!.. Почему ты его простил? С чего?

– Я просто стараюсь вернуть свою прежнюю жизнь. Свою прекрасную, полную радости жизнь. Ту, которую ты у меня отобрала… Ту, которую отобрала у меня твоя глупость!

Последнюю фразу я прогорланил, надорвав голос. И сразу об этом пожалел. Потому что Мирай обратилась в невинную девочку: ее щеки быстро намокли и выражение лица приняло обидчивый вид. Она не сказала ни слова, просто убежала прочь, оставив винтовки лежать на снегу. Мы с Адамом остались одни. Он как будто бы и не слышал наших слов. Продолжал рыдать мне в плечо. Я запачкался его кровью. Так и завершилась наша стычка.

Часть третья

Аномалия

Глава одиннадцатая

Memento mori[41] и пойманная крыса

Место, в котором мне некогда «посчастливилось» побывать. Место, насыщенное запахом растворов и дезинфекции.

– Тебе очень сильно повезло, – сказал я, когда медсестра покинула палату, оставив нас наедине.

– Да, – ответил понуро Адам.

– Скоро приедет полиция. Что скажем?

– Про перестрелку умолчим, – сразу установил он, не раздумывая. – А дальше я уже сам сымпровизирую.

– Справишься?

– Уж постараюсь. Не зря же сейчас лежу тут, а не на рельсах.

Адам окинул меня взглядом и пришел в смятение.

– Почему ты на меня так смотришь?

– Как это?

– Ну, по-щенячьи, что ли. От твоей этой улыбки мне как-то неловко.

– А. Я просто… просто рад, что мы можем снова вот так вот поговорить вдвоем. Как в старые добрые.

– А ведь верно. В последний раз мы так беседовали еще до смерти Гарри. Четыре года минуло, много воды утекло… – Он дотронулся до одной из своих забинтованных ран. – У меня вся жизнь рухнула. У тебя появилась девушка. Вот так вот выглядит контраст между сильным и слабым характером.

– Что ты такое говоришь? С чего это ты слабый, а я сильный? Мне, наоборот, кажется, что я…

– Взгляни на всё со стороны, – перебил Адам, – посмотри, где оказался я, а где – ты. Я забросил учебу, мечту, опустился до криминала, стал варить мет, вернее пытаться… На деле он то еще дерьмо, потому мало кто брал у меня, кризис никуда не делся. А ты, судя по всему, не унывал и урвал себе такую красавицу!.. Боже, Рэй, если бы в школьные годы у тебя появилась девушка, я бы подумал, что ты ей заплатил. Хе. Мирай же ее зовут?

– Да. Прости за то, как всё закончилось. Она поступила необдуманно.

– Вот кому-кому, а тебе и вправду повезло, – проговорил Адам, воспрянув духом. – Эта Мирай так отважно сражалась за тебя. Понимаешь, тебе стыдно за нее в той ситуации, а мне стыдно за то, что я сейчас немертвый, ха.

– Почему это?

– Потому что я помню слова, которые ты крикнул ей. Она обиделась. И всё это из-за меня.

Я замотал головой.

– Нет-нет. Это я виноват в том, что обидел ее. Извинюсь, как только выйду отсюда. Не надо взваливать вину на себя.

– Но всё это случилось именно по моей вине. Не стоило выбирать такое отдаленное от города место. Тогда бы не пролилось столько крови.

Мне нечего было возразить, ведь, по сути, это правда. Однако я не мог допустить, чтобы обстановка стала напряженной, поэтому я лишь вымолвил:

– Давай уже забудем об этом. Вырежем этот эпизод и сделаем вид, будто его и не существовало. Так будет лучше для нас обоих.

Адам посмотрел на меня с какой-то надеждой и сказал:

– Хорошо. Давай забудем.

В этот момент дверь в палату приоткрылась – и нежданно-негаданно вошла пара полицейских. Они быстро взглянули на нас, а затем один без прелюдий спросил:

– Ну и что случилось с вами?

«Это нужно перетерпеть», – сообщил я себе и поглядел на своего друга.

– На меня напали бандиты, – сказал Адам таким тоном, словно всё так и было. Напарник старшего офицера молча стал записывать информацию. – Какие-то криминальные пешки. Видать, хотели прижучить за паленый мет…

Мои глаза, не отрываясь от него, выкатились.

«Зачем, Адам, зачем?!» – начал паниковать я внутри.

– Так-так. Ты преступник, значит? Это уже интересно.

Офицеры присели подле койки.

– Вы знали? – обратился ко мне старший.

– По его реакции не ясно? – встрял Адам. – Я не говорил ему до сих пор. Рэй, прости. И да, я стал преступником. Отпетым аморалом. Варил мет в съемном трейлере на одной из свалок на окраине города.

– Так, об этом поговорим уже в участке, когда выпишешься. Сейчас нам важно другое. Тебе нанесли четыре пулевых ранения. Ты чудом выжил. Как это случилось?

– Я с утра возвращался домой из магазина, и эти ублюдки напали из подворотни: затащили меня туда и открыли огонь. Тут же скрылись, оставив меня умирать. К счастью, неподалеку был Рэй, мой друг, он помог мне. Я сказал, что потом всё объясню, и вместе мы поймали машину и добрались досюда.

Всё почти так и было. Когда мы покинули железную дорогу, на полупустой трассе нас подобрал молодой мужчина лет двадцати пяти на седане. Он не углублялся в подробности случившегося. Только спросил: «Вы, ребята, не бандиты, надеюсь?» – и в ответ я произнес: «Нет, это бандиты и напали». Потом мы попросили его никому не говорить о том, что попали к нему с обочины дороги. Его согласие и свитер стоили нам всех моих денег, взятых с собой.

– Вы помните номер этой машины?

– К сожалению, нет. В автомобилях я, увы, ни в зуб ногой, это был красный «форд» – всё, что могу вам сказать.

– Ладно, мы посмотрим по камерам больницы. Если что, опросим подвозившего. Записываешь? – спросил офицер напарника. Тот кивнул.

– Слушайте, офицер, у меня есть к вам предложение…

Губы Адама вдруг сложились в хорошо знакомую мне хитрую ужимку. На него посмотрели с сомнением.

– Какое?

– Давайте я помогу вам поймать своего перекупщика и еще пару коллег?

– Тебе терять уже нечего. Здраво мыслишь. Правда, этими делами не мы занимаемся, но передадим данные в УБН[42]. Получается, ты будешь сотрудничать со следствием?

– Буду.

– Хорошо. Это будет учтено на суде.

После этого, на миг позабыв об абсурдности ситуации, я почувствовал, что могу помочь сдать еще одного преступника – главную крысу города, Нэйта Ратрина. Особая любовь к справедливости передалась мне от отца, и он явно не ради всего этого писал ту статью. Я считаю, что Ратрин не должен стоить и крысиного колечка[43]. И место ему не в аудиториях «одного из лучших институтов штата», а в самой худшей тюрьме.

– А коррупционеров вы ловите? – спросил я.

– Ловим всех гаденышей в стране.

– Знаю я одного особо изощренного преподавателя, который любит за взятки устраивать студентов и ставить им зачеты, а еще брать с них долги посредством всяких вышибал и громил.

– Сам студент, да? Неужто в стенах твоего института завелись такие?

– Нэйт Ратрин. Мой отец, Дезмонд Хэмфри, довольно известный журналист, писал статью много лет назад о коррупции в лучших институтах штата Айова. Вы можете найти там этого человека. Он не имел права никоим образом возвращаться на прежнее место. Прошу, помогите его посадить. Из-за него меня вытурили, якобы месть за прошлое… Боюсь представить, сколько студентов загубило бесчинство верхушки образования.

– Даже так! Конфликт на личностной почве. Интересно… Мы проверим ту статью и проверим твой институт.

– Потребуется расследование, чтобы были основания…

– У нас в штабе лучшие детективы Штатов. Если мы действительно найдем нестыковки – профессору несдобровать.

– Большое спасибо. Это очень важно для меня.

Я назвал им свой институт, они записали, еще немного поговорили о Ратрине, затем снова стали донимать Адама вопросами.

– Позвольте завершить разговор, сэр, – говорю я. – Адаму сейчас нужен покой. Вы же получили то, что хотели?

– Всё, и даже больше. Пожалуй, нам пора. – Полицейские встали со стульев и направились к выходу из палаты. – Мы еще заглянем на неделе. Надеемся на твое скорейшее выздоровление, Адам. Даже если ты ублюдок, отравляющий людей некачественной наркотой. Главное, чтобы таких было меньше. Всего доброго.

Они ушли. Мы снова остались одни.

Адам с ходу задал мне вопрос:

– Рэй, тебя правда выгнали из института?

– Да. Ратрин де-факто был моим учителем. Не понимаю, зачем такому человеку вообще потребовалось заниматься коррупцией… Хотя я запомнил его тщеславным и самовлюбленным. И всё же хотелось бы узнать причины.

– Уверен, его посадят. То, что он совершил… непростительно.

Я усмехнулся, обратившись к себе:

– До сих пор не верится в происходящее, сколько бы я тут ни находился…

– Перестрелка в лесу звучит как сюр, понимаю. Сколько же тренировок было у Мирай? Маниакальный профессионализм. Вскоре трупы всё равно найдут, возбудят дело, а дальше совсем непонятно, что будет.

– Тут уж остается только ждать. Но сейчас не стоит волноваться об этом. Старайся отдыхать, пожалуйста.

– Верно. Отдохну – и сразу после выписки прижму крысам-наркошам хвосты! Сделаю хоть что-то хорошее в своей жизни…

– Прошу прощения, время вышло! – сообщила внезапно возникшая в дверях палаты медсестра.

– Хорошо. Адам, еще увидимся. Я приду скоро.

– Угу. Не забудь извиниться перед Мирай.

– Обязательно позабочусь об этом. Пока.

– Сперва уж позаботься о себе.

Я вышел из больницы и сразу схватился за плечо.

«Больно. Чтобы всё прошло гладко, мне понадобились крепкая выдержка и чистый свитер. Кровь уже не идет, но мало ли какие будут последствия, поэтому нужно сходить залататься. Сперва заберу пальто и избавлюсь от свитера».

За то, чтобы наш спаситель после подвоза вышел из машины и выкинул мое одеяние в ближайший больничный мусорный бак, я заплатил дополнительные двадцать баксов. Это было сделано для того, чтобы скрыть мой нарыв и этим не вызвать излишних подозрений. Теперь-то можно было одеться обратно. Несмотря на продолжительное время нахождения в отходах, пальто почти не провоняло. Был только легкий запашок, еле уловимый. Так я и побрел к другой ближайшей больнице.

Я тоже слег на несколько дней. Тоже приходили полицейские, но уже другие. Я придумал свою байку, мне поверили, пообещали найти обидчика и наказать.

Наконец-то наступил покой. Время, когда можно ничего не делать и просто обдумать всё происходящее. Жаль только, что наушников не было, но тишиной я тоже умею наслаждаться. Однако истинная тишина, почти что глухая, наступает с приходом ночи. И именно во тьме мне думается лучше всего.

«Ты не перестаешь удивлять меня, Рэй», – услышал я голос во время своих сумеречных раздумий.

– О, доброй ночи, Черныш. Как дела?

«Смотрю, ты стал веселее после нашего последнего разговора».

– Конечно, ведь я смог вернуть Адама.

«Должен признать, в лесной схватке ты был одновременно и жалок, и великолепен. Мне понравилась концовка. Но что же станет с Мирай?»

– Я извинюсь перед ней, как только выпадет возможность – когда выйду из больницы или если она мне напишет… В общем, пока могу расслабиться.

«Ты уже забыл, что убил человека?»

– Нет. Я подумал и понял, что он сам нарвался, да и к тому же у меня это вышло случайно. Ты всё видел, надеюсь, не возразишь.

«Что правда, то правда. Только вот не кажется ли тебе, что ты как-то легко говоришь об этом для себя?»

– Мы с Адамом пообещали друг другу забыть о произошедшем. Вот я и говорю так, потому что стараюсь забыть. Чем холоднее, тем лучше. Не докучай, пожалуйста.

«Ладно-ладно. Ты действительно заслужил отдых. Поэтому, если хочешь, могу пока удалиться».

– Хочу.

Вместе с его исчезновением и я выпал из реальности.

* * *

Сон в этот раз был немного странным.

Я в темной пустоте, в которой нет никого, кроме меня. Но вокруг осязаемые стены, так что это какое-то помещение. Черт тут лоб отобьет (а я – уже), и приходится идти как слепому, вытягивая руки перед собой. Побродив по комнате без единой мебели, я натыкаюсь на проход, в котором тоже зияет мгла. Сделав шаг, выбираюсь, судя по всему, в коридор. Довольно узкий коридор. Мое бесцельное хождение приводит в место с открытым звездным небом, где стоит черный рояль с подсветкой, словно прожектором, снизу, а рядом с ним – Адам. Без ранений, будто со школьной парты.

– Я ждал тебя, Рэй, – бросает он, смотря на меня, как мать на ребенка, которому пришла пора возвращаться домой из детского сада.

– Где это мы? – спрашиваю я, в недоумении разглядывая своего друга.

– Это не важно. Главное, что мы сейчас вместе. И у меня есть к тебе просьба.

– Какая?

– Научи меня играть на этом. – Адам кивает в сторону рояля.

– Я сам толком не умею. Уже и забыл, как клавиши ощущаются…

– Да ну. Хотя бы покажи, что́ можешь.

– Ну, это ладно. Но если у тебя пойдет кровь из ушей – не злись.

Я подхожу к сверкающему музыкальному инструменту и сажусь на мягкий табурет. Секунд десять тупо смотрю на семь октав и не знаю, с чего начать. Когда-то заученные песни уже давно пылью покрылись на задворках памяти. А импровизация кажется мне чем-то недостижимым для моего уровня игры. И всё же я делаю вдох и…

Мои пальцы только касаются клавиш – и уже выдают мелодию невероятной скорости. Левая рука отвечает за нижние ноты, правая – за верхние; первая задает ритм для второй, а вторая словно провоцирует первую. Я сам не осознаю, что делаю. Руки как будто бы существуют сами по себе, вкладывая в игру зрелую силу и твердость. Бодрое вступление в стиле Бетховена порывисто перетекает в спокойное, но подвижное уверенно-чистое анданте, своей красотой напоминающее созерцание алого заката на побережье бушующего моря. Вскоре я с чувством добавляю эффект третьей руки, создавая синергию двух нижних октав, не опуская основной мотив на верхней. Это длится секунд двадцать, после чего я резко перехожу на концовку, которую оглашает сильный и краткий аккорд. Еще какие-то мгновения в его замирании проживает, как далекое эхо, только что прозвучавшая мощь. Кисти рук, дрожа, плавно опускаются – они возвращаются в мой контроль.

– Вау, Рэй! А что в твоем понимании «уметь играть»? – спрашивает Адам и присаживается рядом.

– Честное слово, это был не я! Чертовщина какая-то, в меня будто дух Рубинштейна вселился.

– Видимо, это происходит всякий раз, когда ты садишься за клавишные.

– Я никогда не умел так играть… Откуда вообще эти навыки?

– Успокойся, друг. – Адам кладет ладонь на мое плечо. – Мы же говорим о музыке. На самом деле, мастерство, конечно, важно, но чувства – это тоже неотъемлемая часть игры. Возможно, то, что ты только что показал, не что иное, как демонстрация твоих внутренних переживаний.

– Но сыграно было безупречно!.. Раньше я не мог исполнить ни одну песню без хотя бы пары-тройки промахов, а песни были раза в три легче этой.

– В таком случае либо у меня на ухе медведь повалялся, либо я лицезрел чудо. Но опять же – ты справился, и этого нельзя отрицать.

– Сам же первый вариант отбросил, ха.

– Давай сыграем вдвоем.

– А? Ты же говорил…

– Я не умею. Точно так же, как и ты. – И Адам пробегает по клавиатуре, как вылитый Шопен. – Играть двумя руками здорово, но в четыре руки получается лучше. Что скажешь?

Я сглатываю ком в горле и неуверенно лепечу:

– Верно, пожалуй…

– Так присоединяйся! – И начинает превосходный танец пальцев, из-под которых вылетает фантастическая медитативная музыка. – Бери басы.

Его руки с нижней октавы перемещаются на верхние, позволив уступить моим. Я нерешительно вступаю в гармонию, однако случается то же самое, что и несколькими минутами ранее, – моя помощь только дополняет партию Адама. Наши руки в потрясающем содружестве гипнотизирующе скачут туда-сюда по роялю и извлекают из него всю полноту хрустального и блистательного звучания. Еще никогда я не ощущал свои пальцы настолько эластичными. И поначалу мне даже жутко за такой выверт реальности, но со временем тугие узлы, сжимавшие сердце, ослабевают – я проникаюсь и получаю такое же удовольствие, какое получает мой сосед.

– Вот теперь ты по-настоящему кайфуешь! – кричит Адам, не переставая бегать по клавишам. – А теперь погляди туда…

И он запрокидывает голову. Шутка сказать: качество исполнения не ухудшается.

Я повторяю за ним, и моему взору открывается космическая картина: сплошные звезды – пыль, будто кто-то разбросал белую и голубую пудру по холсту черной бумаги.

– Никогда не видел подобного неба… и всегда хотел.

– Быть в этом месте – твоя отдушина. Тут ты мечтаешь, обдумываешь свои поступки, разговоры и прочее. Тут не существует времени и всё повинуется твоим законам. И все страдания, все тяжкие мысли уходят.

В комнате тоже всё преобразилось – стали видны бордовые стены и весь белый пол начал освещаться.

– Но я тут впервые.

– И точно не в последний раз. Тебе же нравится, а?

– Очень. Это так завораживает!

– Так отдайся всему себе!

И тут наша игра достигает апогея своего совершенства. Неописуемое чувство заполоняет меня всего. Оно такое высокое: я будто бы облагораживаюсь и очищаюсь. Словно ничего лучше и быть не может. Я ощущаю такую эйфорию, что не замечаю, как виртуозная импровизация подходит к финалу.

Я заканчиваю последним. Когда Адам уже убрал руки, мои еще немного играют. Завершается всё простенькой, но звонкой кодой.

– Вижу, мои советы пришлись кстати. Рад, что тебе стало веселей.

– Спасибо, Адам. Это то, что мне было нужно.

– Ну что ты, обращайся.

– И всё же это какое-то волшебство. Мы бы ввек так не сыграли.

– Пусть и волшебство. Какая разница, если оно работает.

– Только здесь.

– И нигде больше. Не правда ли, это здорово?

С легкой ухмылкой я киваю.

Мы встаем из-за рояля и проходим немного вперед.

– Я же скоро уйду отсюда, да? – спрашиваю я, обернувшись к Адаму. Он не идет за мной дальше.

– Ага. Только это не навсегда. Ты можешь приходить сюда в любой момент, когда станет грустно. Я всегда буду готов поговорить и поиграть с тобой.

– А если я захочу остаться тут навсегда?

– Не выйдет. Тебе еще рано. Увидимся, друг!

После этих слов всё вокруг раскалывается, как стекло. Я пробуждаюсь.

* * *

Было уже утро, хотя мне показалось, что прошло минут десять. В палате никого не было. Воспользовавшись этим, я спросил:

– Слушай, Черныш, это же ты управляешь моими снами?

«Только сейчас понял?»

– Нет. Просто этот сон… Могу ли я видеть его, когда захочу?

«Можешь. Или ты забыл слова Адама?»

– Но как? Просто захотеть?

«Да. Когда тебе это будет нужно, ты сразу попадешь туда, как уснешь».

– Спасибо. Мне это пригодится.

Я взял телефон с тумбочки и увидел уведомление. Сообщение от Мирай, датируемое вчерашним вечером.

Странно. Мне почему-то стало вдруг легче. Не из-за того ли, что Мирай волнуется? Или из-за того, что она сама извинилась? Я не стал медлить с ответом.

Долго ждать отклика не пришлось.

Неожиданно. Давненько Мирай такого не просила. Последний раз такое было в прошлой реальности. Я сильно обрадовался.

И выслал фотографию, где, лежа на койке, весь счастливый, показываю в камеру знак «мир».

Я отправил стикер и отложил телефон. Впереди меня ждал очень скучный день. У меня не было с собой книг, доступ к музыке был заказан, и единственное, что я мог делать, – смотреть фильмы на маленьком экране. Поэтому мини-марафон мой начался со старенького «Дня сурка» с Биллом Мюрреем в главной роли, продолжился ненапряженным «Евротуром», «Американским психопатом» с Кристианом Бейлом и закончился «Садом изящных слов». Короче говоря, я наслаждался в полной мере, ибо всё плохое осталось позади, не так ли?

После просмотра полнометражек времени у меня оставалось еще целый вагон и маленькая тележка. Я играл в онлайн-шахматы, пытался быть сто́ящим соперником в сёги[44], но это быстро надоедало, и в итоге бо́льшую часть вечера мне приходилось мысленно болтать с самим собой. Так и прошел мой день на больничной койке.

Через пару ночей у меня отняли почти все деньги: чуть позже, дома, мне пришлось оплачивать онлайн все медицинские услуги. Только зарплата Маргарет еще лежала на столе (порядка ста пятидесяти долларов) – больше ни цента. Пришла мысль, что скоро придется снова идти работать. «Надеюсь, Мирай ей не рассказывала обо мне и о том, что было в лесу…» Эти слова пронеслись в голове, покуда я сидел за компьютером у себя в квартире. На часах – одиннадцать пятьдесят. Вспомнив о назначенной встрече, я выключил компьютер и стал одеваться.

* * *

– Да ладно, я уже не злюсь, – сказала Мирай, увидев мою полную стыда физиономию. – Еще раз прости, что тогда так вспылила. Ты рад тому, как всё обернулось?

– Адам жив и снова стал моим другом. Это лучший исход той битвы.

Мирай слабо улыбнулась и кивнула:

– Понятно. Что будете делать дальше?

– Подождем, пока он выздоровеет, и потом вместе поймаем Ратрина, моего бывшего преподавателя в институте, человека, загубившего не один десяток судеб благодаря своей коррупционной душонке, – а также некоторых знакомых Адама по криминалу.

– И как вы хотите это провернуть?

– Пока не знаю, но что-нибудь придумаем. Время еще есть. После всего будем ждать суда Адама.

– Все-таки его посадят, – мрачно усмехнулась Мирай.

– Да, он сам этого захотел. Бог знает почему. Единственное, возможно, ему смягчат приговор из-за сотрудничества со следствием.

– Может, это его путь к искуплению?

– Какое еще искупление?

– Ну ты даешь, Рэй. Забыл, что ли, как он брата вашего общего друга завалил? Наверное, его совесть мучает.

– Кстати, а ведь ты права… Мы косвенно затрагивали эту тему еще тогда, в лесу, но ни разу не говорили об этом лично, в спокойной обстановке. Надо бы исправить это.

– Пойдешь к нему?

– Да, с твоего позволения.

– Ну ладно.

– Кстати, а ты что-нибудь своей маме обо мне говорила?

– Только то, что ты якобы подвернул ногу и какое-то время полежишь дома. – Мирай подмигнула мне.

– Хе. Спасибо. Ну, я пойду. Напишу тебе, как освобожусь!

– Хорошо. До встречи!

Я быстрым шагом направился к своему бедному другу, лежащему уже третий день с четырьмя пулевыми.

В фойе я просидел полчаса перед тем, как меня пустили к Адаму. Вообще, в последние дни время тянулось непозволительно долго. Таково, конечно, было лишь мое восприятие, но скука местами заставляла клевать носом – мне даже думалось, что я старею. Благо эти полчаса в больнице – ничто по сравнению с теми часами, которые за день приходилось проводить наедине с самим собой.

Адам полулежа отрешенно смотрел в окно. Пепельно-свинцовые тучи низко плыли над городом с угрозой устроить снегопад исполинской силы. Впрочем, белая крупа уже сухо билась о стекло, создавая довольно унылую атмосферу. Как ни посмотри – даже романтики не разглядишь. А ведь весна была уже не за горами.

– Привет! – Я медленно прошел к койке и сел на стул возле нее.

– А, да, привет.

Мой друг почему-то был очень вялым. Словно впитал весь тлен сегодняшней погоды.

– Слушай, а ты умеешь играть на фортепиано? – спросил я, чтобы как-то разбавить обстановку.

Края губ Адама чуть шелохнулись.

– Нет, с чего бы? И это первое, что ты хочешь у меня спросить?

– Да. Мне просто сегодня сон приснился, где мы с тобой играли вместе.

– В четыре руки?

– Угу. Как мастеровитые пианисты.

– Ну и сны у тебя, конечно, ха. Как плечо?

– Да болит еще, но несильно. Меня подлатали, в принципе. Пройдет через месяц-другой. Ты-то сам как?

– Мне сказали, недели две валяться придется.

– Не так уж и долго. Я думал, будет дольше.

Адам отвел взгляд в окно, и я разглядел в его лице что-то трагичное. Меня это встревожило.

– С тобой всё хорошо?

– Рэй…

Он выдержал паузу в секунд десять.

– Да?

– Как ты относишься к двойному самоубийству?

Эти слова заставили меня ощутить адреналин впервые со дня перестрелки в лесу. Я не ожидал, что тон разговора так резко изменится, хоть и закрадывались кое-какие подозрения еще на входе в палату.

Первые мгновения я просто не мог раскрыть рта: слова вязли на языке, ускользали. Но промолчать было невозможно, поэтому первым, что донеслось из моих уст, стало:

– Ч-что ты такое говоришь? К чему такие вопросы?

– Хех. – Опять этот депрессивный смешок, подобный тому, что я когда-то не раз слышал от Мирай. – Да не важно, просто подумал, может, ты, ну… – Он не мог составить нормального предложения. – Короче, забудь, я… пошутил.

– У тебя очень странные шутки.

Я взял Адама за руку. За ту, которая, верно, не поднималась уже не один час.

– Прости, – только и ответил он.

– Что с тобой? Скажи мне, пожалуйста. Я помогу всем, чем смогу, но не говори о самоубийстве, прошу.

Адам вздохнул и, отчаянно взглянув на меня, сказал:

– Я всё еще чувствую пустоту. Ту пустоту, которая появляется, когда приходит осознание, что всё то время ненависти и гнева, которые я испытывал к тебе, было напрасно. Я думал, это пройдет, но всё же… не покидает ощущение, что никогда не прощу себе то, что сотворил. Поэтому я хочу умереть. Поэтому я вызвал тебя на дуэль. Поэтому плакал тогда. Рэй, я не знаю, что делать. Ничего не понимаю, и мне страшно. Ей-богу, с каждым днем становится всё страшнее. И тело еще ломит, такая боль! – Из-под его век потекли струйки. Он закрыл лицо ладонями и опустил голову, начав всхлипывать. – Кого мне надо было ненавидеть раньше и кого мне ненавидеть теперь?

Вот это исповедь. Меня охватил мандраж. Оглушенный услышанным, я застыл. В поток сознания хлынуло так много мыслей, сердце заполнило так много переживаний, что меня перемкнуло. «И как, черт возьми, ответить? Ну как? Ничего не лезет в голову…»

– Адам…

«Нет, слова тут ни к чему. Что тут вообще уместно?»

– Только давай без твоей доброты! – вдруг кидает он, хныча. – Не нужно говорить что-то по типу «не стоит ненавидеть вообще» или «всё хорошо». Ни хрена не хорошо, Рэй. Нисколечко.

– Тогда ты давай без суицидальных мыслей! – неожиданно громко ответил я. – Честно, единственное, что я могу сейчас сделать, – это обнять тебя. По-другому выразить сочувствие не выходит.

Ждать разрешения я не стал – потянулся к Адаму и крепко приобнял его, сдерживая собственные слезы, которые уже успели подступить к горлу. Никакого сопротивления оказано не было. Добрые минуты две мы находились в одной позе, безмолвствуя. И кажется, это дало свои плоды. Адам перестал плакать. Я отстранился от него.

– Я не настроен на беседу, – сказал он, смотря на меня невидяще.

– Понимаю. Оставлю тебя.

Я встал со стула и спиной, не спеша, двинулся к выходу.

– Спасибо. И прости. Обещаю, что больше не буду думать о суициде. Это и впрямь так мерзко…

– Ага. Больше меня так не пугай.

– Приходи завтра. Думаю, мне будет лучше.

Я качнул головой и откланялся.

* * *

Вернувшись домой, я отписал Мирай, включил компьютер и поставил музыку на фон. Перекусил простеньким салатом собственного приготовления, заварил кофе и завалился на диван читать Рюноскэ Акутагаву. Мой уставший разум осилил только десять страниц. Дальше сосредоточиться не получалось, хоть тресни. Отложив книгу, я сомкнул веки и стал вслушиваться в сказочный саундтрек Юки Кадзиуры. Из темноты передо мной то и дело выскакивали образы, но тут же ныряли обратно. Еще всплывали осколки воспоминаний прежней жизни. Все-таки я скучал по ней. Чем больше дней проходило, тем больше во мне становилось уверенности в том, что адаптироваться к новой реальности – непосильный труд. События и люди прыгали в сознании вперемешку, заблуждения менялись местами с истинами, слова доносились из ниоткуда, но их смысл не удавалось уловить, – хаос в голове порождал громадный смерч. Вмиг я ощутил боль, точно мозг кто-то просверливал дрелью изнутри.

«Нет! Слишком сложно. Зачем я думаю обо всём сразу и пытаюсь расставить всё по полочкам? Рано. Надо отвлечься, пока есть возможность. Ну-ка, попробую попасть туда, где всё повинуется моим законам…»

И в ту же секунду, будто по щелчку рубильника, я перенесся из реального мира в свой, существующий только для меня одного.

Снова беспросветная комната, ведущая в такой же коридор. А оттуда вновь виднеется рояль и играющий на нем Адам. Перед инструментом возвышается громадное дерево, похожее на яблоню, с красной листвой – нововведение. Небо переливается всё той же космической живописью.

Как только я стал подходить к своему другу, сладкие уху звуки утихли.

– Вот и ты, – умиротворенным голосом приветствует Адам. – Как тебе дерево? Красивое, не так ли?

– Привет… – Почему-то в этот раз я несколько зажат. – Да, оно отлично дополняет интерьер.

– Что, снаружи тяжко?

– Пока да. Я здесь побуду, ничего?

– Это же твое пространство. Разумеется, будь тут, сколько душе угодно!

– А поговорить с тобой можно?..

– Естественно. Я же еще в прошлый раз говорил, что всегда поддержу тебя. Что тебя гложет?

– Ты из реального мира думаешь о самоубийстве, от этого мне очень дурно.

– Это всё из-за того происшествия на озере четыре года назад?

Я киваю.

– Знаешь… – Адам подходит ближе и берет мою руку. – Если говорить начистоту, то твоя вина, конечно, в этом безусловна. Однако тебя тогда одолели чувства. И не просто чувства, а целый ураган их. Вернее, ураган страха перед ранее невиданным. Страха совершить ошибку. Это, само собой, не оправдание, но факт. Гарри умер, следом такое же повторилось четыре года спустя, в магазине Кристофера. Почти один в один. Тебя вновь захлестнули эмоции, которые ты не в силах был обуздать. Да вот только тут ситуация уже сложнее. Будь на моем месте кто-нибудь другой, ты бы выстрелил не задумываясь, я прав?

Он смотрит на меня как-то по-особенному, с яркой хитринкой в глазах. Словно заглядывает в душу.

– Наверное… Я не знаю… – отвечаю, протягивая звуки «н».

– Брось, я же просто шучу. – Адам смеется, но мне от этого не легче.

– Не надо так шутить, – бурчу я. – Что в реальности твои «шутки» меня в дрожь бросают, что здесь…

– Ладно-ладно. Извини. В общем, твои чувства в ситуации со старшим Фоксуэллом спорны. Нельзя назвать это положительным, нельзя назвать и отрицательным. Но, к сожалению, исход плачевный.

– И что?

– В последний раз всё обернулось превосходнейшим образом. Мало того что ты выжил, так еще и спас меня, когда был в таком же смятении. Тут-то чувства тебе помогли.

– Это всё потому, что иначе бы моя жизнь испортилась еще сильнее. Что следует-то из этого?

– Просто попробуй проанализировать эти моменты. И ответь на вопрос: «Виню ли я себя всё еще?»

Я задумываюсь. Ненадолго, так как ответ очевиден.

– Конечно, да. Эти события никак не вырезать. Я был в трезвом уме: не под кайфом, не пьян… К чему вообще эти расспросы?

Внезапно Адам берет меня за рукав и припечатывает к полу, не напрягаясь. В миг падения я словно был невесом. Как лист бумаги.

– А теперь расслабься, взгляни на эту красоту! – Адам вскидывает руку. Я всматриваюсь в звезды и вскоре ощущаю, как мой собеседник пристроился рядом. – Своими расспросами я позволяю тебе разобраться со всей той пургой, что до сих пор мучает тебя и меня. Да, это случилось и этого не исправить, но если попробовать выявить плюсы из этих ситуаций, то ты разве не стал крепче и зрелей? Ты постиг горечь утраты и понял, к чему может привести твое бездействие в критические моменты, так что в будущем можно предотвращать катастрофы. Другой вопрос: хватит ли у тебя смелости оставить уже случившиеся провалы и жить дальше, не зацикливаясь на них, тем самым не отравляя себя? А впрочем, если хочешь, можешь не находить в этом смысл. Но я советую еще раз подумать над этим.

– Что думать-то? Жалеть себя я не хочу. Полностью осознаю́ свою вину.

– Но тебя это не отпускает, и ведь так и хочется послать всё и всех к дьяволу, да?

Я молчу.

– Даже я, который страдает сейчас больше всех. Ты сочувствуешь мне, а на самом деле жалеешь и даже не понимаешь, насколько эта проблема велика для меня.

– Вообще-то понимаю.

– Нет, не понимаешь! Если бы понимал, то уже давно бы вызвал мне психолога и не отходил от койки все двадцать четыре часа в сутки. Хотя что-то подсказывает, что психолог отнюдь не поможет. Ведь страх, окутавший меня, вероятно, худший из всех, такой, что любого психолога поставит в ужас, – до полной утраты личных ориентиров, уважения к себе и какой бы то ни было силы воли.

– Раз ты такой проницательный, скажи: насколько же действительно эта проблема серьезна?

– Не могу. – Адам пожимает плечами, продолжая неустанно улыбаться.

– А это еще почему?

– Я лишь часть твоего сознания. Все мои домыслы – исключительно от анализа некогда тобой увиденного и услышанного.

– Тогда откуда твое «нет, не понимаешь»?

– От тебя же. В глубине души ты всё прекрасно осознаешь, однако не хочешь принимать за правду и поэтому надеешься на лучшее, убирая подобные мысли далеко-далеко в своем разуме. Грубо говоря, против своего желания ты жалеешь себя. И снова бездействуешь.

Мне становится неприятно от этих высказываний. Я уточняю:

– Погоди, то есть ты хочешь сказать, что являешься отражением моего сознания?

– Да, причем всего. От А до Я. Знаю даже то, что ты мог уже позабыть. Не жди от меня прямого ответа на вопрос «Что творится с Адамом?».

Я поморщился. «Вроде думал, что, попав сюда, смогу позволить своему мозгу отдохнуть, но всё равно Адам устраивает мне штурм. Вернее, я сам себе его устраиваю».

– Ясно. Мне тут делать нечего. – Я поднимаюсь с пола.

– Уходишь? – Адам не грустит, от слова «совсем». – Ну что ж, приходи еще!

– Посмотрим.

В одночасье ночь сменилась днем. Я проснулся и услышал звонок в дверь. Время – три семнадцать. Плейлист с музыкой Юки Кадзиуры уже час как подошел к концу. «Как так вышло? Меня же не было минут десять от силы…»

Нехотя я встал с дивана и поплелся к двери. Открыл ее – и изумился гостям. Это были Маргарет Прайс и Роберт Милликен.

– Здравствуйте, миссис Прайс! – неряшливо поздоровался я. – И вам тоже, Роберт… – добавил с отвращением.

– Здравствуй, Рэй! Как твоя нога? – спросила Маргарет.

– Неплохо. Уже могу ходить, как видите.

– О, это отлично. Я тебе тут гостинцев принесла…

Маргарет аккуратно, но как будто со спешкой передала мне сливочный торт.

– С-спасибо огромное… А зачем вы пришли? – Я принял подарок. – Может, хотите зайти?

– О, нет-нет! Мы быстро. Вкратце если, Мирай мне сегодня рассказала о вашей недавней встрече с Робертом. Я была порядком шокирована тем, как отвратительно он вел себя с вами. Прими мои искренние извинения. И ты тоже извиняйся давай! – фыркнула она в сторону жениха, который сам явно не желал приходить.

– Прошу прощения за тот день, – медленно, монотонно произнес Роберт. – Я вел себя неподобающе. Больше подобного не повторится.

– Да?

Честно говоря, мне было тогда совсем не до этой парочки. У меня последний и единственный друг на грани депрессии, всё еще больное плечо, нехилая усталость и, как следствие, не самое радостное настроение. Поэтому стоило побыстрее с ними разобраться и запереться до завтра.

– Ладно. Я прощаю вас. Это всё?

– Так-то да. Свой нагоняй от меня он получил. И ты тоже молодец, что не постеснялся применить силу на его наглость. Благодарю за то, что защищаешь мою дочь. – Миссис Прайс легонько поклонилась.

«Так значит, она всё рассказала о том дне. И почему только сегодня?»

– Да ничего, тогда я просто поступил, как поступил бы любой мужчина, – ответил я, преисполнившись гордостью.

Маргарет снова ехидно ухмыльнулась:

– Конечно, ты мужчина. Уже мужчина. Когда-нибудь я организую вашу с Мирай свадьбу!

От этой фразы мое сердце разбередилось и лицо залилось краской.

– Это… это было бы прекрасно!

Я быстро закивал, выдерживая странную ужимку. Миссис Прайс захохотала.

– А реакция совсем как у подростка! Всё же не стоит терять в себе внутреннего ребенка.

– С-согласен.

– Когда на работу выйдешь? – как бы между прочим спросила Маргарет.

– Могу хоть с завтрашнего дня. Всё равно делать нечего.

– Хорошо. Тогда жду тебя с десяти. – Они с Робертом попятились в сторону лестницы. – Мы пошли. Удачного дня.

– Да, вам того же! – И я закрыл дверь с громким щелчком.

«И чего она до сих пор его не бросит? – подумал я, как положил торт в холодильник. – Хоть в чем-то я могу быть уверен на все сто процентов. Мирай определенно останется со мной. Это успокаивает».

* * *

Прошло около двух недель. Это были две недели, в которые ничего интересного не происходило. Я каждый день навещал Адама, пару раз даже звал Мирай с собой, но та наотрез отказывалась идти. То ли ей было стыдно, то ли она просто не любила этого горемыку – черт ее знает. Мне она четкого ответа не дала, а допытываться я не стал.

Всё это время Адам был в отличном расположении духа: никаких намеков на депрессию или грусть не было совсем. Мы болтали на непринужденные темы, вспоминали былые деньки, пытались играть в настолки и смотрели сериалы вместе. Когда земля на улице была одета в угнетающий саван, разговоры с ним были как теплый луч первого весеннего солнца сквозь свинцово-пепельные облака уходящей зимы. В общем-то, весна и вправду наступила и в один день прогнала последнюю стужу, ознаменовав приход марта.

Адама выписали ясным утром. Конечно, ему всё еще было не до тусовок и спорта, но потихоньку возвращаться к обычной жизни он начал. Как и хотел, эту «обычную жизнь» он стартовал с «сотрудничества со следствием». В одном из диалогов с полицейскими мне лично дали поручение: следить за своим другом и, если тот «сойдет с рельс», сразу сообщить. Обыкновенная перестраховка. Я согласился, и в тот же день они принялись за работу.

Адам сообщил своему закупщику, что придумал «абсолютно новый рецепт, лучше предыдущего в сотню раз, поэтому ты просто обязан хотя бы попробовать», назначил встречу, которая закончилась задержанием наркоманов. Еще он сдал пару таких же торгашей, а те, в свою очередь, сдали еще нескольких – в общем, чистка прошла успешно. Получилось выйти даже еще на некоторых перекупщиков и на человека покрупнее в этом бизнесе. Однако это уже были не наши заботы.

Что касается Ратрина, с ним дела обстояли сложнее. В самом деле, чтобы выудить хоть какую-то улику, понадобилось воспользоваться услугами частного детектива. Процесс расследования, однако, не затянулся надолго: всего неделя потребовалась, чтобы перестать пытаться копать лопатой металл и подослать студента с диктофоном и скрытой камерой. Ратрин предусмотрел всё – кроме самого очевидного способа раскрыть его дела. Вряд ли он думал, что один из любимых должников предаст. В итоге он получил то, что заслужил. Видео– и аудиоматериалы были сданы офицерам, а те организовали облаву на институт для ареста. В новостях меня не упомянут (я попросил разрешения не светить своим лицом). Просто будет что-то вроде: «Был пойман крупный коррупционер – преподаватель, отравивший жизни сотен молодых людей…»

Так и произошло. Новости об этом распространились спустя пару дней. Ну и лицо у него было! Ненавистный взгляд прожигал через экран. Еще передали, что Ратрин сдал всех своих «нечистых» коллег. Неплохой ход с его стороны. Теперь ему смягчат приговор за «сотрудничество со следствием». Почему-то меня смешило это словосочетание. От него так и веяло предательством и безысходностью. С другой стороны, хоть поступок-то и разумный, однако не самый хороший, с точки зрения его бывших соратников. Теперь для них он и крысиного колечка не стоил.

Еще выяснилось, как он вернулся на прежнюю должность: в крайней степени нужды Ратрин надавил на одного из коррумпированных коллег, которого не раскрыли в год написания статьи моим отцом (скрывался получше), и его восстановили. Новый ректор изначально не был продажным. Спустя два года он стал получать подачки, когда понадобились деньги, причем сам же предложил одному из работников устроиться таким образом. А после, когда дела наладились, уже выработал привычку, которая в конце концов его и прибила.

После успеха миссии была назначена дата суда над Адамом: через неделю, в среду. Следом за этим объявлением он позвонил мне.

– Привет, Рэй. – Его голос звучал как-то неестественно.

– Привет. Что-то случилось?

– Да нет, просто хотел тебе сказать кое-что, когда вся суета наконец-то закончилась.

– Что же?

Была выдержана пауза нездоровой продолжительности. По ощущениям прошло минут десять, не меньше… Я прижал трубку к уху так сильно, что стало больно. И услышал:

– Прости.

– А? За что это?

– За всё. За всё, что было и что будет. Я такой безнадежный дурак…

Я добро улыбнулся.

– Да ладно тебе. Я уже простил тебя еще тогда, когда спас, – ответил я.

– Угу. Тогда увидимся… друг.

– Да, пока. – И трубка была сброшена.

Всё. Наконец-то вся вакханалия в моей жизни закончилась. Я был так рад этому! Настолько, что почти заплакал. Вот только зря.

По непонятной причине я решил позвонить Адаму вечером. Трубку никто не взял. Я попробовал снова через полчаса – не вышло. Переживая за друга, я собрался навестить его. Вызвал такси, чтобы не терять зря времени, но потерять последние деньги, и поехал, когда солнце уже зашло за горизонт и начался весенний дождь.

Мне снова попался таксист со своим плейлистом. В этот раз стереосистема выдавала только рок-музыку. С закрытыми глазами я сидел и наслаждался тем, как Честер Беннингтон поет Castle of Glass. Большие капли стучали о стекло, рыжие и белые фонари за ним расплывались – и на душе у меня было так спокойно… В голову снова ненароком закрались мысли о Мирай, и я чуть было не заснул. По приезде отдал водителю приличную сумму и с досадой признал, что обратно придется ехать на автобусе.

Поднялся на нужный этаж и постучал в нужную квартиру, но мне никто не ответил. Странно. Прошло две минуты перед тем, как я понял, что дверь не заперта. Еще страннее. Внутри квартиры было подозрительно сыро, влажно и темно. Войдя внутрь, я обнаружил камеру на потолке в прихожей, смотрящую на дверь, и то, что кухня полностью разгромлена: перевернутый холодильник и раскуроченные диван, телевизор, стол; повсюду разбросаны столовые приборы, а кран раковины включен (на полу собралась целая лужа). Этот бардак ужаснул, я подумал, что моего друга ограбили, и тут же закричал:

– Адам! Ты где?

Ринулся осматривать каждую комнату. Сначала гостиную (к моему изумлению, там был порядок), затем ванную (там тоже), а последнюю комнату, спальню, я открыл не сразу. Дверь уже была чуть приоткрыта, и оттуда тонким оранжевым лучом в коридор разливался тусклый свет.

– Адам?.. Ты там?

Я толкнул дверь и увидел то, чего не стоило.

Мой лучший друг еле покачивался из стороны в сторону, подвешенный посередине комнаты. На письменном столе царил полнейший беспорядок, а на стене над кроватью почерком безумца огромными черными буквами было начертано: «Вот в чем разница между сильным и слабым характерами»[45].

Глава двенадцатая

Катарсис

Я очнулся в том же самом месте, где не было ничего, кроме темноты. «Что?..» Сначала я ничего не понимал, но стоило вспомнить знакомый антураж, как тут же все струны моих нервов словно разом вырвали увесистой пятерней.

«Как я сюда попал?! Я не хочу тут быть! Выпустите меня! Ау, Черныш, выпусти!»

От безвыходности я начал сновать туда-сюда, как обезумевший. Каждые шага три бился лбом о твердую мглу. И с каждым ударом эта самая мгла казалась всё более и более вязкой: она будто бы высасывала из меня всю жизненную силу, покуда я соприкасался с ней. Бесполезно. Только тупая боль – и ничего более. В конце концов, устав, я сел на пол и стал думать, что вообще произошло.

«Я пришел к Адаму домой и увидел его труп, висящий в спальне. Судя по всему, упал в обморок. Иначе нельзя объяснить мое нахождение здесь. Но я вовсе не хочу здесь быть!»

Внезапно я переместился в обширную комнату под ярко мерцавшим звездами небесным куполом, большим деревом и изящным роялем.

На нем снова играет Адам, и его мелодия довольно мрачная. С полминуты я сижу в оцепенении и пялюсь в одну точку – в спину своему умершему другу. Я не знаю, что мне испытывать. Глаза вытаращены, желудок подступил к горлу – и мне хочется блевать, точно как в день смерти Кристофера Фоксуэлла.

– Привет, Рэй. – Он подходит ко мне и приседает на корточки. Неизбывная ласковая улыбка, расплескавшаяся на его лице, побуждает меня заплакать. – Музыка сегодня не очень романтичная. Похоже, твои дела не очень.

Я качаю головой.

– Какого… Нет… Тебя больше нет!

– М-да. – Адам вздыхает. – Когда теряешь то, за что так долго держался, жизнь становится такой пустой. Тебе ли не знать, а? Вспомни те три года, которые ты провел как в бреду. Первое время у тебя чуть ли не жесткая депрессия была. Постепенно ты начал излечиваться, но… стать обратно полностью нормальным тебе помог тот, кого ты сейчас проклинаешь. Понимаешь, о ком я?

– Как ты говоришь, почему, ч-что…

– От шока после смерти друга уже и позабыл, что я отражение твоего сознания?

«Так, надо успокоиться. Рэй, пожалуйста, успокойся, сейчас же!»

– О. Ты приходишь в себя. Здорово.

– Почему он умер? – бубню я себе под нос. – Что сподвигло на такое? Зря его оставили под домашним арестом, надо было в участок до суда!

– Он умер, потому что оказался слаб и не смог выдержать весь напор стресса, не смог смириться с тем, во что превратилась его жизнь. Ты тут не виноват.

– Да, но что, если… если бы я попытался вызвать ему психолога или еще что-нибудь сделать? После того разговора. – Я бью себя по лбу. – Вот же я дурак! Невозможно же, чтобы человек, который день назад размышлял о самоубийстве, на следующее утро будто бы забыл обо всём. Это мой просчет…

– Он делал это ради тебя. И о суициде он явно думал еще со дня перестрелки в лесу. Наверняка хотел повеситься еще в больнице, но ты убедил его потерпеть до тех пор, пока не посадишь Ратрина.

– Я виноват в его смерти. Ты был прав. Я тупо проигнорировал твои слова, жалел себя и слепо верил, что всё и вправду наладилось. Бездействовал. Вот к чему это привело.

Мне становится еще хуже. Я прижимаю колени к груди и свешиваю голову, потерявшись в дебрях собственных мыслей.

– Эх. – Адам присаживается рядом со мной и заговаривает как будто бы на совершенно другую тему: – Люди видят этот мир в красках благодаря способности чувствовать. Но представь: дать слово рассудку и исключить эмоции. Так глядишь на всё вокруг совершенно по-иному. Всё кажется таким пустым и бессмысленным. Депрессия способствует такому видению. Ведь люди с ней просто-напросто ничего не чувствуют, ибо эта болезнь – следствие эмоционального выгорания в результате плеяды личных проблем. Именно эти люди видят мир таким, какой он есть на самом деле. Хе, а действительно ли больные они?

– Только не смей говорить, что и эти мысли принадлежат мне…

– Не забывай, кто я…

– Я так не считаю! – ору я. – Мир прекрасен таким, какой он есть. Это видение всегда было моим. И никогда оно не менялось.

– Я не буду напоминать тебе про те три года, когда твое видение было другим. – Адам поднимается с пола. – Хватит отрицать истину, Рэй.

– Да иди ты к черту! Какого ты вообще постоянно такой добрый и спокойный?

– Я просто соответствую твоим прихотям. – Адам протягивает мне руку, оказывая помощь.

– Да если бы ты соответствовал, то был бы жив в реальности, а не здесь!

– Но ведь ты хотел, чтобы я всегда был в хорошем настроении и добр к тебе. Это твое желание. Ну же, вставай.

Не выдержав таких изречений, я неуклюже встаю и с воплем отбегаю от Адама.

– Черныш, забери меня отсюда, пожалуйста! Забери! Я не хочу тут быть!

Ответа не следует. Тогда я падаю на колени и с маниакальной злобой начинаю биться лбом о пол, хныча и бормоча под нос: «Ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу!» Багровая лужа всё больше разливается передо мной, с трудом верится, что она – из меня. Боль пронзает тело, будто я множество раз падал с крыши многоэтажного дома, но не дает отключиться. В глубине себя я молю о спасении.

– Да уж, Рэй. Тучи сгущаются. А ведь их никогда тут не было.

Адам возвышается надо мной, взирая вверх. Впервые губы его перестают держать улыбку. Я замираю и тоже закидываю голову. Действительно, всё небо завалено тяжелыми пепельно-свинцовыми облаками, как в тот самый день в больнице. Только почему-то еще и с оттенком бордового.

– Неужели тебе здесь и вправду не нравится, Рэй? Этот мир же может воссоздать всё, что только пожелаешь. Тут ты можешь быть счастлив.

– Зачем мне этот мир, если он не вечен? Зачем? Скоро меня тут не будет и мне придется тебя хоронить! Слышишь?

– Хоть этот мир и не вечен, рано или поздно это изменится. Ты воссоединишься со всеми нами, просто сейчас тебе дана возможность встречаться заранее, пусть и недолго.

– Последнее, что я хочу сейчас видеть, – это твое радостное, живое лицо перед собой! Ведь понимаю прекрасно, что на самом деле я такого больше не увижу.

– Однако тебе всё равно хочется видеть меня таким. Ибо я всё еще такой – комната не может лгать. Это твое противоречие.

– Вот именно! Не хочу вообще тебя видеть, не хочу быть здесь, не хочу, не хочу, не хочу!

Я отворачиваюсь от Адама и закрываю лицо руками. В кромешной тьме ищу успокоения, но оно никак не наступает, как бы ни старался.

Вдруг слышу совсем иной голос за своей спиной:

– Рэй, пожалуйста, перестань.

Этот голос принадлежит Гарри Фоксуэллу. Тот голос, который, казалось, я не слышал уже очень и очень давно…

Я оборачиваюсь и не могу сдержать очередного психоза.

– Я не хочу видеть вас, уйдите! Хватит, вас больше нет! Отстаньте от меня!

– Перестань ныть! – неожиданно порицает Гарри. – Ты не понимаешь значения этого места. Ты хочешь уйти отсюда тогда, когда нуждаешься в здешнем покое больше всего! Мы хотим тебе только помочь…

– Не нужна мне ваша помощь! – огрызаюсь я. – Я всё еще живой, у меня много проблем в своем мире, и он совсем не здесь.

Внезапно дует сильный прохладный ветер и с неба падают красные капли. Кровавый дождь.

– Плохи дела, – говорит Адам, насупившись. И смотрит на меня. – Этот мир можешь спасти только ты сам. Потому что это твой мир, ты его создал. Прошу, остынь и давай обговорим всё, как друзья.

– К черту вас, мнимых друзей! Вы лишь иллюзия. Я это понял.

– Тем не менее мы существуем в этом мире. Неужели ты готов убить нас и уничтожить этот мир?

– Готов ли я разрушить здесь всё?.. – Я мельком осматриваюсь, и тут же меня наполняет яростное воодушевление. – Готов. Потому что не хочу тут оставаться!

В одночасье я подбегаю к Адаму и пытаюсь ударить его по лицу. Но каким-то чудным образом он моментально уворачивается.

– Ты не сможешь причинить нам вреда, – объясняет он. – Потому что в твоих глазах мы всё еще друзья, пусть только и в голове.

Попробовал ударить снова – ничего не вышло.

«Черт! Какой же кавардак!» Взгляд мой падает на рояль. Подойдя к нему, я одним ударом потрошу его в щепки. Больше на нем не сыграет никто. Следом за роялем идет дерево – одного толчка ладони хватает, чтобы оно свалилось.

– Пожалуйста, хватит! – воет Гарри, а я его даже и не слушаю.

С одного топота белый пол подо мной трескается. Единственным ударом кулака разрушается стена этой комнаты. Снаружи, как оказывается, нет черной мглы. Я вижу перед собой тот пейзаж из дома дедушки и бабушки Мирай – луг, но живой. И без луны. Это потрясает меня, и я перестаю всё крушить.

– Какого черта?..

Адам отводит взгляд и ухмыляется.

– Твой мир, – произносит он. – А ведь мы могли бы погулять там. Есть еще возможность всё исправить. Но ты не станешь. Тебе и вправду здесь не место.

– А?

– Хочешь, мы тут всё уберем? И мусор, и небо, и себя?

Я не могу ничего ответить. Только беспомощно стою, вцепившийся взором в этих двух призраков.

– Раз уж ты этого желаешь… Пусть будет так. Последнее слово всегда за тобой. Прощай, друг. Мы еще сыграем вместе.

И как по щелчку пальцев двое моих друзей обращаются в лужи крови и исчезают навсегда. Шторм унимается с моим пробуждением в реальном мире.

* * *

Уже наступило утро. Теплые лучики пронзали шторы и ласкали мое лицо, щебетали птицы. Но мне было безрадостно. Я остался один. Меня окутал мрак с тишиной струйки дыма над пистолетным дулом. И больше ничего. И ни солнце, ни висящий труп перед глазами никак не задевали.

– Я уничтожил там всё, – сказал я в пустоту. – Больше туда не вернусь.

«Пройдет год-другой, и ты сам захочешь вернуться».

Конечно, он ответил.

– Не знаю. Ничего я не знаю. Отстань от меня. Дай побыть одному!

«Ты всё равно уходишь в себя. Однако теперь выбрал самый депрессивный способ».

Я промолчал.

Просидев около пяти минут, уставившись в одну точку, я поднял голову и вчитался в надпись на стене. «Вот в чем разница между сильным и слабым характерами». Она была явно оставлена лишь с целью донести до меня, что Адам по своей воле завершил жизнь. И всё же смысл этой фразы вызывал отторжение. В сущности, никакой как таковой разницы не было и вовсе.

«Да никакой я не сильный, – фыркнул я. – Если бы и впрямь был таковым, то спас бы вас всех. Но ни Гарри, ни Крист, ни ты сейчас не рядом. Это моя вина. И мало того что я не смог вас спасти, так и свою жизнь когда-то тоже! Одно из отличий сильного от слабого – то, что второй боится умереть. Я чертовски боюсь. Даже когда исчезла Мирай три года назад, я думал о самоубийстве точно так же, как и ты, но так и не смог решиться. Предпочел просто плыть по течению времени, надеясь, что рана сама по себе затянется. Вот только у ребенка это так не работает. И я просто ждал, изнемогая от звука секундной стрелки часов. Восемнадцать лет – всё еще больно; девятнадцать лет – автономное существование; двадцать лет – ничего не изменилось. Бездействие – бич моей жизни, признак нерешительности и, следовательно, слабости. У меня никогда не было стоического характера. Мы оба слабы, Адам, но я слабее».

Висящее тело, маячащее перед взглядом, вдруг вызвало у меня рвотный позыв – и я проблевался. На какой-то миг мне почудилось, будто бы заболеваю. Но это было лишь наваждение.

По прошествии еще некоторого времени я поднялся с пола и медленно зашагал из спальни. Добрался до кухни, вошел и цинично осмотрел погром.

– Твой последний эмоциональный выплеск… – пробормотал я неслышно, пока ногой касался опрокинутого холодильника.

Подошел к плите – одинокая кастрюля всё еще стояла нетронутой. Серебристая и полая. Такая же унылая, как мое ментальное состояние. Скрипнув зубами, я вспылил и очень резко, с рыком, снес к дьяволу эту кастрюлю к остальным разбросанным на полу принадлежностям. От солнца снаружи слепило глаза. Это раздражало всё сильнее.

Мой хмурый взор был обращен в сторону камеры, которая неустанно следила за входом. «Бесполезная херня. Лучше бы поставили по всему дому, а то и сразу бы забрали Адама в участок. „Сотрудничество со следствием“. Да пошло оно!»

В итоге я вызвал полицию. Пришлось ждать десять минут. Далее случилась та же история, что и после смерти старшего Фоксуэлла: меня взяли в участок на допрос. Я всегда не любил подобные государственные места, но именно в тот день моя ненависть и нервозность лились через край. Я презирал каждого офицера, которого видел. Каждое их слово, обращенное в мой адрес, ввинчивалось в барабанные перепонки, точно шприц с кислотой, и мне приходилось как можно усерднее сдерживать себя и не психовать. Ответы, даваемые мной на допросе, были лишены какого бы то ни было эмоционального окраса. Все потуги думать о чем-либо сводились к единой мысли: «Я хочу домой и не хочу никого видеть». Живот безжалостно крутило, оттого находиться в участке было еще невыносимей.

Допрос, который казался длиною в вечность, завершился довольно быстро, но меня не отпускали, так как всё еще не было прямых доказательств моей непричастности к смерти Адама. Пришлось сидеть до полного выяснения ситуации. На это ушли чуть ли не сутки. Только после этого меня наконец освободили.

«Эти кретины не додумались поставить камеру в его спальне. Именно из-за их кретинизма я и проторчал хрен знает сколько в этой сраной дыре», – думал я по дороге домой.

Добравшись до квартиры, я ощутил себя непомерно беспомощным. Мне не хотелось делать ровным счетом ничего: ни есть, ни пить, ни читать, ни слушать музыку, ни смотреть фильмы, ни даже разговаривать с Чернышом. Спать не хотелось априори, так что оставалось тупо сесть на кровать и снова думать. Ох, как же я хотел тогда убить в себе эту способность! К тому моменту я просто уже устал размышлять. Голова болела от любых дум. Яркий свет за окном продолжал действовать на нервы, потому я с яростью задвинул шторы.

На экране мобильного светились уведомления: пять пропущенных звонков от Мирай и шесть сообщений от нее же. Я заметил это еще в участке, но отвечать не стал. И сейчас моих сил хватило лишь на то, чтобы написать: «Адам умер. Пожалуйста, оставь меня в покое на некоторое время» и выключить телефон.

«У меня, кроме Мирай, никого не осталось, и я отталкиваю ее в столь трудный час. Наверное, тот еще глупец…»

Распластавшись на кровати и смотря в потолок, я пытался найти объяснение происходящему. И всё приходило к одному-единственному выводу: виноват тут исключительно я. Меня накрыла лавина меланхолии. Сразу вспомнились годы, проведенные как в забвении после исчезновения Мирай.

«Теперь уже я ощущаю пустоту, Адам. Неужели это и есть депрессия? После твоей кончины мир кажется глупой шуткой. Очень плохой шуткой. Ее создатель явно знал, что такое может случаться, так кто же из нас безнадежнее? И к чему вообще такие вопросы? Будто я пытаюсь переложить вину на Бога. Нельзя уследить за всеми муравьями в муравейнике. Кто-нибудь, но будет обречен на муки, которых определенно не заслужил. И тогда получается, что справедливости не существует совсем. Ее придумали люди, которые были не во всём согласны с устоями мира. И те, у кого хватало смелости и сил, устанавливали „справедливость“, хотя, по сути, просто утверждали свои правила, продолжая придерживаться вечного принципа „выживает сильнейший“. Это немного пробивает на смех, однако мне сейчас не до него. Даже плакать не могу. Что со мной происходит?»

Так я пролежал долго и не заметил, что за окном стемнело. Я не мог толком вспомнить, дремал ли. Вроде веки опускал, но терял ли сознание? Не помню. Живот гневно урчал, требуя еды, горло пересохло. Но встать с постели я не мог. Словно в одночасье превратился в амебу. Давно со мной не было такой метаморфозы… Боль и прострация – то, что я олицетворял в то время. Я не знал, что будет дальше. На какое-то время позабыл о Мирай. Всё, что мне оставалось, – тлеющим бычком лежать и ждать, пока это пройдет. Только оно так не пройдет. И я понимал это, но едва ли мог быть уверен в том, что через сколько-то дней смогу встать и потихоньку вернуться к жизни.

Шли дни… В дверь кто-то изредка звонил, но я не открывал. Худо-бедно готовил себе еду, но из-за вялости постоянно ронял посуду. Подолгу не мыл ее – пока вся раковина не заполнялась или пока не заканчивалось всё чистое. Тело не видело душа по двое-трое суток. Мылся я только тогда, когда голова начинала чесаться. О телефоне и вылазках на улицу забыл напрочь. Все шторы в квартире задрал и в окна не выглядывал. В общем, стал депрессивным мизантропом. Но такой образ жизни продлился недолго. Четырнадцатого марта ко мне нагрянула Мирай.

– Я не уйду на этот раз, пока ты не откроешь! – кричала она. – Рэй, ты что, забыл, какой сегодня день? Хватит уже грустить…

«День? А какой сегодня день?..» – спросил я себя, в то время как лежал на ковре в гостиной и смотрел в потолок.

– От-кры-вай! – всё стучала Мирай.

«Я не хочу», – хотел было ответить я, но понимал, что вряд ли смогу напрячь голос так сильно, чтобы это кто-то услышал.

– Мне что, позвонить в полицию? Рэй, ты хоть живой там?

Спустя еще минуты две я всё же смог встать с пола и как-то пойти в сторону двери. Так долго до меня еще никто не докапывался в тот период.

Открыв дверь, я увидел рассерженную, выделяющуюся на сером фоне пигалицу в бордовом пальто, с мокрым зонтом в правой руке и гитарным чехлом за спиной, озаренную падающим на нее спереди мягким светом. Увы, даже ее появление не тронуло меня никоим образом.

– Боже… – Она была шокирована моим видом. – Что с тобой?! Неужели ты серьезно всё это время не выходил из дома? И телефон не включал?..

В ответ я лишь промычал что-то неразборчивое.

– И говорить разучился?.. Рэй, а ну очнись! – Мирай схватила меня за щеки своими теплыми, нежными руками. Что-то пробежало у меня по всему телу. Я немного взволновался. – Уже получше. Наверное, ты забыл, какой сегодня день, да?

– Я д-даже не знаю, какое число… – пробурчал я.

– Четырнадцатое марта. Сегодня мой день рождения! И хочешь ты или нет, но пойдешь со мной! Надо возвращать тебя в прежнее состояние! Нельзя так долго убиваться из-за чьей-то смерти.

– Из-за чьей-то?.. Это не чья-то смерть. Это смерть моего лучшего друга, – сердито сказал я.

– Пусть и так. Но ты же сам из тех, кто в такой ситуации говорит: «Не нужно падать духом. Тот, кого сейчас нет с нами, явно не хотел бы, чтобы мы страдали», разве не так? Скажи же мне!

– Я не… не знаю.

– Да что с тобой вообще? Нет, так дело не пойдет. А ну, за мной!

И Мирай, схватив меня за руку, с легкостью домработницы, выбрасывающей вещи из гардероба для стирки, вытащила мое дряхлое тело в подъезд и, взяв с вешалки пальто, шарф и закрыв за мной дверь, потащила его на улицу.

В карманах пальто я обнаружил перчатки и тут же их надел. Снаружи происходило черт-те что: мокрый снег неудержимо кружился в метели и врезался в кожу; тучи совсем не поменяли своего оттенка со дня смерти Адама, однако будто бы стали ниже. Мне поплохело.

– Ч-что с погодой?.. – поинтересовался я без особой интонации, придерживая голову.

– Да вот, зима решила не заканчиваться. Еще с неделю будут заморозки, только потом потеплеет. Ты даже не знал, что так уже два дня метет. Но к обеду всё должно успокоиться.

– Ясно. А куда ты меня ведешь?

– Как куда? Сначала сходим в ресторан, поедим пиццы, мороженого, а потом на свалку съездим, постреляем. Как обычно, в общем, только с сюрпризом для тебя!

– Сюр… призом?

– Ага. Короче, давай будь веселее! Прошу, хотя бы на этот день. Я очень нуждаюсь в тебе сегодня и не хочу видеть тебя таким.

Я посмотрел в ее глаза, блестевшие особой, сестринской заботой, и глубоко вздохнул. «Хотя бы на этот день? А смысл тогда грустить потом?.. А грущу ли я вообще? Ничего же не чувствую…»

– Ладно, – сказал я, стараясь наполнить ответ эмоцией, скривив губы во что-то наподобие улыбки.

И мы вдвоем пошли в излюбленный Мирай общепит.

* * *

Каким-то чудесным способом Мирай вытянула меня из трясины мрака и печали. К обеду мое настроение подтянулось, от неистребимой апатии и пропащего самокопания до состояния «я могу как-то реагировать на всё вокруг». В начале прогулки, правда, было совсем неуютно, однако уже в ресторане я мог вполне себе спокойно сидеть за столом. Всё это время с Мирай не сходило то выражение лица, которое так и кричало о желании поразить меня каким-нибудь неожиданным образом. Она смеялась, сама пыталась меня рассмешить, но тщетно; единственное, на что могли рассчитывать ее веселые глазки, – это едва ли заметная ухмылка, да и та с тенью грусти.

После пиццы Мирай съела свое любимое черничное мороженое. Она уговорила меня на то, чтобы я откусил пару раз от ее рожка. Я заметил, как снова краснею, снова испытываю неловкость. И даже на какое-то время позабыл о смерти Адама. Это изумило меня: я не думал, что можно так легко отвлечься. Но, конечно, как только вновь вспоминал друга, так опять впадал в меланхолию. Такой перепад настроения, верно, не пошел мне на пользу: какое-то время в продолжение моциона мне было не по себе.

Пришел час стрельбы на свалке. Тут-то и случился очередной переломный эпизод.

Погода взаправду стала лучше еще к обеду. К трем часам так и вовсе были видны проблески синевы в небе. Я подумал, что это хороший знак. Однако ошибался.

Мирай неизменно стреляла по мишеням, радовалась попаданиям и делилась радостью со мной. В один момент я решил поинтересоваться у нее:

– Как твои дела в школе?

Тогда я позабыл о том, насколько же она ненавидит этот вопрос.

Мирай перестала жать на спусковой крючок, опустила руки и наклонила голову вперед, а затем повернулась ко мне. Ее взгляд не выказывал ничего, кроме страха.

– Знаешь, вот я уже не просто ненавижу школу, – сказала Мирай таким хрустальным голосом, что, казалось, он вот-вот сломается. – Я ее боюсь. Боюсь всей ее атмосферы. На уроках, на переменах постоянная тревога. Это ненормально. И когда ненависть перерастает в фобию, это страшно. Очень страшно.

– Оу. Прости. Вылетело из головы, что о школе тебя лучше не спрашивать. Ты же уже выпускаешься в этом году?

– Да. Совсем скоро. Несмотря на потуги Кэна Пола выкинуть меня, мне позволили окончить обучение…

Прошло не меньше тридцати секунд, прежде чем она продолжила говорить:

– Сейчас расскажу тебе кое-что. Только тебе. Больше никому не рассказывала. Я переводилась раз в средней школе. Помнишь, я говорила про «подруг», которые у меня когда-то были? Так вот, они были в первой. Когда мы перестали общаться, вскоре я переехала и перешла в новую школу. Там попыталась влиться в коллектив, но тот меня не принял. Мне вежливо сказали, что я слишком отличаюсь от них и мне рядом с ними не место. Прошло время. И всякий раз, как я смотрела на компании в нашем классе, что собираются на переменах и после занятий, мне было завидно. Я смотрела и думала: «Хочу так же». Попыталась во второй раз влиться в коллектив. Там меня еще раз поставили на место и стали жестоко игнорировать всем классом. Я терпела. Настало время старшей школы. Там меня сразу не восприняли как участника класса. Мало того, надо мной начали издеваться из-за цвета моих волос, как будто он должен их волновать! Кому-то не нравилась моя хорошая успеваемость. Я снизила ее. Так меня стали упрекать в том, что я больше не вытягиваю, мол, глупая совсем, ха-ха. От этого еще учителя ко мне стали относиться хуже, ведь я стала посредственной ученицей, – на такую не стоит обращать внимание и тратить свое время. Потом, чтобы мама не расстраивалась, приходилось со слезами на глазах зубрить, зубрить, зубрить и зубрить! И это было бессмысленно для школы, ведь я только укрепила статус чудачки. Дальше ты уже сам понимаешь… сплошной мрак. Отторжение ото всех. Их издевки, игнорирование просьб перестать, учебное давление…

Тут Мирай издала такой звук, будто набрала воздух сквозь стиснутые зубы.

– Ненавижу. Презираю. Был еще как-то случай… Я после одного из уроков пошла в столовую, купила обед, а потом ко мне подошел учитель, который требовал с меня долг за прошлый урок. Он был не в настроении, а я была очень голодной. Я так и сказала ему, дескать, сейчас ем, оставьте меня в покое, зайду к вам позже. А он мне не поверил. Решил, что я вру. Пригрозил вызовом родителей в учительскую. Ну а в итоге просто взял и выкинул всю мою еду на пол и закричал: «Или ты идешь сейчас со мной, или остаешься тут и жрешь с пола!» После такого его, конечно, уволили. Но осадок, знаешь ли, остался. И такое со мной всю жизнь. Ко мне относятся хуже просто потому, что я существую. И у этого будто бы нет причины – словно аксиома, так и должно быть. Я с этим не согласна. И потому хочу доказать, что могу влиять на окружение. Доказать, что я могу быть услышана.

Мирай посмотрела на меня так, будто я ее последняя надежда, будто она вопрошала о чем-то. Этот словесный каскад тронул меня настолько, что, мне показалось, я вернулся к обычному состоянию. Я и не знал таких подробностей ее школьных похождений. Появилось ощущение, что всё, что рассказывала Мирай три-четыре года назад, – детский лепет по сравнению с тем, что я услышал сейчас. Из-за ветра у меня слезились глаза, но вполне могло быть, что слезились они не только от него. В одно чувство слились переживание, испуг и недопонимание. Последнее касалось сказанных Мирай слов в конце.

– Что ты имеешь в виду? – спросил я.

Но моя возлюбленная не разрешила недоумение. Внезапно она подошла ко мне вплотную, и ее тонкие теплые пальцы тихо забрались в мои непокорные волосы и ласково потеребили их, а ее алые губы прикоснулись к моим. Жаркой волной обдало меня всего с головы до пят. Это был первый наш поцелуй за три года. Я чуть было не растерялся, но вовремя спохватился и совладал с собой. В это мгновение жизнь моя снова возымела смысл. Сердцебиение учащалось с каждой аттосекундой – счастье ненадолго покорило меня всего. Тоска, депрессия – их словно и не было совсем. Я понял, ради чего можно жить дальше, понял, что не вся моя жизнь разрушена. Все обиды, все невзгоды растворились в небытие – остались только мы вдвоем посреди заснеженной свалки. И более ничего.

Мирай отпустила меня спустя секунд десять.

– Вот и обещанный сюрприз. Рэй, а ты любишь меня? – спросила она, грустно улыбнувшись. У меня слегка затаилось дыхание. Такого вопроса этот голос мне никогда не задавал.

– Д-да. Люблю! – тут же ответил я уверенно, хотя продолжал содрогаться внутри.

– Ты всегда мне поможешь? – последовал еще один вопрос.

– Всегда! Иначе ты можешь меня убить.

Она продолжила не сразу. Сначала посмотрела на меня прямо и честно, а затем с оттенком меланхоличной насмешливости произнесла:

– А я ведь… убью.

– Ты можешь. Я бы не предложил, если бы не было так.

– Тогда… Рэй, поможешь мне в одном непростом деле? – Взгляд Мирай приобрел еще бо́льшую томность, а края губ чуть ослабли.

– В каком?

– Помнишь лес? Мне кажется, в чем-то мой отчим был прав. Хороших людей не существует. Есть только те, которые должны быть наказаны сейчас, и те, кому возмездие придет позже. Понимаешь, о чем я? Мой монолог про школу… Это билет в один конец. И я бы хотела, чтобы ты был моим первым и последним попутчиком[46].

Враз весь мир перестал двигаться. Сердце мое замерло и в тот же миг бешено забилось. «Что я только что услышал?.. Я не ослышался? Она предлагает мне…» Даже представить не мог, какой бледностью покрылось мое лицо, как неспокойно вздрагивали ресницы, насколько сильно дрожали пальцы…

– Подожди. Т-ты серьезно?

– Абсолютно. Рэй, ты же знаешь: для меня «школа» и «шутка» – понятия несовместимые.

Казалось, будто каждое ее слово отдавалось у меня в костях буйными порывами ледяного ветра. Ладони запотели, хоть на улице и было прохладно.

– Нет, подожди, что это тебе вдруг взбрело в голову?! – закричал я. – Почему ты такое мне предлагаешь?

– Я просто устала. – Мирай потупила взгляд, точно оправдывалась. – Долго думала над этим, и как только появился ты, у меня сразу возник план. Ты не думай, что я не люблю тебя и ничего не чувствую, нет! Это совсем не так.

– Стой. То есть ты… ты хранила меня как зеницу ока всё это время не из-за любви, а из корыстных целей? Ты хочешь сделать меня своим компаньоном в дерьме! Чтобы мои… чтобы твои руки окунулись в это дерьмо…

– Рэй, послушай…

– Мирай, черт возьми! Что на тебя нашло? – Я яростно замотал головой из стороны в сторону. – Нет. Почему? Не может быть!.. У тебя проблемы с головой! Ты когда ходила к психологу в последний раз?

– Лет пять назад, – встревоженно ответила она. – Ты можешь меня выслушать? Со мной всё в норме.

– Нет! Это не норма. Отнюдь. Я отказываюсь верить твоим словам. Эти люди… Ты правда считаешь, что они заслуживают такой участи?

Мирай вдруг холодно усмехнулась и ответила так, что мой рот раскрылся:

– Кто они, а кто я? Я жертва, я просто обороняюсь. Жаль ли мне дурака, что издевался надо мной? Только за его же оплошность! Буду рыдать от того, что мне приходится это делать, потому что довели. А потом забуду. Постараюсь забыть. «Она сошла с ума!» – закричат люди, а я скажу, что теперь спокойна. Во имя своего будущего я готова на всё. Хочу жить достойно – выбираю свой путь. Пусть люди знают, что нельзя доводить других! Пусть они узнают, каково терпеть всё это. Как же нужно позволять себя изувечивать морально и физически, чтобы всё так случилось? Они это узнают. Я им всё расскажу.

– Что ты, черт подери, такое несешь? Как ты им расскажешь, тебе же потом прямая дорога в тюрьму!

– Нет. – Тут ее словно озарило. – Я убегу! Оставлю записку маме и убегу! Прочь убегу. И ты либо со мной, либо подохнешь прямо здесь и сейчас.

Мирай внезапно посуровела, прыснув в меня взглядом, исполненным язвительного презрения, и нацелила на меня дуло своего ружья.

Глаза ее казались сухой коркой дуба – в них не сквозило ничего человеческого. Они были холодны, мрачны и до жути угрюмы, точно из Мирай выжали всё то прекрасное живое, всю невообразимую бескрайнюю энергию, которая бушующими кровавыми волнами неистово бьется о кожу изнутри юного тела. Этот хмурый взор пророчествовал моему испуганному худшую смерть из возможных – смерть от руки своей возлюбленной.

– Эй, это уже слишком. Мирай, не надо так!

– Это же всё издалека идет, Рэй, – сказала она. – Сначала тебя эти колкости просто раздражают, пока они не переходят во что-то большее. Потом, когда всё доходит до физического контакта, уже злит и тотально обижает. Но последняя стадия, когда ничего не помогло, в том числе и помощь учителей и родителей, – это когда любая мелочь, любая малюсенькая колкость может бешено растеребить нарыв на сердце – а там уже, считай, часы до взрыва. Ты думаешь, классно почти ежедневно находить мусор в ящике своей парты? А как насчет «случайных» касаний, которые не более, чем жалкая попытка меня потрогать? Звонки-приколы моей матери посреди рабочего дня, когда она поднимает трубку и слышит: «Ваша дочь умирает, срочно приезжайте!» или «Ваша дочь классно сосет». Господи! А сколько раз у меня отбирали телефон и писали с него всякую херню маме и другим… Сколько раз мне прилетало от отчима за это, а он не верил, что это одноклассники «подшучивают». Думаешь, случай с тем ублюдком-учителем единственный? Это один из. Всё. Часы остановились – БАБАХ!

– Так тебе никто и не помогал. Родителям ты не говорила, учителей ты боишься. Вообще, у этого не должно быть причины. Не знаю, сошла ты с ума или нет, но лучше бы ты и вправду просто сбрендила. А выслушивать все твои проблемы чисто морально очень больно. И узнавать потом твои такие сумасбродные желания, да еще и попытки оправдаться… Скверно это всё. Мирай, может, мои мысли ретроградны и нынче такое просто… модно? Не молчи, скажи же уже что-нибудь.

– Что ты такое говоришь! – гневно взвизгнула она, и взгляд ее блеснул слезой. – Какой «модно»? Я же сказала: у этого есть причина, не тренд это никакой! Не будь глупым, как все, Рэй, прошу тебя. Ты должен понять. Когда ты сказал мне то, чего не знает никто, в первый день нашей встречи, я подумала, что это знак, перст судьбы, как хочешь называй. Я думала, ты станешь тем самым единственным, кто сможет меня понять. Пожалуйста…

– Но я…

Роясь в своих мыслях, я в самом деле силился выудить что-нибудь, чтобы сказать твердое «да», подкрепив его аргументами, однако никак не мог понять Мирай. Только по-прежнему почему-то чувствовал, как по-особенному трепетно бьется сердце при взгляде на ее бледное и полное ненависти лицо. «Почему я всё еще люблю ее? Это совсем не та Мирай, совсем не та! Как можно любить убийцу, психопата? Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет!»

– Я не понимаю тебя, прости!

– Совсем?..

– Понимаю разве что одно – твое желание спокойной жизни. Я ведь тоже желаю того же. И мы могли бы вдвоем исполнить эти желания друг друга. Но моя любовь тебе не нужна. Ты меня не любишь. Правда же?

Мирай вспыхнула снова и не смогла ответить с лету.

– Честно, Рэй, я не знаю, что чувствую к тебе, – сказала она в итоге. – Столько всего произошло, столько всего было… Не знаю.

И тут до меня дошло. Я сразу вспомнил ту мгновенную перемену в лице Мирай несколько ранее. «А что, если ее изначальной целью после моего появления была подстава? Она могла скинуть всю вину на меня, а сама притвориться жертвой в нужный момент… По ее мнению, люди – самые отвратительные существа, живущие ложью, лицемерием, эгоизмом, и, когда она сказала, что докажет свою значимость, скорее всего, имела в виду, что покажет свое превосходство на их же поле. А значит, моя роль в этом всём – ключевая. И предательство меня означает безоговорочную победу озлобленной Мирай Прайс над всеми обидчиками. Таким образом, она еще сможет и самоутвердиться, стоит лишь немножко поиграть в запуганную и униженную. Боже, не хочу верить в это, не хочу… Хоть убей, не могу поверить в то, что твое сердце настолько очерствело».

Эти мысли я не захотел высказывать вслух, хотя каждое слово так и подстегивало закричать во всё горло.

– Тогда почему ты до сих пор не жмешь на курок? – Я позволил себе хитро ощериться.

– А? – Рука Мирай, державшая ружье, подрагивала. – Могу. Хоть прям сейчас.

«Она изменилась, причем колоссально. А все мои знания о ней ограничены лишь моими же воспоминаниями. Теми воспоминаниями, которые с каждым днем уходят всё дальше и дальше в закрома сознания. И скоро они достигнут той точки, что я уже не вспомню, каково это было – любить ту Мирай. Только вот та девушка, что стоит передо мной, вовсе не Мирай. Кто угодно, но точно не та, кого я когда-то полюбил. Дурацкое факсимиле, не более».

– Ну так давай! – Я вскинул руки в разные стороны. – Я уже потерял весь смысл жизни. Стреляй.

– Я убью тебя, а потом сделаю это, – решительно заявила Мирай, пока по щекам у нее стекали ручейки слез. – Завтра же. Я рисовала всякие рисунки с ними в своем дневнике какое-то время, как Патрик Бэйтман, понимаешь? Когда-то это меня успокаивало… Когда-то…

«Как славно, что в твои руки не попал Дневник».

– Когда у тебя худший день, главное – помнить, что у кого-то он лучший, – продолжала она. Будто тянет время. – И это нормально. Эта мысль помогает сохранять баланс души, чтобы не потерять рассудок. И знаешь, если завтра у меня будет лучший день, то у моих врагов – явно худший. Не находишь ли ты это логичным?

– Но мир ведь хаотичен. Ты не можешь быть уверена в том, что завтрашний день будет лучшим в твоей жизни! А вдруг тебе станет плохо?

– Хаос лишь в человеческом восприятии. На самом деле, мир всецело состоит из порядка и гармонии.

– Но раз хаос – это человеческое восприятие, то он также является частью человека.

– Заткнись! – только и смогла противопоставить Мирай. – Ты, верно, меня не понимаешь. И почему-то от этого очень больно…

– Трудно понять мысли на социальную тему, которые идут вразрез с понятием гуманности.

– Я готова отринуть человечность, чтобы искоренить нечеловечное в иных!

– Зачем же так жестоко?

– А зачем им жить? Если они такие сейчас, то в будущем вряд ли изменятся. Они вырастут, станут частью нашего шаткого общества, будут распространять свою ограниченность, как какой-нибудь вирус… Потом, не дай бог, заведут детей, будут учить их остерегаться других людей, которые почему-то им не нравятся, а дети посчитают нужным еще и поиздеваться над «не такими».

Я лишь покачал головой.

– Ты не станешь прежней, даже если совершишь то, что задумала.

Мирай лишь хмыкнула, подняв свои пустые глаза на свинцовое небо.

– Я верю, что всё наладится, – промолвила она. – Потому что моя вера – вера в человечность и в ее победу над всем злом. Мне противно думать о войнах, убийствах, насилии и всём в таком духе, но… Именно ненависть к этим вещам и порождает желание бороться за их искоренение. Это, безусловно, парадокс. Ну что ж поделать, такова уж человеческая натура. Любыми способами избавляться от раздражителей и вредителей. Потому что испортить жизнь кому-то им ничего не стоит. Так почему же я должна это терпеть? Я не позволю им испортить свою жизнь и чью-то еще. Ха-ха. Не позволила бы…

Она вдруг погрустнела, но ружье всё так же угрожающе было направлено прямо мне в лицо.

– Я жду, когда ты уже выстрелишь, – сказал я, а сам сосредоточился на темной мгле в дырке, что зияла всего в футе от меня.

Мирай всё никак не решалась, и тут я осознал, что она так и не решится. Поэтому я вознамерился провернуть ловкий трюк. Пока Мирай дрожала, левой рукой я резко взялся за дуло, и оно слегка отошло от моей головы. По рефлексу Мирай нажала на курок – и пуля просвистела у меня над ухом. Я отдернул руку и обезоружил пигалицу. Взяв ружье за дуло, со всей дури ударил им по земле. Приклад разлетелся.

– Что ты делаешь, отчим с меня шкуру сдерет! – зычно закричала Мирай и упала на колени на землю.

– Да плевал я. Так ты никому не навредишь. Да и к тому же разве отчим не должен был наказать тебя за пистолет, который ты выкрала у него, отдала мне, а я потерял?

– Пистолет был в кобуре, и Роберт пользуется своим арсеналом только летом, так что еще не заметил пропажи… Ружье же сразу заметит. За что, Рэй? – Она плакала навзрыд. И мне впервые было так всё равно на это. – Почему ты так поступил?

– Верни мне мою Мирай… – пробубнил я себе под нос, обращаясь к тому, кто постоянно за всем следит.

– Что ты сказал?

Не стерпев этого голоса, я заорал так сильно, как только мог:

– ВЕРНИ МНЕ МОЮ МИРАЙ!

В воздухе секунд на десять повисла тишина.

– А? – Она скривила лицо. – Ты что, с ума сошел? – И, встав с земли, сделала шаг в мою сторону.

– Не подходи, ты! – Я попятился назад. – Уйди! Я тебя не знаю и знать не хочу!

– Рэй… Мне вообще-то обидно.

– Плевал я на твои чувства! Плевал! – И рванул прочь со свалки, прочь от подделки своей возлюбленной.

«И всё же ты должен соображать, что та, кого ты помнил, и та, кого ты испугался, – один и тот же человек».

Этот голос, тяжелый и резкий, прозвучал у меня в ушах так, что резануло слух.

– Какого черта ты ответил только сейчас?! – взвизгнул я, пока бежал до остановки. – Сгинь, слышать тебя не желаю!

«Тебе сложно принять всё это».

– Исчезни, дьявол!

Он умолк, а я тем временем добежал до автобуса, который очень удачно стоял на остановке, словно только меня и ждал. Запрыгнув в него, я сел как можно дальше от водителя, в самый зад, и не с ходу почуял дрянной колхозный запашок. Людей почти не было. Помимо меня – старик с длинной седой бородой, читающий какой-то фолиант, и парень лет шестнадцати, громко слушающий музыку в наушниках. Он сидел впереди меня, и я отчетливо слышал крик Честера Беннингтона, что изливал Faint. Можно было бы подметить символичность этой композиции в данный момент, но она тесно сплеталась с лицом, которое я так силился забыть в те минуты, так что мне было впервые зябко от хорошей музыки.

Со лба лился пот, тяжелое дыхание разносилось по салону. Автобус тронулся в путь, в город я приеду еще не скоро. Было время, чтобы сквозь слезы переварить всё, что произошло. Но думать совсем не хотелось. Охота было переместиться в темнющий вакуум и остаться там навсегда. Я решил, что домой сразу не вернусь. «Мне нужно проветриться, мне нужно проветриться, мне нужно…»

Поездка была невыносимой. Сиденье оказалось таким жестким, что чудилось, будто я сижу на малюсеньких металлических иголках и они невероятно медленно протыкают ткань моих джоггеров и пытаются добраться до кожи. Форточка была закрыта – это тоже давило на мою нервную систему. Свежий воздух мне явно не помешал бы. Не надышался еще по пути.

Да, депрессию как рукой сняло, но это был лишь временный эффект. Очевидно: наступит вечер этого же дня – и пиши пропало. Ведь то, что случилось на свалке, – несомненно, сильнейший удар из всех, что я испытал. Разумеется, все переживания накроют меня одной большой снежной лавиной, в которую в одночасье превратится ком из прошедших мук. И я сомневался, справлюсь ли. Что будет завтра, нет, через полчаса-час – я понятия не имел. Мне было неимоверно страшно.

От безумных сердечных треволнений всю дорогу в город я чесал кожу на руках, шее, лице… О, как хотелось забыться, как хотелось улететь далеко-далеко, но я всё еще оставался в чертовом смрадном автобусе, с глухим любителем орущих мужиков и угрюмым дедом-некромантом. Можно было бы нервно посмеяться, да мне было не до смеха. Я отсчитывал секунды до приезда в родные края.

Наконец двери распахнулись, и я выпрыгнул в город. Вроде самую малость успокоился. Только стоило это заметить, как мной овладела прежняя тревога. Колени задрожали, меня качало, но не тошнило. Словно я превратился в полую куклу и во мне не осталось ни эмоций, ни чувств, ни мыслей, ни инстинктов. Какой-то незримый кукловод тянул нити, и конечности моего тела двигались независимо от меня. Хотя я всё понимал: и то, куда иду, и то, что я действительно куда-то иду. Куда именно – не важно, важен сам факт передвижения. Не стою на месте – и хорошо. Вокруг так много происходит, и среди всего этого будничного хаоса я – как маленькая букашка. Никто не знает, что со мной. Никто и не подозревает. Да и не хочет – всем всё равно.

В один момент я начал чувствовать свое тело. Хоть руки-ноги по-прежнему двигались неуверенно, я мог контролировать их. Я шел. Шел и озирался. «Как же много всего. Как много машин, людей, витрин, рекламы – и от всего так мутит! Мир – кругом, и я уже бегу. Жалкое зрелище»[47].

«Это только подтверждает мою слабость, – проносится в голове, но нет никакой уверенности, что это действительно мои мысли. – Только и могу, что убегать. Плыву по жизни, как бревно по течению. Моя жизнь… она разрушена. Все мои старания, все мои страдания – всё зря! Всё, абсолютно всё! Никого больше не осталось: ни Гарри, ни Кристофера, ни Адама, ни… Мирай. Теперь я один. Навсегда один. Что мне делать дальше? Кто протянет руку, если моя уже ослабла? Помогите, кто-нибудь!»

Никто не замечал юношу, что бежал стремглав по улице и плакал. Ни автомобилисты, ни прохожие, ни даже животные. Как будто я пытался кричать. Нет. Все мои мольбы о помощи – лишь в собственном сознании. Да, внешние признаки указывали на мое состояние, но кому какое дело? Ветер постоянно подталкивал меня сзади и как будто бы шептал: «Кричи, ну же! Кричи!» И правда, надо было покричать, покричать навзрыд – так, чтобы весь воздух был изрыт криками; так, чтобы все вокруг знали, что́ сжигает мою душу. И мне очень хотелось, но что-то сдерживало. «Нормы приличия, какой-то уличный порядок, люди? Да чихал я на них! Сам не знаю, почему не могу позволить сердцу покричать, хоть ему так хочется!..» Еще никогда меня не поглощало такое чувство заброшенности и отрешенности. Я продолжал спешить в никуда, попутно проклиная себя и весь мир – и в то же время бесплодно прося у этого мира о помощи.

День уже подходил к своему завершению. Тлеющий закат почти утонул за горизонтом, сумерки заполнили город – и тут же он осветился. Помимо билбордов и магазинных витрин с ресторанными, вдоль сонной улицы рядами двойные фонари изливали рыжеватый свет, придавая померкшим зданиям такой же оттенок. Народа меньше не становилось. Наоборот, самый час для возвращения по домам. А я продолжал оставлять всюду свой след и, судя по всему, собрался оставить его в каждом уголке этого безучастного города.

В какой-то миг начался небольшой снегопад. Недели две назад я бы сказал о нем, что он романтичный. А теперь мне до лампочки. Я просто несся куда глаза глядят. И враз споткнулся и повалился на землю. Холодную, мягкую благодаря тонкому белому слою. Вставать я не спешил. Полежал с полминуты и, как внезапно перестал слышать шум, поднялся. Огляделся – вокруг никого. Ни единой души. Пусто. Город осиротел. Света тоже не стало. Всё погасло. Мгла окружила меня со всех сторон. Никаких признаков мегаполиса, кроме высоток и конструкции улиц. Даже автомобили исчезли. Не слышно ни звука. Абсолютное одиночество.

Только спустя некоторое время, побродив по темным окрестностям, я заметил, что снежинки падают не так, как должны. Вернее, они совсем не падают. Они планировали наоборот – с земли в пепельное небо, точно пленку прокручивают задом наперед.

«Это не сон. Это точно не сон, – заверял я себя. – Нет, я не засыпал. Что происходит?» Да, у меня была полная уверенность в том, что всё происходящее реально и что я действительно один-одинешенек. Спрашивать что-либо у Черныша мне не хотелось, да и вряд ли он отозвался бы. Поэтому приходилось просто бродить и смотреть на привычные пейзажи под новым углом.

«Странно. Почему-то пришло успокоение».

Оно было недолгим.

Вдруг раздался удар по струнам акустической гитары. Аккорд громким эхом прошелся по городу, точно ураган. У меня возникли мурашки. «Здесь кто-то есть?» И стоило только задать этот вопрос, как меня словно цунами окатило. Я упал на землю, услышав знакомый голос. Звонкий, как весенний ручей, голосок, пронзительный и сладкий. Это она играла на гитаре и начала петь.

Паника окрасила мое лицо. Я порывисто встал с земли и, плотно закрыв уши руками, рванул в неизвестном направлении. Наконец-то я мог кричать. Впервые загорланил так, будто подвергаюсь зверским пыткам в каком-нибудь подвале. Острой, как отчаяние, нотой ворвался вопль в апокалиптическое безмолвие города, прорезая тьму, и, сливаясь с вокалом Мирай, понесся по опустелым улицам. Всё это – чтобы заглушить ее, как назло, безупречные игру и пение. Однако это не помогало. Отнюдь, музыка становилась только громче. «Прекрати!» Это был самый настоящий ад на земле.

Выбежав из каменных джунглей, я добрался до набережной. И даже там снежинки всё планировали ввысь, а ненавистный голос протекал сквозь ладони прямо в барабанные перепонки.

«Прощай, мой милый, мне будет тебя не хватать, и что тревожит твое сердце – мне больше никогда не узнать…» – слышал я. И отдал бы всё богам, лишь бы не слышать.

«Убирайся из моей головы! – ревел я. – Убирайся! Кто-нибудь, помогите! Пожалуйста, ну кто-нибудь, умоляю! Почему я сейчас совсем один? Услышьте меня, кто-нибудь! Как же я хочу отмотать время назад, на пять, на десять лет, до своего рождения, чтобы я всё изменил… Всё, вообще всё! Все ошибки, решения и прочее… Пожалуйста, помогите, я больше не вы-дер-жу!..»

Я буквально лишался рассудка. С каждой секундой становилось всё больнее и больнее. Меня будто бы вслепую пронизывали ножами толпа клонов Мирай, не пряча звериного оскала.

«И те дни уже не вернуть, забудутся они сквозь года. Но даже если забудешь ты, обещаю, я – никогда».

«Хватит, молю! Перестань!» Я шел вдоль железных перил, от реки меня отделяло совсем ничего. На секунду в мой воспаленный мозг закрался помысел об утоплении. Но он тут же ушел, стоило поднять взгляд с холодной воды вдаль. Всё вокруг опалило лучами восходящего солнца. Или заходящего? Небо всё еще было темным, но горизонт вдали был чист, и там горел красный диск, сражая мое лицо кровавым светом. Влага со щек не испарялась, и в тот момент ее стало только больше.

«Давай окрасим всё в бордовый – наполним кровью все колодцы? Ты ведь знаешь, держу я свое слово. И до сих пор мне всё неймется».

Я закрыл лицо руками и повалился коленями на плитку, рыдая. «Когда же я в последний раз так сильно плакал? Не помню. И ничего помнить не хочу. Вообще. Спасите…»

«Ла-ла-ла-ла-ла. Ла-ла. Ла-ла-ла-ла…»

Неожиданно случилась резкая смена обстановки. Я выл уже посреди полного мрака. Акустика и голос стихли, в голове гулким эхом, точно волна, разбивающаяся о бетон волнореза, отдавались последние звуки струн и междометия. Уши заложило звенящей тишиной.

«Что произошло?» Я перестал скулить и поднялся. Сзади меня стоял рояль. Он был подсвечен и манил своим блеском. Это так напомнило мне то место… «Нет… не хочу». Вопреки своим же словам, я подошел к нему. Зрачки мои, в которых отражались черно-белые клавиши, источали изнеможение, а опухшие от слез веки только подчеркивали это.

«Музыка – это диалог. Здесь только я и рояль. Больше никого. Что же, стало быть, мне поговорить с самим собой? – Постояв еще секунд двадцать, я вспылил и двумя пятернями шлепнул клавиатуру. – Какой смысл мне говорить с самим собой, если это не принесет толку? Это не односторонний диалог, это истошный крик о помощи в тишине! Чистейший звук клавиш, моя энергетика, мои эмоции и желание самовыражения. Самовыражения, направленного в никуда, ведь здесь просто пустота…»

Теперь я был уверен, что это сон. Но разве я уснул там, на набережной? Или уснул раньше? Это было неясно. Однако мне было побоку. Я сам не понимал, чего хотел. Оставалось только прильнуть спиной к инструменту и закрыть глаза. А можно и не закрывать – разницы никакой. «Захотел вернуть себе прежнюю жизнь, да всё пошло крахом. Ничего не понимаю, и мне страшно. Теперь я на твоем месте, Адам».

Вмиг рояль за спиной исчез, и я упал на пол, покрытый прохладным ковром. Эту комнату я узна́ю из тысячи. Гостиная квартиры Прайсов. «Да что это такое-то, а?..» Без хозяев это место смотрелось жутко. Всё такое голубое, такое безжизненное и печальное. Исследовав кухню, ванную и комнату миссис Прайс, мне оставалось зайти только в комнату Мирай. Зачем я вообще этим занимался? Бог его знает. Больше делать было и нечего. Я открыл последнюю дверь и узнал, что всё это время был не один в квартире.

Воздух в комнате, который прежде уже весь был изрыт криками, слезами сожалений и нервным смехом, куда-то начал пропадать. Передо мной, обвенчанная петлей, очень медленно качалась девушка. Взгляд мой сначала зацепился за пятки, потом постепенно залез по одежде вверх и в конечном счете достал до мертвецки бледного лица, которое больше не изображало эмоций и никогда более не изобразит.

Я сразу вновь вспомнил Адама. Всё нутро мое было вывернуто наизнанку – долго ждать рвоты не пришлось.

– Это же просто кошмар, да?! Это же не по-настоящему! Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет! – причитал я, скукоживаясь на полу. И только всхлипы были слышны в нестерпимой тишине мертвой комнаты.

Но и тут я надолго не задержался. Миновала минута – и подо мной уже кафельная плитка. Заметил перемещение, встал. Это школьный коридор. Незнакомый мне абсолютно. Все стены, весь пол, все окна были заляпаны кровью. Словно здесь убили всех, кто когда-либо появлялся в этом месте. Тонкий серп луны светил сквозь багровую пелену на стекле и не внушал ничего, кроме отчаяния. Вопросов больше не осталось. Не осталось ничего, кроме боли. И никто, ничто мне не поможет. Точно какое-то проклятие. Разве я это заслужил?..

* * *

Я обнаружил себя в постели. Глаза всё так же болели, тело – измочаленное. Неописуемый опыт. Я был рад, что лежал под одеялом и смотрел в потолок.

– Самый реалистичный сон в моей жизни, – сказал я шепотом.

И тотчас до меня долетели слова:

«Доброе утро, Рэй. Сегодня очень важный день».

Я оставил это без комментариев.

«Я понимаю, ты устал, тебе плохо, у тебя ушла земля из-под ног, и ты не знаешь, что делать. К тому же запутался в собственных чувствах, в сознании – полнейшая чехарда…»

– Уже утро, правда? – наконец пролепетал я.

«Верно. И тебе лучше побыстрее встать».

– Зачем?

«Мирай сейчас не в себе».

– Мне-то что? – съязвил я. – С этой Мирай покончено. Мне ненавистна она. Отвяжись.

«Знаешь, перед озлобленным человеком нет никаких преград. Ты и вправду думал, что поломка оружия ее остановит?»

– Что ты имеешь в виду?

«Время идет, колодцы вот-вот заполнятся кровью», – только и сказал Черныш. И до меня тут же дошло.

– О боже… Вот дрянь!

Выжимая из организма остатки сил, я пулей вскочил с постели и, накинув первую попавшуюся куртку и обувь, рванул прочь из дома.

Глава тринадцатая

«Слабый»[48] и эпиграф к человеческому упрямству

«Зачем я бегу?.. – спросил я себя, жадно хватая ртом воздух. Мышцы жгло огнем, а кровь была едкой, как кислота, и она свирепо бушевала внутри меня. Я не останавливался. – Чтобы предотвратить непоправимое? Нет, не так. Я не могу оправдываться лишь желанием не допустить катастрофы. Меня сжигают противоречия, и сейчас во мне нет уверенности в том, что я делаю это ради людей. Вернее, пятьдесят на пятьдесят. Да, я слаб. Потому что по-прежнему что-то чувствую к Мирай. Ненавижу себя за то, что не смог подавить чувства. Но ведь защищать ее от глупостей и опасностей – моя обязанность. Ибо я – первый, кто проявил инициативу в отношениях. В обеих реальностях. Захотел быть с ней, и разве прежние отношения стоят чего-то, если сегодня я могу просто бросить ее на произвол судьбы, даже если она творит кошмарные вещи? Я должен оберечь ее от этих вещей. Успокоить, спасти, как давным-давно… До сих пор не верю, что этого уже нельзя сделать. Черныш был прав: Мирай из настоящего и Мирай из прошлого – один и тот же человек, хоть и с колоссальными изменениями. Может, я всё еще зависим от нее. А может, просто подсознательно пытаюсь уберечь последнего оставшегося в живых близкого человека. Это сейчас не важно. Важно – успеть, пока не стало совсем поздно… Еще и нервы на пределе. Так много всего… С одной стороны – то, о чем думаю; с другой – то, что чувствую. Да уж, бой не из легких. И что же одержит победу? Возможен ли здесь победитель? Не хочу говорить наперед, ведь я не уверен. А чью победу желаю? В том-то и дело, что не знаю. Единственное, чего точно хочу, – это успеть. А всё остальное – лишь, чтобы сильно не переживать. Но, как ни парадоксально, мое сердце разрывается сейчас, и от этого снова больно. Однако я не имею права жаловаться, ибо испытывал боль и посильнее. Главное – не опоздать!»

Где-то параллельно с этим ураганом мыслей я поймал такси и предложил водителю все свои деньги, что были с собой, только бы он доехал как можно быстрее. Сто семьдесят долларов улетит – да в те минуты это было такой мелочью… Молча я поблагодарил Маргарет Прайс за то, что когда-то она взяла меня на работу. Именно из-за нее я смог позволить себе такие риски. И как минимум только ради нее уже можно постараться. Ни за что бы не простил себе горе этой женщины. Если с Мирай что-нибудь случится, Маргарет немедленно впадет в прострацию. Я-то знаю. Подобное уже случалось. И поэтому я больше никому не позволю страдать. Никогда. Никогда. Никогда. Никогда! Никогда!

Ровно через десять минут я прибыл. Здание школы было спокойно, – похоже, шел урок; что меня удивило – ни криков, ни каких-либо признаков суеты не было. У самой двери входа лежал бычок от знакомых сигарет, а еще лезвие, со следами крови на нем. «Это правда. Она здесь. Но почему всё еще ничего не происходит?»

Я невольно взглянул на время – восемь часов двадцать две минуты. Тишина нагнетала. Я решил не тянуть резину и прошел в здание школы.

Охранник буднично поинтересовался, кто я. Сразу был получен ответ, на что я услышал:

– Мирай совершенно спокойно прошла минут тридцать назад, как обычно. Вероятно, у нее сейчас урок. Расписание висит вон там, можете подождать у кабинета.

Ничего не понимая, я пошел дальше.

Это были те же самые коридоры, которые совсем недавно представлялись мне во сне окропленными кровью. Я не слышал никаких воплей, никакого плача или еще каких-либо звуков. На долю секунды во мне поселилась пугающая неуверенность. «Что, черт возьми, происходит? Почему Черныш намекнул на то, что она действительно… Ничего. Обычный коридор, обычный школьный день».

Призвав на помощь всё свое самообладание, я не стал мешкать и, заключив, что Мирай где-то здесь, направился искать ее. Плевать на страх, плевать на мистику, плевать на всё – нужно отыскать Мирай и убедиться, что всё в порядке, если это в самом деле так. Таков был мой ультиматум.

Я пробродил по всему первому этажу – пусто. Пришла очередь второго.

Не прошло и пяти минут поисков, как рядом с каким-то классом футах в тридцати от меня я увидел Мирай. Немного подрагивая, она стояла спиной, вооруженная кухонным ножом, полностью окрашенным в алый. В один момент она обернулась и просверлила меня самым обыкновенным взглядом из всех – как будто смотрела на маму или прохожего. Она тряслась – но не спускала с себя напускного вида. И спустя где-то полминуты, точно гончая, сорвавшаяся со сворки, ринулась ко мне. Я видел, как необузданно бушует пламя в ее глазах, как кривая улыбка уродует лицо. Оно больше не казалось мне милым. И под левым глазом в свете люминесцентных ламп сиял синяк. Мирай была футах в трех от меня, замахнулась ножом, прыгнула и…

Я что было мочи сжал кулак и в моменте ударил ее прямо по правой щеке. Она отлетела к стене, и окровавленный нож выпал из ее рук. Сам еще не уяснил, что сделал. Меня опалило жаром, и мысль, как искра, сверкнула в голове: «Никогда бы не подумал, что ударю ее».

Поначалу Мирай лежала недвижно, так что мне показалось, будто я перестарался. Но я аккуратно подошел к ней, и от безумной ужимки на ее лице ничего не осталось – Мирай уже вся дрожала и плакала. И то, что я услышал, как только приземлился на колени, повергло меня в ужас:

– Я-я пыталась у-убить Роберта. Я п-почти смогла это сделать…

– Что?!

– К-когда я вернулась вчера домой, мы опять по-подрались. Из-за ружья. А там еще и потеря пи-пистолета вскрылась. Меня так еще н-никто никогда не бил. Я пыталась защищаться… Взяла н-нож на кухне и два раза ударила его – в б-бок и в руку. Б-больше не смогла. Вспомнила маму и ее муки. П-поздно, правда. Роберт вскричал от боли, мама тут же пришла, и я убежала. Всю ночь провела на улице, как бомж… Г-господи, я такая дура. На восходе почему-то подумала явиться сюда… Зачем-то нож спрятала…

– Почему? – немедленно спросил я.

– Если бы я знала! – возопила Мирай, яростно замотав головой. – Рэй, убей меня этим ножом, – еле слышно, тоненьким голоском сказала она. – Пожалуйста.

– Что?..

Эта просьба прибила меня к земле. Уверен, меня нельзя было сдвинуть с места даже целой эскадрильей истребителей. Весь побледнел. В груди защемило.

– Я ничтожество. Я в шаге от того, чтобы воплотить свои желания в жизнь, но… сейчас чувствую столько всего. Всё, что происходит, сводит меня с ума, я не могу так больше. Кажется, будто я достигла какого-то максимума. Такое ощущение, словно во мне заключена целая Вселенная – и в ней рождаются и умирают звезды, одна за одной, ежесекундно, беспрерывно. Я уже ничего не понимаю и так много чувствую, что хочу умереть. Я хочу умереть, слышишь?! Сама не осмелюсь на самоубийство, ведь слишком слаба. Я всегда была слабой. Всю свою тупую и никчемную жизнь. Я теперь… просто пустышка. Без какого-либо характера, без силы воли… Я не способна даже на то, чтобы спасти себя… Прошу, убей меня[49].

Еще чуть-чуть, и я бы достиг состояния анатмана[50]. Настолько происходящее вокруг казалось мне бредовым. Я был максимально беспомощен, и у меня как будто бы атрофировались конечности.

– В этом коридоре нет камер, – сказала Мирай. – Убей меня и скройся. Все решат, что я наложила на себя руки. Пожалуйста.

– Ты эгоистка, – вымолвил я наконец. Взял нож и выкинул его куда подальше. – Да как ты смеешь вообще заставлять меня убивать тебя?! Хоть ты совсем не та Мирай, которую я помню, но именно ты сейчас напоминаешь ее сильнее всего. Знай, я тоже слаб. Я не смогу погасить свою любовь, что бы ни случилось. Но и прощать такое не собираюсь. Поэтому оставлю тебя здесь и… будь что будет.

С каждым оброненным словом я всё меньше и меньше верил себе. Слишком болезненно было произносить всё это. Внутри я просто разрывался; казалось, что если говорить правильные вещи, то и будущее станет благосклонно ко мне. В глубине души всё еще тускло светилась надежда на счастливый конец. И как назло, Мирай промолвила:

– Вот как… – На ее лице отразилось глубокое душевное волнение. – Значит, записку зря написала?

– Какую еще записку?

– Предсмертную. Оставила маме в своей комнате еще перед сном.

– Зачем ты ее написала? Ты же знала, что не сможешь умереть. Да и к тому же, где твои мысли о матери? Разве ты не переживаешь за нее больше всего?

– Я послушалась тебя… – Края ее губ снова чуть приподнялись.

– А?

– Два варианта: либо я всё делаю и возвращаюсь довольная и спокойная, либо умираю тут от того, что начала страдать еще больше и не в силах стерпеть такую боль. И не промахнулась. Но если я останусь в живых, то тогда всё будет напрасно… Нет! Я так не могу! Хотя бы напоследок нужно еще раз перебороть себя. Я достигну своей цели, и меня никто не остановит! Никто, слышишь? НИКТО!

Мирай резко встает с пола и отталкивает меня. Добирается до ножа и начинает с остервенением резать себя – вонзает лезвие то в живот, то в грудь. То в живот, то в грудь. В живот. В грудь. В живот – в грудь… И глаза ее в последние мгновения язвительно смеются над этим миром, который вот-вот лишится еще одной измученной души. Так она и падает бездыханным телом прямо передо мной, успев сказать лишь одно: «Мир победил. Я проиграла». И только тогда я замечаю, что мои руки запятнаны кровью. Ее кровью. И целая пунцовая лужа образовывается под ногами.

«Она окончательно рехнулась», – сказал он, не дав тишине растечься вокруг.

Я постоял секунд пять в невиданном дотоле состоянии и изо всех своих сил, напрягая каждую свою клеточку и каждую связку, исторг ор отчаяния. С этого момента мой рассудок перестал существовать. Громогласный вопль, изданный мной, казалось, должен был достичь края галактики. Вмиг меня поразила такая боль, что сознание помутнело. Только вот падать в обморок я почему-то не собирался. Вместо этого начал что-то бубнить себе под нос (безусловно, бессмысленное) и медленно, шатаясь, идти в сторону лестницы.

За мной сразу поплелась вереница криков и различных возгласов. Поднялась тревога. Каждая появлявшаяся в поле зрения фигура маячила перед глазами, каждый предмет – и всё это качалось, точно я был на борту какой-нибудь шхуны в шторм среди моря. Ноги несли меня неумолимо, куда – бог его знает. Единственное, что я сознавал, – это движение. Остальное меня ни капли не трогало. До тех пор, пока я не столкнулся с Маргарет Прайс на выходе из школы.

– Рэй, ты не знаешь, где Мирай?.. – спросила она, прикрыв рот руками, словно перед ней явился маньяк. – Я только из больницы: положили Роберта. Знаешь, что Мирай сделала с ним?

Я зачем-то вытянул дрожащие руки перед собой. Красные пальцы и ладони въелись в сетчатку глаз.

– Мирай… Я… не убивал… Мирай… мертва… Сошла с ума… Я… Я… Помогите…

Маргарет вдруг сделала такое лицо, будто я убил ее дочь.

– Рэй, только не говори мне, что ты…

– Мертва… Мирай… Я не убивал… Не я…

Миссис Прайс оторопела. Сделала несколько шагов назад и закричала, чуть не потеряв равновесие. А после добавила:

– Где полиция?! Срочно сюда!

Эти слова дошли до меня вместе с сиренами неподалеку и напугали. Я всё пытался сказать что-нибудь членораздельное, но тщетно.

– Это не я, не я, не я, не я, не я, не я, не я, НЕ Я! – только и протараторил я, как псих, и убежал с территории школы.

Автомобили, люди, животные, здания, деревья и земля – всё вертелось, вертелось, как будто в смерче. А в голове то и дело кто-то шептал: «Во мне не осталось ничего, кроме слабости… Обречен… Навсегда один… Помогите… Ничего, кроме слабости… Это конец… Обречен… Кто виноват?.. Помогите…» Точно заевшая пластинка.

И иголка протыкает мне мозг, меня всего пронзает, я ощущаю боль, но внешне выгляжу как обычный умалишенный. В ушах стоит такой гул, словно все демоны преисподней с воем взвились вокруг моей персоны. Впереди будто туман: не вижу, куда движусь, и не могу остановиться. Я больше ничего не слышу, только голос обездоленного изнутри. Не понимаю, как я до сих пор живой. Почему я живу? Почему всё еще страдаю?

В таких размышлениях я набрел на пешеходный переход и заметил дорогу.

«Всё кончено. Мне надлежит покончить со своей несчастной жизнью прямо сейчас. Иначе я превращусь в овощ без чувств и эмоций. Я так устал. Хватит с меня. Я не выдерживаю».

Я ступил на проезжую полосу, когда свет на светофоре говорил пешеходам стоять.

Осталось сделать еще несколько шагов, чтобы выйти прямо на машину. Я сделал один такой. Автомобиль проехал с бешеной скоростью в паре футов от меня. И еще один. И еще. И еще. Остался всего шаг. Ну же! Я сделал глубокий вдох и хотел было пройти вперед, но…

«Ну же!» – донеслось из ниоткуда. Я обернулся и никого не увидел. Голос был очень похож на голос Мирай. А потом понял: это тот ворох воспоминаний, что когда-то постоянно бередил меня.

«Побежали, ну же!» – кричит мне Мирай и убегает к мосту в холодный и одновременно теплый зимний вечер, а я – вслед за ней. В который раз… Как будто, кроме этого, у меня ничего и нет. И действительно: ничего, кроме воспоминаний, у меня не осталось, а конкретно это – почему-то приходит чаще всех остальных.

В одночасье сердце сжалось. Я стал давиться слезами, а затем пал на колени, прикрыв лицо руками. Никто не подошел и не сказал мне прекратить или успокоиться. Я продолжал рыдать на грязном асфальте, вспоминая Мирай. И ничего не мог с собой поделать. Ведь всё еще боялся умереть. Всё еще был слишком слаб.

– Вот он, ловите его! – воскликнула остервеневшая Маргарет, однако не одна, а с отрядом полиции. «Как же она нашла меня, неужели проследила?»

Меня схватили и повязали. Мощное усилие воли вместе с ударом дубинки заставили встать. Тело грубо затащили в машину. Повезли в участок. Я подозреваемый в убийстве школьницы. Но ни удивления, ни волнения, ни протеста от меня никто не получил. К тому моменту я уже потерял всяческий контроль над собой. Делайте что хотите – мне уже всё равно.

* * *

– Тебя тоже загребли?!

Меня кинули в соседнюю камеру с Нэйтом Ратрином. Вот так ирония судьбы. Только даже на это было наплевать.

– Знакомы, что ли? – поинтересовался офицер, закрывая решетку.

– Он пропащим студентом был в институте, где я преподавал. А потом его выгнали. Я уж думал, он откинулся давно.

– Ясно, – безынтересно сказал офицер и перед тем, как временно покинуть нас, добавил: – Отойду на пять минут, сидите смирно.

– Каким образом, черт возьми? – спросил Ратрин, как только хлопнула железная дверь.

Я поглядел на него отсутствующе. Рот мой был чуть приоткрыт. Отвечать не хотелось.

– Я думал, у тебя после моей поимки что-то типа ксивы будет! Ха-ха! Карма.

– Мой лучший друг повесился, – вдруг сказал я. – С тех пор в моей жизни происходит сущий кошмар. Это похуже ада. Хуже смерти. И я сам не понимаю, каким чудом до сих пор сохранил рассудок. Недавно его оторвало. А теперь он снова со мной. Как это работает? Не понимаю. Слишком много не понимаю! Никто не хочет отвечать на мои вопросы, никто не хочет помочь мне!

– Так, значит, ты по-любому получил по заслугам, раз заявляешь, что испытал что-то похуже смерти. Тогда я спокоен. У меня на днях суд будет. Боюсь, мы с тобой расстанемся совсем скоро. За что ты загремел-то?

– Я НЕ УБИВАЛ! ЭТО БЫЛ НЕ Я! – внезапно возопил я, словно меня прибило тысячей ржавых гвоздей.

– Полегче, парень. Тебя что, подставили? Понимаю. Меня вот тоже какая-то крыса сдала. Есть маленькое подозрение, что это был некто по имени Рэймонд Пусть-Его-Собьет-Сраный-Грузовик-Хэмфри. Нашли брешь в моей крепости. И как только умудрились выявить моего главного любимчика – Дэйва?

– Не все сначала заметили слона в комнате. Детектив просто сразу сказал, что у тебя на это, вероятно, есть подстраховка. Тебя переоценили.

Ратрин ухмыльнулся со злобной усмешкой.

– Урод.

– Мы оба обречены. Оскорбляй меня сколько угодно. Я не вознегодую, потому что сам себя ненавижу всеми фибрами души. У меня больше нет будущего, нет настоящего – только прошлое, которое со временем сотрется из памяти. А я последую за ним. Сгнию, где судьба прикажет. Такова участь неполноценного человека.

– Считаешь себя таковым?

– Я больше не хочу отвечать на вопросы. Никто не отвечает мне на мои, так с чего я должен отвечать на чужие? Достало. Всё достало. Иди к черту, Ратрин.

Я лег на нары спиной к решетке.

– А ты изменился, Рэй, – сказал он с нотками гордости в голосе.

Я промолчал.

– Жаль, я не был свидетелем твоего морального падения. Наверняка это было то еще зрелище!

– Умри, ублюдок. Ты даже не представляешь, что я пережил.

– Полагаю, твое сердце неплохо так закалилось. Умей искать плюсы там, где…

– Заткнись, заткнись, заткнись, заткнись, заткнись, заткнись, ЗАТКНИСЬ! Я это уже слышал и не хочу больше слышать! Эти твои «плюсы» – всё равно что надгробия на кладбище, в них нет ничего положительного.

– Ладно-ладно. Мне просто нравится потешаться над тобой. Где ж еще я смогу получить такое удовольствие, как не здесь? Ты и впрямь такой забавный. Был бы я королем, то непременно назначил бы тебя своим главным шутом.

– Помню, я говорил, что ты и крысиного колечка не стоишь. Теперь скажу, что ты и для червей как яд сойдешь.

– Ха-ха-ха! Их вообще возможно ядом-то убить? Думай, что с языка сносишь, болван. И знаешь, мы здесь с тобой явно не просто так сидим. Определенно есть за что. Я вот, к примеру, осознаю́, каким омерзительным человеком являюсь. Ты тоже, видать, уже давно не сахар.

«Даже сейчас надо мной издеваются. И я не могу с этим ничего сделать. В который раз – почему?»

Зашел офицер, ранее отлучившийся по делам. И повелительным тоном сказал:

– Так, молчать. У меня сейчас будет много работы с бумагами, мне нужна тишина. Кто откроет рот – побью.

– Как скажете, офицер, я уже вдоволь наигрался с этим парнишей.

– Закрой пасть, кому сказал! – Офицер ударил дубинкой по решетке.

Ратрин захлопнул варежку. Я через какое-то время заснул.

Отдых продлился недолго. Я проснулся, как только в комнате послышались чьи-то шаги.

– Слушай, Нэйт, – молвил знакомый голос, пока я продолжал лежать спиной к свету, – нам тут сообщили о пятнадцати трупах, найденных в Тэффлинском лесу около железной дороги, недалеко от станции Аргено. Семнадцать единиц оружия были тоже найдены в той же области. Чисто из делового любопытства спрашиваю: не твои ли громилы, случаем? Просто некоторые улики указывают на тебя.

– Хе, я удивлен, что это всё вскрылось только сегодня. Да, они мои. Еще в феврале стрелялись. Я послал их, чтобы прикончить кое-кого. А так уж вышло, что это их прикончили.

– Получается, один человек в одиночку разобрался с пятнадцатью вооруженными бандитами?

– Я понятия не имею как, но… похоже на то. Один юноша, видимо, умеет держать нос по ветру. Хотя, может, и не один он был.

– А теперь давай-ка скажи: кто этот юноша?

– Зачем мне говорить его имя? Пусть он сам представится!

Я почувствовал, как Ратрин указывает на меня пальцем. Холодок страха ознобом пробежал у меня по телу.

Офицер подошел к моей решетке и сказал:

– Знакомая фигура. Ну-ка, повернись!

Я выполнил приказ и встал с нар. Под кепкой офицера изумленно застыло лицо того, с кем мы с Адамом некогда сотрудничали.

– Рэймонд Хэмфри… так это ты?

– Вы можете мне не верить, но сейчас я расскажу чистую правду: в том лесу у меня с другом затевалась дуэль. Мы должны были разобраться между собой на кулаках, без оружия, на рассвете. Внезапно из-за деревьев появились пятнадцать человек, у каждого по пушке. Понятное дело, мы их совсем не ждали. Они и в самом деле хотели меня убить. Но в один момент появилась моя подруга, которая пристрелила одного из тех, кто стоял впереди. Пока всех сразила паника, Мирай, так ее звали, схватила меня за руку и отвела в укрытие, за дерево. Так у нас завязалась перестрелка, в ходе которой погибли пятнадцать преступников. Адам Макфейн – тот самый, да, – чуть не умер, но я спас его, притащив в больницу. А дальше мы солгали вам, чтобы обойтись без лишних неприятностей.

– Погоди. Почему ты говоришь о своей подруге в прошедшем времени? Что еще за «так ее звали»?

– Она умерла. Сегодня. Меня посадили под предлогом подозрения в ее убийстве. Но это не так! Она сама проткнула себя ножом, прямо на моих глазах! Там нет камер, не было свидетелей. И никто мне не поверит. Даже мать Мирай…

– А с чего мы вообще должны тебе верить? Если ты уже обманул меня раз?

– Не знаю. У меня не осталось ничего, кроме слабости и прошлого. А о прошлом я теперь говорю только правду.

– Давай мы оставим это до суда.

– Я хочу домой… – начал я хныкать. – Хочу к родителям!

– Увы, нельзя. Извини уж. Да ладно тебе, даже если срок получишь, не на всю же жизнь! У тебя всё еще есть возможность воспользоваться услугами адвоката…

– Они так далеко сейчас, – продолжал бормотать я, игнорируя всех вокруг, – и даже не представляют о том, что со мной творится. Это единственные люди, которые могут мне поверить, но они совсем неблизко… Не знают даже ведь, что моей жизни пришел конец.

– Да твоей жизни конец пришел еще тогда, когда ты решил поступить в институт, где преподаю я! – съязвил Ратрин.

– И что бы сказали все мои умершие близкие? Гарри? Кристофер? Адам? Мирай? Я хочу снова погулять с ними. Хочу снова смешить их дурацкими шутками, смотреть на стыдный бой с тенью Гарри, смеяться над этим вместе с Адамом и Кристофером, приобнимая тем временем Мирай. Хочу снова оказаться за школьной партой, где не было никаких проблем, кроме ближайшей контрольной. Снова бы послушать игру Мирай на синтезаторе или ударных, а потом спеть с ней несколько песен в унисон. Самому заняться клавишными на пару с Адамом. Сходить на природную прогулку с братьями Фоксуэллами. Столько всего красочного уже не вернуть, а я так хочу! Я слишком быстро повзрослел. И не моя тут воля…

Это были последние сказанные мной слова. Однако никто не ответил. Я не спешил поднимать взор с колен. Но чувствовал: больше я не в камере. Неестественная тишина окутала меня.

– Ну привет, Рэй. Давно не виделись.

Этот голос впервые прозвучал так, словно его хозяин материализовался и встал передо мной как обычный человек, и прозвучал он без привычной хитрой насмешливости, а с интонацией давнего друга, которого судьба решила снова свести со мной.

Я живо поднял голову. Передо мной стоял абсолютно незнакомый образ – статный седой мужчина средних лет в пугающе черном костюме и ослепительно белой рубашке. Лицо его выглядело приятно, живо и гордо, словно перед ним находился достойный наследник семьи и он уже готов был передать ему свое наследство. Что явилось причиной таких внешних перемен, мне осталось неизвестно, да и это, откровенно говоря, меня интересовало меньше всего. Я точно знал, что это он – и он пришел ко мне.

– Ты! Где это я?

– Мы в пустоте. Здесь нет ничего и никого, кроме нас с тобой.

– Я опять уснул?

– Отнюдь. Всё по-настоящему. Как тебе твое путешествие?

– Отвратительно. Я потерял всё. И это из-за тебя!

– Мы уже говорили на эту тему. Моя вина как источника тут есть, но и ты, и Мирай тоже хорошо постарались как участники. Занятно было за всем этим наблюдать, конечно. Что ты думаешь о жизни вообще, Рэй?

– Много чего.

– Давай, говори.

– Жизнь сама по себе довольно простая штука. Но ее постоянно пытаются усложнять, и, к сожалению, это успешно. Не думал, что такое может происходить у кого-то выше людей…

– Но так ведь интереснее?

– Никто тебя об этом не просил! – воскликнул я с надрывом. – Где и когда я сказал хоть слово о том, что хочу попасть в запутанную историю, в которой буду испытывать столько страданий?

– Допустим, жизнь – это игра. Если игру не обновлять, не вводить модификации, то играть в нее попросту станет неинтересно, она станет никому не нужна. Этот мир живет уже много миллиардов лет. Он постоянно развивается. Всем порой бывает скучно, даже Богу. И поэтому и приходит это самое развитие, из скуки. Ты говоришь, что об этом не просил, но разве можешь отрицать то, что жить после преобразования реальности стало интереснее?

– Да когда я говорил, что мне скучно жить?! Если вся эта история – от моего первого знакомства с Мирай и до нынешнего момента – только для того, чтобы привнести интереса в мою жизнь, то к дьяволу ее! К дьяволу, слышишь?!

– Хм. А ведь это не только для тебя интерес. Для меня ведь тоже. Дневник создавался мной из скуки, подобно этому миру, что был создан Богом, потому что Он хотел чего-то нового. Так происходит со всем. Так уж получилось, что все нити переплелись на тебя.

– Еще раз повторяю: я этого не просил!

– В жизни бывает такое, что встречаешь что-то, чего не просил. От этого ты не можешь избавиться и в конце концов просто привыкаешь. Это называется адаптацией. Таков закон этого мира.

– Да не хочу я к этому привыкать! Не хочу, не могу смириться, просто не могу, это невозможно!

– Так не можешь или не хочешь?

– Не могу. И знаешь, тогда получается, что, по логике этого мира, я аномалия. Да! Я аномалия, которая не собирается мириться с какими-то там незыблемыми устоями мироздания! Плевал я на них, понял? И тем не менее я появился на этот свет. Если я существую, значит имею смысл, плевать какой значимости. И коль уж я имею смысл, Черныш… Я просто не хочу верить в то, что всё напрасно. А если мое существование в самом деле как-то вредит миру и я и вправду лишний, то хочу умереть прямо здесь и сейчас, потому что уже устал терпеть боль в своем сердце! И попрошу стереть к чертям всё, что со мной связано: память родных, друзей, знакомых обо мне; все мои действия и их результаты, все перепутья моей жизни, мою душу – всё! Ты же обманул меня тогда. Ты намного способнее, чем простое Божье отродье. И я знаю, что тебе под силу стереть меня. Так сделай же это! Ведь меня не должно было существовать, так?

На протяжении всей этой пламенной речи я заливался слезами таким отчаянным плаксой, каким себя не помнил. Как я считал, мир, для которого я оказался девиантом, не хотел принимать меня. И раз так, то я не хотел быть в нем и иметь к нему какое-либо отношение. Я уже просто не сознавал, как мне кричать, чтобы быть услышанным. И после всего мною сказанного Созидатель Дневника лишь усмехнулся, и его ответ колыхнул мое сердце:

– Ха. А ты и впрямь интересен. Но мой ответ – нет, не так.

– Что?

– Ты не аномалия, Рэй. Ты самородок.

– А?

– Ты особенный.

– Нет, я обычный, – с лету возразил я.

– Вот именно это…

– Я обычный! Я просто хочу жить простой, спокойной жизнью, снова начать радоваться, смеяться…

– Именно это и делает тебя особенным. Всё это время ты старался, пытался, боролся за свою прежнюю жизнь, даже когда она, казалось бы, изменилась до неузнаваемости. Ты принимал ответственность за свои решения, не перекладывая ее на Бога или кого-нибудь еще. Это похвально. Ты не просто дал мне зрелище, ты заставил меня чувствовать. Чувствовать ту же боль, те же мучения, что и ты. Хоть по мне и не скажешь, но сейчас я улыбаюсь, потому что понял твою значимость. И тебе нельзя умирать хотя бы потому, что, я уверен, ты тот, кто сможет достичь своей цели. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так послезавтра. Однако в этой ситуации достичь своей цели тебе не получится никак…

В жизни каждого, даже самого скептичного атеиста, всегда наступает момент, когда он хотя бы раз, да поверит в Бога. И в тот миг, когда буквально из пустоты, испуская непонятные магические лучи, в руках Созидателя появился тот самый пресловутый Дневник, я как никогда почувствовал сотворение чуда.

– И раз так, за твою значимость, – говорил он, – я дам тебе возможность преклонить реальность перед собой.

– Да кто ты такой?..

– Можно было догадаться с самого начала, коль уж при первой нашей встрече все мои слова обернулись ложью. Я – Единый Бог.

– Как?! – Ноги перестали держать меня. Я вновь пал на колени. – Серьезно?..

– Ныне однозначно не лгу. Многие люди представляют меня как мудрого и хладнокровного отца, другие – как маленького ребенка, которому перепала такая могущественная сила, с которой тот не знает, что и делать. А я скажу, что истина – это ни то и ни другое. Вернее, скорее совокупность этого. Период моего существования исчисляется вечностью. Я даже не помню того, что было в самом начале и в ближайшие миллиард лет после него. Я сам не знаю, в чем смысл всего в этом мире. Устал уже создавать что-то, помогать кому-то или, наоборот, отнимать жизни… Я просто пытаюсь снова вызвать в себе интерес ко всему окружающему. Не сосчитать, сколько различных сценариев я создавал, большинство из которых уже и не вспомню. Сколько же раз мне приходилось уничтожать мир и воссоздавать его заново, будто ничего и не было… Сколько раз я перемешивал реальности, устраивая общий Армагеддон для двух разных вселенных. Я просто уже не знал, что и делать. А потом пришла очередь сценария с Дневником, в котором главным героем поначалу была Мирай, а потом неожиданным образом им стал ты.

Вдруг из ниоткуда, словно с небес, на меня плавно приземлился желтый, слегка помятый листок, который, как думал, я уже встречал где-то ранее. Слова, написанные на этой тонкой бумаге до боли ностальгическим почерком, вызвали во мне особое чувство: мое сердце впервые за долгие годы тронул такой знакомый и такой блаженный холод… «Я хочу, чтобы у моего Рэя всё было хорошо».

– Откуда это?..

– Когда ты рвал Дневник в квартире Прайсов, то не заметил ее, ведь уничтожил только исписанные в начале, не тронув все пустые. Сбывается только то, что написано в Дневнике. И вот… кое-что осталось. Она хотела, чтобы в конце концов, если не сможет справиться со своими тревогами и по какому-то помешательству исчезнет из этого мира, ты сохранил свою доброту и был счастливым. Поэтому она пропустила все чистые листы и занесла свое самое главное желание на последней странице. Можно сказать, это своего рода завещание от той самой Мирай Прайс. И оно будет выполнено независимо от моего отношения к тебе, хотя и здесь ты смог меня поразить.

– Не может быть… Это всё точно не сон?

– Нет. Держи. – В мои руки наконец попал Дневник, точнее то, что от него осталось. – Я позволяю тебе написать в него всё, что захочешь. Это твоя награда за то, что ты подарил мне… и последнее желание твоей любви.

Плакать уже жидкости не хватало в организме, а так хотелось снова разреветься! На сей раз от радости.

– Спасибо. Спасибо. Спасибо. Спасибо. Спасибо. Спасибо!

Я тут же взял волшебное перо и начал переписывать историю. Самое основное – вернуться в февраль две тысячи четырнадцатого года. Далее: я с Мирай никогда не встречался, ее никогда не донимали ужасы социума и сама она социально адаптирована, с подругами и уверенным взглядом в будущее, плюс никаких проблем у ее родителей. Ну а что касается меня… Я ничего не поменял в себе. Единственное только – полное сохранение памяти. Чтобы все мои мытарства не прошли зря. На этом и закончил.

– Всё. Молодец.

Вдруг Он, по-родительски гордо улыбнувшись, протянул мне свою руку. Я краткий миг глядел на нее с благоговением и смиренным любопытством, однако чуть погодя твердо пожал ее. Она была настоящая, осязаемая, теплая. По телу пробежали мурашки, уголки рта невольно приподнялись, и взгляд поймал его глубокие, одухотворенные, полные удовлетворения глаза.

– Напоследок скажу, что ты не спал тогда. Ты бегал по такому миру, каким он представал в твоем видении. Пустые, практически заброшенные улицы; снег, планирующий ввысь; горящее рубином солнце на горизонте и звонкий голос возлюбленной, играющей на гитаре, посреди холодного апокалипсиса твоего сознания. Ты проснулся в своей постели, но это всё не было сном. Я специально всё сделал так, именно поэтому как такового перехода от действительности к фантасмагории не было и всё казалось таким правдоподобным. Надеюсь, это последнее, что тебе осталось непонятно.

– Ага. Теперь всё ясно. – Из меня неожиданно вышел нервический смешок. – Люди так тянутся к звездам, мечтают быть ими, сиять не менее ярко… И в погоне за этим желанием они упускают простую истину: звезды умирают от своей мощи, у них есть предел, хоть они и живут во Вселенной, однако, бесконечной. Ты, что стоишь выше всех звезд и самого космоса, спустился ко мне, к глупому маленькому человеку, который всё время пытался спасти свою жизнь, невзирая на силу, способную размозжить меня одной мыслью. Иронично, что, даже понимая это, я всё равно буду продолжать бороться. Бороться против Тебя и для себя. Потому что таков мой удел. И если каждый попробует убедить себя в этом, то и скорость света будет возможно преодолеть, и Тебя.

– Прямо-таки эпиграф к человеческому упрямству. Восхитительно.

– И когда же я вернусь в прежнюю реальность, Белыш? – сказал я с вызовом.

– Ты готов?

– Прямо сейчас. Пожалуйста.

– Как скажешь.

Бог воздел руку и приготовился щелкнуть пальцами.

Внутри меня заклокотало радостное волнение. Неужели я и вправду вернусь домой? Вернусь в две тысячи четырнадцатый?..

Осталось всего несколько секунд, чтобы узнать наверняка. Пять, четыре, три, две, одна… Щелк.

Полнейшая перезагрузка.

Часть четвертая

Эпилог

Глава последняя

Мираж былой любви: фатализм и вечность

Мне часто снится один человек. Одно и то же место. Одна и та же ситуация…

Утро я встретил в своей постели. На часах было семь, звенел будильник. Выключив его, я протер глаза и осмотрелся. В залитой косыми лучами восходящего солнца мальчишеской комнате больше не было отаку-вещей. Всё, как в две тысячи четырнадцатом году. «Точно. Мне же снова шестнадцать. – Проверив телефон, я убедился в том, что и Адам, и Гарри живы. И Мирай… – Ну конечно же! Это все-таки был не сон!»

– Рэй, ты уже встал? – донесся с кухни сладкий голос мамы. – Я приготовила тебе завтрак. Подъем!

«Мама… ты дома! Ты снова рядом!»

Я вскочил с постели и как оголтелый побежал на кухню.

– Мама! Доброе утро, мамочка!

Я накинулся на нее и заключил в объятия.

– Доброе утро, сынок. Что это с тобой? Сегодня что, День матери?

– Нет, просто я счастлив снова видеть твое лицо перед собой! Я люблю тебя, мама!

Она была настолько тронута столь неожиданным признанием, что прослезилась.

– Батюшки, Рэй, как же давно я не слышала от тебя таких теплых слов! Я тоже тебя люблю!

– Что за шум, а драки нет? – В комнату вошел отец. – Мейлин, что происходит?

– О дорогой, наш сын…

– Папа! Ты тоже тут!

Я оторвался от матери и прыгнул на отца.

– Какая муха тебя укусила, Рэй?.. Чего это ты такой сентиментальный с утра? Ну-ну, не сжимай так крепко… немаленький ведь уже.

– Прости, – я отстранился. – Доброе утро.

– Поистине доброе, сын!

– Как ваша работа? – спросил я, как сел за стол. – Давно не интересовался.

– Мы же тебе только вчера сказали, что уже в эти выходные мама уезжает в Джорджию на пару недель. Будет писать статью о демоническом автобусе-призраке, что кошмарит мирных жителей Атланты уже как полгода.

– Похоже на городскую легенду.

– Задача твоей мамы – опровергать или подтверждать эти легенды. Ну а если читатели уж очень хотят верить во что-то, но реальность этого чего-то не допускает, то ради прибыли приходится прибегать к ухищрениям журналистов. Так мы и работаем с твоей мамой. У меня же дела в Вашингтоне.

– Хе-хе. Удачи вам тогда!

Как же я был рад вновь сидеть за этим столом и болтать с родителями… и даже не смотрел на то, что мне не очень нравилась их деятельность.

– Спасибо. Мы уж постараемся. А ты давай с учебой не подводи.

– Не подведу! Обещаю.

– Интересно, когда же уже у нас, в Айове, начнут происходить события для твоих статей, Мейлин? – вопросил отец, отхлебнув кофе. – Судя по всему, сын скучает…

Я сложил вилку и ложку, доев завтрак. Вот уж и правда – доброе утро.

На улице зима, небо окрашено в розовый. Я стою в парке и гляжу на милую девушку четырнадцати лет.

Чистейшая лазурь необъятных небес приветливо нависла над городом. Вдыхая запах уходящей зимы, я брел в сторону своей школы с автобусной остановки. Впереди много ребят, которые тоже стремились не опоздать к началу своего ученического паломничества. В эти минуты я, как никогда, был счастлив тому, что школьник. И единственная моя проблема сейчас – это ближайшая контрольная работа. И я даже не знал, есть в этот день что-нибудь эдакое или же нет. Было как-то всё равно. Меня обуревала уйма чувств, и никакие сложности тоскливых уроков не могли обуздать их. Пребывая в такой ажитации, я шел и ощущал себя иностранцем. Всё было слишком солнечным и спокойным, всё было слишком обыденным и потому слишком… превосходным.

Внезапно кто-то схватил меня за плечо, и прозвучал знакомый голос:

– Чё-то подозрительно тепло сегодня. Похоже, весна уже не за горами.

– Адам?.. Это ты?

Меня накрыло сразу несколькими лавинами воспоминаний: о недавних трагичных событиях и о нашей дружбе задолго до моего приключения. Его бодрое и такое родное выражение лица – выражение, которое я не видел уже очень и очень давно, – подвергало мою нарочито будничную невозмутимость суровому испытанию. Слезы затаились в груди, подтянулись к горлу и готовы были уже пролиться из глаз, но что-то остановило их.

– Что это с тобой? Как будто мертвеца увидел. Опять всю ночь не спал?

– Нет, всё со мной хорошо, – выпалил я. – Ты как себя чувствуешь?

– Отлично. Сегодня планирую сходить в «Дениз» после школы. Позависаем там вместе?

– А-а, можно. Я с удовольствием!

– Я еще Гарри позову.

– Он придет сегодня?

– Уже в школе. Написал, вот, пару минут назад.

– Как же давно я его не видел…

– Целый день? Да уж, давненько.

– Ага. Прости, если я кажусь странным с утра. Сам не понимаю, что на меня нашло, ха-ха. Но я так рад тому, что сейчас говорю с тобой.

Адам приподнял бровь, и на губах его заиграла задиристая усмешка.

– Правда? Вот так не думал, что когда-нибудь услышу от тебя такие слова. Я польщен, Рэй. Скажу, что я тоже рад общению с тобой. Ты к контрольной по физике готовился? Хотя чего я спрашиваю…

– Нет, конечно. Боюсь, я даже не смогу сегодня нормально сидеть за партой.

– Это еще почему?

Я потупил взгляд и с глупой ужимкой ответил:

– Кто его знает.

Она тянет меня за рукав пальто, говорит о желании дотянуться до небес…

– Гарри, ты живой!

Я встретил его с распростертыми объятиями. И в этот раз веки мои сухими не остались.

– Конечно, живой, всего-то день не виделись, – ответил мне он, слегка сконфуженный моим поведением.

– Он странный сегодня, – констатировал Адам. – Боюсь представить, что случилось с ним этой ночью. Сам ничего не говорит. Будто бы Бога встретил, ей-богу!

– Ха-ха-ха! – заливисто засмеялся я. – А я и встретил! И знаете, Он очень интересен! Но вечно одинокий и скучающий. Мне Его так жаль. Только эта моя жалость для Него – как человеку муравьиная смерть. Однако, может, оно и не так. Мне кажется, меня Он любит!

– Да ты сбрендил, Рэй! – загремел Адам. – Пожалуйста, скажи, что тебе это приснилось.

– Если бы…

– Что это значит?

– Грань между сном и действительностью уже давно размыта. В сущности, ее и не было вовсе ближе к концу.

– Нет, с тобой точно не всё в порядке. Давай мы тебя в медпункт отведем? Похоже, ты головой ударился.

– Всё у меня прекрасно, друзья. Я просто… безмерно счастлив, потому и говорю всякое.

– Отчего же ты такой?

– Вы живы, и это всё, что мне сейчас нужно.

– Спасибо, конечно, но ты говоришь так, словно мы уже однажды умирали и внезапно воскресли.

Ничего не подобрав в ответ, я лишь усмехнулся. После этого раздался резкий трезвон, призывающий всех учеников рассесться за партами.

Во время урока я думал обо всём. И мне всё еще было непонятно кое-что. Чем я, собственно, заслужил все те страдания и чем заслужил освобождение? Серьезно. Всё, что со мной произошло, – какое-то безумие! И сейчас оно в сознании предстает как кошмар, который любой бы захотел забыть. У меня была возможность, но я сохранил память. Зачем? Не только для того, чтобы рассказать эту крышесносную историю. Мне кажется, я сильно изменился после пережитого. Пересмотрел взгляды на некоторые вещи, закалился характером и получил возможность твердо взяться за свое будущее. Я понял, что отсутствие надежды есть повод к ее поискам, получил второй шанс, который вряд ли бы получил кто-нибудь еще. Несомненно, это самая что ни на есть Божья благодать. Я был случайно впутан в чужое удовольствие и, сам того не осознавая, дал больше удовлетворения, чем изначальный «шут». До сих пор это всё не укладывается в моей голове. Кому ни расскажешь – не поверят. Да разве это имеет значение?

Я болтаю с ней непринужденно, покуда солнце плывет всё ниже и ниже.

– Я смог! Я справился… – Губы мои дрожат, как и всё тело, сидящее на льду.

– Б-боже, чуть н-не умер. Рэй, я-я чуть не умер! С-спа-пасибо тебе!

Гарри сидел возле меня и содрогался еще пуще.

– Я смог! – Я кинулся на него, и он чуть не упал.

– Смог, к-конечно. Иначе даже не представляю, что́ бы б-было.

«А я представляю…»

– Пойдем отсюда скорее, пока оба не провалились.

И мы медленно пошли в сторону берега.

– Слушай, Гарри, как твой брат поживает?

– Крист? – взгляд Гарри исполнился легкой грусти. – С ним всё х-хорошо. Он наконец-то становится счастливее. Девушку вот нашел недавно.

– Ты должен был сегодня с ним сюда прийти, да?

– Аг-га. Но у него дела…

– Ты уж не обижайся на него сильно. Он еще не знает, что произошло. Расскажи ему, и он сразу поймет, каким глупцом является. Мне еще спасибо скажет.

– Расскажу уж. Скорее, он мне подзатыльник вставит. Но потом, пожалуй, обязательно поблагодарит тебя. Я дам ему твой номер.

– Угу. – «А потом он в качестве благодарности пригласит меня к вам на ужин, и мы подружимся, хе». – Вижу, тебе лучше.

– Немного. Поехали в город, а?

– Дельная мысль. Поедем. Отведу тебя домой. А потом выпью за свой героизм.

– Выпей со мной!

– Я не пью, балда. Это шутка. Хотя не отказался бы от вишневого сока. Что думаешь?

– С удовольствием бы выпил его.

– Значит, решено. Зайдем еще в магазин.

Так мы и добрались до берега, затем вышли на дорогу, вызвали такси и отправились обратно, в город.

Внезапно она поворачивается ко мне и, с глазами, подернутыми влагой, зовет побежать к мосту, чтобы там успеть проводить утопающий среди зданий горящий закат.

– Здравствуйте, миссис Прайс, – беззвучно сказал я, стоя возле парикмахерской при моем доме.

Маргарет, вооруженная ножницами и расческой, безмятежно стригла женщину в лучах дневного солнца, что, легко пронзая стекло, веером разлетались по помещению. Хотел бы я с ней поговорить, но, кроме этого места, нас с ней ничего более не связывает. А стригся я недавно, пусть сам этого и не застал. Так что не было смысла заходить. Оставалось только наблюдать и молча здороваться с ней, всякий раз проходя мимо. У меня будет еще возможность пообщаться. О чем угодно, за исключением Мирай.

Странно, но я ее еще ни разу не видел за те несколько дней, что находился в новой старой реальности. Скучал ли? Безусловно. Но я для нее больше никто. Решил, что так будет лучше. Со своей внешностью и великолепными социальными навыками она теперь могла найти парня во сто крат круче меня. И, без юмора, так и должно быть. Мне немного печально, но я держусь, понимая, что всё идет правильно.

«Сколько дней пройдет, прежде чем я забуду Мирай, и сколько – прежде чем найду новое счастье? Не знаю. Но рано или поздно это случится. Даже если образ старой возлюбленной не исчезнет из памяти, ничто не помешает мне полюбить другую. Эти мысли кажутся мне такими мерзкими сейчас. Однако время меняет всё, без исключений. И только осознание этого успокаивает, хоть одновременно и пугает».

В тот же момент мимо меня прошел человек, которого я совсем не ожидал увидеть здесь. Я, не мешкая, окликнул его:

– Нэйт Ратрин! Даже не смей пытаться вернуться в институт! Мой отец знает о твоих намерениях и держит руку на пульсе! Это для твоего же блага, придурок!

И я убежал, успев запомнить его потерянное и испуганное лицо. Надеюсь, что в этой реальности на одного коррумпированного преподавателя станет меньше.

Я говорю, что успеть не получится, но она лишь улыбается и называет мои сомнения чушью.

«Почему я плачу всякий раз, когда ложусь в постель? И почему последние несколько дней просыпаюсь раньше пяти утра?»

Такие вопросы приходили на ум в апреле. Весна наступила окончательно, но в душе как будто бы еще выла метель меланхолии. Казалось бы, всё у меня наладилось, однако сердце еще грустило, оставаясь вне общества. Я не знал, почему слезы сжигали мне грудь и почему так дурно об этом думать. Я не был одинок, но при этом всё еще чувствовал себя вертящимся в бездонной пропасти. Очень сложно признать, что всё это из-за того, что я до сих пор находил себя влюбленным в человека, которого больше не существовало в моей жизни. Мирай Прайс.

«Черт бы меня побрал. Да я же тоскую по ней! И правда, опять муки. Но тлеть я не собираюсь. Я буду держаться, даже если будет невыносимо больно. Даже если она будет являться мне во снах и продолжать звать за собой. Только до тех пор, пока каким-то чудом мы не пересечемся в реальности и она сама не заговорит со мной. В таком случае я поддамся ее чарам и вновь последую за ней. Но, к моему огорчению, такого не произойдет. И Всевышний знает это и, возможно, снова злорадно ухмыляется сейчас…»

Пятое апреля. Я пробудился, когда на часах только перевалило за пять. И тут же вспомнил – сегодня праздник. «С днем рождения меня», – сказал я себе и, достаточно сонный, выполз из постели. Открыл окно, и ветер, предвестник утра, обдал меня прохладной свежестью, подарив малый заряд бодрости. Весеннее тепло. Вдали светлел холодный край земли, луна всё стремительнее сползала вниз: скоро рассвет.

Не знаю, что на меня нашло в тот день, но я решил выйти прогуляться по городу. Сумасбродное намерение, однако оно появилось как будто бы не только по моей воле. Было чувство, словно кто-то или что-то зовет меня туда, в город. И я не мог отказать себе в удовольствии утолить любопытство. Неспешно собравшись, я покинул квартиру.

Призраком я шел мимо парикмахерской Маргарет Прайс, по родным улицам, мимо знакомого парка, пока не добрался до знакового моста. Встав посреди него, я увидел, как утренний свет крадет у мира предрассветную мглу. Завораживающее зрелище, оторваться от которого было невозможно. Ветер нежно колыхал волосы, по телу приятно бегали мурашки. Я дышал истомой. Давно у меня не было такого великолепного ощущения – ощущения свободы и силы. Все еще спали, а я – тут, на мосту. Ровная гладь воды блестела в лучах восходящего солнца, радуя взор. Сам багровый шар, поднимающийся с горизонта, волнительно внушал мне незыблемую уверенность. В душе мне – двадцать один, физически – семнадцать. Осознание этого пришло в те восхитительные минуты созерцания. Что подарит мне этот день? Помнит ли меня всё еще Бог? Или Он хотел бы, чтобы я и дальше продолжал звать Его Чернышом?

Я рассмеялся от подобных мыслей. И в этот смех втиснулся звонкий хохоток нежданного гостя. Или, вернее будет сказать, гостьи.

Я повернулся налево – и увидел того человека, которого ожидал встретить меньше всего. Это была Мирай. Всамделишная, настоящая Мирай, точно мираж! От удивления я встал как вкопанный. «Как так?..»

– Вижу, кому-то тоже не спится сегодня, – сказала она, и чувственный, яркий рот ее тронула беззаботная улыбка.

– А… Ты это про меня? – Я, как идиот, оглянулся в безуспешных поисках кого-нибудь еще.

– Разумеется. Здесь, помимо нас двоих, никого нет. Как тебя зовут?

– Эм-м…

«Это и впрямь она! Что мне делать?! Можно ли с ней говорить? Не пожалею ли я об этом потом? Хватит задавать вопросы!»

– Рэй. Рэй Хэмфри.

– Какое… милое имя. Меня зовут Мирай. Мирай Прайс.

– П-приятно познакомиться.

– Взаимно. – Она подошла ближе. – Чего не спишь?

– Сам не знаю, – машинально ответил я. – В последние дни постоянно просыпаюсь в пять. Вот, сегодня подумал прогуляться, пока улицы пустые.

– Я тоже сегодня проснулась в пять. И тоже захотела прогуляться. Забавно. Как будто судьба.

Я взглянул на нее с легким ужасом. «Нет, не может этого быть. Это сон. Это один из моих сладких снов! Никак иначе. Я не верю в это».

– Чего это с тобой? У меня что-то на лице?

– Нет, всё хорошо. – С пылающими щеками, я отвел взгляд обратно на солнце и молча поблагодарил небеса за то, что мое смущение было скрыто в багровом свете зари. – Просто вспомнил кое-что противное.

– Странно вспоминать противное, когда за тобой горит такая красота, – непринужденно ответила она.

Взор ее задумчивых янтарных глаз устремился в сторону восходящего солнца, и она, казалось, видела не распрекрасный живописный вид, а сквозь него – далекие, только ей ведомые миры. На ее умиротворенное лицо дышал насыщенный прохладной влажностью и весенней прелью вечный ветер. И в тот миг я почувствовал ее нереальной. Словно она и в самом деле была лишь миражом моей былой любви. Столько воспоминаний нахлынуло разом. Мозг кольнуло вялой болью. И губы мои, прикусанные, скривились, вторя Мирай.

– Замечательный день, – выдавил я, пытаясь подавить смешок.

– Чем же?

– Во-первых, у меня день рождения. Во-вторых… – Я взглянул прямо ей в глаза. – Я начал вспоминать приятное, когда передо мной загорелись искорки в зрачках такой красоты.

Мирай застыла на какие-то доли секунды, а затем беспечно усмехнулась.

– Это что, комплимент такой? – спросила она.

– Будто бы такая пигалица, как ты, заслуживает комплимента от такого взрослого парня, как я, – насмешливо ответил я, вознамерившись «поиграть» с ней. – Просто наблюдение.

– И сколько же вам лет, уважаемый? – с иронией кокетки поинтересовалась Мирай.

– Двад… Семнадцать! – гордо констатировал я.

– А мне четырнадцать. Не так уж далеко ты ушел. Да и не такой ты большой, каким хочешь казаться. Моя подруга в два счета тебя на лопатки положит.

– Я бы предпочел, чтобы на лопатки меня положили вы, миледи, – с интонацией галантного джентльмена сказал я.

– Боюсь, не справлюсь, – легко парировала Мирай.

– А если в танце?

– Ты умеешь танцевать?

– Еще бы. Мне кажется, что когда-то я уже имел честь закружить вас вокруг себя.

– Ну и глупость! – с деланым раздражением ответила она, и между нами повисла гробовая тишина.

Мы глядели друг на друга, пытаясь не взорваться смехом. Отчаянно пытались. Спустя секунд десять губная плотина рванула, и мы загремели как могли.

– Ты и впрямь забавный, Рэй! – промолвила она, и это прозвучало так, как прозвучало бы из уст той самой Мирай, которая любит меня и которую люблю я. Как в те времена, которые уже давным-давно стерлись из истории.

– Ты тоже ничего, – сдержанно проговорил я.

– Уж извини, но мне нужно сейчас идти. Давай встретимся как-нибудь еще?

– Можно, – ответил я, думая про себя: «И куда это тебе нужно?»

– Предлагаю сегодня же, но, допустим…

– Вечером?

Раздался хохоток.

– Почему вечером-то? Можно и днем.

– Ну, когда небо вновь окрасится в розовый! Вот когда я имею в виду.

– Тебе нравится такое?

– Можно и так сказать. Быть может, в этом мой смысл жизни сейчас.

– Просто ждать смены рассветов и закатов?

– Я буду стараться! Чтобы всё было хорошо, чтобы мы встретились в спокойное для нас обоих время.

Я не понимал, зачем говорю с ней так, будто мы уже давно знакомы. Снова запамятовал. Да это и не важно.

– Ха-ха, как трогательно! Ну хорошо. Я буду ждать тебя здесь позже, как ты и сказал, когда небо окрасится в розовый. Правда, конечно, это будет не сегодня… Надеюсь, тогда нам больше не придется расставаться.

– Что?

– Увидимся, Рэй. Постарайся на славу!

Мирай отошла от перил моста и вместо того, чтобы просто пройти мимо, вдруг взяла и прошла меня насквозь, точно призрак. А затем, сделав еще несколько шагов, развернулась, подмигнула с довольной ухмылкой и, мило помахав рукой, вместе с очередным порывом ветра исчезла снежным вихрем.

«Ну же!» – молвит она, убегает вдаль, и я вынужден бежать за ней, куда бы она ни пошла.

Я рассмеялся.

– Так ты всё это время вынашивал это событие? – спросил я, запрокинув голову. – Никуда мне, значит, не деться от судьбы, да? Хех. Вот так подарок. Даже не знаю, что и сказать…

Я остановился и снова воззрел в небеса, пышущие розово-алыми красками. Неожиданно увидел снежинку, спускающуюся прямо ко мне. Я раскрыл ладонь и немного вытянул руку перед собой. Снежинка осела на коже, но тут же растаяла. Почувствовав влагу, я сомкнул ладонь в кулак, кротко ухмыльнулся и вновь обратил взгляд к облакам.

«Что же я вижу в глубине этого неба? Оно будто бы что-то сообщает мне. Заставляет опять вспомнить всё. Я никого не спас, хоть и пытался. Никому так и не помог. Меня подбадривал даже Бог, но что с того, если сам я не понимаю своей значимости? Сейчас, стоя на этом мосту, один-одинешенек, ощущаю, как что-то снедает меня изнутри. И причина тому ясна. Когда близкий тебе человек, для которого ты всегда был драгоценным, находится где-то рядом и ты не можешь с ним поговорить, слезы выползают из-под век. Но вместе с этим в груди горит бесценный огонь. Я его чувствую. Остро. И потому с высоко поднятой головой побегу в новый день и докажу свою значимость, докажу, что я не слаб! Прямо сейчас побегу навстречу своему будущему, цвет которого определило само небо, – и я его не подведу. Чего бы мне это ни стоило, не подведу. Пусть дождь бешено льет в лицо, пусть холод нещадно сковывает всего, пусть встречают меня новые невзгоды и сносят с ног… Я буду продолжать вставать, идти дальше и бороться за каждый пройденный шаг на пути к своему счастью. Клянусь. И небеса этой клятвы свидетель».

«Ну же!» – говорю я себе и с искренней улыбкой спешу за своей любовью[51].

Послесловие

Задумывались ли вы о том, заслуживаете ли всего того, что у вас есть? Чувствуете ли обязанность перед собой за всё? Перед родственниками? Перед друзьями? Перед любимым человеком? Убегали ли от проблем, считая после, что спаслись? Лично я – да. Потому вы и прочитали всё написанное выше. Оно – и завещание себе, и признание в любви, и послание, и крик о помощи.

Работа над романом, который вы только что прочитали, началась еще в августе 2021 года. В конце. За пару недель, загоревшийся новой идеей, я написал первую часть. И отложил всё на время, пока не допишу некоторые другие свои истории. В декабре работа над «Розовым небом» (официальное альтернативное название) продолжилась. И вот сегодня, 6 мая 2022 года я даже не могу описать те эмоции, что испытываю, пока пишу это послесловие.

Я невероятно опустошен, и мне даже не по себе от того, что более сказать о своем произведении не могу. Я вложил в него все свои мысли и переживания в самый сложный период жизни. Не писал каждый день, часто приходил домой после занятий уставший и заваливался на кровать; дабы восстановить силы, ночами спал. Эта книга писалась в основном по вечерам. И я не буду говорить, как жилось вне творческой деятельности. Слишком долгая история.

Послесловие

Но работа над этим романом принесла мне колоссальное удовольствие. Я старался хорошо прописывать персонажей, углубляясь в их психологию и внутренний мир, и надеюсь, что вы оценили мои труды. Да, возможно, эта книга чересчур подростковая. Да, возможно, конец оставил после себя двойственное ощущение. Однако я считаю его правильным. Не прошу оценить, но хотя бы попытаться понять. Многие люди не интересуются тем, что происходило за кулисами написания истории. Концовка «Розового неба» получилась «хорошей» потому, что того требовала моя душа. Можно было бы сделать так, чтобы Рэй не избавился от кошмаров новой реальности и просто сошел с ума, умерев в итоге от жажды, не способный ни на что, кроме бескрайней рефлексии. Только это просто-напросто скучно, и тогда бы со мной творились страшные вещи. Я считаю, что то, что получилось в конце концов, – прекрасно и не требует иного исхода.

Мне крайне тяжело расставаться с персонажами. Грустно отправлять Рэя в свободное плавание; кто знает, что же случится с ним потом. Как поживает и будет жить Мирай – тоже уже за гранью сюжета. Судьба остальных также останется на уровне догадок. Однако я постарался осчастливить каждого. Рэй, Мирай, Адам, Гарри, Кристофер, Маргарет и все-все-все – прощайте! Я никогда не забуду вас и процесс написания романа, в котором вы существуете. Но надеюсь, что когда-нибудь вы сможете выйти за его границы. И тогда я с гордостью встречу вас снова.

Послесловие

И читателей своих я не забыл. С колоссальной гордостью говорю вам большущее «Спасибо!» за то, что уделили время моей фантазии. Особенную благодарность выражаю незаменимым Диме и Семену. Верю, что уровень моего письма значительно вырос с прошлых моих работ. Впереди ждет много всего интересного, ведь это – лишь пролог. Я, подобно Рэю, готов встретить рассвет, под который в данный момент пишу эти строки, и отправиться дальше, в новый день, для своих новых свершений, для ваших новых улыбок и эмоций. И так будет всегда, покуда небо может окрашиваться в розовый.

С любовью навеки,

Марат Мусабиров

Дневник

Мирай-разум

Глава дополнительная

Ее одиночество

(вырезки из дневника «Мирай-разум»)

10.02.2012

Я долго думала над тем, как назвать свой дневник. Потратила полчаса, наверное. Может, больше. В итоге не придумала ничего лучше, чем «Мирай-разум». Вообще, значение моего имени с детства сильно интересовало меня и всех моих знакомых. Я отвечала, что понять его можно по-разному: «будущее» или «мираж» – кому как нравится. Лично мне нравятся оба варианта. «Мирай-разум» – мысли будущего, мысли-мираж… Наваждение, а может, пророческие высказывания. В любом случае это просто место, в котором я хочу говорить о наболевшем. Возможно, оставить послание для самой себя через годы. Сбывать груз души на бумагу у меня получается так себе, так что не знаю, сколько просуществует этот дневник. Если честно… очень сложно сплетать слова в какую-то мысль. Из-за этого в начальной школе меня считали не совсем умственно одаренной. Я долго думала – и в итоге терялась в лабиринте сознания, пытаясь найти легчайший выход. Людям это не нравилось. Поэтому уже тогда я вышла за некие «формальные» рамки нашего общества. Я пытаюсь решить эту проблему уже несколько лет. И вроде у меня получается. По крайней мере, в учебе проблем нет, да и разговаривать с другими мало-мальски, но могу. Не считаю себя социофобом, однако боюсь, что могу им стать. Поэтому моя задача сейчас – как можно больше идти на контакт с людьми. Не хочу быть под стеклянным колпаком, хочу, чтобы все остальные обращались ко мне так же, как и к другим. Впрочем, я очень несуразно выстроила линию повествования. Сплошной поток мыслей – и ничего не понятно. Не бойся, Мирай, сейчас мы эту проблему решим. Сделай вдох… выдох. И попробуй скомпоновать всё в своей голове. Затем напиши всё по порядку… Если не сможешь сегодня, сделай это завтра. Хорошо? Поехали.

Идея завести дневник у меня появилась пару дней назад. В двенадцать (почти) лет. Как говорила мама, примерно в этом возрасте у девочек начинается такая страшная вещь, как половое созревание. Организм начинает стремительно расти. Я начну нравиться мальчикам, а мальчики начнут нравиться мне. Звучит интересно. И я хочу эту интересность запечатлеть. Это первая причина, по которой завела дневник. Далее… Облегчение. Я читала во многих книгах, что людям помогает выговориться кому-нибудь или на бумаге. К сожалению, друзьями я пока не обзавелась, так что говорить буду с толстой тетрадкой через черную гелевую ручку. Разговор с самой собой, по-другому. Многие считают это странным, но я с детства привыкла говорить сама с собой. Бывает, иду по школе, в голове копошатся мысли, и вдруг слышу голос – свой голос. Стою. Понимаю, что болтаю в пустоту, а вокруг есть кто-то… Поначалу переживаю, как бы чего не вышло, но после… забиваю. И продолжаю монолог. Примерно как сейчас. И что же? Косые взгляды? Пожалуйста. Меня не волнует. Зато стало чуть легче. Но куда же деваются эти монологи потом? Забываются ведь. С памятью у меня на самом-то деле проблемы. И потому завести дневник, дабы оставить что-то из своего разума, не потерять какую-то важную часть размышлений, показалось отличной идеей. Возможно, так я смогу понять себя лучше и наконец начать притягивать к себе людей.

Что же сейчас вертится на языке? Много всего. И, по правде, я уже устала. На сегодня закончу. Вернусь позже.

12.02.2012

Сегодня в школе читала книгу после занятий. Кто-то играл на фортепиано в музыкальном классе. Мелодия была завораживающей, так что оторвать меня от текста было нельзя, но при этом смысл этого текста оставался где-то далеко позади. Я больше вслушивалась в музыку. Простая, но изысканная мелодия клавиш напомнила мне прогулку в парке. Вечер, солнышко клонит в сон, оно испускает последние багряные лучики, и ты вдыхаешь аромат только что прошедшего дождя… Вдох. И выдох. Наслаждение.

Я решила поинтересоваться, что это за мастер эдакий, зачаровавший меня. Прошла в класс музыки и увидела за инструментом девочку на класс младше. Она немного испугалась, когда я вошла. И у нас завязался довольно неловкий диалог.

– Привет! Здорово играешь.

– Д-да? Спасибо… А зачем ты пришла?

– Мне стало интересно посмотреть на удивительный талант.

– Спасибо. А ты кто?

– Мирай Прайс.

– Меня зовут Амелия Уотч…

Мы замолчали. Тишина давила.

– Ладно, я закончила… Пойду домой.

– А ты тут каждый день играешь?

– Через день. Мисс Куин разрешает мне заниматься после уроков, вот и практикуюсь. Большое спасибо, что оценила. Пока!

И тут она ушла. И больше я с ней пока не виделась. Что ж… Будем ждать.

13.02.2012

Увидела Амелию снова. Пыталась с ней заговорить, но подруги куда-то увели ее от меня. Подошла к ней после занятий в музыкальном классе, мы немного поговорили. Она научила меня играть простенькую мелодию – вступление «Лунной сонаты» Бетховена. После этого чуть-чуть погуляли. Кажется, у меня появилась подруга.

Если честно, я думала, что буду сюда записывать в основном негативные мысли и переживания, но… получается всё совсем наоборот! И меня это радует. В конце концов, думаю, такое сможет заставить меня улыбнуться спустя многие годы.

24.02.2012

Подруги Амелии считают, что я увожу ее от них. Сегодня говорила с одной, я сказала, что не пытаюсь отнять Амелию, на что получила пощечину: «Тебя никто не звал, уходи!» Но я не хотела уходить. И поэтому еще больше времени стала проводить с Амелией. Она говорит, ее подруги всё больше над ней подтрунивают и устраивают какие-то скандалы… Меня это тревожит, а поделать с этим ничего не могу. Однако я пообещала, что защищу ее, если что. Пока у нас с ней всё идет радужно.

26.02.2012

У меня больше нет подруги. Амелия Уотч перевелась, не сказав об этом никому. Видимо, те стервы доконали ее. Теперь они пристают ко мне, обвиняют в разрыве. Я пыталась от них скрыться, но они находили меня и обзывали, даже за волосы тянули и плевали в меня. Я тогда заплакала и случайно ударила одну из девочек. У нее пошла кровь из носа, она пожаловалась учителям. На следующий день, то есть сегодня, мою мать вызвали в школу. Дома меня ждал нагоняй. Только папа сказал, что я правильно поступила. Потому что он послушал мою историю и поддержал. А мама не хотела ничего слушать. Разозлило, что ее вытащили с работы из-за меня. Папа пообещал с ней поговорить. Надеюсь, она меня поймет.

После всего этого мне немного страшно ходить в школу.

03.03.2012

Наш классный руководитель стал смотреть на меня с опаской. Кажется, он боится. Почему же? Если те девочки рассказали учителям обо всём, то это полный кошмар. Зачем они это сделали? У них совсем другое видение ситуации, и я в нем – конченая уродка. На самом деле, вся эта ситуация – детский лепет во плоти. Ей должно случиться в классе третьем или четвертом, никак не в шестом! А впрочем, ладно. Я смогу с этим справиться. Если не смогу, то у меня есть мама и папа. Они помогут. В любом случае я не унываю, потому что у меня скоро день рождения. Пожалуй, только Рождество и день рождения способны разогнать во мне негатив. Это особые дни для меня. Дни, когда я вновь начинаю верить в человечество.

14.03.2012

День рождения прошел так, как я и хотела! Меня даже поздравили в классе, в том числе и наш классный руководитель. Было очень приятно. Одна из девочек подошла ко мне и подарила шоколадку. Потом я попыталась с ней поговорить, и у нас получилось. Мы малость погуляли после школы. В голове страшным смерчем проносились отрывки прогулок с Амелией, ее аккомпанемент фортепиано… Я отогнала это всё подальше и просто радовалась с новой подругой. Да, у меня появилась новая подруга! И у нее нет своих, которые бы могли меня невзлюбить, – только одна, из класса, но не думаю, что она будет обижаться. Все-таки я единственная белая ворона в классе, которая привыкла проводить время на переменах с книгой или в наушниках. Можно хотя бы порадоваться за меня?.. Ха-ха. Честно, я счастлива сейчас. Потому что это новая возможность. Жизнь дала мне ее, и я ею воспользуюсь на все сто! Кстати, подругу мою зовут Юки. У нее тоже необычное имя. Она у нас снежинка. Правда, в ней вовсе нет ничего холодного – доброй души человек. Мы определенно сблизимся!

Есть еще хорошая новость… По крайней мере, для меня. Я попросила у мамы на день рождения покрасить волосы. До сих пор она не разрешала этого сделать, но теперь, в честь двенадцатилетия, локоны мои приобрели любимый цвет – розовый! Мне очень нравится. Надеюсь, и другим тоже придется по нраву. Ложусь спать с отличным настроением!

15.03.2012

Юки понравился мой новый цвет волос, и ее подруге – тоже. Но другие как-то не оценили. Учителя отпускали шутки и рекомендовали перекраситься обратно. Я пропускала это мимо ушей. Еще бы мне слушать каких-то учителей… Да и одноклассники… «Запачкала волосы?», «Совсем, что ли?», «Неужто наша скромняша Мирай на самом деле бунтарка?», «Жуть». Что им не нравится? Ну и пусть. Я́ решаю, что буду делать, а что нет. Не их это дело. Правильно? Правильно. Только… всё равно обидно: они не знают, как «пачкают» меня их слова.

Юки много поведала о себе. Я рассказала ей тоже. Не буду вдаваться в подробности, ведь мне скоро спать. Устала сегодня до чертиков. Подружку Юки зовут Мэри. Она относится ко мне достаточно лояльно. Быть мне другом не хочет, а я, впрочем, не хочу быть – ей. Поэтому мы разделяем Юки. После школы день через день. И на переменах поочередно. Ну не нравлюсь я Мэри. Ничего не поделать. Я и так довольна.

11.08.2012

Юки собирается переезжать. Для меня эта новость оказалась шокирующей, но Юки заверила, что напишет мне или позвонит, когда освоится на новом месте. Что ж, буду ждать. А пока у нас есть еще неделя до этого момента. Как хорошо, когда есть летние каникулы!

P. S. Много музыки слушали сегодня. В голове засела песня Take Me Away Аврил Лавин. Юки включила ее сегодня, и она сразу залетела в плейлист. Музыка объединяет, – возможно, так мы стали еще ближе. Хочу в это верить.

30.08.2012

Юки переехала. Написала мне, что всё у нее хорошо. Я очень рада. Теперь она живет в Южной Дакоте, так что встретиться в жизни больше не сможем. Во всяком случае, пока. Будем надеяться, что когда-нибудь мы увидимся снова.

27.09.2012

Всё реже стала пользоваться дневником. Теперь моя отдушина – разговоры с Юки. Она всегда меня выслушивает. По нескольку часов в день. Мы созваниваемся и говорим, пока не охрипнем. Просто прекрасно! Я люблю свою подругу. Возможно, это и к лучшему, что дневник потихоньку чахнет без записей. Наверное, вернусь к нему в будущем.

12.04.2013

Я переехала и перевелась в другую школу. Теперь мама работает через дорогу, о чем давно мечтала. Как и ожидалось, ощущения от переезда какие-то не шибко сладкие. Квартира стала меньше, вид из окна – похуже, атмосфера – так себе… Ну да ладно, думаю, привыкну. Родители собираются сделать ремонт, так что, вероятно, всё преобразится в лучшую сторону.

Итак, школа Аллахэй. В целом пока что меня всё устраивает. И да, я снова вернулась к этому дневнику. Сколько прошло?.. Полгода? Больше? В общем, Юки пропала. Она исчезла из моей жизни. В один момент я обнаружила, что моя страничка в «Фейсбуке»[52] не может получить доступ к ее страничке. Она меня заблокировала. И на звонки больше не отвечает. Последний наш разговор был на тему перевода. Я надеялась, что в новой школе мне будет лучше, обзаведусь наконец-то друзьями. Быть может, и хорошего в жизни станет гораздо больше… «Верно, – сказала Юки. – А то всю тяжесть твоих переживаний мне не вынести». В конце диалога она пожелала мне удачи в новой школе. Я поблагодарила, и более мы не разговаривали.

15.04.2013

Почему-то в этой школе люди старательно избегают моего общества. Вежливо просят не беспокоить их, а потом гогочут во весь рот. Это заставляет немного тревожиться. Особенно учитывая, что Юки больше нет. Наверное, она просто устала от меня. И подумала, что пора бы передать эстафету кому-нибудь другому. Только никого нет. Палочка вернулась мне. И я просто стою. И чего-то жду. Делаю какие-то шаги – всё без толку. Все бегут вокруг, а мне остается только смотреть… Перспектива не из лучших. Чего я пытаюсь в поэзию, грустно это всё! И хочется плакать. Почему же Юки ушла?.. Кажется, мне никогда этого не понять. И от этого вдвойне больнее.

Я стала ощущать, что школа ко мне относится несколько иначе, чем к другим. Это проявляется на уровне чувств, незаметно для глаз. Разговоры одноклассников испещрены лицемерием и эгоизмом, невзирая на звонкий смех и блеск в глазах. Напитки и еда в школьной столовой оставляют какой-то странный вкус. В улыбках рабочего персонала я вижу червяков. Читая книгу, не могу сосредоточиться, даже если кто-то играет на фортепиано в музыкальном классе. Даже на уроках… Произведения, которые мы проходим на литературе, кажутся безвкусными, бессмысленными и безнадежно скучными. Вся школьная жизнь вмиг обратилась в ужасную и жестокую статичную черно-белую картинку, изображающую все пороки человеческой души. Бесцветная школа. Вот что я поняла за пару дней здесь.

Смогу ли я познать природу этих людей? Меня пугает она. Но я постараюсь. Быть может, получится вылезти из той ямы, в которой очутилась.

17.04.2013

Что же я такого говорила Юки, что она меня оставила? Я постоянно размышляла с ней о своей жизни. Первая серьезная тема – родители. Иногда кажется, они совершенно чужие мне люди. Отец якобы понимает меня, а на самом деле всегда делает вид, что понимает, просто потому что должен. Он же отец. Не знаю, приходила ли ему мысль о том, что ни один человек в мире не способен полностью понять другого. А иногда понять родственника и вовсе сложнее, чем чужого человека. Абсурдно звучит. Но Богу угоден абсурд. За это, правда, Бог не угоден мне. Но ничего не поделаешь, против Него не попрешь.

Да, я верю в Бога. Не помню, когда начала. На самом деле, так легче живется. Я не могу быть уверена на все сто процентов, что осознаю свою веру, однако… с ней многие процессы становятся ясны. Может, это слабость, не знаю. Даже если и так. Я еще маленькая, поэтому быть слабой – нормально. Но это совсем не значит, что я не переживаю по этому поводу. Честно – очень переживаю. Но чего-то меня занесло не туда… я говорила об отце, а потом резко перешла на рефлексию.

Отец – самый близкий мне человек, которому я могу доверять или, по крайней мере, делать вид, что доверяю. Если и не понимаю его достаточно, то хотя бы могу быть уверена, что он меня защитит. Это меня успокаивает. Правда, он будто бы никогда не пытался заглянуть мне в душу. Не то чтобы я этого сильно желала, но… Именно из-за этого пробела мое ощущение себя частью семьи крайне слабое. Про мать я и молчу.

На самом деле, она для меня – та еще загадка. Если меня спросят, что я знаю о своей матери, то отвечу: «Она работает в парикмахерской, любит папу и меня, а еще готовит нам вкусную еду». Всё. Временами мне кажется, будто мама и папа всего лишь создают иллюзию семьи. Потому что я давно знаю: мы чужие люди друг другу. И когда эта мысль всплывает в моем мозгу, мне становится очень страшно и одиноко.

Я говорила Юки: «Боюсь представить, что будет, если семья расколется. Что мне делать тогда? Что со мной будет?..» В ответ я получала лишь какие-то пустые слова поддержки. Откровенно говоря, они никогда не согревали меня, не успокаивали… Возможно, это еще одна из причин, по которой Юки ушла от меня. Явно чувствовала мою отчужденность. И опять-таки, вероятно, мы с ней просто делали вид, что дружим. А как тогда понять, где настоящая дружба, а где подделка? Если наша связь с Юки была фальшивой, то какова же тогда истинная связь?.. Я говорила, что этот дневник может помочь мне понять себя, но пока только сильнее запутываюсь… Не могу больше думать. Хватит на сегодня. Спокойной ночи, Мирай.

25.04.2013

В чем прелесть одиночества? Я долго задаюсь этим вопросом. Многие взрослые говорят: это то, что необходимо ценить. Одиночество приходит к ним тогда, когда это необходимо, они наслаждаются им, лишь изредка страдая. Что же насчет меня? Одиночество будто бы со мной всю жизнь. Оно никогда не покидает, только сильнее обволакивает, удушая. Как его прогнать? Как избавиться от неизбывного мерзкого ощущения тоски и поиска? Будто каждую секунду что-то ищу. Но ищу я – посреди дождя, сухого, сушащего кожу, с дырявым зонтом и сбитым к черту компасом. «Будущее» и «судьба» – слова, которые, кажется, вообще не относятся ко мне. Я оторвана от мира. Я – «Вояджер», выброшенный в бесконечное плавание по бескрайнему космосу. Ужасное, опустошающее напрочь чувство. Где найти мне ориентир? Кто мне поможет? Я действительно надеюсь, что слова, написанные в пустоту, возымеют смысл. Кто-нибудь меня услышит? Сквозь тишину? Ха-ха. Даже не знаю. Я в самом деле надеюсь найти свет во тьме, луну во мраке, ведь без этого никак. Но каков же будет мой свет? Может, я не там ищу? Или, может, нужно еще время? Буду продолжать метаться в неизвестном океане бурных страстей и абсурдных явлений. Авось наткнусь на что-нибудь… Когда-нибудь.

15.05.2013

Всё больше замечаю за собой отдаление от общества. В классе начали называть заумной сучкой, но мне до этого нет дела. Правда, игнорировать это я не могу полностью. Не в моих это силах. Пока терплю. Когда перестану – понятия не имею. Надеюсь, как можно позже. С каждым днем, к сожалению, жить становится всё труднее…

Чтение книг в последнее время сильно утомляет. Я не могу более находить в них отраду, и потому состояние мое ухудшается. Пока меня еще спасает музыка, но сколько это продлится? Черт его знает.

По правде, мне не хочется убегать от реальности. Понимаю, что это бесполезно. Если начну убегать, то в один момент пойму, что никудашеньки не сдвинулась и в конце концов мне крышка. Паршивый расклад. Можно ли считать записки в дневнике побегом от реальности? Не знаю. Я не хочу убегать, правда. Всё, чего желаю, – найти отдушину, быть может, родственную душу. Настоящую, с которой у меня появится связь, крепкая, не прерывная ни расстоянием, ни временем, ни пространством. Мечта, наверное. Однако она моя. И это – мой свет во мраке. Луна ли, солнце ли, или даже лампочка дешевого фонарика, – всё равно. Лишь бы только его увидеть…

13.09.2013

В последнее время часто задумываюсь, что же для меня такое счастье. Простое слово, простое определение, которое каждый дает сам. И оно вызывает приятные ассоциации. Только не в моем случае.

Мое счастье заключается в признании и всеобщей любви, чтобы я была кому-то нужна. Однако я не могу обзавестись этим счастьем. Другое же мне попросту неведомо. Неужели я и вправду обречена на вечное одиночество? Нет. Не верю в это.

Я знаю, что нужно что-то делать. Попробую завтра снова наладить контакт с кем-нибудь в школе. Дальше продолжать так жить нельзя. Это не мой удел!

14.09.2013

Ничего не вышло. Как только я заговорила с одноклассницами, они сыграли со мной злую шутку. Приняли меня, а сами потом стали издеваться. «Бедная Мирай, тебе, должно быть, одиноко! Теряешься на переменах так, будто выпадаешь из мира. Может, ты наркоманка? Справляешься так с тревогой? Твои родители не уделяют тебе достаточно внимания? Некому заниматься твоими комплексами, а сама уже не вывозишь? Прости, никто не хочет этим заниматься. Это гиблое дело. Оставь нас в покое. И приведи себя наконец в порядок». Только идти к психологу совсем не хочется. Они убивают во мне какое бы то ни было желание обращаться за помощью. Потому что в ответ я вновь увижу осуждение и обвинения в запущенной жизни. И я опять забьюсь в угол, обниму колени и буду тихо плакать. Или громко. Как получится.

27.09.2013

Время идет, ничего не меняется. Мне просто нечего уже писать. День ото дня не отличается абсолютно ничем. Жизнь – сплошная скука. Я даже начинаю задумываться о суициде. Но понимаю, что, даже если буду готова к смерти, не решусь. Боюсь просто-напросто. Банально и глупо. Кажется, меня больше ничего не радует. Ни погода, ни искусство, ни природа – ничего. Во мне зияет пустота. И боль пульсирует где-то в сердце. Когда-нибудь оно закаменеет напрочь. Я хочу этого. Хочу перестать ощущать себя тряпкой для битья жизни. Только совершенно не знаю, как закрыться. Вроде и так закрыта, а чувства нет. Будто парю в невесомости. Падаю. Куда? Поскорее бы уже приземлиться и сломать себе всё. И больше никогда не подниматься. Никогда. Никогда. Никогда.

05.10.2013

Мне очень нравится спать. Я люблю видеть сны. В мире грез намного приятнее. Даже кошмары – и те лучше реального мира. Когда-то я говорила, что бежать от реальности не вариант, но теперь мне плевать. Живу от ночи до ночи. Сон – мое спасение. И сейчас тоже жду забвения… Из-за этого увлечения я стала часто опаздывать в школу. Бывает, что прихожу даже к полудню. Частенько получаю оплеухи от мамы или папы. Самой себе подчас хочется тоже вмазать. Я и вмазываю. Со всей дури. Меняется ли что-то?..

Я становлюсь хрупче с каждым днем. Кажется, что если кто-то коснется меня, то я распадусь на множество осколков – и все остальные поранятся. Даже так принесу другим страдания. А что остается в итоге? Лишь тупая горечь. Лишь сон. Ощущение реальности пропадает всё больше. Может, это предвестие смерти? Какова вероятность того, что я неосознанно стремлюсь убить себя? Тянусь к проезжей части… замедляю реакцию… раню себя… На самом деле, это очень страшно. Я пытаюсь вернуть чувство жизни физической болью и внезапным адреналином. Танатос и Эрос. Абсурдное противоречие. Ужасно. Надо завязывать. Завязывать, пока не поздно.

16.10.2013

Мама увидела мои порезы на руках. Впервые я узрела в ее глазах неподдельный ужас. И впервые она расплакалась прямо передо мной. «Что же с тобой происходит?..» – ревела она. Давно, видимо, стала замечать что-то неладное. А что мне ей было ответить? Молчание. И непонимающий, чуть встревоженный взгляд, обращенный к матери. Тяжелый вздох. «Я отведу тебя к психологу!» – пригрозила она мне. Что ж, буду ждать. Сомневаюсь, что он поможет.

24.10.2013

Отвратительный был психолог. Ничего не понял. Постоянно ссылался на «особый возраст», говорил, что мне «просто не хватает внимания», «напрасно пытаешься достучаться до других своими выходками». А под конец он и вовсе сказал, что «вытолкну из тебя всю эту дурь, только приходите еще»! Пошел он к дьяволу! Я так и сказала маме: ни ногой больше туда. Ни за что. Не позволю унижать себя какому-то психологу!

Честно, после этого визита моя вера в профессиональную психологическую помощь улетучилась.

01.11.2013

Каждый раз, наблюдая за стекающими по запястью каплями крови, я неистово желаю изрезать себя всю. Чтобы места живого не осталось. Так сказать, подтвердить статус уродки, чтоб его… А еще во всякой алой капельке мне видится огонек. Было бы неплохо, если бы они могли воспламеняться. Подожгла бы себя к чертовой бабушке. Ведь, как ни крути, сгореть лучше, чем угаснуть. Старине Курту понадобился лишь ствол, чтобы размозжить себе череп. Может, одолжить у отца его ружье?.. Не могу уже думать обо всём этом дерьме. Боже, как же больно, блять! Я всю жизнь пыталась сдерживать свой ебаный язык, дабы оставаться хорошей и приятной людям, но на хуй этих людей! Они положили на меня болт, пронзили насквозь, вынудили совать в рот лезвие… Я и в самом деле так сделаю! Порежу себе там всё к ебеням, избавлюсь от сраного языка, который принес всем так много проблем! Я – проблема? Не переживайте, она будет устранена. На хуй меня. И на хуй мир.

04.11.2013

You try to take the best of me – GO AWAY!!!

Не могу уже находиться в этом обществе. Не могу слышать их голоса, не могу доверять никому, не могу, не могу, не могу! Меня разрывает изнутри, кажется, будто чем больше я пытаюсь терпеть, тем больше эти люди сливаются со мной – мне так противно! Что им от меня нужно? Мой мир рушится; мои мечты, надежды, амбиции – всё по пизде. Нет уже моих нервов, нет уже спасения… И самоистязание уже не помогает, оно превращается в тупую боль. Без смысла. Как моя жизнь. Становится ли мне легче после этих записей? Я, блять, не знаю! Ничего не знаю. Хочется разорвать этот дневник, хочется убежать…

I’m gonna run away and never say goodbye! I’m gonna run away and never wonder why!

15.11.2013

Я кое-как завязала с селфхармом. Как же сложно отказаться от зависимости. Но я смогла. Горжусь ли собой? Отнюдь. Теперь боюсь, как бы не появилась какая-нибудь другая вредная привычка. Мама смотрит на меня с недоверием, папа – тоже. И так шаткая идиллия теперь на волоске от разрухи. Они любят меня, это я понимаю, однако… мне легче от этого не становится. Меня словно сильнее стараются запинать в угол и давят, давят, давят… Невыносимо. Какой же тяжелый груз для тринадцатилетней девочки… Наверное, уже поздно писать это, но я всё же должна еще раз попытаться.

Спасите.

Кто-нибудь.

Пожалуйста.

Я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ!

16.11.2013

Я ХОЧУ ЖИТЬ. Больше нет сил что-либо писать.

27.11.2013

Несколько дней назад в Японии четырнадцатилетняя девочка покончила с собой, спрыгнув с крыши в прямом эфире[53]. Прочитав ее историю, мне стало так горестно и больно, что я не спала ночь. Такое чувство, будто я могла бы стать ее подругой. Мы чем-то похожи. Я тоже люблю перебегать дорогу в опасных местах и стоять на краю крыши… Мы могли бы вести стримы вдвоем. Вместе сочинять музыку, дурачиться, читать книжки, сплетничать и слать весь мир куда подальше. Прямо в камеру. Слышишь, мир? Ты ужасен. Случившееся с Ророчан в очередной раз нагоняет на меня страшные мысли. Почему же все так стремятся истребить нас? Даже если они не совсем понимают, что каждым едким словом и действием приближают нас на шаг ближе к концу. А что за конец? Суицид или… Ха-ха. О таком думать не стоит. Нет, Мирай, ты не такая. Не в этой жизни. Я не опущусь до их уровня, я не позволю… Ха-ха… Боже, Ророчан, я так хотела бы помочь тебе… Я так хотела бы с тобой подружиться! И слеза, только что упавшая на твое имя, будет стимулом мне держаться. Слышишь, Ророчан? Ты – мой кумир. Пусть земля тебе будет пухом. А я от своих слов не отказываюсь – Я ХОЧУ ЖИТЬ. И во имя всех оскорбленных и униженных буду следовать этому желанию. Меня не сломать.

12.12.2013

Давно не возвращалась к дневнику. Жить стало чуть-чуть легче. Не знаю почему. Может, это самовнушение, но и на том спасибо. Не буду загружать этим голову. Возможно, меня услышали и дальше всё будет налаживаться, однако шансы малы. По крайней мере, у меня нет ни малейшего предчувствия положительных перемен. Просто теперь я могу хотя бы вдохнуть полную грудь воздуха.

Иногда до сих пор вспоминаю Амелию и Юки. И неожиданно думаю: а вдруг они просто оказались слабы и… бросили меня? Они ведь знали, что́ последует за их уходом. Но всё равно ушли, не оставив после себя ничего. Ни письма, ни сообщения… Кинули меня одну. Одну – на растерзание толпе. Ненавижу одиночество. Ненавижу, когда меня бросают как какую-то игрушку! Мне хочется кричать. Вот какие чувства были у меня тогда. Я всегда стараюсь, чтобы меня полюбили, заметили, но почему, ебаный в рот, почему всё идет не так, как я хочу?! Почему мои мытарства приводят к наихудшему исходу? Неужели я и вправду ненавистна этим миром? Бог, если Ты существуешь, сотри меня, слышишь? Не хочу жить в мире, где я лишняя и существую исключительно, чтобы испытывать бесконечную боль. Жаль только, что аномалии имеют место на Земле… и исчезнуть мне Бог не даст. Увы.

01.01.2014

В Новый год я обнаружила, что мой дневник изменился. Все записи стерлись. Обложка стала твердой, страниц стало в несколько раз больше. «Мирай-разум» словно подменили. Мистика какая-то. Еще вчера я писала сюда неутешительные итоги года, а сегодня пишу о такой странности. Если честно, то это жутко. Может, дневник и вправду подменили? Но кто это мог быть? Мама или папа? Однако, если они знали о моем дневнике, почему не попытались мне помочь? Это не про них. Значит, вариант отпадает. Даже не Рождество ведь! В Санта-Клауса я не верю, в запоздалую доставку – тем более. Какого черта? Ладно. Мне всё равно не к кому обращаться. Так что же я в итоге решила на этот год?

Подумалось мне, что пора бы перестать тупо страдать. Это сложно, да, но я попытаюсь. Просто взять и продолжать жить хоть как-нибудь. Начать радоваться хоть чему-нибудь. Хвататься за жизнь, пока есть возможность. Я сделаю всё, что в моих силах, дабы улучшить свое положение. Говорила это и раньше, но тогда подход был другой. Быть может, сейчас всё будет хорошо? Увидим. Благо, я могу вдохнуть воздуха в легкие.

03.01.2014

Папа начинает меня пугать. Он всё больше напоминает мне себя. Замыкается, ссорится с мамой, задерживается на работе, очень поздно возвращается, уходит раньше, чем мама встает… И продолжает улыбаться мне. Больно смотреть на это. Хоть я и не совсем в ладах с родителями, но их страдания ужасны. Я бы хотела, чтобы отец отдохнул. От всего. Он заслужил это. В конце концов, единственный, кто выражал мне хоть какое-то понимание. Я тоже хочу проявить понимание. Ему надо развеяться. Пусть возьмет отпуск, слетает куда-нибудь… Передать это, конечно же, я не смогу. Страшно. И от этого мне тоже не по себе…

04.01.2014

Не описать словами, что произошло. Отец сорвался сегодня, как бешеный, и сильно поругался с мамой. Я не видела его еще таким злым. Ор продолжался минут пятнадцать. После него он собрал сумку и, потрепав меня по голове, сказал: «Не переживай, милая, я потом вернусь». И покинул дом. Мы с мамой были в шоке. Как потом выяснилось, он собирается улететь в Россию. Устал от всего. Вот как оно. Даже самый сильный человек в моих глазах оказался слабым. Перекинул ответственность на маму. Мне больно. Я начинаю питать к отцу негативные чувства, хотя еще вчера желала ему отдыха, желала бросить всё и перезарядиться или пересобраться. Теперь не знаю, кого ненавижу сильнее: папу или себя…

05.01.2014

Я решила оставить эту ситуацию. Не пытаться ее переварить. Приму это как испытание жизни. Всё же отец пообещал вернуться. А обещания свои он сдерживает. Не стоит из-за этого убиваться, тем более недавно сама сказала, что буду стараться жить с поднятой головой. Так и буду. На удивление, для этого у меня есть решимость. Надолго ли ее хватит?

10.01.2014

С новым подходом действительно чуть полегче. Не сильно, правда, но полегче. По крайней мере, свой внешний вид я потихоньку начала приводить в порядок. И улыбка моя теперь не вызывает сомнений. Это, конечно, ширма. По правде, думаю, вряд ли что-нибудь значительно изменится. Однако дышать мне никто не запрещал. Вдох. Выдох. И мне спокойнее. Пока этого достаточно.

Начала снова задумываться о себе и других. Каково же расстояние между мной и обычным человеком? Между мной и мамой? Папой? Одноклассниками? Кажется, что мы находимся не просто на разных планетах, а в разных галактиках. Я давно потерялась, оторвалась ото всех и улетела далеко-далеко, куда даже воображение людское не может добраться. Мгла окружает, не видно ни звездочки, ни красивой космической пыли – не видно, по сути, ничего, кроме черной пустоты. Я пытаюсь кричать, но звука нет. Слезы испаряются, да и выплакала уже всё, что можно было. Мои потуги бессмысленны.

Есть и такая версия, что я не была выброшена с Земли. Быть может, я изначально уродилась далекой планетой. Но даже если и так, где же мой спутник? Не хочу быть одинокой, так жить невозможно! Если не спутник, то хотя бы космонавт, что впервые ступит на мою поверхность и по-настоящему проникнется мной. А я – им. Какова же вероятность подружиться с землянином? Хочу найти такого. Хочу. Хочу. Хочу. Хочу. Хочу. Хочу. Хочу. Хочу. Хочу. Хочу!

На Земле-то я явно ничтожество, ноль. Но здесь я имею значение. И мой космонавт его заметит! Бросит к чертям землян и станет мирайтянином! И мы будем неразлучны, как Луна и Земля. А впрочем, корректно ли такое сравнение?.. Не знаю. В любом случае я буду ждать своего спутника. Если я была выброшена, он прилетит за мной и никогда больше не покинет. Если же я всегда была планетой, случится то же самое. Мечта. Наверное, она еще дальше от меня, чем я ото всех. Бессмыслица какая-то…

12.01.2014

Сегодня случилось что-то прекрасное. К нам домой пришел один из знакомых моей мамы. Шестнадцатилетний парень. Он показался мне сначала страшным, но потом, когда позвал меня гулять, сразу стал милее. Я переживала очень сильно, смогу ли нормально себя вести. Не помню, когда в последний раз гуляла с кем-то. Однако всё же решилась. И не пожалела. Мне впервые за долгое время кто-то понравился. Не ожидала, что чужой человек пробудит во мне такие чувства. Неужели меня и вправду услышали? И теперь Рэй – мой спутник, мой космонавт, будущий мирайтянин? Кажется, у меня бабочки в животе. Не могла же я влюбиться в него? Ха-ха-ха! Не знаю, правда. Но мне нравится. Я… снова улыбаюсь. Искренне. И смеюсь. Тоже по-настоящему. Ха-ха-ха! Вот же радость… Рэй, пожалуйста, останься со мной. Ты мне нужен.

22.01.2014

Сегодня впервые поговорила с Рэем откровенно. Даже поплакалась. Стало так легко, господи. Никогда мне еще не было так легко, как сегодня! Ощущения незабываемые. Я будто бы начала очищаться. Просто сказка какая-то! Пишу эти строки с улыбкой до ушей. Превосходно. Мне нечего больше сказать, но так и хочется и петь, и радоваться! Господи, спасибо. Я так давно мечтала о таком человеке, как Рэй. Он наконец-то объявился. Мечта сбылась. Спасибо. Я практически счастлива! Неужто терзаниям моим пришел конец?

28.01.2014

Немного боюсь, что отпугну Рэя, как когда-то отпугнула Юки. Да что там немного… Ужасно боюсь! Если буду вываливать на него свои переживания водопадом, то может случиться непоправимое. Даже если он говорит, что всегда выслушает и поможет… у всего есть предел. Нужно уметь сдерживать поток своих мыслей. Я смогу. Искушение рассказывать ему обо всём – эгоизм. Не надо так. Мирай, ты справишься. Всё будет хорошо.

10.02.2014

Я решила, что буду записывать признания в любви на задних страницах дневника. Когда испишу его до того момента, возможно, мне станет легче, ведь увижу слова «Я люблю Рэя». «Люблю», «люблю», «люблю»… и еще страниц десять большими буквами исписаны этим словом. А в конце я пожелала, чтобы с Рэем всё было хорошо. На самой последней страничке. Потому что, в конце концов, что бы ни случилось, это мое искреннее желание – чтобы у единственного близкого мне человека не было проблем. Даже если со мной что-то случится, или я, не дай бог, что-нибудь сделаю или скажу Рэю… Всё это будет не важно. Мои последние слова всегда будут такими: «Хочу, чтобы у моего Рэя всё было хорошо». И тогда я буду счастлива.

Честно, понятия не имею, что будет дальше. Вероятно, я всё же вылечусь благодаря Рэю. Или только сильнее замкнусь в себе в попытках удержать его… Нет. Бред. Перестань, Мирай! Жизнь будет потихоньку идти своим чередом. И я – вместе с Рэем. Да, вот так. Хочу сделать его счастливым. Чего бы мне это ни стоило. Буду стараться изо всех сил. Клянусь. И Бог моей клятвы свидетель.

Примечания

1

Романтическое мгновение, запечатленное во сне героя, нашло свое воплощение во второй части саундтрек-альбома – «Sparkle of Amber Eyes». – Прим. автора.

2

Рэй посылает свой луч молодости в своей заглавной теме в первой части саундтрек-альбома – «Ray of Youth». – Прим. автора.

3

Период Эдо – исторический период в истории Японии, время правления клана Токугава (1603–1868).

4

Норвежский лес / Харуки Мураками. – Москва: Издательство «Э», 2018. – 368 с.

5

Теплота и яркость их совместных прогулок отображена и в первой части саундтрек-альбома – «Bite of Past Real». – Прим. автора.

6

Нежность и трагизм юной души – музыкальный крик Мирай в ее заглавной теме во второй части саундтрек-альбома – «Sorrows of Young Soul». – Прим. автора.

7

В их отношениях можно прочувствовать и щемящую тоску, и какие-то сожаления, ведь они, по сути своей, израненные странники, с личными нарывами на сердце. Это отражено в первой части саудтрек-альбома – «Wounded Wanderers». – Прим. автора.

8

Частичка боли Рэя от потери любимой нашла свое отражение в печальной и задумчивой композиции во второй части саундтрек-альбома – «Voices of the Void», голоса Пустоты, которые никто не слышит. – Прим. автора.

9

Манга – японские комиксы.

10

Ранобэ – это японские лайт-новеллы/легкие романы с иллюстрациями в стиле манги.

11

Отаку – человек, который увлекается чем-либо. За пределами Японии часто так называют людей, чрезмерно увлеченных аниме и мангой.

12

Ханами – праздник цветения сакуры, национальный праздник Японии. Проводится ежегодно в период цветения дерева.

13

Она могла только смотреть (She Could Only Watch) – каково же ей было, насколько это было страшно? Одноименная композиция в первой части саундтрек-альбома постаралась прочувствовать этот кошмар. – Прим. автора.

14

Прошлое было стерто? Мистицизм, нескончаемые сюрпризы нового мира и попытки Рэя все понять – вот, что показывает композиция «Erased Past» из первой части саундтрек-альбома. – Прим. автора.

15

«Врата Штейна» – графическая новелла в жанре научной фантастики.

16

Поколение NEET, или поколение ни-ни – поколение молодых людей, которые в силу различных факторов экономического, социального или политического характера не работают и не учатся.

17

Деятельность сервисов Facebook и Instagram, которыми владеет компания Meta Platforms Inc., признана 21 марта 2022 года Тверским судом города Москвы экстремистской и запрещена на территории России.

18

Японский термин хикикомори, хикки (в данном случае – хиккан) обозначает людей, отказывающихся от социальной жизни и зачастую стремящихся к крайней степени социальной изоляции и уединения вследствие разных личных и социальных факторов. У таких людей часто нет работы, и живут они на иждивении родственников.

19

Сора и Широ – персонажи из серии лайт-новелл (ранобэ) и одноименной аниме-адаптации «Нет игры – нет жизни». Попадают в иной мир, где ключевой фактор выживания, получения статуса и вообще решения проблем – умение играть в различные игры.

20

Димейл – это, по сюжету «Врат Штейна», крайне ограниченное сообщение, которое главные герои отправляли в прошлое с помощью специальной телеволновки, чтобы изменять линию времени.

21

Деятельность сервисов Facebook и Instagram, которыми владеет компания Meta Platforms Inc., признана 21 марта 2022 года Тверским судом города Москвы экстремистской и запрещена на территории России.

22

Сайтама – персонаж из аниме-сериала «Ванпанчмен». Джотаро – персонаж из серии манги и одноименной аниме-адаптации «Невероятные приключения ДжоДжо».

23

Здесь имеется в виду мультипликационный фильм японского режиссера Наоко Ямады «Форма Голоса» – отсылка на конкретную сцену в конце фильма, где главная героиня Секо Нисимия показывает друзьям, как на языке жестов будет слово «балда». – Прим. авт.

24

Холодный и хрустальный миг смерти, исполненный горечи и непонимания, – композиция «Crystal Cold» из второй части альбома является заглавной темой Гарри и затрагивает не только этот фрагмент, но и его характер в целом. – Прим. автора.

25

Теперь у их прогулок и разговоров несколько иной окрас, хотя снежинки неизменно падают на их плечи – композиция «Falling Snowflakes» из первой части альбома демонстрирует некоторые перемены, добавляя неизбывную «радостную» меланхолию. – Прим. автора.

26

Персонажи сериала «Во все тяжкие». Сюжет строится вокруг молодого наркодиллера Джесси Пинкмана и пятидесятилетнего учителя химии, больного раком и решившего на склоне жизни ради семьи начать зарабатывать деньги посредством приготовления метамфетамина в паре с Джесси. Сол Гудман – криминальный адвокат, основные клиенты которого – такие преступники, как главные герои.

27

Один из главных героев романа Маргарет Митчелл «Унесённые ветром». – Прим. ред.

28

Мирай пережила многое, ее прошлое наполнено особым, переворачивающим жизнь с ног на голову трагизмом – «Mirai’s Memories» из второй части саундтрек-альбома поможет проникнуться ее вечной зимой. – Прим. автора.

29

Эндимион – в греческой мифологии – очень красивый юноша.

30

Изысканная романтическая зарисовка сна, в полной мере показывающая чувства героя, является одной из самых прекрасных сцен в романе, и композиция «Scarlet Sky» из второй части альбома позволяет ощутить эту сказку полнее и глубже. – Прим. автора.

31

Деятельность сервисов Facebook и Instagram, которыми владеет компания Meta Platforms Inc., признана 21 марта 2022 года Тверским судом города Москвы экстремистской и запрещена на территории России.

32

Рэй набирается решимости, наблюдая роскошный рассвет. Композиция «Determination» из первой части альбома отлично показывает то воодушевление, которое начинает заполнять героя. Можно сказать, это – рассвет его души. – Прим. автора.

33

Деятельность сервисов Facebook и Instagram, которыми владеет компания Meta Platforms Inc., признана 21 марта 2022 года Тверским судом города Москвы экстремистской и запрещена на территории России.

34

Один из самых дорогих десертов в США.

35

Цундэрэ – японский термин, обозначающий или одновременно враждебное и чрезмерно дружелюбное отношение к кому-либо, или же человека, который язвительно-агрессивно ведет себя с объектом собственной симпатии.

36

В Америке оценки выставляются не цифрами, а буквами, где «А» – отлично, «В» – хорошо, «С» – удовлетворительно, «D» – слабо и «F» – неудовлетворительно. – Прим. ред.

37

Леголас – это персонаж из трилогии «Властелин колец», виртуозно владеет луком.

38

История братьев Фоксуэллов не могла не обзавестись своей музыкальной темой – «Broken Brotherhood» из второй части альбома, местами мягкая, местами надрывная, расскажет эту историю на языке музыки. – Прим. автора.

39

Дальнейшее действие хорошо подсластит композиция «Blade with Blood» из второй части саундтрек-альбома. – Прим. автора.

40

Экшен-сцена так же не осталась без внимания автора и композитора – «Cold Howling» из первой части, за исключением лирического вступления длиной в 57 секунд, прекрасно сопровождает перестрелку. – Прим. автора.

41

«Memento mori» – «помни о смерти» (лат.). Так называется заглавная тема Адама во второй части саундтрек-альбома к роману. – Прим. автора.

42

УБН – Управление по борьбе с наркотиками.

43

Игра слов: фамилия Ratring с английского переводится как «крысиное кольцо».

44

Сёги – японская настольная логическая игра шахматного типа.

45

Еще один раскол. Еще одна потерянная жизнь. Композиция «Lost Life» из второй части альбома – лирическая, каждая нота в ней раскрывает боль от жизни в иной реальности, которую Рэй не выбирал. – Прим. автора.

46

«Тайна кровавого розового» (Mystery of Blood Pink) – композиция из первой части альбома, посвященная внутреннему миру той Мирай, которая не познакомилась с Рэем в 2014 году. Сошла ли она с ума? Или, быть может, просто поняла некую правду?.. – Прим. автора.

47

«Крик в тишине», или «Кричащая тишина» (Scream in Silent) – еще одна композиция из второй части альбома, относящаяся к Рэю. Это его катарсис, очередная попытка достучаться до мира. Весь опыт смерчем проносится перед глазами – что же и когда пошло не так? – Прим. автора.

48

«Слабый», или же Faint, – песня группы Linkin Park, олицетворяющая события, происходящие с Мирай. Само по себе слово «слабый» также коррелирует с одной из идей романа. – Прим. автора.

49

Пожалуй, самая лирическая композиция, написанная для романа, – «Universe in Me» из первой части альбома рассказывает всю историю Мирай, от первого воя души до эха ее увядающего голоса. – Прим. автора.

50

Анатман – означает отсутствие любых нетленных начал как во всех существах, так и во всей Вселенной. В данном фрагменте – буквально отречение от реальности.

51

Вот и финал. Прекрасно его дополняют композиции «When the Sky Turns Pink» и «Frozen Flower» из второй части саундтрек альбома. Вторая является заглавной темой первых двух глав. Каждый из героев – это замороженный цветок, которому просто нужно немного тепла и заботы, чтобы превратиться в истинную красоту. – Прим. автора.

52

Деятельность сервисов Facebook и Instagram, которыми владеет компания Meta Platforms Inc., признана 21 марта 2022 года Тверским судом города Москвы экстремистской и запрещена на территории России.

53

Ророчан – 14-летняя девочка, ставшая известной после того, как 24 ноября 2013 года спрыгнула с крыши своего 13-этажного дома во время прямой трансляции. Ее родители постоянно были на работе, на дочь времени не хватало, а в школе с окружением дела не сложились. Зрители стрима постоянно давили на нее, хотели, чтобы она покончила с собой и прославилась своей смертью. После всех призывов и оказываемого давления со стороны зрителей и в надежде, что она умрет легендой, девочка совершила самоубийство.

Content

Марат Мусабиров
Жди меня, когда небо окрасится в розовый

От автора

Предисловие

Часть первая Пролог

Глава первая Розовое небо

Глава вторая Волнение юности

Глава третья Исчезновение Мирай Прайс

Часть вторая Стирание эффекта бабочки

Глава четвертая Родная незнакомка

Глава пятая Во все тяжкие

Глава шестая Мирай

Глава седьмая Встреча

Глава восьмая «Голубой период»

Глава девятая Падение Феникса

Глава десятая Холодный розовый

Часть третья Аномалия

Глава одиннадцатая Memento mori и пойманная крыса

Глава двенадцатая Катарсис

Глава тринадцатая «Слабый» и эпиграф к человеческому упрямству

Часть четвертая Эпилог

Глава последняя Мираж былой любви: фатализм и вечность

Послесловие

Послесловие

Послесловие

Дневник Мирай-разум

Глава дополнительная Ее одиночество (вырезки из дневника «Мирай-разум»)

Примечания