Дэвид Маклеллан

Карл Маркс. Человек, изменивший мир. Жизнь. Идеалы. Утопия

Посвящается Натаниэлю, Мадлен, Томасу, Рафаэлю, Артуру, Изольде и Эльзе Мод

David McLellan

KARL MARX

A Biography

Опубликовано с согласия The Peters Fraser and Dunlop Group Ltd и The Van Lear Agency LLC

Перевод с английского Валентина Фролова

Научный редактор: Космидис Х.Г., магистр истории

© David McLellan 1973, 1995, 1996, 2006

© Фролов В.И., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2020 КоЛибри®

«Карл Маркс» Дэвида Маклеллана – это образец биографического исследования. Мы можем лишь горячо приветствовать переиздание этой превосходной работы.

Эрик Хобсбаум, профессор Лондонского университета,

автор книг «Эпоха крайностей» и «Разломанное время»

Наиболее подробное исследование жизни и творчества Маркса.

Террелл Карвер, британский политолог,

профессор Бристольского университета

Авторитетное и тщательное воссоздание жизни и идей Маркса… Несомненно лучшая биография великого человека.

Sunday Times

Маклеллан заполнил пробел в исследованиях Маркса… Он создал наиболее современную, подробную и надежную биографию философа.

New Society

Ясное и увлекательное исследование жизни Карла Маркса, а также блестящее изложение интерпретаций марксизма.

Library Journal

Отлично написанное и – в отличие от работ самого Маркса – очень понятное исследование.

The Times

Маклеллан с невероятной ясностью открывает для читателей Маркса.

The Guardian

Предисловие к четвертому изданию

Для нового издания я совсем немного поправил текст, а вот примечания расширил значительно. Также разросся и библиографический список.

Д. М.

Кентербери, 2005 г.

Предисловие к третьему изданию

К этому изданию я добавил небольшое послесловие о том, как наше представление о Марксе было сформировано событиями XX века, а также обновил библиографию.

Д. М.

Предисловие к первому изданию

Полномасштабной биографии Маркса, охватывающей все аспекты его жизни, на английском языке не было со времен перевода книги Меринга, впервые опубликованной на немецком языке в 1918 году. С тех пор произошло два события, которые оправдывают необходимость новой попытки: во-первых, была опубликована переписка Маркса и Энгельса без купюр, а также множество других писем, касающихся деятельности Маркса; во-вторых, некоторые из важнейших работ Маркса были опубликованы только в 1930-х годах, и они значительно меняют картину его интеллектуального наследия.

Многие работы о Марксе явно пострадали от неумолимых ударов политической конъюнктуры. Очевидно, что невозможно претендовать на абсолютно «нейтральный» рассказ о жизни кого бы то ни было – тем более Маркса. Существует огромное количество материалов о Марксе, и сам процесс отбора подразумевает определенную точку зрения. Я попытался написать книгу sine ira et studio[1] и представить читателю достаточно сбалансированную картину. Поэтому я в значительной степени опирался на цитаты и писал с сочувственно-критической точки зрения, избегая крайностей агиографии[2] и очернительства.

Книга рассчитана на широкий круг читателей, и я попытался полностью охватить три основных аспекта жизни Маркса – личный, политический и интеллектуальный. При рассмотрении последнего аспекта мне пришлось включить некоторые довольно трудные отрывки, особенно во второй половине первой и второй глав и в начале шестой главы. Однако эти отрывки необходимы для точной оценки Маркса как мыслителя.

Я благодарен доктору Р. Д. Маклеллану, доктору Брайену Харрисону и господину Тейлору, которые прочитали часть рукописи и внесли множество полезных предложений; особую благодарность я выражаю доктору Томасу, чье неподражаемое чувство стиля оставило свой отпечаток практически на каждой странице книги. Оставшиеся недочеты, конечно, не их вина.

Д. М.

Кентербери, Кент

Декабрь 1972 г.

Хронологическая таблица

Работы Маркса, не опубликованные при жизни, обозначены курсивом

Генеалогическое древо

Схема «Экономики» Маркса

Запланированные работы – прямым шрифтом; написанные, но не опубликованные при жизни Маркса – курсивом; опубликованные при жизни Маркса – курсивом и полужирным.

1. Трир, Бонн, Берлин

Я чувствую, как меня внезапно охватывает сомнение, и я спрашиваю себя, согласно ли твое сердце с умом и порывами духа, открыто ли оно для нежных чувств, которые здесь, на земле, – глубочайший источник утешения для чувствительной души; я гадаю, является ли тот особенный демон, которому столь явно поддалось твое сердце, Духом Божьим или Фаустовым. Я спрашиваю себя – и это не последнее из сомнений, терзающих мое сердце, – познаешь ли ты когда-либо простое счастье и семейные радости и осчастливишь ли тех, кто тебя окружает?

Генрих Маркс, из письма сыну[3]

I. Детство

Начнем с известного, но от этого не менее изумительного факта: Карл Маркс, которого столь многие рабочие движения нашей эпохи называют своим учителем и непогрешимым наставником в деле революции, провел детские годы в комфортабельном доме представителей среднего класса. Впрочем, в значительной степени он действительно олицетворяет свое учение о том, что человек обусловлен социально-экономическими обстоятельствами. Немецкий город, в котором он вырос, дал ему вкус давних исторических традиций и в то же время позволил близко соприкоснуться с мрачными реалиями отсталой Германии той поры. Будучи еврейской по происхождению, протестантской по необходимости, его семья, жившая при этом в католической части страны, не могла чувствовать себя полностью интегрированной в общество. В личной жизни Маркса чувство отчуждения усилилось и в дальнейшем, когда он не смог получить должность преподавателя в университетской системе, в которой для инакомыслящих интеллектуалов места не было.

Маркс родился в Трире 5 мая 1818 года. Этот городок с населением около 15 000 человек – старейший в Германии [1], а также один из самых красивых. Он расположен в долине реки Мозель, притока Рейна, окружен виноградниками и утопает в зелени, почти на средиземноморский лад. Под именем Augusta Treverorum город считался северным Римом и служил штаб-квартирой самой могущественной из римских армий. Ворота Порта-Нигра, в тени которых (в буквальном смысле) вырос Маркс, и огромная базилика IV века – вечные памятники имперской славы Трира. В Средние века город был резиденцией князя-епископа, чьи земли простирались до Меца, Туля и Вердена. Говорили, что в нем было больше церквей, чем в каком-либо ином немецком городе сопоставимого размера. В Трире Маркс на всю жизнь приобрел не только рейнский акцент, но и, что еще важнее, беззаветную страсть к истории. Впрочем, не один древнеримский город повлиял на него: во время Наполеоновских войн вместе с остальной частью Рейнской области Трир был аннексирован Францией и достаточно долго управлялся в соответствии с принципами Французской революции, в результате чего пропитался вкусом к свободе слова и конституционной вольнице, нехарактерным для остальной Германии[4]. После присоединения Рейнской области к Пруссии в 1814 году в городе вспыхнуло недовольство. Трир не был промышленно развит, и его жители являлись в основном чиновниками, торговцами и ремесленниками. Их деятельность главным образом была связана с виноградниками, но из-за таможенных нововведений и внешней конкуренции дело пошло на спад. Из-за безработицы и высоких цен ухудшилась ситуация с проституцией, увеличилось число нищих. Многие уехали. Более четверти населения города жило исключительно за счет общественной благотворительности.

Поэтому неудивительно, что Трир стал одним из первых городов в Германии, где пустили корни французские идеи утопического социализма. Архиепископ был вынужден лично осудить воззрения Сен-Симона с кафедры. При этом учение Фурье активно продвигал Людвиг Галль, секретарь городского совета, который постоянно обращал внимание на растущее неравенство и, следовательно, противостояние между богатыми и бедными[5].

Маркс был тем более предрасположен к критическому взгляду на общество, что он являлся выходцем из среды, поневоле лишенной возможности полноценного участия в общественной жизни. Ведь трудно было бы найти человека с более еврейским происхождением, чем Карл Маркс [2]. Фамилия Маркс – сокращенная форма имени Мордехай, позже измененного на Маркус. Его отец, Генрих Маркс, родился в 1782 году, став третьим сыном Майера Галеви Маркса, который получил должность раввина Трира после смерти своего тестя, а передал ее своему старшему сыну Самуэлю (дяде Карла), умершему в 1827 году. Среди предков Майера Галеви Маркса было много раввинов, выходцев из Богемии, а его жена имела еще более выдающееся происхождение: она являлась дочерью Мозеса Львова, раввина в Трире, отец и дед которого также были раввинами в том же городе. Отец Мозеса, Хешель Львов, избранный раввином Трира в 1723 году, вел переписку с ведущими еврейскими деятелями своего времени и был широко известен как бесстрашный борец за правду. Говорили, что ни одно важное решение в еврейском мире не принималось без предварительной консультации с ним. Отец Хешеля, Арон Львов, также был раввином в Трире, а затем переехал в Вестхофен в Эльзасе, где занимал пост раввина в течение 20 лет. Отец Арона Львова, Мозес Львов, происходил из Лемберга (немецкое название Львова) в Польше, и среди его предков были Меир Каценеленбоген, глава талмудической школы в Падуе в XVI веке, и Авраам Галеви Минц, раввин в Падуе, отец которого покинул Германию в середине XV века из-за преследований. Фактически почти все раввины Трира начиная с XVI века были предками Маркса [3].

О родословной матери Карла, Генриетты, известно меньше, но похоже, она была не менее близка к раввинской традиции, чем ее супруг. Дочь Исаака Прессбурга, раввина из Неймегена, она происходила из Нидерландов. По словам Элеоноры (дочери Карла), в семье ее бабушки «сыновья на протяжении веков были раввинами» [4]. В письме к голландскому социалисту Полаку Элеонора замечала: «Странно, что полунидерландское происхождение моего отца так малоизвестно <…> Фамилия моей бабушки была Прессбург, и она принадлежала к старой венгерской еврейской семье. Ее семья, оказавшаяся в Нидерландах после изгнания, стала известна, как я уже говорила, под именем Прессбург[6] – буквально по городу, из которого они приехали» [5].

Отец Маркса был удивительным образом не подвержен влиянию многовековой традиции строгой иудейской ортодоксии. Он рано порвал с семьей, от которой, по его словам, не получил ничего, «кроме, если быть честным, любви моей матери» [6], и часто рассказывал сыну об испытаниях, через которые ему пришлось пройти в начале пути. К моменту рождения Карла он служил адвокатом в Высоком апелляционном суде Трира. Также он практиковал в окружном суде Трира и был удостоен звания Justizrat (советник юстиции). В течение многих лет он был председателем ассоциации городских юристов и занимал уважаемое положение в обществе, хотя в основном ограничивался общением с коллегами.

Хотя на его убеждения еврейское воспитание, по-видимому, повлияло мало, «обращение» Генриха Маркса в христианство было сделано исключительно из соображений дальнейшего движения по карьерной лестнице [7]. Наполеоновские законы предоставили евреям Рейнской области определенные права, но при этом был установлен строгий контроль над их коммерческой деятельностью. После передачи Рейнской области Пруссии Генрих Маркс направил новому генерал-губернатору меморандум, в котором почтительно просил отменить законы, распространявшиеся исключительно на евреев. Он говорил о своих «единоверцах» и полностью отождествлял себя с еврейской общиной. Но меморандум остался без ответа. Евреям не повезло: в 1818 году был издан декрет, сохранивший наполеоновские законы в силе на неограниченный срок, а двумя годами ранее прусское правительство решило, что и Рейнская область должна подчиняться законам, действовавшим в Пруссии с 1812 года. Эти законы, предоставляя евреям равные с христианами права, тем не менее оговаривали, что на государственной службе они могут оказаться только после особой королевской санкции. Председатель провинциального Верховного суда фон Сите в апреле 1816 года совершил инспекционную поездку по Рейнской области и побеседовал с Генрихом Марксом, который произвел на него впечатление «человека обширных знаний, очень трудолюбивого, четко выражающего свои мысли и абсолютно честного». В результате он рекомендовал оставить Генриха Маркса и еще двух еврейских чиновников на занимаемых ими постах. Но прусский министр юстиции был против исключений, и Генрих Маркс был вынужден сменить вероисповедание, чтобы не остаться, по выражению фон Сите, «без хлеба». Он решил стать протестантом – хотя в Трире было всего около 200 протестантов, – и был крещен в августе 1817 года [8]. Именно в этот период он сменил свое имя на Генрих, до того его звали Хешелем.

Мать Маркса – для нас фигура менее ясная, – похоже, была в большей степени привержена иудейским верованиям, чем его отец. При крещении детей в 1824 году (старший сын, Карл, был уже в том возрасте, когда можно было идти в школу) ее вероисповедание было указано как иудейское с оговоркой, что она согласна на крещение своих детей, но хотела бы отложить собственное крещение из-за родителей. Ее отец умер в 1825 году, и в том же году она была крещена. Немногие сохранившиеся письма написаны на упрощенном немецком языке без простановки знаков препинания. Тот факт, что ее письма, адресованные даже голландским родственникам, были написаны на немецком, свидетельствует о том, что в доме родителей она говорила на идише. Будучи очень привязана к своей семье, в Трире она всегда чувствовала себя чужой. Немногие сохранившиеся свидетельства представляют ее как простую, необразованную, трудолюбивую женщину, чей кругозор почти полностью ограничивался семьей и домом, довольно беспокойную и склонную к причитаниям и мрачному морализаторству. Вполне возможно, что Генриетта Маркс поддерживала в семье определенные еврейские обычаи и взгляды.

Невозможно с точностью оценить влияние на Маркса этой крепкой семейной традиции. «Традиции всех ушедших поколений, как гора, нависают над разумом живущих» [9], – писал он позднее. Еврейство, прежде всего в то время, не было чем-то, от чего легко отмахнуться. Генрих Гейне и Мозес Гесс[7], близкие друзья Маркса, от иудаизма отказались: один по культурным соображениям перешел в протестантизм, другой был убежденным атеистом, но оба до конца жизни сохранили еврейское самосознание. Даже младшая дочь Маркса, Элеонора, хотя и была еврейкой лишь наполовину, постоянно и с некоторой вызывающей гордостью заявляла на рабочих собраниях в лондонском Ист-Энде: «Я – еврейка» [10]. Положение евреев в Рейнской области, где они часто становились козлами отпущения за растущую бедность крестьян, благоприятствовало усилению их коллективного самосознания. Хотя гражданское равенство было достигнуто в соответствии с наполеоновскими законами, вступление в Священный союз и его политика «христианского государства» неизбежно влекли за собой антисемитизм, поскольку религиозные евреи исповедовали чуждую веру и многие из них претендовали на то, чтобы быть отдельным народом. В процессе самой ожесточенной полемики, в которую Маркс вступал, например, с философами Арнольдом Руге, Пьер-Жозефом Прудоном, Михаилом Бакуниным и Евгением Дюрингом, его еврейство было неизменным ингредиентом. Вопрос о том, обладал ли сам Маркс антисемитскими наклонностями, вызывает много споров: разумеется, поверхностное прочтение его памфлета «К еврейскому вопросу» на это указывает [11], а его письма содержат бесчисленное количество уничижительных эпитетов в адрес евреев [12], но это не дает оснований для обвинения в устойчивом антисемитизме. Некоторые марксоведы считают, что нашли ключ к системе идей Маркса в его корнях; но хотя некоторые его идеи – и даже образ жизни – имеют отголоски пророческой традиции, сама эта традиция является более или менее частью западного интеллектуального наследия; и было бы чересчур опрометчиво сводить идеи Маркса к секуляризованному иудаизму [13].

Типично еврейские убеждения, конечно, не соответствовали общим взглядам отца Маркса. По словам Элеоноры, он был «пропитан свободными французскими идеями XVIII века о политике, религии, жизни и искусстве» [14]. Он полностью разделял взгляды французских рационалистов XVIII столетия c их безграничной верой в силу разума для объяснения и улучшения мира. Эти французские интеллектуалы сглаживали догматический рационализм классических метафизиков, таких как Лейбниц, британским эмпиризмом Локка и Юма. Они верили в возможность доказать, что люди от природы добры и все одинаково разумны; причина же человеческих несчастий – обыкновенное невежество, вызванное отчасти неудачными материальными обстоятельствами, а отчасти намеренным подавлением или искажением истины со стороны власть имущих, гражданских или религиозных, в чьих очевидных интересах было увековечить обман, в котором пребывало человечество. Одним из основных средств разрушения такого положения дел было образование; другим – изменение материальных условий.

По сохранившимся письмам видно, что Генрих Маркс действительно был, по словам его внучки Элеоноры, «настоящим французом XVIII века, знавшим наизусть Вольтера и Руссо» [15]. Его религией был поверхностный и морализаторский деизм: Эдгар фон Вестфален, будущий шурин Карла Маркса, описывал Генриха Маркса как «протестанта в духе Лессинга» [16]. Его взгляды на жизнь прекрасно выражены в совете, данном Карлу: «Хорошая опора для морали – это простая вера в Бога. Вы знаете, что я меньше других похож на фанатика. Но рано или поздно человек испытывает настоящую потребность в вере, и в жизни бывают минуты, когда даже тот, кто отрицает Бога, вынужден против своей воли молиться Всевышнему <…> каждый должен подчиниться тому, во что верили Ньютон, Локк и Лейбниц» [17].

Генрих Маркс также был тесно связан с рейнским либеральным движением. Он был членом литературного общества «Трирский казино-клуб», основанного во время французской оккупации и названного так по месту проведения собраний. Либеральное движение набрало силу после революции 1830 года во Франции, и в 1834 году (когда Карлу было 16 лет) клуб устроил ужин в честь либеральных депутатов из Трира, заседавших в Рейнском парламенте. Этот ужин – часть кампании за более представительные конституции – был единственным, проведенным в Пруссии, хотя многие подобные мероприятия проводились в непрусских районах Германии. Хотя Генрих Маркс действовал чрезвычайно активно как один из пяти организаторов этого политического ужина, тост, предложенный им, был характерно умеренным и почтительным. Ближе всего к требованиям либералов он подошел, пылко поблагодарив Фридриха Вильгельма III, «великодушию которого мы обязаны первыми институтами народного представительства». В заключение он сказал: «Давайте с уверенностью предвидеть счастливое будущее, ведь оно находится в руках благосклонного отца, справедливого монарха. Его благородное сердце всегда доброжелательно отнесется к оправданным и разумным желаниям своего народа» [18]. Затем было спето несколько революционных песен, и в полицейском рапорте отмечено, что Генрих присоединился к пению. Ужин вызвал гнев в правительственных кругах, который усилился после более радикальной демонстрации, состоявшейся две недели спустя, в годовщину основания Казино-клуба, когда была исполнена «Марсельеза» и поднят триколор. Прусское правительство сделало строгий выговор губернатору провинции и взяло Казино-клуб под усиленный полицейский надзор. Генрих Маркс присутствовал на той второй демонстрации, но на сей раз воздержался от участия в пении: он не был франкофилом и ненавидел то, что он называл «безумной идеологией» Наполеона [19]. Хотя его либеральные идеи всегда были смягчены некоторым прусским патриотизмом, Генрих Маркс испытывал сочувствие к правам угнетенных, что не могло не оказать влияния на его сына [20].

У семьи Маркс имелось достаточно денег для безбедного существования. Родители Генриха были бедны, и, хотя его жена принесла изрядное приданое, он стал, что называется, кузнецом своего счастья. Маркс появился на свет в превосходно выстроенном трехэтажном особняке, двор которого был окружен галереей [21]. Однако Генрих арендовал только две комнаты на первом этаже и три на втором, в которых он разместил семь человек, а также занимался юридической практикой. Через полтора года после рождения Карла семья купила другой дом в Трире и переехала в значительно меньший, чем предыдущий, но с десятью комнатами и флигелем на территории [22]. У Марксов было две служанки, а также имелся виноградник недалеко от города. Тем не менее низкий подоходный налог, который платил Генрих Маркс, и некоторые его высказывания в письмах к сыну (он призывал Карла отправлять несколько писем вместе с посылкой, так как это дешевле) позволяют предположить, что денег в семье было немного [23].

В семье Маркса было девять детей, Карл родился третьим, но старший, Мориц Давид, умер в возрасте четырех лет через год после рождения Карла, так что Карл занял место старшего сына. К старшей сестре Софи он был особенно привязан в детстве. Позже она вышла замуж за юриста и жила в Маастрихте в Голландии. Два младших брата Маркса рано умерли от туберкулеза, как и две его сестры. Из двух оставшихся сестер Луиза вышла замуж за голландца и переселилась вместе с ним в Кейптаун, а Эмилия вышла замуж за инженера и жила в Трире. Бóльшая часть скудных сведений о детстве Маркса получена от его сестер, которые рассказывали своей племяннице Элеоноре, что в детстве Маркс был «ужасным тираном для своих сестер, гонял их, играя в “лошадки”, по Маркусбергу в Трире на полной скорости – и, что еще хуже, настаивал на том, чтобы они ели “пирожки”, которые он делал из грязевого теста еще более грязными руками. Но они терпели “езду” и ели “пирожки” без ропота, ради историй, которые Карл рассказывал им в награду за их послушание» [24].

До 12 лет Маркс, вероятно, получал домашнее образование. Последующие пять лет (1830–1835) он посещал гимназию в Трире, которая ранее была иезуитской школой, а затем носила название гимназии имени Фридриха Вильгельма. Здесь он получил традиционное гуманистическое образование. Либеральный дух Просвещения был привнесен в школу покойным трирским курфюрстом Клеменсом Венцеславом, который принял принципы своего предшественника и попытался примирить веру и разум с кантовской точки зрения. Для борьбы с невежеством духовенства он превратил школу в своего рода малую семинарию. Во время французской оккупации она опустилась до очень низкого уровня, но после аннексии Рейнской области была реорганизована и набрала несколько очень талантливых преподавателей [25]. Главное влияние на школу оказал ее директор Гуго Виттенбах, учитель истории Карла и друг семьи Маркс. Он произвел благоприятное впечатление на Гёте как «адепт кантовской философии» [26] и принял участие в основании Казино-клуба. После большой демонстрации в Гамбахе в поддержку свободы печати в 1832 году за Виттенбахом был установлен полицейский надзор, а в школе был произведен обыск: у учеников были найдены экземпляры гамбаховских речей и антиправительственной сатиры. В результате «дела Казино» в 1834 году, когда Карл Маркс учился в школе четвертый год, учитель математики был обвинен в материализме и атеизме, а учитель древнееврейского – в том, что присоединился к революционным песням. Самому Виттенбаху грозило увольнение, но в итоге в противовес преобладающему либерализму к нему был приставлен реакционный помощник Лёрс. Об отношении Карла Маркса к этому делу можно судить по жалобе, направленной ему отцом, на то, что он и еще один ученик, уходя из школы, умышленно проявили пренебрежение к Лёрсу, простившись со всеми учителями, кроме него [27].

Среди одноклассников Карла Маркса четыре пятых составляли католики, большинство – выходцы из низшего среднего класса, сыновья кожевников и ремесленников. Говорят, что Карла «одновременно любили и боялись его товарищи, любили за то, что он всегда был готов к мальчишеским шалостям, и боялись за ту легкость, с которой он сочинял сатирические стихи и пасквили на своих врагов» [28]. В письме к Энгельсу, писанном много позже, он пренебрежительно отозвался о «плотных и великовозрастных» «деревенских мужланах, которые готовились к поступлению в католическую семинарию и в большинстве своем жили на стипендии» [29]. Маркс не завел прочных дружеских отношений в школе, хотя и проникся симпатией к одному из сверстников, своему будущему шурину Эдгару фон Вестфалену, которого его сестра Женни называла «кумиром детства и юности».

Успеваемость учеников была невысокой, и половина из них не сдала итоговый экзамен. В интеллектуальном плане Маркс стоял выше среднего, хотя и не являл собой ничего выдающегося, занимая восьмое место в классе из 32 человек. Он был одним из самых младших в своем классе, где средний возраст учеников к окончанию школы составлял около 20 лет. Больше всего внимания в школе уделялось языкам, и Маркс хорошо знал латынь и древнегреческий, удовлетворительно – религию, слабо – французский и математику, а историю (как ни странно) – слабее всех [30]. Самые ранние из сохранившихся документов, написанных рукой Маркса, – три сочинения для Abitur, выпускного экзамена в немецкой школе. Эссе об императоре Августе малоинтересно. Однако в сочинении на тему «Религия» и сочинении по немецкому языку уже проявляется индивидуальность: оба наполнены идеализмом и энтузиазмом в стремлении к развитию личности путем отказа от власти и самоотверженной работы на благо всего человечества. Темой религиозного эссе была «демонстрация на примере Евангелия от Иоанна, главы 15, стихов 1—14, причины, природы, необходимости и последствий союза верующих с Христом»[8] [31]. Маркс начал с того, что история и «великий учитель человечества» показывают нам следующее: начиная с глубокой древности человеческая природа всегда пыталась подняться на более высокий нравственный уровень. Таким образом, история человечества учит нас необходимости единения с Христом. Кроме того, когда мы рассматриваем историю отдельных людей и природу человека, сразу же видим искру божественного в его груди, энтузиазм к добру, стремление к знаниям, желание истины [32]. Хотя на эти природные инстинкты накладывались греховные желания, союз верующих с Христом мог преодолеть их и дать «счастье, которое напрасно ищут эпикурейцы[9] в своей простой философии и более глубокие мыслители и которое может познать только тот, кто безоговорочно и по-детски привязан к Христу, а через него к Богу, и которое делает жизнь прекраснее и возвышеннее» [33]. Эссе было написано проникновенно и не без слащавой набожности, но имело в основном рациональную структуру, объясняя, что появление христианства было необходимо для полного нравственного развития человечества. У Маркса здесь очень отстраненный и бесцветный деистический взгляд, схожий с представлениями его отца и пастора Йозефа Киппера, который вел религиозное обучение в школе и конфирмовал Маркса в марте 1834 года[10]. Киппер также возглавлял небольшой протестантский приход в Трире и дружил с Генрихом Марксом. Его особенно интересовали этические вопросы, а подход к религии, сформировавшийся под сильным влиянием Канта, заключался в том, что религия является лучшим средством воспитания в людях «истинной человечности». Киппер основывал свое учение на личности Христа и на Библии и, находясь под сильным влиянием рационалистических элементов, избегал какого-либо сектантства [34]. Эссе Маркса во многом отражало подход его учителя, который высоко оценил его – хотя и сделал оправданный комментарий, что «сущность указанного союза не рассмотрена, а причина его возникновения описывается односторонне» [35].

Сочинение по немецкому языку, озаглавленное «Размышления молодого человека о выборе профессии», отличалось большей оригинальностью [36]. Идея Маркса заключалась в том, что, хотя выбор профессии не может быть полностью произвольным, именно свобода выбора отличает человека от животных. Не следует поддаваться честолюбию или сиюминутному энтузиазму: «Важно использовать предоставленную возможность работать на благо человечества, не увлекаясь при этом абстрактными истинами». Эссе заканчивалось проникновенным заявлением о вере в ценность жизни, пожертвованной ради блага человечества. По теме и структуре эссе во многом совпадает с работами учеников Маркса. В его основе лежат идеи гуманистического идеала немецкого Просвещения и классического периода – полное развитие личности и полное развитие сообщества людей, находящихся во взаимозависимости [37]. В эссе Маркса нет и следа трансцендентного Бога: слова Бог, природа и творение взаимозаменяемы, а процесс истории имманентен. Маркс начал свое сочинение так:

«Всякому животному природа определила его область деятельности, и оно покорно ее принимает, не пытаясь выйти за ее границы и даже не помышляя о том, что за ними что-либо есть. Человеку божественность тоже дала задачу улучшать человечество и самого себя, но оставляет за собой право искать средства, с помощью которых он должен достичь этой цели, оставляет за ним право выбрать наиболее подходящее положение в обществе, с помощью которого он сможет наилучшим образом возвысить и себя, и общество. Этот выбор дает огромное преимущество перед другими существами, но в то же время может оказаться поступком, который разрушит всю жизнь человека, погубит все его планы и обречет на страдания» [38].

Каждому человеку было отведено свое предназначение в жизни, которое подсказывал «тихий, но верный» внутренний голос сердца. Легко заблудиться в амбициях и желании прославиться, поэтому необходимо внимательно следить за тем, для чего человек действительно предназначен. После того как все факторы будут взвешены, следует стремиться к выбранной стезе. «Но мы не всегда можем выбрать тот род деятельности, к которому, по нашему мнению, у нас есть призвание. Наши социальные отношения в какой-то степени уже начали формироваться, прежде чем мы смогли их определить» [39]. Это высказывание называют первым зародышем более поздней теории исторического материализма Маркса [40]. Однако мысль о том, что человеческая деятельность постоянно ограничена предварительно структурированной средой, по крайней мере, столь же стара, как идеи Просвещения и философов-энциклопедистов. Было бы удивительно, если бы даже зародыш исторического материализма уже присутствовал в голове 17-летнего школьника. Было бы ошибкой думать, что в своих ранних работах Маркс ставил вопросы, на которые впоследствии даст ответы: его поздние работы, появившиеся после огромного влияния на него Гегеля и гегельянской школы, содержали совсем другие вопросы – и, соответственно, совсем другие ответы. В любом случае последующие фрагменты эссе с упоминанием физических или умственных недостатков показывают, что Маркс здесь просто имеет в виду, что при выборе профессии нужно учитывать свои обстоятельства.

Далее Маркс рекомендует выбирать такую карьеру, которая приносит человеку как можно больше пользы, позволяя ему достичь положения, «основанного на идеях, в истинности которых мы полностью убеждены, которое открывает наибольшее поле для работы на благо человечества и приближает к всеобщей цели, для которой каждая должность есть лишь средство, – совершенству» [41]. Именно эта идея совершенства должна прежде всего определять выбор карьеры, при этом всегда следует помнить, что «призвания, которые не связаны с жизнью, а имеют дело скорее с абстрактными истинами, наиболее опасны для молодежи, чьи принципы еще не выкристаллизовались, чьи убеждения еще не тверды и непоколебимы, хотя в то же время они кажутся самыми возвышенными, когда глубоко пустили корни в груди и когда мы можем пожертвовать жизнью и всеми стремлениями ради идей, которые в них покоятся» [42].

Здесь же исследователи пытались обнаружить зародыш более поздней идеи Маркса о «единстве теории и практики» [43]. И опять же, это означает, что в эссе Маркса можно прочитать гораздо больше, чем там есть. Маркс имел в виду лишь то, что к профессиям, связанным с абстрактными идеями, следует подходить с особой осторожностью, поскольку «они могут сделать счастливым того, кто к ним призван; но они губят того, кто берется за них спешно, без размышлений, повинуясь моменту» [44]. Проблема была прежде всего практической, а вовсе не поставленной в терминах теорий.

Эссе завершается пышным отрывком, демонстрирующим чистый, юношеский идеализм:

«История называет величайшими людьми тех, кто облагораживает себя, работая на благо всеобщего. Опыт восхваляет как самого счастливого того, кто осчастливил больше людей. Сама религия учит, что идеал, к которому мы все стремимся, пожертвовал собой ради человечества, и кто осмелится оспаривать такое утверждение?

Когда мы выбрали призвание, в котором можем внести наибольший вклад в развитие человечества, бремя не может нас согнуть, потому что это всего лишь жертва для всех. Тогда мы не испытываем скудной, ограниченной, эгоистической радости, но наше счастье принадлежит миллионам, наши дела живут тихо, но бесконечно плодотворно, и сияющие слезы благородных людей будут орошать наш прах» [45].

Эссе было отмечено Виттенбахом, который оценил его как «довольно хорошее» и похвалил Маркса за богатство идей и хорошую организацию, хотя справедливо покритиковал «преувеличенное стремление Маркса употреблять редкие и образные выражения» [46].

Увлеченность чрезмерной образностью и любовь к поэзии, которые Маркс проявил в первые годы учебы в университете, усилились благодаря его дружбе с бароном фон Вестфаленом, который, после дома и школы, стал третьим источником влияния на юного Маркса. Людвиг фон Вестфален был на 12 лет старше Генриха Маркса. Он родился в 1770 году в семье, которая только что получила дворянство. Его отец, Филипп фон Вестфален, честный, прямолинейный и чрезвычайно способный представитель растущего среднего класса Германии, был личным секретарем герцога Брауншвейгского во время Семилетней войны, оказал существенную помощь своему покровителю в нескольких военных кампаниях, кульминацией которых стала битва при Миндене, и был впоследствии облагодетельствован королем Англии Георгом III. Во время войны он женился на шотландской дворянке Джини Уишарт, которая приехала в Германию навестить свою сестру, чей муж, генерал Бекуит, командовал английскими войсками. Джини Уишарт происходила из рода графов Аргайлов и привезла с собой, среди прочего, серебро с гербами, которое Марксу и Женни впоследствии не раз доводилось закладывать [47]. Младший из их сыновей, Людвиг фон Вестфален, унаследовал либеральные и прогрессивные взгляды отца: после поражения Пруссии он поступил на государственную службу в наполеоновское Вестфальское королевство, а затем стал вице-префектом города Зальцведель в Северной Саксонии. Его первая жена, подарившая ему четверых детей, умерла, и он женился на Каролине Хойбель, дочери дрессировщика лошадей.

У Людвига и Каролины было трое детей, старшая из которых, Женни, родилась в 1814 году – за два года до их переезда в Трир, куда Людвиг был переведен на более низкую должность городского советника: он не был полностью согласен с политикой нового прусского правительства, и считалось, что его либеральные взгляды будут более уместны в бывшей французской Рейнской области. Вестфалены поселились в прекрасном доме неподалеку от дома Марксов [48], хотя отнюдь не были богатой семьей [49]. Поскольку Генрих Маркс и Людвиг фон Вестфален работали в городской юридической службе и были членами небольшой протестантской общины, они вполне естественно подружились. Женни очень сблизилась с Софи Маркс, и семьи постоянно общались. Барон, которому уже перевалило за 60, проникся особой симпатией к Карлу. Он был весьма разносторонне образованным человеком, говорил по-английски так же хорошо, как и по-немецки, без труда читал на латыни и греческом и особенно любил романтическую поэзию. Элеонора Маркс писала, что барон фон Вестфален «привил Карлу Марксу энтузиазм к романтизму, и если его отец читал ему Вольтера и Расина[11], то барон читал ему Гомера и Шекспира, которые остались его любимыми авторами на всю жизнь» [50]. Барон уделял много времени молодому Марксу, и они вдвоем совершали прогулки, сопровождавшиеся интеллектуальными беседами, по «удивительно живописным холмам и лесам» в окрестностях. Помимо того что барон был культурным человеком, он увлекался прогрессивными политическими идеями и заинтересовал Маркса личностью и творчеством французского социалиста-утописта Сен-Симона.

Генрих Маркс одобрял привязанность сына к барону и напутствовал его: «Тебе выпала такая удача, какая выпадает немногим молодым людям того же возраста. На первом важном отрезке жизни ты обрел друга, и очень достойного, старше и опытнее себя. Будет лучшим испытанием твоего характера, духа и сердца, более того, твоей нравственности, если ты сможешь сохранить эту дружбу и быть достойным своего старшего товарища» [51]. Благодарность Маркса за дружбу барона была такова, что в 1841 году он посвятил ему свою докторскую диссертацию в самых пылких выражениях:

«Простите меня, мой дорогой, подобный отцу друг, за то, что предваряю столь незначительный труд таким дорогим мне именем, но я слишком нетерпелив, чтобы ждать другой возможности доказать вам свою любовь. Пусть всем, кто сомневается в силе духа, посчастливится, подобно мне, восхищаться старшим товарищем, который сохранил свои юношеские порывы и с мудрым восторгом приветствует всякий прогресс. Отнюдь не отступая перед реакционными призраками и зачастую мрачным небом нашего времени, вы всегда были способны, вдохновляясь глубоким и пламенным идеализмом, разглядеть за скрывающими его завесами святыню, которая горит в самом сердце этого мира. Вы, друг моего отца, всегда были для меня живым доказательством того, что идеализм – не иллюзия, а самая настоящая реальность» [52].

II. Пора  студенчества

В октябре 1835 года, в возрасте 17 лет, Маркс уехал из дома учиться в университет. Вся его семья собралась в 4 часа утра, провожая его на пароход, который за 16 часов спустился по Мозелю до Кобленца; там на следующий день он пересел на другой пароход, спустившийся по Рейну до Бонна; на третий день Маркс записался в Боннский университет на юридический факультет. Энтузиазм к романтизму, который барон фон Вестфален пробудил в нем, вытеснив в какой-то степени воспринятый дома и в школе рационализм эпохи Просвещения, после года, проведенного в Бонне, лишь усилился. Сам город был едва ли больше Трира. Но университет, в котором обучалось 700 студентов, являлся интеллектуальным центром Рейнской области. В нем преобладало романтическое мировоззрение, а самыми популярными (которые посещал и Маркс) были лекции по философии и литературе тогда уже пожилого Августа Шлегеля. В целом политика обсуждалась мало: в начале 1830-х годов в университете, как и во всей Германии, наблюдалась волна свободы слова и антиправительственной активности, но она была решительно подавлена. Маркс начал обучение с большим энтузиазмом, записавшись на девять курсов, которые впоследствии по совету отца сократил до шести: три из них были посвящены литературе. В его первом отчете по окончании семестра говорится, что он с усердием и вниманием посещал все шесть курсов. Однако во втором семестре, после болезни от переутомления в начале 1836 года, он сократил количество курсов до четырех и уделял гораздо меньше времени формальным занятиям.

Его отец постоянно жаловался на неспособность сына держать семью в курсе своих дел: по прибытии в Бонн он оставил их на три недели без новостей, а затем за три месяца написал всего два коротких письма. Кроме того, он тратил гораздо больше денег, чем могла позволить себе семья, что стало его характерной чертой на всю жизнь. В течение первого семестра Маркс жил в одной комнате с очень уважаемым философом из Трира (который поступил в университет годом ранее), стал одним из 30 членов Трирского трактирного клуба и вскоре одним из пяти его председателей. Деятельность клуба в основном сводилась к распитию спиртных напитков, и Маркс настолько проникся этим духом, что был наказан университетским начальством за «нарушение ночного покоя дебоширством» [53] – правда, его заключение длилось всего сутки. Университетская «тюрьма» была вполне уютной, ведь друзья осужденного имели право приходить и помогать ему скоротать время за пивом и картами. В 1836 году в университете разгорелась борьба между студентами из Трира и молодыми прусскими аристократами из студенческой корпорации Borussia-Korps. Иногда они перерастали в открытые столкновения, и в августе 1836 года Маркс был ранен на дуэли, заполучив шрам над левым глазом. На него также написали донос университетскому начальству, в котором говорилось, что он «владел запрещенным в Кёльне оружием» [54], но расследование прекратилось.

В свободное от пьянства и дуэлей время Маркс писал стихи и посещал клуб студентов-единомышленников. Клуб, вероятно, имел политический подтекст: среди его членов был Карл Грюн, один из будущих основателей «истинного» социализма; он находился под наблюдением полиции и поддерживал контакты с другими университетскими поэтическими клубами, которые также находились под подозрением. К редким письмам домой Маркс обычно прикладывал образцы своих сочинений, которые отец находил совершенно непонятными. На просьбу взять на себя расходы по их изданию он предупредил сына, что «хотя я очень рад твоему поэтическому дарованию и возлагаю на него большие надежды, мне будет очень жаль, если ты станешь в глазах публики поэтом мелкого пошиба» [55]. Задолго до окончания учебного года Генрих Маркс решил, что одного года в Бонне вполне достаточно и что его сын должен перевестись в Берлинский университет.

Однако еще до того, как Маркс отправился в Берлин, возникла другая проблема. «Едва закончилось дикое буйство в Бонне, – писал ему Генрих Маркс во время летних каникул 1836 года, – едва были выплачены твои долги – а они действительно были самого разнообразного характера, – как, к нашему огорчению, возникли горести любви» [56]. Женни и Карл были друзьями с самого раннего детства. Женни, с ее темно-русыми волосами и зелеными глазами, в Трире считалась красавицей и даже была выбрана «королевой бала». Юный Маркс, который позже описывал себя как «по-настоящему неистового Роланда» [57], был настойчивым поклонником: отношения между ними начали развиваться еще до отъезда Маркса в Бонн, а летом 1836 года было объявлено об официальной помолвке. По меркам того времени, помолвка была крайне необычной: Марксу было всего 18, Женни была на четыре года старше, к тому же имелась определенная разница в социальном статусе. Поначалу в тайну были посвящены только родители Маркса и его сестра Софи, которая выступала в роли посредника между влюбленными. Отец Женни дал свое согласие в марте 1837 года. Родители Маркса были не в восторге (по крайней мере, поначалу) от этого брака; кроме того, паре пришлось выдержать «годы ненужных и изнурительных споров» [58] с семьей Женни. Позже Маркс решительно опроверг заявление своего зятя в одной из газет о том, что противодействие со стороны Вестфаленов объяснялось антисемитизмом [59], более вероятно, что конфликты возникли из-за реакционных взглядов некоторых членов этой семьи.

Укрепив свой вкус к романтизму и поэзии благодаря успешному, хотя и полутайному ухаживанию, Маркс в октябре 1836 года уехал из Трира в Берлин. Столица почти во всем отличалась от Бонна. Позднее Энгельс с горечью вспоминал Берлин того времени: «С едва сформировавшейся буржуазией, с крикливой мелкой буржуазией, такой беспринципной и склочной, с еще совершенно неорганизованными рабочими, с массой бюрократов и прихлебателей из дворян, со всем характером простого “места жительства”» [60]. Берлин являлся действительно очень захудалым городом, в котором не имелось ни давно сложившейся аристократии, ни прочной буржуазии, ни нарождающегося рабочего класса. Тем не менее, с населением более 300 000 человек, он был крупнейшим городом германоязычного мира после Вены и располагал университетом, в три раза превосходящим Боннский по размерам и совершенно иным по атмосфере. Десятью годами ранее студент Людвиг Фейербах писал своему отцу: «Здесь нет и речи о пьянстве, дуэлях и приятных совместных прогулках, ни в одном другом университете вы не найдете такой страсти к работе, такого интереса к вещам, отличным от мелких студенческих интриг, такой склонности к наукам, такого спокойствия и такой тишины. По сравнению с этим храмом труда другие университеты кажутся публичными домами» [61].

О первом годе пребывания Маркса в Берлине (где ему предстояло пробыть четыре с половиной года) мы имеем исключительно полную информацию благодаря его единственному сохранившемуся письму к отцу, написанному (при свечах, ранним утром) в ноябре 1837 года. Это необычайно задушевное письмо, в котором он подробно описывает духовный маршрут своего последнего года.

«Когда я покинул вас, – начинает он, – для меня только что начал существовать новый мир, мир любви, который поначалу был напоен желанием и отчаянием. Даже путешествие в Берлин, которое в противном случае полностью очаровало бы меня, вызвав во мне восхищение природой и воспламенив меня жаждой жизни, оставило меня холодным и, как ни удивительно, даже подавило; ибо скалы, которые я видел, были не грубее, не суровее движений моей души, широкие города не более полны жизни, чем моя кровь, столы трактиров не более переполнены и их еда не более неудобоварима, чем запасы фантазий, которые я нес с собой, и, наконец, ни одно произведение искусства не было так прекрасно, как Женни» [62].

Как только добрался до Берлина, он с неохотой совершил несколько необходимых визитов, а затем полностью уединился, чтобы погрузиться в науку и искусство. Написание лирических стихов было его первой заботой; по крайней мере, как он сам выразился, это было «приятнее и легче всего» [63]. Его стихи, написанные во время пребывания в Бонне, и другие, написанные осенью 1836 года в Берлине, не сохранились. Последние были собраны в три книги под названием «Книга любви» (Buch der Liebe) (части 1–2) и «Книга песен» (Buch der Lieder) – все три были посвящены Женни фон Вестфален, которая, по словам Софи Маркс, «плакала от восторга и боли» [64], получив их. Она бережно хранила их всю жизнь, хотя ее дочь Лаура рассказывала, что «отец относился к этим стихам без особого пиетета; всякий раз, когда мои родители говорили о них, они смеялись над этими юношескими глупостями» [65]. По мнению социал-демократического историка Меринга, все эти стихи, за одним исключением, были сплошь любовной лирикой и романтическими балладами. У него была возможность прочитать их до того, как значительная часть оказалась утеряна, и он оценил их как «нечто бесформенное во всех смыслах этого слова» [66]. Вирши эти полны гномов, сирен, небесных светил и отважных рыцарей, «романтические по тону, но без присущего романтизму волшебства» [67]. Они были, писал Маркс:

«…В согласии с моим мировоззрением и всем моим предыдущим развитием, чисто идеалистическими. Мои небеса и искусство стали далекими, как и моя любовь. Все реальное стало растворяться и терять свою конечность, я нападал на настоящее, чувство выражалось без меры и формы, ничто не было естественным, все строилось из лунного света; я верил в полную противоположность между тем, что есть, и тем, что должно быть, и риторические размышления занимали место поэтических мыслей, хотя, возможно, в них присутствовала и некоторая теплота чувств и стремление к изобилию. Таковы особенности всех стихотворений первых трех томов, которые Женни получила от меня» [68].

Большинство из немногих сохранившихся стихотворений написаны в первой половине 1837 года, вместе с фрагментами драматической фантазии и комического романа. Маркс попытался опубликовать некоторые из этих стихотворений и послал их Адельберту фон Шамиссо, редактору ежегодника Deutscher Musenalmanach[12], но номер уже вышел из печати. Хотя стихи были посвящены отцу, они не пришлись ему по вкусу, и Генрих Маркс даже призвал сына написать оду, которая «должна прославить Пруссию и дать возможность восхвалить гений монарха <…> патриотическую, эмоциональную и написанную в германской манере» [69]. Однако образцами для Маркса были Гейне, Гёте и Шиллер, а его стихи содержали все известные темы немецкого романтизма, за исключением политической реакции и национализма. Они были полны трагической любви и рассуждений о человеческой судьбе как игре таинственных сил. В них присутствовал привычный субъективизм и крайнее возвеличивание личности художника-творца, обособленного от остального общества и в то же время стремящегося к сообществу единомышленников. В результате его любви к Женни:

С презреньем перчатку я брошу

Миру в лицо безоглядно,

И падет исполинский кроха,

Мой пыл не уняв изрядный.

Я буду – бог и герой – бродить

Меж старого мира развалин.

И речью, и бойкой силой быть:

В сотворчестве я богоравен [70].

В других стихотворениях прослеживается тоска по чему-то бесконечному и любовь к смерти, как у Новалиса[13], в то время как другие полностью состоят из мира мистических фантазий. К эстетическому идеализму этих стихотворений добавилась серия типично романтических иронических нападок на филистеров-обывателей, в том числе на таких людей, как врачи и математики, которые выбирают сугубо утилитарные профессии, использующие рациональный подход к проблемам.

Оттачивая свой стиль, Маркс переписывал пространные отрывки из «Лаокоона» Лессинга, «Эрвина» Зольгера, «Истории искусств» Винкельмана. Привычка Маркса делать выписки из всех книг, которые он читал (и иногда добавлять свои комментарии), сохранилась на всю жизнь, и дошедшие до нас тексты – ценнейшее руководство по развитию его мысли [71]. Маркс также является автором нескольких глав комического романа «Скорпион и Феликс» (Skorpion und Felix), стилизованного под Стерна. Затею эту он бросил, начав сочинять первую сцену «Оуланема» (Oulanem), комического триллера, герой которого был чем-то вроде стареющего Фауста. «Оуланем» также не пошел дальше первого акта, в котором находим неистовые размышления о любви (во всех ее проявлениях), смерти, разрушении и вечности [72]. Наконец, есть интересная серия эпиграмм на Гегеля, которого Маркс обвинял в высокомерии и нарочитой туманности изложения. Вот первая эпиграмма:

Понеже ум мой ввысь взлетал, нырял в глубины,

Я груб, как бог, и, словно он, окутан мраком,

И в странствиях по волнам мысли я обрел

То слово, и его держу я крепко [73].

Вторая эпиграмма сходна по теме и открывается следующей строкой:

Учу я вас словам, что в дьяволовом хаосе смешались [74].

Наиболее интересной была последняя эпиграмма[14]:

Кант и Фихте в надзвездном эфире

Ищут мир неизвестный во мгле;

Я ж стараюсь и глубже и шире

То понять, что нашел на земле [75].

Смысл этой эпиграммы совершенно непонятен, если считать, что стих написан от лица Маркса [76]. Однако, как и в предыдущих эпиграммах, лирическим героем является Гегель, критикуемый Марксом, субъективным романтиком, за чрезмерную привязанность к повседневной реальности. Критическая установка в этих стихах очевидна, и она была вполне распространена среди писателей романтической наклонности.

В целом первое знакомство Маркса с Берлинским университетом сильно изменило его взгляды, изложенные в школьном сочинении. Он больше не вдохновлялся мыслью о служении человечеству и не стремился приспособиться к тому месту, где он мог бы наилучшим образом пожертвовать собой ради этого благородного идеала. Его стихи 1837 года, напротив, свидетельствуют о культе отрешенного от всех, замкнутого гения с его заботой о развитии собственной личности в отрыве от остального человечества [77].

Склонность Маркса к романтической поэзии, несомненно, усугублялась напряженностью его отношений с Женни и неопределенностью его будущего. Пока их помолвка оставалась тайной от ее родителей, она вообще отказывалась переписываться с женихом. «Я завоевал полное доверие твоей Женни, – писал Генрих Маркс сыну, – но эта хорошая, добрая девочка постоянно мучается, она боится обидеть тебя, переутомить и т. д. и т. п. Ее угнетает то, что родители ее ничего не знают или, как мне кажется, не хотят знать. Она не может понять, как она, считающая себя таким разумным существом, могла позволить себе так увлечься». Он посоветовал сыну приложить к ответу письмо для Женни, «полное нежных, преданных чувств <…> но с ясным взглядом на ваши отношения», и уж точно «не письмо, искаженное фантазиями поэта» [78].

В конце концов было решено, что Маркс должен отправить письмо барону, объявив о своем намерении, и предупредить свою семью о его прибытии за неделю, чтобы его отец мог сделать все возможное для обеспечения благоприятного приема. Сама Женни, даже когда помолвка была принята ее отцом, продолжала испытывать сильные опасения, ведь она уже вышла из того возраста, когда большинство девушек ее класса выходят замуж[15]. «У нее есть мысль, – сообщал Генрих Маркс, – что нет необходимости писать тебе <…> Но какое это имеет значение? Можешь быть уверен, как уверен я сам (а ты знаешь, что меня трудно переубедить), что даже сказочный принц не смог бы украсть у тебя ее любовь. Она привязана к тебе душой и телом…» [79].

Женни сама объяснила свое душевное состояние:

«То, что я не в состоянии ответить на вашу юношескую романтическую любовь, я знала с самого начала и глубоко чувствовала еще до того, как мне объяснили это так холодно, умно и рационально. Ах, Карл, моя беда как раз в том, что ваша прекрасная, трогательная страстная любовь, ваши неописуемо красивые описания ее, пленительные образы, придуманные вашим воображением, которые привели бы любую другую девушку в неописуемый восторг, вызывают у меня лишь тревогу и часто неуверенность. Если я отдамся этому блаженству, то моя судьба станет еще страшнее, когда ваша пламенная любовь вдруг угаснет, а вы станете холодным и равнодушным… Видите ли, Карл, вот почему я не так благодарна, не так очарована вашей любовью, как следовало бы; вот почему я часто думаю о вещах внешних, о жизни и действительности, вместо того чтобы, как вам хотелось бы, держаться за мир любви, терять себя в нем и находить там более глубокое духовное единение с вами, позволяющее мне забыть обо всем остальном» [80].

Время от времени даже Генрих Маркс начинал сожалеть о том, что дал разрешение на помолвку, и был полон здравых советов, которым его сын явно не собирался следовать:

«Твоя возвышенная и неумеренная любовь не может дать покоя той, кому ты полностью отдал себя, и ты, напротив, рискуешь полностью разрушить ее. Образцовое поведение, мужественное и твердое желание быстро возвыситься в мире, не отторгая тем самым благосклонность и расположение людей, – таков единственный способ создать удовлетворительное положение вещей и одновременно успокоить Женни и возвысить ее в собственных глазах и в глазах всего мира <…> Она идет на неоценимую жертву ради тебя и демонстрирует такое самоотречение, которое может оценить только холодный рассудок… Ты должен дать ей уверенность в том, что, несмотря на свою молодость, ты – человек, заслуживающий уважения мира и способный его заслужить» [81].

Под влиянием советов отца и общей атмосферы университета романтический период Маркса продлился недолго. Поэзия, даже в первый год учебы в Берлине, была не единственным его занятием. Он также много читал по юриспруденции и чувствовал себя вынужденным «бороться с философией» [82]. На Берлинском юридическом факультете прогрессивную гегельянскую точку зрения представлял Эдуард Ганс, лекции которого Маркс посещал в течение первого семестра. Ганс был крещеным евреем, либеральным гегельянцем, который в своих блестящих лекциях развивал гегелевскую идею рационального развития истории, особенно подчеркивая ее либертарианские аспекты и важность социальных вопросов. Ганс одобрял Французскую революцию 1830 года, выступал за британский тип монархии, был впечатлен идеями Сен-Симона и стремился найти решения для преодоления «борьбы пролетариев со средними классами» [83]. Противоположную школу мысли, известную как историческая школа права, представлял Фридрих Карл фон Савиньи, лекции которого Маркс также посещал. Представители этой школы утверждали, что обоснование законов можно найти в обычаях и традициях народа, а не в теоретических системах законодателей. Эта точка зрения тесно связывала право с историей, но неизбежно имела реакционные нотки, поскольку обращалась к прошлому, чтобы подкрепить свои принципы органического развития[16] [84]. В Пруссии того времени не было открытых политических дискуссий, и конфликт между принципами Французской революции и сменившей ее реакции решался в спорах на юридическом факультете.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что Маркс, изучая право, начал заниматься философскими рассуждениями. В его сознании эти два понятия были тесно связаны, и он попытался разработать философию права. Перед этим он написал метафизическое введение, работа в итоге разрослась до 300 страниц, но потом он от нее отказался. Особой проблемой, которую он не смог преодолеть в метафизическом введении, был конфликт между тем, что есть, и тем, что должно быть, «отличительная черта идеализма, которая породила его господствующие и чрезвычайно разрушительные черты и привела к следующему безнадежно ошибочному разделению предмета: сначала появилось то, что я так любезно окрестил метафизикой права, то есть первые принципы, размышления, определения, отличные от всех фактических законов и всех фактических форм права, – как у Фихте, только более современные и менее содержательные» [85]. Именно этот разрыв между тем, что есть, и тем, что должно быть, Маркс впоследствии считал преодоленным гегелевской философией. Вторым возражением Маркса против созданной им метафизической системы был ее «математический догматизм». По мнению Маркса, системы Канта и Фихте, которые в это время служили источником вдохновения для его идей, допускали это возражение: они были абстрактными системами, которые, подобно геометрии, переходили от аксиом к выводам. Напротив, «при практическом выражении живого мира идей, в котором заключаются право, государство, природа и вся философия, сам предмет должен изучаться в его собственном развитии, и нельзя вводить произвольные деления» [86]. Затем Маркс изложил сложную схему своей философии права, которая составила вторую часть его трактата. Главная причина его неудовлетворенности этой классификацией, по-видимому, заключалась в том, что она была, по сути, пустой – столом, в ящики которого, как выразился впоследствии, он насыпал песок. Когда Маркс дошел до обсуждения материального частного права, то понял, что его предприятие было ошибочным:

«В конце материального частного права я убедился в ложности всей концепции (очертания которой граничат с кантовской, но при разработке полностью уходят в сторону), и мне снова стало ясно, что без философии не обойтись. Поэтому я снова был вынужден со спокойной совестью броситься в ее объятия и составил новую основную систему метафизики, в конце которой я был вынужден осознать порочность всех моих предыдущих усилий» [87].

На этом первый семестр Маркса подошел к концу, и он искал убежища от своих философских проблем в написании поэзии, о которой шла речь выше: «В конце семестра я снова обратился к танцам муз и музыке сатиров, и в последнем томе, который я вам послал, натянутый юмор “Скорпиона и Феликса” и неправильно понятая фантастическая драматургия “Оуланема” пронизаны идеализмом, который в конце концов полностью меняется, растворяясь в чисто формальном, не имеющем объектов для вдохновения и захватывающего развития идей» [88].

Но эта деятельность, показывая, какой может быть поэзия, в то же время была для Маркса невозможна: «Эти последние стихи были единственными, в которых внезапно, словно по мановению волшебной палочки – о, это мановение поначалу было сокрушительным – царство истинной поэзии сверкнуло передо мной, как далекий сказочный дворец, и все мои творения растворились в небытии» [89].

Неудивительно, что этот период интенсивной интеллектуальной деятельности в нескольких областях, часто сопровождавшийся работой по ночам, закончился периодом тяжелой болезни. Маркс, по-видимому, очень сильно страдал от склонности к туберкулезу, от которого умерло так много членов его семьи: в следующем году его военная служба была отложена «из-за слабости легких и периодической рвоты кровью». А в 1841 году он перестал быть военнообязанным навсегда, будучи признанным полным инвалидом «из-за чувствительности легких» [90]. Его врач посоветовал сменить обстановку, и Маркс отправился в деревню Штралау, расположенную недалеко от Берлина. Здесь его взгляды претерпели радикальные изменения: «Занавес упал, моя святая святых сдавалась внаем по частям, и следовало воздвигнуть новых богов. Я оставил идеализм, который подпитывался Кантом и Фихте, и стал искать идею в предельно реальном. Если раньше боги обитали над землей, то теперь они стали ее средоточием» [91].

Ранее концептуальный рационализм Гегеля был отвергнут Марксом, последователем Канта и Фихте, романтическим субъективистом, считавшим высшее существо отдельным от земной реальности. Теперь, однако, стало казаться, что Идея имманентно присутствовала в реальном. Ранее Маркс «вчитывался в философию Гегеля», но ему не нравилась «ее гротескная и шаткая мелодия» [92]. Теперь ему предстояло разрешить свой духовный кризис путем обращения к гегельянству, – обращения столь же глубокого, сколь и внезапного. Это был, вероятно, самый важный интеллектуальный шаг в жизни Маркса. Ведь сколько бы он ни критиковал Гегеля, ни обвинял его в идеализме, ни пытался поставить свою диалектику «на ноги», Маркс первым признал, что его метод напрямую вытекает из идей его Учителя 1830-х годов.

Гегельянство было господствующей философией в Берлине, когда Гегель возглавлял кафедру философии с 1818 года до своей смерти в 1831 году. Развивая провозглашенную Кантом идею о ведущей роли человеческого разума, Гегель объединил во всеобъемлющую систему темы немецкой идеалистической философии, в частности философии Фихте и Шеллинга: имманентность, развитие и противоречие. «Великая заслуга философии Гегеля, – писал Энгельс, – состоит в том, что впервые вся совокупность природных, исторических и духовных аспектов мира была понята и представлена как процесс постоянного преобразования и развития и была сделана попытка показать органический характер этого процесса» [93]. Гегель исходил из убеждения, что, как он говорил о Французской революции, «существование человека имеет свой центр в его голове, то есть в Разуме, по вдохновению которого он строит мир окружающей действительности». В своем величайшем произведении, «Феноменологии духа» (Phänomenologie des Geistes), Гегель проследил развитие разума или духа, вновь привнес в философию принцип исторического движения и утверждал, что человеческий разум может достичь абсолютного знания. Он проанализировал развитие человеческого сознания от непосредственного восприятия «здесь и сейчас» до стадии самосознания – понимания, позволяющего человеку анализировать мир и соответствующим образом упорядочивать свои действия. За ней следовала стадия собственно разума – понимания реального, после чего дух – посредством религии и искусства – достигал абсолютного знания, уровня, на котором человек распознавал в мире этапы своего разума. Эти стадии Гегель называл «отчуждениями», поскольку они были творениями человеческого разума, но мыслились как независимые и превосходящие его. Это абсолютное знание одновременно является своего рода перепросмотром человеческого духа, поскольку каждая последующая стадия сохраняет элементы предыдущих и в то же время выходит за их пределы. Это движение, которое преодолевает и в то же время сохраняет, Гегель назвал Aufhebung[17] – словом, которое в немецком языке имеет двойное значение. Гегель также говорил о «силе отрицательного», считая, что между любым настоящим положением дел и тем, чем оно становится, всегда существует напряжение. Ведь всякое настоящее положение вещей находится в процессе отрицания, превращения в нечто иное. Этот процесс Гегель и понимал под диалектикой [94].

Испытав несомненную притягательность этой философии, Маркс начал прояснять свои идеи в письменном виде: эта практика применялась им ранее и будет применяться много раз впоследствии. Он написал 24-страничный диалог под названием «Клеанф, или Исходная точка и необходимый прогресс философии». Для этого он ознакомился с естественными науками, историей и изучил труды Шеллинга. Диалог закончился обращением Маркса к гегельянству: «Мое последнее предложение было началом системы Гегеля и этой работы, которая вызывала бесконечную головную боль <…> Это мое дражайшее дитя, воспитанное лунным светом, как обманчивая сирена, отдает меня в объятия врага» [95]. Таким образом, Маркс прошел ту же эволюцию, что и сама классическая немецкая философия[18]: от Канта и Фихте через Шеллинга к Гегелю.

Этот процесс отказа от романтического идеализма и передачи себя в руки «врага» был для Маркса радикальным и чрезвычайно болезненным. Он описал его непосредственные результаты: «От досады я несколько дней решительно не мог думать и бегал как полоумный по саду возле грязных вод Шпре <…> Я даже отправился на охоту с хозяином дома и помчался в Берлин, желая обнять каждого встречного бездельника <…> Мои бесплодные и неудачные интеллектуальные усилия и всепоглощающая злость на то, что мне пришлось сделать идола из взглядов, которые я ненавидел, довели меня до болезни» [96].

Его обращение к Гегелю завершилось, во-первых, тщательным чтением Гегеля: во время болезни он «познакомился с Гегелем, вместе с большинством его учеников, от начала до конца»; и, во-вторых, вступлением в своего рода гегелевскую исследовательскую группу: «Во время нескольких встреч с друзьями в Штралау я получил вход в клуб выпускников, среди членов которого было несколько университетских преподавателей и самый близкий из моих берлинских друзей, д-р Рутенберг. В ходе дискуссий здесь проявилось множество противоречивых взглядов, и я все теснее привязывался к современной философии, от которой считал возможным бежать» [97]. Члены этого клуба, регулярно собиравшиеся в кафе на Францезишештрассе, а затем и дома у одного из них, любили крепко выпить и пошуметь, при этом сам клуб был средоточием младогегельянского движения.

Нападки младогегельянцев на ортодоксальность своего времени начались в сфере религии – гораздо более безопасной области, чем политика. Здесь наследие Гегеля было неоднозначным. Религия, наряду с философией, была для него высшей формой духовной жизни человека. Религия (а под ней Гегель, всю жизнь остававшийся лютеранином, подразумевал протестантское христианство, которое он считал высшей и окончательной формой религии) – это возвращение Абсолютного Духа к самому себе. Содержание религии было таким же, как и у философии, хотя метод ее постижения был иным. Если в философии используются понятия, то в религии – воображение. Неудовлетворительные фантазии давали лишь фрагментарное и неточное знание того, что философия постигала рационально. Но религия может быть связана с философией посредством философии религии, и Гегель считал, что конкретное догматическое содержание религиозного воображения является необходимым этапом в развитии Абсолютного Духа. Философия религии интерпретировала на более высоком уровне как наивную веру, так и критический разум. Таким образом, Гегель отметал мнение рационалистов XVIII века, согласно которому религия неадекватно выполняет то, что под силу только науке: по его мнению, религия (или ее философская интерпретация) удовлетворяет постоянную психологическую потребность человека иметь образ себя и мира, на который он мог бы ориентироваться [98].

Хотя в годы, последовавшие за смертью Гегеля, его школа была единой и верховной в немецких университетах, уже к концу 1830-х годов она начала раскалываться на два крыла по вопросу о религии. Если консервативное крыло школы придерживалось лозунга «реальное есть рациональное» и не видело ничего иррационального в традиционном представлении религии, то радикальное крыло выступало против самоуспокоенности консерваторов с недовольством, означавшим желание разрушить догмы, закрепленные в религиозных представлениях, которые, как теперь говорилось, устарели. Все эти представления должны были оцениваться прогрессивным разумом, а не тем, который, как утверждал Гегель, лишь «закрашивает серое серым» и тем самым просто признает то, что уже существует[19]. Ведь Учитель говорил, что эпоха, постигнутая в мысли, уже опережает свое время, и радикалы сделали вывод, что постижение религии уже изменило даже ее содержание, а форма стала чистым мифом. Эти споры начались после выхода в 1835 году книги Давида Штрауса «Жизнь Иисуса» (Das Leben Jesu). Не сумев извлечь из евангельских преданий образ исторического Иисуса, Штраус представил эти повествования как простое выражение мессианской идеи, существовавшей в первобытных христианских общинах, как мифы, которые никогда не должны были восприниматься как реальные исторические события. Вполне естественно, что младогегельянская полемика поначалу носила теологический характер: большинство представителей гегельянской школы интересовались прежде всего религией, а позиция прусского правительства делала политику крайне опасной темой для дискуссий. Тем не менее, учитывая установление церкви в Германии и тесную связь между религией и политикой, было неизбежно, что движение религиозной критики быстро превратится в секуляризованное движение политической оппозиции. Именно в качестве члена этого быстро меняющегося движения, центром которого был Берлинский клуб докторов, Карл Маркс впервые начал разрабатывать свои взгляды на философию и общество. По словам одного из членов Клуба докторов, «в этом кругу честолюбивых молодых людей, большинство из которых уже закончили учебу, господствовали идеализм, жажда знаний и либеральный дух, которые еще полностью вдохновляли молодежь того времени. На этих собраниях читались вслух и оценивались сочиненные нами стихи и эссе, но наибольшее внимание мы уделяли гегелевской философии…» [99]. Адольф Рутенберг, один из наиболее близких друзей Маркса в клубе, недавно был уволен с должности учителя географии и теперь зарабатывал на жизнь журналистикой; Карл Кёппен, учитель истории, впоследствии стал признанным экспертом по происхождению буддизма. В 1840 году Кёппен издал книгу «Фридрих Великий и его противники», посвятив ее Марксу. В ней он восхвалял Фридриха и принципы Просвещения [100]. Ведущей фигурой в клубе был Бруно Бауэр, читавший лекции по теологии в университете с 1834 года и ставший близким другом Маркса на ближайшие четыре года [101]. Один из современников описывал его следующим образом: «Его заостренный нос смело выступает вперед, лоб высокий и куполообразный, рот изящно очерчен; фигура почти наполеоновская. Это человек очень решительный, под холодной наружностью которого пылает огонь. Он не потерпит никакого противодействия и скорее станет мучеником за свои убеждения» [102]. Особой сферой деятельности Бауэра являлась критика Нового Завета, в которую он внес большой вклад.

Сам Маркс, судя по всему, был яркой и заметной фигурой в клубе. Эдгар Бауэр (брат Бруно) дал следующее описание Маркса в сатирическом стихотворении:

Но кто это идет, порывистый такой?

То мрачный вид из Трира, сорванный с цепей.

Он твердым шагом по земле ступает

И в ярости возносит руки к небу.

Будто бы хочет ухватить небесный свод,

Чтобы тотчас на землю опустить.

Он в ярости грозит железным кулаком,

Так, словно сонм чертей вцепился ему в гриву [103].

Кёппен называл своего друга «настоящим арсеналом мыслей, настоящей фабрикой идей» и отмечал, что «Христианское государство» Бруно Бауэра – первая непосредственно политическая статья младогегельянцев – во многом строилось на идеях Маркса [104]. Тем временем его образ жизни, который соответствовал богемным привычкам Клуба докторов, привел к тому, что Маркс все больше и больше отдалялся от своей семьи. В то время как его мать лишь советовала ему быть умеренным в потреблении вина, кофе и перца, длинная «исповедь» в ноябре 1837 года вызвала весьма резкую отповедь со стороны его отца:

«Увы, твое поведение сводится к беспорядочному блужданию при мрачном свете ламп по всем областям знаний, по затхлым традициям; вырождение в робе ученого и с нечесаными волосами сменилось вырождением с пивным бокалом. А еще уклончивая необщительность, отказ от всех условностей и даже от уважения к отцу. Твое общение с миром ограничивается убогой каморкой, где, возможно, лежат брошенные в беспорядке любовные письма Женни и пропитанные слезами советы отца <…> И неужели ты думаешь, что здесь, в этой мастерской бессмысленного и бесцельного обучения, могут вызреть плоды, которые принесут счастье тебе и твоему любимому человеку?.. Как если бы мы были все из золота, мой господин-сын тратит почти 700 талеров за год, вопреки всем соглашениям и обычаям, в то время как самые богатые тратят не более 500» [105].

На самом деле в итоговом отчете об университетской карьере Маркса говорилось, что он «несколько раз судился за долги», а за пять лет пребывания в университете сменил адрес не менее десяти раз.

Его связь с семьей еще больше ослабла после смерти отца в мае 1838 года. Несмотря на разногласия, Маркс всегда сохранял сильную привязанность к отцу. «Он никогда не уставал говорить о нем, – писала Элеонора, – и всегда носил с собой его старый дагеротип. Но он никогда не показывал фотографию незнакомым людям, потому что, по его словам, она была так не похожа на оригинал» [106]. После смерти Маркса Энгельс положил эту фотографию ему в гроб. Смерть Генриха Маркса, естественно, значительно сократила доходы семьи Маркс. Это также привело к увеличению трудностей в отношениях с семьей фон Вестфален, некоторые из них, похоже, стали выказывать пренебрежение Генриетте Маркс [107]. В то же время интересы Маркса начали определенно смещаться от юриспруденции к философии. Хотя в своем письме от ноября 1837 года он писал отцу о возможности стать помощником судьи, теперь он все больше и больше стал избегать формальных занятий в университете. Эдуард Ганс умер в 1839 году, и за три последних года пребывания в Берлине Маркс посетил только два курса: один по пророку Исаие, который читал Бруно Бауэр, и другой по пьесам Еврипида. Маркс полностью отказался от написания стихов, и, когда в 1839 году он захотел представить Женни больше стихов, он очень благоразумно скопировал некоторые из двух недавно появившихся антологий.

С уменьшением поддержки со стороны семьи выбор карьеры становился все более насущным, и ученый мир, казалось, предлагал самые реальные перспективы. «Было бы глупо, – писал ему Бруно Бауэр, – если бы вы посвятили себя практической карьере. Теория сейчас является самой сильной практикой, и мы совершенно не в состоянии предсказать, в какой степени она станет практикой» [108]. В начале 1839 года Маркс решил начать работу над докторской диссертацией с целью получить университетскую должность преподавателя философии – предпочтительно в Бонне, куда Бауэр, все больше подвергавшийся нападкам за свои радикальные взгляды, был переведен Министерством образования. На протяжении 1839 и начала 1840 года Маркс был занят чтением и делал выписки для использования в своей диссертации. Этим заметкам он дал общее название «Эпикурейская философия». В то же время он читал Гегеля, Аристотеля, Лейбница, Юма и Канта, и его предварительные заметки были очень обширны, они касались таких тем, как отношения между эпикурейством и стоицизмом, понятие мудреца в греческой философии, взгляды Сократа и Платона на религию и перспективы послегегелевской философии.

На выбор темы Маркса повлиял общий интерес младогегельянцев (в частности, Бауэра и Кёппена) к греческой философии после Аристотеля. Этот интерес был вызван двумя причинами: во-первых, после «тотальной философии» Гегеля младогегельянцы чувствовали себя в том же положении, что и греки после Аристотеля; во-вторых, они считали, что философия после Аристотеля содержит основные элементы современной мысли: она заложила философские основы Римской империи, оказала глубокое влияние на раннехристианскую мораль, а также содержала рационалистические черты Просвещения XVIII века. Маркс в философии стоиков, скептиков и эпикурейцев видел «прототипы римского разума, форму, в которой Греция переселилась в Рим» [109]. Они были «такими мощными и непреходящими существами, столь исполненными характера, что даже современный мир должен предоставить им полное духовное гражданство» [110]. «Разве не замечательно, – продолжал Маркс во введении к своей диссертации, – что после философий Платона и Аристотеля, которые простираются до всеобщего характера, появляются новые системы, которые не ссылаются на эти выдающиеся интеллектуальные фигуры, а смотрят назад и обращаются к простейшим школам – в отношении физики к натурфилософам, а в отношении этики к сократической школе?» [111] Одним словом, выбор темы Маркса был призван пролить свет на современную послегегелевскую ситуацию в философии путем рассмотрения параллельного периода в истории греческой философии.

Предварительные заметки Маркса к диссертации были довольно туманны, отчасти потому, что это были только личные заметки, а отчасти потому, что они часто были написаны ярким метафорическим языком, характерным для младогегельянцев, которые ощущали себя живущими в общей атмосфере кризиса и надвигающейся катастрофы. Бруно Бауэр, например, с которым Маркс поддерживал постоянную переписку во время работы над диссертацией, писал в 1840 году: «Наша эпоха становится все более и более ужасной и прекрасной» [112]. Или еще: «Катастрофа будет ужасной и должна стать великой. Я даже сказал бы, что она будет более великой и ужасной, чем та, которая возвестила о появлении христианства на мировой арене» [113]. Наиболее интересным отрывком в записках Маркса был тот, где он рассматривал философский климат, сложившийся после всемирной философии Гегеля. Философия, утверждал он, подошла к поворотному пункту: «Как Прометей, похитивший огонь с неба и начавший возводить дома и обустраивать землю, так и философия, которая настолько развилась, что посягает на мир, обращает себя против мира, который она находит. Так и сейчас гегелевская философия» [114]. Маркс считал, что гегелевская философия в силу своей широты и всеобщности стала нереальной и противоречащей миру, который продолжал быть разделенным. Таким образом, сама философия раскололась: «Деятельность этой философии тоже оказывается разорванной и противоречивой; ее объективная всеобщность переходит в субъективные формы индивидуальных умов, в которых она живет. Обычные арфы будут звучать в руках всякого; арфы Эола – только когда на них обрушивается буря. Но мы не должны позволять вводить себя в заблуждение бурей, которая следует за великой, мировой философией» [115]. «Тот, – продолжал Маркс, – кто не понимает сути этого неизбежного развития, должен отрицать возможность дальнейшего философствования после такой тотальной системы: для такого человека появление Зенона или Эпикура после такого мыслителя, как Аристотель, было бы непостижимо».

Требовалось фундаментальное изменение направления: «В такие времена полуоформившиеся души имеют противоположный взгляд на вещи, чем настоящие вожди. Они считают, что могут возместить свои потери, сократив и разделив свои силы, и заключить мирный договор с реальными потребностями, тогда как Фемистокл, когда Афинам угрожало разрушение, убедил афинян оставить свой город и основать новые Афины на другой стихии, на море» [116].

Далее Маркс говорит, что в такой период перед нами открываются две альтернативы – либо слабо подражать тому, что было раньше, либо предпринять действительно кардинальный переворот:

«Не следует также забывать, что период, следующий за такими катастрофами, – железный период, счастливый, если он отмечен титанической борьбой, плачевный, если он подобен векам, которые хромают за великим периодом искусства и заняты подражанием в воске, гипсе и меди тому, что возникло из каррарского мрамора, как Афина Паллада из головы Зевса, отца богов. Но титаническими являются те эпохи, которые следуют за тотальной философией и ее субъективными формами развития, ибо разделение, образующее ее единство, гигантское. Так, за философией стоиков, эпикурейцев и скептиков следует Рим. Они несчастные и сделаны из железа, ибо их боги мертвы, а новая богиня имеет пока лишь неясную форму судьбы, чистого света или чистой тьмы» [117].

В предисловии к самой диссертации Маркс кратко изложил предыдущие, ошибочные интерпретации философии Эпикура и упомянул о недостаточности гегелевской трактовки этого периода. Затем он добавил паремию[20] в честь превосходства философии над всеми другими дисциплинами, и в частности над теологией. Чтобы доказать свою точку зрения, Маркс процитировал Юма: «Это, разумеется, своего рода оскорбление для философии, чей суверенный авторитет должен признаваться всюду, – обязывать ее по каждому случаю приносить извинения за свои выводы и оправдываться перед всяким искусством и всякой наукой, которые могут на нее обидеться. Представляется король, обвиненный в государственной измене своими подданными» [118]. Так Маркс выступил со своей младогегельянской критикой примирения философии и религии у Учителя. Он продолжал: «Пока хоть капля крови пульсирует в ее всепобеждающем и абсолютно свободном сердце, философия будет постоянно повторять своим противникам клич Эпикура: “Нечестие состоит не в том, чтобы уничтожать богов толпы, а в том, чтобы приписывать богам идеи умирающей толпы”. Философия не скрывает этого. Провозглашение Прометея “Одним словом – я ненавижу всех богов” есть ее собственная профессия, ее собственный лозунг против всех богов неба и земли, которые не признают самосознание человека высшим божеством. Рядом с ним не должно быть ничего другого» [119].

Это «самосознание» было центральным понятием философии, которую разрабатывали младогегельянцы, и в частности Бруно Бауэр. По их мнению, самосознание человека постоянно развивается и осознает, что силы, которые он считал отдельными от себя, – например, религия – на самом деле являются его творением. Таким образом, задача самосознания и его главного оружия, философской критики, заключалась в том, чтобы разоблачить все силы и идеи, противостоящие свободному развитию этого человеческого самосознания [120].

Этот энтузиазм в отношении философии самосознания нашел отражение в основной части диссертации, где Маркс критиковал механистический детерминизм Демокрита, противопоставляя его эпикурейской этике свободы [121]. Уроженец Абдеры во Фракии, писавший в конце V века до н. э., Демокрит подвел в своей теории атомов и пустоты итог предыдущим двумстам годам греческих физических спекуляций. Эпикур преподавал более века спустя в Афинах, отмеченных общим социальным хаосом эпохи после Александра Великого, и был озабочен разработкой принципов поведения индивидов [122]. Маркс начал свой рассказ о взаимоотношениях двух философов с парадокса: Эпикур считал все видимости объективно реальными, но в то же время, поскольку он хотел сохранить свободу воли, отрицал, что мир управляется неизменными законами, и, таким образом, фактически, казалось, отвергал объективную реальность природы. Демокрит в свою очередь очень скептически относился к реальности видимости, но при этом считал, что мир управляется необходимостью. Из этого Маркс сделал справедливый вывод, что физика Эпикура на самом деле была лишь частью его моральной философии. Эпикур не просто скопировал физику Демокрита, как принято считать, но ввел идею спонтанности в движение атомов, и к миру неживой природы Демокрита, управляемому механическими законами, он добавил мир живой природы, в котором действует человеческая воля. Маркс предпочитал взгляды Эпикура по двум причинам: во-первых, его акцент на абсолютной автономии человеческого духа освобождал людей от всех суеверий о трансцендентных объектах; во-вторых, акцент на «свободном индивидуальном самосознании» указывал путь к выходу за пределы системы «тотальной философии».

Маркс восхищался прежде всего этим освободительным аспектом Эпикура. Несколько лет спустя в «Немецкой идеологии» (Die deutsche Ideologie) он назвал Эпикура «подлинным радикально просветленным умом Античности» [123] и часто ссылался на него в подобных терминах в своих более поздних работах. Этот энтузиазм по отношению к Эпикуру проявился и в приложении к диссертации, в котором он нападал на Плутарха и особенно на его трактат под названием «О том, что, следуя Эпикуру, невозможно жить счастливо» [124]. Рассматривая каждый аргумент Плутарха в отдельности, Маркс показал, что из него следует противоположный вывод. Несмотря на то что сейчас эта книга кажется довольно сухой и часто интерпретирует идеи древних в неуместно тонкой гегелевской перспективе, тезисы Маркса были глубоко оригинальной работой. Один из тех, кто наиболее компетентен судить об этом, написал, что «почти удивительно видеть, как далеко он зашел, учитывая имевшиеся тогда материалы» [125].

В эти годы Маркс был занят не только написанием диссертации. Другие проекты, которыми он занимался, также отражали младогегельянский климат и дискуссии Клуба докторов. Он планировал редактировать литературное обозрение и был очень воодушевлен, «поскольку через посредство Бауэра, который играет среди них ведущую роль, и моего коллеги д-ра Рутенберга все знатоки эстетики гегельянской школы обещали внести свой вклад» [126]. Но единственным результатом литературных усилий Маркса стало появление двух коротких стихотворений в берлинском журнале Athenaeum в 1841 году: эти стихи стали его первой опубликованной работой. В начале 1840 года Маркс сотрудничал с Бруно Бауэром в редактировании «Философии религии» (Philosophie der Religion) Гегеля и подумывал о том, чтобы самому написать подобную книгу. Он также планировал прочитать в Бонне курс лекций, в которых нападал на Георга Гермеса, католического богослова, пытавшегося примирить религию с кантовской философией; как и все свои планы в то время, он подробно обсуждал этот проект с Бруно Бауэром. К лету 1840 года Маркс закончил книгу и отправил рукопись Бауэру, приложив к ней письмо к издателю, но книга так и не была опубликована, и Бауэр написал Марксу о сопроводительном письме: «Возможно, вы могли бы написать в таких выражениях своей прачке, но не издателю, у которого вы просите об одолжении» [127]. В то же время у Маркса возникла идея написать шутливый очерк под названием «Фишер побитый» с критикой «Идеи божества» (Die Idea der Gottheit), философской попытки Куно Фишера обосновать теизм. Маркса также сильно волновали логические проблемы, и он хотел посвятить диалектике отдельную работу: он сделал обширные заметки об Аристотеле и обсуждал этот вопрос в письмах к Бауэру; он предложил написать критику его современника, философа Адольфа Тренделенбурга, и показать, что Аристотель был диалектиком, тогда как Тренделенбург – лишь формалист.

Тем временем Бауэр давал множество хороших советов о том, как закончить свой «дурацкий экзамен» и присоединиться к нему в Бонне. В 1840 году он уже писал Марксу: «Вы можете рассказать Габлеру [профессору философии в Берлине] о своих интересах, и он будет тем более воодушевлен и обрадован экзаменом, когда узнает, что еще один гегельянец теперь получит кафедру» [128]. Год же спустя он писал: «В любом случае проследите, чтобы Ладенберг [ректор Берлинского университета] проложил вам дорогу. Пусть он пишет сюда от вашего имени и предвидит всевозможные интриги, которые могут возникнуть. Посмотрите также, не сможете ли вы склонить на свою сторону Эйхгорна [министра культуры]» [129].

Воодушевленный таким образом, Маркс в апреле 1841 года представил свою диссертацию, но не в Берлинский университет, а в Йену, один из небольших университетов, которые «уже облегчали получение звания доктора» [130]. На самом деле Йена была рекордсменом по числу докторов философии. Всеми делами руководил профессор литературы Вольф, приятель Генриха Гейне и знакомый Маркса, который, вероятно, проинформировал его о ситуации на факультете в Йене. 15 апреля 1841 года Маркс был заочно удостоен ученой степени.

III. Журналистика

Как только диссертация была принята, у Маркса начался очень беспокойный год, кульминацией которого в середине 1842 года стал выбор журналистики в качестве профессионального поприща. Поиски надежных средств к существованию привели к тому, что он мотался между Триром, Бонном и Кёльном, никогда надолго не задерживаясь на одном месте. Начинаний было множество, но, верный своему прежнему образу жизни, он не завершил ни одного из них.

Проведя полтора месяца в доме родителей в Трире, Маркс переехал в Бонн, чтобы продолжить научную карьеру в компании Бруно Бауэра. Для получения должности преподавателя университетский устав требовал написания расширенного исследования, и Маркс начал пересматривать свою диссертацию для публикации, а также дополнять ее «более пространной работой, в которой я подробно представлю философию эпикурейцев, стоиков и скептиков в связи со всей древнегреческой мыслью» [131]. Он также приложил два расширенных корпуса примечаний к своей диссертации.

Первое из существенных примечаний, которые Маркс добавил к своей диссертации в конце 1841 года, было направлено прежде всего против Шеллинга, которого Фридрих Вильгельм IV только что вызвал в Берлин, чтобы «выкорчевать драконье семя гегельянства» [132]. В своих лекциях под названием «Философия откровения» (Philosophie der Offenbarung) Шеллинг проводил различие между негативной, чисто рациональной философией и позитивной, реальным содержанием которой было развитие божественного в истории и как оно было зафиксировано в различных мифологиях и религиях человечества. Лекции Шеллинга сопровождались широкой оглаской и поначалу привлекли широкое внимание: Энгельс, Кьеркегор[21] и Бакунин присутствовали на его первой лекции. Реакция гегельянцев была бурной, и не в последнюю очередь реакция Маркса: его прием заключался в том, чтобы противопоставить то, что Шеллинг тогда говорил, его ранним работам и указать на несоответствие между его догматическими берлинскими лекциями и его прежней верой в свободу умозрения. Далее Маркс утверждает, что Гегель перевернул традиционные доказательства существования Бога и тем самым опроверг их. Для Маркса либо доказательства существования Бога были тавтологией, либо они были «не чем иным, как доказательствами существования сущностного человеческого самосознания и его развития» [133]. Маркс закончил свою заметку – со странной смесью послегегелевской философии и простого рационализма Просвещения – еще двумя цитатами из раннего Шеллинга: «Если предположить идею объективного Бога, то никак невозможно говорить о законах, которые разум создает самостоятельно, ибо автономия может быть приписана только абсолютно свободному существу»; «Скрывать принципы, которые доступны всем, – это преступление против человечности» [134].

Во втором примечании, приложенном к диссертации, поднимаются темы, уже затронутые в отрывке из предварительных заметок о будущем философии после гегелевской тотальной системы, и впервые (хотя и в весьма идеалистической манере) разрабатываются представления об упразднении философии и практики, которые должны были стать центральными для его последующей мысли [135].

Одновременно с расширением своей диссертации посредством этих теоретических дискуссий Маркс занимался более непосредственными и полемическими проектами – в основном в сотрудничестве с Бруно Бауэром, чьи растущие сложности с властями, казалось, ставили под угрозу перспективную университетскую карьеру обоих. Бауэр был занят написанием «Критики синоптических евангелий» – работы, отрицавшей историчность Христа и представлявшей евангелия как мифические выдумки. С марта 1841 года они планировали основать обозрение под названием «Атеистический архив», которое должно было взять за основу евангельскую критику Бауэра [136]. Разумеется, атеизм Маркса был крайне воинственным. Руге писал другу: «Бруно Бауэр, Карл Маркс, Кристиансен и Фейербах формируют новую Montagne и поднимают на знамена атеизм. Бог, религия, бессмертие низвергнуты со своих престолов, а Богом провозглашен человек» [137]. А Георг Юнг, преуспевающий молодой кёльнский адвокат и сторонник радикального движения, писал Руге: «Если Маркс, Бруно Бауэр и Фейербах соберутся вместе, чтобы основать богословско-философское издание, Богу лучше окружить себя всеми своими ангелами и предаться жалости к себе, ибо эти трое непременно изгонят его из рая <…> Для Маркса, во всяком случае, христианская религия – одна из самых аморальных, какие только существуют» [138].

Однако эти планы ни к чему не привели. Зато в ноябре Бауэр анонимно опубликовал работу под названием «Трубы Страшного суда против Гегеля-атеиста и Антихриста», претендующую на звание архиконсервативной пиетистской атаки на Гегеля. Под прикрытием нападок на Гегеля этот трактат был призван показать, что на самом деле он был революционером-атеистом. Маркс вполне мог сотрудничать с Бауэром при написании «Труб…», и некоторые действительно считали, что это их совместная работа. Во всяком случае, они определенно намеревались совместно выпустить продолжение, которое должно было называться «Ненависть Гегеля к религиозному и христианскому искусству и разрушение им всех законов государства». Поэтому Маркс начал читать ряд книг об искусстве и религии. Бауэр закончил свою часть в декабре 1841 года, но ему пришлось издать ее без участия своего соавтора: в декабре 1841-го Маркс был вынужден вернуться в Трир, потому что тяжело заболел барон фон Вестфален. До самой смерти своего тестя 3 марта 1842 года Маркс оставался в доме Вестфаленов и помогал, по выражению Бауэра, «скрасить дни» умирающего. Март был неудачным месяцем для Маркса: он не только потерял своего ближайшего друга и сторонника в доме Вестфаленов, но и его надежды на университетскую карьеру были разрушены, так как Бауэр был лишен должности преподавателя из-за своих неортодоксальных взглядов. Еще находясь в Трире, Маркс написал статью, которую отправил Арнольду Руге, редактировавшему Deutsche Jahrbücher[22].

Руге, которому предстояло стать близким коллегой Маркса на следующие два года, также был изгнан из университетского преподавания; получив отказ в кафедре из-за своих неортодоксальных взглядов, он ушел из университета и полностью посвятил себя журналистике. Для этого он подходил как нельзя лучше: был независим финансово и, хотя не обладал оригинальным умом, писал быстро и хорошо и имел очень широкий круг общения [139]. В 1838 году он основал Hallische Jahrbücher[23], который вскоре стал ведущим периодическим изданием младогегельянцев. Хотя в первые годы материалы Hallische Jahrbücher в целом были обращены к просвещенному Прусскому государству, к 1840 году откровенно политические статьи начали следовать за религиозными – логика, подразумеваемая в понятии «христианское государство». В результате в июне 1841 года Jahrbücher был запрещен в Пруссии и переместился в Дрезден, где выходил под названием Deutsche Jahrbücher[24] [140]. В 1840 году для журнала начали писать берлинские младогегельянцы, а к середине 1841-го Бауэр стал его постоянным автором.

Маркса с Руге познакомил его берлинский друг Кёппен, сам регулярно писавший для журнала. Статья, которую Маркс отправил Руге в феврале 1842 года (вместе с сопроводительным письмом, в котором предлагал рецензировать книги и отдать все свои силы на службу Deutsche Jahrbücher), была посвящена новой цензурной инструкции, изданной Фридрихом Вильгельмом IV в декабре 1841 года. Фридрих Вильгельм IV вступил на прусский престол за год до этого, и младогегельянцы ожидали, что за этим последует либерализация. Новый король, безусловно, разделял с буржуазией ненависть к строгой бюрократии: его идеалом было патерналистское правительство. Он согласился с притязаниями буржуазии на выражение своего мнения в парламенте и прессе и даже подчеркнул в цензурной инструкции «ценность и необходимость откровенной и лояльной публичности». Однако, поскольку буржуазия не хотела агитировать за романтически-патерналистское общество, столкновение было неизбежным. В своей статье, озаглавленной «Замечания по поводу последней прусской цензурной инструкции», Маркс разоблачил непоследовательность новых цензурных правил, которые должны были смягчить действующие. Поскольку они запрещали нападки на христианскую религию и наказывали за преступления против «дисциплины, норм морали и внешней лояльности», он считал, что «цензура должна отвергнуть великих мыслителей-моралистов прошлого – Канта, Фихте, Спинозу, например, – как нерелигиозных и нарушающих дисциплину, нормы морали и общественную благопристойность. И эти моралисты исходят из принципиального противоречия между моралью и религией, ибо мораль основана на автономии человеческого разума, тогда как религия – на его гетерономии» [141]. Кроме того, новые правила были несовместимы с хорошим законом в той мере, в какой они были направлены на «тенденции» и «намерения» в той же мере, что и на поступки. По мнению Маркса, это должно было создать общество, в котором один государственный орган считал бы себя единственным обладателем разума и морали, в то время как «этическое государство отражает взгляды своих членов, даже если они могут выступать против одного из его органов или самого правительства» [142].

Статья Маркса была шедевром полемической экзегезы, продемонстрировавшим большой талант памфлетиста, проявляемый им на протяжении всей его жизни. Все статьи младогегельянского периода – и в меньшей степени многие из его более поздних работ – написаны в чрезвычайно ярком стиле: его радикальный и бескомпромиссный подход, его любовь к поляризации, его метод борьбы с мнениями оппонентов путем reductio ad absurdum[25] – все это побуждало его писать очень антитетично. Маркс использовал лозунг, кульминацию, анафору, параллелизм, антитезу и хиазм (два последних приема в особенности) – иногда в избытке. Как бы то ни было, власти не приняли эту его статью (она появилась в феврале 1843 года в Швейцарии в Anekdota, сборнике статей, запрещенных прусской цензурой и изданных Руге в виде книги).

Находя «соседство боннских профессоров невыносимым» [143], Маркс переехал в Кёльн в апреле 1842 года с намерением написать хотя бы что-нибудь, что могло бы попасть в печать. Во время пребывания в Бонне он несколько раз наведывался в Кёльн, где находил удовольствие в шампанском и дискуссиях о Гегеле. Женни писала ему: «Мой маленький темный дикарь, как я рада, что ты счастлив, что мое письмо взволновало тебя, что ты тоскуешь по мне, что ты живешь в хорошо обклеенных комнатах, что ты пил шампанское в Кёльне, что там есть гегельянские клубы и, в общем, что ты – мой дорогой, мой маленький темный дикарь» [144]. Но светская жизнь в Кёльне оказалась для него слишком тяжелой, так как «жизнь здесь слишком шумная, а друзья-гуляки не способствуют занятиям философией» [145]. Поэтому Маркс вернулся в Бонн, где смог отдохнуть вместе с Бауэром. Его друг вспоминал: «Недавно мы выехали на природу, чтобы еще раз насладиться прекрасными видами. Поездка была чудесной. Мы были как никогда веселы. В Годесберге мы наняли пару ослов и скакали на них как сумасшедшие по холму и через деревню. Боннское общество смотрело на нас с изумлением. Мы галдели, ослы кричали» [146]. Но вскоре их пути разошлись навсегда: Бауэр отправился в Берлин, чтобы попытаться добиться отмены своего увольнения. Маркс тем временем продолжал заниматься журналистикой. В конце апреля у него уже было четыре статьи, которые он хотел предложить Руге. Его визиты в Кёльн сводились не только к распитию шампанского: он постепенно вовлекался в городское либеральное оппозиционное движение, участвуя в практической политике, что в конечном итоге привело к его разрыву с младогегельянцами и принятию на себя редакторства Rheinische Zeitung[26]. Несмотря на предостережения Женни против «ввязывания» в политику (занятие, которое она называла «самым рискованным из всех возможных») [147], такой шаг был почти неизбежен для молодого рейнского интеллектуала с прогрессивными взглядами.

Политическая атмосфера в Рейнской области сильно отличалась от берлинской: Рейнланд-Вестфалия, аннексированная Францией с 1795 по 1814 год, пережила экономические, административные и политические реформы. До этого 108 небольших земель были реорганизованы в четыре округа; феодализм был отменен, а различные административные несоответствия – политические, юридические и финансовые – устранены. Корпорации и таможенные преграды были упразднены, многое можно было экспортировать во Францию, а производителей защитили от конкуренции со стороны Англии. Экспансия, возглавляемая текстильной промышленностью, была столь стремительной, что к 1810 году префект Рура с полным основанием утверждал, что это самый промышленный регион в Европе. Большинство прогрессивных деятелей Германии того времени были выходцами из Рейнской области: лидеры либеральной оппозиции, многие будущие участники революций 1848 года, поэты, такие как Гейне и Бёрне.

Одним из центров этой политической активности был Кёльнский кружок – более приземленный аналог Клуба докторов, к которому Маркс присоединился, как только обосновался в Бонне. Во многом центральной фигурой Кёльнского кружка был Георг Юнг, который также был членом Берлинского клуба докторов. Он быстро стал ближайшим другом Маркса в компании, среди других членов которой были такие личности, как финансисты Кампгаузен и Ганземан, оба будущие премьер-министры Пруссии, промышленники Мевиссен и Малинкродт, а также большое количество молодых интеллектуалов, таких как Мозес Гесс, который, возможно, сильней всех претендовал на то, чтобы внедрить коммунистические идеи в Германии. Естественно, кружок приветствовал идею создания газеты для пропаганды своих убеждений. Уже в 1840 году группа людей, считавших, что Kölnische Zeitung[27] недостаточно защищает их социальные и экономические интересы, основала газету под названием Rheinische Allgemeine Zeitung[28]. Когда стало ясно, что газета скоро обанкротится, Георг Юнг и Мозес Гесс убедили ведущих богатых либералов Рейнской области, включая Кампгаузена, Мевиссена и Оппенгейма, создать компанию, которая выкупила Rheinische Allgemeine Zeitung (чтобы избежать необходимости перезаключения концессии) и с 1 января 1842 года переиздавала ее под названием Rheinische Zeitung [148]. Газета выходила под заголовком «Политика, торговля и промышленность» и ставила своей целью защиту интересов многочисленного среднего класса Рейнской области, целью которого было сохранение Гражданского кодекса Наполеона и принципа равенства всех граждан перед законом, а в конечном итоге – политическое и экономическое объединение всей Германии – стремления, из-за которых они неизбежно должны были выступать против религиозной политики Пруссии и полуфеодального абсолютизма.

Компания Rheinische Zeitung недостатка в деньгах не испытывала и начала свою деятельность с уставным капиталом более 30 000 талеров. Однако им не повезло с выбором редакторов. Мозес Гесс играл ведущую роль в основании газеты и, следовательно, должен был стать ее редактором; но финансовые спонсоры не хотели видеть в редакционном кресле революционера. Их главной целью была кампания за меры, способствующие развитию промышленности и торговли, такие как расширение таможенных союзов, ускоренное строительство железных дорог и снижение почтовых сборов. Поэтому акционеры предложили место редактора сначала экономисту-протекционисту Фридриху Листу, а затем (когда он был вынужден отказаться по состоянию здоровья) Хёффкену, редактору Augsburger Allgemeine Zeitung[29] и последователю Листа. Смирив гордыню, Гесс согласился на должность помощника редактора с особым вниманием к Франции. Ренар, Оппенгейм и Юнг были назначены директорами. Поскольку Оппенгейм и особенно Юнг были обращены Гессом в младогегельянский радикализм, между ними и Хёффкеном вскоре возникли трения. Он отказался принимать статьи от берлинских младогегельянцев и был вынужден уйти в отставку (18 января 1842 года), заявив, что он «не является адептом неогегельянства» [149].

На место Хёффкена пришел Рутенберг, шурин Бруно Бауэра. Его поддержал Маркс, который принимал участие в организации газеты с сентября предыдущего года. Новое назначение настолько обеспокоило власти в отношении тенденций газеты, что центральное правительство предложило закрыть ее; но президент Рейнской провинции, опасаясь, что это вызовет народные волнения, лишь пообещал более тщательный надзор.

С самого начала Маркс пользовался авторитетом в Кёльнском кружке. Юнг сказал о нем: «Настоящий дьявол и революционер, д-р Маркс при этом – один из самых проницательных умов, которые я встречал» [150]. А Мозес Гесс, человек пылкого энтузиазма, представил его своему другу Ауэрбаху следующим образом: «Вам будет приятно познакомиться с человеком, который теперь – один из наших друзей, хотя живет он в Бонне, где скоро будет читать лекции. Он произвел на меня большое впечатление; короче говоря, приготовьтесь познакомиться с величайшим – возможно, единственным подлинным – философом из ныне живущих, который вскоре <…> привлечет внимание всей Германии <…> Д-р Маркс <…> придаст средневековой религии и политике изящество. Он сочетает в себе глубочайшую философскую серьезность с самым язвительным остроумием. Представьте себе Руссо, Вольтера, Гольбаха, Лессинга, Гейне и Гегеля, слитых в одном человеке – я говорю слитых, а не сопоставленных, – и вы получите д-ра Маркса» [151].

В январе Бауэр уже спрашивал Маркса, почему он не пишет для Rheinische Zeitung; а в марте, под давлением Юнга, он начал переносить основное внимание с журнала Руге на эту газету [152]. Одним из первых материалов, хотя он и не был опубликован до августа, была критика «Исторической школы права». Написанная в апреле 1842 года, эта статья была вызвана назначением министром юстиции Карла фон Савиньи, который должен был внедрить в правовую систему романтические и реакционные идеи нового короля. Таким образом, она была косвенной атакой на институты прусского «христианского государства». Историческая школа права только что опубликовала манифест в честь своего основателя Густава Гуго, который считал, что историческое существование является главным оправданием любого закона. Главная мысль Маркса заключалась в том, что эта позиция вынуждала Гуго принять абсолютный скептицизм, который лишал его какого-либо критерия суждения. Против этой позиции Маркс использовал рационализм в духе Спинозы и Канта, которые отказывались отождествлять позитивное с рациональным: «Гуго оскверняет все, что свято для человека законного, морального, политического. Он разбивает священное, чтобы потом почитать его как историческую реликвию; он попирает его перед глазами разума, чтобы потом почитать его перед глазами истории; в то же время он стремится почитать и исторические глаза» [153]. Короче говоря, у исторической школы права был только один принцип – «закон произвола власти» [154].

Одновременно с написанием нападок на Гуго Маркс решил посвятить серию статей дебатам Рейнского парламента, чья длительная сессия прошла в Дюссельдорфе в середине 1841 года. Первоначально он предложил цикл из пяти статей о дебатах, первой из которых должна была стать статья, написанная в начале апреля и озаглавленная «Спор о свободе печати и об издании парламентских материалов»: остальные четыре должны были касаться Кёльнского дела, законов о краже леса, о браконьерстве и «вопроса раздела земли» [155]. Но опубликованы были только статьи о свободе печати и краже леса. В парламентских дебатах о свободе печати Маркс обнаружил, что «характерное мировоззрение каждого класса нигде не было выражено так ясно, как в этих спорах». Выступающие не считали свободу естественным даром для всех разумных людей; для них она была «индивидуальной характеристикой определенных лиц и классов» [156]. При таком отношении невозможно было разработать какие-либо законы, регулирующие деятельность прессы. Маркс продолжил критику феодального романтизма прусского режима и развил идеи об уклонении и проекции, которые позже превратились в полноценную теорию идеологии:

«…Ведь действительное положение этих господ в современном государстве никак не соотносится с тем представлением, которое они имеют о своем положении; ведь они живут в мире, лежащем за пределами действительного, и воображение у них вместо головы и сердца, и, будучи не удовлетворенными практикой, они обязательно обращаются к теории, но именно к теории трансцендентного, то есть к религии. Однако в их руках религия приобретает полемическую горечь, пропитанную политическими тенденциями, и становится, более или менее осознанно, просто священным плащом, скрывающим желания, которые одновременно очень светские и в то же время очень воображаемые.

Таким образом, мы обнаружим, что он противопоставляет мистическую/религиозную теорию своего воображения практическим требованиям <…> и что тому, что разумно с человеческой точки зрения, он противопоставляет сверхчеловеческие священные сущности» [157].

В завершение Маркс рассказал о том, какую роль должны играть законы в государстве: «Закон прессы есть истинный закон, ибо он есть положительное существование свободы. Он рассматривает свободу как нормальное состояние прессы…» [158] Далее Маркс сделал выводы о природе закона в целом: «Законы суть не правила, подавляющие свободу, в той же мере, в какой закон тяжести – это закон, подавляющий движение <…> Законы – это скорее свет положительный, общие нормы, в которых свобода получила безличное, теоретическое существование, независимое от любого случайного индивида. Его свод законов – это народная библия свободы» [159]. В этом случае говорить о превентивных законах было бессмыслицей, поскольку истинные законы не могли предотвратить деятельность человека, а были «внутренними, жизненными законами человеческой деятельности, сознательным зеркалом человеческой жизни» [160]. Эта статья, первая из когда-либо опубликованных Марксом, была с энтузиазмом встречена его друзьями: Юнг писал ему, что «твоя статья о свободе печати превосходна» [161], Руге высказался в том же духе: «Твой комментарий в газете о свободе печати просто великолепен. Это, безусловно, лучшее, что было написано на эту тему» [162].

Маркс тем более стремился зарабатывать на жизнь журналистикой, что в конце июня 1842 года окончательно поссорился с матерью и лишился всякой финансовой помощи со стороны семьи. «Полтора месяца, – писал он, – я вынужден был оставаться в Трире из-за очередной смерти, а остальное время было потрачено впустую и расстроено из-за самых неприятных семейных разногласий. Моя семья создала на моем пути трудности, которые, несмотря на их благополучие, ставят меня в самые стесненные обстоятельства» [163]. Эта ссора была настолько сильной, что Маркс покинул семейный дом на Симеон-штрассе и поселился в соседнем пансионе. Он оставался в Трире до свадьбы своей сестры Софи, а в середине июля уехал в Бонн, где мог всецело посвятить себя журналистике.

Несмотря на напряженную атмосферу в Трире, Маркс нашел там время, чтобы написать еще один большой материал для Rheinische Zeitung. К июню 1842 года радикальный тон газеты спровоцировал ее крупного конкурента, Kölnische Zeitung, начать атаку на «распространение философских и религиозных взглядов посредством газет» [164] и утверждать в передовой статье, что религиозный декаданс влечет за собой политический декаданс. Маркс считал, что верно обратное: «Если падение античных государств влечет за собой исчезновение религий этих государств, то нет необходимости искать другого объяснения, ибо “истинной религией” древних был культ “своей национальности”, своего “Государства”. Не гибель древних религий повлекла за собой гибель античных государств, а гибель античных государств повлекла за собой гибель древних религий» [165].

Далее Маркс отстаивал право философии – «духовной квинтэссенции своего времени» – свободно высказываться по всем вопросам и закончил статью обзором идеального государства согласно современной философии, то есть Гегелю и прочим.

«Но если прежние профессора конституционного права строили государство из инстинктов честолюбия или общительности или даже из разума, но из разума индивидуального, а не общественного, то более глубокая концепция современной философии выводит государство из идеи всего. Она рассматривает государство как великий организм, в котором должны быть реализованы юридические, моральные и политические свободы и в котором каждый гражданин, подчиняясь законам государства, подчиняется лишь естественным законам собственного, человеческого разума. Sapienti sat[30]» [166]. Наконец, Маркс приветствовал идею столкновения партий, еще одну излюбленную тему младогегельянцев: «Без партий нет развития, без раскола нет прогресса» [167].

По возвращении в Бонн в июле 1842 года Маркс начал все больше и больше втягиваться в организацию Rheinische Zeitung, главным образом из-за некомпетентности алкоголика Рутенберга (Маркс уже стыдился, что рекомендовал его на должность). Параллельно с более тесным сотрудничеством с газетой нарастали разногласия с его бывшими берлинскими коллегами. Они объединились в клуб, известный как Freien[31], который стал преемником старого Клуба докторов. Freien – это группа молодых авторов, которые, испытывая отвращение к раболепному поведению берлинцев, поддерживали образ жизни, целью которого во многих отношениях было просто эпатировать буржуа. Они проводили много времени в кафе и даже попрошайничали на улицах, когда у них не хватало денег. Их непримиримая оппозиция устоявшимся доктринам, и особенно религии, вызывала беспокойство общественности. Среди них были Макс Штирнер, публиковавший атеистические статьи в Rheinische Zeitung в качестве прелюдии к своей в высшей степени анархо-индивидуалистической книге «Единственное и присущее ему»; Эдгар Бауэр (брат Бруно), чьи яростные нападки на любой вид либерального политического компромисса были подхвачены Бакуниным; Фридрих Энгельс, автор нескольких полемических статей против Шеллинга и либерализма.

Маркс, однако, был против этих публичных заявлений об эмансипации, они казались ему банальным эксгибиционизмом. Учитывая связь младогегельянцев с Rheinische Zeitung, он также опасался, что статьи из Берлина могут дать его сопернику, редактору Гермесу, еще одну возможность для нападок на газету. Маркс писал для деловой газеты в Рейнской области, где промышленность была относительно развита, в то время как члены Freien философствовали в Берлине, где промышленности было мало, а всюду правила правительственная бюрократия. Поэтому он выступал за поддержку буржуазии в борьбе за либеральные реформы и против огульной критики. Именно по его совету издатель Rheinische Zeitung Ренард пообещал президенту Рейнской области, что газета умерит свой тон, особенно в религиозных вопросах [168].

Позиция Freien поставила вопрос о том, какими должны быть редакционные принципы Rheinische Zeitung. Поэтому в конце августа Маркс написал Оппенгейму, чей голос являлся решающим при определении политики, письмо, в котором фактически изложил собственные предложения по поводу газеты, если редакция будет доверена ему. Он писал:

«Если вы согласны, пришлите мне статью [Эдгара Бауэра] о справедливом мире, и я просмотрю ее. Этот вопрос следует обсудить беспристрастно. Общие и теоретические рассуждения о конституции государства больше подходят для научных рецензий, чем для газет. Истинная теория должна быть расширена и развита в связи с конкретными фактами и существующим положением вещей. Поэтому выступление против нынешних столпов государства может привести лишь к ужесточению цензуры и даже к запрету газеты <…> Во всяком случае, мы раздражаем многих, быть может, даже большинство либералов, занимающихся политической деятельностью, которые взяли на себя неблагодарную и мучительную задачу завоевания свободы шаг за шагом в пределах, налагаемых конституцией, в то время как мы, уютно устроившись в абстрактной теории, указываем им на их противоречия. Правда, автор статей о справедливости приглашает нас к критике, но (1) мы все знаем, как правительство отвечает на подобные провокации; и (2) недостаточно взяться за критику <…> Истинный вопрос заключается в том, выбрал ли ты подходящую область. Газеты становятся пригодными для обсуждения этих вопросов только тогда, когда они становятся вопросами, тесно касающимися государства, – практическими вопросами. Я считаю абсолютно необходимым, чтобы авторы Rheinische Zeitung не руководили газетой, а, наоборот, она направляла их. Подобные статьи дают прекрасную возможность показать авторам, какой линии поведения следует придерживаться. Отдельный автор не может, подобно газете, иметь общий взгляд на ситуацию» [169].

В середине октября в результате этого письма Маркс, который уже несколько месяцев фактически руководил газетой, был назначен главным редактором. Под руководством Маркса тираж газеты в первые же месяцы вырос более чем в два раза. Его личность настолько преобладала, что чиновник от цензуры мог назвать организацию газеты просто «диктатурой Маркса» [170]. В последние месяцы 1842 года Rheinische Zeitung начала приобретать национальную известность. Роберт Прутц, сотрудник газеты и в будущем видный либеральный политик, впоследствии писал о ней: «Все молодые, свободомыслящие или (как называли их те, кто поддерживал правительства) революционные таланты, которыми обладала Пруссия и Германия, находили здесь пристанище. Сражаясь самым разнообразным оружием, то искренним, то насмешливым, то ученым, то популярным, сегодня в прозе, завтра в стихах, они образовали фалангу, против которой тщетно боролись цензура и полиция…» [171]

И сам редактор, похоже, производил не меньшее впечатление, чем статья. Мевиссен оставил следующее яркое описание Маркса того времени: «Карл Маркс из Трира – мощный мужчина 24 лет, с густыми черными волосами, которые росли на щеках, руках, в носу и ушах. Он был властным, порывистым, страстным, полным безграничной уверенности в себе, но в то же время чрезвычайно серьезным и образованным, неугомонным диалектиком, который с еврейской проницательностью доводил каждое положение младогегельянского учения до его окончательного завершения и уже тогда, благодаря сосредоточенному изучению экономики, готовил свое обращение к коммунизму. Под руководством Маркса молодая газета вскоре начала высказываться очень опрометчиво…» [172]

Однако на своем первом посту редактора Маркс проявил себя очень осмотрительно: он столкнулся с обвинениями в коммунизме, выдвинутыми Augsburger Allgemeine Zeitung, вероятно, с подачи Хёффкена, бывшего редактора Rheinische Zeitung, который уже нападал на газету в марте за статью Бруно Бауэра. Основанием для обвинения послужило то, что в сентябре Rheinische Zeitung собиралась опубликовать две статьи: о жилищном строительстве и коммунистических формах правления. А в октябре сообщила о конференции в Страсбурге, на которой выдвинули свои идеи последователи Фурье. Все эти статьи были написаны Гессом. В своем ответе Маркс раскритиковал аугсбургскую газету за попытку пренебречь важным вопросом, но отрицал, что Rheinische Zeitung испытывала какие-либо симпатии к коммунизму: «Rheinische Zeitung, которая не может даже теоретически признать реальность коммунистических идей в их нынешнем виде и еще меньше может желать или считать возможным их практическое осуществление, подвергнет эти идеи тщательной критике. Если бы в Augsburger хотели и могли добиться большего, чем изящных фраз, они увидели бы, что труды Леру, Консидерана и, прежде всего, проницательные работы Прудона могут быть подвергнуты критике только после тщательнейшего изучения, а не на основе поверхностных представлений» [173].

Но к этим представлениям нужно было относиться серьезно, поскольку настроения были очень сильными. «Из-за данного разногласия мы должны относиться к таким теоретическим работам еще более серьезно. Мы твердо убеждены, что реальная опасность заключается не в практических усилиях, а скорее в теоретическом объяснении коммунистических идей. На опасные практические попытки, даже крупномасштабные, можно ответить пушечным огнем, но идеи, завоеванные нашим интеллектом, воплощенные в нашем мировоззрении и выкованные в нашей совести, – это цепи, от которых мы не можем освободиться, не разбив себе сердца; это демоны, которых мы можем победить, только подчинившись им» [174].

Этот ответ отражал общую политику Rheinische Zeitung, которая, безусловно, рассматривала бедность как социальный, а не просто политический вопрос, но которая воспринимала пролетариат не как новый социальный класс, а только как невинную жертву плохой экономической организации.

Социалистические идеи зародились или первоначально пустили корни не в среде немецкого рабочего класса. Германия только начинала превращаться в развитую промышленную страну, и рабочие были далеко не в большинстве. У них не было хорошей организации, и, будучи в основном бывшими ремесленниками, они испытывали ностальгию по прошлому, а не становились революционерами. Социалистические идеи распространялись партией интеллектуальной элиты, которая рассматривала пролетарские массы как возможный инструмент социального обновления. Французский утопический социализм начал оказывать влияние внутри Германии в 1830-х годах [175]. В самом Трире (где родился Маркс) Людвиг Галль распространял идеи Фурье; но в Берлине более широкую аудиторию завоевали стихи Гейне и лекции Ганса. Первой книгой немецкого коммуниста стала «Священная история человечества» (Die heilige Geschichte der Menschheit), написанная Мозесом Гессом, который подхватил коммунистические идеи после того, как сбежал в Париж с фабрики своего отца в Кёльне [176]. Книга была путаной, с ненужным налетом мистики, но содержала довольно ясную идею поляризации классов и неизбежности пролетарской революции. Гесс продолжал обращать Энгельса в коммунизм и публиковал в Rheinische Zeitung много скрытой коммунистической пропаганды. Год спустя портной Вильгельм Вейтлинг, активный член ассоциации немецких рабочих-экспатриантов в Париже и Швейцарии, опубликовал брошюру под названием «Человечество, какое оно есть и каким должно быть». Это была мессианская работа, которая защищала земли от богатых и могущественных людей, являвшихся причиной всякого неравенства и несправедливости, а также провозглашала право всех на образование и счастье в мире социального равенства и справедливости.

Книгой же, благодаря которой активнее всего распространялись знания о социализме, стало исследование Лоренца фон Штайна «Социализм и коммунизм современной Франции» (Der Socialismus und Kommunismus des heutigen Frankreichs). Именно благодаря этой книге социализм и коммунизм (в то время в Германии эти термины обычно использовались взаимозаменяемо) начали привлекать внимание в 1842 году. По заказу прусского правительства Штайн провел расследование распространения французского социализма среди немецких рабочих-иммигрантов в Париже. При этом сам автор был далек от симпатий к социалистам, однако изданный им отчет стал большим подспорьем в распространении информации об их деле и даже вызвал энтузиазм [177]. Общественный климат в Кёльне был особенно благоприятен для восприятия социалистических идей: рейнландские либералы (в отличие от своих коллег из Манчестера) были очень социально сознательными и считали, что у государства есть далеко идущие обязанности по отношению к обществу. Мевиссен, например, во время визита в Англию был крайне поражен снижением заработной платы и обратился во время пребывания в Париже к идеям Сен-Симона. В редакции Rheinische Zeitung социальные вопросы регулярно обсуждались на заседаниях группы (основанной Мозесом Гессом), которая фактически являлась редакционным комитетом газеты. В ее состав также входили Юнг и будущие коммунисты Карл д’Эстер и Аннеке. Группа собиралась ежемесячно, читались статьи, и между членами, которые не обязательно разделяли одну и ту же политическую точку зрения, но интересовались социальными вопросами, велась дискуссия. Маркс присоединился к этой группе, когда переехал в Кёльн в октябре 1842 года [178].

Интерес, вызванный к социальным вопросам этими семинарами, был усилен для Маркса изучением социально-экономических условий в Рейнской области. В своей первой важной статье в качестве редактора (четвертой в запланированной серии из пяти статей, посвященных дебатам в Рейнландском парламенте) он обсудил недавно предложенные более строгие законы в отношении краж древесины. Сбор валежника традиционно был неограниченным, но дефицит, вызванный аграрным кризисом 1820-х годов, и растущие потребности промышленности привели к введению правового контроля. Ситуация стала неуправляемой: пять шестых всех судебных преследований в Пруссии касались древесины, а в Рейнской области эта доля была еще выше [179]. Таким образом, теперь предлагалось, чтобы лесничий был единственным судьей в случае предполагаемого правонарушения и чтобы он один оценивал ущерб.

Маркс рассматривал эти вопросы с юридической и политической точки зрения, без специальной социальной и исторической подоплеки, и утверждал, что государство должно защищать обычное право от алчности богатых. Ведь некоторые вещи никогда не могли бы стать частной собственностью отдельного человека без несправедливости; более того, «если всякое посягательство на собственность, без различия или более точного определения, является кражей, не будет ли кражей вся частная собственность? Используя свою частную собственность, не лишаю ли я этого имущества другого человека? Не нарушаю ли я таким образом его право на собственность?» [180]. Маркс использовал здесь язык Прудона, но не его стиль мышления, поскольку он ограничивался строгими юридическими основаниями. Социальные отношения людей становились как бы «фетишами» – мертвыми вещами, которые поддерживали тайное господство над живыми людьми; естественные отношения господства и обладания были перевернуты, и человек определялся древесиной, древесина была товаром, являвшимся объективированным выражением социально-политических отношений. Маркс утверждал, что эта дегуманизация – прямое следствие совета, данного Preussische Staats-Zeitung[32] законодателям: «При принятии закона о древесине и лесоматериалах они должны думать только о древесине и пиломатериалах, а не пытаться решить каждую материальную проблему политическим путем – так как это связано со всем комплексом гражданских рассуждений и гражданской морали» [181]. В заключение своей статьи Маркс сравнил впечатление независимого наблюдателя о том, что древесина – фетиш жителей Рейнланда, с верой кубинских дикарей в то, что золото являлось фетишем испанцев.

В этой статье отразился растущий интерес Маркса к социально-экономическим реалиям. Она осталась в памяти как поворотный пункт в его интеллектуальной эволюции. Как он сам писал позднее: «В 1842–1843 годах, будучи редактором Rheinische Zeitung, я впервые испытал неловкость, когда мне пришлось участвовать в дискуссиях о так называемых материальных интересах. Разбирательство в Рейнландском парламенте о краже леса и т. д. <…> послужило первым поводом для того, чтобы заняться экономическими вопросами» [182]. Энгельс тоже позже говорил, что «всегда слышал от Маркса, что, именно сосредоточившись на законе о краже леса и положении мозельских виноградарей, он перешел от чистой политики к экономическим отношениям и тем самым к социализму» [183].

Растущий успех Rheinische Zeitung, а также критика Рейнландского парламента настолько раздражали правительство, что в ноябре глава провинции написал министру внутренних дел о том, что намерен привлечь автора статьи о краже древесины к ответственности. Отношения уже были натянуты после выхода в октябре в Rheinische Zeitung секретного правительственного проекта по реформированию закона о разводе – первой из мер Фридриха Вильгельма IV по «христианизации» законодательства. Вслед за этим газета опубликовала три критические статьи, третья из которых (в середине декабря) была написана Марксом. Он согласился с тем, что нынешний закон слишком индивидуалистичен и не берет в расчет «этическую сущность» брака – семью и детей. Закон по-прежнему «затрагивает лишь двух индивидуумов, забывая о семье» [184]. Но он не мог приветствовать новые предложения – ведь они рассматривали брак не как этический, а как религиозный институт и, таким образом, не признавали его светский характер.

К концу ноября оформился разрыв между Марксом и его бывшими берлинскими коллегами. Все встало на свои места после визита Руге и поэта Гервега в Берлин, где они хотели предложить членам группы Freien сотрудничать в создании нового университета. Руге (который всегда был немного пуританином) и Гервег были возмущены разнузданностью и экстравагантными идеями Freien. По словам Руге, Бруно Бауэр, например, «притворялся, что заставляет меня проглотить самые гротескные идеи – например, что государство и религия должны быть подавлены в теории, и также – собственность и семья, не потрудившись узнать, что их заменит, главное – уничтожить все» [185]. 25 ноября Маркс разъяснил всем свою позицию, опубликовав сообщение из Берлина, основные положения которого были взяты из письма Гервега, отправленного в Rheinische Zeitung. Разрыв оказался окончательным, и Маркс обосновал свой поступок следующим образом в письме, отправленном через несколько дней Руге:

«Вы знаете, что каждый день цензура так уродует нашу газету, что она с трудом появляется на свет. Это вынуждает меня отклонять большое количество статей Freien. Я позволил себе аннулировать столько же, сколько и цензор. Мейен и Ко присылали нам груды клочков, беременных мировыми революциями и пустой мыслью, написанных неряшливым стилем и приправленных каким-то атеизмом и коммунизмом (который эти господа никогда не изучали) <…> Я заявил, что считаю протаскивание коммунистических и социалистических идей в случайные театральные рецензии неприемлемым, более того, аморальным, и для того, чтобы коммунизм вообще обсуждался, требуется совсем другое и более фундаментальное отношение к нему. Затем я попросил, чтобы религия критиковалась скорее через критику политической ситуации, а не чтобы политическая ситуация критиковалась через религию. Ибо такой подход больше годится для газеты и просвещения публики, потому что религия не имеет собственного содержания, живет не с небес, а с земли, и разрушается с распадом перевернутой реальности, теорией которой она является» [186].

Шумиха, вызванная публикацией законопроекта о разводе, усилила давление правительства на Rheinische Zeitung, и Маркс обнаружил, что все больше времени у него уходит на общение с чиновниками от цензуры. «Rheinische Zeitung, – писал Энгельс, – почти всегда удавалось пропустить самые важные статьи; мы прежде всего скармливали цензору мелкий корм, пока он либо не сдавался сам, либо его не заставляли это сделать посредством угрозы: дескать, в этом случае газета завтра не появится» [187]. До декабря 1842 года цензурой занимался чиновник, настолько безмозглый, что, как говорят, он подверг цензуре объявление о переводе «Божественной комедии» Данте, заявив, что божественные предметы не пригодны для комедии. Он часто оказывался недостаточно проницательным, чтобы заметить, что именно нужно цензурировать, и, получив выговор от начальства за свою небрежность, обычно подходил к ежедневной работе со словами: «Теперь на карту поставлено мое пропитание. Теперь я буду резать все подряд» [188]. В одной истории, рассказанной Марксом, упоминается о том же чиновнике. Он был приглашен вместе со своей супругой и юной дочерью на грандиозный бал, который давал глава провинции. Перед отъездом он должен был закончить работу над цензурой. Но именно в тот вечер гранки не были получены. Обескураженный цензор отправился в карете к Марксу, который жил довольно далеко. Было уже почти 11 часов. После продолжительного времени Маркс высунул голову из окна третьего этажа. «Гранки», – кричал цензор. «А их нет!» – выкрикнул в ответ Маркс. «Но!..» – «Мы не будем завтра печатать!» И Маркс закрыл окно. Цензор, одураченный таким образом, остался в растерянности. В дальнейшем был гораздо вежливее [189].

В январе 1843 года Маркс написал статью о бедности, которая должна была стать его последним значительным вкладом в работу Rheinische Zeitung. Мозельские виноделы сильно пострадали от конкуренции после создания Германского таможенного союза (Zollverein). Их обнищание и без того вызывало большой общественный резонанс, а в ноябре 1842 года корреспондент Rheinische Zeitung опубликовал доклад, точность которого сразу же была поставлена под сомнение фон Шапером, президентом Рейнской провинции. Посчитав ответ корреспондента неудовлетворительным, Маркс приготовился обосновать сообщение самостоятельно. Он запланировал серию из пяти статей. В итоге было написано три и опубликовано только две, прежде чем Rheinische Zeitung закрыли. Две опубликованные статьи, содержащие массу подробностей, оправдывающих утверждения его корреспондента, во многом, по мнению Маркса, сыграли решающую роль в запрещении газеты. Условия в долине Мозеля были определены объективно сложившимися отношениями:

«При исследовании политических условий слишком легко поддаться искушению упустить из виду объективный характер отношений и объяснить все волей действующего лица. Существуют, однако, отношения, которые определяют действия как частных лиц, так и отдельных властей и которые столь же независимы, как и движения дыхания. Принимая эту объективную точку зрения с самого начала, мы не будем предполагать исключительно добрую или злую волю с той или иной стороны. Напротив, мы наблюдаем отношения, в которых поначалу действуют только лица» [190].

Для исправления этих противоречий, по мнению Маркса, необходимо открытое общественное обсуждение: «Дабы разрешить затруднение, и администрация, и управляемые нуждаются в третьем элементе – элементе политическом, который, не будучи официальным и бюрократическим, в то же время представляет гражданина, при этом без привлечения его частных интересов. Этим решающим элементом, состоящим из политического ума и гражданского сердца, является свободная пресса» [191].

У Маркса уже должно было сложиться впечатление, что дни Rheinische Zeitung сочтены. 24 декабря 1842 года, в первую годовщину ослабления цензуры, Leipziger Allgemeine Zeitung[33], одна из самых важных либеральных газет Германии, опубликовала письмо Гервега, в котором он протестовал против того, что газета, которую надеялся редактировать из Цюриха, запрещена в Пруссии. В ответ Гервег был выслан из Пруссии, а газета Leipziger Allgemeine Zeitung закрыта; 3 января 1843 года под давлением Фридриха Вильгельма IV саксонское правительство закрыло Deutsche Jahrbücher, а 21 января Совет министров под председательством короля принял решение о закрытии Rheinische Zeitung. Маркс написал Руге:

«Несколько конкретных причин привели к закрытию нашей газеты: увеличение тиража, мое оправдание мозельского корреспондента, обвинившего высокопоставленных политиков, наше упорство не назвать человека, сообщившего нам о проекте закона о разводе, созыв парламентов, на которые мы могли бы повлиять, и, наконец, наша критика подавления Leipziger Allgemeine Zeitung и Deutsche Jahrbücher» [192].

Кроме того, российский император лично выразил прусскому правительству протест против антирусских статей в Rheinische Zeitung. Маркс предложил подать в отставку в надежде спасти газету, но решение правительства было окончательным [193]. Датой выхода последнего номера газеты было выбрано 31 марта 1843 года, но цензура оказалась настолько невыносима, что Маркс предпочел уволиться 17 марта. В заявлении, опубликованном в газете, Маркс сказал, что его отставка была вызвана «нынешним состоянием цензуры» [194], хотя позже он приписал ее желанию акционеров пойти на компромисс с правительством [195].

В последние несколько месяцев Маркс, безусловно, был главной движущей силой газеты. К концу декабря ее тираж вырос до 3500 экземпляров. 18 марта цензор Сен-Поль писал: «Сегодня ветер переменился. Вчера человек, который был spiritus rector[34], душой всего предприятия, наконец-то подал в отставку <…> Я вполне доволен и сегодня уделил цензуре едва ли четверть того времени, которое она обычно занимала» [196]. Взгляды Маркса, безусловно, были сильны. Сен-Поль писал, что «Маркс готов умереть за свои взгляды, в истинности которых он абсолютно убежден».

Решение о запрете Rheinisch Zeitung стало для Маркса освобождением. «Правительство, – сказал он, – вернуло мне свободу» [197]. Хотя и продолжал писать, он был уверен, что его будущее за границей: «В Германии я не могу начать ничего нового; здесь приходится подделывать себя» [198]. Его решение эмигрировать было уже принято: оставались только вопросы – когда и куда.

2. Париж

Мы едем во Францию, на порог нового мира. Пусть он оправдает наши мечты! В конце нашего путешествия мы окажемся в широкой парижской долине, колыбели новой Европы, великой лаборатории, где мировая история всегда находит свежий источник. Именно в Париже мы проживем наши победы и наши поражения. Даже философия, область, в которой мы опережаем свое время, сможет восторжествовать только тогда, когда она будет провозглашена в Париже и пропитана французским духом.

Арнольд Руге. Два года в Париже

I. Женитьба и Гегель

После закрытия Rheinische Zeitung Маркс снова оказался в положении безработного интеллектуала. Его насущными заботами стали поиски надежной работы и женитьба. Что касается журналистики, то в Германии таланты Маркса стали фактически не востребованы. Разногласия между младогегельянцами, уже проявившиеся в их отношении к Rheinische Zeitung, привели к полному расколу после решения прусского правительства о запрете либеральной прессы. Те, кто находился в Берлине во главе с Бруно Бауэром, все больше и больше стремились отмежеваться от политической деятельности. Они полагали, что их влияние таково, что давление на них вызовет сильный протест среди либеральной буржуазии. Когда ничего подобного не произошло, они все больше ограничивались чисто теоретической критикой, заведомо отказываясь от надежды на немедленное политическое влияние. Реакция группы вокруг Руге была иной: они хотели продолжать политическую борьбу – но в еще более эффективной манере. Собственное издание по-прежнему казалось им наиболее перспективным средством политического действия, и первой их идеей стало основание издательства Юлиуса Фрёбеля в Цюрихе. Фрёбель был профессором минералогии в Цюрихе; он начал свое дело в конце 1841 года, чтобы иметь возможность публиковать крамольные стихи Георга Гервега. Он также издавал журнал под редакцией Гервега, который на некоторое время стал преемником Deutsche Jahrbücher. После изгнания Гервега из Цюриха в марте 1843 года образовалась очевидная брешь, которую нужно было заполнить. Руге тем более привлекал Цюрих, что он являлся (наряду с Парижем) главным центром немецких эмигрантов. Учитывая, что среди этих изгнанников были как интеллектуалы, так и рабочие, было разумно, чтобы новое обозрение сочетало в себе теорию Deutsche Jahrbücher с более непосредственными политическими идеями Rheinische Zeitung. Руге весьма восхищался Марксом и писал своему брату Людвигу: «Маркс очень умен. Он беспокоится о своем будущем и особенно о ближайшем. Поэтому, продолжая издавать Jahrbücher, вполне естественно просить его о помощи» [1]. Так что, когда в январе 1843 года Руге предложил ему и Марксу стать соредакторами, Маркс с энтузиазмом согласился.

Естественно, что замысел Маркса был обусловлен его оценкой политического будущего Германии, которое он считал связанным с революционным движением. В марте 1843 года он писал: «Можно, вероятно, позволить кораблю, набитому дураками, плыть по ветру некоторое время, но он столкнется со своей судьбой только потому, что дураки не верят в нее. Эта судьба – революция, которая предстоит нам» [2]. В письме к Руге, написанном два месяца спустя для публикации в готовящемся выпуске журнала, Маркс порицал его за пессимистичный взгляд на будущее Германии. «Это правда, – писал он, – что старый мир находится во владении обывателя; но мы не должны относиться к нему как к пугалу и испуганно отворачиваться. Пусть мертвые хоронят и оплакивают своих мертвецов. Напротив, завидно быть первым, кто живым войдет в новую жизнь; таков будет наш удел» [3]. После пространного анализа филистерского характера современной Германии Маркс заявил, что «только ее отчаянное положение вселяет в меня надежду». Он уже начинал прозревать революцию, осуществляемую союзом «мыслящих» и «страдающих»:

«Система прибыли и коммерции, собственности и эксплуатации человека человеком гораздо быстрее, чем увеличение численности населения, приводит к расколу современного общества, который старое общество не в состоянии залечить, потому что оно никогда не лечит и не создает, а только существует и наслаждается. Существование страдающего человечества, которое мыслит, и мыслящего человечества, которое угнетено, должно быть неприятно и неприемлемо для животного мира обывателей, которые не действуют и не мыслят, а только наслаждаются.

С нашей стороны старый мир должен быть выведен на свет, а новому придана позитивная форма. Чем дольше события дадут мыслящему человечеству время опомниться, а страдающему – собраться, тем совершеннее будет рождение продукта, который настоящее носит в своем чреве» [4].

В силу своего революционного оптимизма Маркс был категорически против простого продолжения Deutsche Jahrbücher. «Даже если бы Jahrbücher был снова разрешен, все, чего мы могли бы добиться, служило бы бледной копией исчезнувшего журнала, а этого уже недостаточно» [5]. Руге сначала думал о выпуске памфлетов, но Маркс решительно высказался за ежемесячник как более эффективное средство пропаганды. Поэтому они с Руге решили дать практическое воплощение идее франко-германского сотрудничества, которую в то или иное время в течение двух предыдущих лет предлагали большинство младогегельянцев. Под влиянием французской мысли радикалы стали мыслить в международных масштабах – в отличие от либералов, которые из-за кризисов 1840-х годов были вынуждены придерживаться узколобого национализма. Гесс и Вейтлинг учились социализму во Франции, а Фейербах решительно высказал мысль о том, что «новая» философия, если она хочет быть эффективной, должна сочетать в себе немецкую голову и французское сердце. Маркс с огромным энтузиазмом воспринял эту перспективу: «Франко-немецкие анналы – это был бы принцип, важное событие, начинание, которое наполняет человека энтузиазмом» [6]. Фрёбель согласился опубликовать рецензию такого характера, и началась подготовка. В мае Маркс и Фрёбель навестили Руге в Дрездене; Руге согласился внести 6000 талеров, Фрёбель – 3000, и они втроем выбрали Страсбург в качестве места публикации. Ближайшее будущее Маркса теперь было гарантировано: в качестве соредактора журнала он получал жалованье 550 талеров и еще 250 или около того от гонораров.

Теперь путь к женитьбе был наконец открыт. В марте он написал Руге:

«Едва мы подпишем договор, я поеду в Кройцнах и женюсь… Не романтизируя, могу сказать, что я влюблен по уши, и это совершенно серьезно. Я помолвлен уже более семи лет, и моя невеста участвовала от моего имени в тяжелейшей борьбе, которая подорвала ее здоровье. Отчасти против ее пиетистских и аристократических родственников, для которых Господь на небесах и Господь в Берлине являются предметами равного почитания, а отчасти против моей семьи, в которой обосновались некоторые радикалы и другие заклятые враги. В течение многих лет мы с моей невестой ведем более бесполезные и изнурительные бои, чем многие другие люди в три раза старше нас, которые постоянно говорят о своем “опыте”. Как же дорого это слово нашим поборникам золотой середины!» [7]

Трудности в семье Женни усугубились с приездом ее сводного брата Фердинанда, карьерного государственного служащего и впоследствии прусского министра внутренних дел, который в 1838 году был назначен на важный пост в Трире. Возможно, чтобы избежать его влияния, Женни вместе с матерью, вероятно уже в июле 1842 года, переехала на курорт Кройцнах в 80 км к востоку от Трира. Маркс навестил ее там в марте, чтобы составить планы относительно брака.

Как только он уехал, Женни написала ему:

«Мне кажется, что ты никогда не был таким дорогим, таким милым, таким очаровательным. Каждый раз, когда мы расставались, я была очарована тобой и хотела бы, чтобы ты вернулся, чтобы еще раз сказать тебе, как ты дорог, как ты совершенно дорог мне. Но в этот последний раз ты ушел триумфатором; я не знала, как ты был дорог мне в глубине души, пока не увидела тебя во плоти; у меня остался только один верный портрет, на котором ты стоишь перед моей душой во всей своей ангельской мягкости и доброте, возвышенной любви и духовном блеске. Если бы ты снова был здесь, мой дорогой маленький Карл, какую способность к счастью ты нашел бы в своей храброй девочке; и даже если бы ты проявил худшие наклонности и еще более гнусные намерения, я все равно не приняла бы реакционных мер [8]; я бы терпеливо сложила голову, пожертвовав ей моему непослушному мальчику <…> Помнишь ли ты еще наши разговоры в сумерках, наши манящие игры, наши часы дремоты. Дорогое сердце, каким хорошим, каким любящим, каким внимательным, каким радостным ты был!» [9]

В письме также содержались подробные инструкции о том, что нужно и что не нужно покупать для свадьбы, которая состоялась в протестантской церкви и регистрационной конторе в Кройцнахе 19 июня 1843 года. В официальной регистрации пара была описана как «г-н Карл Маркс, доктор философии, проживающий в Кёльне, и фройляйн Иоганна Берта Юлия Женни фон Вестфален, без определенного рода занятий, проживающая в Кройцнахе». Из двух семей присутствовали только мать Женни и ее брат Эдгар, а свидетелями были знакомые из Кройцнаха.

У Маркса и Женни сразу же начался медовый месяц, который длился несколько недель. Сначала они отправились в Швейцарию, чтобы увидеть Рейнские водопады близ Шафхаузена, а затем, проехав по провинции Баден, не спеша вернулись в Кройцнах. Позже Женни рассказывала историю, которая наглядно иллюстрирует, какими необычайно безответственными они оба были (и оставались) в отношении денег. Мать Женни дала им немного денег на медовый месяц, и они взяли их с собой, в ларце. Они везли их с собой в вагоне во время путешествия и брали с собой в разные отели. Когда к ним приходили нуждающиеся друзья, они оставляли его открытым на столе в своей комнате, и каждый мог взять столько, сколько хотел. Стоит ли говорить, что вскоре ларец опустел [10].

Вернувшись в Кройцнах, Маркс и Женни три месяца жили в доме ее матери, что позволило Марксу «уйти с публичной сцены к себе в кабинет» [11] и приступить к написанию статей для Deutsch-Französische Jahrbücher[35]. Было ясно, что Jahrbücher станет специфически политическим изданием. Хотя Маркс уже затрагивал политические темы в своих статьях для Rheinische Zeitung, его подход – как и положено в полемических статьях – был весьма эклектичен: он черпал аргументы из Спинозы, Канта, Гегеля. Теперь он почувствовал потребность в более систематической критике и решил попытаться разобраться с политической философией Гегеля, особенно в «Философии права» (Philosophie des Rechts). Все ученики Гегеля рано или поздно должны были это сделать, когда стало ясно, что прусское правительство не проявляет никакой способности стать гегелевским «рациональным государством». Маркс вынашивал эту идею по меньшей мере год. В марте 1842 года он писал Руге: «Другая статья, которую я также намереваюсь написать для Deutsche Jahrbücher, будет содержать критику той стороны гегелевского естественного права, которая касается конституции. Существенной ее чертой является критика конституционной монархии, этого фальшивого и весьма спорного института» [12]. Далее он сообщил, что статья уже готова и ее нужно только переписать. Полгода спустя он все еще говорил о необходимости издания статьи в Rheinische Zeitung. Критика гегелевской политики, которую Маркс разработал за три месяца, проведенные в Кройцнахе, гораздо богаче его предшествующего логико-политического подхода.

Два фактора сформировали взгляд Маркса на политику Гегеля. Первый – его недавний опыт работы редактором Rheinische Zeitung. Много лет спустя, в предисловии к работе «К критике политической экономии», Маркс писал: «Первым, что я предпринял для разрешения мучивших меня сомнений, стало написание критического обзора гегелевской философии права <…> Мое исследование привело меня к выводу, во-первых, что правовые отношения, как и формы государства, не следует понимать ни сами по себе, ни из так называемого общего развития человеческого разума, а скорее уходят корнями в материальные условия жизни (совокупность которых Гегель, по примеру англичан и французов XVIII века, объединяет под названием “гражданское общество”); а во-вторых, что анатомию гражданского общества следует искать в политической экономии» [13]. Хотя этот рассказ слишком упрощен, опыт работы в Rheinische Zeitung и отказ Гейне и социалистов (включая Гесса) от либеральной политики помогли ему – в его критике Гегеля – в гораздо большей степени учесть социально-экономические факторы.

Вторым фактором стало впечатление, произведенное на Маркса чтением «Предварительных тезисов к реформе философии» Фейербаха. Маркс уже читал Фейербаха, когда писал докторскую диссертацию. Но его magnum opus, «Сущность христианства», в котором утверждалось, что религиозные верования являются лишь проекциями отчужденных человеческих желаний и способностей, не произвел на Маркса такого сильного впечатления, как на Руге [14]. Зато «Тезисы…» оказали на него немедленное и значительное влияние: они были опубликованы в Швейцарии в феврале 1843 года в подвергшемся цензуре сборнике очерков для Deutsche Jahrbücher Руге. В них Фейербах применил к спекулятивной философии подход, который уже использовал в отношении религии: теология все еще не была полностью упразднена, но у нее оставался последний рациональный оплот в философии Гегеля, которая была такой же великой мистификацией, как и любая теология. Поскольку диалектика Гегеля начиналась и заканчивалась бесконечным, конечное – а именно человек – было лишь фазой в эволюции сверхчеловеческого духа: «Сущность теологии – трансцендентная и экстериоризированная человеческая мысль» [15]. Но философия не должна была начинаться с Бога или Абсолюта, ни даже с бытия как предиката Абсолюта; философия должна была начинаться с конечного, конкретного, реального и признать примат чувств. Поскольку пионерами такого подхода были французы, истинному философу надлежит быть «галло-германской крови». Философия Гегеля была последним прибежищем теологии и как таковая должна быть упразднена. Это должно было произойти благодаря осознанию того, что «истинное отношение мысли к бытию таково: бытие – субъект, мысль – предикат. Мысль возникает из бытия, а не бытие возникает из мысли» [16].

Маркс ознакомился с «Тезисами» Фейербаха сразу после их публикации и написал восторженное письмо Руге, который прислал ему их: «Единственный пункт в афоризмах Фейербаха, который меня не удовлетворяет, – это то, что он придает слишком большое значение природе и слишком малое – политике. А ведь союз с политикой – единственное средство для современной философии стать истиной. Но то, что произошло в XVI веке, когда у государства были последователи, столь же восторженные, как и у природы, несомненно, повторится» [17]. Для Маркса путь вперед лежал через политику, но политику, которая ставила под сомнение существующие представления об отношениях государства и общества. Именно «Тезисы» Фейербаха позволили ему осуществить свой особый поворот диалектики Гегеля. Для Маркса в 1843 году (как и для большинства его радикально-демократических современников) Фейербах был Философом. Каждая страница критики политической философии Гегеля, которую Маркс разрабатывал летом 1843 года, свидетельствует о влиянии метода Фейербаха. Правда, Маркс придал своей критике социальное и историческое измерение, отсутствующее у Фейербаха, но один момент был центральным в обоих подходах: утверждение, что Гегель изменил правильное соотношение субъектов и предикатов. Основная идея Маркса заключалась в том, чтобы взять реальные политические институты и продемонстрировать тем самым, что гегелевская концепция отношения идей к реальности была ошибочной. Гегель пытался примирить идеальное и реальное, показывая, что реальность есть развертывание идеи и, следовательно, она рациональна. Маркс, напротив, подчеркивал противоположность между идеалами и реальностью в светском мире и классифицировал все предприятие Гегеля как спекулятивное, под которым он подразумевал, что оно основано на субъективных представлениях, расходящихся с эмпирической реальностью [18].

Вдохновленная фейербахианской философией и историческим анализом, эта рукопись стала первой из многих работ Маркса (вплоть до «Капитала»), которые будут начинаться со слова «Критика» – термина, пользовавшегося большой популярностью среди младогегельянцев. Представленный в ней подход – осмысление и проработка чужих идей – был очень близок Марксу, который предпочитал развивать собственные идеи, критически анализируя других мыслителей. В своей рукописи, которая, очевидно, была лишь черновым наброском, Маркс использовал следующий метод: копировал абзацы из «Философии права» Гегеля, а затем добавлял свой критический комментарий. Он обратился только к заключительной части «Философии права», посвященной государству. Согласно политической философии Гегеля, которая была частью его общего стремления примирить философию с действительностью, человеческое сознание объективно проявляется в правовых, моральных, социальных и политических институтах человека[36]. Эти институты позволили духу обрести полную свободу, а достижение этой свободы стало возможным благодаря общественной морали, присутствующей в сменяющих друг друга группах семьи, гражданского общества и государства. Семья воспитывала в человеке нравственную самостоятельность, в то время как гражданское общество организовывало экономическую, профессиональную и культурную жизнь. Только высшая ступень социальной организации – государство, которое Гегель называл «реальностью конкретной свободы», – способно синтезировать конкретные права и всеобщий разум в завершающую стадию эволюции объективного духа. Таким образом, Гегель отвергал мнение о том, что человек свободен от природы и что государство ограничивает эту естественную свободу[37]; а поскольку он считал, что ни один философ не может выйти за пределы своего времени, и поэтому отказывался от теоретизирования об абстрактных идеалах, он полагал, что описанное им государство в какой-то степени уже существовало в Пруссии [19].

В своем комментарии Маркс последовательно рассмотрел монархическую, исполнительную и законодательную власть, на которые (согласно Гегелю) делилось государство, и показал, что предполагаемая гармония, достигаемая в каждом случае, на самом деле ложна. В отношении монархии основная критика Маркса заключалась в том, что она рассматривает народ лишь как придаток к политической конституции; в то время как при демократии (так Маркс в то время называл предпочитаемую им форму правления) конституция является самовыражением народа. Чтобы объяснить свою точку зрения на связь демократии с предыдущими формами конституции, он привел параллель с религией:

«Как религия не создает человека, а человек создает религию, так и конституция не создает народ, а народ создает конституцию. В определенном отношении демократия имеет такое же отношение ко всем другим формам государства, как христианство ко всем другим формам религии. Христианство – это религия par excellence[38], сущность религии, обожествленная человеком как особая религия. Точно так же демократия – это сущность всех конституций государства, социализированный человек как особая конституция государства» [20].

В Древней Греции и в Средние века политические аспекты жизни были тесно связаны с социальными; только в Новое время политическое государство стало абстрагироваться от жизни общества[39]. Решение этой проблемы, при котором «политическая конституция была религией народной жизни, небом ее всеобщности в сравнении с земным и реальным существованием», Маркс назвал «подлинной демократией» [21]. Эта концепция может быть обобщена как гуманистическая форма правления, при которой свободный социализированный человек является единственным субъектом политического процесса, в котором государство как таковое исчезло бы.

Обратившись к взглядам Гегеля на исполнительную власть, Маркс привел несколько интересных отрывков о бюрократии, которые представляют собой его первую попытку дать социологическое определение государственной власти и отчасти отражают его трудности с чиновничеством в бытность редактором Rheinische Zeitung [22]. Гегель говорил, что государство выступает посредником между конфликтующими элементами гражданского общества посредством корпораций и бюрократии: первые объединяют отдельные частные интересы, чтобы оказать давление на государство; вторые выступают посредниками между государством и выраженными таким образом частными интересами. Под бюрократией Гегель подразумевал совокупность высших государственных служащих, набираемых по конкурсу из средних классов. На них возлагалась задача формулирования общих интересов и поддержания единства государства. Их решениям препятствовал произвол стоящего над ними государя и давление корпораций снизу.

Маркс начал с того, что осудил эту попытку посредничества, которая не разрешала, а в лучшем случае лишь маскировала исторически обусловленные противоположности. Гегель хорошо понимал процесс распада средневековых сословий, подъема промышленности и экономической войны всех против всех[40]. Действительно, некоторые из наиболее ярких характеристик капиталистической этики Маркс взял почти непосредственно у Гегеля [23]. Но, пытаясь построить формальное государственное единство, Гегель лишь создавал дальнейшее отчуждение[41]: человеческое существо, которое и так было отчуждено в монархии, теперь было еще более отчуждено в растущем преобладании исполнительной власти, бюрократии. Все, что он предложил, – эмпирическое описание бюрократии, отчасти такой, какая она есть, а отчасти такой, за какую она себя выдает. Маркс отверг гегелевское утверждение о том, что бюрократия является беспристрастным и, следовательно, «универсальным» классом. Он перевернул гегелевскую диалектику, утверждая, что, хотя их функция в принципе была универсальной, на практике бюрократы превратили ее в свое частное дело, создав групповой интерес, отдельный от общества. Таким образом, бюрократия, будучи особым, замкнутым сообществом внутри государства, присвоила себе сознание, волю и власть государства. В борьбе со средневековыми корпорациями бюрократия неизбежно побеждала, поскольку каждая корпорация нуждалась в ней для борьбы с другими корпорациями, тогда как бюрократия была самодостаточна. Бюрократия, возникшая для решения проблем, а затем породившая их, чтобы обеспечить себе постоянный смысл существования, стала целью, а не средством, и поэтому ничего не достигла. Именно этот процесс обусловил все характерные черты бюрократии: формализм, иерархию, мистику, отождествление собственных целей с целями государства. Маркс подытожил эти характеристики в отрывке, проницательность и точность которого заслуживают подробного цитирования:

«Бюрократия в собственных глазах считается конечной целью государства. Цели государства превращаются в цели бюрократии, а цели бюрократии – в цели государства. Бюрократия – круг, из которого никто не может вырваться. Ее иерархия – иерархия знаний. Верхушка доверяет нижнему эшелону понимание индивидуального, а нижний эшелон оставляет верхушке понимание всеобщего, и таким образом каждый обманывает другого. Бюрократия представляет собой воображаемое государство наряду с реальным государством и является спиритуализмом государства. Таким образом, каждый предмет имеет двойное значение – реальное и бюрократическое, как и знание двойственно – реальное и бюрократическое (и то же самое с волей). Но к реальной вещи относятся в соответствии с ее бюрократической сущностью, ее потусторонней духовной сущностью. Бюрократия держит в руках сущность государства – духовную сущность общества; государство – ее частная собственность. Общий этос бюрократии – секретность, тайна, охраняемая внутри иерархией, а снаружи – своей природой закрытой корпорации. Поэтому публичный политический дух, а также политический менталитет представляются бюрократии предательством ее тайны. Поэтому принцип ее знания – авторитет, а мышление превращается в идолопоклонничество. Но внутри бюрократии спиритуализм превращается в грубый материализм, материализм пассивного послушания, веры в авторитет, механизм фиксированного и формального поведения, фиксированных принципов, установок, традиций. Для отдельного бюрократа цель государства становится его личной целью в виде конкуренции за высокие посты – карьеризма. Он рассматривает реальную жизнь как материальную, ибо дух этой жизни имеет свое отдельное существование в бюрократии» [24].

Основная критика Маркса в адрес Гегеля была такой же, как и в предыдущих разделах: атрибуты человечества в целом были перенесены на конкретного человека или класс, которые таким образом представляли собой иллюзорную универсальность современной политической жизни. Наконец, Маркс обратился к гегелевским мыслям о законодательной власти, и в частности о прусских сословиях, которые, по мнению Гегеля, представляли собой синтез государства и гражданского общества. Маркс возражал, что подобный взгляд фактически предполагает разделение государства и гражданского общества, рассматривая их как сущности, которые необходимо примирить, и в этом кроется вся проблема, поскольку «отделение политического государства от гражданского общества неизбежно приводит к отделению политического человека – гражданина – от гражданского общества, от его реальной эмпирической действительности» [25]. Чтобы получить исторический ракурс для критики Гегеля, летом 1843 года Маркс не только погрузился в политические теории Макиавелли, Монтескье и Руссо, но и сделал обширные заметки по новейшей французской, английской, американской и даже шведской истории, а также написал хронологическую таблицу периода 600—1589 годов, которая заняла 80 страниц. В результате Маркс пришел к выводу, что Французская революция полностью уничтожила политическое значение сословий, которым те обладали в Средние века: гегелевская идея о том, что они являются адекватными представителями гражданского общества, архаична и свидетельствует об отсталости Германии. Концептуальные рамки Гегеля основывались на идеях Французской революции, но решения оставались средневековыми; это свидетельствовало о том, насколько отсталой была политическая ситуация в Германии по сравнению с немецкой философией[42]. Действительно, единственным сословием в средневековом смысле этого слова, которое еще оставалось, была сама бюрократия. Огромный рост социальной мобильности привел к тому, что старые сословия перестали существовать в том виде, в котором они изначально различались по потребностям и работе. «Единственное общее различие, поверхностное и формальное, – это различие между деревней и городом. Но в самом обществе различия развивались в сферах, которые находились в постоянном движении и принципом которых был произвол. Деньги и образование – таковы главные отличительные признаки» [26]. На этом Маркс прервался, отметив, что уместно будет обсудить это в последующих разделах (так и не написанных), посвященных гегелевской концепции гражданского общества. Тем не менее в замечании, предвосхитившем будущее значение пролетариата в его мысли, он указал, что наиболее характерной чертой современного гражданского общества является то, что «класс без собственности, класс, который непосредственно нуждается в работе, класс физического труда, составляет не столько класс гражданского общества, сколько основу, на которой покоятся и движутся составные части общества» [27]. Маркс резюмировал свое возражение Гегелю следующим образом: «Едва только гражданские сословия как таковые становятся политическими сословиями, тогда отпадает необходимость в посредничестве, а как только посредничество становится необходимым, они перестают быть политическими <…> Гегель хочет сохранить средневековую систему сословий, но в современных условиях законодательной власти; и он хочет законодательной власти, но в рамках средневековой системы сословий! В этом есть худший вид синкретизма[43]» [28].

Поскольку вся проблема возникла, по мнению Гегеля, из-за отделения государства от гражданского общества, Маркс видел две возможности: если государство и гражданское общество по-прежнему разделены, то все как индивиды не могут участвовать в законодательной власти иначе как через депутатов, «выражение разделения и просто дуалистического единства» [29]. В случае если гражданское общество становится политическим обществом, то значение законодательной власти как представительной исчезает, поскольку она зависит от теологического типа отделения государства от гражданского общества. Следовательно, народ должен стремиться не к законодательной, а к правительственной власти. Маркс завершил свои рассуждения фрагментом, который ясно показывает, как летом 1843 года он представлял себе будущее политическое развитие:

«…Речь идет не о том, должно ли гражданское общество осуществлять законодательную власть через депутатов или через всех в отдельности. Это скорее вопрос о степени и максимально возможном расширении избирательного права, как активного, так и пассивного. Это настоящее яблоко раздора политических реформ, как во Франции, так и в Англии <…>

Голосование – это фактическое отношение реального гражданского общества к гражданскому обществу законодательной власти, к представительному элементу. Или голосование – это непосредственное, прямое отношение гражданского общества к политическому государству, не только внешне, но и в действительности <…> Только при всеобщем избирательном праве[44], как активном, так и пассивном, гражданское общество действительно поднимается до абстракции самого себя, до политического существования как своего истинного всеобщего и сущностного существования. Но реализация этой абстракции есть также выход за пределы абстракции. Делая свое политическое существование актуальным как свое истинное существование, гражданское общество также делает свое гражданское существование несущественным, в отличие от своего политического существования. И когда одно отделяется, другое – его противоположность – падает. В рамках абстрактного политического государства реформа голосования – это распад государства, но точно так же и распад гражданского общества» [30].

Таким образом, Маркс пришел к тому же выводу, что и в своем рассуждении об «истинной демократии». Демократия подразумевала всеобщее избирательное право, а всеобщее избирательное право привело бы к распаду государства[45]. Из этой рукописи ясно, что Маркс принимал фундаментальный гуманизм Фейербаха, а вместе с ним и фейербаховское переворачивание субъекта и предиката в гегелевской диалектике. Маркс считал очевидным, что любое будущее развитие должно предполагать восстановление человеком социального измерения, которое было утрачено с тех пор, как Французская революция уравняла всех граждан[46] в политическом государстве и тем самым подчеркнула индивидуализм буржуазного общества. Хотя он был убежден, что социальная организация больше не должна основываться на частной собственности, но не выступал за ее отмену и не прояснял различные роли классов в социальной эволюции. Неточность его позитивных идей совсем не удивительна, поскольку рукопись Маркса представляла собой не более чем предварительный обзор текста Гегеля и была написана на очень быстром этапе интеллектуальной эволюции как Маркса, так и его коллег. Более того, сохранившаяся рукопись неполна, и в ней есть ссылки на предполагаемые доработки, которые либо никогда не предпринимались, либо теперь утрачены [31].

Письмо Маркса к Руге, написанное в сентябре 1843 года и позднее опубликованное в Deutsch-Französische Jahrbücher, дает хорошее представление об интеллектуальной и политической позиции Маркса непосредственно перед отъездом из Германии и о том, какое значение он придавал тому, что называл «реформой сознания». Ситуация может быть не очень ясной, писал он, но «в этом как раз и состоит преимущество новой линии: мы не догматически предвосхищаем события, а стремимся открыть новый мир путем критики старого»[47] [32]. Ясно было, что любой догматизм неприемлем, и в том числе различные коммунистические системы: «Коммунизм, в частности, является догматической абстракцией, хотя под ним я подразумеваю не любой мыслимый и возможный коммунизм, а реально существующий коммунизм, которому учили Кабе, Дезами[48] и т. д. Этот коммунизм сам по себе – лишь своеобразное представление гуманистического принципа, зараженного своей противоположностью – частным индивидуализмом. Поэтому отмена частной собственности отнюдь не тождественна коммунизму; и не случайно, что в оппозиции к коммунизму неизбежно возникают другие социалистические доктрины, такие как Фурье, Прудон и т. д., поскольку сам он является лишь частным, односторонним воплощением социалистического принципа. Более того, весь социалистический принцип – это лишь одна из граней истинной реальности человеческой сущности» [33].

В Германии реализация этой человеческой сущности зависела, прежде всего, от критики религии и политики, поскольку именно они находились в центре внимания; готовые системы были бесполезны; критика должна была взять за отправную точку современные взгляды. В терминах, напоминающих гегелевский рассказ о прогрессе Разума в истории, Маркс утверждал: «Разум существовал всегда, но не всегда в рациональной форме» [34]. В любой форме практического или теоретического сознания рациональные цели уже были заложены и ждали критика, который бы их раскрыл. Поэтому Маркс не видел возражений против того, чтобы отталкиваться от реальной политической борьбы и объяснять причины ее возникновения. Смысл заключался в том, чтобы демистифицировать религиозные и политические проблемы, внушая осознание их исключительно человеческих аспектов. Он заканчивал свое письмо:

«Поэтому наш лозунг должен быть таким: реформа сознания не через догмы, а через анализ мистического сознания, которое неясно для самого себя, проявляется ли оно в религиозной или политической форме. Тогда станет ясно, что мир давно мечтает о чем-то, для реального обладания чем ему необходимо лишь полностью развитое сознание. Очевидно, что проблема заключается не в том, чтобы заполнить некую великую пустоту между идеями прошлого и идеями будущего, а в том, чтобы завершить идеи прошлого. Наконец, становится ясно, что человечество не начинает новую работу, а сознательно доводит до конца свою старую.

Таким образом, цель нашего журнала можно выразить одним словом: самосознание (в смысле критической философии) нашим веком его борьбы и желаний. Это задача для всего мира и для нас. Она может быть решена только объединенными силами. На кону – признание, не более того. Чтобы получить прощение своих грехов, человечеству нужно лишь признать их такими, какие они есть» [35].

Это представление о спасении через «реформу сознания» было, разумеется, крайне идеалистичным, но типичным для немецкой философии того времени. Маркс и сам прекрасно осознавал интеллектуальный беспорядок в среде радикалов и писал Руге вскоре после завершения своей критики Гегеля: «Хотя “откуда” не вызывает сомнений, но еще большее смятение царит в отношении “куда”. Дело не только в том, что реформаторов охватила всеобщая анархия. Каждый должен будет признаться себе, что у него нет точного представления о том, что должно произойти» [36]. Именно интеллектуальный климат Парижа в конце концов вынудил Маркса совершить переход из области чистой теории в мир непосредственной, практической политики.

II. Deutsch-Französische Jahrbücher

Пока Маркс в Кройцнахе писал свой комментарий к политическим идеям Гегеля, Руге занимался организацией издания Deutsch-Französische Jahrbücher. Для его финансирования он попытался получить крупный заем в Германии, когда же не удалось, сам взял на себя практически все расходы по изданию. Страсбург (который они ранее предпочитали) был отвергнут в качестве месторасположения издания, и Фрёбель предложил ему и Руге вместе отправиться в Брюссель и Париж, чтобы посмотреть, какой город подойдет больше. В конце июля Руге отправился на запад, заехал в Кройцнах к Марксу, а затем, объединив усилия с Гессом и Фрёбелем в Кёльне, отправился в Бельгию. Брюссель также не удовлетворил его, поскольку, хотя пресса пользовалась сравнительной свободой, город был слишком мал и не отличался культурой политического мышления. Поэтому в августе 1843 года Гесс и Руге отправляются в Париж и именно там основывают Deutsch-Französische Jahrbücher.

Привлечь авторов, особенно с общими взглядами, оказалось непросто: Руге и Фрёбель очень активно пытались добиться участия немцев, но либеральные писатели отказались, а из берлинских младогегельянцев согласился только Бруно Бауэр (и в итоге даже он ничего не внес). Таким образом, число авторов сводилось к тем, кто уже был связан с Фрёбелем через его публикации в Цюрихе: Гесс, Энгельс, Бакунин и Гервег. Их взгляды были разнообразны: Гесс и Бакунин пропагандировали собственный эклектичный анархо-коммунизм, в то время как Фрёбель, Гервег и Руге называли себя демократами и подчеркивали важность народного образования. По мере того как французское влияние повышало политическую сознательность младогегельянцев, лозунг «радикализм» стал уступать место более конкретному политическому термину «демократия». Но единство группы Руге сводилось лишь к желанию продолжить политическое применение философии Фейербаха; их любимым термином был «гуманизм». Но сам Фейербах не желал с ними сотрудничать. Маркс считал, что Шеллинг пользуется совершенно неоправданной репутацией среди французов: незадолго до отъезда из Кройцнаха в Париж он написал Фейербаху письмо, в котором предложил написать критику в его адрес: «Эти искренние юношеские идеи, которые у Шеллинга оставались воображаемой мечтой его молодости, у вас стали истиной, реальностью и мужественной серьезностью. Поэтому Шеллинг – предвосхищающая карикатура на вас, и как только реальность появляется напротив карикатуры, она должна раствориться в пыли или тумане. Таким образом, я считаю вас необходимым и естественным противником Шеллинга – призванным их величествами, Природой и Историей. Ваша борьба с ним – борьба мнимой философии с самой философией…» [37] Фейербах, однако, ответил, что, по его мнению, время для перехода от теории к практике еще не пришло, так как теорию еще нужно довести до совершенства; он прямо дал понять Марксу и Руге: они слишком нетерпеливы.

Все авторы Deutsch-Französische Jahrbücher были, по крайней мере, едины в том, что рассматривали Париж как пристанище и источник вдохновения. Их ожидания оказались оправданны, поскольку революции 1789 и 1830 годов превратили Париж в бесспорный центр социалистической мысли. Буржуазная монархия Луи-Филиппа близилась к завершению и становилась все более консервативной; в 1835 году были ужесточены цензурные законы, а с 1840 года в правительстве правил бал антилиберал Гизо. Но политическая деятельность была не менее оживленной, чем полуподпольная, и в стране существовало обескураживающее разнообразие всевозможных сект, салонов и газет, провозглашавших ту или иную форму социализма [38]. Сразу после прибытия в Париж Руге отправился заводить контакты под руководством Гесса, который был знаком с политической сценой еще со времен своей работы французским корреспондентом Rheinische Zeitung. Отчет Руге о его походе по салонам описывает череду недоразумений [39]. Каждая группа считала другую устаревшей на столетие. Французы были удивлены тем, что он оказался так мало осведомлен о коммунизме, и тем, что был сторонником атеизма и материализма, характерных для французской мысли до 1789 года. Руге, в свою очередь, не мог понять, как французы могут быть так привержены религии, на нейтрализацию которой немецкая философия потратила столько времени и усилий.

Ламартин сначала назвал концепцию Deutsch-Französische Jahrbücher «священной» и «высокой», но позже отказался от участия, узнав о ее революционном характере. Леру был занят изобретением нового печатного станка. Кабе был потрясен атеизмом Руге и его недостаточной приверженностью коммунизму. Консидеран также был настроен неодобрительно, подозревая, что журнал будет пропагандировать насилие[49]. Прудона в Париже не было. Таким образом, несмотря на все усилия, выпуск Deutsch-Französische Jahrbücher вышел без единого французского материала. К ноябрю Руге начал беспокоиться даже о количестве немецких авторов: Гервег проводил медовый месяц, а Бакунин после высылки из Цюриха вел разгульный образ жизни. Их отсутствие компенсировал Гейне, который (во время своего пребывания в Париже все больше симпатизировавший социалистическим идеям) согласился дать несколько стихотворений, а также Фердинанд Бернайс (недавно высланный из Баварии после того, как стал редактором Mannheimer Abend-Zeitung[50]).

Сам Маркс прибыл в Париж в конце октября 1843 года. Вместе с ним приехала Женни, находившаяся уже на четвертом месяце беременности. Сначала они поселились на улице Вано, 23, в тихом переулке в районе Сен-Жермен на левом берегу Сены, где проживало много других немецких иммигрантов. На первом этаже дома 22 располагался «офис» газеты Deutsch-Französische Jahrbücher, а Руге снял два этажа дома 23, где уже жил Жермен Маурер, ведущий немецкий писатель-социалист. Руге написал Марксу письмо, в котором изложил свой проект «фаланстера» в духе фурьеризма: он пригласил Марксов, Гервегов и Мауреров присоединиться к нему и его жене в эксперименте по совместному проживанию. У каждой семьи будут отдельные жилые помещения, но общая кухня и столовая; женщины будут по очереди выполнять домашние обязанности [40]. Эмма Гервег сразу же отказалась: «Как могла жена Руге, маленькая саксонка, милая, но без характера, сойтись с г-жой Маркс, очень умной, честолюбивой и гораздо более сведущей, чем она? Как могла г-жа Гервег, самая молодая из трех женщин, недавно вышедшая замуж, принять эту коммунальную жизнь?» [41] Маркс и Женни тоже не задержались здесь надолго: уже через две недели они переехали в дом 31, а в декабре окончательно обосновались на улице Вано, 38, где и прожили до конца своего пребывания в Париже.

Маркс привез с собой из Кройцнаха очерк под названием «К еврейскому вопросу», представлявший собой обобщение прочитанного им предыдущим летом материала о Франции и Америке. Главным вопросом для него по-прежнему оставалось современное отделение государства от гражданского общества и, как следствие, неспособность либеральной политики решить социальные вопросы. Вопрос об эмансипации евреев теперь представлял всеобщий интерес в Пруссии, где с 1816 года евреи пользовались правами, намного уступающими правам христиан. Сам Маркс уже некоторое время размышлял над этим вопросом. Еще в августе 1842 года он попросил Оппенгейма прислать ему все антисемитские статьи Гермеса, редактора Kölnische Zeitung, выступавшего за введение в Германии своего рода апартеида для евреев. Маркс мало использовал этот материал, но в ноябре 1842 года Бауэр опубликовал серию статей по этой проблеме в Deutsche Jahrhücher Руге. Маркс счел, что взгляды Бауэра «слишком абстрактны» [42], и решил, что пространная рецензия станет удобным колышком, на который можно повесить критику либерального государства. В своих статьях Бауэр утверждал, что для того, чтобы жить вместе, и евреи, и христиане должны отказаться от того, что их разделяет. Ни христиане, ни евреи как таковые не могут обладать правами человека: поэтому в эмансипации нуждались не только евреи, но и все люди. Гражданские права были немыслимы при абсолютной системе. Религиозные предрассудки и религиозное разделение исчезнут, когда исчезнут гражданские и политические касты и привилегии, и все люди будут пользоваться равными правами в либеральном, светском государстве.

Маркс приветствовал критику Бауэром христианского государства, но нападал на него за то, что он не ставил под сомнение государство как таковое и тем самым не исследовал связь политической эмансипации (то есть предоставления политических прав) с человеческой эмансипацией (освобождением человека во всех его способностях). Общество не может быть излечено от своих недугов только за счет освобождения политической сферы от религиозного влияния. Маркс процитировал несколько источников, чтобы показать масштабы религиозной практики в Северной Америке, и продолжил:

«Тот факт, что даже в стране полной политической эмансипации мы находим не только существование религии, но и ее живое существование, полное свежести и силы, показывает, что продолжение религии не противоречит и не препятствует совершенствованию государства. Но поскольку существование религии влечет за собой существование дефекта, источник этого дефекта можно искать только в природе самого государства. С этой точки зрения религия уже не имеет силы основания для светских недостатков, а является лишь симптомом. Поэтому мы объясняем религиозные предрассудки свободных граждан их светскими предрассудками. Мы не настаиваем на том, чтобы они отменили свои религиозные ограничения, чтобы отменить светские ограничения: мы настаиваем на том, чтобы они отменили свои религиозные ограничения, едва только отменят свои светские ограничения. Мы не меняем светские вопросы на теологические: мы меняем теологические вопросы на светские. История уже достаточно долгое время разрешается в суеверие: теперь мы разрешаем суеверие в историю. Вопрос об отношении политической эмансипации к религии становится для нас вопросом об отношении политической эмансипации к человеческой эмансипации. Мы критикуем религиозную слабость политического государства, критикуя светскую конструкцию политического государства без учета его религиозных слабостей» [43].

Таким образом, политическая эмансипация от религии не освобождает людей от религиозных представлений, поскольку политическая эмансипация не тождественна человеческой эмансипации. Например, граждане все еще могут быть окованы религией, от которой освободилось само государство. Бауэр не понимал, что политическая эмансипация, за которую он выступал, воплощает в себе отчуждение, подобное религиозному отчуждению, которое он только что критиковал. Эмансипация человека, поскольку проходила через посредничество государства, оставалась абстрактной, косвенной и частичной. «Даже когда человек провозглашает себя атеистом при посредничестве государства – то есть когда провозглашает государство атеистическим, – он все равно сохраняет свои религиозные предрассудки, просто потому, что он узнает себя лишь косвенно – через посредство чего-то другого. Религия – это именно косвенное признание человеком самого себя через посредника. Государство – это посредник между человеком и его свободой» [44]. Аналогично и с частной собственностью: в Америке она была отменена в соответствии с конституцией путем провозглашения отсутствия имущественного ценза для участия в выборах. Но в действительности это не отменяло частную собственность, а лишь предполагало ее наличие. В результате человек утратил целостность: «Когда политическое государство достигло своего подлинного завершения, человек ведет двойную жизнь, небесную и земную, не только в мыслях и сознании, но и в реальности, в жизни. Он живет и в политическом сообществе, где его ценят как общественное существо, и в гражданском обществе, где действует как частное лицо, относится к другим людям как к средству, низводит себя до средства и становится орудием внешних сил» [45].

Политическая демократия, однако, не заслуживала осуждения. Она была большим шагом вперед и «окончательной формой освобождения человека в рамках существующего мирового порядка» [46]. Политическую демократию можно назвать христианской, поскольку ее принципом является человек, и она рассматривает его как суверена и верховного правителя. Но, к сожалению, это означало «человека в его некультурном и необщительном виде, человека в его случайном существовании, человека, который приходит и уходит, человека, развращенного всей организацией нашего общества, потерянного для себя, продавшегося, подверженного господству нечеловеческих условий, – словом, человека, который больше не является настоящим родовым существом. Фантазия, мечта и постулат христианства, суверенитет человека – но человека как чуждого существа, отдельного от реального человека, – присутствует в демократии как осязаемая реальность и выступает ее светским девизом» [47].

Показав, что религия более чем совместима с гражданскими правами, Маркс теперь оспаривает отказ Бауэра признать притязания евреев на права человека. Бауэр заявил, что ни еврей, ни христианин не могут претендовать на универсальные права человека, поскольку их особые и исключительные религии неизбежно сводят на нет любые подобные претензии. Маркс опроверг мнение Бауэра, сославшись на французскую и американскую конституции: он рассмотрел различие между правами гражданина и правами человека. Права гражданина были политического порядка; они выражались в участии человека во всеобщности государства и, как уже было показано, ни в коем случае не предполагали отмены религии. Эти права отражали социальную сущность человека – хотя и в совершенно абстрактной форме, – и возвращение этой сущности дало бы начало человеческой эмансипации. С правами человека в целом дело обстояло иначе: будучи выражением раскола буржуазного общества, они не имели в себе ничего социального. Как показано во французских конституциях 1791 и 1793 годов, а также в конституциях Нью-Гэмпшира и Пенсильвании, права человека не отрицали права на исповедание религии; напротив, они прямо признавали его, и в подтверждение этого Маркс цитировал соответствующие главы и стихи из Библии.

Маркс спрашивает: почему эти права называются правами человека? Потому что это права человека, рассматриваемого как член гражданского общества. А почему член гражданского общества отождествлялся с человеком? Потому что права человека были эгоистическими и антисоциальными. Так было со всеми конституциями, даже самыми радикальными; ни одной из них не удалось подчинить «человека» «гражданину». Все права человека, которые они провозглашали, имели один и тот же характер. Свобода, например, «право делать и исполнять то, что не вредит другим», была, по словам Маркса, «основана не на союзе человека с человеком, а на отделении человека от человека. Это право на такое отделение, право ограниченного индивида, который ограничен самим собой» [48]. Собственность, право распоряжаться своим имуществом по своему усмотрению, не считаясь с другими, была «правом эгоизма <…> из-за нее человек видит в других не реализацию, а ограничение своей свободы» [49]. Равенство являлось не более чем равным правом на свободу, описанную выше, а безопасность служила гарантией эгоизма.

Таким образом, ни одно из так называемых прав человека не выходило за рамки эгоистического человека, отделенного от общины в качестве члена гражданского общества. Подводя итог некоторым более подробным анализам своей «Критики гегелевской философии права», Маркс показал, что политическая эмансипация предполагает распад старого феодального общества. Но переход от феодального к буржуазному обществу не принес освобождения человека: «Человек не был освобожден от религии, он получил религиозную свободу». Маркс завершил свой обзор заявлением: «Реальный отдельный человек должен вернуть себе абстрактного гражданина и как отдельный человек в своей эмпирической жизни, в своем индивидуальном труде и индивидуальных отношениях стать родовым существом; человек должен признать собственные силы как социальные силы, организовать их и таким образом больше не отделять социальные силы от себя в виде политических сил. Только когда это будет достигнуто, человеческая эмансипация будет завершена» [50].

В ту же статью Маркс включил гораздо более короткую рецензию на эссе Бауэра «Способность современных евреев и христиан стать свободными», опубликованное в «21 листке из Швейцарии» Гервега. Идея Бауэра заключалась в том, что находится еврей еще дальше от эмансипации, чем христианин: в то время как христианин должен был порвать только со своей религией, еврей должен был также порвать с завершением своей религии, то есть с христианством: христианин должен был сделать только один шаг, а еврей – два. Вновь обратившись к теологической формулировке проблемы Бауэра, Маркс развил тему, которой уже касался в первой части своей статьи: религия как духовный фасад гнусного и эгоистического мира. Для Маркса вопрос об эмансипации евреев превратился в вопрос о том, какой конкретный социальный элемент необходимо преодолеть, чтобы отменить иудаизм. Он определил светскую основу иудаизма как практическую потребность и корысть, мирской культ еврея – как бартер, а его мирского бога – как деньги. В заключение он заявил: «Организация общества, отменившая предпосылку торга и, следовательно, его возможность, сделала бы еврея невозможным. Его религиозное сознание растворилось бы, как бесплодный пар, в живом воздухе общества. Однако если еврей признаёт эту свою практическую сущность недействительной и работает над ее отменой, он работает над человеческим освобождением, имея в основе свое прежнее развитие, и обращается против высшего практического выражения человеческого самоотчуждения» [51].

Еврей, однако, уже эмансипировался по-еврейски. Это стало возможным благодаря тому, что христианский мир пропитался практическим еврейским духом. Лишение номинальных политических прав мало что значило для евреев, так как на практике они обладали огромной финансовой властью. «Противоречие между отсутствием у еврея политических прав и его практической политической властью – это общее противоречие между политикой и властью денег. В то время как первая в идеале превосходит вторую, на деле она является ее кабалой» [52]. Основой гражданского общества была практическая нужда, а богом практической нужды – деньги, этот светский бог евреев. «Деньги – бог-ревнитель Израиля, перед которым не может устоять ни один другой бог. Деньги обесценивают всех богов человека и превращают их в товары. Деньги – общечеловеческая, самовозвеличивающаяся ценность всех вещей. Поэтому они лишили весь мир, как человеческий, так и природный, его ценностей. Деньги – это отчужденная сущность труда и бытия человека; эта чуждая сущность господствует над ним, и он обожает ее» [53].

Иудаизм не мог развиваться дальше как религия, но сумел на практике утвердиться в самом сердце гражданского общества и христианского мира. «Иудаизм достигает своего апогея с завершением гражданского общества; но гражданское общество сначала достигает своего завершения в христианском мире. Только под господством христианства, сделавшим внешними для человека все национальные, природные, нравственные и теоретические отношения, гражданское общество могло полностью отделиться от жизни государства, разорвать все видовые связи человека, поставить на место этих связей эгоизм и эгоистическую потребность и растворить человека в мире атомизированных индивидов, враждующих друг с другом» [54]. Таким образом, христианство, возникшее на основе иудаизма, теперь распалось и вернулось к иудаизму. В конце работы Маркс изложил идею отчужденного труда, которую он вскоре подробно разовьет: «Пока человек заключен в рамки религии, он знает только, как объективировать свою сущность, превращая ее в чуждое, воображаемое существо. Точно так же под господством эгоистической потребности он может стать практичным, создать практичные объекты, только поставив свои продукты и свою деятельность под господство чужой сущности и придав им значение этой чужой сущности: денег» [55].

В значительной степени именно эта статья породила мнение, что Маркс был антисемитом. Действительно, беглое и нерефлексивное прочтение, особенно краткого второго раздела, оставляет неприятное впечатление. Верно и то, что Маркс и в других своих работах допускал антиеврейские высказывания, но ни в одной из них он не был столь устойчив, как здесь. На него самого нападали как на еврея многие из его самых известных оппонентов – Руге, Прудон, Бакунин и Дюринг; но практически никаких следов еврейского самосознания нет ни в его опубликованных работах, ни в его частных письмах. Один случай, произошедший во время пребывания Маркса в Кёльне, проливает некоторый свет на его отношение: «Только что [писал он Руге в марте 1843 года] здешний глава израэлитов нанес мне визит и попросил меня помочь с парламентской петицией от имени евреев; и я согласился. Какими бы отвратительными ни казались мне убеждения сынов Израилевых, взгляд Бауэра все же кажется мне слишком абстрактным. Суть в том, чтобы проделать как можно больше дыр в христианском государстве и протащить туда рациональные взгляды, насколько это возможно. Это, по крайней мере, должно быть нашей целью – и горечь растет с каждой отклоненной петицией» [56].

Готовность Маркса помочь кёльнским евреям наводит на мысль, что его статья была направлена скорее против вульгарного капитализма, популярно ассоциируемого с евреями, чем против еврейства как такового – либо как религиозного объединения, либо (что еще менее важно) как этнической группы. Действительно, немецкое слово, обозначающее еврейство, – Judentum – имеет вторичный смысл коммерции, и в какой-то степени Маркс играл на этом двойном значении. Примечательно, что некоторые из основных положений второго раздела статьи Маркса – включая нападки на иудаизм как воплощение денежного фетишизма – были почти дословно заимствованы из статьи Гесса, который был полной противоположностью антисемита. Статья Гесса, озаглавленная «О сущности денег» (Über das Geldwesen), была представлена для публикации в Deutsch-Französische Jahrbücher, но журнал распался, не дождавшись ее появления [57].

Вторая из статей Маркса в Deutsch-Französische Jahrbücher была написана после его приезда в Париж: она свидетельствует о том, какое огромное влияние оказало на него открытие класса, освобождению которого он собирался посвятить всю оставшуюся жизнь. В Париже, культурной столице Европы, проживало большое количество немецких рабочих-иммигрантов – почти 100 000 человек. Некоторые из них приехали, чтобы отточить технику своих различных профессий, другие – просто потому, что не могли найти работу в Германии. Маркс был в огромной степени впечатлен: «Когда ремесленники-коммунисты создают ассоциации, их первыми целями становятся образование и пропаганда. Но сам акт объединения создает новую потребность – потребность в обществе, – и то, что казалось средством, становится целью. Самые поразительные результаты этого практического развития можно наблюдать, когда французские социалистические рабочие собираются вместе. Курение, еда и выпивка больше не являются просто средством объединения людей. Им довольно компании, товарищества, развлечений, целью которых также является общество; братство людей – не пустые слова, а реальность, и сквозь изможденные тела сияет благородство людей» [58]. Маркс посещал собрания большинства французских рабочих ассоциаций, но, естественно, был ближе к немцам – особенно к Союзу справедливых (Bund der Gerechten), самому радикальному из немецких тайных обществ, состоявшему из ремесленников-эмигрантов, целью которых было установление «социальной республики» в Германии [59]. Он близко знал обоих ее лидеров: Эвербека, врача, и Маурера, который был членом недолговечной фаланстерской общины Руге. Но на самом деле он не вступил ни в одно из обществ [60].

Хотя вторая статья Маркса заканчивалась откровенным провозглашением судьбы пролетариата, первая часть представляла собой переработку старых тем. Она была написана как введение к предлагаемому переизданию «Критики гегелевской философии права»; на самом деле некоторые из аргументов, изложенных в «Критике», уже были развиты в «Еврейском вопросе». Будучи лишь введением, она носила характер резюме, упорядочивая свои темы таким образом, чтобы отразить различные фазы развития самого Маркса: религиозную, философскую, политическую, революционную. Взятая в целом, она представляла собой манифест, чья язвительность и догматизм предвосхищали «Манифест коммунистической партии» 1848 года. Все элементы статьи уже содержались в «Критике гегелевской философии права» (Zur Kritik der Hegelschen Rechtsphilosophie), но теперь в ней сделан совершенно новый акцент на пролетариате как будущем освободителе общества. Хотя статья была написана в Париже, она ориентирована на Германию и возможность немецкой революции; соответственно, она начиналась с религии и переходила к политике – двум наиболее актуальным темам в Германии (согласно его программному письму к Руге от сентября 1843 года).

Маркс начал с блестящего отрывка о религии, подводящего итог всей работе младогегельянской школы от Штрауса до Фейербаха. «Пока речь идет о Германии, – писал он, – критика религии по существу завершена, и критика религии есть предпосылка всякой критики» [61]. Это последнее утверждение, несомненно, зависело от двух основных факторов: в Германии религия была одним из главных столпов прусского государства и должна была быть снесена, прежде чем можно было думать о каких-либо фундаментальных политических изменениях; в более общем смысле Маркс считал, что религия – самая крайняя форма отчуждения и точка, с которой должен начинаться любой процесс секуляризации, что давало ему модель для критики других форм отчуждения. Но в этом он отличался от Фейербаха: это был не просто вопрос редукции – сведения религиозных элементов к другим, более фундаментальным. Религиозное ложное сознание человека и мира существовало как таковое потому, что человек и мир были радикально искажены: «Основа нерелигиозной критики такова: человек создает религию, не религия создает человека. Но человек – не абстрактное существо, живущее на выселках мира. Человек – это мир людей, государство, общество. Это государство и это общество порождают перевернутое отношение религии к миру, потому что сами являются перевернутым миром» [62]. Религия была необходимым идеалистическим завершением несовершенного материального мира, и Маркс нагромождал метафору на метафору: «Религия – это общая теория этого мира, его энциклопедический компендиум, его логика в популярной форме, его духовная точка отличия, его энтузиазм, его моральная санкция, его торжественное дополнение, его универсальная основа для утешения и оправдания» [63].

Маркс продолжил серию блестящих метафор, чтобы показать, что религия являлась одновременно и симптомом глубокого социального недуга, и протестом против него. Религия тем не менее стояла на пути любого излечения социального зла, поскольку была склонна в то же время оправдывать его. Таким образом, «борьба против религии – косвенно борьба против того мира, духовным ароматом которого является религия. Религиозные страдания – это одновременно и выражение реальных страданий, и протест против реальных страданий. Религия – это вздох угнетенного существа, чувство бессердечного мира и душа бездушных обстоятельств. Это опиум народа[51] <…> Поэтому критика религии – это зародыш критики долины слез, ореолом которой является религия» [64]. Маркс мало писал о религии (Энгельс писал гораздо больше), и это самый подробный отрывок из всех его трудов. То, что он здесь сказал, – что религия является фантазией отчужденного человека, – полностью соответствует его ранним мыслям. (Позже элемент классовой идеологии должен был стать гораздо более весомым.) Он считал религию одновременно важной и неважной: важной, потому что чисто духовная компенсация, которую она давала людям, отвлекала от усилий по улучшению материального положения; неважной, потому что ее истинная природа была полностью раскрыта, по его мнению, его коллегами – особенно Фейербахом. Она была лишь вторичным явлением и, будучи зависимой от социально-экономических обстоятельств, не заслуживала самостоятельной критики.

Попытки охарактеризовать марксизм как религию, хотя и правдоподобные в своих терминах, запутывают вопрос, как и попытки утверждать, что Маркс на самом деле не был атеистом. Это обычный подход авторов, подчеркивающих параллель между марксизмом и иудеохристианской историей спасения [65], хотя некоторые говорят, что Маркс продолжил традицию, уже секуляризованную Шеллингом или Гегелем, до эстетического или философского откровения [66]. Правда, Маркс имел в виду религию современной Германии, в которой доминировало догматическое и чрезмерно духовное лютеранство, но он писал о «религии» в целом, и его неприятие было абсолютным. В отличие от многих ранних социалистов (Вейтлинга, Сен-Симона, Фурье) он не допускал компромиссов. Атеизм был неотделим от гуманизма, утверждал он; действительно, если учесть, в каких терминах он ставил проблему, это было неоспоримо. Конечно, можно изменить значение слова «атеизм», чтобы сделать Маркса верующим вопреки ему самому, но это лишает вопрос смысла, размывая понятия [67].

Затем Маркс перешел от краткого обзора прошлой критики и того, чего она достигла, к современному развитию событий: «Критика сорвала воображаемые цветы с цепей не для того, чтобы человек мог носить цепи без всякого воображения и комфорта, а для того, чтобы он мог сбросить цепи и сорвать живые цветы. Критика религии разочаровывает человека, чтобы он мог думать, действовать и создавать собственную реальность, как разочарованный человек, пришедший в себя; чтобы он мог вращаться вокруг себя, как вокруг своего настоящего солнца. Религия есть лишь ложное солнце, которое вращается вокруг человека до тех пор, пока он не вращается вокруг самого себя» [68]. Критика, следовательно, должна была обратиться к более глубокому отчуждению, к политике: «Поэтому задача истории – теперь, когда истина больше не находится в потустороннем мире, – состоит в том, чтобы установить истину здесь и сейчас. Первая задача философии, находящейся на службе истории, – после того как была открыта священная форма человеческого самоотчуждения, – открыть самоотчуждение в его нерелигиозных формах. Таким образом, критика неба превращается в критику земли, критика религии – в критику права, а критика теологии – в критику политики» [69].

После этого вступления основная статья Маркса состояла из двух частей: анализа разрыва между реакционным характером немецкой политики и прогрессивным состоянием немецкой философии и возможностей революции, вытекающих из этого контраста. Маркс начал с того, что даже необходимое отрицание настоящего Германии было бы анахронизмом и все равно оставило бы Германию на 50 лет позади Франции. «Действительно, немецкая история может поздравить себя с тем, что идет по пути, по которому ни один народ на историческом небосклоне не шел до нее и не пойдет после нее. Ведь мы разделяли с современными народами реставрации, не разделяя их революций. У нас были реставрации, сначала потому, что другие народы осмелились совершить революцию, а потом потому, что они пострадали от контрреволюции; потому что наши хозяева в один момент боялись, а в другой – не боялись. Не имея пастухов во главе, мы всегда оказывались в обществе свободы только один раз – в день ее погребения» [70].

Но был один аспект, утверждал Маркс, в котором Германия действительно опережала другие народы и который давал ей возможность совершить радикальную революцию: ее философия. Эта точка зрения, которую разделяли все авторы Deutsch-Französische Jahrbücher, превращала их в глазах французов в своего рода миссионеров. Она была актуальна в движении младогегельянцев с тех пор, как Гейне (в своей «Истории религии и философии в Германии», написанной в 1835 году) провел параллель между немецкой философией и французской политикой, предсказав революцию в Германии как следствие. Чтобы быть в центре современных вопросов, немецкая философия должна была подвергнуться критике. В Германии только политическая философия шла в ногу с современными условиями.

Затем Маркс прояснил свою позицию, указав на две различные установки, обе из которых казались ему неадекватными. Первую, в некоторых отношениях напоминавшую взгляды Фейербаха, Маркс назвал «практической политической партией»: «Эта партия обоснованно требует отрицания философии. Их ошибка состоит не в том, что они требуют, а в том, что они довольствуются требованием, которое выполняют и не могут выполнить. Они считают, что могут завершить это отрицание, отвернувшись от философии. Вы просите, чтобы мы начали с настоящих семян жизни, но забываете, что до сих пор настоящее семя немецкого народа процветало только внутри его черепа. Одним словом, нельзя выйти за пределы философии, не придав ей практического значения» [71]. Вторая позиция, характерная для «теоретической партии», под которой Маркс подразумевал Бруно Бауэра и его последователей, совершает ту же ошибку, но с противоположной стороны: «Она видит в нынешней борьбе не что иное, как критическую борьбу философии с немецким миром, и не задумывается над тем, что ранее философия сама принадлежала к этому миру и является его завершением, хотя и в идеях. Ее главный недостаток можно сформулировать так: она считала, что может дать практическое выражение философии, не выходя за ее пределы» [72].

Философия Бауэра, поскольку она отказывалась от любого посредничества с реальным, была недиалектичной и обреченной на бесплодие. Маркс предложил синтез двух осуждаемых им взглядов: посредничество с реальным, которое упразднило бы философию «как философию», придав ей практическое выражение. Это было сродни его более позднему выступлению за «единство теории и практики» и поднимало тему, которая занимала его с написания докторской диссертации (если не раньше): секуляризация философии. От «практики» Цешковского[52] в 1838 году до «Философии действия» Гесса в 1843 году эта тема являлась ключевой для учеников Гегеля, пытавшихся оторваться от системы учителя, чтобы разобраться в современных событиях. Именно в этом Маркс видел единственно возможный путь решения политических проблем Германии.

Во второй части своей статьи Маркс перешел к исследованию возможности революции, которая не только устранила бы отсталость Германии, но и вывела бы ее в первые ряды европейских наций, сделав ее первой, кто достиг не только политической эмансипации. Таким образом, он ставил вопрос: «Может ли Германия достичь практики, которая будет равна ее принципам, то есть может ли она совершить революцию, которая не только поднимет ее на ступень современных народов, но и на человеческий уровень, который есть их ближайшее будущее?» [73] В качестве предварительного ответа Маркс повторил свой предыдущий вывод: «Оружие критики не может, разумеется, заменить критику оружия; материальная сила должна быть низвергнута материальной силой. Но и теория становится материальной силой, как только она овладевает массами. Теория способна овладеть массами, как только ее доказательства становятся ad hominem[53], а ее доказательства становятся ad hominem, как только она становится радикальной. Быть радикальным – значит хватать материю за корень. Но для человека корень – сам человек. Явным доказательством радикализма немецкой теории и ее практической энергии является то, что она начинается с решительного и позитивного упразднения религии. Критика религии завершается учением о том, что человек сам по себе является высшим существом, то есть категорическим императивом свержения всех систем, в которых человек унижен, порабощен, брошен и презираем» [74].

Важность «оружия критики» для Германии была продемонстрирована теоретической революцией Лютера – Реформацией. Конечно, эта революция была неполной: Лютер лишь интериоризировал религиозное сознание человека; он «уничтожил веру в авторитет, восстановив авторитет веры» [75]. Но хотя протестантизм и не нашел истинного решения, по крайней мере, его формулировка проблемы была верной. Нынешняя ситуация в Германии была похожа на ту, что предшествовала Реформации; разница заключалась лишь в том, что философия заняла место теологии, и результатом стало освобождение человека, а не то, что происходило исключительно в сфере религии.

На последних страницах статьи Маркс извлек из своего мрачного обзора немецкой действительности оптимистический вывод о том, что революция в Германии, в отличие от Франции, не может быть частичной и должна быть радикальной, и только пролетариат в союзе с философией способен осуществить ее. Маркс начал с трудностей, которые, казалось, стояли на пути радикальной немецкой революции. «Революции нужен пассивный элемент, материальная основа. Теория будет реализована в народе лишь в той мере, в какой она является реализацией того, в чем он нуждается» [76]. А «радикальная революция может быть только революцией радикальных потребностей, предпосылки и питательная среда которых как раз отсутствуют» [77]. Но сам факт политического недостатка Германии указывал на то, какое будущее ее ожидает: «Германия – это политические недостатки настоящего, сформировавшиеся в собственный мир, и как таковая она не сможет разрушить специфически немецкие барьеры, не разрушив общие барьеры политического настоящего» [78]. Утопией для Германии станет революция не радикальная, которая приведет к полному освобождению человечества, а частичная, которая будет просто политической, «которая, желая разрушить дом, сохранит сваи» [79]. Затем Маркс дал характеристику чисто политической революции, очевидно взяв в качестве парадигмы Французскую революцию: «Часть гражданского общества эмансипирует и достигает всеобщего господства, отдельный класс берет на себя общее освобождение общества от его конкретной ситуации. Этот класс освобождает все общество, но только при условии, что все общество находится в том же положении, что и этот класс, – что оно обладает или может легко приобрести (например, деньги и образование)» [80]. Ни один класс не мог занять это «особое положение» в обществе, «не вызвав порыва энтузиазма в себе и в массах. Это момент, когда класс сближается с обществом в целом и сливается с ним; он отождествляется с обществом, ощущается и признается как его общий представитель. Его требования и права – это действительно требования и права самого общества, настоящим главой и сердцем которого он является» [81]. Для того чтобы класс мог занять эту эмансипационную позицию, должна была произойти поляризация классов: «Один конкретный класс должен быть классом, вызывающим всеобщее порицание и вбирающим в себя все недостатки: одна конкретная социальная сфера должна рассматриваться как отъявленное преступление всего общества, чтобы освобождение этой сферы выглядело как всеобщее самоосвобождение. Для того чтобы один класс par excellence выступал как класс освобождения, другой класс, наоборот, должен быть явным классом угнетения» [82]. Такова, по мнению Маркса, была ситуация во Франции до 1789 года, когда «общеотрицательное значение французского дворянства и духовенства определяло общеположительное значение ближайшего к ним и противостоящего им класса – буржуазии» [83].

В Германии ситуация была совершенно иной. Там каждому классу не хватало сплоченности и мужества, чтобы выступить в роли негативного представителя общества, и каждому классу также не хватало воображения, чтобы отождествить себя с народом в целом. Классовое сознание проистекало из угнетения низшего класса, а не из вызывающего протеста против угнетения сверху. Таким образом, прогресс в Германии был невозможен, поскольку каждый класс вел борьбу на нескольких фронтах: «Так, князья борются с королем, бюрократия – с дворянством, буржуазия – со всеми ними, в то время как пролетариат уже начинает борьбу с буржуазией. Средний класс едва ли осмелится представить себе освобождение со своей точки зрения, а развитие социальных условий и политической теории уже делает саму эту точку зрения устаревшей или, по крайней мере, проблематичной» [84]. Затем Маркс подвел итог детально им рассмотренному контрасту между Францией и Германией:

«Во Франции достаточно быть чем-то, чтобы желать быть всем. В Германии нужно быть никем, если хочешь избежать отказа от всего. Во Франции частичная эмансипация – основа универсальной эмансипации, в Германии универсальная эмансипация – непременное условие всякой частичной эмансипации. Во Франции – это реальность, в Германии – невозможность постепенного освобождения, которое должно привести к полной свободе. Во Франции каждый класс народа политически идеалистичен и осознает себя в первую очередь не как отдельный класс, а как представитель общих общественных потребностей. Роль освободителя драматически переходит, таким образом, к различным классам французского народа, пока не доходит до класса, который уже не приводит к социальной свободе, предполагая определенные условия, лежащие вне человечества и еще не созданные человеческим обществом, но который организует условия человеческого существования, предполагая социальную свободу. Напротив, в Германии, где практическая жизнь столь же неинтеллектуальна, сколь интеллектуальная жизнь непрактична, ни один класс гражданского общества не имеет ни потребности, ни возможности добиться всеобщей эмансипации, пока его не вынудит к этому непосредственная ситуация, материальная необходимость и его цепи» [85].

Этот отрывок показывает, насколько важным было для Маркса изучение истории и опыта Французской революции. Рейнская область, где он родился и провел ранние годы, до 1814 года была французской и пользовалась благами Французской революции: гражданская эмансипация являлась подлинным опытом, а не достоянием лишь иностранцев, которым можно было завидовать издалека. Для всех немецких интеллектуалов Французская революция была Революцией, и Маркс и его друзья-младогегельянцы постоянно сравнивали себя с героями 1789 года. Именно чтение истории Французской революции летом 1843 года показало ему роль классовой борьбы в общественном развитии [86].

Приближаясь к завершению своей статьи, Маркс ввел развязку вопросом: «Так в чем же заключается действительная возможность освобождения Германии?» Его ответ был таков: «…в формировании класса, радикально опутанного цепями, класса в гражданском обществе, который не является классом гражданского общества, в формировании социальной группы, которая является распадом всех социальных групп, в формировании сферы, которая имеет универсальный характер из-за своих универсальных страданий и не претендует ни на какое конкретное право, потому что она является объектом не конкретной несправедливости, а несправедливости вообще. Этот класс уже не может претендовать на исторический, а только на человеческий статус. Он не находится в односторонней оппозиции к последствиям немецкого политического режима; он находится в полной оппозиции к его предпосылкам. Это, наконец, сфера, которая не может эмансипироваться, не эмансипировав себя от всех других сфер общества и тем самым не эмансипировав сами эти другие сферы. Одним словом, это полная утрата человечности, которая может восстановиться только путем полного высвобождения человечности. Это распадение общества как особого класса и есть пролетариат» [87].

Этот отрывок поднимает очевидный и крайне важный вопрос о причинах внезапной приверженности Маркса делу пролетариата. Некоторые утверждают, что описание пролетариата у Маркса неэмпирическое и что его конечным источником надлежит считать философию Гегеля. Например, утверждается, что «понимание всемирно-исторической роли пролетариата достигается чисто умозрительно, путем обращения вспять связи, которую Гегель установил между различными формами объективного духа» [88]. Другие утверждают, что идеи Гегеля в основе своей принадлежали немецкому протестанту, и поэтому основополагающей схемой Маркса здесь была христианская концепция спасения – пролетариат играл роль страдающего раба Исаии: «Через Гегеля молодой Маркс, несомненно бессознательно, связывается с сотериологической[54] схемой, лежащей в основе иудеохристианской традиции: идея коллективного спасения, обретаемого определенной группой, тема спасительной обездоленности, противопоставление порабощающей несправедливости и освобождающей щедрости. Пролетариат, несущий всеобщее спасение, играет роль, аналогичную роли мессианской общины или личного спасителя в библейском Откровении» [89]. Или еще более определенно: «То, что универсальности пролетариата звучит эхо универсализма Христа, подтверждается тем, что Маркс настаивает на том, что пролетариат будет существовать именно в тот момент, когда станет всечеловеческим, в поруганном и опустошенном состоянии – и это, конечно, марксовский вариант божественного кеносиса[55]» [90]. Другие утверждают, что, поскольку взгляды Маркса не имеют эмпирического основания, это свидетельствует о том, что их источником является моральное возмущение по поводу положения пролетариата.

Все эти интерпретации ошибочны – по крайней мере, как попытки исчерпывающего объяснения. Провозглашение Марксом ключевой роли пролетариата было современным приложением результатов анализа Французской революции, изложенного ранее в его статье, в которой он писал о том, что определенная социальная среда «должна рассматриваться как результат отъявленного преступления всего общества, так что освобождение этой прослойки представляется как всеобщее самоосвобождение» [91]. Пролетариат теперь занимал то же положение, что и французская буржуазия в 1789 году. Именно пролетариат мог повторить слова аббата Сийеса: «Я – ничто, и я должен быть всем». Таким образом, из контекста видно, что Маркс в своих рассуждениях о роли пролетариата опирался на изучение Французской революции, каким бы языком он ни изъяснялся в младогегельянской журналистике.

К данной исторической базе добавилась дистилляция современных французских социалистических идей. Уже три месяца Маркс жил и работал с видными социалистами в Париже. Взгляд на пролетариат, изложенный в его статье, не был уникальным даже в младогегельянских кругах, но в Париже был, конечно, общепринятым [92]. Внезапная поддержка Марксом пролетарского дела может быть напрямую связана (как и другими ранними немецкими коммунистами, такими как Вейтлинг и Гесс) с его непосредственными контактами с социалистическими интеллектуалами во Франции. Вместо того чтобы редактировать газету для рейнской буржуазии или сидеть в своем кабинете в Кройцнахе, он теперь находился в самом центре социалистической мысли и действия. Он жил в одном доме с Жерменом Маурером, одним из лидеров Союза справедливых, чьи собрания часто посещал. С октября 1843 года Маркс дышал атмосферой социализма. Неудивительно, что окружение оказало на него быстрое влияние [93].

Маркс признавал, что описанный им пролетариат только начинает существовать в Германии – действительно, фабричные рабочие составляли не более 4 % всего мужского населения старше 14 лет [94]. Пролетариат отличала не естественная бедность (хотя и она сыграла свою роль), а бедность искусственно созданная, которая привела, в частности, к распаду среднего класса. Пролетариат должен был добиться разрушения старого порядка общества путем отрицания частной собственности, отрицания, воплощением которого сам являлся. Это был класс, в котором философия могла наконец найти свое практическое выражение: «Как философия находит свое материальное оружие в пролетариате, так пролетариат находит свое интеллектуальное оружие в философии, и как только молния мысли глубоко вонзится в девственную почву народа, эмансипация немцев в людей будет завершена» [95]. Сигнал к этой революции должен был прийти из Франции: «Когда все внутренние условия будут выполнены, день воскресения Германии будет возвещен криком галльского петуха» [96].

Первый двойной номер Deutsch-Französische Jahrbücher стал и последним. Прижав прессу внутри Пруссии, правительство особенно старалось избежать ввоза подстрекательской литературы. Пропаганда коммунистических идей в Пруссии была категорически запрещена, а некоторые статьи в Jahrbücher имели явно социалистический привкус. Немецкие власти приняли оперативные меры: журнал был запрещен в Пруссии, несколько сотен экземпляров были изъяты при ввозе. Были выданы ордера на арест Маркса, Гейне и Руге, и впервые в жизни Маркс стал политическим беженцем. Во Франции Jahrbücher не имел большого успеха. У него не было французских авторов, и он практически не вызвал комментариев во французской прессе. Фрёбель отказался от участия в этом предприятии как потому, что не хотел рисковать потерей денег, так и потому, что ему не нравился революционный тон первого номера. Но судьба Jahrbücher была окончательно предрешена все более расходящимися взглядами двух соредакторов. Руге болел в течение нескольких недель, непосредственно предшествовавших выходу журнала, и большая часть важнейшей редакторской работы легла на Маркса. Руге был весьма огорчен, увидев, что общее впечатление от Jahrbücher значительно отличается от его размыто-гуманистического предисловия; он ценил статьи Маркса, но считал их слишком стилизованными и схожими с эпиграммами. Были и финансовые проблемы: Руге заплатил Гессу аванс за статьи, которые тот фактически не написал, и хотел немедленно вернуть деньги – что раздражало Гесса, у которого денег не было (и который знал, что Руге только что заработал значительную сумму на удачной спекуляции железнодорожными акциями). Маркс призвал Руге продолжить издание: Руге отказался и в качестве платы за вклад Маркса передал ему экземпляры единственного номера Jahrbücher. Финансовое положение Маркса, однако, было восстановлено благодаря получению в середине марта 1844 года 1000 талеров (примерно вдвое больше его годового жалованья как соредактора), присланных по инициативе Юнга бывшими акционерами Rheinische Zeitung [97].

Весной 1844 года Маркс и Руге все еще поддерживали тесный контакт. К окончательному разрыву между ними привело открытое принятие Марксом коммунизма и его довольно богемный образ жизни. Он не использовал термин «коммунизм» в Jahrbücher, но к весне 1844 года Маркс определенно принял его в качестве краткого описания своих взглядов [98]. Руге терпеть не мог коммунистов. «Они хотят освободить людей, – писал он матери с горечью человека, чьи финансовые ресурсы были слишком часто востребованы, – превратив их в ремесленников и отменив частную собственность путем справедливого и коммунального передела товаров; но пока что они придают огромное значение собственности, и в частности деньгам…» [99] Их идеи, писал он далее, «ведут к полицейскому государству и рабству. Чтобы освободить пролетариат интеллектуально и физически от тяжести его страданий, они мечтают об организации, которая обобщит эти страдания и заставит всех людей нести их тяжесть» [100]. Руге обладал сильными пуританскими наклонностями, и его также раздражала сибаритская компания, в которой находился Маркс. Поэт Гервег недавно женился на дочери богатого банкира и вел жизнь плейбоя, по словам Руге: «Однажды вечером наш разговор зашел об отношениях Гервега с графиней д’Агу [101]. Я как раз в то время пытался возобновить Jahrbücher и был возмущен образом жизни и ленью Гервега. Я несколько раз назвал его распутником и сказал, что, когда кто-то женится, он должен знать, что делает <…> Маркс ничего не ответил и дружелюбно отстранился от меня. Но на следующий день он написал мне, что Гервег – гений, у которого впереди большое будущее, и что его разозлило мое отношение к нему как к распутнику, добавив, что я зашорен <…> Он больше не мог работать со мной, поскольку я интересовался только политикой, в то время как он был коммунистом» [102].

После этого разрыв между ними был окончательным. Маркс предал огласке эти противоречия летом того же года, резко напав на статью Руге о восстании ткачей в Силезии. Несколько тысяч ткачей сломали станки, недавно введенные в производственный процесс и снижавшие их заработную плату: обошлись с ними с особой жестокостью. Статья Руге, критикующая патерналистское отношение Фридриха Вильгельма IV к социальным проблемам, появилась в Vorwärts[56], новом издании, выходившем два раза в неделю и ставшем (во многом благодаря таланту его редактора Ф. К. Бернайса) главной трибуной для радикальных дискуссий среди немецких эмигрантов. В своей статье Руге справедливо отрицал, что восстание ткачей имело какое-либо непосредственное значение: ни один социальный бунт, по его словам, не мог иметь успеха в Германии, поскольку политическое сознание было крайне неразвито, а социальная реформа вытекала из политической революции.

Маркс опубликовал свой ответ в Vorwärts в конце июля 1844 года. Он придавал действиям ткачей совершенно нереальное значение и выгодно отличал масштабы их восстания от восстаний рабочих в Англии. Политического сознания было недостаточно, чтобы справиться с социальной нищетой: Англия имела очень развитое политическое сознание, но при этом была страной с самым широким распространением нищеты. Британское правительство располагало огромным количеством информации, но после двух столетий принятия законов о нищенстве не смогло найти ничего лучшего, чем работный дом. Во Франции Конвенция и Наполеон также безуспешно пытались подавить нищенство. Таким образом, вина заключалась не в той или иной форме государства – как считал Руге, – и решение не могло быть найдено в той или иной политической программе. Вина заключалась в самой природе политической власти: «С политической точки зрения государство и любая организация общества – это не две разные вещи. Государство – это организация общества. В той мере, в какой государство признает существование социальных злоупотреблений, оно ищет их истоки либо в естественных законах, которые не подвластны никакой человеческой власти, либо в независимом от него частном секторе. Так, в Британии нищета – естественное следствие того, что население всегда превышает средства, необходимые для его существования; однако она объясняет нищенство природной грубостью бедных, тогда как король Пруссии объясняет его нехристианским духом богатых, а Конвенция – контрреволюционным и подозрительным отношением собственников. Поэтому Британия наказывает бедных, король Пруссии увещевает богатых, а Конвенция обезглавливает собственников» [103]. Если бы государство хотело преодолеть бессилие своего управления, оно должно было бы упразднить себя, ибо чем могущественнее государство и чем более развито политическое сознание нации, тем менее она склонна искать причину социальных бед в самом государстве. Маркс еще раз обосновал свою мысль ссылкой на Французскую революцию, герои которой «отнюдь не видели источника социальных недостатков в государстве, а видели в социальных недостатках источник политических несчастий» [104].

Таким образом, для Маркса было важно не «политическое сознание». Силезское восстание являлось даже более важным, чем восстания в Англии и Франции, потому что продемонстрировало более развитое классовое сознание. Положительно сравнив работы Вейтлинга с трудами Прудона и немецкой буржуазии, Маркс повторил свое предсказание, сделанное в Deutsch-Französische Jahrbücher, о роли пролетариата и шансах на радикальную революцию: «Немецкий пролетариат – теоретик пролетариата европейского, как английский пролетариат есть его экономист, а французский – политик. Следует признать, что Германия имеет призвание к социальной революции, которая предстанет тем более классической, поскольку не способна к революции политической. Только при социализме философский народ может найти соответствующую деятельность, и, следовательно, только в пролетариате он находит активный элемент своей свободы» [105]. Маркс закончил статью фрагментом, в котором в сжатой форме подвел итог своим исследованиям социальных изменений:

«Социальная революция, даже если ограничивается одним промышленным районом, затрагивает всю совокупность, потому что она есть протест человека против обесчеловеченной жизни, потому что она начинается с позиции отдельного, реального индивида, потому что коллективность, против которой реагирует отделенный от себя индивид, есть истинная коллективность человека, человеческая сущность. Политическая душа революции заключается, напротив, в стремлении классов, не имеющих политического влияния, покончить со своей изоляцией от высших позиций в государстве. Их позиция – это позиция государства – абстрактного целого, существующего только в отрыве от реальной жизни. Таким образом, революция с политической душой также организует, в соответствии со своей ограниченной и двойной природой, правящую группу в обществе в ущерб обществу» [106].

Таким образом, идея Руге о том, что социальная революция обязательно имеет политическую душу, была противоположна истине: «Каждая революция социальна постольку, поскольку она разрушает старое общество. Всякая революция является политической в той мере, в какой она разрушает старую власть <…> Революция в целом – свержение существующей власти и разрыв прежних отношений – есть политический акт. Социализм не может быть реализован без революции. Но когда начинается его организаторская деятельность, когда формулируются его конкретные цели, когда его душа выходит вперед, тогда социализм сбрасывает свой политический плащ» [107].

Эта полемика ознаменовала конец всех связей с Руге. Хотя Маркс продолжал дружить с Гервегом, это тоже продолжалось недолго, и вскоре Маркс признал, что в строгостях Руге все-таки что-то есть. Сибаритский характер Гервега и его сентиментальная концепция коммунизма не могли гармонировать с темпераментом и идеями Маркса, о котором Гервег в то время писал, что «он был бы идеальным воплощением последнего схоласта. Неутомимый труженик и великий эрудит, он знал мир больше в теории, чем на практике. Он полностью осознавал собственную ценность <…> Сарказмы, с которыми он обрушивался на своих противников, имели холодное проникновение палаческого топора» [108]. Разочаровавшись в Гервеге, Маркс проводил все больше времени с Гейне, единственным человеком, которого, по его словам, ему было жаль оставлять после изгнания из Парижа.

Гейне сразу после революции 1830 года устроил свою штаб-квартиру в Париже. Прекрасно себя чувствуя в городе, в котором жили Мюссе, Виньи, Сент-Бёв, Энгр[57], Шопен и многие другие известные деятели культуры, Гейне не только расцвел как поэт, но и увлекся учением Сен-Симона и более поздних французских социалистов. Озлобленный запретом своих книг в Пруссии, он считал успех коммунизма неизбежным, но боялся триумфа масс и «того времени, когда эти мрачные иконоборцы уничтожат мои лавровые рощи и посадят картофель» [109]. Его дружба с Марксом совпала с написанием большей части его лучших сатирических стихов, в которых Маркс, как говорят, ободрял его словами: «Оставь свои вечные жалобы на любовь и покажи поэтам-сатирикам, как это делается на самом деле – с помощью кнута!» [110] По словам Элеоноры: «Был период, когда Гейне ежедневно приходил к Марксу и его жене, чтобы прочитать им свои стихи и услышать мнение. Маркс и Гейне могли бесконечно пересматривать небольшое десятистрочное стихотворение – выверяя каждое слово, исправляя и полируя его, пока все не становилось совершенным и не исчезали все следы их работы. Требовалось много терпения, поскольку Гейне был чрезвычайно чувствителен к любой критике. Иногда он приходил к Марксу буквально в слезах из-за того, что какой-то малоизвестный писатель нападал на него в журнале. Лучшей тактикой Маркса в таком случае было обращение к его жене, чья доброта и остроумие вскоре приводили отчаявшегося поэта в чувство» [111].

Гейне также спас жизнь первому ребенку Маркса: приехав однажды, он застал ребенка в конвульсиях, а обоих родителей в смятении. Он немедленно прописал горячую ванну, сам приготовил ее и искупал ребенка, который сразу же поправился.

Маркс проводил много времени в компании русских аристократов-эмигрантов, которые, как он говорил позже, «привечали» его на протяжении всего его пребывания здесь [112]. Среди них был и его поздний противник Бакунин, с которым Маркс, похоже, находился в дружеских отношениях. То же самое нельзя сказать о польском графе Цешковском, авторе основополагающей книги в начале младогегельянского движения, о котором Маркс позже вспоминал, что «он так мне надоел, что я не хотел и не мог смотреть ни на что из того, что он впоследствии написал» [113]. Маркс, естественно, проводил много времени с французскими социалистами – такими, как Луи Блан и особенно Прудон (также впоследствии его противник), чей уникальный анархо-социализм уже сделал его самым выдающимся левым мыслителем в Париже. Позже Маркс утверждал, что именно он приучил Прудона к немецкому идеализму: «В бесконечных спорах, которые часто длились всю ночь, я вводил ему большие дозы гегельянства; и едва ли ему это шло на пользу, ведь он не знал немецкого и не мог глубоко изучить эти вопросы» [114]. Что же, в этом они были похожи [115].

III. Парижские «рукописи»

Маркс расцвел в этой духоподъемной интеллектуальной атмосфере. Как бы Руге ни осуждал беспорядочную жизнь Маркса, его цинизм и высокомерие, он не мог не восхищаться его способностью к упорному труду. «Он много читает. Он работает чрезвычайно напряженно. У него есть критический талант, который иногда вырождается в нечто, что становится просто диалектической игрой, но он никогда ничего не заканчивает – он прерывает каждое исследование, чтобы погрузиться в новый океан книг <…> Он возбужден и неистов, как никогда, особенно если работа его утомляет, и он не ложился спать три-четыре ночи кряду» [116].

Маркс намеревался продолжить свою критику политики Гегеля, а затем заняться историей Конвента; «он всегда хочет писать о том, что прочел последним, но продолжает читать непрерывно, делая свежие выписки» [117]. Если Маркс и написал что-то существенное о политике Гегеля или Конвенте, то ничего не сохранилось. Однако в июле и августе у Маркса был период тишины и покоя, который он использовал с пользой. 1 мая родился их первый ребенок – девочка, которую в честь матери назвали Женни. Малышка была очень болезненной, и Женни увезли на два месяца в Трир, чтобы показать ее семье и получить совет старого врача. Пока жена и ребенок были в отъезде, Маркс сделал объемные заметки о классической экономике, коммунизме и Гегеле. Известные как «Экономические и философские рукописи» (Ökonomisch-philosophische Manuskripte) или «Рукописи 1844 года», эти документы (когда они были полностью опубликованы в 1932 году) признали одними из самых важных его работ. Четыре рукописи, которые должны были лечь в основу этой критики политической экономии, сохранились, хотя и в неполном виде. Первая – объемом 27 страниц – состоит в основном из выдержек из классических экономистов о заработной плате, прибыли и ренте, за которыми следуют размышления Маркса об отчужденном труде. Вторая – четырехстраничный фрагмент об отношении капитала к труду. Третья рукопись объемом 45 страниц состоит из рассуждений о частной собственности, труде и коммунизме, критики диалектики Гегеля, раздела о производстве и разделении труда, а также короткого раздела о деньгах. Четвертая рукопись объемом четыре страницы представляет собой краткое изложение последней главы «Феноменологии» Гегеля.

Все рукописи в целом были первыми из серии черновиков крупной работы, часть которой, значительно переработанная, появилась в 1867 году под названием «Капитал». В предисловии к этой работе Маркс объяснил, почему он не смог выполнить обещание (данное в Deutsch-Französische Jarhbücher) опубликовать критику гегелевской философии права: «Во время работы над рукописью для публикации мне стало ясно, что смешивать критику, направленную исключительно против спекуляций, с критикой по другим и отличным вопросам совершенно неуместно, и что это смешение мешает развитию моей линии мысли и ее доходчивости. Кроме того, сведение столь богатых и разнообразных тем в одну работу позволило бы лишь очень афористичное изложение; более того, такое афористичное изложение породило бы видимость произвольной систематизации» [118]. Поэтому он предложил рассматривать различные предметы – в том числе право, мораль, политику – в отдельных «брошюрах», начиная с политической экономии и заканчивая общим трактатом, показывающим взаимосвязь между предметами и критикующим спекулятивную трактовку материала. В этом проекте, рассчитанном на всю жизнь, Маркс так и не смог продвинуться дальше первого этапа: «Капитала» и его предшественников.

Маркс начал читать экономику с осени 1843 года и к весне 1844 года прочел и вычитал всех основных экономистов от Буагильбера и Кесне конца XVII века до Джеймса Милля и Сэя. Он также упомянул о своем долге перед неназванными французскими и английскими социалистами и, среди своих соотечественников, перед Вейтлингом, Гессом и Энгельсом. На Маркса произвело большое впечатление эссе Энгельса в Deutsch-Französische Jarhbücher под названием «Наброски к критике политической экономии», и выдержки из него попали в парижские записные книжки Маркса. Центральное место в статье занимало осуждение частной собственности и порождаемого ею духа конкуренции. Постоянные кризисы были следствием анархии в производстве; рост и накопление капитала приводили к снижению заработной платы и обостряли классовую борьбу. Наука и техника, которые могли бы открыть огромные возможности при коммунизме, в капиталистическом обществе лишь усиливали угнетение рабочих.

Позже Маркс назвал статью Энгельса «блестящим эскизом» [119] и неоднократно цитировал ее в «Капитале». Чтение этой книги положило начало его многолетнему интересу к экономическим вопросам. Энгельс (как и Гесс) назвал бы себя учеником Фейербаха; и, безусловно, во всех парижских заметках Маркса гуманизм Фейербаха занимает центральное место. Позитивная критика, а значит, и немецкая позитивная критика политической экономии была основана, как утверждал Маркс, на открытиях Фейербаха в его «Тезисах» и «Основах» (Grundsätze). «Первая положительная гуманистическая и натуралистическая критика датируется Фейербахом. Чем менее они напыщенны, тем более уверенным, глубоким, всеобъемлющим и продолжительным является влияние работ Фейербаха, единственных после “Феноменологии” и “Логики” Гегеля воплотивших в себе настоящую теоретическую революцию» [120].

Первая рукопись Маркса была в основном экономической и начиналась с выдержек или пересказов из книг по экономике, которые он читал в то время [121]. Он разделил эти выдержки на три раздела о заработной плате, капитале и ренте, каждый из которых занимал одну из трех вертикальных колонок, на которые Маркс разделил свои страницы. В первом разделе, опираясь на Адама Смита, Маркс отмечал, что ожесточенная борьба между капиталистом и рабочим, определяющая заработную плату, также низводит рабочего до статуса товара. Рабочий не мог победить: если богатство общества уменьшалось, он страдал больше всех; если оно увеличивалось, это означало, что капитал накапливался, а продукт труда все больше отчуждался от рабочего. Политическая экономия, говорил Маркс, имеет дело с человеком примерно так же, как она имеет дело, скажем, с домом. Она не занималась человеком «в его свободное время, как человеческим существом»; этот аспект она оставляла другим дисциплинам. И он продолжил:

«Давайте теперь поднимемся над уровнем политической экономии и попробуем найти в вышеприведенном аргументе, который был представлен почти словами экономистов, ответы на два вопроса:

1. Какое значение для развития человечества имеет это сведение большей части человечества к абстрактному труду?

2. Какие ошибки совершают сторонники постепенных реформ, которые либо стремятся повысить заработную плату и тем самым улучшить условия жизни рабочего класса, либо (подобно Прудону) считают равенство заработной платы целью социальной революции?» [122]

Чтобы ответить на эти два вопроса, Маркс собрал ряд цитат из трех источников: во-первых, из немецкого писателя Вильгельма Шульца о пауперизации[58] рабочих, дегуманизирующем эффекте машин и количестве работающих женщин и детей [123]; во-вторых, из Константина Пеккера о зависимости и деградации, навязываемых рабочим при капитализме [124]; в-третьих, из Эжена Бюре о нищете и эксплуатации пролетариата [125].

Во втором разделе Маркс отметил ряд отрывков под заголовком «Прибыль капитала». Вначале, цитируя Адама Смита, он определил капитал как власть над трудом и его продуктами. Затем он описал средства, с помощью которых капиталисты получают прибыль как от заработной платы, так и от авансированного сырья; мотивы, побуждающие капиталиста; накопление капитала и конкуренцию между капиталистами. Третий раздел Маркса был посвящен ренте, и в нем он указал на сходство между помещиком и капиталистом: в конечном счете между ними не было различия, и общество делилось только на два класса – рабочих и капиталистов. Характер земельной собственности полностью изменился с феодальных времен, и ни сохранение крупных поместий, ни их разделение на мелкие владения не могли избежать кризиса. Позже в рукописи Маркс выступил со своей язвительной критикой «протестантской этики», воплощенной в идеях классических экономистов: «Таким образом, несмотря на свой мирской облик, она есть наука подлинно нравственная и даже самая нравственная из всех. Ее главный тезис – отказ от жизни и человеческих потребностей. Чем меньше вы едите, пьете, покупаете книги, ходите в театр, на балы или в публичный дом, чем меньше вы думаете, любите, теоретизируете, поете, рисуете, фехтуете и т. д., тем больше вы сможете накопить, и так приумножится ваше сокровище, которое не испортит ни моль, ни ржавчина, – ваш капитал. Чем меньше вы являетесь, чем меньше вы выражаете свою жизнь, чем больше вы имеете, тем больше ваша отчужденная жизнь и тем больше спасение вашего отчужденного бытия» [126].

На этом этапе своей рукописи Маркс прервал запись в трех параллельных колонках и начал писать прямо через страницу. И также изменил свой стиль: теперь он писал, не прибегая к цитатам из других авторов. Этот отрывок об отчужденном труде написан лучше всего. В нем Маркс критикует концепцию труда классических экономистов, которых только что цитировал, на том общем основании, что их концепции были поверхностными и абстрактными, в то время как его собственная давала последовательное изложение сущностной природы экономики. Отталкиваясь от их предпосылок, Маркс утверждал, что чем больше рабочий производит, тем беднее он становится. Но этот анализ остался поверхностным: «Политическая экономия начинает с факта частной собственности, но не объясняет его. Она представляет себе материальный процесс, через который фактически проходит частная собственность, в виде общих абстрактных формул, которые затем имеют для нее значение законов <…> Но политическая экономия ничего не говорит нам о том, насколько эти внешние, кажущиеся случайными обстоятельства являются лишь выражением необходимого развития. Мы уже видели, как она рассматривает сам обмен как нечто случайное. Единственные колеса, которые приводит в движение политическая экономия, – это жадность и война между жадными: конкуренция» [127]. Но поскольку классические экономисты не понимали необходимой связи и развития различных экономических факторов, они не могли дать последовательного изложения экономики. Он же, напротив, стремился «понять существенную связь частной собственности, эгоизма, разделения труда, капитала и земельной собственности, обмена и конкуренции, ценности и деградации человека, монополии и конкуренции и т. д. – связь всего этого отчуждения с денежной системой» [128]. Обычный метод экономиста состоял в том, чтобы предположить фиктивное первобытное состояние и исходить из него; но при этом он просто принимал как факт то, что должен был объяснить: «Точно так же теолог объясняет происхождение зла через грехопадение, то есть он предполагает как исторический факт то, что он должен объяснить» [129].

Прежде чем изложить свою главную мысль, Маркс еще раз настаивает на ее эмпирической основе. «Мы начинаем, – говорит он, – с современного факта политической экономии» [130]. Этим фактом является всеобщее обнищание и дегуманизация рабочего. Маркс развивает последствия этого факта, тем самым вводя тему данного раздела: «Предмет, который производит труд, его продукт, противостоит ему как чуждое существо, как сила, независимая от производителя. Продукт труда – это труд, застывший в объекте, превратившийся в вещь, овеществление труда. Реализация труда – это его овеществление. В политической экономии это осуществление труда предстает как потеря реальности для рабочего, овеществление – как потеря предмета или рабство у него, а присвоение – как отчуждение, как экстериоризация» [131]. То есть, говоря об отчуждении, Маркс имел в виду следующее: человеку свойственно быть собственным творцом; он формирует и развивает себя, работая над окружающим миром и преобразуя его в сотрудничестве со своими товарищами. В этом прогрессивном обмене между человеком и миром природа человека заключается в том, чтобы контролировать этот процесс, быть инициатором, субъектом, в котором зарождается процесс. Однако эта природа стала чуждой человеку, то есть она больше не принадлежит ему, а принадлежит другому человеку или вещи. В религии, например, именно Бог – субъект исторического процесса. Именно Бог владеет инициативой, а человек находится в состоянии зависимости. В экономике, по Марксу, именно деньги или денежные отношения управляют людьми, как если бы они были объектами, а не наоборот. Суть в том, что человек потерял контроль над своей судьбой и увидел, что этот контроль вложен в других субъектов. То, что принадлежит человеку, стало для него чуждым, став атрибутом чего-то другого [132].

Обсудив это отношение рабочего к предметам своего производства, Маркс определил и проанализировал еще три характеристики отчужденного человека, его отчуждение в процессе производства. Как бы рабочий смог противостоять продукту своего труда как чужому существу, если бы он не отчуждал себя в самом акте производства? [133] Маркс выделял три аспекта этого типа отчуждения: во-первых, труд был внешним по отношению к рабочему и не являлся частью его природы; во-вторых, это был не добровольный, а принудительный труд; в-третьих, деятельность человека здесь принадлежала другому, и снова религиозная параллель: «Как в религии собственная деятельность человеческого воображения, деятельность головы и сердца человека, независимо действует на индивида как чуждая ему деятельность богов или дьяволов, так и деятельность рабочего не является его спонтанной деятельностью. Она принадлежит другому и оказывается потерей самого себя» [134]. В результате этого человек превратился в животное, поскольку он чувствовал себя спокойно только тогда, когда выполнял животные функции – ел, пил и размножался – в своих явно человеческих функциях он был вынужден чувствовать себя как животное.

Маркс проанализировал человека как отчужденного от продукта своего труда, а также как отчужденного в самом процессе производства (второе он также назвал «самоотчуждением»). Из двух предыдущих он вывел третью характеристику отчужденного труда: человек отчужден от своего вида, от своих собратьев. Затем Маркс определил, что он понимает под «видом» – термином, который перенял у Фейербаха. Две главные характеристики видового существа – самосознание и универсальность: «Человек есть видовое существо не только потому, что практически и теоретически он делает своими объектами как собственный, так и другие виды, но также – и это лишь другой способ выразить то же самое – он относится к себе как к настоящему, живому виду, то есть он относится к себе как к универсальному и потому свободному существу» [135]. Правда, животные тоже производили – но лишь то, что было им непосредственно необходимо. Природа человека, напротив, заключалась в универсальном и свободном производстве: он был способен «производить в соответствии с мерой каждого вида и везде знает, как применить присущий ему стандарт к объекту; таким образом, человек также создает вещи в соответствии с законами красоты» [136].

Затем Маркс дополнил картину, выведя из первых трех характеристик отчуждения четвертую: каждый человек отчужден от своих собратьев. «В целом утверждение, что человек отчужден от представителей своего вида, означает, что один человек отчужден от другого, ведь каждый из них отчужден от человеческой сущности. Отчуждение человека и вообще всех отношений, в которых он находится, прежде всего осознается и выражается в отношениях, в которых он находится с другими людьми. Так, в ситуации отчужденного труда каждый человек оценивает свое отношение к другим людям по тому отношению, в котором он находится как работник» [137]. Тот факт, что и продукт труда человека, и деятельность по производству стали для него чуждыми, означает, что другой человек должен контролировать его продукт и его деятельность. «Всякое самоотчуждение человека от самого себя и природы проявляется в том отношении, в котором он ставит себя и природу к другим людям, отличным от него. Поэтому религиозное самоотчуждение обязательно проявляется в отношениях мирянина к священнику, или, поскольку здесь мы имеем дело с духовным миром, к посреднику и т. д. В практическом, реальном мире самоотчуждение может проявиться только через практические, реальные отношения с другими людьми» [138].

Далее Маркс указал на практические последствия в отношении частной собственности и заработной платы, которые вытекали из его вывода о том, что общественный труд является источником всей стоимости и, следовательно, распределения богатства. Он использовал свой вывод для решения двух современных проблем. Первая заключалась в полном неприятии любой системы, предполагающей выплату заработной платы. Заработная плата лишь укрепляла понятие частной собственности, и поэтому даже предложение Прудона о том, что все заработки должны быть равными, было совершенно ошибочным. Помимо этого Маркс считал – крайне оптимистично, – что всеобщее освобождение человека может быть достигнуто через освобождение рабочего класса, поскольку «все рабство человека заключается в отношении рабочего к продукту своего труда» [139]. Далее он планировал распространить всю дискуссию на все аспекты классической экономики – бартер, конкуренцию, капитал, деньги, – а также сравнить относительное отчуждение капиталиста и рабочего [140]. Но рукопись оборвалась, оставшись незавершенной.

Несмотря на незаконченность рукописи, можно предположить, что содержала бы оставшаяся часть. В своих записных книжках того времени Маркс записывал размышления о прочитанных им классических экономистах. Его заметка об «Элементах политической экономии» (Elements of Political Economy) Джеймса Милля исключительно длинна и насыщенна: в ней Маркс рассматривает категории классической экономики, которые он планировал обсудить в незаконченной части своей рукописи об отчужденном труде, – бартер, конкуренцию, капитал и деньги. Он сосредоточился на обесчеловечивающем эффекте денег и частной собственности, закончив изложением своей концепции неотчуждаемого труда, которая была положительной стороной его критики отчужденного труда. Маркс начал свою заметку с критики попытки Милля сформулировать точные «законы» в экономике, столь хаотичной и открытой для постоянных колебаний, и продолжил комментарием к описанию Миллем денег как средства обмена. В капиталистическом обществе, утверждал Маркс, только деньги придают значение отношениям человека к своим собратьям и даже к своим товарам.

В «Записных книжках» подробно рассматривается проблема кредита. Кредит лишь усиливал обесчеловечивающую силу денег: «Кредит – это экономический приговор нравственности человека. В кредите сам человек, вместо металла или бумаги, стал посредником в обмене, но не как человек, а как существование капитала и процента. Человеческая индивидуальность, человеческая нравственность сама стала одновременно и предметом торговли, и формой, в которой существуют деньги. Вместо денег бумага – это мое личное существо, моя плоть и кровь, моя социальная ценность и статус, материальное тело духа денег» [141]. Кредитная система, по мнению Маркса, имела четыре основные характеристики: она увеличивала власть богатых – ведь кредит был более доступен тем, у кого уже были деньги; к экономическому суждению она добавляла моральное, подразумевая, что человек без кредита не заслуживает доверия; она вынуждала людей пытаться получить кредит путем лжи и обмана; и, наконец, кредит достиг своего совершенства в банковской системе. В коротком разделе о деньгах, помещенном далее в рукописи, Маркс привел множество цитат из «Фауста» Гёте и «Тимона Афинского» Шекспира, чтобы показать, что деньги гибельны для общества. Поскольку деньги могли купить все, что угодно, они могли устранить все недостатки: они были «связью всех уз» [142]. «Поскольку деньги – это существующая и самоутверждающаяся концепция стоимости, путающая и обменивающая все вещи, они – всеобщая путаница и обмен всех вещей, перевернутый мир, путаница и обмен всех природных и человеческих качеств» [143]. В подлинно человеческом обществе, где человек был человеком, все имело бы определенную, человеческую ценность, и только любовь могла бы быть обменяна на любовь и т. д. Именно в противовес этому обществу, основанному на деньгах и кредите, Маркс изложил свою идею подлинного социального существования человека:

«Поскольку человеческая природа есть природа подлинно общественная, люди создают и развивают общественную природу своим естественным действием; они развивают свое общественное бытие, которое не есть абстрактная, всеобщая сила в противоположность отдельным индивидам, но природа каждого индивида, его деятельность, жизнь, наслаждение, его богатство. Поэтому эта истинная общественная природа не возникает в рефлексии, она формируется через потребность и эгоизм индивидов, то есть она производится непосредственно через эффект их бытия. От человека не зависит, существует ли это общественное бытие или нет; но до тех пор, пока человек не осознал себя человеком и не организовал мир по-человечески, эта общинная природа проявляется в форме отчуждения – потому что ее субъект, человек, есть самоотчужденное существо. Люди – не абстрактно, а как реальные, живые, конкретные индивиды – и есть эта природа» [144].

С превращением труда в наемный труд это отчуждение стало неизбежным. В первобытном бартере люди обменивали только излишки своей продукции. Но вскоре люди стали производить с единственной целью обмена, и в конце концов «стало совершенно случайным и несущественным, получает ли производитель немедленное удовлетворение от продукта, в котором он лично нуждается, и в равной степени – позволяет ли ему сама деятельность его труда реализовать свою личность, осуществить свои природные способности и духовные цели» [145]. Этот процесс только ускорился из-за разделения труда, которое усилилось с развитием цивилизации и означало, что «вы не имеете отношения к моему предмету как человек, потому что я сам не имею к нему человеческого отношения» [146]. Маркс закончил свою заметку о деньгах описанием неотчуждаемого труда, и это один из немногих отрывков, где он подробно описывает свою картину будущего коммунистического общества. Поэтому приведем пространную цитату:

«Предположим, что мы производили бы по-человечески; в своем производстве каждый из нас вдвойне утвердил бы себя и своих собратьев. (1) Я бы объективировал в своем производстве свою индивидуальность и ее особенности и, таким образом, пожинал бы плоды своей деятельности, находя в ней индивидуальное выражение своей жизни, а также получал бы – глядя на объект – специальное удовольствие от осознания того, что моя личность объективна, видима для органов чувств и, следовательно, является силой, возвышающейся над всеми сомнениями; (2) в использовании продукта моего труда я получал бы непосредственное удовольствие от осознания того, что своей работой я одновременно удовлетворил человеческую потребность, а также объективировал человеческую сущность и, следовательно, создал для другого человека объект, удовлетворяющий его потребность; (3) я был бы для вас посредником между вами и видом и, таким образом, ощущался бы вами и признавался как завершение вашей сущности и необходимая часть вас самих, и тем самым я осознавал бы, что я утвержден и в вашей мысли, и в вашей любви; (4) в моем выражении моей жизни я создал бы моду на ваше выражение вашей жизни, и таким образом в моей деятельности осуществилась бы моя сущность, моя человеческая, общинная сущность. В такой ситуации наши продукты были бы подобны множеству зеркал, каждое из которых отражало бы нашу сущность. Таким образом, в этих отношениях то, что происходило на моей стороне, происходило бы и на вашей. Моя работа была бы свободным выражением моей жизни, а значит, и свободным наслаждением моей жизнью. В труде утверждалась бы особенность моей индивидуальности, поскольку это моя индивидуальная жизнь. Таким образом, труд был бы подлинной, деятельной собственностью. Если же предположить частную собственность, то моя индивидуальность настолько отчуждается, что я ненавижу свою деятельность: она есть для меня мучение и лишь видимость деятельности, а значит, и просто вынужденная деятельностью, которая навязана мне внешней, произвольной потребностью, а не внутренней и необходимой» [147].

Основной тезис Маркса заключался в том, что объективация человеком самого себя в капиталистическом обществе отрицает его видовое существование, а не подтверждает его. При этом он настаивал на том, что это суждение основано исключительно на экономических фактах; он заявлял, что использует доказательства, представленные самими классическими экономистами, и лишь критиковал их предпосылки. Несколько раз он утверждал, что просто излагает экономические факты; а в предисловии к рукописям в целом писал: «Мне не нужно заверять читателя, знакомого с политической экономией, что результаты моих изысканий были получены путем совершенно эмпирического анализа, основанного на сознательном и критическом изучении политической экономии» [148]. Однако использование им таких терминов, как «отчуждение» и «осуществление человеческой сущности», ясно показывает, что анализ Маркса не был чисто научным. Не был он и эмпирическим, если понимать это как отсутствие ценностных суждений. Ведь описание Маркса изобилует резко упрощенными высказываниями, граничащими со стилем эпиграмм. И если экономический анализ был заимствован из классической экономики, то моральные суждения были навеяны чтением (о котором говорилось выше) Шульца, Пеккера, Сисмонди и Бюре. Чтобы понять утверждения Маркса, важно осознать, что «эмпирическое» для него не подразумевало разграничения фактов и ценностей (эту идею он отверг бы), а лишь то, что анализ (к чему бы он ни привел) начинался в правильном месте – с материальных потребностей человека [149].

Вторая из рукописей Маркса стала ядром его трудов 1844 года, и именно она вызвала наибольший энтузиазм у позднейших комментаторов. Это, безусловно, базовый текст для всех, кто интересуется «социализмом с человеческим лицом». В ней Маркс ярким и провидческим языком излагает свое позитивное контрпредложение против отчуждения, которому подвергается человек при капитализме, – предложение, которое он назвал «коммунизмом». Его концепция, очевидно, отражает первую из многих долгих дискуссий с немецкими рабочими и французскими социалистами, недостатки которых он отметил в самом начале. Прудон, например, выступал за отмену капитала, а Фурье и Сен-Симон прослеживали отчуждение труда от конкретной формы труда. Фурье, соответственно, выступал за возврат к сельскохозяйственному труду, в то время как Сен-Симон видел главное решение в правильной организации промышленного труда. Коммунизм, однако, шел дальше этих частичных представлений и представлял собой «положительное выражение преодоления частной собственности» [150]. Естественно, идея коммунизма имела свою интеллектуальную историю и развивалась лишь поэтапно.

Первая появившаяся форма – то, что Маркс называл «грубым» коммунизмом, – была просто универсализацией частной собственности. «Этот род коммунизма сталкивается с таким большим господством материальной собственности, что стремится уничтожить все, что не может принадлежать всем как частная собственность; он хочет насильственно абстрагироваться от таланта и т. д. В нем непосредственная физическая собственность рассматривается как единственная цель жизни и бытия» [151]. Эта концепция коммунизма нашла свое отражение в предложении отменить брак и заменить его женской общностью. Ведь именно отношения между полами были «непосредственным, естественным и необходимым отношением человека к человеку…». «Систематически отрицая личность человека, коммунизм является лишь последовательным выражением частной собственности, которая как раз и есть это отрицание. Всеобщая зависть, выставляющая себя в качестве власти, – это скрытая форма жадности, которая просто заявляет о себе и удовлетворяет себя другим способом. Насколько мало это упразднение частной собственности представляет собой реальное присвоение, доказывает абстрактное отрицание всего мира культуры и цивилизации, регресс к неестественной простоте бедняка без всяких потребностей, который даже не дошел до стадии частной собственности, не говоря уже о том, чтобы выйти за ее пределы» [152].

Единственным сообществом было сообщество (отчужденного) труда, а единственным равенством – заработная плата, выплачиваемая сообществом как универсальным капиталистом. Вторая форма коммунизма, которую Маркс назвал неадекватной, была двух видов: первую он обозначил «все еще политической по своей природе, демократической или деспотической», а вторую – достигшей «упразднения государства, но все еще неполной и находящейся под влиянием частной собственности, то есть отчуждения человека» [153]. Об обеих этих формах Маркс сказал (довольно туманно): «Коммунизм уже знает себя как возвращение человека в самого себя, как уничтожение его самоотчуждения. Но поскольку он еще не постиг ни позитивной сущности частной собственности, ни человеческой природы потребностей, он все еще находится в плену и заражен частной собственностью. Он осознал ее концепцию, но не сущность» [154]. «Демократический» коммунизм, о котором упоминает Маркс, – это, должно быть, утопический, ненасильственный тип, пропагандируемый Этьеном Кабе, который был все более популярен в Париже в то время, особенно в Союзе справедливых; «деспотический», вероятно, относится к временной диктатуре пролетариата, за которую выступали последователи Бабёфа[59]. Второй тип коммунизма, предполагающий упразднение государства, представлял Дезами (автор знаменитых слов о том, что для идеального функционирования будущего коммунистического общества необходимы лишь бухгалтер и реестр).

Затем Маркс на нескольких плотно написанных страницах описал свою идею коммунизма – кульминацию предыдущих неадекватных концепций: «Коммунизм есть положительное упразднение частной собственности и, следовательно, человеческого самоотчуждения, а значит, реальное присвоение человеческой сущности человеком и для человека. Это коммунизм как полное и сознательное возвращение человека – сохранение всех богатств предшествующего развития для самого человека как социального, то есть человеческого, существа. Коммунизм как завершенный натурализм есть гуманизм, а как завершенный гуманизм есть натурализм. Он есть подлинное разрешение антагонизма между человеком и природой, между человеком и человеком, подлинное разрешение борьбы между существованием и сущностью, между объективацией и самоутверждением, между свободой и необходимостью, между индивидом и родом. Он есть решение загадки истории и знает, что является этим решением» [155].

Изложив, таким образом, собственную концепцию коммунизма, Маркс перешел к рассмотрению трех специфических аспектов: его исторических основ, социального характера и отношения к личности. Занимаясь первым аспектом – историческими основами коммунизма, – Маркс проводил дальнейшее различие между своим коммунизмом и его «неразвитыми» разновидностями. Последние (в качестве примера он приводил утопический коммунизм Кабе и Виллегарделя) пытались оправдать себя, апеллируя к определенным историческим формам сообщества, которые выступали против частной собственности. Для Маркса такой выбор отдельных аспектов или эпох означал, что вся остальная история не дает оснований для коммунизма. В его же версии, напротив, «как в отношении реального зарождения этого коммунизма – рождения его эмпирического существования, так и в отношении его сознания и мысли, все движение истории есть сознательно постигнутый процесс его становления» [156]. Таким образом, все революционное движение «находит не столько эмпирическую, сколько теоретическую основу в развитии частной собственности, и в особенности экономической системы» [157]. Это было так, потому что отчуждение человеческой жизни выражалось в существовании частной собственности, и именно в движении частной собственности, в производстве и потреблении, человек до сих пор пытался реализовать себя. «Религия, семья, государство, право, мораль, наука и искусство являются лишь частными формами производства и подпадают под его общий закон. Положительная отмена частной собственности и присвоения человеческой жизни есть, таким образом, положительная отмена всякого отчуждения, возвращение человека из религии, семьи, государства и т. д. в его человеческое, то есть социальное, бытие» [158]. Основное отчуждение, продолжал Маркс, происходит в экономической сфере: религиозное отчуждение имеет место только в сознании человека, тогда как экономическое отчуждение имеет место в его реальной жизни, и поэтому его устранение влечет за собой устранение всех отчуждений. Разумеется, проповедь атеизма могла быть важна там, где религия сильна, но атеизм был лишь этапом на пути к коммунизму, причем абстрактным; только коммунизм предлагал доктрину действия, затрагивающую реальную действительность.

Вторым пунктом Маркс подчеркивал социальный характер коммунизма и распространял взаимные отношения человека и общества на человека и природу: «…лишь для общественного человека природа доступна как связь с другими людьми, как основа его существования для других и их существования для него, как жизненный элемент человеческой действительности; только для общественного человека природа является основой его человеческого существования. Только в этом качестве его природное существование становится человеческим, а сама природа – человеческой. Таким образом, общество завершает сущностное единство человека и природы: оно есть подлинное воскрешение природы, завершенный натурализм человека и завершенный гуманизм природы» [159]. (Данный отрывок и другие подобные свидетельствуют о том, что Маркс находился под сильным влиянием Гегеля, настолько, что почти утверждал, что природа была создана человеком [160].) Что касается социального аспекта, то Маркс показал, что способности, свойственные человеку, развиваются в социальном общении. Даже когда человек работает в изоляции, он совершает социальный акт просто в силу того, что он человек. Даже мышление – поскольку использует язык – является социальной деятельностью. Но этот акцент на социальных аспектах бытия человека не уничтожал индивидуальности (и это третий тезис Маркса): «Как бы ни был он конкретным индивидом (а именно его конкретность делает его индивидом и подлинно индивидуальным общественным существом), человек в той же мере является тотальностью – идеальной тотальностью – и субъективным существованием общества как чего-то мыслящего и чувствующего» [161].

Бóльшую часть этого раздела Маркс посвятил тому, чтобы нарисовать картину неотчужденного человека, которого называл «тотальным» и «многогранным». Не следует, говорил он, иметь слишком узкое представление о том, чего достигнет отмена частной собственности: если состояние отчуждения полностью исказило все человеческие способности, то отмена этого отчуждения явится полным освобождением. Оно не ограничится наслаждением или обладанием материальными объектами. Все человеческие способности – перечисленные Марксом: зрение, слух, обоняние, вкус, осязание, мышление, наблюдение, чувство, желание, действие, любовь – стали бы, в своих различных проявлениях, средствами присвоения реальности. Отчужденному человеку было трудно это представить, поскольку частная собственность так отупила людей, что они могли представить предмет своим только тогда, когда они действительно им пользовались, и даже тогда он использовался только как средство поддержания жизни, которая понималась как состоящая из труда и создания капитала. Ссылаясь на работу Гесса по этому вопросу, Маркс заявил, что все физические и умственные чувства притуплены одним отчуждением – отчуждением обладания. Но из этой абсолютной нищеты родится внутреннее богатство человека: «Поэтому отмена частной собственности – это полное освобождение всех человеческих чувств и качеств, но это освобождение именно в том смысле, что эти чувства и качества стали человеческими как субъективно, так и объективно. Глаз стал человеческим глазом, когда предмет его стал социальным, человеческим объектом, произведенным человеком и предназначенным для него. Таким образом, на практике органы чувств стали непосредственными теоретиками. Они относятся к вещи ради нее самой, но сама вещь – это объективное человеческое отношение к себе и к человеку, и наоборот. (На практике я могу по-человечески относиться к предмету только в том случае, если предмет по-человечески относится к человеку.) Таким образом, потребность и наслаждение утратили свою эгоистическую природу, а природа утратила свою простую полезность, поскольку ее полезность стала полезностью человека» [162]. Такое культивирование или создание способностей может быть достигнуто только в определенном окружении. «Ведь речь идет не только о пяти чувствах, но и о так называемых духовных чувствах – практических чувствах (желать, любить и т. д.) – короче говоря, о человеческой чувствительности и человеческом характере чувств, которые могут появиться только благодаря существованию своего объекта, благодаря очеловеченной природе. Культивирование пяти чувств – дело всей предыдущей истории» [163]. Ведь очевидно, что голодающий человек оценивает пищу по-животному, а торговец минералами видит в своих товарах только ценность, но не обязательно красоту. Чтобы его способности стали человеческими, человек должен был освободиться от всех внешних ограничений.

Именно такие отрывки, как этот, привели некоторых комментаторов к правдоподобному утверждению, что модель человеческой деятельности Маркса была художественной и что он во многом черпал свое представление о человеке из романтических источников и особенно из Шиллера. Идея о том, что отчужденные чувства человека находят подходящие им предметы, попытка установить связь между свободой и эстетической деятельностью, образ всесторонне развитого человека – все это присутствует в «Кратком содержании» Шиллера [164]. Возможно также, что имело место более современное и личное влияние того же характера, поскольку Маркс проводил много времени в Париже в компании Гейне и Гервега, двух поэтов, которые сделали все возможное, чтобы воплотить немецкий романтический идеал. Картина всесторонне развитого, неотчужденного индивида, созданная Марксом, в определенной степени опиралась на модели, которые были очень близки ему в то время.

Далее Маркс обрисовал значение промышленности в истории человечества. Эти отрывки предвосхитили его более подробные изложения исторического материализма. Он утверждал, что именно история промышленности по-настоящему раскрывает человеческие способности и человеческую психологию. Поскольку в прошлом человеческая природа была неправильно понята, история превратилась в историю религии, политики и искусства. Промышленность же раскрывала основные способности человека и служила основой для любой науки о человеке. В прошлом к естественным наукам подходили с чисто утилитарной точки зрения. Но в последнее время ее огромный рост позволил ей с помощью промышленности преобразить жизнь человека. Если рассматривать промышленность как внешнее выражение основных способностей человека, то естественная наука могла бы стать основой гуманитарной науки. Эта наука должна была основываться на чувственном опыте, как его описывал Фейербах. Но поскольку речь идет о человеческом чувственном опыте, возникнет единая, всеобъемлющая наука: «Естественная наука впоследствии будет включать в себя науку о человеке в той же мере, в какой наука о человеке будет включать в себя естественную науку: будет одна-единственная наука» [165]. Таким образом, взаимные отношения, которые Маркс ранее обозначил между человеком и природой, нашли отражение в его идее естественной науки о человеке.

Последняя часть его рукописи о коммунизме состоит из рассуждений, отвлеченных и нехарактерных для его обычного подхода, по вопросу о том, был ли мир сотворен или нет. Одна из ключевых идей в картине человека Маркса заключалась в том, что человек – сам себе творец; любое существо, живущее за счет других, – зависимое существо. Соответственно, Маркс отвергал идею о том, что мир был сотворен, но увяз в аристотелевской дискуссии о первых причинах, в которой его побеждал воображаемый оппонент, пока он не прервал спор и не продолжил в гораздо более характерном ключе: «Но поскольку для социалистического человека то, что называется мировой историей, есть не что иное, как создание человека человеческим трудом и развитие природы для человека, он имеет наблюдаемое и неопровержимое доказательство своего самосоздания и процесса своего происхождения» [166]. Но для социалистического человека вопрос о существовании над человеком и природой некоего иного существа, наличие которого означало бы их нереальность, был невозможен. Взаимозависимость человека и природы служила для него основой, все остальное казалось нереальным. «Атеизм, как отрицание этой нереальности, не имеет больше никакого смысла, ибо атеизм есть отрицание Бога и пытается через это отрицание утвердить существование человека; но социализм как таковой больше не нуждается в этом посредничестве; он исходит из теоретического и практического восприятия человека и природы как подлинной реальности» [167]. В завершение Маркс сделал очень гегелевское замечание о преходящем характере коммунистической фазы: «Коммунизм представляет собой положительное, когда отрицает отрицание, и, таким образом, являет собой фазу в освобождении и реабилитации человека, реальную и необходимую на данном этапе развития человечества. Коммунизм – необходимая форма и динамический принцип ближайшего будущего, но коммунизм как таковой не является целью человеческого развития, формой человеческого общества» [168]. Здесь коммунизм представляется лишь этапом диалектической эволюции, этапом, который в определенный момент отслужит свое и будет вытеснен. Представленная в первой части рукописи картина «истинного коммунизма» как «решения загадки истории» [169] была гораздо более статичной и неисторичной.

В третьем, заключительном разделе «Рукописей» Маркс попытался окончательно разобраться с мыслями Мастера. Он начал с обсуждения различного отношения молодых гегельянцев к Гегелю и выделил Фейербаха как единственного конструктивного мыслителя; затем он применил Гегеля, чтобы показать слабые места в подходе Фейербаха. Наконец, он перешел к длинному анализу фундаментальной ошибки Гегеля, очевидной в целом в «Феноменологии» и особенно в последней главе. Стиль Маркса здесь часто неясен, запутан и полон повторов, поскольку он постоянно прорабатывал и переформулировал свое отношение к Гегелю. В докторской диссертации он отверг идею о том, что Гегель виновен в «приспособленчестве», и потребовал, чтобы явные противоречия разрешались путем апелляции к «сущностному сознанию» Гегеля [170]. В «Критике гегелевской философии права» он показал на конкретных примерах, что гегелевские принципы неизбежно связаны с приспособленчеством. Но только после того, как перенес свое внимание с гегелевской «Философии права» на «Феноменологию», он смог сформулировать общую критику гегелевской диалектики. Здесь стало ясно, что Маркс, хотя и не расставался с гегелевскими понятиями и терминологией, не ограничивался критикой в гегелевских терминах. В то же время он по-прежнему уважал Гегеля как великого мыслителя и считал его диалектику ценным инструментом для исследования мира. Он также считал, что Гегель открыл, хотя и в мистифицированной форме, процесс отчуждения человека и средства, с помощью которых его можно преодолеть [171].

По мнению Маркса, никто из учеников Гегеля не пытался ответить на важнейший вопрос об обоснованности диалектического метода своего учителя. Единственным исключением был Фейербах: «Фейербах – единственный человек, который серьезно и критически отнесся к гегелевской диалектике и сделал в этой области настоящие открытия; короче говоря, он преодолел старую философию. Величие его достижений поразительно контрастирует с той непритязательной простотой, с которой он представляет их миру» [172]. Фейербах показал, что гегелевская система была всего лишь философской формой религии и в равной степени отчуждающей; таким образом, он «основал настоящий материализм и настоящую науку, сделав социальные отношения “человек – человек” основным принципом своей теории» [173]. Маркс кратко подытожил достижения Фейербаха в письме, которое он отправил ему в августе 1844 года: «В своих трудах вы дали – не знаю, намеренно или нет – философскую основу социализму, и коммунисты тоже поняли эти работы в этом смысле. Единство человека с человеком, основанное на реальных различиях между людьми, понятие человеческого рода, перенесенное с абстрактного неба в реальный мир: что это такое, как не понятие общества!» [174]

Продолжая третий и последний раздел «Рукописей», Маркс перешел к рассмотрению системы Гегеля. Он начал с переписывания оглавления «Феноменологии», «истинного места рождения и тайны его философии» [175], и обвинил Гегеля в том, что тот превратил все сущности, которые в действительности объективно и чувственно принадлежали человеку, в психические сущности, поскольку для него только дух был подлинной сущностью человека. Однако эта критика была смягчена анализом достижений Гегеля, ясно показавшим, сколь многим (несмотря на критические замечания) Маркс был ему обязан. Маркс считал, что, хотя концепция критики в «Феноменологии» все еще была склонна к мистификации и не обладала достаточным самосознанием, она все же намного превосходила более поздние разработки; иными словами, никто из учеников пока не смог превзойти Мастера. Действительно, Маркс сделал поразительное заявление в отношении «Феноменологии», что «в ней содержатся все элементы критики – скрытые, но зачастую уже подготовленные и разработанные таким образом, что они намного превосходят точку зрения самого Гегеля. “Несчастное сознание”, “честное сознание”, борьба “благородного и низменного сознания” и т. д. и т. п. – в этих отдельных разделах содержатся элементы (хотя и в отчужденной форме) критики целых сфер, таких как религия, государство, гражданская жизнь и т. д.» [176]. Это объясняется тем, что «Феноменология» поняла отчуждение человека, прозрела процесс его развития и увидела, что предметы, которые, казалось бы, упорядочивают жизнь людей – их религия, их богатство, – на самом деле принадлежат человеку и являются продуктом сущностных человеческих способностей.

Свое отношение к Гегелю Маркс резюмировал следующим образом: «Величие гегелевской “Феноменологии” и ее конечного продукта – диалектики негативности как движущего и творящего принципа – состоит в том, что Гегель представляет себе самосозидание человека как процесс, объективацию как потерю объекта, как экстериоризацию и трансценденцию этой экстериоризации[60]. Это означает, следовательно, что он постигает природу труда и понимает объективного человека, истинного, потому что реального, человека как результат его собственного труда» [177]. Таким образом, хотя Гегель и постиг труд как самоутверждающуюся сущность человека, однако «единственный труд, который Гегель знает и признает, – это абстрактный, умственный труд» [178].

Хотя язык Маркса (как это часто бывает) путан, а его изложение несколько бессистемно, именно здесь он наиболее полно и ясно изложил свой долг перед Гегелем и разногласия с ним. Гегель считал, что реальность – это Дух, реализующий себя. В этом процессе Дух порождает мир, который он сначала считал внешним; лишь позднее он осознал, что этот мир был его творением. Дух не был чем-то отдельным от этой производственной деятельности; он существовал только в ней и через нее. В начале этого процесса Дух не осознавал, что он экстериоризирует или отчуждает себя. Лишь постепенно Дух осознал, что мир не является для него внешним. Именно неспособность осознать это и стала для Гегеля отчуждением. Отчуждение прекратится, когда люди полностью осознают себя и поймут, что их окружение и их культура являются эманациями Духа. Свобода заключается в этом понимании, и свобода – цель истории. В широком смысле Маркс отказался от понятия Духа и оставил только конечные индивидуальные существа: таким образом, гегелевские отношения Духа к миру превратились в Марксово понятие отношений человека к его социальному бытию. Маркс заявил, что Гегель учитывал только умственную деятельность человека, то есть его идеи, и что они, хотя и важны, сами по себе недостаточны для объяснения социальных и культурных изменений.

Обращаясь к последней главе «Феноменологии», Маркс противопоставляет свой взгляд на человека как на объективное, естественное существо гегелевскому представлению о человеке как о самосознании. Если свести человека к самосознанию, возражал Маркс, то он сможет установить вне себя только абстрактные объекты, которые являются конструктами его разума. Эти объекты не имели бы самостоятельности по отношению к самосознанию человека. Взгляд Маркса на природу человека совершенно иной: «Когда реальный человек из плоти и крови, стоящий на твердой, круглой земле и вдыхающий и выдыхающий все силы природы, выставляет свои реальные объективные способности, в результате своей экстериоризации, как чуждые объекты, не сам этот процесс оказывается субъектом; это субъективность объективных способностей, действие которых должно быть, следовательно, объективным» [179]. Маркс называл свою точку зрения «натурализмом» или «гуманизмом» и отличал ее как от идеализма, так и от материализма, утверждая, что она объединяет то, что существенно как для идеализма, так и для материализма.

Вслед за этим Маркс написал два кратких параграфа (очень напоминающих предыдущий раздел о частной собственности и коммунизме) о значении натурализма и объективности. Природа, по мнению Маркса, означала все, что противостоит человеку, что дает ему простор для деятельности и удовлетворяет его потребности. Именно эти потребности и стремления и составляют природу человека. Маркс назвал свои взгляды «натурализмом», поскольку человек был ориентирован на природу и удовлетворял свои потребности в ней и через нее, но также, что более важно, потому что человек был частью природы. Таким образом, человек как активное природное существо был наделен определенными природными способностями, силами и движущими силами. Но являлся не менее ограниченным, зависимым, страдающим существом. Объекты его влечений не зависели от него, но он нуждался в них, чтобы удовлетворить себя и выразить свою объективную природу. Таким образом, «существо, не имеющее своей природы вне себя, не является природным существом и не имеет никакого отношения к миру природы» [180]. Маркс заключает: «Быть разумным значит страдать. Человек как объективное, чувствующее существо есть, следовательно, страдающее существо и, поскольку он есть существо, отзывающееся на свои страдания, страстное существо. Страсть – это способности человека, энергично стремящиеся к своему объекту» [181]. В этом были отголоски французских материалистов XVIII века, Гольбаха и Гельвеция, но главным источником идей и терминологии Маркса при обсуждении природы и объективности была «Философия будущего» Фейербаха [182].

После отступления касательно собственной концепции природы человека Маркс продолжил критику «Феноменологии», подчеркнув, что Гегель, похоже, приравнивал отчуждение к любой объективности и, таким образом, преодолевал отчуждение только в мысли: следствием было то, что для Гегеля человек являлся по-настоящему человечным только тогда, когда занимался философией, и что, например, наиболее подлинно религиозным человеком был философ религии[61]. Последние несколько страниц рукописи совершенно невнятны. Действительно, на протяжении всей этой части Маркс так мучительно боролся с диалектикой Гегеля, что современному читателю, должно быть, трудно уследить за аргументами. В той мере, в какой аргументы могут быть поняты, «здравый смысл» склонен согласиться с Марксом против Гегеля – хотя, конечно, это Гегель, преломленный через самого Маркса [183]. Однако следует помнить о густом идеалистическом тумане (созданном, в частности, учениками Гегеля), который Марксу следовало рассеять, чтобы прийти к какому-либо «эмпирическому» взгляду.

Сам Маркс не дал никакого заключения к «Парижским рукописям», и невозможно сделать его из столь разрозненной работы, включавшей в себя обсуждения экономики, социальной критики, философии, истории, логики, диалектики и метафизики. Хотя в каждом разделе доминировала отдельная тема, в какой-то степени все они рассматривались одинаково. Здесь впервые предстали вместе, если еще не объединились, три составных элемента мысли Маркса, которые Энгельс назвал немецкой идеалистической философией, французским социализмом и английской экономикой. Именно эти «Рукописи», прежде всего, переориентировали (по крайней мере, на Западе) интерпретацию Маркса – до такой степени, что их даже стали рассматривать как его главную работу. Они не были опубликованы до начала 1930-х годов и привлекли внимание общественности только после Второй мировой войны; некоторые аспекты «Рукописей» были вскоре ассимилированы с экзистенциализмом и гуманизмом, бывшими тогда в моде, и представляли собой более привлекательную основу для несталинского социализма, чем учебники по диалектическому материализму.

Если рассматривать эти «Рукописи» в их правильной перспективе, то они были для Маркса не более чем отправной точкой – первоначальным, буйным излиянием идей, которые должны были быть подхвачены и развиты в последующих экономических трудах, особенно в «Очерке критики политической экономии» (Grundrisse der Kritik der politischen Ökonomie) и в «Капитале». В поздних работах темы «Рукописей 1844 года», конечно, будут разрабатываться более системно, подробно и на гораздо более прочном экономическом и историческом фундаменте; но центральное вдохновение или видение должно было остаться неизменным: отчуждение человека в капиталистическом обществе и возможность его освобождения – управления собственной судьбой через коммунизм.

IV. Последние месяцы в Париже

Пока Маркс лихорадочно работал над «Рукописями» в Париже, Женни заново погружалась в провинциальную жизнь Трира. Она была рада воссоединиться с матерью, по которой так часто плакала во Франции; но благопристойная бедность, в которой вынуждены были жить Вестфалены, и нахлебничество ее бесхребетного брата Эдгара угнетали Женни. Ребенок, которому теперь была предоставлена кормилица, вскоре оказался в безопасности, и в письмах Женни к Марксу дочери были посвящены длинные абзацы любящих описаний. Когда ее старые друзья и знакомые приходили повидаться с ней и посмотреть на ребенка, она чувствовала себя так, как будто выдерживала судилище. Она, как могла, отбивалась от расспросов о том, какую именно работу Маркс получил в Париже. На самом деле она была полна опасений, о которых писала мужу: «Дорогой, я слишком беспокоюсь о нашем будущем, как в долгосрочной, так и в краткосрочной перспективе, и мне кажется, что буду наказана за мое нынешнее приподнятое настроение и буйство. Если можешь, пожалуйста, успокой мои страхи на этот счет. Люди слишком много говорят о надежном заработке. Тогда я отвечаю им румяными щеками, белым цветом кожи, бархатным плащом, шляпой с перьями и прекрасными лентами» [184].

Полная тревоги, она совершила трудную поездку к свекрови, чье отношение, как она с удивлением обнаружила, сильно изменилось после свадьбы. Мать Маркса и три его сестры, все еще жившие дома, приняли ее с распростертыми объятиями, и эту перемену она могла объяснить только впечатлением, которое произвели 1000 талеров, присланные Юнгом и привнесшие в их жизнь благополучие. Свое первое письмо Марксу она закончила восхитительным замечанием – к сожалению, мало кем услышанным – по поводу его стиля: «Пожалуйста, не пиши в таком горьком и раздраженном стиле!!! Пиши либо с фактами и точно, либо легко и с юмором. Пожалуйста, дорогой, пусть перо бежит по странице, и даже если оно иногда падает, спотыкается и вынуждает и предложение все это вытворять, все же пусть твои мысли стоят прямо, как гренадеры старой гвардии, непоколебимые и храбрые <…> Какое значение имеет то, что их мундир висит свободно и не так туго застегнут? Как красиво смотрится свободная, легкая форма на французских солдатах. Вспомните наших искушенных пруссаков – разве тут не вздрогнешь? Так что пусть причастия бегут и ставят слова там, где им самим хочется. Этой расе воинов не следует маршировать слишком часто. А твои войска маршируют? Удачи их генералу, мой черный господин. Всего хорошего, дорогой, мое сердце и моя жизнь» [185].

Однако более позднее письмо (написанное из Трира, который внезапно лихорадило от наплыва почти миллиона паломников, желающих увидеть плащаницу) было более тревожным: Женни не терпелось вернуться в Париж, чтобы Маркс не сбился с пути под влиянием городских соблазнов; в то же время она боялась – и события подтвердили ее правоту, – что вскоре после ее возвращения на свет появится второй ребенок. «Пусть казна сейчас полна, – писала она, – но подумай, как легко она снова опустеет и как трудно ее наполнить!» [186] Она вернулась в Париж в сентябре 1844 года с кормилицей и c четырехзубым ребенком и обнаружила, что Маркс только что завязал самую важную дружбу в своей жизни – дружбу с Фридрихом Энгельсом.

Энгельс был на два года моложе Маркса, он родился 28 ноября 1820 года, старший ребенок в семье богатых промышленников в Бармене (сейчас он называется Вупперталь), в нескольких километрах к востоку от Дюссельдорфа, недалеко от Рура. Его прадед основал кружевную фабрику, процветающую достаточно, чтобы семья могла претендовать на собственный герб. Фридрих Энгельс-старший диверсифицировал бизнес, объединившись с Петером Эрменом и основав обширное хлопкопрядильное предприятие в Бармене и Манчестере. Мать Энгельса происходила из семьи голландских школьных учителей. Бизнес и церковь были двумя столпами семьи Энгельса, и Энгельс-старший ожидал, что его сын примет близко к сердцу и то и другое. Юный Энгельс отлично учился в школе, имея особенные способности к языкам; но ушел из нее до окончания последнего класса и поступил на фабрику отца, чтобы получить практический опыт. Однако все свободное время он посвящал написанию большого количества стихов – даже больше, чем Маркс, – и к тому времени, когда в 1838 году его отправили в Бремен для приобретения дальнейшего делового опыта, на его счету уже имелось несколько небольших анонимных публикаций. Хотя его поселили в семье священнослужителя, атмосфера в Бремене сильно отличалась от библейской, пуританской и непримиримой формы христианства, которой была подчинена его семья в Пруссии.

В течение трех лет жизни в Бремене он изо всех сил старался избавиться от своего фундаменталистского воспитания, особенно от понятия предопределенности [187]. «Жизнь Иисуса» Штрауса произвела на него сильное впечатление, и через Шлейермахера он быстро перешел к младогегельянству. Берлин являлся идеальным местом для реализации его литературных интересов, и он с готовностью прошел военную службу – в качестве артиллериста в казармах на окраине столицы, прибыв туда через несколько месяцев после отъезда Маркса. Он быстро сблизился с Freien, написал яркий памфлет против Шеллинга и статью для Rheinische Zeitung. Когда закончился год службы в армии, отец отправил его на работу в манчестерское отделение фирмы. По пути он проехал через Рейнскую область, имел продолжительную встречу с Гессом, с которой вышел «революционером первого класса» [188]. Он также обратился к редактору Rheinische Zeitung: Маркс, однако, принял Энгельса «холодно», увидев в нем эмиссара Freien, с которыми только что разорвал все контакты [189].

В Манчестере Энгельс писал для New Moral World[62] Роберта Оуэна[63] и познакомился с несколькими ведущими чартистами, в частности с Джорджем Джулианом Харни. Из Манчестера он также продолжал писать для Rheinische Zeitung и отправил две статьи в Deutsch-Französische Jahrbücher: критику «Прошлого и настоящего» Карлайла и эссе под названием «Наброски к критике политической экономии» [190]. Резкое и ясное предсказание грядущей гибели капитализма, описанное в этой работе, заставило Маркса пересмотреть свое мнение об Энгельсе, с которым он начал переписываться. Уже сейчас, наблюдая за условиями в Манчестере, Энгельс начал собирать материал для своего шедевра «Положение рабочего класса в Англии» (Die Lage der arbeitenden Klasse in England), вероятно, самой ожесточенной критики раннего капитализма из всех когда-либо написанных [191].

В конце августа 1844 года Энгельс проезжал через Париж, возвращаясь в Германию. Его историческая встреча с Марксом произошла 28 августа в Café de la Regence, одном из самых известных парижских кафе того времени, среди посетителей которого были Вольтер, Бенджамин Франклин, Дидро, Гримм, Луи-Наполеон, Сент-Бёв и Мюссе [192]. После продолжительного разговора они решили провести следующие десять дней в обществе друг друга на улице Вано. «Наше полное согласие во всех теоретических областях стало очевидным, – писал Энгельс, – и с этого времени началась наша совместная работа» [193]. В конце жизни, оглядываясь на это сотрудничество, Энгельс резюмировал: «Как до, так и во время моего 40-летнего сотрудничества с Марксом я имел определенную самостоятельную долю в закладке основ теории и особенно в ее разработке. Но большая часть ее ведущих базовых принципов, особенно в области экономики и истории, и прежде всего их окончательная язвительная формулировка, принадлежат Марксу. При всем моем вкладе – во всяком случае, за исключением моей работы в нескольких специальных областях – Маркс вполне мог бы обойтись и без меня. Того, чего добился Маркс, я бы не достиг. Маркс стоял выше, видел дальше, смотрел шире и быстрее, чем все мы. Маркс был гением; мы, остальные, были в лучшем случае талантливы. Без него теория далеко не стала бы такой, какой она является сегодня. Поэтому она по праву носит его имя» [194].

Вероятно, этот отрывок точно отражает их дальнейшие отношения – хотя очевидно, что Энгельс был незаменим для Маркса в финансовом отношении. Но что касается теории, то утверждается (и с большим основанием), что за 13 лет, на которые он пережил своего друга, Энгельс сумел – в своих слишком ясных разъяснениях – убрать бóльшую часть тонкостей из идей Маркса [195]. Тем не менее в конце лета 1844 года Энгельс, с его практическим опытом капитализма, принес Марксу больше, чем получил.

Так началась дружба, которая закончилась только со смертью Маркса. Схожее происхождение из уютных домов среднего класса, юношеское увлечение поэзией и переход от младогегельянского либерализма к радикальной политике – у Маркса и Энгельса было достаточно общего опыта, чтобы сформировать основу для прочной дружбы. Но то была дружба, в которой было больше контрастов, чем сходства: сильная сторона Маркса заключалась в его способности к абстракции. Он досконально усвоил гегелевский метод, и его диалектический подход сумел соединить элементы в тонкий синтез. Пока Маркс изучал Гегеля, Энгельс набирался практического опыта и делал наблюдения как профессиональный предприниматель; всегда скорый на синтез, он мог писать быстро и ясно, но иногда с догматизмом, чуждым даже Марксу. Их жизненные стили также сильно отличались. Энгельс был неизменно безукоризненно одет, его кабинет был неизменно опрятен, он был точен, деловит и ответственен в денежных вопросах. Маркс небрежно относился к одежде, в его кабинете царил беспорядок, и он не имел ни малейшего представления о том, как распоряжаться деньгами. Кроме того, Маркс был совершенно определенно семейным человеком, о чем бы он иногда ни сожалел; Энгельс же был большим бабником и, хотя и был способен на долгую привязанность, всегда отказывался от брака.

В течение первых десяти дней совместной работы они решили обнародовать свою новую согласованную точку зрения с помощью памфлета, в котором окончательно разоблачили Бруно Бауэра. Юнг особенно настоятельно просил Маркса выступить против Бауэра, а Маркс уже объявил в предисловии к «Парижским рукописям» о своем намерении разобраться с «критической критикой», которую Бауэр распространял в недавно основанном журнале Allgemeine Literatur-Zeitung[64]. Энгельс написал 15 страниц, которые, по его замыслу, должны были стать его половиной памфлета, и уехал вместе с Гессом в Рейнланд, где быстро рос интерес к коммунизму. Маркс взялся за написание своего материала до конца ноября и (как обычно) вскоре обнаружил, что «памфлет» вырос до книги объемом почти 300 страниц, которая была опубликована в феврале 1845 года под ироничным названием (со ссылкой на братьев Бауэр) «Святое семейство» (Die heilige Familie) [196].

Современный читатель, вероятно, разделит мнение Энгельса, высказанное им при знакомстве с объемом книги: «Насмешка, которой мы награждаем Allgemeine Literatur-Zeitung, резко контрастирует с тем значительным количеством страниц, которые мы посвящаем ее критике» [197]. Книга была чрезвычайно дискурсивной, представляя собой критику случайных статей в Allgemeine Literatur-Zeitung. Бóльшая часть нападок Маркса состояла из придирок и намеренных искажений, которые доводили аргументы оппонентов до абсурда. Подобный подход был особенно моден в то время, и, что еще важнее, он был направлен именно на те эзотерические круги, которые были способны понять некоторые довольно барочные моменты. На самом деле в ней было мало того, что представляло постоянный интерес. Особенно это касается двух длинных разделов, посвященных комментариям последователей Бауэра к огромному готическому роману Эжена Сю «Парижские тайны». В этих комментариях была предпринята попытка показать в гегелевской манере, что в романе Сю содержится ключ к «тайнам» современного общества. Маркс подверг подробной критике как эту испаряющуюся интерпретацию, так и морализаторский тон самого романиста. Три раздела книги, представляющие настоящий интерес, – это ответы Маркса на нападки Бауэра на Прудона, на роль масс в истории и на материализм.

Маркс высоко оценил Прудона как первого мыслителя, который поставил под сомнение существование частной собственности и продемонстрировал бесчеловечные последствия ее существования для общества. Затем он кратко изложил собственный взгляд на отношения между частной собственностью и пролетариатом: «Класс собственников и класс пролетариата представляют собой одну и ту же человеческую самоотчужденность. Но первый класс находит в этом самоотчуждении свое подтверждение и свое благо, собственную силу: в нем есть подобие человеческого существования. Класс пролетариата чувствует себя уничтоженным в своем самоотчуждении; он видит в нем свое бессилие и реальность бесчеловечного существования. Пролетариат исполняет приговор, который вынесла себе частная собственность, породив пролетариат, так же как он исполняет приговор, который вынес себе наемный труд, породив богатство для других и несчастье для себя. Когда пролетариат побеждает, он ни в коем случае не становится абсолютной стороной общества, ибо он побеждает, лишь упраздняя себя и свою противоположность. Тогда пролетариат исчезает, как и его противоположность, определяющая его, – частная собственность» [198].

Отвечая на критику, что социалистические писатели, приписывая пролетариату эту историческую роль, как бы считают его богом, Маркс продолжал: «Вопрос не в том, что тот или иной пролетарий или даже весь пролетариат в данный момент считает своей целью. Вопрос в том, что представляет собой пролетариат и что, исходя из этой сути, он будет вынужден делать. Его цель и историческое действие бесповоротно и очевидно проявляются как в его жизненной ситуации, так и во всей организации современного буржуазного общества» [199].

Бауэр хотел отделить свою философию от народных масс и считал, что действующей силой в обществе является идея персонифицированной истории. Взгляд Маркса противоположен: «История <…> не использует человека для достижения своих целей, как если бы это был конкретный человек: это просто деятельность человека, преследующего свои цели» [200]. Или еще: «Идеи никогда не выходят за пределы сложившейся ситуации, они выходят только за пределы идей сложившейся ситуации. Идеи не могут достичь абсолютно ничего. Чтобы стать реальностью, идеи требуют людей, применяющих практическую силу» [201]. По мнению Бауэра, идеи интеллектуальной элиты находились под угрозой контакта с народом, и он считал, что идеи Французской революции загрязнены энтузиазмом масс. Для Маркса, впрочем, эти идеи не проникли в массы в достаточной степени, и буржуазия, следовательно, смогла обратить Французскую революцию себе на пользу. Бауэр много говорил о «правах человека», воплощенных в идеях Французской революции, но Маркс, продолжая тему своего «Еврейского вопроса», заявил, что на самом деле освободился лишь безжалостный эгоизм. В вопросе о значении французского материализма Маркс также не соглашался с Бауэром, считавшим, что материалистическое движение во Франции прямо наследует метафизическому монизму[65] Спинозы. Маркс хотел подчеркнуть антиметафизические гуманистические аспекты французских материалистов, таких как Гельвеций и Гольбах. Он проследил влияние на социализм и коммунизм материалистической доктрины социальных философов XVIII века:

«Если человек черпает все свои знания, ощущения и т. д. из мира чувств и опыта[66], приобретенного в нем, то эмпирический мир должен быть устроен так, чтобы в нем человек переживал и привыкал к тому, что действительно является человеческим, и осознавал себя как человека. Если правильно понятый интерес является принципом всей морали, то частный интерес человека должен совпадать с интересами человечества. Если человек несвободен в материалистическом смысле, то есть свободен не через отрицательную силу избегать того или иного, а через положительную силу утверждать свою истинную индивидуальность, то преступление должно наказываться не в отдельности, а должен быть уничтожен антисоциальный источник преступления, и каждому человеку должна быть предоставлена социальная сфера для жизненного проявления его существа. Если человека формирует его окружение, его окружение должно стать человеческим. Если человек социален по своей природе, то он разовьет свою истинную природу только в обществе, и сила его природы должна измеряться не силой отдельных индивидуумов, а мощью общества» [202].

«Святое семейство» мало читали сразу после публикации, и, конечно, оно не входило в число основных работ Маркса. Но некоторые из тем того, что впоследствии стало «материалистической концепцией истории», появились здесь впервые, и Маркс, перечитав книгу через 12 лет, прокомментировал: «Я был приятно удивлен, обнаружив, что нам не нужно стыдиться нашей работы, хотя культ Фейербаха кажется мне очень забавным» [203]. Перед публикацией «Святого семейства» Марксу пришлось покинуть Париж. Прусское правительство стало более настойчивым в своих жалобах на Vorwärts, и даже Луи-Филипп, как говорят, заметил: «Мы должны очистить Париж от немецких философов!» 25 января 1845 года министр внутренних дел Гизо запретил Vorwärts и издал приказ о высылке его ведущих сотрудников, включая Маркса, Гейне и Руге. Марксу понадобилось чуть больше отведенных ему 24 часов, и 2 февраля он уехал в Льеж и Брюссель, прихватив с собой Генриха Бюргерса, молодого радикального журналиста из числа сотрудников Vorwärts. В течение всего путешествия они поддерживали настроение, распевая песни. Женни распродала мебель и часть белья, осталась на две ночи у Гервегов и через несколько дней последовала за Марксом в Брюссель.

3. Брюссель

Когда весной 1845 года мы снова встретились, на этот раз в Брюсселе, Маркс уже продвинулся к основным положениям своей материалистической теории истории. Теперь мы занялись разработкой вновь обретенной теории в самых разных направлениях.

Фридрих Энгельс. История Союза коммунистов

I. Материалистическое понимание истории

На ближайшие три года домом Маркса стал Брюссель – во многом провинциальный город, столица быстро развивающейся индустриальной страны, получившей независимость только в 1830 году, с католическо-консервативным правительством и активной либеральной оппозицией. Бельгия была чем-то вроде политического убежища, в ней царила гораздо большая свобода слова, чем в любой другой европейской стране. Маркс приехал со списком указаний от Женни: детская комната и его кабинет должны быть «очень просто обставлены»; кухню не нужно обставлять вообще, Женни сама купит посуду, а также постельное белье. «Остальное я оставляю на усмотрение моего благородного покровителя; единственная моя просьба – уделить особое внимание некоторым шкафам; они играют важную роль в жизни хозяйки дома и являются чрезвычайно ценными предметами, которые никогда нельзя упускать из виду. Как лучше всего хранить книги? Аминь!» [1] Поначалу найти подходящее жилье не удавалось. Женни приехала примерно через десять дней после Маркса, и семья в течение месяца жила в пансионе Bois Sauvage. Затем они переехали в старое жилье Фрейлиграта[67], который уезжал в Швейцарию. Наконец в мае сняли небольшой террасный дом на улице Альянса во фламандском районе на восточной окраине города, где прожили больше года.

По прибытии в Брюссель выяснилось, что Женни беременна, и мать прислала ей собственную служанку, Елену Демут, практичную барышню, дочь пекаря из деревни под Триром, которой тогда было 25 лет. В семье Вестфален она росла с 11–12 лет, и ей предстояло стать постоянной, хотя и редко упоминаемой в литературе помощницей семьи до самой смерти Маркса [2]. Поначалу Маркс столкнулся с трудностями при получении вида на жительство: бельгийские власти опасались, что он организует еще одну версию Vorwärts. Также оказывала давление прусская полиция. Марксу пришлось предъявить властям подписанный им контракт на издание книги «Экономика и политика» и заявить, что в ожидании гонораров он живет на деньги жены. Только после подписания обещания воздерживаться от любой политической деятельности он получил разрешение остаться. В октябре 1845 года Маркс задумался об эмиграции в Соединенные Штаты и даже обратился к мэру Трира за разрешением. Поскольку прусская полиция продолжала требовать его выдачи, Маркс отказался от прусского гражданства в декабре 1845 года.

Тем не менее годы, проведенные в Брюсселе, были, вероятно, самыми счастливыми в жизни семьи Маркса. У семьи был стабильный источник дохода от продажи мебели и белья в Париже и аванса в 1500 франков, который Маркс получил за свою готовящуюся к изданию книгу. Кроме того, узнав о его высылке из Парижа, Энгельс вместе с Гессом и Юнгом организовали для него подписку, «чтобы распределить ваши дополнительные расходы между всеми нами коммунистически» [3]. Этот призыв принес почти 1000 франков, в основном от друзей из Рейнской области, и Энгельс также предоставил в распоряжение Маркса гонорары от его книги «Положение рабочих классов в Англии». Когда Энгельс переехал в Брюссель, он снял дом по соседству с семьей Маркса, а вскоре по соседству с Энгельсом поселились Гесс и его жена Сибилла. Сибилла выполняла роль тетушки для детей Маркса. У них был приятный круг друзей, включая поэта Фердинанда Фрейлиграта и журналиста-социалиста Карла Гейнцена, и Женни с удовольствием вспоминала вечера, проведенные в светских кафе города [4]. Йозеф Вейдемейер, артиллерийский офицер с социалистическими взглядами, который стал другом Маркса на всю жизнь, описывал одну из их прогулок в начале 1846 года: «Дабы увенчать наше безрассудство, Маркс, Вейтлинг, шурин Маркса и я провели ночь за игрой в карты. Первым устал Вейтлинг. Маркс и я провели несколько часов на диване, а на следующий день в компании его жены и шурина мы бродяжничали самым приятным образом, какой только можно себе представить. Рано утром мы отправились в кафе, затем на поезде поехали в Виллеворде, соседнюю деревню, где пообедали. Мы прекрасно повеселились и вернулись на последнем поезде» [5].

Такие вылазки служили отдыхом после длительных периодов интенсивной интеллектуальной деятельности. В день своего отъезда из Парижа Маркс подписал договор с Карлом Леске, прогрессивным дармштадтским издателем, на книгу под названием «Критика экономики и политики», которую следовало закончить к лету 1845 года. Экономическая часть, без сомнения, заключалась бы в переработке «Парижских рукописей». Маркс набросал оглавление для политической части, в котором видно, что он намеревался продолжить темы своей критики гегелевской философии права и идей из его работы о еврейском вопросе. Идея была в том, чтобы представить подробную критику институтов либерального государства, рассматриваемых как этап, ведущий к отмене как государства, так и гражданского общества [6]. Энгельс убеждал Маркса – еще до того, как он покинул Париж, – закончить книгу, поскольку «умы людей созрели, и надо ковать железо, пока горячо» [7]. Маркс получил много писем с запросами и ободрениями, и Энгельс даже объявил в New Moral World, что работа уже в печати [8]. Энгельс, находившийся тогда в доме своих родителей в Бармене, заканчивал работу над «Положением рабочего класса в Англии» и был в тесном контакте с рейнландскими социалистами. Он организовывал постоянный поток издательских проектов. В двух из них Маркс согласился сотрудничать: во-первых, нужно было осуществить критический анализ Фридриха Листа в роли главного сторонника защитных тарифов как средства обеспечения экономического развития Германии; во-вторых, готовилась серия переводов социалистов-утопистов с критическими предисловиями, начиная с Фурье, Оуэна, Морелли и последователей Сен-Симона. Но ни один из этих проектов ни к чему не привел. Но Маркса нельзя было торопить; и в течение первых нескольких месяцев в Брюсселе он с головой окунулся в муниципальную библиотеку, читая там книги на французском языке по экономическим и социальным проблемам и стремясь более полно понять устройство буржуазного общества, а также факторы, определявшие общий исторический процесс, и возможности пролетарской эмансипации.

Энгельс позже сказал, что, когда он переехал в Брюссель в начале апреля, Маркс «уже отошел от этих принципов [то есть «что политику и ее историю следует объяснять исходя из экономических условий и их эволюции, а не наоборот»] к основным аспектам его материалистической теории истории» [9]; а в предисловии к английскому изданию «Манифеста коммунистической партии» он писал, что Маркс уже разработал свою теорию весной 1845 года «и изложил это передо мной в выражениях, почти столь же ясных, как те, в которых я изложил это здесь» [10]. Единственным произведением Маркса, сохранившимся с этого периода, являются знаменитые 11 тезисов о Фейербахе, справедливо названные Энгельсом «первым документом, в котором содержится блестящее видение нового мира» [11]. С первого прочтения Фейербаха в начале 1840-х годов Маркс никогда не был полностью некритичен; но как в «Парижских рукописях», так и в «Святом семействе» Маркс не находил ничего, кроме похвалы «реальному гуманизму» Фейербаха. Теперь Маркса стали слишком часто воспринимать простым последователем Фейербаха, от чьих статичных и неисторических взглядов Маркс неизбежно должен был отойти из-за растущего внимания, которое уделял экономике. В «Тезисах о Фейербахе» (Thesen über Feuerbach) Маркс дал очень краткий очерк идей, которые он и Энгельс развили несколько месяцев спустя в «Немецкой идеологии». По любым меркам «Немецкая идеология» является одной из главных работ Маркса. В ней, критикуя Фейербаха, самого «светского» из младогегельянцев, он и Энгельс завершили «сведение счетов с нашим прежним философским сознанием» [12], процесс, который продолжался со времени докторской диссертации 1841 года.

Первый тезис содержал суть критики Марксом материализма Фейербаха: «Главный недостаток всего существовавшего до сих пор материализма (включая материализм Фейербаха) состоит в том, что вещи, реальность, чувственность понимаются только в форме объекта или созерцания, но не как чувственная человеческая деятельность, практика, а не субъективно» [13]. Во втором тезисе Маркс изложил свои идеи о единстве теории и практики: «Вопрос о том, может ли объективная истина быть достигнута человеческим мышлением, является вопросом не теории, а практики[68]. Человек должен доказать истину, то есть реальность и силу, односторонность своего мышления на практике. Спор о реальности или нереальности мышления, изолированного от практики, является чисто схоластическим вопросом» [14]. И в третьем тезисе Маркс указал на недостатки французских материалистов предыдущего столетия, которые не осознавали, что их мышление в такой же степени являлось частью исторического процесса, как и чье-либо другое: «Материалистическая доктрина об изменении обстоятельств и воспитании забывает, что обстоятельства меняются людьми и что важно воспитывать самого воспитателя. Следовательно, эта доктрина должна делить общество на две части, одна из которых выше общества» [15]. Затем Маркс заявил, что Фейербах был прав, сводя религию к ее светской основе, но не смог объяснить существование религии, и оно «может быть объяснено только расколом и противоречием внутри этой светской основы. Следовательно, последнее само по себе должно быть как понято в его противоречии, так и революционизировано на практике» [16]. Последний и наиболее известный тезис гласил: «Философы всего лишь по-разному истолковывали мир, смысл же в том, чтобы его изменить» [17].

В течение трех месяцев после приезда Энгельса он и Маркс «приступили к задаче разработки недавно полученной теории в самых разных направлениях» [18]. Для Энгельса это приняло форму крупномасштабной истории английского общества, а для Маркса – его критики экономики и политики. В июле 1845 года они оба предприняли полуторамесячную поездку в Англию. Согласно последующему письму Маркса своему издателю, это путешествие было предпринято исключительно в целях исследований, необходимых для его книги [19]. Бóльшую часть времени они провели в Манчестере, читая в библиотеке экономические труды таких авторов, как Петти, Тук, Купер, Томсон и Коббетт. Много позже Энгельс все еще с удовольствием вспоминал «маленькую нишу и четырехгранный письменный стол, за которым мы сидели 24 года назад. Мне очень нравится это место: из-за витражей там всегда кажется хорошо и солнечно» [20]. По возвращении Маркс и Энгельс пробыли несколько дней в Лондоне, где встретились с лидером чартистов Джорджем Джулианом Харни, редактором самой влиятельной газеты рабочего класса The Northern Star[69]. Энгельс также познакомил Маркса с лидерами немецких рабочих организаций в Лондоне – людьми, которые должны были стать центром внимания Маркса в следующем году, – и вместе они посетили встречу лидеров различных национальных групп, на которой обсуждался вопрос о создании какой-либо формы международной демократической ассоциации. Так возникла организация Братские демократы (Fraternal Democrats)[70] в сентябре 1845 года [21].

Пока Маркс был в отъезде в Англии, Женни на два месяца поехала погостить к своей матери в Трир. Их вторая дочь, Лаура, должна была родиться в конце сентября, и Женни продлила свое пребывание там как можно дольше, чтобы составить компанию одинокой матери. Она написала Марксу по его возвращении из Англии:

«Придется обойтись маленьким домиком. В любом случае зимой много места не нужно. Когда я закончу большие дела на верхнем этаже, я снова перееду вниз. Тогда ты можешь спать в своем нынешнем кабинете и установить палатку в большой гостиной. Это прекрасно. Тогда детский шум внизу будет заглушен. Наверху вас никто не потревожит, я могу присоединиться к вам в спокойные моменты, и мы сможем поддерживать в комнате хоть какой-то порядок. В любом случае в помещении как можно скорее должна быть установлена хорошая плита с принадлежностями. Это забота Брайера [22], поскольку никто не арендует помещение, которое невозможно отапливать <…> Обо всем остальном я позабочусь позже…» [23]

По возвращении из Англии социально-экономические исследования Маркса были прерваны его решением оформить решительную критику младогегельянцев. В объяснительном письме Леске он писал: «Мне показалось очень важным, чтобы работа, полемизирующая с немецкой философией и нынешним немецким социализмом, предшествовала моему позитивному построению. Это необходимо для того, чтобы подготовить общественность к точке зрения моей экономической теории, которая диаметрально противоположна предыдущему немецкому интеллектуальному подходу» [24]. «Святое семейство» не достигло этого: оно было написано до того, как Маркс разработал свой систематически материалистический подход к истории. Далее, Бауэр опубликовал ответ «Святому семейству», в котором Маркс и Энгельс названы «фейербаховскими догматиками» [25]; а в ноябре 1844 года другой молодой гегельянец, Макс Штирнер, опубликовал «Единственное и присущее ему», анархо-экзистенциалистскую работу необычайной силы и очарования, в которой клеймились все силы, угнетающие человечество, будь то религия, либерализм или социализм, как иллюзии, от которых люди должны освободиться, отказавшись от любой формы самопожертвования и предаваясь сознательному эгоизму [26]. И Маркс, и Энгельс, естественно, стали объектом резкой критики со стороны Штирнера как коммунистические ученики Фейербаха. Таким образом, «Немецкая идеология»[71] была задумана прежде всего как работа, призванная прояснить разногласия между Марксом, Энгельсом и Фейербахом, а также наконец разобраться с последними проявлениями младогегельянского идеализма, «чистой критикой» Бауэра и эгоизмом Штирнера.

Книга была начата в конце сентября 1845 года с пространной критики Фейербаха – «единственного, кто, по крайней мере, добился некоторого прогресса» [27], – в которую должны были быть включены критические замечания Бауэра и Штирнера. К апрелю 1846 года эти критические замечания выросли до размеров отдельной большой книги, которая была подготовлена к публикации и вывезена в Германию Вейдемейером, гостившим в семье Маркс первые несколько месяцев 1846 года. Раздел о Фейербахе, однако, остался незаконченным и, по сути, содержал очень мало информации о нем самом. Второй том был посвящен текущим социалистическим тенденциям в Германии. В нем было всего около ста страниц, и работа над рукописью прекратилась в августе 1846 года [28].

Безусловно, наиболее важной частью «Немецкой идеологии» является незаконченный раздел о Фейербахе. Маркс и Энгельс начали с того, что высмеяли философские притязания младогегельянцев, которые они назвали «разложением Абсолютного Духа» и охарактеризовали следующим образом: «Во всеобщем хаосе могущественные империи возникали только для того, чтобы встретить немедленную гибель, герои появлялись на мгновение лишь для того, чтобы быть отброшенными обратно в безвестность более смелыми и сильными соперниками. Это была революция, по сравнению с которой революция Французская являлась детской забавой, мировая борьба, по сравнению с которой борьба диадохов – пустяк. Принципы вытесняли друг друга, герои разума свергали друг друга с неслыханной быстротой, и за три года (1842–1845) в Германии было уничтожено больше прошлого, чем в любое другое время за три столетия. Предполагается, что все это имело место в царстве чистой мысли» [29]. Затем основная часть раздела дробится на три части: общее изложение исторического и материалистического подхода (отличия от подхода младогегельянцев), исторический анализ, использующий этот метод, и описание нынешнего состояния общества и его ближайшего будущего – коммунистической революции. Маркс и Энгельс начали с изложения своей общей позиции, которая заслуживает пространной цитаты, поскольку является первым кратким изложением исторического материализма:

«Предпосылки, с которых мы начинаем, – не произвольные, это не догмы, а реальные предпосылки, абстрагироваться от которых можно только в воображении. Мы начинаем с реальных отдельных людей, их деятельности и материальных условий, в которых они живут, как уже существующих, так и тех, которые порождены их деятельностью. Таким образом, эти предпосылки могут быть проверены сугубо эмпирическим путем.

Первой предпосылкой всей человеческой истории является, разумеется, существование живых людей. Следовательно, первый факт, который необходимо установить – это физическая организация таких индивидуумов и их последующее отношение к остальной природе <…>

Людей можно отличить от животных по сознанию, религии или чему угодно еще, что вам по душе. Они сами начинают отличать себя от животных, едва только начинают производить средства к существованию: данный шаг обусловлен их физической организацией. Производя средства к существованию, люди косвенно производят свою реальную материальную жизнь.

Способ, которым люди производят свои средства к существованию, зависит, прежде всего, от природы реальных средств к существованию, которые они находят в наличии и должны воспроизводить. Этот способ производства не следует рассматривать просто как воспроизводство физического существования индивидов. Скорее это определенная форма деятельности этих индивидов, определенная форма выражения их жизни, определенный образ жизни с их стороны. Как индивиды выражают свою жизнь, такими они и являются. Следовательно, то, чем они являются, совпадает с их производством, как с тем, что они производят, так и с тем, как они производят. Природа индивидов, таким образом, зависит от материальных условий, определяющих их производство» [30].

Далее Маркс и Энгельс утверждали, что «насколько развиты производительные силы нации, наиболее наглядно показывает степень, до которой было доведено разделение труда» [31]. Они показали, как разделение труда привело к отделению города от деревни, а затем к отделению промышленного от сельскохозяйственного производства и т. п. Затем они обобщили различные стадии собственности, которые соответствовали стадиям разделения труда: племенная собственность, общинная и государственная собственность, феодальная или поместная собственность. Маркс и Энгельс резюмировали свои выводы следующим образом: «Следовательно, факт заключается в том, что определенные индивиды, определенным образом продуктивно активные, вступают в определенные социальные и политические отношения. Эмпирическое наблюдение должно в каждом отдельном случае выявлять опытным путем, без какой-либо мистификации и спекуляций, связь социальной и политической структуры с производством. Социальная структура и государство постоянно развиваются в результате жизненного процесса определенных индивидов, но индивидов не таких, какими они могут казаться в их собственном воображении или воображении других людей, а таких, какие они есть на самом деле, то есть поскольку они действуют, производят материально и работают в определенных материальных пределах, предпосылках и условиях, независимых от их воли» [32]. Затем Маркс и Энгельс повторили свой общий подход, заявив, что «не сознание определяет жизнь, но жизнь определяет сознание» [33], и показали, как разделение труда, ведущее к частной собственности, породило социальное неравенство, классовую борьбу и возведение политических структур:

«Именно из этого противоречия между интересами индивида и общества последнее принимает самостоятельную форму как государство, оторванное от реальных интересов индивидов и общества, и в то же время как иллюзорная общественная жизнь, всегда основанная, однако, на реальных связях, существующих в каждой семье и племенном конгломерате – таких, как плоть и кровь, язык, разделение труда в более широком масштабе и прочие интересы – и особенно, как мы подробнее остановимся позже, на классах, уже определенных разделением труда, которые выделяются в каждой такой массе людей и из которых один господствует над всеми остальными. Из этого следует, что борьба внутри государства, борьба между демократией, аристократией и монархией, борьба за избирательные права и т. д. – это всего лишь иллюзорные формы, в которых ведется реальная борьба различных классов друг с другом» [34].

После Маркс и Энгельс подняли вопрос о «предпосылках» и повторили свою критику младогегельянцев, которые считали, что философские идеи сами по себе приводят к революциям. «Эти условия жизни, с которыми сталкиваются разные поколения, также решают, будут ли периодически повторяющиеся революционные потрясения достаточно сильными, чтобы ниспровергнуть основы всей существующей системы. И если эти материальные элементы полной революции отсутствуют (а именно, с одной стороны, существующие производительные силы, с другой – формирование революционной массы, которая восстает не только против отдельных условий существования общества до тех пор, но и против самого “производства жизни” до тех пор, “тотальной активности”, на которой оно основано), то, что касается практического развития, как доказывает история коммунизма, абсолютно несущественно, высказывалась ли идея этой революции уже сто раз» [35].

Развивая идеи из «Тезисов»[72] Маркса, текст продолжался отрывком, специально посвященным Фейербаху. Взяв в качестве примера вишневое дерево (импортированное в Европу по коммерческим соображениям), Маркс и Энгельс указали, что растущее число объектов не может быть постигнуто простым «наблюдением», а должно быть понято как результат общественного развития, промышленности и торговли. Однако у Фейербаха «поскольку он материалист, он не имеет дела с историей, и поскольку он рассматривает историю, он не материалист» [36]. Потому что никакие идеи не могут претендовать на вечную, объективную значимость. Они менялись в соответствии с меняющимися социально-экономическими отношениями, и заметно, что «идеи правящего класса в каждую эпоху являются господствующими идеями» [37]. Далее следовал пространный раздел о разделении труда, особенно в Средние века, и переходе к капитализму; затем раздел о влиянии разделения труда на эволюционирующие формы государства, правовую систему и отношения собственности. Заключительный раздел был посвящен коммунизму. «Коммунизм, – как уже говорилось, – для нас не является положением вещей, которое должно быть установлено, идеалом, к которому реальность должна будет приспособиться. Мы называем коммунизм реальным движением, которое отменяет нынешнее положение вещей» [38]. Это «реальное движение» отличалось от всех предыдущих движений тем, что «оно переворачивает основы всех прежних производственных отношений и общения и впервые сознательно рассматривает все естественные предпосылки как творения существовавших до сих пор людей, лишает их естественного характера и подчиняет их власти объединенных индивидов.

Следовательно, его организация является по существу экономической, материальным производством условий этого единства; она превращает существующие условия в условия единства. Реальность, которую порождает коммунизм, как раз и есть истинная основа для того, чтобы сделать невозможным существование чего-либо независимо от индивидов, поскольку реальность является лишь продуктом предшествующего общения самих индивидов» [39]. Ключевым фактором в установлении коммунизма была отмена разделения труда. Но единственный пример, который Маркс привел здесь, был взят из сельской общины:

«…В коммунистическом обществе, где никто не ограничен исключительным кругом деятельности, а каждый может совершенствоваться в любой отрасли, общество регулирует все производство и именно поэтому создает для меня возможность делать сегодня одно, а завтра – другое, утром охотиться, после полудня ловить рыбу, вечером заниматься скотоводством, после ужина предаваться критике, – как моей душе угодно, – не делая меня, в силу этого, охотником, рыбаком, пастухом или критиком. Эта фиксация социальной активности, это объединение того, что мы сами производим, в объективную силу над нами, выходящую из-под нашего контроля, разрушающую наши ожидания, сводящую на нет наши расчеты, является одним из главных факторов исторического развития вплоть до настоящего времени»[73] [40].

По крайней мере, средства достижения цели были ясны. Раздел заканчивался словами: «Если пролетарии хотят самоутвердиться как личности, им придется отменить само условие своего существования до сих пор (которое, более того, было условием всего общества до настоящего времени), а именно труд. Таким образом, они оказываются прямо противоположными той форме, в которой до сих пор индивиды, из которых состоит общество, давали коллективное выражение себе, то есть государству. Следовательно, чтобы заявить о себе как о личностях, они должны свергнуть государство» [41].

Раздел «Немецкой идеологии», посвященный Бруно Бауэру, очень краток: Маркс уже подробно рассматривал идеи Бауэра в «Святом семействе» и ограничился здесь повторением на нескольких страницах полной бесплодности «критической критики» и полемикой с нападками Бауэра на Фейербаха. Однако раздел о Штирнере намного длиннее, чем все остальные разделы «Немецкой идеологии», вместе взятые. Когда книга Штирнера впервые появилась, Энгельс считал, что в ней содержится несколько положительных элементов, которые могли бы послужить основой для коммунистических идей, но Маркс вскоре разуверил его [42]. Планы Маркса в декабре 1844 года написать статью с критикой Штирнера были нарушены его высылкой из Парижа и запретом Vorwärts. В области «Немецкой идеологии» он и Энгельс, конечно, не жалели усилий: их нападки на «Святого Макса», как они его называли, равны по объему и легко превосходят по занудству книгу самого Штирнера [43]. Местами она написана блестяще, но (вполне корректное) изображение Штирнера как конечного продукта младогегельянской школы, который довел до логической крайности субъективную сторону гегелевской диалектики, слишком часто вырождается в суесловие и буквоедство. Основная критика, высказанная Марксом и Энгельсом, заключается в том, что фундаментальное противопоставление эгоизма альтруизму само по себе является поверхностным:

«Теоретики коммунизма, единственные, у кого есть время посвятить изучению истории, выделяются именно потому, что они одни обнаружили, что на протяжении всей истории “общий интерес” создавался индивидами, которые определяются как “частные лица”. Они знают, что это противоречие только кажущееся, потому что одна его сторона, так называемое “общее”, постоянно порождается другой стороной, частным интересом, и никоим образом не противостоит последнему как независимой силе с независимой историей – так что это противоречие на практике всегда уничтожается и воспроизводится. Следовательно, речь идет не о гегелевском “негативном единстве” двух сторон противоречия, а о материально обусловленном разрушении предшествующего материально обусловленного образа жизни индивидов, с исчезновением которого исчезает и это противоречие вместе со своим единством» [44].

Равным образом, представления Штирнера о могуществе как о праве было недостаточно.

«Если рассматривать власть как основу права, как это делают Гоббс и другие, то право, закон и т. д. являются всего лишь симптомами – выражением – других отношений, на которых зиждется государственная власть. Материальная жизнь индивидов, которая никоим образом не зависит только от их “воли”, их способ производства и формы общения, которые взаимно определяют друг друга, – вот реальная основа государства и остается таковой на всех стадиях, на которых разделение труда и частная собственность все еще необходимы, совершенно независимо от воли отдельных людей. Эти фактические отношения никоим образом не создаются государственной властью; напротив, они являются властью, создающей их. Индивиды, которые правят в этих условиях, помимо необходимости конституировать свою власть в форме государства, должны придать своей воле, которая определяется этими определенными условиями, универсальное выражение как воле государства, как закону – выражение, содержание которого всегда определяется отношениями этого класса, как это наглядно демонстрирует гражданское и уголовное право» [45].

Ближе к концу книги были также некоторые замечания по организации труда, которые Штирнер критиковал как авторитарные в предложениях о коммунистическом обществе, поскольку истинная отмена разделения труда подразумевала, что каждый должен был бы делать все. Маркс и Энгельс ответили, что, по их мнению, «не каждый должен выполнять работу Рафаэля, но каждый, в ком есть потенциал Рафаэля, должен иметь возможность беспрепятственно развиваться» [46].

«При коммунистической организации общества [продолжали они] исчезает подчинение художника местной и национальной узости, которая полностью проистекает из разделения труда, а также подчинение художника какому-то определенному искусству, благодаря которому он является исключительно живописцем, скульптором и т. д., само название о его деятельности, адекватно выражающей узость его профессионального развития и его зависимость от разделения труда. В коммунистическом обществе нет художников, но в лучшем случае есть люди, которые занимаются живописью среди других видов деятельности» [47].

Но такие отрывки вызывают отдельные проблески интереса в чрезвычайно бурной в остальном полемике. Во втором томе «Немецкой идеологии» поднята гораздо более актуальная тема – утопический немецкий социализм, который Маркс и Энгельс называли «истинным» социализмом и который в то время формировал почти все социалистическое мышление в Германии. Этот раздел являлся практическим применением дискуссии о Фейербахе, поскольку большинство «истинных» социалистов находились под сильным влиянием его взглядов, а также разделяли анархизм Штирнера. К элементам французского социализма была привита фейербаховская идея об «истинной», неподдельной сущности человека, которая заключалась в принятии альтруистического отношения к своим собратьям. «Истинные» социалисты считали, что либеральные идеи уже устарели, и требовали немедленного осознания «истинной» сущности человека. Таким образом, они отвергали любое участие в борьбе за «буржуазные» права. На их встречах было много морализаторства и сентиментальности – в ущерб, по мнению Маркса и Энгельса, здравому историческому анализу. «Истинный социализм, – говорили они, – это не что иное, как преображение пролетарского коммунизма и родственных ему партий и сект во Франции и Англии, на небесах немецкого разума и… истинно немецкого чувства» [48]. Неизбежно в такой застойной стране, как Германия, они заменили революционный энтузиазм на всеобщую любовь к человечеству, опираясь главным образом на мелкую буржуазию. Комментарии Маркса и Энгельса об «истинных» социалистах содержались в трех обзорных статьях. Первая нападала на анонимное эссе, в котором отстаивался немецкий философский социализм Фейербаха и Гесса в противовес грубости французского коммунизма и рассматривался гуманизм как синтез того и другого. Вторая рецензия критиковала Карла Грюна, близкого ученика Фейербаха и друга Маркса в его первые университетские годы, которого Маркс позже называл «преподавателем немецкой философии, имевшим передо мной то преимущество, что он сам ничего в ней не понимал» [49]. Грюн не смог уловить основных положений французских социалистов (даже когда занимался плагиатом) и сосредоточился на расплывчатых представлениях о «человеческом» потреблении в противоположность изучению реальных производственных отношений. В третьем коротком эссе речь шла о докторе Кюльманне, который был вовсе не настоящим социалистом, а фальшивым швейцарским проповедником мессианского коммунизма.

Раздел «Немецкой идеологии», посвященный Фейербаху, – одна из важнейших работ Маркса, огромное достижение, учитывая низкий уровень социалистической литературы и мышления, преобладавший в то время. Впоследствии Маркс никогда не излагал свою материалистическую концепцию истории так подробно. Сегодня она считается шедевром благодаря своей убедительности и ясности изложения. Но это оставалось неизвестным почти сто лет.

С начала 1846 года Маркс и Энгельс прилагали огромные усилия, чтобы найти издателя для «Немецкой идеологии». Вейдемейер и Гесс провели длительные переговоры с Ремпелем и Мейером, двумя вестфальскими дельцами, которые симпатизировали истинному социализму и согласились предоставить необходимые средства. Состоялись переговоры по меньшей мере с шестью другими потенциальными издателями; рукопись была отправлена в Кёльн и даже разбита на разделы для публикации по отдельности. Авторы продолжали свои усилия вплоть до конца 1847 года, но опубликована была только короткая рецензия на Грюна. Эта неудача объяснялась строгими правилами цензуры и серьезными финансовыми рисками, связанными с публикацией радикальных произведений, хотя Маркс считал, что отказы мотивированы оппозицией издателей его идеям [50]. Таким образом, как писал позже Маркс, «мы отдали рукопись на растерзание мышам тем охотнее, что достигли нашей главной цели – саморазоблачения» [51]. И действительно, рукопись в том виде, в каком она сохранилась, несет значительные следы мышиных зубов. Маркс тем не менее продолжал лихорадочно работать над своей книгой «Экономика и политика» [52], так как издатель Леске пригрозил расторгнуть договор. Маркс пообещал выпустить первый том к концу ноября. Но его отвлекла полемика с Прудоном. Леске расторг контракт в феврале 1847 года, но после этого все еще пытался вернуть свой аванс в 1871 году!

II. Вейтлинг и Прудон

В «Немецкой идеологии» Маркс и Энгельс прояснили свои фундаментальные разногласия с младогегельянцами и – что еще важнее – с современными немецкими социалистами. Теперь они обратили внимание на то, чтобы донести свои новые знания до самых разных существующих левых групп и «привлечь к нашим убеждениям европейский пролетариат в целом и немецкий пролетариат в частности» [53]. Брюссель служил идеальной точкой для установления контактов среди немецких социалистов, поскольку находился в центре треугольника, образованного Парижем и Лондоном (где скопились самые большие общины немецких рабочих-эмигрантов) и Кёльном (столицей Рейнской области, немецкой провинции, наиболее восприимчивой к коммунистическим идеям). В Брюсселе вокруг Маркса вскоре начала формироваться группа одаренных немецких изгнанников. В поездке из Парижа его сопровождал Генрих Бюргерс, молодой журналист, сотрудничавший с Rheinische Zeitung и ставший коммунистом в Париже. На следующее утро после прибытия Маркс настоял на том, чтобы они встретились с поэтом Фердинандом Фрейлигратом, подвергшимся нападкам со стороны Rheinische Zeitung за раболепие перед прусским правительством, которое тем не менее позже сослало его за радикальные статьи [54]. Их встреча была сердечной, и Фрейлиграт нашел Маркса «интересным человеком – приятным и непритязательным» [55]. При посредничестве Фрейлиграта и немецкого адвоката Карла Майнца Маркс познакомился с ведущими бельгийскими демократами – в частности, с адвокатом Люсьеном Жоттраном и лидером польских изгнанников Лелевелем, а также с Филиппом Жиго, молодым бельгийским палеографом из Министерства внутренних дел [56]. Среди немцев, тесно связанных с Марксом, были Себастьян Зайлер, бывший швейцарский автор Rheinische Zeitung, руководивший левоориентированным информационным агентством в Брюсселе; Карл Гейнцен, радикальный журналист, занимавшийся в то время страховым бизнесом; Герман Криге, журналист и ученик Вейтлинга; Вильгельм Вольф, который в 1846 году без предупреждения прибыл на порог дома Марксов прямо из Силезии, где ему удалось избежать ареста за коммунистическую пропаганду среди крестьянства; и Георг Верт, представитель немецкой коммерческой фирмы, который – хотя ему было всего 20 с небольшим лет – уже успел прославиться как поэт. Неуравновешенный, но симпатичный брат Женни, Эдгар, временно работавший в агентстве Зайлера, также входил в группу. Маркса посещал Стефан Борн, молодой наборщик, которому предстояло сыграть одну из главных ролей в революции 1848 года.

После недолгого пребывания в пансионе Bois Sauvage (из соображений экономии, как объяснил он Вейдемейеру [57]) семья Маркса в октябре 1846 года переехала в Иксель, южный пригород Брюсселя. Здесь родился первый сын Маркса, несчастный Эдгар. Финансовое положение Маркса становилось очень тяжелым, и он был вынужден писать просительные письма Гервегу и Анненкову. Ему удалось получить заем у Бюргерса в Кёльне, а также у своего шурина, но ситуация улучшилась только тогда, когда в начале 1848 года мать выдала ему значительный аванс в счет наследства [58]. Женни была рада возможности, предоставленной Брюсселем, расширить свой круг общения за пределы семьи. «В Германии [писала она Марксу в начале их пребывания в стране] ребенок все еще в большом почете, кастрюля и иголка все еще вызывают уважение, и, кроме того, человек все еще испытывает удовлетворение от выполненного долга в обмен на все дни, проведенные в стирке, шитье и уходе за детьми. Но когда все это перестает считаться обязанностью, честью и т. д., когда люди уходят вперед настолько, что считают устаревшими даже эти выражения <…> с этого момента человек больше не чувствует побуждения к выполнению мелких жизненных обязанностей. Хочется наслаждаться, быть деятельным и ощущать в себе счастье человечества» [59]. В своих мемуарах, написанных около 50 лет спустя, Стефан Борн оставил следующий рассказ о своем визите к Марксу в конце 1847 года:

«Я нашел его в очень простом – можно сказать, бедном – маленьком жилище в пригороде Брюсселя. Он принял меня дружелюбно, спросил об успехе моей агитационной поездки и похвалил мою брошюру против Гейнцена; его жена присоединилась к нему и дружески меня поприветствовала <…> Я редко знал такой счастливый брак, в котором радость и страдания – последние в самом изобилии – были поделены, а все печали преодолены сознанием полной и взаимной поддержки. Более того, я редко встречал женщину, которая и внешне, и по духу была бы так уравновешенна и сразу же так очаровывала, как госпожа Маркс. Она была светловолосой, а у детей (тогда еще маленьких) были темные волосы и глаза отца. Мать Маркса, жившая в Трире, участвовала в домашних расходах, хотя перо писателя, несомненно, должно было найти себе применение…» [60]

После пребывания в Брюсселе Маркс завел очень мало близких знакомств: большинство из тех, которые он завел или укрепил в Брюсселе, остались таковыми на всю жизнь. Еще до завершения «Немецкой идеологии» Маркс приступил к созданию Коммунистического комитета по корреспонденции, в котором Энгельс и Жиго должны были принимать самое активное участие. Этот комитет сделался зародышем всех последующих коммунистических Интернационалов. Он был задуман как инструмент гармонизации и координации коммунистической теории и практики в европейских столицах. Маркс описывал его цель как «обсуждение научных вопросов, критическую оценку популярных произведений и социалистическую пропаганду, которую можно вести в Германии с помощью этих средств. Но главной целью нашей переписки будет установление связи немецких социалистов с английскими и французскими социалистами, информирование иностранцев о социалистических движениях, которые станут развиваться в Германии, и информирование немцев в Германии о прогрессе социализма во Франции и Англии. Таким образом, различия во взглядах будут выявлены, и мы получим обмен идеями и беспристрастную критику» [61].

Этот Комитет по корреспонденции и последовавший за ним Союз коммунистов (Bund der Kommunisten) явились первыми начинаниями Маркса в практической политике. Основание комитета было связано с двумя противоречиями, в которых поднимались центральные для коммунистического движения того времени вопросы. Первая (с Вейтлингом) перенесла в практическую политику полемику против «истинного» социализма в «Немецкой идеологии», вторая (с Прудоном) продолжалась на протяжении большей части века – последователи Прудона были особенно активны в Первом интернационале.

Вейтлинг, незаконнорожденный ребенок французского офицера и немецкой прачки, зарабатывал на жизнь как странствующий портной, впитывая труды французских социалистов. Его первая книга, «Человечество, как оно есть и каким оно должно быть», была написана в 1838 году по просьбе парижского Союза справедливых, и он вел очень эффективную пропаганду в Швейцарии, где тюремное заключение принесло ему дополнительное отличие – ореол мученика. Поэтому по прибытии в Лондон в 1844 году его широко приветствовали. Однако в 1845 году его стиль проповедника, квазирелигиозные термины, в которых он излагал свои идеи, его требования немедленной революции, предложения о диктатуре а-ля Бабёф и заметное ухудшение психологического состояния, вызванное заключением, – все эти факторы привели к отчуждению большинства лондонских немецких коммунистов, которые считали его подход непрактичным и нереалистичным [62]. На обратном пути на континент в начале 1846 года Вейтлинг остановился в Брюсселе, и недавно основанный Комитет по корреспонденции пригласил его на дискуссию в дом Маркса. Среди присутствующих были Энгельс, Жиго, Эдгар фон Вестфален, Вейдемейер, Зайлер, журналист Гейльберг и специальный гость, Павел Анненков, состоятельный русский путешественник, которого Маркс знал еще в Париже [63]. Вейтлинг показался ему «красивым светловолосым молодым человеком в пальто элегантного покроя, с кокетливо подстриженной небольшой бородкой, больше похожим на богатого путешественника, чем на сурового, озлобленного рабочего, которого я ожидал встретить». Анненков писал:

«Мы непринужденно представились друг другу – впрочем, со стороны Вейтлинга это была тщательно продуманная вежливость – и заняли свои места за маленьким зеленым столиком. Маркс сидел на одном конце стола с карандашом в руке и склоненной над листом бумаги львиной головой, а Энгельс, его неразлучный соратник и товарищ по пропаганде, высокий, подтянутый, степенный и серьезный, как англичанин, произносил вступительную речь. Он говорил о необходимости для людей, посвятивших себя преобразующему труду, объяснить друг другу свои взгляды и договориться о единой общей доктрине, которая могла бы стать знаменем для всех их последователей, не имеющих времени и возможности изучать теорию. Энгельс еще не закончил свою речь, когда Маркс поднял голову, повернулся к Вейтлингу и произнес: “Скажите нам, Вейтлинг, вы, наделавший столько шума в Германии своей проповедью: на каких основаниях вы оправдываете свою деятельность и на чем вы намерены основывать ее в будущем?”

Я хорошо помню форму этого прямого вопроса, потому что он послужил началом бурной дискуссии, которая, как мы увидим, была очень короткой. Вейтлинг, очевидно, хотел удержать конференцию в рамках обычной либеральной болтовни. С серьезным, несколько обеспокоенным лицом он начал объяснять, что его цель – не рождать новые экономические теории, а взять на вооружение те, которые наиболее подходят, как показал опыт Франции, открыть глаза рабочим на ужасы их положения и все несправедливости, которые стали девизом правителей и обществ, и научить их никогда больше не верить никаким обещаниям последних, а полагаться только на себя и объединяться в демократические и коммунистические ассоциации. Он говорил долго, но – к моему изумлению и в отличие от Энгельса – путано и не слишком удачно с литературной точки зрения, часто повторяясь и исправляясь и с трудом приходя к своим выводам, которые либо являлись слишком поздно, либо предшествовали его предложениям. Теперь у него были совсем другие слушатели, чем те, которые обычно окружали его на работе или читали его газеты и брошюры о современной экономической системе: поэтому он утратил легкость мысли и речи. Вейтлинг, вероятно, продолжал бы говорить, если бы Маркс не остановил его, сердито нахмурившись, и не начал свой ответ.

Саркастическая речь Маркса сводилась к следующему: будить население, не давая ему твердых, продуманных оснований для своей деятельности, – значит просто дурачить его. Возбуждение фантастических надежд, о которых только что говорилось, продолжал Маркс, ведет лишь к окончательному разорению, а не к спасению страдальцев. Обращение к рабочим без каких-либо строго научных идей или конструктивной доктрины, особенно в Германии, равносильно тщетной бесчестной игре в проповедь, предполагавшей, с одной стороны, вдохновенного пророка, а с другой – лишь зияющие задницы <…> Бледные щеки Вейтлинга раскраснелись, и он вновь обрел живость и непринужденность речи. Дрожащим от волнения голосом он принялся доказывать, что человека, сплотившего сотни людей под одним знаменем во имя справедливости, солидарности и братской взаимопомощи, нельзя назвать совершенно пустым и бесполезным. Вейтлинг утешал себя тем, что сотни писем и благодарностей, полученных им со всех концов родной страны, и его скромная работа, возможно, имеют больший вес для общего дела, чем диванная критика доктрин от тех, кто далек от мира страдающих людей.

Услышав эти последние слова, Маркс окончательно потерял контроль над собой и с такой силой стукнул кулаком по столу, что стоявшая на нем лампа зазвенела и задрожала. Он вскочил со словами: “Невежество еще никому не помогало!” Мы последовали его примеру и вышли из-за стола. Заседание закончилось, и Маркс зашагал по комнате, чрезвычайно раздраженный и злой, я поспешил покинуть его и собеседников и отправился домой, пораженный всем увиденным и услышанным» [64].

На следующий день после этой беседы Вейтлинг написал Гессу, что Маркс настаивал на проверке членов партии; что для Маркса был важен вопрос финансовых ресурсов (у Вейтлинга сложилось впечатление, что Маркс хотел исключить его из Вестфальского издательского проекта) [65]; не должно быть пропаганды, основанной на эмоциональных призывах; и, наконец, «сейчас не может быть речи о достижении коммунизма; буржуазия должна сначала встать у руля». Вейтлинг продолжал: «Я вижу в голове Маркса только хорошую энциклопедию, но не гений. Своим влиянием он обязан другим людям. Богатые люди поддерживают его в журналистике, вот и все» [66].

На этом контакты между Вейтлингом и Марксом не закончились; в течение следующих нескольких недель Вейтлинг продолжал принимать приглашения на обед от Маркса [67]. Но Маркс продолжил свою кампанию, выпустив циркуляр против Илермана Криге, молодого вестфальского журналиста, который был членом брюссельской группы, затем отправился в Лондон и, наконец, эмигрировал в Америку, где издавал еженедельник под названием Volkstribun[74] [68]. Взгляды Криге были гораздо более характерны для «истинного социализма», чем взгляды Вейтлинга, и в этом пространном циркуляре идеи Криге осуждались как «некоммунистические»: они были «детскими и напыщенными», «мнимым и сентиментальным превозношением», которое «скомпрометировало коммунистическое движение в Америке и деморализовало рабочих» [69]. Далее следовали разделы, в которых высмеивалась метафизическая и религиозная фразеология Криге, его использование слова «любовь» 35 раз в одной статье и наивная схема раздела земли Америки поровну между всеми гражданами, целью которой было «превращение всех людей во владельцев частной собственности» [70]. Вейтлинг оказался единственным членом Заочного комитета, проголосовавшим против циркуляра; он немедленно уехал из Брюсселя в Люксембург, а через несколько месяцев перебрался в Нью-Йорк по приглашению Криге. Циркуляр вызвал значительное количество протестов. Гесс писал Марксу о Вейтлинге: «Вы довели его до безумия, и не удивляйтесь. Я больше не хочу иметь ничего общего со всем этим делом. Меня тошнит» [71]. А неделю спустя он написал, что не хочет «больше иметь ничего общего с партией» [72]. Лондонские коммунисты также резко отреагировали на циркуляр.

Эта атака на Криге была, по-видимому, лишь одной из многих подобных брошюр, так как Маркс писал позже: «Мы опубликовали в то же время серию памфлетов, частично напечатанных, частично литографированных, в которых подвергли беспощадной критике смесь франко-английского социализма или коммунизма с немецкой философией, которая в то время составляла тайную доктрину Союза. На ее место мы поставили научное понимание экономической структуры буржуазного общества как единственную надежную теоретическую основу. Мы также объяснили в популярной форме, что нашей задачей является не воплощение какой-то утопической системы, а сознательное участие в историческом процессе социальной революции, происходящем на наших глазах» [73].

В то же время Маркс пытался наладить связи с Парижем, где самым влиятельным социалистом был Прудон. Его позиция как французского мыслителя была особенной, поскольку он разделял атеистический подход к коммунизму немецких младогегельянцев и отвергал патриотическое якобинство, по вине которого Париж оказался столь непроницаем для немецких идей. В начале мая 1846 года Маркс написал Прудону письмо, в котором изложил цели Комитета по корреспонденции и пригласил его выступить в качестве парижского представителя, «поскольку в том, что касается Франции, мы не можем найти лучшего корреспондента, чем вы» [74]. В послесловии Маркс предостерег Прудона от Грюна, которого он назвал «шарлатаном <…> злоупотребляющим своими знакомствами». Жиго и Энгельс также добавили послесловие, в котором говорилось, как они были бы рады, если бы Прудон смог принять приглашение. Ответ Прудона, увы, обрадовать Маркса не мог. Он готов участвовать в проекте Маркса, но у него есть несколько оговорок:

«Давайте вместе поищем, если хотите, законы общества, способ реализации этих законов, процесс, с помощью которого нам удастся их открыть; но, ради бога, разрушив все априорные догмы, не позволяйте себе мечтать о том, чтобы внушить что-то народу <…> Я всем сердцем приветствую вашу мысль призвать все самые разные мнения; давайте вести хорошую полемику; давайте дадим миру пример осознанной и дальновидной терпимости, но давайте не будем – только потому, что стоим во главе движения, – превращать себя в вождей новой нетерпимости, не будем выдавать себя за апостолов новой религии, даже если это будет религия логики, религия разума. Давайте соберемся вместе и будем поощрять всякое инакомыслие, объявим вне закона всякую исключительность, всякий мистицизм; давайте никогда не считать вопрос исчерпанным, и когда мы используем последний аргумент, давайте, если нужно, начнем снова – с красноречием и иронией. На этих условиях я с радостью вступлю в вашу ассоциацию. В противном случае – нет!» [75]

Далее Прудон заявил, что он не сторонник немедленных революционных действий и предпочитает «сжигать собственность на медленном огне, а не придавать ей новую силу, устраивая Варфоломеевскую ночь ее владельцам». Затем следует ироничный абзац: «Вот, мой дорогой философ, каковы мои мысли теперь; если, конечно, я не ошибаюсь и не представится случай получить от вас порку, которой я подвергаюсь с благосклонностью в ожидании отмщения…» В заключение Прудон оправдал Грюна тем, что тот был вынужден использовать «современные идеи», чтобы заработать деньги для своей семьи; кроме того, добавил он, именно по предложению Грюна он надеется включить упоминание о работах Маркса в свою следующую книгу – «Систему экономических противоречий» (Système des contradictions économiques) с подзаголовком «Философия нищеты» (Philosophie de la misère). Маркс, по-видимому, не ответил на письмо Прудона, кроме как в форме яростной критики его книги, опубликованной Марксом годом позже под названием «Нищета философии» (Das Elend der Philosophie). Так он принял легкомысленное предложение Прудона «применить розги».

Книга Прудона представляла собой большой двухтомный труд под девизом destruam et aedificabo[75] (впрочем, первого было гораздо больше, чем второго). С большой энергией Прудон нападал на религию, академическую экономику и коммунизм, но не предлагал никаких четких решений [76]. Идеи книги были очень популярны среди французских рабочих, и в Германии было подготовлено три отдельных перевода, а два были опубликованы в 1847 году, один из них выполнен Грюном, с идеями которого Энгельс так долго боролся в Париже. Маркс получил книгу Прудона только к Рождеству 1846 года и сразу же изложил свое впечатление о ней в длинном письме к Анненкову, в котором четко и кратко применил к идеям Прудона свою материалистическую концепцию истории. В центре критики Маркса было то, что Прудон не понимал исторического развития человечества и поэтому прибегал к вечным понятиям, таким как Разум и Справедливость. Маркс писал:

«Что такое общество, какова бы ни была его форма? Плод взаимных действий людей. Свободны ли люди выбирать для себя ту или иную форму общества? Ни в коем случае. Предположите определенное состояние развития производительных сил человека, и вы получите определенную форму торговли и потребления. Предположите определенные стадии развития производства, торговли и потребления, и вы получите соответствующую социальную конституцию, соответствующую организацию семьи, орденов или классов, одним словом, соответствующее гражданское общество. Предположите конкретное гражданское общество, и вы получите конкретные политические условия, которые являются лишь официальным выражением гражданского общества. Г-н Прудон никогда этого не поймет, потому что он думает, что делает что-то великое, апеллируя от государства к обществу – то есть от официального синопсиса общества к официальному обществу.

Излишне добавлять, что люди не свободны в выборе своих производительных сил, которые являются основой всей их истории, ибо каждая производительная сила – это приобретенная сила, продукт прежней деятельности. В истории человечества возникает связность, формируется история человечества, которая тем более является историей человечества, чем более развиты производительные силы человека и, следовательно, его общественные отношения. Отсюда следует, что общественная история людей всегда оказывается не чем иным, как историей их индивидуального развития, независимо от того, сознают они это или нет. Их материальные отношения являются основой всех их отношений. Эти материальные отношения являются лишь необходимыми формами, в которых реализуется их материальная и индивидуальная деятельность» [77].

Маркс, однако, признавал, что Прудон, пытаясь стать посредником между буржуазной экономикой и социалистическими идеями, имел «заслугу быть научным толкователем французской мелкой буржуазии – подлинную заслугу, поскольку мелкая буржуазия будет составлять неотъемлемую часть всех грядущих социальных революций» [78]. Эти критические замечания были развиты в его книге «Нищета философии», состоящей из двух частей. Первая часть была посвящена теории стоимости, а вторая начиналась с атаки на метод Прудона и заканчивалась важным разделом о рабочем движении.

С самого начала Маркс критиковал Прудона за отсутствие точной отправной точки для анализа. Диалектика Прудона заключалась лишь в «замене потребительной стоимости и меновой стоимости, спроса и предложения абстрактными и противоречивыми понятиями, такими как дефицит и изобилие, полезность и оценка, один производитель и один потребитель, оба – рыцари свободной воли» [79]. И целью Прудона было «создать для себя средство ввести впоследствии один из элементов, который он отложил в сторону, – стоимость производства – как синтез потребительной стоимости и меновой стоимости. Таким образом, в его глазах издержки производства представляют собой синтетическую стоимость или составную стоимость» [80]. Под «составной стоимостью» продукта Прудон подразумевал «стоимость, в состав которой входит потраченное на него рабочее время» [81]. По мнению Маркса, эта идея не являлась изобретением Прудона (как он утверждал), а явно прослеживалась у Давида Рикардо, причем разница заключалась в том, что «Рикардо отталкивается от современного общества, чтобы показать нам, как оно образует стоимость: г-н Прудон же берет за отправную точку существующую стоимость, чтобы с помощью этой стоимости построить новый социальный мир» [82]. Получалось, что заработная плата всегда стремилась к минимуму [83], поскольку Прудон путал «две меры: меру времени труда, необходимого для производства товара, и меру стоимости труда. “Труд любого человека, говорит он, может купить стоимость, которую он представляет”. По его мнению, определенное количество труда, воплощенное в товаре, эквивалентно оплате рабочего, то есть стоимости труда. Это то же самое рассуждение, из-за которого он путает издержки производства с заработной платой» [84]. Таким образом, «измеряя стоимость товаров трудом, г-н Прудон смутно представляет себе невозможность исключения труда из этого же измерения, поскольку труд имеет стоимость, поскольку труд – это товар. У него возникает опасение, что он превращает минимум заработной платы в естественную и нормальную цену непосредственного труда, что он соглашается с существующим состоянием общества. Поэтому, чтобы избежать этого рокового последствия, он противоречит сам себе и утверждает, что труд не является товаром, что он не может иметь стоимости. Он забывает, что сам принял стоимость труда за меру» [85]. Далее Прудон стремился показать, что «время труда, необходимое для создания продукта, указывает на его истинное пропорциональное отношение к потребностям, так что вещи, производство которых требует наименьших затрат времени, являются наиболее полезными, и т. д., шаг за шагом» [86]. Но тот же самый аргумент показал бы, что «повсеместная продажа спиртных напитков из-за низкой стоимости их производства – самое убедительное доказательство их полезности; в том же смысле можно сказать, что картофель для пролетария полезнее мяса. Короче говоря, вместе с г-ном Прудоном мы выстраиваем апологию общества, не понимая его» [87].

Для Маркса же, напротив, «в будущем обществе, в котором классовый антагонизм прекратится, в котором больше не будет классов, использование не будет больше определяться минимальным временем производства; но время производства, отводимое на различные предметы, будет определяться степенью их общественной полезности» [88], и он был неизбежно поставлен перед дилеммой: «Либо вы хотите подлинного бартера прошлых времен с современными средствами производства – в этом случае вы одновременно реакционер и утопист; либо вы хотите прогресса без анархии – в этом случае, чтобы сохранить производительные силы, вы должны отказаться от индивидуального обмена» [89]. В любом случае, утверждал Маркс, Прудон был далеко не первым, кто задумал «реформировать общество, превратив всех людей в настоящих рабочих, обменивающихся равным количеством труда» [90]. Для доказательства своей точки зрения он подробно цитировал английского экономиста Брея, взгляды которого он тем не менее отверг на том основании, что «индивидуальный обмен соответствует <…> определенному способу производства, который сам по себе соответствует классовому антагонизму. Таким образом, не существует индивидуального обмена без антагонизма классов» [91]. Затем Маркс завершил первую половину книги замечаниями о невозможности вывести стоимость денег из рабочего времени и о том, что Прудон (чтобы противостоять идее, что труд производит прибавочную стоимость) должен был предположить несуществующие общественные отношения.

Во второй части книги Маркс обрушился на желание Прудона «напугать французов, бросая в них квазигегельянские формулировки» [92], а также на использование им таких псевдообъяснительных приемов, как тезис, антитезис и синтез [93]. Затем он обвинил Прудона в том, что тот видит «в действительных отношениях не что иное, как воплощение <…> принципов», и продолжил в известном отрывке: «Общественные отношения тесно связаны с производительными силами. Приобретая новые производительные силы, люди меняют свой способ производства; а меняя способ производства, меняя способ зарабатывать себе на жизнь, они меняют все свои общественные отношения. Ручная мельница дает вам общество с феодалом: паровая мельница – общество с промышленным капиталистом» [94].

По мнению Маркса, в глазах классических экономистов «существует только два вида институтов, искусственные и естественные. Институты феодализма – это искусственные институты, институты буржуазии – естественные институты» [95]. Но буржуазные теории столь же относительны, как и любые другие, и должны были быть вытеснены пролетарскими экономическими доктринами. Теоретики таких доктрин являлись, конечно, всего лишь утопистами в начале пролетарского движения, «но по мере того, как история продвигается вперед, и вместе с ней борьба пролетариата приобретает более четкие очертания, им уже не нужно искать решения, опираясь на свое воображение; им остается только замечать то, что происходит на их глазах, и становиться рупором происходящего.

Пока они ищут знания путем простого построения систем, пока находятся в начале борьбы, они видят в бедности только бедность – не видя в ней революционного, подрывного аспекта, который свергнет старое общество. С этого момента знание, являющееся продуктом исторического процесса, будет сознательно связывать себя с ним, перестанет быть доктринерским и станет революционным» [96].

Прудон также не смог объяснить разделение труда, которое было не экономической, а исторической категорией; конкуренция также была продуктом XVIII века и не являлась «вечной» категорией; а земельная собственность не была «независимым отношением, отдельной категорией, абстрактной и вечной идеей». Наконец, Маркс отверг мнение Прудона о том, что забастовки за повышение заработной платы бесполезны, поскольку их успех влечет за собой лишь соответствующее повышение цен. С этим мнением он разобрался на последних страницах своей книги, где содержится своего рода анархистский манифест, изображающий рабочий класс по сути своей революционным:

«Угнетенный класс является жизненно важным условием для любого общества, основанного на антагонизме классов. Освобождение угнетенного класса, таким образом, неизбежно предполагает создание нового общества. Для того чтобы угнетенный класс мог освободиться, необходимо, чтобы существующие производительные силы и общественные отношения больше не могли существовать рядом. Из всех орудий производства величайшей производительной силой является сам революционный класс. Организация революционных элементов как класса предполагает существование всех производительных сил, которые могли быть реализованы в рамках старого общества.

Означает ли это, что после краха старого общества возникнет новый господствующий класс, кульминацией которого станет новая политическая власть? Нет[76]. Условие освобождения рабочего класса – упразднение всякого класса, так же как условием освобождения третьего сословия, буржуазного строя, было упразднение всех сословий и всех порядков.

Рабочий класс в ходе своего развития заменит старое гражданское общество ассоциацией, которая исключит классы и их антагонизм, и политической власти как таковой больше не будет, поскольку политическая власть как раз и является официальным выражением антагонизма в гражданском обществе.

Между тем антагонизм между пролетариатом и буржуазией – это борьба класса против класса, борьба, которая, доведенная до своего высшего выражения, является тотальной революцией. В самом деле, стоит ли удивляться, что общество, основанное на противостоянии классов, должно завершиться жестоким противоречием, столкновением тела с телом, которые символизировали бы их последнюю схватку?

Не говорите, что социальное движение исключает политическое. Никогда не бывает политического движения, которое не было бы в то же время социальным.

Только при таком порядке вещей, при котором не будет больше классов и классовых антагонизмов, социальные революции перестанут быть политическими революциями. До тех пор, накануне каждой общей перестройки общества, последним словом социальной науки всегда будет: “Le combat ou la mort; la lutte sanguinaire ou le néant. C’est ainsi que la question est invinciblement posée”[77]. Жорж Санд» [97].

Книга Маркса содержала первое опубликованное и систематическое изложение материалистической концепции истории, и он сам рекомендовал ее в качестве введения к «Капиталу». Она также продемонстрировала огромный талант Маркса как памфлетиста – хотя книга Прудона служила, конечно, легкой мишенью. Однако, несмотря на то что книга была опубликована в Брюсселе и Париже, тираж 800 экземпляров не произвел особого впечатления на современников Маркса, и ему пришлось самому оплачивать печать. Прудон назвал книгу «переплетением фальсификаций и плагиата» [98], а ее автора – «ленточным червем социализма» [99]. Он тщательно аннотировал свой экземпляр «Нищеты философии» и, вероятно, собирался ответить, но его прервали семейные дела и революция 1848 года. Так завершилась весьма ожесточенная дискуссия между этими двумя людьми.

Прудон был лишь одним из нескольких парижских социалистов, которых пытался привлечь Брюссельский Комитет по корреспонденции. Другие, однако, оказались ненамного плодотворнее. Был краткий обмен письмами с Луи Бланом; а доктор Эвербек, отстаивавший своего рода мирный коммунистический гуманизм, основанный на идеях Кабе, послужил точкой опоры для того, что осталось от Союза справедливых. Уговорив семью Маркса провести две недели с ним в Остенде, Энгельс в августе 1846 года сам отправился в Париж. В регулярных письмах, которые он посылал Брюссельскому Комитету по корреспонденции, он сообщал о ходе своей пропаганды среди немецких рабочих, которую он направлял, в частности, против Грюна и учеников Прудона. Среди основных ремесленных союзов Парижа портные все еще находились под влиянием эмоциональной коммунистической пропаганды Вейтлинга (хотя сам он уже покинул город), поэтому Энгельс попытался завербовать остатки Союза справедливых (в основном членов профсоюзов столяров) и привить им определенную форму коммунизма. К октябрю он смог доложить в Брюссель, что новобранцы приняли определение коммунизма, включающее: отстаивание интересов пролетариата против интересов буржуазии; отмену частной собственности; и, как средство, насильственную демократическую революцию. Эта идеологическая победа, однако, не имела большого значения, поскольку Энгельс продолжал в том же письме: «Публика, перед которой мы выступали, состояла примерно из 20 столяров. Кроме наших собраний, они устраивают беседы с самыми разными людьми на окраинных бульварах, и вне своего рабочего объединения не образуют никакой настоящей группы…» [100] В этом письме Энгельс проявил нехарактерный для него реализм. В целом очевидно, что Энгельс слишком оптимистично оценивал успех своей пропаганды. В конце октября полиция вмешалась, чтобы остановить даже ту небольшую деятельность, которая существовала, и Энгельс счел более благоразумным обратить свое внимание на завоевание как можно большего числа девушек разных национальностей, прежде чем он покинет Париж.

Переписка с Германией велась довольно регулярно: периодически приходили сообщения из Силезии, вдохновляемой Вильгельмом Вольфом, из Вупперталя, где художник Кёттген (близкий друг Гесса) возглавлял коммунистическую группу, и из Киля, где движение возглавлял врач Георг Вебер. Маркс, однако, был нетерпелив из-за того, что Вейдемейеру не удалось найти издателя для «Немецкой идеологии» в Вестфалии, и отношения с ним стали напряженными. Центром коммунистической активности по-прежнему оставался Кёльн. Гесс находился там во второй половине 1846 года и объявил себя «в какой-то степени примирившимся с партией» [101]; он признавал необходимость основывать коммунизм на исторических и экономических предпосылках и с большим интересом ждал появления книги Маркса; его разрыв с Марксом стал окончательным только в начале 1848 года. Но идеи Маркса, похоже, оказали там очень мало влияния, хотя группа, организованная Роландом Даниельсом (близким другом Маркса) при поддержке д’Эстера и Бюргерса, была очень активна в местной политике.

Единственное сохранившееся письмо брюссельских коммунистов в Германию – это письмо Кёттгену, написанное в июне 1846 года. Маркс, вместе с другими членами комитета, критиковал «иллюзии» относительно эффективности петиций к властям, утверждая, что они могут иметь вес только «при наличии сильной и хорошо организованной коммунистической партии в Германии, а оба этих элемента в настоящее время отсутствуют». Пока же вуппертальские коммунисты должны действовать «иезуитски» и поддерживать буржуазные требования свободы печати, конституционного правительства и т. д. Только позже станут возможны специфически коммунистические требования: в настоящее время «необходимо поддерживать в одной партии «все», что помогает движению вперед, и не иметь по этому поводу никаких утомительных моральных угрызений» [102].

III. Создание Союза коммунистов

Важнейшим результатом деятельности Комитета по корреспонденции стало установление тесных связей между Марксом и Энгельсом и лондонскими коммунистами, которые в то время представляли собой самую большую и хорошо организованную общину немецких рабочих. До конца 1830-х годов самым важным центром был Париж, где изгнанные немецкие ремесленники в 1836 году основали Союз справедливых (тайное общество с кодовыми именами и паролями), произошедший от более раннего Союза отверженных. Ее первоначальной целью было внедрение в Германии прав человека и гражданина, и примерно половина членов состояла из ремесленников, а половина – из представителей профессий. Союз справедливых участвовал в восстании, организованном Бланки и Барбесом[78] в 1839 году, и после его провала большинство ее членов бежали в Лондон, где основали процветающее отделение [103]. В свою очередь, оно создало «подставную» организацию, Немецкую рабочую образовательную ассоциацию, которая к концу 1847 года насчитывала почти 1000 человек и просуществовала до Первой мировой войны.

Союз возглавлял триумвират в составе Карла Шаппера, Генриха Бауэра и Йозефа Молля. Шаппер был ветераном-коммунистом из Нассау, сыном бедного сельского пастора. Он присоединился к студенческому движению[79] и работал с Бюхнером и Мадзини, когда Маркс был еще школьником. По словам одного из его соратников по Союзу, Шаппер был революционером «скорее в силу энтузиазма, чем теоретических знаний» [104]. Бауэр был сапожником, Молль – кёльнским часовщиком, интеллектуально и дипломатически наиболее одаренным из троих [105]. Союз организовывал курсы четырежды в неделю в пабе Red Lion недалеко от Пикадилли. Немецкий профессор экономики Бруно Хильдебранд оставил воспоминания об одном из таких вечеров, которые заслуживают подробной цитаты, поскольку ярко передают атмосферу, в которой зародился Союз коммунистов (а также Немецкая рабочая образовательная ассоциация, которая долгие годы оставалась периферийной по отношению к деятельности Маркса). Хильдебранд описал вечер в апреле 1846 года, как раз в то время, когда Маркс начал устанавливать регулярные контакты с лондонскими коммунистами. Он писал:

«Мы отправились на место собрания Ассоциации[80] около половины восьмого, пребывая в напряжении и нетерпении. Первый этаж казался пивной лавкой. Там продавались портер и другие сорта пива, но я не заметил ни одного стула для посетителей. Мы прошли сквозь лавку и поднялись по лестнице в комнату, заставленную столами и скамейками, где могло разместиться около 200 человек. 20 или около того мужчин сидели небольшими группами и ели очень простой ужин или курили одну из почетных трубок (которых было по одной на каждом столе), держа перед собой кружку пива. Другие стояли, а дверь постоянно открывалась, чтобы впустить новых участников. Было ясно, что собрание не начнется еще какое-то время. Одеты они были очень прилично, в поведении присутствовала простота, не исключающая достоинства, но большинство лиц явно представляли собой рабочие. Основным языком был немецкий, но слышались также французский и английский. В конце комнаты стоял рояль с нотами – и это, в решительно немузыкальном Лондоне, свидетельствовало о том, что мы попали в нужное место. Нас почти не заметили и усадили за столик напротив двери. В ожидании Шаппера, товарища, который нас пригласил, мы заказали портер и традиционную маленькую пачку табака. Вскоре мы увидели, как вошел высокий и крепкий мужчина, являющий собой образчик здоровья. У него были черные усы, ясный и проницательный взгляд и властные манеры. На вид ему было около 36 лет. Он представился мне как Шаппер.

Шаппер пригласил нас сесть с ним в конце комнаты. По дороге он показал мне плакат с заголовком “Устав Немецкой рабочей образовательной ассоциации” <…> Главный принцип Ассоциации заключается в том, что люди могут прийти к свободе и самосознанию только путем развития своих интеллектуальных способностей. Поэтому все вечерние собрания посвящены обучению. В один вечер преподается английский язык, в другой – география, в третий – история, в четвертый – рисование и физика, в пятый – пение, в шестой – танцы, в седьмой – коммунистическая политика.

Мы сели на отведенные нам места; тем временем комната окончательно заполнилась. Председатель, который был мне незнаком – мне сказали, что он врач, – открыл собрание. Когда установилась торжественная тишина и каждый вынул изо рта свою трубку, секретарь (рабочий-портной, описательный талант которого показался мне поистине завидным) объявил, что гражданин Шаппер пригласил граждан Гильдебранда и Дифенбаха, и спросил, нет ли у кого-нибудь возражений. Затем мы перешли к текущей политике, и гражданин Шаппер выступил с докладом о событиях недели. Его речь была красноречивой, очень подробной и интересной. Было очевидно, что у него и у Ассоциации много источников информации <…> Естественно, в его речи всегда прослеживалась сильная коммунистическая тенденция, а пролетариат служил постоянной темой и единственной реальной нитью, проходящей всю речь насквозь. Я признаю, что могу выдержать хорошую дозу либерализма, но от некоторых пассажей у меня волосы встали дыбом…» [106]

Сначала немецкие коммунисты в Лондоне находились под влиянием мирного утопического коммунизма Кабе после провала попытки восстания в Париже в союзе с бланкистами. Кабе также убедил их отказаться от конспиративных методов – хотя они оставались тайным обществом. Но они отвергли предложение Кабе основать коммунистическую общину в Америке. К тому времени влияние Вейтлинга сделалось значительным. Однако его представления о немедленной революции вскоре оттолкнули большинство лондонских коммунистов, на которых большое влияние оказывали личный опыт оуэнитов, чартизм и ощутимый успех британских профсоюзов. Вейтлинг придерживался мнения, что «человечество либо всегда созревает, либо никогда не созреет. Революции возникают как бури, и никто не может заранее предсказать их ход <…> Интеллект играет лишь слабую роль и без эмоций ничего не может сделать <…> величайшие дела совершаются эмоциями, которые движут массами» [107]. Мнение Шаппера, напротив, сводилось к тому, что «заставить дерево расти столь же легко, как и привить человечеству новые идеи силой. Давайте избегать физического насилия: оно грубо, и человечество в нем не нуждается. Давайте рассматривать себя как листья на великом древе гуманизма, и потомство пожнет то, что мы посеяли своей спокойной деятельностью» [108]. Эти дебаты продолжались несколько месяцев на собраниях Ассоциации, и Вейтлинга активно поддерживал Криге, но большинство рабочих в конце концов встало на сторону Шаппера.

Лондонские коммунисты разорвали все контакты с Вейтлингом к тому времени, когда Маркс в середине мая 1846 года предложил им создать коммунистическое бюро переписки, поддерживающее регулярную связь с Брюсселем. Еще в марте Энгельс официально попросил Харни выступить в качестве корреспондента с Брюсселем. Но Харни, который сам стал членом Союза в феврале, настоял на том, чтобы сначала посоветоваться с Шаппером и лидерами Союза – предполагая, что они с недоверием относятся к «литературным персонажам в Брюсселе» [109], а идеи Маркса действительно были далеко не популярны среди них. По мнению Шаппера (а его письма отражали взгляды лидеров Союза в целом), революции нельзя делать по приказу, и духовное пробуждение должно предшествовать физическому восстанию. Задачей Союза его лидеры считали «просвещение народа и пропаганду, направленную на товарное общество» [110]. Они также выступали против отношения Маркса к Криге и жаловались на «интеллектуальное высокомерие» брюссельских коммунистов [111]. Однако Шаппер согласился с предложением Маркса в июле 1846 года провести в Лондоне в будущем конгресс, чтобы устранить разногласия и «привнести силу и единство в нашу пропаганду» [112]. Уже в декабре 1846 года Энгельс предлагал Марксу – в письме, которое является хорошим примером их «интеллектуального высокомерия», – что они, возможно, должны тихо прекратить переписку с лондонцами и попытаться достичь какого-то соглашения с Харни [113]. Но было ясно, что немецкие коммунисты в Лондоне с точки зрения численности и организации представляли для Маркса и Энгельса наиболее перспективный путь в политику рабочего класса, особенно потому, что различные европейские Комитеты по корреспонденции Маркса так и не смогли начать работу.

В ноябре Центральный комитет Союза справедливых, остававшийся в Париже, был официально переведен в Лондон. Наряду с попыткой провести намеченную организационную реформу росло ощущение, что после отказа от коммунизма Кабе и Вейтлинга Союзу необходимы более прочные теоретические основы. 20 января 1847 года Лондонский Комитет по корреспонденции решил послать Молля (чьи взгляды были заметно ближе к взглядам Маркса, чем взгляды Шаппера) в Брюссель, чтобы заручиться помощью Маркса и пригласить его вступить в Союз. Маркс писал позже: «Какие бы возражения мы ни выдвигали против этого предложения, они были встречены заявлением Молля о том, что Центральный комитет планирует созвать конгресс Союза в Лондоне. Там критическая позиция, которую мы заняли, будет принята в публичном манифесте как доктрина Союза. Противодействовать устаревшим и диссидентским взглядам можно было только путем нашего личного сотрудничества, но это было возможно только при условии вступления в Союз» [114]. Еще одним условием, которое Маркс выдвинул перед вступлением, было «исключение из устава Союза всего, что поощряет суеверное отношение к власти» [115]. В то же время в Союз вступили несколько других брюссельских коммунистов, а также Энгельс, которого Молль в дальнейшем навестил в Париже. Лондонский Центральный комитет продемонстрировал готовность изменить свои идеи, выпустив обращение к членам Союза, в котором теперь призывал к более строгому определению целей, отвергал социализм, основанный на чистых чувствах, и осуждал заговорщический подход к революции.

Обещанный конгресс, который на самом деле был созван Лондонским Центральным комитетом еще в ноябре 1846 года по крайне демократическим правилам, собрался в Лондоне со 2 по 9 июня 1847 года. Маркс не поехал на него, сославшись на отсутствие денег, поэтому в качестве делегата от брюссельских коммунистов поехал Вольф, а парижан представлял Энгельс. Было решено реорганизовать демократическую основу Союза справедливых, изменить его название на Союз коммунистов, подчеркнуть неуместность заговорщического подхода и выпустить периодическое издание. Первый и последний номер этого периодического издания, написанного в основном Шаппером и озаглавленного Kommunistische Zeitung[81], вышел в сентябре. В новом уставе прежний лозунг «Все люди – братья» был заменен на «Пролетарии всех стран, соединяйтесь» (Маркс, как говорят, заявил, что есть много людей, братом которых он не хотел бы быть ни в коем случае). Однако в целом устав представлял собой компромисс между взглядами Маркса и лондонских коммунистов; его первая статья гласила: «Союз стремится к отмене порабощения человека путем распространения теории товарного общества и ее скорейшего претворения в жизнь» [116]. Теперь для Союза предлагалась трехуровневая структура: Коммуна, Круговой комитет (состоящий из председателя и казначеев соответствующих коммун) и Центральный комитет, а также ежегодный конгресс, все должностные лица которого избирались на один год и подлежали немедленному отзыву. Проект «Исповедания веры», составленный Энгельсом, был разослан по отделениям для обсуждения на втором съезде в ноябре следующего года.

Успех июньского конгресса вдохновил Маркса в начале августа официально преобразовать Брюссельский Комитет по корреспонденции в отделение Союза коммунистов с собственным председателем. Общей практикой Союза (являвшегося тайным обществом) было создание неконспиративных Рабочих ассоциаций. В конце августа в Брюсселе было создано Немецкое рабочее общество (Deutscher Arbeiterverein), председателем которого стал Карл Валлау (наборщик), а вице-председателем – Мозес Гесс. Вначале в нем было 37 членов, но затем число участников быстро увеличилось [117]. Помимо многочисленных общественных мероприятий, по средам проходили лекции – иногда их читал Маркс, – а по воскресеньям Вильгельм Вольф проводил обзор политических событий недели. Маркс был доволен «вполне парламентскими дискуссиями» и находил общественную деятельность «чрезвычайно бодрящей» [118].

В то же время Марксу удалось получить доступ к газете для изложения своих взглядов. С начала 1847 года Deutsche Brüsseler Zeitung[82] издавалась дважды в неделю Адельбертом фон Борнштедтом, который до того редактировал Vorwärts в Париже. Борнштедт служил шпионом как пруссаков, так и австрийцев в 1830-х и начале 1840-х годов, и многие в Брюсселе подозревали, что он эту деятельность продолжает. Однако газета приобретала все более радикальный и антипрусский тон. В апреле 1847 года свои статьи начал публиковать Вильгельм Вольф, а в сентябре принялся часто писать Маркс, договорившийся с Борнштедтом о том, что газета будет брать все материалы от него и Энгельса. Он с горечью жаловался Гервегу на критику этого шага со стороны немцев, у которых «всегда найдется 1000 мудрых слов в рукаве, чтобы доказать, почему они должны в очередной раз упустить благоприятную возможность. Возможность что-то сделать есть для них не что иное, как источник смущения» [119].

Маркс опубликовал два важных очерка в Deutsche Brüsseler Zeitung. Одно из них служило ответом на анонимную статью в Rheinischer Beobachter[83], автор которой – Герман Вагенер, впоследствии близкий соратник Бисмарка, – пытался создать впечатление, что прусское правительство выступает за «социалистические» и даже «коммунистические» меры, ссылаясь на свои недавние предложения перенести основное налоговое бремя с продуктов питания на доходы. Маркс отверг идею о том, что коммунистам выгодно поддерживать правительство в борьбе с буржуазией. Если же Вагенер апеллировал к социальным принципам христианства, то Маркс утверждал, что «они лишь перекладывают на волю небес задачу исправления несправедливостей и этим оправдывают их продолжение на земле. Социальные принципы христианства проповедуют трусость, самоуничижение, покорность, смирение – словом, все черты отпетой сволочи, но пролетариат не готов позволить обращаться с собой как с отребьем, и ему нужны смелость, уверенность, гордость и независимость даже больше, чем хлеб насущный. Социальные принципы христианства подлы и лицемерны, в то время как пролетариат революционен» [120]. В Германии пролетариат должен был вступить в союз с буржуазией, поскольку «аристократия может быть свергнута только союзом буржуазии и народа» [121]. Вагенер сильно ошибался, утверждая, что пролетариату было бы неплохо вступить в союз с королевским правительством, которое в действительности являлось его самым опасным соперником. «Настоящий народ, пролетарии, мелкие крестьяне и сброд, как говорил Гоббс, puer robustus sed malitiosus[84], не терпит произвола королей, будь они толстыми или худыми. Этот народ прежде всего добился бы от его величества конституции со всеобщим избирательным правом, свободой объединений, свободой печати и другими неприятными вещами» [122].

Вторая статья Маркса полемизировала с Гейнценом, позже заметившим, что Маркс из тех людей, которые пускают в ход тяжелую артиллерию, чтобы разбить оконное стекло. Гейнцен писал для Rheinische Zeitung в 1842 году и проводил много времени в компании Маркса в 1845 году, но нападал не только на коммунизм, но и на «истинный» социализм после своей эмиграции в Швейцарию, где подружился с Руге. Гейнцен являлся убежденным республиканцем, считавшим монархию основой всех социальных зол, которым положит конец провозглашение республики. В своем ответе Гейнцену Маркс заявил, что «политические отношения людей <…> являются также социальными отношениями» [123], и проанализировал роль монархии как переходного института между старыми феодальными классами и зарождающейся буржуазией. Но буржуазия становилась все более могущественной и уже находилась в оппозиции к пролетариату. Торжественная идея «человечности» никогда не приведет, как надеялся Гейнцен, к исчезновению классов. Задача пролетариата – «свергнуть политическую власть, которую буржуазия уже держит в своих руках. Они сами должны стать властью, и прежде всего революционной властью» [124].

С 16 по 18 сентября 1847 года в Брюсселе проходил конгресс профессиональных экономистов – по сути, группа продвижения свободной торговли. Маркс присутствовал на нем по приглашению. Георг Верт выступил с диссидентской речью, назвав безобразием то, что во всех хвалебных речах о свободной торговле не упоминаются страдания, причиняемые рабочему классу. Маркс намеревался выступить с речью в поддержку Верта, но такой возможности ему не дали. Он сразу же разослал свою речь в несколько газет в Бельгии и за рубежом, но только небольшая брюссельская Atelier Démocratique[85] ее опубликовала. Проанализировав пагубное влияние свободной торговли на рабочий класс, Маркс тем не менее заявил, что выступает за нее, «ведь благодаря свободной торговле все экономические законы с их самыми поразительными противоречиями будут действовать в более широком масштабе, на большей территории, на территории всей земли; и потому что из объединения этих противоречий в одну группу, где они стоят лицом к лицу, возникнет борьба, которая сама собой приведет к эмансипации пролетариата» [125].

29 сентября состоялся ужин, посвященный открытию в Брюсселе того, что должно было стать Международной демократической ассоциацией – организацией, созданной по образцу лондонского Братства демократов (в то время многие политические собрания проводились под видом ужинов, так как их было сложнее контролировать полиции). Ужин был организован по инициативе Борнштедта. Маркс ненадолго отлучился в Маастрихт к своему шурину по семейным делам. Хотя Энгельс расценил проведение ужина как антикоммунистический шаг, ему удалось стать одним из его вице-председателей, а также членом комитета, который должен был учредить ассоциацию. Энгельс незамедлительно передал свое место Марксу и уехал в Париж, где возобновил контакты с французскими социалистами и республиканскими лидерами, а Маркс был избран вице-президентом ассоциации. Ассоциация проводила собрания, создала несколько филиалов в Бельгии и выпускала обращения на такие темы, как угроза свободе в Швейцарии и годовщина польской революции [126].

Но у Маркса были и другие, более неотложные дела: в конце октября он получил письмо из Центрального комитета Союза коммунистов в Лондоне, в котором сообщалось, что конгресс откладывается до конца ноября, и содержался настоятельный призыв лично присутствовать на нем. 27 ноября Маркс покинул Брюссель в компании Верта и Виктора Тедеско; 28-го он встретился с Энгельсом в Остенде, а 29-го вместе с Тедеско они пересекли Ла-Манш. Якобы Маркс ехал в качестве делегата Демократической ассоциации, чтобы присутствовать на собрании Братства демократов в честь польского восстания 1830 года. Вечером после прибытия в Лондон Маркс произнес «чрезвычайно живую речь» [127] перед Братскими демократами, собравшимися в штаб-квартире Немецкой рабочей образовательной ассоциации на Грейт-Уиндмилл-стрит, 20, недалеко от Пикадилли [128]. Падение установленного порядка, сказал он им, «не потеря для тех, кому нечего терять в старом обществе, а таковых во всех странах подавляющее большинство. Напротив, они могут только выиграть от крушения старого общества, которое является условием для построения нового общества, уже не основанного на классовой оппозиции» [129]. В заключение Маркс предложил Брюссель в качестве места проведения встречи в следующем году, но известные события помешали этим планам.

На следующий день в том же здании начался второй съезд Союза коммунистов. По словам Энгельса, «Маркс <…> защищал новую теорию в ходе довольно продолжительных споров. Наконец все возражения и сомнения были преодолены, и новые принципы были приняты единогласно» [130]. Прения продолжались целых десять дней, в течение которых был разработан новый устав, в котором совершенно ясно говорилось, что Союзу коммунистов (хотя он и должен был действовать в основном тайно) нужно иметь демократическую структуру, зависящую в конечном счете от ежегодного съезда, а его главной целью должно было стать распространение публично провозглашенных доктрин. Принятый в июне устав с его несколько утопическими представлениями об «общности благ» был отменен, а целями Союза были провозглашены «свержение буржуазии, господство пролетариата, уничтожение старого буржуазного общества, основанного на классовых антагонизмах, и создание нового общества без классов и без частной собственности» [131]. В конце съезда Маркс и Энгельс получили задание написать Манифест, чтобы обнародовать доктрины Союза. Записей об этих дискуссиях не сохранилось, но следующее яркое описание впечатления, произведенного Марксом в то время, было записано много позже Фридрихом Лесснером:

«Маркс был тогда еще молодым человеком, около 28 лет, но он произвел на всех нас большое впечатление. Среднего роста, широкоплечий, мощного телосложения, с движениями решительными и энергичными. Лоб у него был высокий и правильной формы, волосы густые и темно-русые, взгляд пронзительный. Рот уже приобрел язвительный изгиб, которого так боялись его противники. Маркс был прирожденным вождем. Его речь была краткой, убедительной и неопровержимой в своей логике. Он не произносил ни одного лишнего слова; в каждом предложении содержалась идея, и каждая идея была важным звеном в цепи аргументов. В Марксе не было ничего от мечтателя. Чем больше я сознавал разницу между коммунизмом времен Вейтлинга и Коммунистическим манифестом, тем яснее видел, что Маркс олицетворяет мужество социалистической мысли» [132].

По возвращении в Брюссель у Маркса было мало времени для написания «Манифеста». Он сразу же начал читать курс лекций о заработной плате в Немецкой рабочей образовательной ассоциации [133]. Здесь Маркс в первую очередь стремился выйти за рамки представления, что капитал – всего лишь композит сырья, орудий производства и т. д. Он настаивал на том, что только в конкретных социальных условиях эти вещи представляют собой капитал. «Капитал также является общественным отношением производства. Это буржуазное производственное отношение, производственное отношение буржуазного общества. Разве средства существования, орудия труда, сырье, из которого состоит капитал, не производятся и не накапливаются в определенных социальных условиях, в определенных социальных отношениях? Разве они не используются для нового производства в данных социальных условиях, в определенных социальных отношениях? И разве не этот определенный социальный характер превращает продукты, необходимые для нового производства, в капитал?» [134] Для того чтобы существовал капитал, должен был существовать «класс, который не обладает ничем, кроме своей способности к труду» [135]. Капитал и наемный труд дополняли друг друга по функции и были полностью противоположны по интересам. Хотя на какое-то время условия труда могли улучшиться, это означало лишь то, что рабочий класс мог считать себя «довольным тем, что выковал для себя золотые цепи, которыми буржуазия тащит его за собой» [136]. И Маркс сделал категорическое заявление – которое будет пересмотрено в его последующих работах, – что с ростом производственных мощностей и машин заработная плата будет падать. В феврале Маркс начал готовить лекции к изданию, но его прервала высылка из Бельгии.

Маркс также принимал активное участие в работе Демократической ассоциации, в которой по возвращении в Брюссель он прочитал ответ от Братства демократов, где говорилось: «Ваш представитель, наш друг и брат Маркс, скажет вам, с каким энтузиазмом мы приветствовали его появление и чтение вашего Обращения. Все глаза сияли от радости, все голоса возглашали приветствие, все руки братски протягивались к вашему представителю. Мы с живейшим чувством удовлетворения принимаем предложенный нам союз» [137]. Маркс помог основать новое отделение в Генте и принял активное участие в собрании по случаю Нового года, где Женни похвалили за ее общественную деятельность. Именно на одном из таких мероприятий Женни Маркс категорически отказалась быть представленной Мэри Бёрнс, любовнице Энгельса, которую тот имел наглость взять с собой. Стефан Борн вспоминал, что «в вопросах чести и чистоты нравов благородная дама была непримирима» [138]. Он также ввел в Демократическую ассоциацию Бакунина и д’Эстера. Бакунин, однако, не хотел иметь ничего общего ни с Союзом, ни даже с Рабочей ассоциацией. По его мнению, Маркс «портил рабочих, делая из них логиков», и в компании Маркса и Энгельса «невозможно было свободно дышать» [139]. Тем не менее Марксу удалось донести свои идеи до Демократической ассоциации в речи о свободной торговле, которую он произнес 9 января (она была написана в том же духе, что и та, которую произнес бы на сентябрьском экономическом конгрессе, если бы ему разрешили выступить). Он сформулировал свой тезис следующим образом: «В настоящее время система защиты консервативна, в то время как система свободной торговли разрушительна: она растворяет старые национальные черты и доводит до крайности антагонизм между буржуазией и пролетариатом. Одним словом, система свободы торговли ускоряет социальную революцию» [140].

Тем временем Маркс работал над «Манифестом». Лондонские коммунисты снабдили его целым ворохом материалов, среди которых было по меньшей мере три предварительных проекта «Манифеста». Энгельс составил проект, включающий мнения первого конгресса Союза в июне 1847 года, и этот проект обсуждался в различных группах в конце лета и осенью [141]. Мозес Гесс предложил альтернативную версию, которую Энгельс иронично назвал «божественно облагороженной» [142]. Версия Гесса не сохранилась, но два «исповедания веры», которые он написал примерно в это время [143], показывают отличия от Маркса и Энгельса как в идеях (в том, что Гесс верил в апелляцию к вечным принципам для оправдания своей политики), так и в тактике (в том, что Гесс считал, что следующая революция должна быть пролетарской). От имени парижского отделения Союза Энгельс подготовил третий проект, касательно чего писал Марксу перед самым их отъездом в Лондон: «Подумайте немного над исповеданием веры. Я полагаю, что было бы лучше отказаться от катехизической формы и назвать это Коммунистическим манифестом. Поскольку придется включить определенную часть истории, я думаю, что нынешняя форма не годится. Я привожу здесь то, что уже сделал. Она написана в простой повествовательной форме, но ужасно отредактирована и составлена в ужасной спешке» [144].

Черновик, озаглавленный «Принципы коммунизма» (Grundsätze des Kommunismus), представляющий собой катехизис из 25 вопросов и ответов, Маркс использовал довольно основательно. Однако местами заметно различие между оптимистическим, детерминистским подходом Энгельса, который проистекал из эпохи Просвещения и его опыта жизни в промышленной Англии, и тем большим вниманием, которое Маркс уделял политике в свете опыта французского рабочего класса [145]. Позднее Энгельс говорил, что это «по существу работа Маркса» [146] и что «основная мысль <…> принадлежит только и исключительно Марксу» [147]. Несмотря на появление двух имен на титульном листе и упорное предположение о совместном авторстве, фактическое написание «Манифеста коммунистической партии» было осуществлено исключительно Марксом.

«Манифест коммунистической партии» состоит из четырех разделов. В первом дается история общества как классового общества со времен Средневековья и заканчивается пророчеством о победе пролетариата над нынешним правящим классом – буржуазией[86]. Во втором описывается положение коммунистов в пролетарском классе, отвергаются буржуазные возражения против коммунизма, а затем дается характеристика коммунистической революции, мер, которые должен предпринять победивший пролетариат, и характера будущего коммунистического общества. Третий раздел содержит развернутую критику других типов социализма – реакционного, буржуазного и утопического. Последний приводит краткое описание тактики коммунистов по отношению к другим оппозиционным партиям и завершается призывом к пролетарскому единству. Вступительные слова характеризуют подход Маркса к истории:

«История всего до сих пор существовавшего общества – это история классовой борьбы[87].

Свободный человек и раб, патриций и плебей, господин и крепостной, мастер и подмастерье, одним словом, угнетатель и угнетенный, постоянно противостояли друг другу, вели непрерывную, то скрытую, то открытую борьбу, которая всякий раз заканчивалась либо революционным переустройством общества в целом, либо общим разорением противоборствующих классов» [148].

«Нынешняя эпоха», продолжал он в отрывке, обобщающем выводы, сделанные в первой части «Немецкой идеологии», исключительна тем, что классовые антагонизмы настолько упростились, что теперь существуют два враждебных лагеря, противостоящие друг другу: буржуазия и пролетариат. Буржуазия, зародившаяся в феодальном обществе, благодаря открытию Америки, развитию мирового рынка и современной промышленности, повсюду насаждала господство своего класса и своих идей. В хорошо известном высказывании, которое подходило к современной ему Франции больше, чем к любой другой стране, Маркс описал современное государство как «комитет для управления общими делами всей буржуазии» [149]. Исторически буржуазия была самым революционным классом: «Она совершила чудеса, намного превосходящие египетские пирамиды, римские акведуки и готические соборы; она провела экспедиции, которые отодвинули в тень все прежние Исходы народов и Крестовые походы» [150]. Но этот прогресс должен был продолжаться: буржуазия не могла существовать без постоянной революции средств производства. И как буржуазия вызвала крах феодального общества, так и теперь готовила собственное падение, «подобно колдуну, который больше не в состоянии управлять силами нижнего мира, вызванными его заклинаниями» [151]. Ведь буржуазия не только создала оружие своего уничтожения, но и породила в пролетариате людей, которые должны были этим оружием орудовать.

Далее Маркс описал революционную природу пролетариата. Рабочие превратились в простые придатки машин. По мере того как увеличивалось использование машин и разделение труда, заработная плата рабочих становилась все меньше, несмотря на более продолжительный рабочий день. Низшие слои среднего класса были вытеснены в пролетариат. «Низшие слои среднего класса – мелкие торговцы, лавочники и вообще отставные торговцы, ремесленники и крестьяне – все они постепенно превращаются в пролетариат, отчасти потому, что их ничтожный капитал недостаточен для масштабов современной промышленности и поглощается в конкуренции с крупными капиталистами, отчасти потому, что их специализированные навыки становятся бесполезными в результате новых методов производства. Таким образом, пролетариат набирается из всех слоев населения» [152].

Сам пролетариат прошел через несколько этапов: сначала его главной целью было вернуть рабочему человеку статус, который тот утратил со времен Средневековья; с ростом численности рабочие начали создавать профсоюзы; наконец, классовая борьба переросла в политическую. По мере того как борьба приближалась к своему решающему часу, внутри правящего класса начался процесс распада, и небольшая часть (в частности, буржуазные идеологи) перешла на сторону пролетариата. Ни один другой класс в обществе не мог выполнить революционную роль пролетариата: низший и средний классы были фактически реакционными, поскольку пытались повернуть колесо истории вспять; а «опасный класс, социальный отброс, пассивно гниющая масса, отброшенная низшими слоями общества» [153], созрел для подкупа реакционными интриганами. Маркс подытожил этот раздел словами: «Прогресс промышленности, невольным поборником которого является буржуазия, заменяет изолированность рабочих, обусловленную конкуренцией, их революционным объединением, обусловленным ассоциацией. Развитие современной промышленности, таким образом, выбивает из-под ног буржуазии ту самую основу, на которой она производит и присваивает продукты. Буржуазия, таким образом, производит прежде всего своих могильщиков. Ее падение и победа пролетариата одинаково неизбежны» [154]. Очевидно, что здесь Маркс проецировал в будущее закономерности, которые наблюдал в настоящем. В Германии того времени пролетариат фактически составлял менее 5 % населения, и даже в Англии господство буржуазии было далеко не «всеобщим».

Во втором разделе Маркс поднял вопрос об отношении коммунистов к пролетариату вообще. Коммунисты не противопоставляли себя другим партиям рабочего класса; их интересы были интересами пролетариата в целом. Два фактора отличали их от других групп рабочего класса: интернациональность и понимание значения пролетарского движения. Коммунистические идеи не были изобретены или открыты. Они просто выражали фактические отношения, вытекающие из существующей классовой борьбы, и могли быть сведены к одному предложению: отмена частной собственности.

Затем Маркс перешел к возражениям. Первое возражение заключалось в том, что коммунисты хотят отменить «право на личное приобретение собственности как плода своего труда» [155]. Он ответил, что собственность мелкого ремесленника и мелкого фермера все равно упраздняется силой капитала; у пролетариата нет никакой собственности; а капитал, будучи коллективным продуктом и результатом совместной деятельности всех членов общества, должен принадлежать коллективу. Частная собственность была буржуазной собственностью, и все аргументы против ее отмены являлись буржуазными аргументами. Точно так же, отвечая на вторую критику, он утверждал, что упразднение семьи означает упразднение буржуазной семьи, аналогом которой является практическое отсутствие семейной жизни среди пролетариев и публичная проституция. В ответ на третье возражение Маркс заявил, что суть так называемого «женского сообщества» заключается в том, чтобы покончить с положением женщины как орудия производства; существующая система – это всего лишь общественная и частная проституция. Говорилось также, что коммунисты хотят упразднить страны и национальности. Но у рабочих людей нет страны. Современная промышленность уничтожает национальные различия, а с исчезновением классового антагонизма исчезнет и вражда между нациями. Огульное осуждение ценностей коммунизма не заслуживало, по мнению Маркса, серьезного рассмотрения. В отрывке, где до карикатуры преуменьшается роль идей в обществе, Маркс спрашивает: «Разве нужно обладать интуицией, чтобы понять, что идеи, взгляды и представления человека, одним словом, его сознание, меняются при каждом изменении условий его материального существования, его общественных отношений и его социальной жизни?

Что еще доказывает история идей, как не то, что интеллектуальное производство меняет свой характер пропорционально изменению материального производства? Господствующие идеи каждой эпохи всегда были идеями ее господствующего класса» [156].

Разобравшись с этими возражениями, Маркс изложил меры, которые предпримет пролетариат, когда станет правящим классом: «Пролетариат воспользуется своим политическим господством, чтобы постепенно отнять у буржуазии весь капитал, централизовать все орудия производства в руках государства, то есть пролетариата, организованного как правящий класс; и как можно быстрее увеличить совокупность производительных сил» [157]. В разделе, который в значительной степени был вдохновлен проектом Энгельса, следовала программа, включавшая отмену помещичьей собственности и наследования, введение подоходного налога, централизацию кредита и связи, государственную собственность на фабрики и бесплатное образование. В заключение он писал:

«Когда в ходе развития исчезнут классовые различия и все производство будет сосредоточено в руках огромной ассоциации всей нации, государственная власть потеряет свой политический характер. Политическая власть, как ее правильно называют, – это всего лишь организованная сила одного класса для угнетения другого. Если пролетариат во время борьбы с буржуазией будет вынужден, в силу обстоятельств, организоваться как класс, если, посредством революции, сделает себя господствующим классом и как таковой силой уничтожит старые условия производства, то вместе с этими условиями он уничтожит условия существования классовых антагонизмов и классов вообще и тем самым отменит собственное господство как класса.

На месте старого буржуазного общества с его классами и классовыми антагонизмами мы получим ассоциацию, в которой свободное развитие каждого является условием свободного развития всех» [158].

Третий раздел «Манифеста коммунистической партии» содержал критику трех типов социализма – реакционного, буржуазного и утопического. Первым был феодальный социализм, проповедуемый аристократией, чтобы отомстить буржуазии, вытеснившей их с позиций правящего класса. Рука об руку с феодальным социализмом шел социализм христианский, который Маркс просто отвергал как «святую воду, которой священник окропляет изжогу аристократа» [159]. Второй тип – мелкобуржуазный социализм – был представлен главным образом швейцарским экономистом Сисмонди. Эта школа хорошо проанализировала противоречия, присущие современным методам производства; но в своих позитивных предложениях была реакционной, желая восстановить корпоративные гильдии в мануфактуре и патриархальные отношения в сельском хозяйстве. Третьей партией, которую Маркс назвал реакционными социалистами, были «истинные» социалисты – немецкие философы (в основном последователи Фейербаха), которые выхолостили французский социализм, превратив его в метафизическую систему. Это было неизбежно в такой экономически отсталой стране, как Германия, где идеи, как правило, не отражали борьбу одного класса с другим. Таким образом, эти философы претендовали на то, чтобы представлять «не истинные требования, а требования Истины; не интересы пролетариата, а интересы человеческой природы, человека вообще, который не принадлежит ни к какому классу, не имеет реальности, существует только в туманном царстве философской фантазии» [160].

В обзоре социалистической и коммунистической литературы «Манифеста» второй раздел, посвященный буржуазному социализму, был коротким. Главным представителем этой тенденции был Прудон, и Маркс уже уделил немало места разбору его теорий. Здесь он ограничился замечанием, что «социалистические буржуа хотят получить все преимущества современных общественных условий без борьбы и опасностей, неизбежно вытекающих из них. Они хотят существующего состояния общества за вычетом его революционных и дезинтегрирующих элементов. Они хотят буржуазию без пролетариата» [161]. Таким образом, реформы, за которые выступали эти социалисты, ни в коей мере не затрагивали отношений между капиталом и трудом, но они, по крайней мере, снижали стоимость и упрощали административную работу буржуазного правительства.

Последняя школа, о которой пойдет речь, – это «критико-утопическая» школа, представленная такими авторами и мыслителями, как Сен-Симон, Фурье и Оуэн. Она возникла в ранний, зачаточный период борьбы между буржуазией и пролетариатом. Эти писатели ощущали классовый антагонизм, но в их время пролетариат был еще недостаточно развит, чтобы стать надежной силой для социальных изменений. Поэтому они хотели достичь своих целей мирными средствами и небольшими экспериментами, отвергая политические – и в особенности революционные – действия. Их утопии «соответствуют первым инстинктивным стремлениям этого класса к общему переустройству общества» [162]. Но в то же время эти утопические сочинения содержали и критические элементы: поскольку они атаковали все принципы существующего общества, то были полны идей, ценных для просвещения рабочего класса. Но по мере того как современная классовая борьба набирала силу, утопические решения теряли всякую практическую ценность и теоретическое обоснование. Таким образом, «хотя создатели этих систем были во многих отношениях революционерами, их ученики в каждом случае образовывали просто реакционные секты» [163].

Четвертый, заключительный раздел «Манифеста» касался отношения коммунистов к различным оппозиционным партиям: во Франции они поддерживали социал-демократов, в Швейцарии – радикалов, в Польше – крестьянских революционеров, в Германии – буржуазию. Тем не менее в Германии они не переставали внушать рабочему классу как можно более четкое признание неотъемлемого антагонизма между буржуазией и пролетариатом. Коммунисты обращали свое внимание прежде всего на Германию, которая, по их мнению, находилась накануне буржуазной революции. «Манифест» заканчивался так:

«Коммунисты не желают скрывать своих взглядов и целей. Они открыто заявляют, что их цели могут быть достигнуты только путем насильственного ниспровержения всех существующих социальных условий. Пусть правящие классы трепещут перед коммунистической революцией. Пролетариям нечего терять, кроме своих цепей. Им предстоит победить весь мир. Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» [164]

В определенном смысле, конечно, практически все идеи, содержащиеся в «Манифесте коммунистической партии», были высказаны ранее – особенно среди французских социалистов, в традициях которых «Манифест» прочно укоренился [165]. Идеи Бабёфа о революции, периодизация истории Сен-Симона и акцент на промышленности, «Манифест» Консидерана – все это вдохновило Маркса на создание его работ. И он сам первым признал, что понятие, с которого он начал, – понятие класса – использовалось французскими буржуазными историками задолго до него [166]. Но мощный, всеохватывающий синтез и последовательно материалистический подход здесь совершенно новые.

«Манифест» служил пропагандистским документом, спешно изданным накануне революции. В 1872 году Маркс и Энгельс считали, что «общие принципы, изложенные в этом документе, в целом верны сегодня, как никогда», хотя они, несомненно, радикально изменили бы некоторые из его идей – особенно (в свете Парижской коммуны) те, что касались захвата пролетариатом государственного аппарата, и довольно упрощенные заявления о пауперизации и классовой поляризации [167]. При всей ясности и силе, которые впоследствии сделали его классическим, публикация «Манифеста» прошла практически незамеченной. Не успел он выйти из печати, как уже начались революции 1848 года.

4. Кёльн

Ни одна немецкая газета, ни до, ни после, никогда не обладала такой властью и влиянием и не была способна наэлектризовать пролетарские массы так эффективно, как Neue Rheinische Zeitung. И это прежде всего заслуга Маркса.

Фридрих Энгельс. Маркс и Neue Rheinische Zeitung

I. Из Брюсселя в Париж

Революционное движение, охватившее Европу в 1848–1849 годах, началось в Швейцарии в ноябре 1847 года: нежелание Австрии выступить в поддержку реакционных кантонов против радикалов сильно подорвало ее престиж в Италии, и вскоре после этого король из династии Бурбонов Фердинанд Неаполитанский был свергнут, а в Неаполе, Турине и Флоренции провозглашены республики. Во Франции Луи-Филипп продолжал благодушно верить в то, что парижане никогда не бунтуют зимой, но, когда его войска открыли огонь по безоружным демонстрантам, начали возникать баррикады; король был выслан, сформировалось временное республиканское правительство.

Весть о революции в Париже достигла Брюсселя 26 февраля. Поначалу бельгийское правительство действовало очень осторожно, а король даже предложил отречься от престола. Но как только силы мобилизовались, политика правительства сделалась более жесткой. Легкую демонстрацию 28 февраля разогнали, арестовали Вильгельма Вольфа, а также был составлен список иностранцев, подлежащих депортации, и имя Маркса стояло в нем на первом месте. Демократическая ассоциация уже потребовала от правительства вооружить рабочих и направила поздравительную ноту временному французскому правительству. Двумя неделями ранее Маркс унаследовал от матери 6000 франков (вероятно, столько же составлял его общий доход за три предыдущих года), и полиция подозревала (не имея, впрочем, доказательств), что он использует их для финансирования революционного движения. Они даже обратились к властям Трира с просьбой допросить мать Маркса, которая заявила, что единственной причиной отправки денег в то время было то, что «ее сын уже давно просил у нее денег для своей семьи, и это был аванс в счет его наследства» [1]. 3 марта Маркс получил приказ, подписанный королем, покинуть Бельгию в течение 24 часов. В тот же день он получил из Парижа ответ на свой запрос об отмене предыдущего приказа о высылке:

«Храбрый и верный господин Маркс,

Земля Французской республики – пристанище для всех друзей свободы. Вас изгнала тирания, свободная же Франция открывает свои двери для вас и всех тех, кто борется за святое дело, братское дело всех народов. Каждый член французского правительства придает своей миссии именно такой смысл. Salut et Fraternité[88].

Фердинан Флокон, Член Временного правительства» [2].

Однако спокойно уехать Марксу не дали. В тот же вечер Центральный комитет Союза коммунистов собрался в пансионе Bois Sauvage, куда Маркс переехал неделей ранее, получив наследство, и принял решение перенести резиденцию ЦК в Париж и предоставить Марксу специальные полномочия по всем делам Союза [3]. Но в час ночи в пансион ворвался комиссар местной полиции и арестовал Маркса. Неделю спустя в письме протеста в парижскую газету La Réforme[89] он описал сложившуюся ситуацию:

«Я был занят подготовкой к отъезду, и тут полицейский комиссар, в сопровождении десяти гражданских гвардейцев, проник в мой дом, произвел обыск и в конце концов арестовал меня под предлогом отсутствия у меня документов…

Сразу же после моего ареста моя супруга отправилась к г-ну Жоттрану, председателю Бельгийской демократической ассоциации. Вернувшись домой, она застала перед дверью полицейского, который с изысканной вежливостью сказал ей, что если она хочет поговорить с г-ном Марксом, то должна проследовать за ним. Моя жена с готовностью приняла это предложение. Ее отвели в полицейский участок, и комиссар сначала сказал ей, что г-на Маркса там нет; он грубо спросил ее, кто она такая, что делала в доме г-на Жоттрана и есть ли у нее с собой какие-нибудь бумаги. <…> Объявив бродяжкой, мою жену отвели в ратушу и заперли в темной комнате с бездомными женщинами [4]. В 11 часов утра ее, при свете дня и с целым эскортом полицейских, отвели в магистрат. На 2 часа ее поместили в камеру, несмотря на самые решительные протесты, раздававшиеся со всех сторон. Она оставалась там, беззащитная перед лицом погоды и хамоватых надзирателей.

В конце концов она предстала перед мировым судьей, который был поражен тем, что полиция еще не дошла до ареста маленьких детей. Допрос, разумеется, превратился в фарс, ведь единственное преступление моей жены заключалось в том, что она, хотя и принадлежала к прусской аристократии, разделяла демократические взгляды своего мужа. Я не буду вдаваться во все подробности этого отвратительного дела. Скажу лишь, что, когда нас освободили, сутки едва не истекли, и мы вынуждены были уехать, даже не имея возможности забрать самые необходимые вещи» [5].

Дело Марксов вызвало широкие протесты в Брюсселе, в результате чего в палате депутатов возникли вопросы, а комиссар полиции был уволен. После освобождения Женни Маркс продала все, что могла, оставила серебряную тарелку и белье на попечение подруги, и вся семья под полицейским конвоем отправилась к границе. Путешествие было трудным, так как в Бельгии проходили масштабные переброски войск, а во Франции часть путей была уничтожена теми, кто вывел из строя железную дорогу. Продрогнув в пути, семья Маркс на следующий день добралась до Парижа.

В городе тут и там попадались обугленные руины и обломки недавних баррикад. Всюду развевался триколор, дополненный красным флагом. Маркс поселил семью на бульваре Бомарше, недалеко от площади Бастилии, и призвал Энгельса (остававшегося в Брюсселе) перевезти серебро и другое имущество через границу до Валансьена. Революционный энтузиазм все еще был силен в Париже, и Маркс принимал активное участие в собраниях Общества прав человека, одного из 147 политических клубов, работавших в Париже в начале 1848 года. Этот клуб спонсировали Ледрю-Роллен и Флокон, и Маркс вступил в него в тот же день, как приехал в город. Позже он, как известно, высказался за отсрочку выборов в Национальное собрание и за более легкий набор рабочих в Национальную гвардию [6]. Однако основная деятельность Маркса, естественно, проходила среди немцев-эмигрантов, многие из которых были охвачены революционным энтузиазмом. Еще до приезда Маркса Германский демократический союз решил – как и другие основные эмигрантские группы – сформировать Немецкий легион. Вскоре новобранцев набралось несколько тысяч, и в течение всего марта на Марсовом поле проводились учения. Временное правительство, отнюдь не желая видеть отъезд стольких возможных зачинщиков беспорядков, предоставило в распоряжение легиона казармы и выделило им по 50 сантимов в день на человека для марша к границе. Следуя традиции 1789 года, лидеры легиона – Борнштедт, член Союза коммунистов, и поэт Гервег – считали, что после успешной революции неизбежна революционная война, и на этот раз предложили себя в качестве авангарда освободительных сил. Маркс был категорически против такого рода авантюр. Себастьян Зайлер, член Союза коммунистов, позже писал: «Социалисты и коммунисты решительно выступили против вооруженного навязывания Германской республики извне. Они проводили публичные заседания на улице Сен-Дени, на которых присутствовали некоторые из тех, кто впоследствии стал добровольцем. На одном из таких заседаний Маркс в длинной речи развил тему о том, что Февральскую революцию следует рассматривать лишь как поверхностное начало европейского движения. Через некоторое время здесь, в Париже, начнется открытая борьба между пролетариатом и буржуазией, как это и произошло в июне. От этой борьбы будет зависеть победа или поражение революционной Европы» [7].

Чтобы придать оппозиции силу, Маркс и его друзья организовали собрание на базе четырех парижских секций Союза коммунистов [8] и основали Немецкое рабочее общество (под председательством сначала Генриха Бауэра, а затем Мозеса Гесса), который к концу марта насчитывал 400 человек – в основном из портных и сапожников. Также удалось восстановить Центральный комитет Союза коммунистов: лондонские демократы отправили в Париж Харни, Джонса и других с обращением к Временному правительству. Шаппера и Молля направила Лондонская ассоциация немецких рабочих. На собрании 10 марта Маркс был избран председателем, Шаппер – секретарем, а Молль, Бауэр, Энгельс, Вольф и Валлау – членами комитета. Маркс также поддерживал хорошие отношения с членами Временного правительства Ледрю-Ролленом и Флоконом. Последний предложил средства для создания газеты на немецком языке, но Маркс отказался – он хотел сохранить самостоятельность.

19 марта в Париж пришло известие, в корне изменившее ситуацию: за неделю до этого Меттерних был изгнан из Вены, и император был вынужден удовлетворить требования повстанцев; а 20-го пришло известие о революции в Берлине. Легион немедленно подготовился к отъезду и выступил из Парижа. 1 апреля, при первой же встрече с правительственными войсками после переправы через Рейн он был практически уничтожен. Маркс и его последователи также решили вернуться в Германию, но менее эффектным способом. Они воспользовались субсидией Временного правительства, и большинство членов Союза коммунистов отправились в различные города Германии (поодиночке или небольшими группами) с намерением создать национальную сеть. Они взяли с собой два пропагандистских документа: «Манифест коммунистической партии», первые 1000 экземпляров которого только что прибыли из Лондона; листовку с перечнем 17 пунктов, разработанных Марксом и Энгельсом в последней половине марта и озаглавленных «Требования коммунистической партии в Германии». Маркс сам оплатил печать «Требований», которые, по сути, были адаптацией «Манифеста» к условиям в Германии. Из десяти пунктов «Манифеста» в него были включены только четыре: государственный банк, национализация транспорта, прогрессивный подоходный налог и бесплатное образование. Право наследования должно было быть ограничено, а не отменено, и не предлагалось национализировать землю – только поместья феодалов [9]. «Требования» представляли собой план действий для буржуазной (а не социалистической) революции; они были рассчитаны на мелкую буржуазию и крестьянство, а также на рабочих, и были очень похожи на программы, предложенные радикальными республиканцами.

II. Политика в Кёльне

Сам Маркс, вооружившись паспортом, действительным только в течение одного года, в начале апреля покинул Париж и отправился в Майнц. Его сопровождали семья, Энгельс и Эрнст Дронке (молодой писатель-радикал, недавно принятый в Союз коммунистов). Они остановились на два дня в Майнце, где незадолго до этого Рабочее просветительское общество выступило с призывом к организации и объединению рабочих профсоюзов по всей Германии. Маркс прибыл в Кёльн 10 апреля и поселился в северной части города [10]. Примерно через три месяца за ним последовали Женни и дети, ожидавшие в Трире, пока он получит вид на жительство. Все они переехали в дом на узких улочках Старого города [11], почти по соседству с будущим отделением газеты Neue Rheinische Zeitung.

Кёльн был понятным выбором – третий по величине город в Пруссии с населением около 100 000 человек, расположенный в самом промышленно развитом регионе Германии; у Маркса там было много старых знакомых, а законы Рейнской области считались более либеральными, чем любой другой немецкой земли. Там также существовала группа Союза коммунистов, которая в середине 1847 года собиралась дважды в неделю для пения, дискуссий и пропаганды [12], хотя к прибытию Маркса в Кёльн, по словам Вольфа, являлась «вялой и неорганизованной» [13]. Ее возглавляли Андреас Готтшальк, одаренный сын еврейского мясника, практиковавший как врач среди кёльнской бедноты, а также Август Виллих и Фридрих Аннеке, оба бывшие прусские офицеры. Кёльн также стал первым городом, где произошли массовые выступления рабочих. 3 марта, за две недели до начала революции в Берлине, многотысячная толпа собралась на главной площади и ворвалась на заседание городского совета, где Готтшальк и Виллих выдвинули свои требования: всеобщее избирательное право, свобода печати и объединений, народное ополчение, государственная ответственность за труд и образование. Прибыла армия, нескольких участников убили, а Готтшальк, Виллих и Аннеке были арестованы, однако три недели спустя после революции в Берлине их освободили. За четыре дня до приезда Маркса Готтшальк основал Рабочий союз (Kölner Arbeiterverein), который он рассматривал как продолжение Союза коммунистов [14], набрав за несколько месяцев 8000 человек. Текущие дела решались в комитете, состоявшем из 50 избранных членов. Готтшальк пользовался огромной популярностью среди кёльнских рабочих, более четверти которых были безработными. Союз, организованный в секции по различным профессиям, убедил муниципалитет начать программу общественных работ и вел переговоры с работодателями о зарплате и продолжительности рабочего дня. Важно помнить, что фабричные рабочие все еще составляли лишь небольшую часть трудоспособного населения Кёльна: ремесленников и торговцев было гораздо больше [15]. Таким образом, в Кёльне рабочее движение уже активно развивалось к приезду Маркса, и он решил, что правильнее будет отправиться в Берлин или даже выдвинуть свою кандидатуру в парламент от Трира [16].

Разногласия между Марксом и Готтшальком были неизбежны. Готтшальк, близкий друг Мозеса Гесса, по своим взглядам был «истинным» социалистом, примирительно относящимся к религии и отвергающим понятия классовой борьбы; он также поддерживал федералистское решение проблемы объединения Германии. Вскоре после своего приезда Маркс раскритиковал организацию Готтшальком Рабочего союза [17], несомненно, потому, что считал его деятельность ограниченной чисто экономическими вопросами. Но непосредственная ссора между Марксом и Готтшальком связана с другим вопросом: участвовать или не участвовать в выборах (в начале мая) в Прусское собрание и Национальный парламент во Франкфурте. Хотя прямые требования Готтшалька были умеренными (он считал, что рабочие должны вести агитацию за «монархию с чартистской основой» [18]), он не мог одобрить участие в выборах, основанных на косвенной системе голосования, которая в некоторых землях почти полностью лишала рабочих права голоса. Он также считал, что выборы могут быть успешными только при значительном развитии рабочего движения, и хотел отговорить рабочих от участия в борьбе за буржуазную республику, в которой плоды победы не достанутся им. Маркс резко критиковал устранение рабочих от политического процесса и сам помог основать и возглавить Демократическое общество в Кёльне, которое успешно спонсировало Франца Раво в качестве кандидата в депутаты Франкфуртского парламента. В дальнейшем произошло открытое столкновение Демократического общества и Рабочего союза Готтшалька. Виллих обратился к Обществу за финансовой помощью от имени беженцев, оставшихся от легиона Гервега. Общество отказалось помочь, боясь быть связанным с легионом; но Союз Готтшалька (хотя сам Готтшальк не соглашался с целями легиона) согласился организовать выплаты.

В одном Маркс и Готтшальк все же были согласны – убывающая значимость Союза коммунистов. На собрании кёльнского отделения в середине мая Готтшальк подтвердил свое решение выйти из Союза, заявив, что его устав нуждается в пересмотре, хотя и пообещал в будущем сотрудничать, если потребуется [19]. Однако к тому времени Союз практически перестал существовать. Из Берлина Борн писал Марксу: «Союз распущен; он везде и нигде» [20]. Представляется вероятным, что Маркс воспользовался полномочиями, предоставленными ему в Брюсселе в феврале, чтобы объявить о формальном роспуске, несмотря на сопротивление бывших лидеров Союза справедливых. По словам Петера Розера, члена кёльнской группы, впоследствии ставшего свидетелем короля[90]: «Поскольку договориться было невозможно, а Шаппер и Молль настаивали на сохранении Союза, Маркс воспользовался своей дискреционной властью и распустил Союз. Он считал продолжение его существования излишним, поскольку целью Союза был не заговор, а пропаганда, а в нынешних условиях пропаганда могла вестись открыто, и секретность была не нужна, поскольку свободная пресса и право на объединение были гарантированы» [21]. Маркс позже говорил, что деятельность Союза «угасла сама собой, так как появились более эффективные средства для осуществления ее целей» [22]. А два года спустя в Лондоне Маркс обнаружил, что Союз «воссоздан» [23]. Причины, которые Маркс приводил для роспуска, кажутся неправдоподобными: они лишь доказывают необходимость продолжения существования открытого Союза коммунистов. Более вероятно, что Маркс считал радикальную политику Союза коммунистов и «17 требований» вредной для более умеренной линии, проводимой газетой Neue Rheinische Zeitung.

III. Neue Rheinische Zeitung

В этот период основные усилия Маркса были направлены на реализацию идеи, которую он вынашивал с начала немецкой революции: основание влиятельной радикальной газеты. Кёльнские коммунисты уже планировали выпуск газеты, редактором которой должен был стать Гесс. Но Маркс и Энгельс тоже строили планы. Они начали собирать подписку еще в Париже, а по прибытии в Кёльн, по словам Энгельса, «за 24 часа с помощью Маркса мы завоевали местность, и газета была нашей, хотя мы и согласились взять Генриха Бюргерса в редакционный комитет» [24]. Главной трудностью для них являлись деньги: Энгельс отправился собирать подписчиков в Вупперталь, но безуспешно. О своем отце он писал, что тот «скорее пришлет нам 1000 пуль, чем 1000 талеров» [25]. В итоге они собрали только 13 000 талеров из необходимых 30 000, и Марксу пришлось внести значительную сумму из собственного кармана. Использование паевых средств подверглось резкой критике в газете Рабочего союза, которую редактировал Готтшальк: газета Маркса, как утверждалось, отдала себя в руки «денежной аристократии», а ее печатник Клаут снизил заработную плату и пытался навязать своим рабочим соглашение о запрете забастовок. Клаут ответил, что он всего лишь отказался повышать зарплату и что редакция не имеет никакого контроля над печатниками. Редакционный совет состоял только из членов Союза коммунистов, за исключением Бюргерса, которого вскоре вытеснили. По словам Энгельса, Маркс осуществлял «чистую и простую диктатуру», которая была «совершенно естественной, неоспоримой и свободно принимаемой. Благодаря ясности своего видения и твердости своих принципов он превратил газету в самую известную в революционный период» [26]. Единственным предметом критики было то, что Маркс работал слишком медленно. «Маркс не журналист и никогда им не будет, – писал Борн. – Он тратит целый день на передовую статью, будто она посвящена решению глубокой философской проблемы. Он меняет, шлифует и изменяет измененное и никогда не может ничего подготовить к сроку» [27]. С самого начала Neue Rheinische Zeitung задумывалась как общенациональная газета, содержащая мало местных новостей. Энгельс написал большинство ведущих статей в ранний период и следил за событиями во Франции и Англии, в то время как Маркс сосредоточился на внутренней политике. В целом газета носила скорее фактический и иронически-описательный, чем теоретический характер, и в ней выходил привлекательный фельетон под редакцией Георга Верта.

Маркс приехал в Германию с надеждой воспроизвести здесь революционную ситуацию, которую пережил в Париже, но вскоре понял, что это невозможно. Германская «революция» была неполной: только в Берлине и Вене случились серьезные стычки насильственного характера, и во всей Германии только один принц потерял свой трон, не говоря уже о голове. В 1848 году удалось лишь модифицировать автократические структуры: они полностью исчезли только после Первой мировой войны. Самодержавному правительству удалось сохранить контроль и над армией, и над администрацией, более мощной, чем во Франции или Англии (поскольку она контролировала развитие экономики, которая в то время нуждалась в защите). У ограниченного характера революции 1848 года было две основные причины. Прежде всего, Пруссия, ключ к Германии, все еще имела социальную структуру, гораздо более схожую с Восточной Европой и Россией, чем с государствами Западной Европы [28]. Прусская землевладельческая аристократия – «юнкеры» – все еще держала в своих руках решающую власть, опираясь в основном на неэмансипированных крепостных. Вторая причина заключалась в характере оппозиции правительству: после того как было обещано созвать общегерманское собрание (оно прошло только в середине мая), оппозиция посвятила свое время подготовке к выборам, рассылала петиции и оправдывала свои надежды. Эта оппозиция сама по себе была крайне разнородной, и различные либералы, радикалы и социалисты, из которых она состояла, могли иметь очень мало общего в программе. Не могли оказать большого влияния и организации рабочего класса: несмотря на то что теперь они были легализованы и быстро распространялись, их интересовали в основном повышение зарплаты и улучшение условий труда.

В этой ситуации программа Neue Rheinische Zeitung содержала, как позже говорил Энгельс, два основных пункта: «Единая, неделимая, демократическая Германская республика и война с Россией, которая приведет к восстановлению Польши» [29]. В Пруссии мартовские события вынудили Фридриха Вильгельма сформировать министерство во главе с Рудольфом Кампхаузеном, видным либеральным предпринимателем из Рейнской области. Для выработки конституции было избрано новое Прусское собрание. Это собрание было далеко не радикальным: оно вызвало шурина короля, принца Прусского, вернувшегося из Англии, куда он бежал в марте, и постановило, что его задачей является разработка конституции – панацеи того времени – «по согласованию с государем». В середине июня в Берлине произошло неудачное восстание, и Кампхаузена сменил чуть менее либеральный Ганземан, который оставался на посту до сентября. Именно саркастическим нападкам на колебания и сущностное бессилие министерства Кампхаузена Маркс посвятил большинство из тех немногих статей, которые написал о немецкой политике в первые несколько месяцев существования Neue Rheinische Zeitung.

По словам Маркса, «временные политические обстоятельства, которые следуют за революцией, всегда требуют диктатуры, и притом энергичной. С самого начала мы упрекали Кампхаузена в том, что он не действует диктаторски, не ломает и не упраздняет сразу остатки старых учреждений» [30]. Одним из конкретных направлений, в котором Маркс счел необходимым напасть на Прусское собрание, было их решение о том, что крестьяне могут купить свою свободу, но по непомерно высокой цене. Это было серьезной ошибкой:

«Французская буржуазия 1789 года ни на минуту не оставляла своих союзников, крестьян. Она знала, что в основе ее правления лежит уничтожение сельского феодализма и создание свободного, землевладельческого крестьянского класса.

Немецкая буржуазия 1848 года без колебаний предает своих крестьян, которые являются ее самыми естественными союзниками, плотью от плоти, без которых она бессильна против дворянства» [31].

В статье о Франкфуртском собрании, опубликованной в первом номере газеты, Энгельс обрушился на собрание за то, что оно не отстаивало суверенитет народа и соответствующую конституцию, что сразу же стоило газете половины ее акционеров. А неделю спустя Маркс дал франкфуртским левым следующий совет: «Мы не выдвигаем утопического требования провозгласить априори единую неделимую Германскую республику, но требуем от так называемой Радикально-демократической партии, чтобы она не путала начало борьбы и революционного движения с его конечной целью. Германское единство и германская конституция могут быть лишь конечными результатами движения, в котором и внутренние конфликты, и война с Востоком могут быть доведены до решающей точки» [32].

Но в целом газета уделяла очень мало внимания Франкфуртскому парламенту, который, по ее справедливому мнению, все больше терял свою значимость. Хотя в нем присутствовало много высокоодаренных людей, метод избрания привел к формированию парламента, состоявшего из представителей узкого среднего класса, и, лишенный какой-либо исполнительной власти, он повис в пустоте. С течением времени в парламенте стали заметны непримиримые разногласия между «большими немцами», которые хотели создать единую Германию, включающую Австрию, и «малыми немцами», которые рассчитывали на гегемонию исключительно Пруссии. А с июньским спадом рабочего движения средний класс оказывался все более изолированным и уязвимым перед лицом правительства. При такой слабости Берлинского и Франкфуртского собраний где могла искать поддержки Neue Rheinische Zeitung? Энгельс был предельно точен:

«Когда мы основали в Германии газету большого тиража, лозунг появился сам собой. Это мог быть только лозунг демократии, но такой, который везде и во всех деталях подчеркивал ее специфически пролетарский характер, который она еще не могла начертать на своем знамени раз и навсегда. Если мы отказывались от этого, если мы не хотели присоединиться к движению на его самом прогрессивном и пролетарском крыле, нам ничего не оставалось, как проповедовать коммунизм в маленьком журнальчике на углу и основать маленькую секту вместо большой партии действия. Но мы не умели быть гласом вопиющего в пустыне, ибо слишком хорошо изучили утопистов» [33].

Подзаголовок Neue Rheinische Zeitung звучал как «Орган демократии», и она поддерживала «единый фронт» всех демократических сил. Показательна поддержка Марксом Демократического общества в Кёльне, несмотря на то что его газета осудила июньское восстание парижского пролетариата. Следуя принципам «Манифеста коммунистической партии», Маркс считал главной задачей рабочих помощь буржуазной революции в достижении ее целей путем поддержки радикального крыла буржуазии. Neue Rheinische Zeitung не проповедовала ни социалистическую республику, ни исключительно рабочую. Программа заключалась во всеобщем избирательном праве, прямых выборах, отмене всех феодальных повинностей и сборов, создании государственной банковской системы и признании ответственности государства за безработицу. Капитализм (даже государственный), частная собственность и классовый антагонизм по-прежнему будут существовать и, более того, расширяться. Суть программы заключалась в эмансипации буржуазии с некоторыми уступками рабочим и крестьянам. Эта позиция подразумевала определенную обособленность от усилий рабочих организаций по самосовершенствованию и лежала в основе критики Марксом политики Готтшалька в Кёльне и отсутствия энтузиазма по поводу успеха Борна в Берлине в создании всегерманского рабочего движения и различных касс взаимопомощи и кооперативов. Маркс заявил, что в этом контексте «пролетариат не имеет права изолировать себя; как бы трудно это ни казалось, он должен отвергнуть все, что может отделить его от союзников» [34]. Эта политика так тщательно проводилась в Neue Rheinische Zeitung, что, за одним исключением и несмотря на вышеприведенное заявление Энгельса, ни Маркс, ни Энгельс не опубликовали в течение 1848 года ничего, что касалось бы положения или интересов рабочего класса как такового. Единственным исключением стала проникновенная статья Маркса об «июньских днях» в Париже. Находя условия хуже, чем были до Февральской революции, рабочие Парижа поднялись на стихийное восстание, но погибали тысячами в столкновениях с войсками генерала Кавеньяка в течение шести дней ожесточенных уличных боев; те, кто выжил, были вывезены. Маркс закончил статью следующими словами:

«Нас спросят, нет ли у нас слез, вздохов и слов сожаления о жертвах в рядах Национальной гвардии, Мобильной гвардии, Республиканской гвардии и линейных полков, павших перед гневом народа. Государство позаботится об их вдовах и сиротах, помпезные декреты прославят их, а торжественные процессии понесут их останки к могиле. Официальная пресса объявит их бессмертными, а европейская реакция от Востока до Запада будет петь им дифирамбы. Однако привилегия и право демократической прессы – возлагать лавровые венки на опущенные брови плебеев, замученных голодом, презираемых официальной прессой, покинутых врачами, обвиняемых в воровстве, почитаемых всеми уважаемыми гражданами за вандалов и галерных рабов. При этом жены и дети их ввергаются в еще худшие страдания, а лучших из выживших высылают за границу» [35].

Вторым пунктом платформы Neue Rheinische Zeitung была революционная война против России [36]. По образцу французского наступления на феодальную Германию после 1789 года Марксу казалось, что только нападение на Россию может позволить революции выжить. Россия была самым опасным врагом Германии, который, будучи опорой Священного союза, в конечном итоге подавил бы любое революционное движение, если бы не был подавлен им самим. Кроме того, такая война позволила бы решить невыполнимую задачу по объединению демократических сил Германии. Вторичным следствием войны против России стало бы освобождение Польши, которая в то время была разделена между Пруссией, Россией и Австрией. По случаю дебатов во Франкфуртском собрании о ситуации в Польше Энгельс опубликовал самую длинную серию статей, когда-либо появлявшихся в газете. В них говорилось: «Разделение, которое три державы произвели в Польше, – это узы, которые держат их вместе; на совместном разграблении зиждется их солидарность <…> Создание демократической Польши – первое условие для создания демократической Германии» [37].

Важным вопросом внешней политики Пруссии оставался печально известный сложный вопрос о Шлезвиг-Гольштейне, двух герцогствах, чья лояльность была предметом споров между Пруссией и Данией. Датский король, которого в основном поддерживала буржуазия Шлезвиг-Гольштейна, прилагал все усилия, чтобы проникнуть к ним скандинавским духом, в то время как дворяне больше симпатизировали Германии. Военные силы Пруссии, разумеется, значительно превосходили ее, но Данию дипломатически поддерживали Великобритания и Россия, и Пруссия была вынуждена подписать Мальмское перемирие в конце августа. В заметке в Neue Rheinische Zeitung, вышедшей из-под пера Энгельса, все излагалось ясно. «Скандинавизм» был всего лишь «воодушевлением жестокой, грязной, пиратской древненорвежской национальности, которая не способна выразить свои глубокие мысли и чувства словами, но, конечно, способна на деле, а именно: в жестокости по отношению к женщинам, вечном пьянстве и чередовании слезливой сентиментальности и ярости» [38].

Помимо редактирования газеты, Маркс также находил время для активной деятельности в местной политике. В середине июня во Франкфурте собрался большой съезд с делегатами почти от ста демократических организаций; он призвал к созданию национальной организации демократических профсоюзов и создал Центральный комитет в Берлине, членами которого были Криге, Руге и Вейтлинг. Национальная организация так и не была создана, но конгресс принес свои плоды в Рейнской области, где три основные кёльнские организации – Рабочий союз, Демократическое общество и Союз служащих и работодателей – решили сотрудничать. Делегатом от Рабочего союза на Франкфуртском конгрессе был Готтшальк, который произвел впечатление человека, «созданного для диктаторства, с железной энергией и интеллектом, острым, как гильотина: живой портрет Робеспьера» [39]. Готтшальк хотел объединить три организации, в результате чего его Рабочий союз стал бы господствующим; Демократическое общество предложило создать руководящий комитет. Но прежде чем что-то было решено, ситуация резко изменилась 3 июля, когда по обвинению в подстрекательстве к насилию были арестованы Готтшальк и Аннеке, которые должны были оставаться в тюрьме в течение следующих шести месяцев. Председателем Рабочего союза стал Молль, а вице-председателем – Шаппер. Союз сразу же начал уделять больше времени обсуждению социальных и политических вопросов и меньше – практическим экономическим требованиям, потеряв тем самым значительную часть своего импульса в июле и августе. Молль также стал редактором газеты Союза.

Сотрудничество трех демократических организаций теперь не представляло проблемы: был создан Комитет кёльнских демократических союзов, в который вошли Молль и Шаппер, представлявшие Рабочий союз, Маркс и Шнайдер, юрист, представлявший Демократическое общество, и молодой адвокат Герман Беккер из Союза служащих и работодателей. Этот комитет созвал съезд рейнских демократов, который собрался в Кёльне в середине августа. На этом съезде, главным выводом которого было усиление агитации среди фабричных рабочих и крестьян, Маркс стал одной из ведущих фигур. Карл Шурц, в то время студент Боннского университета, который вскоре после этого эмигрировал и сделал блестящую карьеру в качестве сенатора и министра внутренних дел Соединенных Штатов, много лет спустя писал в своих мемуарах о том, что Маркс «уже был признанным главой передовой социалистической школы» и «привлекал всеобщее внимание», хотя больше всего его поразили сарказм и крайняя нетерпимость Маркса [40]. Альберт Брисбен, редактор газеты New York Daily Tribune[91], для которой Маркс впоследствии много писал, оставил несколько иное представление о Марксе, с которым познакомился осенью 1848 года: «Там я нашел Карла Маркса, лидера народного движения <…> Он как раз в то время занимал видное место: мужчина лет 30, невысокого роста, крепкого телосложения, с красивым лицом и кустистыми черными волосами. Его лицо выражало огромную энергию, а за сдержанной манерой поведения были видны огонь и страсть решительной души» [41].

Тем временем Марксу также пришлось защищать свою ортодоксию от нового вмешательства Вейтлинга, который вернулся из Америки и обосновался в Берлине после начала революции. На том же собрании, где Маркс был избран в Комитет кёльнских демократов из шести человек, Вейтлинг произнес речь в пользу разделения политического и социального движений: по его мнению, демократия в настоящее время может привести только к хаосу, и он предложил «диктатуру тех, кто наиболее проницателен» [42]. Маркс ответил на пленарном заседании две недели спустя, что только взаимодействие социальных и политических элементов может привести к успеху и тех и других и что решение политических проблем следует искать не в диктатуре, а в «демократическом правительстве, состоящем из самых разнородных элементов», которые, обмениваясь идеями, должны будут выработать подходящую политическую программу [43].

Хотя тираж Neue Rheinische Zeitung достиг примерно 5000 экземпляров и газета стала одной из крупнейших в Германии, акционерного капитала у нее больше не было, поэтому приходилось полагаться на подписку. В июле трудности обострились. Типография отказала в кредите, и один номер был потерян. Самому Марксу пришлось дважды предстать перед мировым судьей, а в помещениях газеты был произведен обыск после статьи Маркса, где он протестовал против жестокости полиции при аресте Аннеке. Более того, власти Кёльна отказали Марксу в просьбе о предоставлении прусского гражданства, и это решение сохранилось, несмотря на активные протесты Демократического общества и личное письмо Маркса прусскому министру внутренних дел. Это означало, что его положение в Кёльне оставалось шатким, ведь в любой момент он мог быть выслан как «иностранец».

IV. Водораздел

В конце августа 1848 года Маркс решил отправиться в Берлин и Вену, чтобы встретиться там с демократическими лидерами и попытаться собрать средства для газеты. Он провел два дня в Берлине, где встретился со своим старым другом Кёппеном, Бакуниным и лидерами левых, такими как деятельный д’Эстер, представлявший Кёльн в Прусском собрании. В Вене он провел почти две недели. За несколько дней до его приезда там произошли кровавые репрессии против рабочих, и в конце октября весь город должен был на короткое время перейти под демократический контроль. Маркс принял участие в заседании Демократического клуба, который, хотя и согласился с требованием отставки правительства, обсуждал, кому предъявить это требование – императору или парламенту. Известно, что Маркс вмешался в дискуссию и заявил, что император и парламент здесь не имеют никакого значения: «Величайшая сила из всех была забыта: народ. Мы должны обратиться к народу и воздействовать на него всеми имеющимися в нашем распоряжении средствами, через прессу, плакаты и публичные собрания» [44]. Маркс также прочитал две лекции в Рабочем союзе, одну о развитии рабочих движений в Европе, а другую – повторение своих брюссельских выступлений на тему «Наемный труд и капитал». По возвращении в Берлин он посетил заседание Прусского собрания и сумел договориться о подарке 2000 талеров от польской общины, впечатленной защитой их дела в Neue Rheinische Zeitung. Еще 2000 талеров ему удалось собрать из других источников.

Министерство Ганземана, оказавшееся слишком непокорным для прусского истеблишмента, пало, пока Маркс находился в Берлине; противоречивое перемирие с Данией также способствовало общему ощущению беспорядков во всей Германии. Маркс поспешил вернуться в Кёльн 11 сентября, чтобы пережить самый бурный месяц этого неспокойного года. Отношения в Кёльне между горожанами и солдатами (большинство из которых являлись выходцами из Восточной Пруссии) и так были напряженными; а 13 сентября, после особенно жестокой провокации и грабежа со стороны солдат, Вольф и Бюргерс созвали общественное собрание на главной площади Кёльна. Несколько тысяч человек окружили трибуну, задрапированную черно-красно-золотым флагом; был роздан листок с «17 требованиями» и избран Комитет общественной безопасности из 30 членов «для представления тех слоев населения, которые не представлены нынешними властями» [45]. В комитет вошли Маркс и большинство сотрудников Neue Rheinische Zeitung; его исполнительный комитет из пяти человек, в который Маркс не входил, возглавил Герман Беккер. Последним актом собрания стало обращение, предложенное Энгельсом, к Прусскому собранию с призывом проявить твердость перед лицом правительственного давления.

Комитет общественной безопасности созвал массовое собрание в Воррингене, недалеко от Кёльна, на следующее воскресенье, 17 сентября, чтобы поддержать Франкфуртское собрание против прусского правительства в отношении Дании. Также надеялись, что выбор места поможет привлечь к революционному движению крестьян и фабричных рабочих, живших в деревнях. Около 10 000 человек пришли послушать ряд речей в пользу социал-демократической республики, произнесенных, в частности, такими людьми, как Генри Брисбен (редактор газеты New York Daily Tribune) и Лассаль[92] (чья поддержка графини фон Гацфельд в знаменитом деле уже обеспечила ему национальную известность), представлявший дюссельдорфских радикалов. По предложению Энгельса приняли решение, что в случае возникновения конфликта между Пруссией и другими немецкими государствами участники «отдадут жизнь и здоровье за Германию» [46]. Еще не пришло известие о том, что Франкфуртское собрание (с которым предварительно даже не посоветовались) неохотно согласилось на Мальмское перемирие, подписанное Пруссией с Данией. Это вызвало общенациональные протесты, особенно со стороны демократов, которые считали, что Пруссия просто опозорила Германию и отвергла все стремления к национальному единству. Во Франкфурте возвели баррикады, а двух консервативных депутатов линчевали. В Кёльне протест продолжился 20 сентября массовым митингом в поддержку франкфуртских повстанцев, созванным Демократическим обществом и Рабочим союзом, а также Комитетом общественной безопасности. Газета Neue Rheinische Zeitung открыла подписку для них и их семей. Но зенит был уже пройден: восстание во Франкфурте подавили, и король выдвинул генерала Пфуля для формирования администрации, которую уже нельзя было назвать либеральной.

Второй съезд рейнских демократов был назначен на 25 сентября. Но рано утром того же дня власти нанесли удар: Беккер и Шаппер были арестованы, и только собравшаяся враждебная толпа дала Моллю время скрыться. Также были выданы ордера на арест Энгельса, Дронке, Вольфа и Бюргерса, причем в каждом случае обвинение сводилось к заговору с целью свержения режима. Сам Маркс не мог быть привлечен к ответственности, так как не принимал активного участия в недавних общественных собраниях. На состоявшемся днем заседании Демократического общества, на котором он присутствовал, было принято решение сделать все, чтобы избежать столкновения с солдатами. Маркс писал две недели спустя: «Демократы сказали <…> рабочим, что они ни в коем случае не хотят восстания. В данный момент не существовало животрепещущего вопроса, чтобы вовлечь в борьбу весь народ, и поэтому всякое восстание необратимо потерпело бы неудачу; оно было тем более бессмысленным, что через несколько дней могли произойти кровавые события, и мы стали бы не способны к борьбе еще до дня принятия решения» [47]. Было возведено несколько баррикад, и, хотя разобраны они были без применения силы (власти, таким образом, не получили столкновения, которое надеялись спровоцировать), вечером было объявлено военное положение. Гражданская гвардия была распущена, все политические организации запрещены, а газета Neue Rheinische Zeitung (вместе с тремя небольшими изданиями) закрыта.

Военное положение продлилось неделю: оно было отменено 3 октября по приказу из Берлина под давлением городского совета Кёльна и Прусского собрания. Neue Rheinische Zeitung сильно пострадала: Маркс планировал выпускать газету в Дюссельдорфе, если бы военное положение продолжалось, но даже в этом случае невозможно было собрать номер до 13 октября. Энгельс и Дронке уехали в Бельгию, Вольф – в Пфальц, и единственными редакторами остались Маркс и Верт. Из новых сотрудников имелся только поэт Фердинанд Фрейлиграт. Марксу пришлось вложить еще больше средств, как своих, так и Женни, чтобы возобновить выпуск газеты, которая юридически стала его собственностью.

Когда газета вновь начала выходить, она полнилась сообщениями о Вене: 6 октября город перешел под контроль демократов, и император был вынужден бежать во второй раз; в конце месяца он возвратился с верными ему войсками под командованием принца Виндишгратца, который нанес первый удар по революции еще в июне, подавив восстание чехов в Праге. Австрия подала пример Пруссии: 2 ноября генерала Пфуля сменил граф Бранденбург, внебрачный сын Фридриха Вильгельма II и деятельный консерватор, а 9 ноября Прусское собрание перевели в небольшой провинциальный городок Бранденбург. Сначала оно отказалось переезжать, и его пришлось бесславно гонять из одного зала в другой; но в конце концов члены собрания согласились, всего лишь призвав народ не платить налоги в знак протеста.

Эти события ознаменовали конец любых революционных чаяний для Германии. В ответ на новую ситуацию содержание и редакционная политика Neue Rheinische Zeitung резко изменились: гораздо меньше места стало уделяться чисто политическим вопросам и больше – вопросам, непосредственно касающимся рабочего класса; на первый план вышло понятие классовой борьбы, а весь тон сделался более радикальным. В связи с сокращением штата сотрудников газеты Маркс стал писать больше статей сам. Похоже, что он, по крайней мере на мгновение, поверил в возможность успеха вооруженного восстания. 1 ноября в газете появилось воззвание, написанное независимо от редакции, о сборе оружия и добровольцев для Вены. 6 ноября Маркс сам объявил о падении Вены на мрачном собрании Рабочего союза и возложил вину за победу Виндишгратца на «многоликое предательство венской буржуазии» [48]. Он развил обвинение в статье «Победа контрреволюции в Вене», опубликованной в Neue Rheinische Zeitung 7 ноября. Статья заканчивалась так: «Пусть контрреволюция во всей Европе держится на оружии, но она умрет из-за денег. Сведет на нет победу европейское банкротство, государственное банкротство. Наконечники штыков ломаются об экономику, как сухая зола <…> Бесполезные бойни июня и октября, изнурительное пиршество жертв февраля и марта, каннибализм контрреволюции сами убедят народ, что есть только одно средство сократить, упростить и сосредоточить предсмертную агонию старого общества и кровавые муки рождения нового, только одно средство – революционный терроризм» [49]. И когда показалось, что берлинская гвардия может отказаться сдать оружие и поддержать собрание, Маркс провозгласил: «Долг Рейнской провинции – поспешить на помощь Берлинскому национальному собранию с людьми и оружием» [50].

18 ноября Комитет рейнских демократов провозгласил программу из трех пунктов, подписанную Марксом, Шаппером и Шнайдером. Она была опубликована в газете Neue Rheinische Zeitung и стала причиной последующего судебного преследования Маркса. Программа состояла в следующем: сопротивление сбору налогов; организация народного сбора «для обороны от врага» (а для тех, у кого нет средств, «оружие и боеприпасы должны закупаться за счет коммун и по добровольной подписке») и, в завершение, на любой отказ подчиняться Национальному собранию должно было быть создано управление общественной безопасности [51]. В Кёльне создали Народный комитет (Маркс в него не входил), но слабая реакция собрания не позволила прибегнуть к оружию, и отказ от налогов стал единственным пунктом программы, который был реализован: с 19 ноября до середины декабря Neue Rheinische Zeitung помещала под своим заголовком лозунг «Больше никаких налогов», и газета уделила много места освещению хода кампании. За месяц до того Маркс уже дал историческую и экономическую основу кампании, популярно изложив свои материалистические концепции:

«Сотворив мир и королей по милости Божьей, Бог оставил людям более мелкую промышленность. Оружие и мундиры лейтенантов делаются профанным способом, а профанный способ производства не может, подобно небесному, творить из ничего. Ему нужны сырье, инструменты и зарплата – весомые вещи, которые классифицируются скромным термином “издержки производства”. Эти издержки производства возмещаются государством через налоги, а налоги возмещаются трудом народа. Поэтому с экономической точки зрения остается загадкой, как король может дать народу хоть что-то. Народ должен сначала изготовить оружие и отдать его королю, чтобы иметь возможность получить его от монарха. Монарх может дать только то, что уже дано ему. Это с экономической точки зрения. Однако конституционные короли появляются именно в те моменты, когда люди начинают понимать экономическую тайну. Так, основами падения королей по милости Божьей всегда были вопросы налогов. Так было и в Пруссии» [52].

Несмотря на активную агитацию, выпускать Neue Rheinische Zeitung становилось все труднее. В конце октября Маркс написал Энгельсу: «Я по уши в работе и не могу делать что-либо внимательно; кроме того, власти делают все, чтобы украсть мое время» [53]. В течение октября Энгельс странствовал по Франции, составляя восхитительный путевой дневник, в котором его восторг от образа жизни французских крестьян смешивался с отвращением к их политическому невежеству. Как только он прибыл в Швейцарию, Маркс снабдил его деньгами – странная противоположность их последующих ролей. Глупые реакционные акционеры думали, что теперь, когда редакция сократилась, можно будет экономить. Но Маркс ответил: «Я могу платить столько гонораров, сколько захочу, и таким образом они не получат никакой финансовой выгоды» [54]. Далее он признался своему другу, что, «возможно, было неразумно выкладывать такую большую сумму за газету, так как у меня на спине три или четыре судебных преследования в прессе и меня могут посадить в любой день – и тогда я буду, задыхаясь, искать деньги, как загнанный олень – прохладный ручей. Но важно было добиться прогресса в любых условиях и не сдавать наши политические позиции» [55]. Он добавил, что была бы «чистой фантазией» мысль о том, что он мог хоть на минуту оставить Энгельса в затруднительном положении. «Вы всегда останетесь моим близким другом, как, надеюсь, и я вашим» [56]. Маркса очень обрадовала демонстрация народной поддержки 14 ноября, когда ему пришлось предстать перед прокурором. Согласно правительственному отчету, Маркса «сопровождали в зал суда несколько сотен человек <…> которые по возвращении встретили его громогласными возгласами и не скрывали, что освободили бы его силой, если бы он был арестован» [57]. В ответ на эту демонстрацию Маркс произнес короткую речь – свое единственное выступление на публичном собрании в Кёльне, – поблагодарив участников за их сочувствие и поддержку. В конце месяца он с оптимизмом писал Энгельсу: «Наша газета по-прежнему проводит политику восстания и, несмотря на все постановления о публикациях, обходит стороной уголовный кодекс. Сейчас это очень в моде. Мы также публикуем ежедневные листовки. Революция продолжается» [58].

Все больше времени Маркс уделял Рабочему союзу. 12 октября делегация обратилась к нему с вопросом, не возьмет ли он на себя обязанности председателя Союза, поскольку Молль и Шаппер недоступны. Маркс отметил, что его положение в Кёльне нестабильно, так как ему не удалось получить прусское гражданство и он мог быть привлечен к ответственности за Neue Rheinische Zeitung, но согласился взять на себя эту работу «временно, до освобождения д-ра Готтшалька» [59]. Были внесены некоторые изменения: половина времени на собраниях регулярно отводилась на изучение социальных и политических вопросов, а с ноября началось длительное изучение «17 требований».

К декабрю стало совершенно ясно, что беспорядки предыдущих трех месяцев не могут иметь революционной подоплеки. 5 декабря Фридрих Вильгельм сделал решающий шаг: распустил Прусское собрание и сам провозгласил конституцию. Маркс сформулировал свои выводы в серии статей для Neue Rheinische Zeitung под заглавием «Буржуазия и контрреволюция», которые ознаменовали существенный пересмотр его прежней позиции. По мнению Маркса, поскольку буржуазия оказалась неспособной совершить собственную революцию, рабочий класс должен полагаться исключительно на свои силы. «История прусской буржуазии, – писал он, – и немецкой буржуазии в целом с марта по декабрь показывает, что в Германии чисто буржуазная революция и установление буржуазного правления в форме конституционной монархии невозможны, и единственной возможностью является либо феодально-абсолютистская контрреволюция, либо социал-республиканская революция» [60]. Но Маркс теперь отчаялся в том, что импульс для такой социал-республиканской революции возникнет изнутри Германии: она может быть вызвана только внешним потрясением. Такова была программа на 1849 год, которую он набросал 1 января:

«Освобождение Европы <…> зависит от успехов восстания французского рабочего класса. Но каждое французское социальное потрясение обязательно упирается в английскую буржуазию, в промышленное и торговое мировое господство Великобритании. Каждая частичная социальная реформа во Франции и на Европейском континенте в целом была и остается, в той мере, в какой она стремится быть окончательной, пустой благочестивой надеждой. А старая Англия будет свергнута только мировой войной, которая – единственное, что может обеспечить чартистам, организованной партии английских рабочих, условия для успешного восстания против своих гигантских угнетателей. Чартисты во главе английского правительства – только в этот момент идея социальной революции переходит из области утопии в область реальности. Но каждая европейская война, в которую вовлечена Англия, – это мировая война. И европейская война будет первым результатом успешной рабочей революции во Франции. Как и во времена Наполеона, Англия будет стоять во главе контрреволюционных армий, но сама война выведет ее на фронт революционного движения и тем самым искупит свою вину перед революцией XVIII века. Революционное восстание французского рабочего класса, мировая война – такова программа на 1849 год» [61].

Но как бы Маркс ни относился к мировой войне как к решению проблем Германии, оставался более насущный вопрос о выборах, которые должны были состояться в соответствии с новой конституцией в конце февраля. Снова встали проблемы предыдущего мая: участвовать или не участвовать. И ответ Маркса, несмотря на его резко изменившееся отношение к буржуазии, был все тем же. Когда на заседании комитета 15 января Аннеке предложил Рабочему союзу выставить своих кандидатов, в протоколе Маркс записал: «Рабочий союз как таковой в данный момент не может выдвигать никаких кандидатов; в данный момент речь идет не о сохранении определенных принципов, а о противостоянии правительству, абсолютизму и феодальному господству; для этого достаточно даже простых демократов, так называемых либералов, поскольку они в любом случае далеко не удовлетворены нынешним правительством. Нужно было просто принять ситуацию такой, какая она есть. Важно было организовать как можно более решительную оппозицию нынешнему абсолютистскому режиму; поэтому, раз уж они не смогли обеспечить победу своих принципов на выборах, было бы разумно объединиться с другой оппозиционной партией, чтобы не допустить победы общего врага – абсолютной монархии» [62]. И в итоге два депутата, которых Кёльн послал в Берлин, оказались демократами.

V. Конец Neue Rheinische Zeitung

В январе 1849 года штат Neue Rheinische Zeitung укрепился благодаря возвращению Энгельса, который написал из Берна, чтобы узнать у Маркса, безопасно ли ему возвращаться: он был не против предстать перед судом, но что он не мог поддержать, так это правило не курить в превентивном заключении. Энгельс посвятил много своих статей событиям в Восточной Европе, но его вклад оказался не совсем удачным: он опубликовал две статьи, одну в январе, другую в феврале, в которых клеймил (в чем-то напоминая Гегеля) все славянские народы как «реакционные» и «не имеющие истории». В первой из этих статей, написанной, в частности, в ответ на романтически-революционные призывы Бакунина, Энгельс говорил об измене революции чехов и южных славян и «обещал кровавую месть славянам». Вторую статью он закончил такими словами: «С первым успешным восстанием французского пролетариата <…> австрийские немцы и мадьяры станут свободными и осуществят кровавую месть славянским варварам. Начавшаяся всеобщая война разорвет славянский союз и уничтожит все эти жалкие нации вплоть, так что забудутся даже их имена. Следующая мировая война приведет к исчезновению с лица земли не только реакционных классов и династий, но и целых реакционных народов. И это тоже прогресс» [63]. Подобная точка зрения была характерна и для других корреспондентов газеты: Neue Rheinische Zeitung оказалась введена в заблуждение ролью, которую сыграли определенные слои славян в 1848–1849 годах, чтобы описать целые народы как раз и навсегда революционные или контрреволюционные, как имеющие право на историю или не имеющие права на какую-либо историю вообще [64].

Во время избирательной кампании дело против Маркса за подстрекательство во время сентябрьских беспорядков наконец-то было передано в суд. Накануне Маркс вместе с Энгельсом и Корфом (несшим юридическую ответственность за газету) должен был предстать перед судом, чтобы ответить на обвинение в клевете на государственных чиновников, вытекающее из июльской статьи, в которой выражался протест против ареста Аннеке. Маркса защищал Шнайдер, его коллега по Демократическому союзу, а также долго выступал он сам. Маркс защищал свою статью, прямо ссылаясь на Кодекс Наполеона и описывая предмет своей статьи как «ощутимое проявление систематически контрреволюционной тенденции министерства Ганземана и немецкого правительства в целом» [65]. Далее он сказал, что ее нельзя оценивать в отрыве от общей ситуации в Германии и провала мартовской революции. И закончил: «Почему мартовская революция провалилась? Она реформировала политическую верхушку и оставила нетронутыми все основы этой верхушки – старую бюрократию, старую армию, старые суды, старых судей, родившихся, получивших образование и поседевших на службе абсолютизму. Первейшая обязанность прессы – подорвать все основы нынешней политической ситуации» [66]. Его речь встретили аплодисментами, всех троих обвиняемых оправдали. Суд, состоявшийся на следующий день, был более серьезным. Маркса, Шаппера и Шнайдера, как подписавших антиналоговую прокламацию Рейнского демократического комитета, обвинили в заговоре с целью свержения режима. Маркс снова защищал себя в речи, длившейся почти час. Он выразил удивление тем, что его преследуют по законам, которые само правительство отменило своим роспуском собрания 5 декабря. Маркс же преподал присяжным наглядный урок материалистической концепции истории.

«Положение, при котором общество зиждется на законе, – заявил он, – это юридическая фикция; закон должен зиждиться на обществе; он должен быть выражением общих интересов и потребностей общества, вытекающих из различных материальных способов производства, против произвола отдельного человека. Кодекс Наполеона, который я держу в руках, не породил современного буржуазного общества. Буржуазное общество, возникшее в XVIII веке и получившее развитие в XIX, лишь нашло свое юридическое выражение в Кодексе. Едва только он перестает соответствовать общественным отношениям, он стоит не больше, чем бумага, на которой написан. Нельзя сделать старые законы основой нового общественного развития в той же мере, в какой эти старые законы породили старые общественные условия <…> Всякая попытка утверждения вечного действия законов постоянно вступает в противоречие с современными потребностями, препятствует развитию торговли и промышленности и прокладывает путь к социальным кризисам, которые перерастают в политические революции» [67].

Далее Маркс объяснил, что в этом контексте Национальное собрание представляло современное буржуазное общество в противовес феодальному обществу Объединенного сейма и как таковое было не способно примириться с монархией. Более того, собрание лишь получало свои права от народа, и «если корона совершает контрреволюцию, то народ справедливо отвечает революцией». В заключение Маркс сделал пророчество: «Каким бы путем ни пошло новое Национальное собрание, необходимым результатом может быть только полная победа контрреволюции или новая и успешная революция. Вероятно, победа революции возможна только после полной контрреволюции» [68]. Троих подсудимых вновь оправдали, и председатель сочувствующих присяжных поблагодарил Маркса за его поучительные объяснения. Две речи Маркса в свою защиту вскоре были опубликованы в виде памфлета.

Одним из результатов февральских выборов стало то, что они спровоцировали в Рабочем союзе серьезный раскол, который назревал уже некоторое время. В конце концов Готтшальк был оправдан и освобожден из тюрьмы перед Рождеством. Он нашел Рабочий союз сильно изменившимся с июля и, понимая, что переизбрание на пост президента на своих условиях невозможно, по собственному желанию покинул Кёльн и отправился в Брюссель. Однако он продолжал с интересом следить за делами Союза и выражал свое мнение через газету Союза, редактором которой был его близкий друг Принц. Принц предпринял яростную атаку на демократов, и комитет, собравшийся на следующий день, 15 января, решил назначить комиссию для надзора за редакционной деятельностью Принца [69]. Но Принц не поддавался надзору, и Союз был вынужден основать конкурирующий журнал. По предложению Шаппера организация Союза была ужесточена, «чтобы не возникло разногласий из-за отсутствия правил» [70]. Шаппер сам стал председателем; Маркс не занимал никакой официальной должности, хотя он и Энгельс предложили читать членам Союза раз в две недели лекции по социальным вопросам. В конце февраля Готтшальк сам начал яростную атаку на Маркса в неподписанной статье в газете Принца. Готтшальк особенно возражал против статьи Маркса в Neue Rheinische Zeitung, в которой тот отстаивал свою позицию по поводу предстоящих выборов. Маркс писал: «Мы, конечно, меньше всего желаем господства буржуазии <…> Но наш призыв к рабочим и мелкой буржуазии таков: вы должны предпочесть страдать в современном буржуазном обществе, промышленность которого создает материальные условия для нового общества, которое освободит всех вас, чем вернуться к устаревшей форме общества, которая под предлогом спасения ваших классов ввергает всю нацию в средневековое варварство» [71]. На самом деле это, похоже, означало изменение по сравнению с резким выбором между социальной республиканской революцией и феодальной реакцией, который Маркс провозгласил в декабре. Готтшальк быстро атаковал эту измененную позицию в неподписанном открытом письме «К г-ну Карлу Марксу», которое было типичным для многих нападок на Маркса со стороны левых во время (и после) революции 1848 года:

«Почему мы должны совершать революцию? Почему мы, люди пролетариата, должны проливать свою кровь? Неужели мы должны, как вы, господин проповедник, провозглашаете, спасаться от ада средневековья, добровольно бросаясь в чистилище дряхлого капиталистического правления, чтобы попасть в облачный рай вашего коммунистического кредо?.. Вы несерьезно относитесь к освобождению угнетенных. Для вас страдания рабочего, голод бедняков имеют лишь научный и доктринерский интерес. Вы возвышаетесь над такими страданиями и сияете, как ученый солнечный бог. Вас не трогает то, что движет человеческим сердцем. Вы не верите в дело, которое представляете. Да, хотя вы каждый день подрезаете революцию по образцу свершившихся фактов, хотя у вас есть коммунистическое кредо, вы не верите в восстание рабочего народа, чей поднимающийся поток уже начинает готовить крушение капитализма; вы не верите в неизменность революции, вы даже не верите во врожденную способность к революции <…> И теперь, когда мы, революционная партия, поняли, что мы не можем ожидать ничего от любого класса, кроме собственного, и поэтому наша единственная задача – сделать революцию постоянной, теперь вы рекомендуете нам людей, которые, как известно, являются слабаками и ничтожествами» [72].

Такова была суть нападок Готтшалька, повторявших прежние идеи Вейтлинга. Маркс не ответил на этот выпад, который большинство членов Союза не одобряло. Готтшальк вернулся в Кёльн летом, а в сентябре умер от холеры, прозябая в бедных кварталах города. Не только Готтшальк считал, что политика Маркса недостаточно радикальна. Молль и Шаппер никогда не одобряли односторонний роспуск Марксом Союза коммунистов [73], а его отделения за пределами Германии продолжали вести (довольно призрачное) существование. После бегства из Кёльна в сентябре Молль поселился в Лондоне и оживил тамошнюю группу. Было решено восстановить Союз коммунистов на более широкой основе: избрали новый Центральный комитет в составе Молля, Генриха Бауэра и Эккариуса, а Шапперу предложили основать группу в Кёльне «даже без согласия Маркса» [74]. Шаппер созвал собрание избранных лиц, до сведения которых донес, что после событий декабря 1848 года существование Союза коммунистов вновь стало необходимостью. Та встреча оказалась безрезультатной, и вскоре после этого Молль появился в Кёльне с конкретной целью привлечь на свою сторону Маркса и Энгельса. В помещении газеты Neue Rheinische Zeitung состоялось собрание, на котором Маркс решительно выступил против этой идеи. Во-первых, он утверждал, что относительная свобода слова и печати, все еще существовавшая, упраздняет необходимость существования Союза. Во-вторых, он был против его воссоздания, «потому что в качестве цели была провозглашена единая, неделимая республика» – а значит, устав Союза становился скорее социалистическим, чем коммунистическим, – «а также потому, что устав располагал к конспирации» [75]. Участники собрания не согласились, и Молль продолжил поездку по другим немецким городам, но без особого успеха.

Тем временем давление на Neue Rheinische Zeitung усиливалось. Газета Маркса – и сам Маркс – сделались объектом внимания как военных, так и гражданских властей. 2 марта двое унтер-офицеров вызвали Маркса, чтобы узнать имя автора статьи, в которой сообщалось об осуждении одного из офицеров за незаконную продажу армейских материалов. Маркс описал эту встречу в последующем письме с жалобой кёльнскому коменданту: «Я отвечал господам, (1) что статья не имеет ко мне никакого отношения, так как это вставка в нередакционную часть газеты; (2) что им может быть предоставлена бесплатная возможность для опровержения; (3) что они могут добиваться удовлетворения в суде. Когда господа указали, что вся Восьмая рота считает себя оклеветанной этой статьей, я ответил, что только подписи всей Восьмой роты могут убедить меня в этом. Тогда господа унтер-офицеры заявили мне, что если я не назову “того человека”, если я не “выдам его”, то они “не смогут более сдерживать своих людей” и все “закончится плохо”. Я ответил, что угрозами и запугиванием они ничего не добьются. Тогда они ушли, бормоча что-то себе под нос» [76].

Энгельс в гораздо более позднем письме дал понять, что не только горькая ирония Маркса заставила военных так быстро уйти: «Маркс принял их в халате, в карман которого он положил незаряженный пистолет, причем рукоять было хорошо видно. Одного взгляда на это было достаточно, чтобы сержанты перестали требовать дальнейших объяснений» [77]. Позднее Энгельс также вспоминал, что многие удивлялись, «как мы могли так беспрепятственно вести свои дела в оплоте прусской власти под носом у восьмитысячного гарнизона и прямо напротив главного сторожевого поста; но восемь штыков, 250 патронов и красные якобинские шапки наборщиков превращали и нашу редакцию в крепость, которую нельзя было взять внезапной атакой» [78].

Впрочем, дни Neue Rheinische Zeitung были, очевидно, сочтены. За месяц до закрытия Маркс предпринял самый драматичный шаг за весь год своего пребывания в Кёльне: он разорвал связи с демократами, которые до того так стремился поддерживать. 15 апреля газета Neue Rheinische Zeitung опубликовала краткое сообщение, подписанное Марксом, Шаппером, Аннеке, Беккером и Вольфом: «Мы считаем, что нынешняя организация демократических ассоциаций содержит слишком много разнородных элементов, чтобы обеспечить деятельность, отвечающую целям дела. Мы считаем, что более тесная связь между рабочими ассоциациями предпочтительнее, поскольку их состав однороден; поэтому с сегодняшнего дня мы выходим из состава Рейнского комитета Демократических ассоциаций» [79].

Причины решения Маркса, вероятно, были комплексными. Демократическая ассоциация долго обсуждала вопрос о том, следует ли ей сменить название на Демократическую и Республиканскую ассоциацию, но отклонила предложения и, как следствие, подверглась ожесточенным нападкам со стороны Neue Kölnische Zeitung Аннеке. Вероятно, к разрыву с демократами Маркса подтолкнуло также основание Союза коммунистов и критика изнутри Рабочего союза за его временную позицию. Содержание Neue Rheinische Zeitung уже некоторое время тянулось к этому «левому повороту»: в марте Вольф начал серию статей о бедствиях силезского крестьянства, а 5 апреля Маркс начал публиковать лекции, прочитанные им за два года до этого в Брюсселе в Немецком рабочем обществе на тему «Наемный труд и капитал» [80]. В предисловии к статьям говорилось об упреках, адресованных газете «из разных кругов», в том, что она «не изложила экономических отношений, составляющих материальную основу современной классовой и национальной борьбы» [81]. За три дня до ухода Маркса из Демократической ассоциации Кёльнский рабочий союз предложил всем рабочим ассоциациям Рейнской области объединиться на региональной основе; 16 апреля Генеральное собрание приняло решение прекратить сотрудничество с демократическими ассоциациями Рейнской области; а 26 апреля руководители Рабочего союза созвали съезд рабочих ассоциаций Рейнской области и Вестфалии, который должен был состояться в Кёльне 6 мая. Одной из задач этого съезда должно было стать избрание делегатов для участия во всегерманском рабочем съезде в Лейпциге в следующем месяце. Этот съезд был созван «Братством» (Verbrüderung), единственной национальной рабочей организацией в Германии [82]. Такое изменение тактики еще больше ослабило Кёльнский рабочий союз: часть его членов вышла из состава и направила Готтшальку письмо с просьбой вернуться, заявив, что последние изменения в политике лишь показывают, что «нынешние руководители Союза не имеют никакой ясности в том, чего они хотят» [83].

Все это, однако, происходило в отсутствие Маркса. В течение последних двух месяцев Neue Rheinische Zeitung постоянно находилась на грани банкротства. Сразу после выхода из Демократической ассоциации Маркс отправился в трехнедельную поездку по Северо-Западной Германии и Вестфалии, чтобы собрать деньги для газеты, а также, несомненно, учитывая только что принятую политику, чтобы установить контакты с рабочими группами: он провел две недели в первоклассном отеле в Гамбурге, разрабатывая планы дальнейшей коммунистической деятельности с Карлом фон Бруном и Конрадом Шраммом, членами Союза коммунистов [84]. Пока Маркс был в Гамбурге, в Германии в последний раз за много лет разразилась революция. Франкфуртская ассамблея подготовила проект конституции, но король оказался достаточно силен, чтобы отвергнуть его, и тогда же придумал знаменитую фразу: против демократов единственным средством являются солдаты. В начале мая в Дрездене вспыхнули уличные бои, которые продолжались неделю, а на баррикадах стояли такие яркие фигуры, как Бакунин и молодой Рихард Вагнер. В Руре также происходили кратковременные восстания, но только в Бадене они носили масштабный характер.

Возрожденная уверенность властей привела к изгнанию Маркса. Уже в марте военные власти Кёльна обратились в полицию с просьбой о его высылке. Просьба дошла до Мантёффеля, министра внутренних дел, но не была немедленно выполнена, так как гражданские власти Кёльна посчитали, что высылка Маркса без особых на то оснований была бы излишне провокационной. К маю, однако, они почувствовали себя достаточно сильными, чтобы сделать именно это: по возвращении в Кёльн 9 мая Маркс узнал, что его высылают; власти Гамбурга уже выдали ему паспорт, действительный только для Парижа. 16 мая он получил приказ покинуть прусскую землю в течение 24 часов «из-за постыдного нарушения правил гостеприимства» [85]. Все остальные редакторы Neue Rheinische Zeitung были либо высланы, либо находились под угрозой ареста. Редакция не могла продолжать работу. Последний номер газеты вышел 18 мая, напечатанный красным шрифтом. На первой странице было опубликовано стихотворение Фрейлиграта, первые строфы которого гласили:

Не удар открытый в открытом бою,

Но летят придирки, насмешки:

Тайным недугом душу мою

Поразили Запада пешки.

Стрелу роковую в кромешной тьме

Выпустил скиф, затаясь.

Так, бунтарю, и лежать теперь мне,

Уж вовек ничего не боясь! [86]

Также на первой странице было помещено послание редакции кёльнским рабочим, предостерегавшее их от попыток восстания в Кёльне и заканчивавшееся словами: «Последним словом Neue Rheinische Zeitung всегда и всюду будет: освобождение рабочего класса» [87]. Сам Маркс написал вызывающую статью, в которой утверждал – довольно голословно, – что газета всегда была революционной и не пыталась скрыть свои взгляды. «Что толку в ваших лицемерных выражениях, в которых вы пытаетесь выкрутиться? Мы также безжалостны и не требуем от вас никакого внимания. Когда придет наш черед, мы не станем оправдывать свой терроризм. Но королевские террористы, террористы по милости Бога и закона, жестоки, презренны и вульгарны в своих делах, трусливы, скрытны и двуличны в своих идеях и в обоих отношениях совершенно лишены чести» [88]. 20 000 экземпляров «Красного номера» были проданы и вскоре начали ходить по рукам по цене, в десять раз превышающей первоначальную. По слухам, некоторые экземпляры даже были оформлены в дорогие рамки и повешены в качестве памятных знаков.

Марксу оставалось только свернуть дела газеты. Все оборудование, принадлежавшее лично ему, пришлось продать, чтобы выплатить различные долги акционерам, сотрудникам и вкладчикам: позже Маркс утверждал, что вложил в газету 7000 талеров собственных денег [89]. Тираж газеты к моменту ее кончины составлял почти 6000 экземпляров, но рост тиража привел лишь к увеличению расходов без соответствующего увеличения доходов. Все, что осталось, включая поступающие статьи, Маркс передал Neue Kölnische Zeitung. В результате у них осталось только серебро Женни. Его упаковали в чемодан, одолженный одним из кредиторов Маркса, и 19 мая 1849 года вся семья покинула Кёльн и отправилась вниз по Рейну в Бинген, где Женни на несколько дней остановилась у друзей. Маркс и Энгельс отправились во Франкфурт, где при содействии Вильгельма Вольфа встретились с лидерами левых во Франкфуртском собрании, чтобы убедить их взять на себя руководство революционным движением в Юго-Западной Германии, созвав революционные силы во Франкфурт. Тем временем Женни с помощью Вейдемейера договорилась заложить свое серебро во Франкфурте. Затем она отвезла детей на несколько дней к матери в Трир. Она нашла мать сильно изменившейся: «Стесненные обстоятельства и старость вселили в душу, в остальном такую мягкую и любящую, качества черствости и эгоизма, которые глубоко ранят близких ей людей». Но она утешала себя, забавляясь провинциальностью Трира и уверенностью Маркса в том, что «все трудности, которые мы сейчас испытываем, являются лишь признаком скорой и еще более полной победы наших взглядов» [90].

Когда Маркс и Энгельс не смогли добиться согласия от левых во Франкфурте, они отправились на юг, в Баден, где провели неделю, тщетно убеждая революционных лидеров (создавших временное правительство) идти на Франкфурт. В Шпейере Маркс встретился с Виллихом, все еще полным энтузиазма для ведения кампании, а в Кайзерслаутерне повстречал д’Эстера, который выдал Марксу мандат от имени Демократического Центрального комитета (Маркс его недавно так резко критиковал) на поддержание связи от их имени с парижскими социалистами. Очевидно, в Германии Маркс больше не мог играть никакой роли. Два друга решили разделиться: Маркс уедет в Париж, а Энгельс приложит свои таланты в работе с баденскими революционерами. Однако на обратном пути из Кайзерслаутерна в Бинген оба были арестованы гессенскими войсками, которые доставили их в Дармштадт и Франкфурт, где их в конце концов освободили. Маркс вернулся в Бинген и 2 июня в сопровождении Фердинанда Вольфа отправился в Париж.

VI. И вновь Париж

Маркс прибыл в Париж, где ему предстояло провести следующие три месяца, уверенный в скорой революционной вспышке. В действительности же, после сокрушительной победы Луи-Наполеона на выборах в декабре предыдущего года, военная автократия была неизбежна. Маркс поселился на улице Лилль под именем «месье Рамбоз». Париж показался ему «унылым» по сравнению с предыдущим годом. К тому же повсюду свирепствовала эпидемия холеры. Тем не менее Маркс был уверен в скором восстании и приступил к выполнению своего поручения. 7 июня он писал Энгельсу: «Колоссальное извержение никогда не было так неизбежно, как сейчас в Париже <…> Я нахожусь в контакте со всей революционной партией и через несколько дней буду иметь в своем распоряжении все революционные журналы» [91]. Однако на самом деле ситуация складывалась мрачная: спорадические вооруженные восстания в Германии затухали, венгерское восстание было подавлено русскими войсками, а в Италии французская армия занималась восстановлением папской власти. 11 июня, после вынесения вотума недоверия правительству, инициированного Ледрю-Ролленом и радикалом Монтанем, рабочие ассоциации предложили совершить ночной вооруженный переворот, но Монтань отказался; а когда два дня спустя рабочие сами устроили мирную демонстрацию, она была легко разогнана правительственными войсками. Таким образом, обе партии «взаимно парализовали и обманули друг друга» [92]. Революция была завершена.

В начале июля Женни с детьми приехала к Марксу в Париж. Семья жила почти в нищете, и такая жизнь с тех пор суждена им была почти всегда. Маркс заручился помощью Вейдемейера, чтобы убедить даму, обещавшую деньги за Neue Rheinische Zeitung, передать их лично Марксу, чтобы он мог купить авторские права на «Нищету философии» и заработать на втором издании. «Если помощь не придет, – писал он Вейдемейеру, – я пропал <…> последние драгоценности моей жены уже сданы в ломбард» [93]. Маркс также написал Лассалю, который ответил быстро и пообещал помочь, но горько пожалел о своей просьбе, когда узнал от Фрейлиграта, что Лассаль предал это дело огласке в тавернах. Однако 19 июля, как пишет Женни, «снова пришел знакомый сержант полиции и сообщил нам, что Карл Маркс и его жена должны покинуть Париж в течение 24 часов» [94]. Марксу предложили переехать в район Морбиан в Бретани. Он описал этот район – довольно неблагодарно – как «понтийские болота Бретани» [95], а предложение туда поехать – как «замаскированную попытку убийства» [96]. Ему удалось, по крайней мере, получить отсрочку, обратившись в Министерство внутренних дел и написав в прессе, что он приехал в Париж с «общей целью пополнить исходный материал для работы по истории политической экономии, которую начал пять лет назад» [97]. Маркс по-прежнему считал себя «довольным» политической ситуацией. «Дела идут хорошо, – писал он, – и Ватерлоо, которое пережила официальная демократическая партия, следует рассматривать как победу» [98]. Он попросил Вейдемейера попытаться убедить Леске, несмотря на все еще не погашенный долг, опубликовать его статьи о наемном труде, заработной плате и капитале. Он уже обратился в Берлин в надежде организовать ежемесячник по экономике и политике. 17 августа Маркс написал Энгельсу, что все более реакционный характер французского правительства дает надежду на немедленное революционное восстание: «Мы должны начать литературное и коммерческое предприятие: я жду ваших предложений» [99]. Неделю спустя Маркс отплыл в Англию.

5. Лондон

Все яснее понимаешь, что эмиграция превратит любого в дурака, осла или подлеца, если только не суметь полностью от нее отстраниться.

Энгельс, из письма Марксу

I. Первый год в Лондоне

Ничто, как говорят, не длится так долго, как временное. Приехав в Англию, Маркс, конечно, не предполагал, что она станет его домом. В течение многих лет он разделял мнение большинства своих соотечественников-беженцев о том, что на континенте скоро разразится новый виток революций. Подобно ранним христианам, ожидавшим второго пришествия, эмигранты считали свою нынешнюю жизнь малозначительной по сравнению с грядущим великим событием. Этим отчасти объясняется характер большей части жизни Маркса в период, который на самом деле должен был стать долгой и бессонной ночью изгнания.

Оставив Женни и детей в Париже, Маркс пересек Ла-Манш 24 августа 1849 года в компании швейцарского коммуниста Зайлера и Карла Блинда, молодого демократа из Бадена. Вероятно, по прибытии в Лондон он временно поселился в доме Карла Блинда над кофейней на Гросвенор-сквер: во всяком случае, именно этот адрес он использовал для переписки. Его перспективы были безрадостными. «Я нахожусь в очень трудном положении, – писал он вскоре после приезда, – моя жена уже глубоко беременна. Она должна покинуть Париж до 15 сентября, и я не знаю, где мне собрать деньги, необходимые для ее поездки и нашего поселения здесь» [1]. Женни с трудом удалось продлить визу даже до 15 сентября (когда истекал срок аренды их парижского дома), и она прибыла в Лондон 17 сентября с тремя маленькими детьми, до рождения четвертого оставалось менее трех недель. Ее встретил Георг Верт, оптовый торговец, один из основателей Союза коммунистов, работавший в Neue Rheinische Zeitung. Он нашел им меблированную комнату в пансионе на Лестер-сквер, которую они вскоре покинули и переехали в двухкомнатную квартиру в фешенебельном районе у Кингс-роуд в Челси. Арендная плата была высокой (около шести фунтов стерлингов в месяц [2]), но к их скудным средствам добавились деньги матери Женни, и пока они справлялись. «5 ноября, – писала Женни в своих мемуарах, – когда люди на улице кричали “Гай Фокс”, а маленькие мальчики в масках разъезжали по улицам на ловко сделанных ослах и все вокруг было в беспорядке, родился мой бедный маленький Генрих. Мы назвали его Маленьким Фоксом в честь великого заговорщика» [3]. Таким образом, как заметил Верт, в семье Маркса было четыре государства: каждый из его детей родился в разной стране. Семья Маркса вскоре переехала из квартиры в Челси. Не прошло и полугода, как у них начались проблемы с хозяйкой, закончились деньги, и их выселили. Женни рассказала о случившемся вскоре после этого в письме к Вейдемейеру:

«Я опишу вам всего один день из той жизни, в точности такой, какой она была, и вы увидите, что немногие эмигранты, возможно, пережили нечто подобное. Поскольку сиделки здесь слишком дороги, я решила кормить ребенка сама, несмотря на постоянные ужасные боли в груди и спине. Но бедный ангелочек впитал в себя столько забот и затаенных тревог, что всегда был очень плох и ужасно страдал днем и ночью. С тех пор как он появился на свет, он не спал ни одной ночи, максимум 2–3 часа, да и то редко. В последнее время у него также случались судороги, и он постоянно находился между жизнью и смертью. От боли он сосал так сильно, что моя грудь натерлась, кожа потрескалась, и кровь часто попадала в его дрожащий маленький ротик. Однажды я сидела с ним, и пришла наша хозяйка. Мы заплатили ей за зиму 250 талеров и договорились, что в будущем будем отдавать деньги не ей, а ее хозяину. Она отказалась от договора и потребовала пять фунтов, которые мы ей еще должны. Поскольку денег у нас на тот момент не было (письмо Наута пришло только позже), явились два судебных пристава и наложили арест на все мое немногочисленное имущество – белье, постель, одежду – все, даже колыбель моего бедного ребенка и лучшие игрушки моих дочерей, которые стояли и горько плакали. Они угрожали, что через 2 часа все заберут. Тогда мне придется лежать на голом полу с замерзающими детьми и больной грудью. Наш друг Шрамм поспешил в город, чтобы найти для нас помощь. Он нанял извозчика, но лошади рванули с места, и он выпал из повозки. Его, истекающего кровью, привезли обратно в дом, где я рыдала с моими бедными дрожащими детьми. На следующий день нам пришлось покинуть дом. Было холодно, дождливо и пасмурно.

Мой муж искал для нас жилье. Когда он упоминал о четырех детях, никто не соглашался нас принять. Наконец нам помог друг, мы заплатили за квартиру, и я поспешно продала все свои кровати, чтобы заплатить аптекарю, пекарю, мяснику и молочнику, которые, встревоженные нашими трудностями с приставами, вдруг набросились на меня со счетами. Кровати, которые мы продали, вынесли и погрузили на телегу. Что происходило? Было уже далеко за полночь. Мы нарушали английские законы. Хозяин дома бросился к нам с двумя констеблями, утверждая, что среди вещей могут быть и его вещи и что мы хотим уехать за границу. Меньше чем через 5 минут у нашей двери слонялись две или три сотни человек – целая толпа из Челси. Кровати снова занесли в дом – они могли быть доставлены покупателю только после рассвета следующего дня. Когда мы продали все свое имущество, мы смогли выплатить все, что должны, до последнего фартинга. Я отправилась со своими душеньками в две маленькие комнатки, которые мы теперь занимали в немецком отеле на Лестер-стрит, 1. Там за пять фунтов в неделю нас приняли по-человечески» [4].

После изгнания из дома в Челси в апреле 1850 года они нашли постоянное жилье в двух комнатах на Дин-стрит, 64, в доме, принадлежавшем еврейскому торговцу кружевами. Там также жил Генрих Бауэр, казначей Комитета по делам беженцев. Женни описала лето, проведенное там с четырьмя детьми, как «несчастное» [5]. Перспективы жизни в Лондоне были настолько мрачны, что Маркс вместе с Энгельсом задумался о переезде в Соединенные Штаты. Он готовил почву для продолжения своих издательских проектов там и дошел до того, что узнал цену билета; но это оказалось «чертовски дорого» [6], и вместо этого семья Маркса просто переехала вверх по улице в дом № 28, а Энгельс вернулся работать в фирму своего отца в Манчестере. Переезд был вызван смертью Гвидо, родившегося всего за год до этого, который внезапно умер от конвульсий, вызванных менингитом (он стал первым из трех детей, умерших на Дин-стрит).

Несмотря на эти трудности, Маркс вел активную политическую деятельность. Первые несколько месяцев его пребывания в Лондоне были заняты тремя взаимосвязанными делами: работой в интересах беженцев в рамках Немецкой рабочей образовательной ассоциации [7]; реорганизацией Союза коммунистов и попытками основать ежемесячный журнал по образцу Neue Rheinische Zeitung. Все три мероприятия он рассматривал как средство восстановления «партии Маркса» в том виде, в котором она существовала в Кёльне в 1848 году [8].

На следующий день после прибытия Женни в Лондон на общем собрании Ассоциации был избран Комитет помощи немецким политическим беженцам, который должен был ежемесячно представлять отчеты. Маркс оказался одним из избранных членов, наряду с Блиндом, Бауэром, Пфандером и Фустером. Комитет немедленно приступил к сбору денег через личные контакты и газетные призывы, в основном в Германии. Однако уже через два месяца комитет пришлось переформировать. После отъезда Блинда и Фустера и прибытия Виллиха в Лондон ориентация комитета сделалась слишком экстремальной для радикальных республиканцев, таких как Струве и Гейнцен, которые попытались сформировать (отдельно от Ассоциации) новый, политически более умеренный комитет. Хотя эти попытки (возобновленные в апреле следующего года) не увенчались успехом, они привели к воссозданию первоначального состава комитета – на два вакантных места были избраны Энгельс и Виллих, а название было изменено на Социал-демократический комитет помощи немецким беженцам. Эти разногласия явились частью более широкого раскола среди беженцев, так как ортодоксальные республиканцы во главе со Струве и Гейнценом создали Рабочую лигу в противовес Ассоциации. Новый комитет, председателем которого стал Маркс, а секретарем – Энгельс, был очень активен в течение следующего года. Им удалось собрать более 300 фунтов стерлингов и помочь более чем 500 беженцам, хотя первоначальные щедрые пожертвования уменьшались по мере роста числа беженцев. Летом 1850 года было открыто общежитие, в котором разместились 18 беженцев и питались около 40 человек: планировалось сделать общежитие самоокупаемым, превратив его в многоцелевую фабрику, на которой работали бы беженцы. Но эти идеи так и не были реализованы: комитет фактически прекратил свою деятельность, когда в сентябре 1850 года произошел раскол в Союзе коммунистов.

Маркс принимал участие и в других мероприятиях Ассоциации: устраивались пикники, танцы, соревнования по фехтованию и шахматам. Также он прочитал курс лекций на тему «Что такое буржуазная собственность?», начавшийся в ноябре и продолжавшийся всю первую половину 1850 года. Он начал читать несколько частных лекций у себя дома для небольшого круга друзей, и его убедили сделать их доступными для более широкой аудитории, выступая на многолюдных собраниях в помещениях первого этажа Ассоциации на Грейт-Уиндмилл-стрит. Яркое описание педагогического метода Маркса дает Вильгельм Либкнехт, будущий основатель немецкой социалистической партии, ставший непоколебимым учеником Маркса после их встречи на одном из пикников Ассоциации:

«Маркс действовал методично. Он излагал предложение – чем короче, тем лучше, – а затем демонстрировал его в более пространном объяснении, стараясь с величайшей осторожностью избегать всех выражений, непонятных рабочим. Затем он просил слушателей задавать ему вопросы.

Если вопросов не было, он приступал к расспросам рабочих, причем делал это с таким педагогическим мастерством, что от него не ускользало ни одно недоразумение. Выразив свое удивление его ловкостью, я узнал, что Маркс в прошлом читал лекции по политической экономии в Рабочем обществе Брюсселя. Во всяком случае, он обладал качествами хорошего педагога. Он также пользовался доской, на которой писал формулы – среди них те, что знакомы всем нам из начала “Капитала”» [9].

Еще один рассказ о более подозрительных дискуссиях на Грейт-Уиндмилл-стрит содержится в нижеследующем описании шпиона прусского правительства, которое в конечном итоге попало в британский МИД через британского посла в Берлине:

«Одно из немецких обществ под руководством Маркса, Вольфа, Энгельса, Видиля собирается в доме 20 по улице Грейт-Уиндмилл на первом этаже. Оно делится на три секции. Общество Б – самое жестокое. В нем официально преподается и обсуждается убийство лиц монаршей крови. На позавчерашнем собрании, на котором я присутствовал и на котором председательствовали Вольф и Маркс, я слышал, как один из ораторов воскликнул: “Уродина тоже не избежит своей судьбы. Английская сталь – лучшая, топоры здесь рубят особенно остро, а гильотина ждет каждую коронованную голову”. Так убийство английской королевы провозглашается немцами всего в нескольких сотнях ярдов от Букингемского дворца. Тайный комитет также делится на две секции, одна из которых состоит из руководителей, а другая – из так называемых “слепцов”, число которых составляет от 18 до 20 человек, отличающихся большой смелостью и отвагой. Они не должны принимать участие в беспорядках, а предназначены для исключительных случаев, и главным образом для убийства принцев» [10].

О том, что этот отчет примечателен главным образом способностями воображения его автора, свидетельствуют сохранившиеся протоколы подобных собраний.

В целом беженцы проигнорировались британским правительством. Например, в марте 1851 года прусский министр внутренних дел настаивал на совместном обращении Австрии и Пруссии к британскому правительству с просьбой принять «решительные меры против известных по именам главных революционеров» и «обезвредить их путем отправки в колонии» [11]. В предыдущем году австрийский посол уже поднимал этот вопрос на встрече с сэром Джорджем Греем, министром внутренних дел Великобритании, указывая, что «члены Союза коммунистов, лидерами которого являются Маркс, Энгельс, Бауэр и Вольф, обсуждали даже цареубийство», но получил ответ: «Согласно нашим законам, простое обсуждение цареубийства, если оно не касается английской королевы и если нет определенного плана, не является достаточным основанием для ареста заговорщиков» [12]. Самое большее, что было готово сделать Министерство внутренних дел в ответ на эти требования, – это оказать финансовую помощь беженцам, желающим эмигрировать в Соединенные Штаты [13].

Хотя еще в Кёльне Маркс отверг предложения Лондонского Центрального комитета Союза коммунистов (воскрешенного Шаппером и Моллем в начале 1849 года), теперь он начал отдавать много сил работе Союза. Не совсем ясно, как Маркс стал членом Центрального комитета: официальное избрание маловероятно; возможно, он был кооптирован Бауэром и Эккариусом, как позже Энгельс и Виллих. Во всяком случае, он посещал заседания комитета раз в две недели и в конце концов стал его президентом. В течение 1849 года Союз отнюдь не бездействовал, хотя в Июньском обращении Центрального комитета [14] говорилось, что «неудача революционной партии летом предыдущего года на некоторое время практически ликвидировала организацию Союза. Центральный комитет был обречен на полное бездействие до конца предыдущего года». Это было преувеличением, и позже Маркс заявил, что по прибытии в Лондон «обнаружил, что деятельность Союза коммунистов там продолжается, а связи с восстановленными группами в Германии возобновлены» [15]. Но общее замешательство и рассеяние в конце 1849 года, безусловно, снизили активность Союза. Идеологически «тайное пропагандистское общество» (как его описывал Маркс [16]) тоже было далеко не однородным. Хотя верно, что не все желающие принимались в члены и что иногда даже происходили исключения, четкой ортодоксии не существовало – да это и не было возможно, пока контакты осуществлялись только посредством писем и случайных эмиссаров с посланием от Центрального комитета. Среди тех, кого Маркс – как сейчас, так и позднее – называл своей «партией», он, конечно, настаивал на идеологической чистоте, но эта «партия» ни в коем случае не совпадала с Союзом и не состояла исключительно из членов Союза: в нее входило сравнительно небольшое число людей, которые – в той или иной степени – знали Маркса лично и понимали его взгляды.

В январе 1850 года Маркс попытался реорганизовать Союз в Германии и отправил письмо табачному фабриканту Розеру, будущему председателю кёльнской группы. По словам Розера, Маркс считал необходимым «основать группу в Кёльне и сделать все возможное для создания подобных групп в других рейнских городах, так как он тоже считал необходимым теперь, когда свобода слова и печати фактически подавлена, реорганизовать Союз, учитывая, что пропагандой можно будет заниматься лишь тайком» [17]. Розер попросил официальные документы. Маркс ответил, что таковые будут ратифицированы будущим конгрессом, а пока им следует принять общие принципы, изложенные в «Манифесте коммунистической партии».

Пытаясь придать хоть какое-то единство Союзу в Германии, Центральный комитет в марте отправил Бауэра в инспекционную поездку с мандатом, подписанным Марксом, и тактической инструкцией, составленной Марксом и Энгельсом. В этом знаменитом Обращении наглядно видно, насколько изменились взгляды Маркса на тактику за предыдущий год. Теперь он признавал необходимость «организации как тайной, так и открытой рабочей партии наряду с официальными демократами, но независимо от них» [18], и теперь одобрял предыдущие попытки Центрального комитета реорганизовать Союз в Германии. Маркс обрушился на все типы «демократических партий», чьи интересы, поскольку они представляли многочисленный немецкий низший и средний класс, в долгосрочной перспективе должны были противостоять интересам пролетариата. Маркс советовал следующее: «В то время как демократические мелкие буржуа желают как можно скорее довести революцию до конца, добившись, самое большее, выполнения вышеуказанных требований, наш интерес и наша задача – сделать революцию постоянной, пока все более или менее владетельные классы не будут вытеснены с их господствующего положения, пока пролетариат не завоюет государственную власть, а объединение пролетариев не только в одной стране, но и во всех господствующих странах мира не продвинется настолько далеко, что конкуренция между пролетариями этих стран прекратится и, по крайней мере, решающие производительные силы будут сосредоточены в руках пролетариев» [19]. Таким образом, рабочие должны первоначально поддержать любую буржуазно-демократическую революцию, сохраняя свою независимую и, по возможности, вооруженную организацию; в случае успеха этой революции рабочие должны продолжать давление, требуя национализации земли и создания единой и высокоцентрализованной республики. Лозунг, предложенный Марксом в конце Обращения, – «революция в постоянстве» – не означал, что он верил в скорую пролетарскую революцию в Германии, хотя считал ее вероятной во Франции и гораздо более сдержанно, чем позже, оценивал вероятность экономического кризиса. В конце Обращения Маркс говорил о «длительном революционном развитии» и дал такой последний совет немецким рабочим: «…они сами должны сделать все возможное для окончательной победы, выяснив свои классовые интересы, заняв как можно скорее позицию независимой партии и не позволяя себе ни на мгновение соблазниться лицемерными фразами демократических мелких буржуа, чтобы отказаться от независимой организации партии пролетариата» [20].

Обращение было принято и перепечатано кёльнской группой, поскольку в нем не нашли никаких заговорщических тенденций, и Бауэр продолжил подобным образом посещать группы во всех частях Германии. По возвращении он проезжал через Кёльн, где в адрес лондонской инициативы прозвучала некоторая критика на том основании, что Маркс распустил Союз в 1848 году и официального восстановления до сих пор не случилось. Однако это не являлось мнением большинства кёльнской группы, и в целом миссия Бауэра была признана Центральным комитетом успешной.

Точное влияние Союза коммунистов в Германии оценить трудно [21]. По-видимому, его членами были в основном интеллектуалы из среднего класса, которые часто имели довольно идеализированное представление о пролетариате, и единственным средством достижения практического влияния для них был контакт с рабочими ассоциациями по образцу лондонской группы. Эти ассоциации – ответ на прямые социальные потребности – проводили открытые выборы, осуществляли строгий контроль над избранными представителями и концентрировались на практической деятельности, такой как взаимопомощь и формальное образование. Несмотря на то что в некоторых городах – например, в Кёльне и Франкфурте – влияние членов Союза на ассоциации было значительным, грандиозные заявления, сделанные в Июньском обращении Лондонского Центрального комитета, не следует принимать за чистую монету.

Хотя в этом втором Обращении по-прежнему говорилось, «что скорое начало новой революции не за горами» [22], его тон и цель отличались от Мартовского обращения: в нем утверждался верховный авторитет Лондонского Центрального комитета, когда тот сталкивался с претензиями на отдельную автономию, выдвинутыми, например, организацией немецких беженцев в Швейцарии, а также другими группами, все из которых действовали в самой Германии. В Обращении давался довольно оптимистичный отчет о состоянии Союза в Бельгии, Германии, Франции и Англии, а также откладывался Генеральный конгресс, о котором просил Кёльн. Напыщенный стиль документа, отсутствие реализма и чрезмерный оптимизм в отношении контактов с рабочими организациями и армией заставляют сомневаться в том, что Маркс и Энгельс играли большую роль в его составлении, хотя, должно быть, согласились с его окончательной формой, поскольку никогда не дезавуировали его – и он даже был перепечатан Энгельсом. Послание не полностью достигло своей цели, поскольку между Лондоном и кёльнской группой все еще существовали разногласия: последняя всегда рассматривала себя не более чем как пропагандистское общество и гневно обвинила Маркса в «небратском поведении», когда он обвинил их в «недостатке решительности» [23]. В сентябре в Лондоне должен был состояться Генеральный конгресс, но раскол в Центральном комитете в сентябре 1850 года помешал ему состояться.

В Обращении к немецким группам также сообщалось о контактах Центрального комитета с французскими и английскими революционными партиями. В конце 1849 года Маркс посетил ужин, организованный левым крылом распадающегося чартистского движения, известным как «Братские демократы», лидера которого (Джорджа Харни) Маркс знал по предыдущему пребыванию в Лондоне. На ужине Маркс познакомился с изгнанными лидерами партии Бланки, и в апреле 1850 года было создано Всеобщее общество коммунистов-революционеров. Его подписали Маркс, Энгельс и Виллих от немцев, Харни от англичан, Видиль и Адам от французов. Первый из шести уставов, составленный в духе Мартовского обращения, гласил: «Цель общества – свержение всех привилегированных классов и подчинение этих классов диктатуре пролетариата путем постоянного поддержания революции до осуществления коммунизма, который станет последней организационной формой человеческой семьи» [24].

Устав был написан на французском языке и составлен Виллихом. Универсальное общество также начало осуществлять революционную пропаганду; Бартелеми, один из самых ярких учеников Бланки, сообщал своему лидеру: «Мы начали вместе с немецкими коммунистами составлять революционное руководство, содержащее пронумерованный список всех мер, которые народ должен будет принять сразу после революции» [25]. Общество не пережило раскола в Союзе коммунистов, когда большинство бланкистов перешло на сторону Виллиха. Однако оно добилось временного объединения европейских левых после 1848 года и как таковое стало предтечей Первого интернационала.

Ключевым фактором всей политической деятельности Маркса в 1849–1850 годах являлось его стремление основать газету, которая продолжила бы ту роль, которую сыграла Neue Rheinische Zeitung в революциях 1848–1849 годов. Еще до отъезда из Парижа у него уже были конкретные планы по созданию журнала, который должен стать местом сплочения его разрозненной «партии». Его название Neue Rheinische Zeitung – Politisch-Ökonomisch Revue[93] указывало, во-первых, на преемственность с предыдущей газетой, во-вторых, на намерение превратить его в ежедневное издание, как только «обстоятельства позволят вернуться в Германию» [26], и, наконец, на тесную связь, которую Маркс видел между социально-экономическими исследованиями и политической деятельностью.

Последние месяцы 1849 года были заняты поиском авторов и издателя. В декабре Теодор Хаген, член Союза коммунистов, сообщил Марксу, что гамбургский издатель Шуберт готов взяться за рецензию. Шуберт взял на себя 50 % всех доходов, чтобы покрыть расходы на публикацию, а все остальное, включая распространение (через агентов, бравших комиссионные), было возложено на Маркса, который взял на себя все расходы. В надежде собрать 500 фунтов стерлингов было предложено долевое участие, а Конрад Шрамм собирался отправиться в Соединенные Штаты при поддержке чартистов и бланкистов, чтобы собрать там деньги: но ни тот ни другой план не был реализован. Задержки произошли и с публикацией: предполагалось, что она выйдет 1 января, но Шуберт не получал рукописи в течение всего января, отчасти из-за болезни Маркса в конце месяца. Рукопись все же поступила в начале февраля, но из-за нехватки бумаги у печатника и его трудностей с расшифровкой «ужасного почерка» Маркса [27] публикация была снова отложена. Кроме того, Шуберт был обеспокоен возможностью судебного преследования и считал, что Маркс, как редактор, должен смягчить статьи, поскольку «он умеет обращаться с языком так, как никто другой на земле» [28]. Номер, запланированный на январь и выпущенный тиражом 2500 экземпляров, в итоге появился в начале марта, а три последующих номера вышли довольно быстро, до середины мая. Однако отношения с Шубертом быстро ухудшились: он не спешил присылать информацию о продаже журнала, изменял текст без согласования и не распространял его в соответствии с инструкциями. Доходы от продаж были очень малы, и в мае Женни Маркс с горечью написала Вейдемейеру, что невозможно сказать, что хуже: «задержки издателя, задержки посредников и друзей в Кёльне или общее отношение демократов» [29]. Обвинения против Шуберта, конечно, обоснованны, но тон Politisch-Ökonomisch Revue был слишком интеллектуальным, и журнал в таком виде не мог стать влиятельным органом. Один из ведущих членов кёльнской группы, Роланд Даниельс, писал Марксу: «Только наиболее интеллигентные люди из этой партии и немногие представители среднего класса, имеющие некоторые познания в истории, заинтересуются революцией благодаря публикации вашего ежемесячника». В течение лета Revue не выходило, и последний номер (двойной выпуск) появился в ноябре. Маркс считал Шуберта настолько нерадивым, что (безуспешно) предпринял шаги по его судебному преследованию. У него также были планы продолжить выпуск Revue ежеквартально в Кёльне или, как вариант, издавать его в Швейцарии. Эти планы не осуществились.

Трудно понять, как Revue – или Союз коммунистов, которому оно должно было придать интеллектуальную направленность, – могли иметь успех в сложившихся обстоятельствах: и то и другое зависело от энтузиазма, вызванного революциями 1848–1849 годов, и от ожиданий неизбежности аналогичной волны волнений. Эти надежды были присущи всем беженцам, включая Маркса, который перед отъездом из Парижа сказал Лассалю, что ожидает новой революционной вспышки в начале следующего года. На самом деле материалы Маркса для Revue (заявленной целью которого было «полное и научное рассмотрение экономических отношений, лежащих в основе всего политического движения» [30]) свидетельствуют о его постепенном осознании того, что экономических предпосылок для достижения его политических целей просто не существует.

В первоначальной рекламе Revue Маркс заявил, что «время кажущегося перемирия, подобное нынешнему, должно быть использовано для того, чтобы пролить свет на период революции, который мы пережили» [31]. Таков был замысел одного из основных вкладов Маркса в Revue, серии статей под названием «1848–1849». Эти статьи были позже переизданы Энгельсом под названием «Классовая борьба во Франции» и с полным основанием названы «первой попыткой Маркса объяснить один из отрезков современной истории с помощью своей материалистической концепции» [32]. Книга «Классовая борьба во Франции» стала блестящим описанием изменения политической ситуации во Франции в 1848–1849 годах на фоне классовых и экономических интересов. Мнение Маркса о провале недавнего революционного подъема было высказано во вступительных словах:

«За исключением лишь нескольких глав, каждая более важная часть летописи революции 1848–1849 годов носит заголовок: “Поражение революции!”

В этих поражениях пострадала не революция. То были дореволюционные традиционные придатки, результаты общественных отношений, еще не дошедших до резкого классового антагонизма, – личности, иллюзии, концепции, проекты, от которых революционная партия до Февральской революции не была свободна, от которых она могла освободиться не победой Февраля, а лишь рядом поражений.

Одним словом, революция продвигалась, шла вперед не своими непосредственными трагикомическими достижениями, а, наоборот, созданием мощной, сплоченной контрреволюции, созданием противника, в борьбе с которым, только с ним, партия свержения созревала в действительно революционную партию» [33].

Маркс продолжил анализ Июльской монархии, уподобив ее акционерному обществу, в котором государство постоянно держалось на грани банкротства, чтобы банкиры и маклеры могли спекулировать на его долгах, разоряя мелких вкладчиков [34]. Возникшее всеобщее недовольство вылилось в революцию, когда французская промышленность испытала тяжелые последствия торгово-промышленного кризиса 1845–1846 годов в Англии. Но Временное правительство, созданное после февральских баррикад, не смогло сделать ничего большего, чем отразить разногласия различных классов, которые его создали. Когда Маркс заявил, что рабочие надеялись на освобождение вместе с буржуазией или в национальных пределах Франции, это было в определенной степени критикой его действий в Германии. Неизбежным результатом майских выборов, продолжал он, была буржуазная республика, против которой рабочие могли лишь тщетно бунтовать. Но само их поражение лишь подготовило будущую победу:

«…Июньское поражение породило все условия, при которых Франция может захватить инициативу в европейской революции. Только после того, как триколор оказался облит кровью июньских повстанцев, он сделался флагом европейской революции – красным флагом!

И мы восклицаем: “Революция мертва! – Да здравствует революция!”» [35]

Во второй статье Маркса обсуждались противоречия новой конституции, провозглашенной осенью 1848 года, и возможности, которые она открывала перед Луи-Наполеоном, одержавшим ошеломляющую победу на президентских выборах в декабре. Наполеон был единственным человеком, захватившим воображение крестьян. Для пролетариата его избрание означало отказ от буржуазного республиканства и реванш за июньское поражение, для мелкой буржуазии – господство должника над кредитором, а для крупного бизнеса Наполеон представлял возможность избавиться от вынужденного союза с потенциально прогрессивными элементами. «Так случилось, – писал Маркс, – что самый простодушный человек во Франции приобрел самое многообразное значение. Только потому, что он был никем, он мог обозначать все, кроме себя самого» [36].

В третьей и последней статье, написанной в марте, примерно в то же время, когда возникли лондонский альянс с бланкистами и Мартовское обращение, анализируются различные элементы оппозиционной партии. Здесь Маркс стремился подчеркнуть разницу между «мелкобуржуазным» или «доктринерским» социализмом (в частности, он имел в виду Прудона) и революционным социализмом Бланки:

«Пока этот утопический, доктринерский социализм, подчиняющий все движение одному из его моментов, ставящий на место общественного производства умственные труды отдельных педантов и, главное, в фантазиях отменяющий революционную борьбу классов и ее требования мелкими фокусническими уловками или большой сентиментальностью; пока этот доктринерский социализм, в основе своей лишь идеализирующий современное общество, рисует его без оттенков и хочет достичь своего идеала вопреки реальности современного общества; пока пролетариат уступает этот социализм мелкой буржуазии; пока борьба социалистических вождей между собой выставляет каждую из так называемых систем как претенциозную приверженность одному из переходных пунктов социальной революции против другого, – пролетариат все более и более сплачивается вокруг революционного социализма, вокруг коммунизма. Этот социализм является провозглашением постоянства революции, классовой диктатуры пролетариата как необходимого переходного пункта к отмене классовых различий вообще, к отмене всех производственных отношений, на которых они покоятся, к отмене всех социальных отношений, соответствующих этим производственным отношениям, к революционизированию всех идей, вытекающих из этих социальных отношений» [37].

Статья заканчивалась на характерной оптимистической ноте, объявляя реакционную буржуазную республику всего лишь «теплицей революции» [38]. Этот оптимизм отразился и в развернутых комментариях к текущим событиям, написанных Марксом и Энгельсом для Revue в первые месяцы 1850 года. Во Франции «сила революционной партии естественно растет пропорционально прогрессу реакции», а «до сих пор политически мертвый класс, крестьянство, завоевано для революции» [39]. Что касается Британии, то здесь Маркс и Энгельс не могли не отметить, что «революция – это не то, что нужно». Что касается Британии, то колоссальное развитие производительных сил там вскоре превысит даже рынки Америки и Австралии: «самое позднее в июле или августе» начнется паника, влекущая за собой кризис, который, «поскольку он должен совпасть с великими столкновениями на континенте, приведет к результатам, совершенно отличным от всех предыдущих» [40]. Маркс, как тогда, так и позже, настаивал на том, что промышленный кризис приведет к революции, а не наоборот. В декабре 1849 года он писал Вейдемейеру, что начало революции до следующего кризиса «было бы, по моему мнению, несчастьем, потому что сейчас, когда производство все еще расширяется, рабочие массы во Франции, Германии и т. д., возможно, революционны на словах, но, конечно, не на деле» [41].

Затем последовал дальновидный комментарий о промышленном потенциале Соединенных Штатов, вдохновленный событием «более важным, чем Февральская революция» – открытием золота в Калифорнии [42]. Приток населения на запад и невероятный рост железнодорожного сообщения показали, что Нью-Йорк и Сан-Франциско узурпировали место в мировой торговле, которое до тех пор занимали Лондон и Ливерпуль. Маркс продолжал: «Опорой мировой торговли, в Средние века – Италии, в более позднее время – Англии, теперь оказывается южная половина Североамериканского континента… Благодаря золоту Калифорнии и неутомимой энергии янки оба побережья Тихого океана скоро будут так же густонаселенны, так же индустриализованы и так же открыты для торговли, как сейчас побережье от Бостона до Нового Орлеана. Тогда Тихий океан будет играть ту же роль, которую сейчас играет Атлантический, и роль, которую играло Средиземное море во времена классической Античности и в Средние века, – роль великой водной магистрали мировой торговли, – а Атлантический океан опустится до уровня большого озера, каким сегодня является Средиземное море» [43]. Единственной надеждой Европы избежать промышленной, торговой и политической зависимости от Соединенных Штатов была «революция, которая изменит способ производства и сношений в соответствии с потребностями производства, вытекающими из природы современных производительных сил, и сделает возможным развитие новых сил производства, которые сохранят превосходство европейской промышленности и нейтрализуют недостатки географического положения» [44]. Маркс закончил статью замечанием о недавнем начале китайского социализма и социальном перевороте, вызванном контактом с Западом, перевороте, который «должен иметь самые важные результаты для цивилизации» [45].

Вторая статья о текущих событиях, написанная в апреле, более конкретно касалась возможностей революции в Европе. Маркс считал, что видит приближающийся кризис в Великобритании, вызванный чрезмерными инвестициями, особенно в ключевую промышленность – производство шерсти. Взаимодействие этого кризиса с надвигающимися потрясениями на континенте придаст последним «ярко выраженный социалистический характер» [46]. В Британии кризис приведет к отстранению от власти как вигов, так и тори, на смену которым придет промышленная буржуазия, вынужденная открыть парламент для представителей пролетариата, что «втянет Англию в европейскую революцию» [47]. В примечании, добавленном позже, когда Revue готовилось к печати, признавалось, что в начале 1850-х годов экономическая ситуация несколько улучшилась, но тем не менее утверждалось, что «совпадение коммерческого кризиса и революции становится все более неизбежным» [48]. Однако с течением времени этот краткосрочный оптимизм становилось все труднее поддерживать. Его должно было полностью развеять систематическое изучение экономической истории предыдущих десяти лет, которое Маркс предпринял летом 1850 года.

В июне того же года Маркс получил билет в читальный зал Британского музея, услугами которого он так часто будет пользоваться в последующие годы. В июле, августе и сентябре он читал там в основном последние номера лондонского Economist[94]. Главный вывод, как позже выразился Энгельс, состоял в том, что «промышленное процветание, которое постепенно возвращалось с середины 1848 года и достигло расцвета в 1849 и 1850 годах, было оживляющей силой вновь усилившейся европейской реакции» [49]. Результаты этого исследования подробно изложены в длинном комментарии по текущим вопросам, написанном в октябре для последнего номера Revue. Маркс прямо заявил: «Политическая агитация последних шести месяцев существенно отличается от той, которая ей непосредственно предшествовала» [50]. «Реальной основой» этих изменений стал период процветания, начавшийся в Великобритании в 1848 году. Кризис 1845–1846 годов был вызван перепроизводством и сопутствующей ему чрезмерной спекуляцией на железных дорогах, кукурузе, картофеле и хлопке. После стабилизации экономики в 1848 году в экономику вошли дополнительные капиталы, и спекуляции стали менее легкими. Самым ярким свидетельством временного процветания явились планы строительства «Пантеона в современном Риме» [51] на Всемирной выставке 1851 года. Это процветание совпало с процветанием Соединенных Штатов, которые извлекли выгоду из европейской депрессии и расширяющегося рынка в Калифорнии. Вновь процветающие Британия и Америка, в свою очередь, повлияли на Францию и Германию, которые зависели от экономической ситуации Британии, «демиурга буржуазной вселенной» [52]. Вывод из этого подробного анализа был следующим:

«При таком общем процветании, когда производительные силы буржуазного общества развиваются настолько буйно, насколько это вообще возможно в рамках буржуазных отношений, не может быть и речи о настоящей революции. Такая революция возможна только в те периоды, когда оба этих фактора, современные производительные силы и буржуазные производственные формы, приходят в столкновение друг с другом. Различные ссоры, в которых потакают и взаимно компрометируют себя представители отдельных фракций континентальной партии порядка, отнюдь не дают повода к новым революциям, напротив, они возможны только потому, что основа отношений в данный момент так надежна и, чего не знает реакция, так буржуазна. От нее все попытки реакции задержать буржуазное развитие отскакивают так же безусловно, как и все моральные возмущения и все восторженные прокламации демократов.

Новая революция возможна лишь в результате нового кризиса. Однако она столь же несомненна, как и этот кризис» [53].

В конце 1851 года Луи-Наполеон захватил власть во Франции, провозгласив себя императором, тем самым закрепив реакцию, последовавшую за революцией 1848 года. Маркс немедленно написал серию статей под названием «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта» (Der achtzehnte Brumaire des Louis Bonaparte), опубликованных его другом Вейдемейером в недолговечном нью-йоркском журнале. В совокупности статьи представляют собой его самый яркий политический памфлет. Название – аллюзия на дату государственного переворота Наполеона Бонапарта в 1799 году, и Маркс стремился изучить социально-политическую подоплеку выступления Луи-Наполеона в декабре 1851 года. В предисловии ко второму изданию своего сочинения Маркс противопоставил свой подход взгляду двух других известных авторов, писавших на ту же тему, Виктора Гюго и Прудона: Гюго ограничился горькой и остроумной филиппикой[95], тогда как Прудон, стремясь представить государственный переворот как результат предшествующего исторического развития, закончил исторической апологией своего героя. «Я же, напротив, – писал Маркс, – показываю, как классовая борьба во Франции создала обстоятельства и отношения, позволившие гротескной посредственности сыграть роль героя» [54]. Маркс начал свою демонстрацию со ссылки на замечание Гегеля о том, что все факты и личности, имеющие большое значение в мировой истории, происходят дважды, и добавил, что первый раз – это трагедия, а второй – фарс. Так было и с двумя Бонапартами. Он продолжил: «Люди сами творят свою историю, но творят ее не так, как им хочется; творят не в обстоятельствах, выбранных ими самими, а в обстоятельствах, непосредственно встреченных, данных и переданных из прошлого. Традиции всех умерших поколений тяготят сознание живых, как кошмарный сон. И именно тогда, когда они, казалось бы, заняты революционизированием себя и вещей, созданием того, чего еще никогда не было, именно в такие периоды революционного кризиса они с тревогой призывают к себе на службу духов прошлого и заимствуют у них имена, боевые кличи и костюмы, чтобы представить новую сцену мировой истории в этом почтенном обличье и на выморочном языке» [55].

Маркс применил эти соображения к революции 1848 года и провел различие между буржуазными революциями XVIII века, чья быстрота и блеск делали их недолговечными, и пролетарскими революциями XIX века, обладающими медленной основательностью, порожденной постоянным прерыванием и самокритикой. Обращаясь к недавнему государственному перевороту, Маркс считал неприемлемым оправдание, что нация оказалась застигнута врасплох: «Нации и женщине не прощается тот незащищенный час, когда первый попавшийся авантюрист может их нарушить. Загадка не решается такими оборотами речи, а просто формулируется по-другому. Остается объяснить, как нация из 36 000 000 человек может быть взята врасплох и безропотно отдана в полон тремя мошенниками» [56].

Затем Маркс подвел итог периоду, рассматриваемому в «Классовой борьбе». Успех Бонапарта объясняется тем, что он организовал люмпен-пролетариат Парижа под прикрытием «благожелательного общества», во главе которого стоял он сам. Однако эта непосредственная сила должна была быть сопоставлена с долгосрочными факторами в пользу Бонапарта. Первым из них была старая финансовая аристократия, которая «праздновала каждую победу президента над его мнимыми представителями как победу порядка». И причина этого очевидна: «Если в каждую эпоху стабильность государственной власти предвещала явление Моисея и пророков для всего денежного рынка и для жрецов этого денежного рынка, то почему это еще не более очевидно сегодня, когда каждый потоп грозит смести старые государства, а вместе с ними и старые государственные долги?» [57] Промышленная буржуазия также видела в Луи-Наполеоне человека, способного положить конец недавним беспорядкам. Для этого класса «борьба за сохранение своих государственных интересов, собственных классовых интересов, своей политической власти только беспокоила и расстраивала его, так как это было расстройством частного предпринимательства» [58]. Когда торговля шла хорошо, коммерческая буржуазия яростно выступала против политических дрязг, опасаясь, что торговля нарушится; когда торговля шла плохо, они винили в этом нестабильность политической ситуации. В 1851 году Франция действительно пережила небольшой торговый кризис, и из-за этого, вкупе с постоянным политическим брожением, коммерческая буржуазия восклицала: «Лучше конец террора, чем террор без конца» [59] – и Бонапарт прекрасно ее понял.

Последнюю часть своей статьи Маркс посвятил более подробному рассмотрению классовой основы власти Бонапарта. Марксу казалось, что ее не существует: «Борьба, по-видимому, ведется таким образом, что все классы, одинаково бессильные и одинаково отдаленные, падают на колени перед ружейным прикладом» [60]. Объяснение заключалось в том, что, усовершенствовав парламентскую власть только для того, чтобы ее отнять, революция должна была теперь усовершенствовать исполнительную власть, чтобы затем ее уничтожить. Маркс изложил историю этой бюрократии: «Эта исполнительная власть с огромной бюрократической и военной организацией, с хитроумным государственным аппаратом, охватывающим широкие слои населения, с полумиллионном чиновников и полумиллионной армией, этот ужасающий паразитический организм, который опутывает тело французского общества, как сеть, и забивает все его поры, возник во времена абсолютной монархии, с разложением феодальной системы, которое помог ускорить» [61].

Во время и после революции 1789 года бюрократия подготовила классовое господство буржуазии; при Луи-Филиппе и парламентской республике она все еще была инструментом правящего класса; при втором Бонапарте «государство, кажется, сделалось совершенно независимым» [62]. Маркс тут же оговаривается: «И все же государственная власть не подвешена в воздухе. Бонапарт представляет класс, причем самый многочисленный класс французского общества – мелкопоместных крестьян» [63]. Тождественность интересов этих крестьян не порождала сплоченного сообщества, ведь физически они были разобщены. Таким образом, они не могли представлять себя сами, но должны были быть представлены. Но крестьяне, на которых опирался Наполеон, были обременены ипотечным долгом, проценты по которому равнялись годовым процентам по всему британскому национальному долгу. Наконец, армия из цветка крестьянской молодежи превратилась в «болотный цветок крестьянского люмпен-пролетариата» [64]. По мнению Маркса, три ключевые идеи Наполеона I – независимое мелкое землевладение для крестьян, налоги для поддержки сильной центральной администрации и большая армия, набранная из крестьян, – окончательно выродились при Луи-Наполеоне. Однако централизация была приобретена, и это станет важной чертой будущего общества: «Разрушение государственной машины не угрожает централизации. Бюрократия – это лишь низшая и грубая форма централизации, которая все еще страдает от своей противоположности, феодализма. Разочаровавшись в наполеоновской реставрации, французский крестьянин расстанется с верой в свое мелкое землевладение, все государственное здание, воздвигнутое на этом мелком землевладении, рухнет, и пролетарская революция получит тот хор, без которого ее сольная песня становится лебединой во всех крестьянских странах» [65]. Интересно отметить, что этот отрывок, с его акцентом на централизации как прогрессивном факторе, был опущен во втором издании «Восемнадцатого брюмера» в 1869 году.

Вывод о том, что новая революция возможна только в результате нового кризиса, ознаменовал конец первого периода политической активности Маркса и его возвращение к экономическим исследованиям, прерванным событиями конца 1840-х годов. Неизбежные последствия взглядов Маркса были совершенно неприемлемы для многих членов Союза коммунистов. В Лондоне главным выразителем этой оппозиции был Виллих. Различия между Марксом и Виллихом были не только доктринальными. Виллих происходил из старинной и знатной семьи. Поговаривали (и Виллих ничего не сделал, чтобы развеять эти слухи), что он происходил из рода Гогенцоллернов. С 12 лет он сделал карьеру профессионального военного, и он был хорошим солдатом. Энгельс, его адъютант во время восстания в Бадене в 1849 году, описывал его как «храброго, хладнокровного, умелого и быстро соображающего в бою, но, когда не сражается, он кто-то вроде скучного идеолога» [66]. Виллих, похоже, произвел неприятное впечатление на семью Маркса по прибытии в Лондон, ворвавшись к ним очень рано утром в пестром наряде и чрезмерно веселый. Женни даже думала, что Виллих хочет ее соблазнить. «Он приходил ко мне, – писала она позже, – он хотел подстеречь червяка, который живет в каждом браке, и выманить его» [67]. Во всяком случае, вполне естественно, что Маркса злило вычурное поведение Виллиха, в свою очередь Виллих был возмущен как ослабевающим энтузиазмом Маркса к немедленной революционной борьбе, так и его склонностью (по мнению Виллиха) к автократическому разделению человечества на две партии: Маркса и остальных. Друзья Виллиха также все чаще проводили неблагоприятный контраст между «интеллектуалами», такими как Маркс, который жил с семьей, учился в Британском музее и читал лекции по экономической теории, и «практиками», такими как Виллих, который жил холостяком среди рабочих-беженцев, разделял их трудности, которые «на самом деле просто понять» [68]. Если Маркс пользовался отстраненным уважением рабочих, то Виллих завоевал их преданность.

Эти разногласия вскоре вызвали разлад в Центральном комитете Союза коммунистов, членом которого Виллих стал по предложению самого Маркса. Весной 1850 года Виллих жестоко поссорился с Энгельсом и отверг попытки Центрального комитета выступить посредником между ними. В августе Маркс выступил против предложения Виллиха Центральному комитету создать единый фронт с другими демократическими организациями беженцев. Такие же разногласия возникли и в комитете по делам беженцев; здесь, оказавшись в меньшинстве, Виллих подал в отставку и вынес спор на общее собрание Ассоциации, где заручился поддержкой большинства. Маркс обнаружил, что левые его обошли и назвали «реакционером» за то, что он защищал тактику, провозглашенную в «Манифесте коммунистической партии». Укрепившись таким образом, Виллих вернулся к атаке в Центральном комитете 1 сентября, и страсти разгорелись настолько, что Виллих вызвал Маркса на дуэль. Маркс далеко продвинулся со времен своего студенчества в Бонне и презрел это предложение, но Конрад Шрамм, которого Маркс называл вспыльчивым идальго своей группы, в свою очередь бросил вызов Виллиху, несмотря на уговоры Маркса. Дуэли в Англии были вне закона, поэтому они отправились на ночном пароходе в Остенде, причем Виллиха сопровождал Бартелеми. Либкнехт описал, что за этим последовало:

«Вечером следующего дня дверь дома Маркса открылась – его не было дома, только госпожа Маркс и Ленхен[96], – и Бартелеми вошел, чопорно поклонившись. На тревожный вопрос “Что случилось?” он ответил замогильным голосом: “Schramm a une balle dans la tête! – у Шрамма пуля в голове”, – после чего, еще раз чопорно поклонившись, повернулся и удалился. Вы можете представить себе испуг дамы; теперь она знала, что инстинктивная неприязнь не обманула ее.

Через час она сообщила нам печальную новость. Разумеется, мы решили, что Шрамма больше не увидим. На следующий день, как раз когда мы с грустью говорили о нем, дверь отворилась, и вошел человек с перевязанной головой. Впрочем, весело смеясь, он рассказал, что получил меткий выстрел, который его оглушил, – когда же он пришел в себя, он был один на берегу моря со своим секундантом и врачом. Виллих и Бартелеми вернулись из Остенде на пароходе. На следующем пароходе за ними последовал Шрамм» [69].

Раскол был неизбежен, тем более что Виллих по собственному почину созвал общее собрание лондонских членов Союза. Поэтому Маркс вышел из состава Комитета беженцев и открыл последнее заседание Центрального комитета, состоявшееся 15 сентября, длинной речью председателя, содержавшей три предложения. Во-первых, он предложил перевести Центральный комитет в Кёльн; ранее он выступал против предложения Шаппера сделать Кёльн ответственным за Германию, но теперь раскол в Лондоне был настолько велик, что эффективное руководство из Британии уже не могло быть обеспечено. Во-вторых, новый Центральный комитет должен разработать новый устав, поскольку первоначальный устав 1847 года и упрощенный 1848 года не отвечали современным требованиям и не пользовались уважением значительной части членов Союза. В-третьих, в Лондоне должны быть две совершенно отдельные группы, обе напрямую связанные с Центральным комитетом в Кёльне. Это было необходимо для сохранения единства Союза, так как взгляды, недавно высказанные меньшинством, показали, что между двумя группами существуют серьезные принципиальные разногласия. Маркс продолжал: «На смену подходу “Манифеста” пришел немецкий национальный подход, потворствующий национализму немецких рабочих. В качестве главного фактора революции выдвигается воля, а не реальные обстоятельства. Мы говорим рабочим: “Вам предстоит пройти через 15, 20, 50 лет гражданской войны, чтобы изменить обстоятельства и подготовить себя к власти!” А вы вместо этого говорите: “Мы должны получить власть немедленно, или можем идти спать”. Слово “пролетариат” теперь используется как пустышка, как и “народ” демократов. Чтобы придать этой фразе хоть какую-то реальность, нужно было объявить всех мелких буржуа пролетариями, что фактически означало бы, что мы представляли мелких буржуа, а не пролетариат» [70]. В заключение Маркс сказал, что большинство будет в своем праве исключить из Союза меньшинство, но оно повредит интересам «партии», единство которой он нашел способ сохранить и в то же время разделить две фракции. Он хотел бы видеть в своей группе не более 12 человек и, естественно, вышел бы из Ассоциации.

Вслед за ним Шаппер произнес впечатляющую и довольно невнятную речь. Он заявил, что поддерживает первые два предложения Маркса, но не согласен с третьим, которое, по его мнению, было слишком слабым. Они должны разделиться на две фракции, «одна для тех, кто работает пером, другая для тех, кто работает иначе» [71]. Наконец, он не мог согласиться с тем, что буржуазия придет к власти в Германии, так как это лишит пролетарское движение всей его цели. В ответ Маркс настаивал на том, что его предложение обеспечивает полное разделение при сохранении единства Союза. Затем он перешел к вопросу Шаппера о следующей революции: «Если пролетариат придет к власти, то он будет применять меры мелкобуржуазные, а не прямо пролетарские. Наша партия может стать правящей только тогда, когда обстоятельства позволят ей проводить в жизнь свои взгляды. Луи Блан – лучший пример слишком раннего прихода к власти. Кроме того, во Франции к власти придет не один пролетариат, а крестьяне и мелкие буржуа, и принимаемые меры должны быть общими для всех них, а не только для пролетариата» [72].

После того как Эккариус поддержал Маркса, Виллих без единого слова покинул зал, и предложения Маркса были приняты, получив поддержку шести из десяти возможных голосов. Кёльнская группа, добившаяся (с согласия Маркса) своей цели – возглавить Союз, – была побуждена к новым действиям, хотя группа Виллиха-Шаппера, вероятно, пользовалась лояльностью большинства членов Союза в Германии. Маркс должным образом добился принятия нового устава на общем собрании лондонских членов. После этого он, по-видимому, не испытывал энтузиазма по поводу деятельности Союза и больше посвящал себя экономическим исследованиям. Однако в мае 1851 года широкомасштабные аресты в Германии, означавшие фактическое прекращение деятельности Союза, вынудили Маркса выразить солидарность. Прусское правительство усилило кампанию против подрывных элементов после попытки убийства Фридриха Вильгельма IV в мае 1850 года и побега Кинкеля из тюрьмы в том же году [73]. Портной и член Центрального комитета Кёльна Петер Нотюнг был арестован в Лейпциге во время поездки по делам Союза: при нем были найдены экземпляры «Манифеста коммунистической партии», Мартовского обращения Маркса, Декабрьского Кёльнского обращения, нового устава и список адресов, позволивший властям арестовать десять других членов Кёльнского комитета. Обвинение поначалу не увенчалось успехом: после арестов шестимесячное расследование показало, что обвиняемые являлись членами пропагандистского общества, и не выявило никакого заговора с целью свержения режима; а судебные власти Рейнской области (сохранившие со времен французской оккупации более либеральную правовую систему и антипатию к Пруссии) должным образом заявили, что доказательств для суда недостаточно. Однако результатом стало не освобождение, а дальнейшее заключение в тюрьму, пока правительственный агент Штибер пытался получить необходимые доказательства.

Маркс создал комитет, который собирал деньги для обвиняемых, и организовал рассылку писем от своих друзей во все возможные британские газеты с протестом против заключения в тюрьму без суда и следствия. Однако общественное мнение не было впечатлено, и газета The Times[97] заявила, что «если бы ко всей этой банде относились как к бродягам, а не как к заговорщикам, с ними поступили бы, как и следует» [74]. Суд постоянно откладывался в течение лета 1852 года, и, когда в октябре все-таки состоялся, обвинение обнародовало доказательства, которые так долго накапливало: они оказались не более чем попыткой связать Маркса и кёльнских коммунистов с некоторыми из самых странных планов парижских друзей Виллиха – главным вещественным доказательством была тетрадь, якобы содержащая протоколы собраний Союза коммунистов, недавно прошедших в Лондоне под руководством Маркса. Тетрадь была чистой выдумкой одного из агентов Штибера, которому помогал Хирш, бывший член Союза. Не было сделано ни одной попытки подражать почерку Либкнехта и Рингса, двух предполагаемых составителей протокола. На самом деле Рингс был единственным членом группы, почти не умевшим писать, а инициалы Либкнехта были неправильными. Маркс совершил две поездки в полицейский суд на Мальборо-стрит, чтобы установить подлинность образца настоящего почерка Либкнехта и удостоверить показания владельца паба, где они встречались, согласного подтвердить, что никаких протоколов никогда не велось, а даты встреч в любом случае указаны неточно. Эту и другую информацию пришлось отправлять адвокату защиты в Кёльн в нескольких экземплярах по сопроводительным адресам. Женни Маркс описала обстановку в их доме: «Мужу пришлось работать весь день до самой ночи. Теперь все это превратилось в борьбу между полицией с одной стороны и моим мужем – с другой. Ему приписывают все, всю революцию, даже ведение судебного процесса. В нашем доме создана целая контора. Двое или трое пишут, другие выполняют поручения, третьи собирают средства, чтобы те, кто пишет, могли и дальше предъявлять официальному старому миру доказательства неслыханного скандала. И посреди всего трое моих чудных детей поют и трубят в трубы, частенько получая нагоняй от своего дорогого отца. Такие дела!» [75] Благодаря совместным усилиям удалось разоблачить фальсификации обвинения, но присяжные все же признали виновными большинство обвиняемых. «Унизительный и совершенно несправедливый приговор» [76], – писал прусский дипломат Фарнхаген фон Энзе, не питавший любви к коммунистам.

У этого эпизода было и досадное продолжение: во время процесса Маркс начал писать статью, в которой излагал основные факты дела. Типично для черновиков Маркса, она выросла в небольшую книгу, которой он дал название «Разоблачения о Кёльнском процессе коммунистов» (Enthüllungen über den Kommunisten-Prozess zu Köln). Помимо подробного документирования методов прусской полиции, он также предал огласке раскол в Союзе коммунистов. Маркс чувствовал себя обязанным отмежеваться от заговоров и козней фракции Виллиха – Шаппера. Он объяснил, что его группа намерена создать «оппозиционную партию будущего» [77] и поэтому не будет участвовать в заговорах с целью немедленного революционного свержения режима. 2000 экземпляров, отпечатанные в Швейцарии, были тайно переправлены через границу в Пруссию и завезены в небольшую деревню; но вскоре их обнаружили и конфисковали все полицейские. Книга была также опубликована в Америке меньшим тиражом, но лишь немногие экземпляры попали обратно в Германию.

С арестом Кёльнского комитета Союз прекратил свое существование в Германии в организованной форме. Лондонская группа из 15–20 человек регулярно собиралась в течение 1851 года – сначала в Сохо по вторникам, затем на Фаррингдон-стрит в Сити по четвергам и, наконец (в 1852 году), в таверне Rose and Crown на Краун-стрит в Сохо по средам [78]. Маркс председательствовал, а члены группы называли ее «Синагогой» или «Обществом Маркса» [79]. Вскоре после окончания Кёльнского процесса Союз по предложению Маркса распустили: его дальнейшее существование как в Лондоне, так и на континенте было признано «нецелесообразным» [80]. Вскоре после этого прекратило свою деятельность отделение Союза, созданное Виллихом. В течение следующих десяти лет Маркс не состоял ни в одной политической партии.

II. Политика беженцев

Хотя роспуск Союза коммунистов ознаменовал уход Маркса из активной политики, на протяжении 1850-х годов он продолжал внимательно и часто с сарказмом наблюдать за различными интригами лондонских беженцев. Лишенные возможности заниматься национальной политикой на родине, они предавались лихорадочной политической борьбе в Лондоне, хотя доктринальные различия между буржуазными республиканцами и социалистами были достаточно реальны. В результате получился постоянно меняющийся калейдоскоп планов, комитетов и союзов, не в последнюю очередь среди самой многочисленной группы беженцев – немцев: недоумевающий Герцен писал, что их «сорок сороков» – как церквей в Москве. Распри в Союзе коммунистов только усугубляли и без того разрозненную картину. Сторонники Маркса – за исключением Либкнехта, который не выдержал его гнева, – вышли из Ассоциации на Грейт-Уиндмилл-стрит, но она продолжала функционировать под руководством Виллиха, так же как и группа Виллиха – Шаппера в Союзе коммунистов. Эта группа, претендовавшая на роль настоящего Центрального комитета, исключила фракцию Маркса и заявила в циркуляре своим членам, что «мы считали и продолжаем считать, что при правильной организации наша партия сможет провести в следующей революции такие меры, которые заложат основу рабочего общества» [81]. Раскол, ставший достоянием гласности после неудачного судебного преследования Бауэра и Пфандера за растрату средств Ассоциации, был вскоре расширен по случаю «Банкета равных», состоявшегося в таверне Highbury Barn в Ислингтоне 24 февраля 1851 года в честь годовщины Февральской революции 1848 года.

Банкет этот был организован социалистом Луи Бланом в противовес «радикальному» банкету Ледрю-Роллена. Блан опирался на поддержку лондонских коммунистов, председательствовал на банкете Виллих. Маркс послал двух соглядатаев – Пипера и Шрамма, но их обнаружили и выгнали с особой грубостью, лишив (по словам Маркса) нескольких клоков волос. Этот инцидент означал, что, кроме собраний своей группы, Маркс был изолирован от других беженцев. «Маркс ведет очень замкнутый образ жизни, – писал Пипер Энгельсу, – его единственные друзья – Джон Стюарт Милль и Ллойд, и, когда вы приходите к нему, вас встречают не комплиментами, а экономическими категориями» [82]. Маркс, однако, признавался, что вполне удовлетворен таким положением дел, и в том же месяце написал Энгельсу: «Я очень доволен той публичной и неподдельной изоляцией, в которой мы оба, ты и я, оказались. Она полностью соответствует нашему положению и принципам. Теперь мы покончили с системой взаимных уступок, с полуправдой, допускаемой из соображений приличия, и с нашей обязанностью участвовать в публичных партийных нелепостях со всеми этими ослами» [83].

Тем не менее Маркс стал замкнутым и несколько озлобленным, осыпая своих товарищей по эмиграции презрением, не знавшим границ. Виллих, в частности, сделался объектом его язвительной иронии, и такие эпитеты, как «трусливый клеветник, позорный, подлый убийца» [84], вполне обычны. В то же время Маркс не мог не ухватиться за любой клочок информации, касающейся деятельности эмигрантов, и даже иногда лично участвовал в интригах, которые столь презирал. Например, в конце 1850 года Шрамм написал Виллиху письмо, содержащее фантастические планы революции в Германской империи и приглашающее Виллиха взять на себя руководство. Он подписал его именем Германа Беккера из кёльнской группы. Виллих попался в ловушку и ответил смелыми планами немедленной революции. Маркс предвидел прекрасную возможность высмеять Виллиха и попытался получить от него письма, но безуспешно. Ожесточение Маркса усилилось из-за союза Виллиха с «Иисусом Христом» Кинкелем (как любил называть его Маркс), который прибыл в Лондон в конце 1850 года, его престиж как молодого революционного писателя еще больше возрос после замечательного побега из прусского острога. Кинкель часто посещал колонию немецких беженцев в Сент-Джонс-Вуд, читал публичные лекции по гинее за билет и вскоре заработал достаточно денег, чтобы подарить своей жене рояль фирмы «Эрар». Затем последовали более грандиозные планы: в конце 1851 года Виллих и Кинкель разработали схему (вдохновленную весьма успешным «шиллинговым фондом» Мадзини для европейской демократии) немецкого революционного займа для «содействия грядущей республиканской революции», и Кинкель уехал рекламировать ее в Америку. Сумма займа составляла 2 000 000 долларов, но на самом деле было одолжено всего несколько тысяч, которые, вызвав еще больший разлад среди эмигрантов, попали в хранилища Вестминстерского банка в Лондоне и были использованы (годы спустя) для основания Немецкой социал-демократической партии. Короткая попытка объединить беженцев, предпринятая в августе 1851 года, не увенчалась успехом, и сохранился раскол между двумя основными фракциями: радикальными республиканцами во главе со старым врагом Маркса Руге и социалистами во главе с Кинкелем и Виллихом.

В конце 1851 года прибытие новых беженцев из Германии совпало с растущим недовольством внутри Ассоциации политикой Виллиха. Арест его парижских сторонников и государственный переворот Луи-Наполеона делали его революционные планы все менее правдоподобными. Недовольство усилил Маркс, который через Либкнехта распространил слух, что Виллих утаивает деньги, предназначенные для беженцев. В декабре некоторые рабочие, которые с одобрения Маркса создали оппозиционную группу в Ассоциации Грей-Уиндмилл-стрит, отделились и основали новую ассоциацию с уставом, составленным Марксом. Ее лидером стал Готлиб Штехан, столяр, один из лидеров Союза коммунистов в Ганновере. Маркс написал Вейдемейеру: «Вы можете объявить, что в Лондоне под председательством Штехана образована новая рабочая ассоциация, которая будет держаться подальше от “эмигрантов”, “агитаторов” и преследовать серьезные цели. Вы понимаете <…> что эта ассоциация принадлежит нам, хотя мы посылаем туда только нашу молодежь; я говорю только о наших “образованных людях”, а не о наших рабочих, которые все едут» [85]. Ассоциация насчитывала около 60 членов, а организационный комитет находился под контролем «Общества Маркса». Дважды в неделю в таверне Bull’s Head на Нью-Оксфорд-стрит проходили собрания, на которых обсуждались такие вопросы, как влияние пауперизма на революцию, отвечает ли всеобщая война интересам революции, целесообразность сотрудничества с другими революционными партиями и можно ли ликвидировать бедность после революции. Пипер и Либкнехт принимали ведущее участие в дискуссиях, хотя их дидактические взгляды иногда оспаривались некоторыми рабочими. Ассоциация также давала уроки английского языка, а в июне политические дискуссии заменили курсом по средневековой литературе, который читал Вильгельм Вольф. Однако ассоциация прекратила свое существование в конце лета 1852 года: некоторые из рабочих вернулись в Ассоциацию на Грейт-Уиндмилл-стрит [86].

В течение 1852 года Маркс также был занят написанием обличительной речи против своих товарищей по изгнанию. Ее история иллюстрирует всю странность политики в отношении беженцев того времени. В феврале 1852 года к Марксу обратился венгерский полковник Бандья, с которым тот познакомился два года назад, когда Союз коммунистов пытался вступить в союз с другими революционными организациями. Бандья происходил из мелкой аристократической семьи, в 1850 году стал австрийским шпионом, а затем отправился в Париж, где сделался вице-председателем комитета, объединявшего венгерских, австрийских и немецких политических изгнанников, – комитета, в котором пять из семи членов были профессиональными разведчиками! Контакты Бандьи с Кинкелем, Виллихом и Мадзини позволили ему держать Вену в курсе событий, и он сыграл важную роль в аресте кёльнских коммунистов. Он также участвовал в аресте парижских друзей Виллиха осенью 1851 года, позже был арестован сам и организовал «побег» в Лондон. На встрече с Марксом в феврале Бандья уклонился от политики партии и пообещал венгерскую помощь для газеты Вейдемейера. Маркс был впечатлен и согласился на просьбу Бандьи дать ему несколько кратких биографических очерков о лидерах немецких беженцев, чтобы венгры могли использовать их в Париже. В конце мая Бандья сообщил Марксу, что нашел немецкого издателя, готового заплатить 25 фунтов стерлингов за расширенные версии очерков. Маркс не заподозрил подвоха (Бандья недавно отклонил его приглашение посетить заседание Союза коммунистов) и принялся за работу. Сначала ему помогал Эрнст Дронке, бывший сотрудник Neue Rheinische Zeitung, а затем Энгельс. В мае Маркс провел месяц с Энгельсом в Манчестере, когда был написан окончательный вариант. «Мы плачем от смеха, наблюдая за тем, как эти тупицы издеваются над нами» [87], – писал Маркс Женни. Однако после того, как рукопись была доставлена, дата публикации неоднократно откладывалась; оправдания Бандьи звучали все более и более неправдоподобно, а в ходе расследований выяснилось, что издателя, о котором говорил Бандья, не существует. В конце концов Маркс пришел к выводу, что рукопись была продана властям в Германии [88].

В августе 1852 года произошел еще один эпизод, который показал, до чего Маркс был готов дойти в своей вендетте против беженцев. До Маркса дошли слухи, что во время своей американской поездки Кинкель описал его и Энгельса как «опустившихся людей, которых рабочие выгнали из лондонских пабов» [89]. Он написал Кинкелю: «Я жду ваших объяснений по возвращении. Молчание будет расценено как признание вины» [90]. Кинкель ответил, что не хочет больше иметь ничего общего с Марксом, учитывая статью Маркса в Revue, в которой он нападал на него, находясь в тюрьме. Маркс не должен, продолжал он, доверять слухам, но если он решит это сделать, то для него открыты все процессуальные права. Убедившись, что Кинкель не обратит внимания ни на что с почтовым штемпелем Сохо, Маркс «попросил Лупуса в Виндзоре отправить ему письмо, написанное на бумаге в форме billet doux[98] с букетом роз и незабудок, напечатанным на ней в цвете» [91]. В письме назывались источники информации Маркса касательно американского происшествия и утверждалось, что письмо Кинкеля представляет собой «новое и поразительное доказательство того, что упомянутый Кинкель – обычный трусливый священник» [92].

К концу 1852 года вражда между беженцами начала утихать. Энгельс писал, что, когда он был с Марксом на Рождество, «мы взяли за правило без всякой суеты проходить в середину толпы в пабах Кинкеля – Виллиха – Руге, на что мы не смогли бы рискнуть без драки полгода назад» [93]. Популярность Кинкеля пошла на спад после относительного провала его американской поездки и разборок из-за денег. Репутация Виллиха обрушилась быстрее: баронесса фон Брюнинг, организовавшая салон для лидеров немецких беженцев в Сент-Джонс-Вуд, утверждала, что Виллих делал ей непристойные предложения; вскоре после этого он уехал в Америку. Его ссора с Марксом прекратилась не сразу, поскольку Виллих счел необходимым ответить на обвинения в свой адрес в «Разоблачениях Маркса» длинной статьей под названием «Доктор Маркс и его разоблачения», на которую Маркс ответил саркастическим памфлетом «Рыцарь благородного сознания». На этом ссора прекратилась. Виллих стал журналистом в Цинциннати, положительно отзывался о поздних работах Маркса и изучал Гегеля. Во время Гражданской войны он был награжден, прошел с Шерманом до Атланты, дослужившись до звания генерал-майора. В конце концов он поселился в Сент-Мэри, штат Огайо, где стал одним из самых активных и уважаемых жителей города, а на его похоронах присутствовало более 2500 человек. Маркс был не из тех, кто ведет бесконечные споры. Он колебался, прежде чем включить раздел о фракции Виллиха – Шаппера во второе издание «Разоблачений» в 1875 году, и написал в предисловии, что «в американской Гражданской войне Виллих продемонстрировал, что он нечто большее, нежели фабрикант фантастических проектов» [94].

Хотя лидеры различных национальных групп беженцев (в отличие от рядовых членов) довольно свободно общались друг с другом, контакты Маркса с ними были очень скудны. В 1850 году Маркс тесно общался с бланкистами, но после раскола Союза коммунистов они встали на сторону Виллиха. Луи Блан, которого Маркс считал более или менее союзником после 1843 года, также перешел на сторону Виллиха по случаю февральского банкета. Маркс получил приглашение на аналогичный банкет в следующем году, но вместо себя послал Женни. На него не произвел впечатления ее отчет о «сухой встрече за чаем и бутербродами» [95]. Лидера итальянских беженцев Мадзини Маркс назвал «папой демократической церкви in partibus[99]» [96]. В письме к Энгельсу он критиковал его политику следующим образом: «Мадзини знает только города с их либеральной аристократией и просвещенными гражданами. Материальные потребности итальянского сельскохозяйственного населения – столь же эксплуатируемого, столь же систематически выхолащиваемого и держащегося на глупости, как ирландцы, – естественно, слишком низки для фразеологических небес его космополитических, неокатолических идеологических манифестов. Однако нужно иметь мужество, чтобы донести до буржуазии и аристократии, что первым шагом к независимости Италии является полное освобождение крестьян и превращение их полукрепостнической системы в свободную буржуазную собственность» [97]. Что касается другого видного лидера беженцев, венгра Лайоша Кошута, то Маркс считал его представителем «неясного и полуварварского народа, все еще застрявшего в полуцивилизации XVI века» [98].

Единственной национальной группой, с которой Маркс имел продолжительный контакт, были чартисты. К 1850 году медленный процесс распада, затронувший чартистское движение после его кульминации и провала в 1848 году, зашел уже далеко. В то же время репрессивные меры правительства привели к радикализации чартизма, а двумя наиболее влиятельными радикальными лидерами в начале 1850-х годов являлись Джордж Джулиан Харни и Эрнест Джонс. Харни был сиротой, сыном кентского моряка, и всю жизнь занимался чартистской журналистикой. Энгельс познакомился с ним еще в 1843 году, когда Харни редактировал The Northern Star. Он был наиболее интернационально настроенным из чартистских лидеров, и это, наряду с его республиканством, привело к его вынужденному уходу из газеты в 1850 году. Затем он основал собственную, The Red Republican[100], позже переименованную в The Friend of the People[101], которая в ноябре 1850 года опубликовала первый английский перевод «Манифеста коммунистической партии» «граждан Карла Маркса и Фридриха Энгельса». Схожесть взглядов, а также тот факт, что у Харни была массовая аудитория и газета, побудили Маркса попытаться наладить с ним тесное сотрудничество. Но Харни был прежде всего прагматиком и, желая присоединиться к Марксу и бланкистам во Всемирном обществе коммунистов-революционеров, в то же время принял курс, который должен был отдалить его от Маркса. К лету 1850 года Харни убедился в необходимости объединения Национальной ассоциации чартеров с расширяющимися, но не столь радикальными кооперативами и профсоюзами. Непосредственной причиной их разрыва стало повальное увлечение Харни различными группами беженцев в Лондоне, которые могли рассчитывать на публикацию своих взглядов в The Friend of the People. В феврале 1851 года всеядность Харни усилилась: он посетил межнациональное собрание, посвященное памяти польского патриота Берна, и произнес лучшую речь за вечер. Собрание было поддержано Луи Бланом и бланкистами и проходило под председательством Шаппера. Последовали и другие инциденты. 24 февраля Харни ухитрился присутствовать на банкетах, организованных соперничающими французскими фракциями, и не смог выразить достаточно энергичный протест, когда Шрамм и Пипер, два молодых прихлебателя Маркса, были изгнаны с банкета, организованного Луи Бланом, – большого мероприятия, на котором присутствовало более 700 человек, в основном немцев. Маркс признался, что устал от «общественного фимиама, которым Харни неустанно покрывает les petits grands hommes[102]» [99], и описал Харни с тем оттенком снобизма, который он иногда не мог подавить, как «очень впечатлительного плебея» [100]. А по поводу банкета 24 февраля он написал Энгельсу: «Харни ввязался в это дело во многом из-за своей потребности восхищаться великими людьми, над которой мы часто смеялись в прошлом. Кроме того, он любит театральные эффекты. Он увяз в демократической грязи глубже, чем готов признать. Он двоедушен: одну душу создал для него Фридрих Энгельс, а другая его собственная» [101]. Это разногласие (которое Энгельс отчасти приписал своему отъезду из Лондона и плохому знанию Марксом английского языка) [102] ознаменовало определенное отчуждение между Марксом и чартистским движением в целом. Маркс встретил Харни три месяца спустя на чаепитии в честь 80-летия Роберта Оуэна. Хотя они время от времени переписывались, до их следующей встречи (короткая встреча на вокзале Ватерлоо) прошло четверть века [103]. В 1852 году Харни вышел из состава руководства чартистов, переехал на север Англии, затем на Джерси и в конце концов в США, где продолжил переписку с Энгельсом, к которому он всегда был более привязан, чем к Марксу.

По мере того как энтузиазм Маркса по отношению к Харни ослабевал, его отношения с Эрнестом Джонсом, другим лидером чартистских левых, становились все крепче. Энгельс писал Марксу после смерти Джонса в 1869 году, что тот был «единственным образованным англичанином среди политиков, который, по сути, полностью стоял на нашей стороне» [104]. Джонс, сын кавалерийского офицера, был барристером по профессии и романистом и поэтом в свободное время. Он с рождения обладал высоким социальным статусом и богатством, которые отбросил после своего перехода в чартизм в 1846 году. В 1848 году он был заключен в тюрьму на два года, а после освобождения неустанно пытался сохранить чартистское движение, выступая с лекциями (он был очень эффективным оратором) и через газету, которую начал издавать в 1851 году, она выходила до 1858 года и называлась сначала Notes to the People[103], а затем People’s Paper[104]. В начале 1850-х годов Джонс, в отличие от Харни, придавал большое значение доктринам классовой борьбы, несовместимости интересов капитала и труда и необходимости завоевания политической власти рабочим классом – взгляды, укреплению которых во многом способствовала его тесная связь с Марксом и Энгельсом. Хотя он остался единственным заметным чартистом, после того как Харни отошел от активной политической деятельности, его влияние неуклонно падало. Рабочие не приветствовали доктрину классовой войны и были больше озабочены защитой своих интересов внутри капиталистической системы. Маркс поддерживал регулярные контакты с Джонсом в течение 1850-х годов и посещал его публичные лекции, некоторые из которых находил «великолепными» (хотя Женни Маркс считала его лекцию об истории римских пап «чрезвычайно занимательной и передовой для англичан, но для нас, немцев, прошедших через Гегеля, Фейербаха, не очень-то à la hauteur[105]» [105]).

Поначалу Маркс подозревал Джонса в симпатиях Харни; однако позже стал считать Джонса «самым талантливым из представителей чартизма» [106] и одобрил тон People’s Paper. Он положительно оценивал критику Харни в адрес чартизма как «классового движения», которое еще не стало «всеобщим и национальным движением» [107], – выражения, которые особенно раздражали Маркса, так как напоминали ему манеру речи Мадзини. Тем не менее к осени 1852 года Маркс считал, что Джонс слишком часто использует его в качестве источника информации по иностранным делам и для общей редакционной поддержки. «Я сказал ему, – писал Маркс Энгельсу, – что для него вполне нормально быть эгоистом, но следует быть цивилизованным эгоистом» [108]. Особенно Маркса раздражало то, что Джонс не выполнил своего обещания издать английский перевод «Восемнадцатого брюмера». Однако Маркс поддерживал Джонса в борьбе с менее радикальными чартистами, благосклонно впечатлился относительным успехом газеты Джонса и его собраний в 1853 году и в конце концов сам написал несколько статей, хотя из-за большого количества печатных ошибок ему очень не хотелось продолжать. Когда в 1854 году Джонс предложил ему стать членом лейбористского парламента в Манчестере, Маркс прислал ответ, который он сам назвал двусмысленным, заявив, что «рабочий класс Великобритании показал свою способность, как никакой другой, встать во главе великого движения, которое в конечном счете должно привести к полной свободе труда <…> Организация его объединенных сил, организация рабочего класса в национальном масштабе – такова, по моему мнению, великая цель, которую поставил перед собой Рабочий парламент» [109].

В феврале 1855 года те же неприятности, что и четыре года назад, грозили повториться, когда Джонс попытался организовать еще один банкет в честь революции 1848 года. Маркс позволил уговорить себя присутствовать на заседании чартистского международного комитета по подготовке банкета, но «праздная болтовня французов, пристальные взгляды немцев и истерика испанцев», не говоря уже о недавнем избрании в комитет Герцена, произвели на него впечатление чистого фарса. На собрании он вел себя как угрюмый и молчаливый наблюдатель, много курил, чтобы успокоиться [110]. В конце концов он отказался от приглашения на банкет (хотя его имя было на афише), сославшись на то, что все подобные собрания – «чепуха», что это может привести к возобновлению преследований иностранцев и, наконец, что он отказался когда-либо появляться в компании Герцена, «потому что я не намерен видеть старую Европу обновленной через русскую кровь» [111]. Впрочем, в 1856 году Маркс все же принял приглашение посетить празднование годовщины основания People’s Paper, «потому что», как он выразился, «времена, как мне кажется, накаляются <…> и в большей степени потому, что я был единственным из беженцев, кого пригласили». Таким образом, беженцы были убеждены, «что мы – единственные союзники чартистов и что, если мы воздержимся от публичных демонстраций и предоставим французам открыто заигрывать с чартизмом, в наших силах вновь занять то положение, которое история уже отвела нам» [112]. Отношения между Марксом и Джонсом стали напряженными, когда в 1857 году Джонс начал сотрудничать с радикальными слоями среднего класса, чтобы заручиться широкой поддержкой избирательной реформы; однако это не удалось. В 1861 году он переехал в Манчестер, чтобы заниматься адвокатской практикой, и поддерживал дружеские отношения с Марксом и Энгельсом вплоть до своей смерти в 1869 году [113].

III. Жизнь на Дин-стрит

При беглом чтении переписки Маркса создается впечатление, что семейные трудности во многом объяснялись тем, что они жили в жесточайшей нищете; это подтверждается и описаниями самого Маркса о нехватке средств. 1852 год, похоже, был самым тяжелым. В феврале: «Уже неделю я нахожусь в таком “приятном” положении, что не могу выйти на улицу, потому что мое пальто в ломбарде, и не ем мяса, потому что закончился кредит у мясника» [114]. В том же месяце Женни писала: «Все висит на волоске» [115]. В апреле Марксу пришлось занять денег, чтобы похоронить дочь. В сентябре он подробно описал ситуацию:

«Моя жена больна, маленькая Женни больна, у Ленхен что-то вроде нервной лихорадки, я не могу и не мог вызвать врача, потому что у меня нет денег на лекарства. В течение 8—10 дней я кормил семью хлебом и картошкой. Разумеется, такой рацион не рекомендовался в нынешних климатических условиях. Я не написал ни одной статьи для Дана, потому что у меня не было ни гроша, чтобы ходить и читать газеты…

Я отложил до начала сентября оплату у всех кредиторов. Теперь началась всеобщая буря.

Я испробовал все, но тщетно…

Самое лучшее и желанное, что может случиться, – это чтобы хозяйка выгнала меня из дома. По крайней мере, тогда я избавился бы от платы в 22 фунта. Но я вряд ли могу рассчитывать на то, что она будет столь любезна. А еще булочник, молочник, зеленщик, счета старого мясника. Как мне выбраться из всей этой мерзости? Наконец, в последние 8—10 дней я занял несколько шиллингов и пенсов у бездельников (самая отвратительная вещь, но спасающая от гибели)» [116].

В октябре Марксу снова пришлось заложить свое пальто, чтобы купить бумагу, а в декабре он писал в письме к Клуссу, сопровождавшем его «Разоблачения о Кёльнском процессе коммунистов»: «Вы сможете оценить иронию этой книги, если учтете, что ее автор, которому нечем прикрыть спину, был и остается под угрозой того, что его семью в любой момент настигнет тошнотворная нищета» [117]. В следующем году жалобы были не столь многочисленны, но все же «несколько ценных вещей должны укрыться в ломбарде, чтобы не быть конфискованными, а это, естественно, невозможно в то время, когда нет средств даже на самые необходимые вещи» [118]. А в октябре: «Бремя долгов так возросло, самые необходимые вещи остались в ломбарде, и в течение десяти дней в доме не было ни пенса» [119].

Ломбард был незаменимым для семьи Маркса. В одном случае он также стал источником неудобств: Маркс попытался заложить фамильное серебро Женни с гербом Аргайла. Ломбард счел это настолько подозрительным, что сообщил в полицию, и Марксу пришлось провести выходные в тюрьме, прежде чем он смог подтвердить свою добропорядочность [120]. Летом 1855 года потребовались более решительные меры, и Маркс удалился с семьей в дом Имандта в Кемберуэлле, отчасти чтобы скрыться от доктора Фройнда, который преследовал его за неуплату по счету; по той же причине он провел с сентября по декабрь инкогнито с Энгельсом в Манчестере.

Однако при более внимательном изучении доходов Маркса создается впечатление, что трудности были вызваны не столько реальной бедностью, сколько желанием сохранить видимость достатка в сочетании с неумением управлять своими финансовыми ресурсами. Вполне предсказуемо, Маркс не умел распоряжаться большими суммами денег, – и теми, что получал раньше, и после, в 1860-х годах. По прибытии в Лондон Маркс был готов снять квартиру в Челси, очень дорогую, в два раза дороже, чем Маркс в итоге заплатил за дом, когда переехал с Дин-стрит. Провал Neue Rheinische Zeitung окончательно свел его доходы к нулю. Он вложил много собственных денег в печать издания, практически ничего не получил, а в октябре 1850 года был вынужден попросить Вейдемейера продать все серебро (кроме нескольких вещей, принадлежавших маленькой Женни), которое его жена заложила год назад, чтобы купить билет в Париж. К счастью, у него были щедрые друзья, и простой подсчет показывает, что за год, предшествовавший получению первого чека от New York Daily Tribune, – предположительно год его самых низких доходов, – Маркс получил в подарок не менее 150 фунтов стерлингов. (Поскольку это только те деньги, которые упоминаются в сохранившейся переписке, общая сумма, вероятно, была значительно больше.) Они поступали из разных источников: Энгельс и кёльнские друзья Маркса через Даниельса были главными жертвователями; Верт и Лассаль также давали денег; один из кузенов Женни прислал Марксу 15 фунтов; а Фрейлиграт дал Марксу 30 фунтов, которые он получил под предлогом «срочных партийных нужд» [121] от «некоторых друзей, которые охотно помогают нашему делу». Маркс настаивал на том, что помощь должна исходить только от его близких друзей. Как сказала Женни: «Мой муж очень чувствителен в этих вопросах и скорее пожертвует последним пенни, чем будет вынужден обратиться к демократическому нищенству» [122]. Более того, он даже отказался от предложения Лассаля объявить открытую подписку на издание его работы по экономике. В начале 1850-х годов стоимость жизни действительно снижалась, и 150 фунтов стерлингов считались вполне достаточным доходом для семьи из низшего слоя среднего класса с тремя детьми. Фрейлиграт, чьи семейные обстоятельства были схожи с Марксовыми, зарабатывал менее 200 фунтов стерлингов в год и при этом хвастался, что никогда не обходился без «сочного говяжьего стейка в изгнании» [123].

К 1852 году материальное положение Маркса улучшилось: у него появился постоянный доход в качестве лондонского корреспондента газеты New York Daily Tribune. Хотя в 1852 году доход был небольшим, в 1853 году он составил 80 фунтов стерлингов, а в 1854-м – более 160 фунтов стерлингов. В 1855 и 1856 годах доходы от New York Daily Tribune упали, но в конце 1854 года Маркс начал сотрудничать с Neue Oder-Zeitung[106], получая около 50 фунтов стерлингов в год. Энгельс, конечно, тоже вносил свою лепту, и до поступления крупных сумм в 1856 году доход был бы вполне приемлемым, если бы им разумно распоряжались. Но Маркс был к этому не способен. Он, например, совершенно не знал, сколько платила ему газета New York Daily Tribune в течение нескольких месяцев после того, как согласился регулярно писать для этой газеты. А за свой самый большой литературный успех в эти годы – антипальмерстоновские листовки, первоначально разошедшиеся тиражом 15 000 экземпляров и вышедшие вторым изданием, – ему не удалось получить ни пенни. Но важнее Марксу было сохранить видимость благополучия. В письме Энгельсу в 1852 году, говоря о своих трудностях, он подчеркивал их неважность на фоне страха, «что мерзость эта когда-нибудь всплывет на поверхность» [124]. В том же году он писал о визите Верта: «Больно, когда сидишь в грязи по горло, видеть напротив безупречного джентльмена, от которого еще и приходится скрывать слишком постыдные вещи» [125]. Кредиторы Маркса вполне справедливо возмутились в 1854 году, когда он потратил значительную сумму на поездку Женни, которая «потребовала всевозможных новых нарядов, ибо, естественно, не могла поехать в Трир в лохмотьях» [126].

В мае 1856 года Женни унаследовала около 150 фунтов стерлингов от дяди из Шотландии [127] и вместе с детьми отправилась в Трир к больной матери, которая в июле умерла. В сентябре она вернулась в Лондон с наследством в 120 фунтов стерлингов, оно позволило семье покинуть «жуткие комнаты, в которых заключалась вся наша радость и вся наша боль», и переехать «с радостным сердцем в маленький дом у подножия романтической Хэмпстед-Хит, недалеко от прекрасного Примроуз-Хилл. Когда мы впервые спали в собственных кроватях, сидели на собственных стульях и даже имели гостиную с подержанной мебелью в стиле рококо – или, скорее, в стиле лавки старьевщика, – тогда нам действительно казалось, что мы живем в волшебном замке…» [128]. Дом 9 по Графтон-террас, который Маркс снимал за 363 фунта в год, представлял собой узкое террасное здание с тремя этажами и подвалом, всего в нем было восемь комнат. Он находился в пяти километрах от центра города, в совершенно новом районе, который через несколько лет должен был быть застроен. Все деньги ушли на оплату старых долгов и обустройство дома. Как правило, у Маркса не хватало денег даже на оплату аренды за первый квартал – предвестие грядущих трудностей.

Годы, проведенные в доме на Дин-стрит, были самыми бесплодными и удручающими в жизни Маркса. Они озлобили бы самого стоического человека, а Маркс, как он сам говорил, обычно не отличался долготерпением. Сохо – район Лондона, где скапливалось большинство беженцев, как тогда, так и сейчас, очень космополитичный, полный таверн, проституток и театров. Дин-стрит была одной из его главных улиц; длинная и узкая, когда-то фешенебельная, но на тот момент сильно обветшавшая. Кроме того, в Сохо часто свирепствовала холера, в частности в 1854 году, когда Маркс объяснил вспышку болезни тем, что «канализационные трубы, проложенные в июне, июле и августе, проходили через ямы, в которых были похоронены (я полагаю) умершие от чумы 1688 года» [129]. С 1851 по 1856 год семья Маркса жила в квартире на втором этаже, состоявшей сначала из двух комнат, пока Маркс не снял третью для своего кабинета. В двух комнатах всегда жили семь, а иногда и восемь человек. В первой была маленькая спальня, а в другой – большая (пять на шесть метров) гостиная с тремя окнами, выходящими на улицу.

К январю 1851 года Маркс уже на две недели просрочил арендную плату своему хозяину – Моргану Каване, ирландскому писателю, сдававшему комнаты в субаренду за 22 фунта в год. Через несколько месяцев Маркс избежал выселения, лишь подписав долговую расписку домовладельцу, а в следующем году, после нескольких месяцев ожидания арендной платы, тот пригрозил вызвать судебных приставов. Послабления не было до 1854 года, когда Женни с детьми отправилась на две недели на виллу Зайлера в Эдмонтоне, а затем поехала в Трир. Женни написала, но безуспешно, одному из редакторов газеты New York Daily Tribune в надежде, что они смогут предоставить дом для Маркса, их лондонского корреспондента. Только смерть Эдгара и наследство, полученное от дяди Женни, позволили им в конце концов сменить место жительства в 1856 году. Семье регулярно удавалось по воскресеньям выбираться на Хэмпстед-Хит – очень популярную в то время достопримечательность Лондона. Пустошь – тогда еще в естественном состоянии – находилась примерно в полутора часах ходьбы от Дин-стрит, и они стремились добраться туда к обеду. Либкнехт описал эту прогулку следующим образом:

«В обеденной корзине такого размера, какого в Лондоне не видали, припасенной Ленхен во время их пребывания в Трире, главным блюдом была великолепная жареная телятина. Чай и фрукты они брали с собой; хлеб, сыр и пиво можно было купить на месте.

Сам поход обычно проходил в следующем порядке: я занимал девочек, то рассказывал истории, то занимался калистеникой, то собирал полевые цветы, которых тогда было не так мало, как теперь. За нами следовало несколько друзей. Затем основная часть воинства: Маркс с супругой и какой-то воскресный гость, требующий особого внимания. А за ними Ленхен с самым голодным из гостей, который помогал ей нести корзину».

После еды они «доставали купленные в дороге воскресные газеты и принимались читать и обсуждать политику, а дети, быстро находившие себе товарищей, играли в прятки в зарослях вереска». Затем следовали игры и катание на ослах, во время которых Маркс развлекал компанию «своим более чем заурядным искусством верховой езды и фанатичным рвением, с которым он подтверждал свое в нем мастерство» [130]. На обратном пути дети и Ленхен шли сзади, распевая патриотические немецкие песни и декламируя строки из Данте или Шекспира. Маркс также любил иногда по вечерам выходить на улицу.

«Иногда [писал Либкнехт] случалось даже, мы возвращались к нашим старым студенческим шалостям. Однажды вечером Эдгар Бауэр, знакомый с Марксом еще с берлинских времен и пока не ставший его личным врагом, несмотря на “Святое семейство”, приехал в город из своего скита в Хайгейте, чтобы “совершить пивной обход”. Задача состояла в том, чтобы “взять что-нибудь” в каждом пабе между Оксфорд-стрит и Хэмпстед-роуд, что было непросто, даже если ограничиваться минимумом, ведь в этой части города огромное количество заведений. Но мы безропотно принялись за дело и без происшествий добрались до конца Тоттенхэм-Корт-роуд. Там из паба доносилось громкое пение; войдя внутрь, мы узнали, что здесь отмечают праздник члены “Тайного общества чудаков”» [131].

Было произнесено множество тостов, но, когда Либкнехт начал заявлять о превосходстве политического интеллекта немцев, а Бауэр сослался на английскую хитрость, «в воздух вознеслись кулаки, но нам удалось, не без труда, с достоинством ретироваться». Однако вечер не был закончен:

«…Чтобы охладить разгоряченную кровь, мы предприняли двойной быстрый марш, пока Эдгар Бауэр не споткнулся о кучу брусчатки. “Ура, придумал!” И в память о безумных студенческих шалостях он поднял камень, и – бах! Газовый фонарь разлетелся на осколки. Глупость заразительна – мы с Марксом не остались в стороне и разбили четыре или пять уличных фонарей – было, наверное, 2 часа ночи, и улицы, как следствие, оставались пустынны. Но шум все же привлек внимание полицейского, решительно и быстро подавшего сигнал коллегам на том же участке. И тут же последовали ответные свистки. Положение стало критическим. К счастью, мы с первого взгляда оценили ситуацию, и – что важно – знали местность. Мы помчались вперед, трое или четверо полицейских отстали от нас. Маркс проявил проворство, какого я от него не ждал. После нескольких минут безумной погони нам удалось свернуть в переулок и спрятаться от полицейских во дворике между двумя улицами. Мы были в безопасности» [132].

Когда Энгельс гостил в Лондоне у Маркса, они часто вместе гуляли. Однажды Энгельс написал Женни, извиняясь за то, что сбил ее мужа с пути, и получил ответ, что «ночные блуждания» Маркса довели его до такого озноба, что он вынужден был неделю пролежать в постели. Жизнь в трех комнатах на Дин-стрит складывалась крайне беспорядочно. Следующее яркое описание, которое, судя по всему, в значительной степени соответствует действительности, было сделано агентом прусского правительства в 1852 году:

«В роли отца и мужа Маркс, несмотря на свой дикий и безрассудный характер, очень мягок и кроток. Маркс живет в одном из худших, а потому одном из самых дешевых кварталов Лондона, и занимает две комнаты. Та, что выходит на улицу, – гостиная, а спальня находится в задней части дома. Во всей квартире нет ни одного чистого и крепкого предмета мебели. Все сломано, потрепано, на всем полдюйма пыли, и всюду величайший беспорядок. Посреди гостиной стоит большой старомодный стол, покрытый скатертью, а на нем лежат рукописи, книги и газеты, детские игрушки, тряпки и лоскуты из корзины для шитья его жены, несколько чашек, ножи, вилки, лампы, чернильница, стаканы, голландские глиняные трубки, табачная зола – словом, все вперемешку, и все на том же столе. Продавец подержанных вещей постыдился бы вынести что-либо из этой коллекции странного хлама.

Когда вы входите в комнату Маркса, от дыма и табачного перегара глаза слезятся настолько, что на мгновение кажется, будто вы блуждаете в пещере, но постепенно, привыкнув к туману, вы можете различить некоторые предметы, выделяющиеся из окружающей дымки. Все вокруг грязное, покрытое пылью, так что присесть можно только на свой страх и риск. Вот стул с тремя ножками, на другом стуле дети играют в поваров – у этого стула, оказывается, четыре ножки. Именно его предлагают посетителю, но детская стряпня не вытерта, и если вы сядете, то рискуете испортить брюки» [133].

Условия проживания семьи были настолько скромными, что, когда весной 1851 года родилась Франциска, ее пришлось отдать кормилице – так мало было места в доме. Через год она умерла.

«На Пасху 1852 года [пишет Женни] наша маленькая Франциска заболела тяжелым бронхитом. Три дня она находилась между жизнью и смертью. Она ужасно мучилась. Когда она умерла, мы оставили ее мертвое маленькое тело в задней комнате, пошли в переднюю и постелили себе на полу. Трое наших живых детей легли рядом с нами, и мы все плакали о маленьком ангеле, чье синюшное, безжизненное тело лежало в соседней комнате. Смерть нашего любимого ребенка произошла во время самых тяжелых лишений, и наши немецкие друзья не смогли нам помочь. Эрнест Джонс, который часто и подолгу навещал нас в то время, обещал помочь нам, но ничего привезти не смог <…> С болью в сердце я поспешила к французскому эмигранту, который жил неподалеку и часто заходил к нам, и умоляла его помочь нам в нашей ужасной нужде. Он немедленно дал мне два фунта с самым дружеским сочувствием. Эти деньги пошли на оплату гроба, в котором теперь покоится с миром мое дитя. Когда она появилась на свет, у нее не было колыбели, и долгое время ей отказывали в последнем пристанище. С каким тяжелым сердцем мы провожали ее в могилу» [134].

В таких обстоятельствах неудивительно, что физические и моральные ресурсы Женни быстро истощились. В 1852 году, во многом самом худшем из всех, проведенных на Дин-стрит, Женни часто лежала в постели, истощенная, кашляла и, по предписанию врача, пила много портвейна. Энгельс пытался собрать деньги, чтобы устроить ей отпуск за городом, но к осени она снова несколько дней подряд лежала в постели, принимая по ложке бренди в час. Через два года она снова заболела, но лечила себя сама, утверждая, что прописанные врачом лекарства только усугубили ее состояние.

Поскольку Женни выполняла функции секретаря, эти болезни мешали Марксу в работе. Более того, она в полной мере участвовала во всех мероприятиях Маркса. Она посещала собрания в качестве наблюдателя, отбирала газетные статьи, которые, по ее мнению, могли его заинтересовать, и заботилась о публикациях, когда он был в отъезде. Больше всего она была полезна, когда выступала в роли его секретаря, писала письма, делала добротные копии его статей для газет (его почерк был неразборчив) и вела тщательный учет рассылки его журналистских материалов. Она гордилась этой своей ролью и писала позже: «Воспоминания о днях, проведенных в его маленьком кабинете за копированием его каракулей, – одни из самых счастливых в моей жизни» [135]. В финансовых вопросах Женни тоже была активна: писала бесчисленные просительные письма, разбиралась с кредиторами, осаждавшими дом, и даже в августе 1850 года, «в отчаянии от возможности рождения пятого ребенка» [136], предприняла в одиночку поездку к дяде Маркса, голландскому предпринимателю. Однако недавние революционные потрясения не способствовали развитию торговли, и старик был не в настроении помогать эксцентричному племяннику, так что Женни вернулась с пустыми руками.

По темпераменту она была очень непредсказуема и склонна впадать в крайности. Маркс писал ей: «Я знаю, как ты бесконечно переходчива и как малейшая хорошая новость дает тебе новую жизнь» [137]. «Переходчивость» – таким словом он любил описывать характер Женни; но с годами ей становилось все труднее не погружаться в уныние. Летом 1850 года Маркс писал Вейдемейеру: «Вы не должны принимать близко к сердцу взволнованные письма моей жены. Наше положение здесь так необычайно жалко, что простительно потерять терпение» [138]. После смерти первого ребенка в ноябре 1850 года Женни была совершенно «вне себя» и «серьезно переутомлена». В следующем году Маркс назвал ее больной «скорее по буржуазным, чем по физическим причинам». Несколько месяцев спустя он написал Энгельсу:

«Потоки слез всю ночь напролет истощают мое терпение и приводят меня в ярость <…> Я жалею свою жену. Большая часть нагрузки ложится на нее, и в основном она права. Промышленность должна быть более продуктивной, чем брак.

Несмотря ни на что, вы помните, что по природе своей я вовсе не терпелив и даже несколько жесток, так что время от времени моя невозмутимость меня покидает» [139].

В 1854 году Маркс говорил об «опасном состоянии жены» [140]; в том же году она улеглась в постель «отчасти от злости, потому что добрый доктор Фройнд снова завалил нас письмами» [141]. В следующем году «в течение недели моя жена была больна нервным возбуждением сильнее, чем когда-либо прежде» [142].

Конечно, бóльшую часть работы по дому выполняла Елена Демут. Либкнехт писал о ней в это время: «27 лет, и хотя не красавица, но миловидна, с довольно приятными чертами лица. Недостатка в поклонниках у нее не было». Во многих отношениях она была стержнем семьи Маркса: «Ленхен была диктатором, но г-жа Маркс – хозяйкой. И Маркс подчинялся этой диктатуре безропотно, как ягненок» [143]. «В начале лета 1851 года, – писала Женни в своей автобиографии, – произошло событие, о котором я не хочу рассказывать подробно, хотя оно в значительной степени способствовало увеличению наших забот, как личных, так и других» [144]. Этим событием стало рождение внебрачного сына Маркса Фредерика; матерью была служанка Елена Демут. Этот факт так хорошо скрывался, а сохранившиеся бумаги семьи Маркса были так тщательно отобраны, чтобы исключить все упоминания о нем, что только недавняя случайная находка письма позволила пролить на обстоятельства свет [145]. Это письмо, адресованное Августу Бебелю, было написано Луизой Фрейбергер (первой женой Карла Каутского), она присматривала за домом Энгельса после смерти Елены Демут, с которой была очень близка. По ее словам, Энгельс признал отцовство Фредерика и тем самым «спас Маркса». Но он предоставил Луизе Фрейбергер право раскрыть правду, если его обвинят в плохом отношении к «сыну». Он даже рассказал эту историю сбитой с толку Элеоноре на смертном одре, записав ее на грифельной доске, так как потерял дар речи. Тайна была известна только семье Маркса и одному-двум друзьям. Сын был немедленно отправлен к приемным родителям и не имел никаких контактов с семьей Маркса, хотя после смерти Маркса возобновил общение с матерью. Луиза Фрейбергер писала:

«Он регулярно приходил к ней каждую неделю; любопытно, однако, что он никогда не входил через парадную дверь, а всегда через кухню <…>

Маркс всегда мог живо представить разлуку с женой, которая была ужасно ревнива: он не любил мальчика; он не смел ничего для него сделать; его отправили жильцом к некой госпоже Луи (я думаю, она так пишет свое имя), и он тоже взял свою фамилию у приемной матери и только после смерти Нимм [146] принял фамилию Демут» [147].

В целом достоверность этого письма не вызывает сомнений. Свидетельство о рождении Фредерика Демута в июне 1851 года хранится в Сомерсет-Хаусе; место для имени отца оставлено пустым, имя матери – Елена Демут, а место рождения – дом 28 по Дин-стрит. Хотя подробностей этого эпизода сохранилось так мало, кажется, что необходимость сохранять видимость и страх перед неизбежными слухами только усилили нагрузку на нервы Женни. Через пять недель после родов и на следующий день после их регистрации Маркс написал Вейдемейеру о «невыразимой клевете, которую распространяют обо мне мои враги», и продолжил: «Моя жена больна, и ей приходится с утра до ночи терпеть самую неприятную буржуазную нищету. Ее нервная система подорвана, и ей не становится лучше от того, что каждый день какие-то идиотские болтуны приносят ей все испарения из демократических выгребных ям. Бестактность этих людей порой просто колоссальна» [148].

Маркс считал, что у него «жесткий характер» [149], а Женни писала о нем в 1850 году: «…он никогда, даже в самые ужасные моменты, не терял ни уверенности в будущем, ни веселого доброго нрава» [150]. Но его переписка с Энгельсом показывает, что он не всегда принимал свои беды стоически. В 1852 году он писал: «Когда я вижу страдания жены и собственное бессилие, я готов броситься в пасть дьяволу» [151]. А два года спустя: «Время от времени я впадал в ярость, что этой мерзости нет конца» [152]. Одно недатированное письмо Женни Марксу в Манчестер дает представление о том, до какого душевного состояния она иногда доходила: «А я тем временем разрываюсь на части. Карл, это теперь самое худшее положение, я почти выплакала глаза и не могу найти помощи. Моя голова распадается на части. Целую неделю я держалась из последних сил, а теперь уже не могу…» [153]

Несмотря на все трудности, в основном их симпатия и любовь друг к другу сохранялись. Останавливаясь у Энгельса в Манчестере в 1852 году, Маркс писал ей:

«Дорогая,

Твое письмо меня очень обрадовало. Ты не должна стесняться рассказывать мне обо всем. Если тебе, бедная моя головушка, приходится переживать горькую действительность, то не более ли чем разумно, чтобы я хотя бы душой разделял страдания? Надеюсь, ты получишь еще пять фунтов на этой неделе или, самое позднее, в понедельник» [154].

В 1856 году из Манчестера он снова написал Женни (которая находилась в Трире) письмо, примечательное как своими чувствами и стилем, так и тем, что оно – одно из немногих сохранившихся писем Маркса к жене. Письмо длинное, и ниже приведены некоторые выдержки из него:

«Моя дорогая,

<…> Передо мной стоит твой живой образ, я обнимаю тебя, целую с ног до головы, падаю перед тобой на колени и вздыхаю: “Мадам, я люблю тебя”. И на самом деле я люблю тебя больше, чем венецианский мавр. Лживый и развращенный мир считает все характеры людей лживыми и развращенными. Кто из моих многочисленных клеветников и врагов со змеиными языками хоть раз обвинил меня в том, что у меня есть призвание играть главную роль любовника в театре второго сорта? И все же это правда. Если бы у этих несчастных хватило ума, они бы нарисовали на одной стороне “отношения производства и обмена”, а на другой – меня у твоих ног. “Посмотрите на эту картину и на ту”, – написали бы они внизу. Глупые, жалкие люди, и глупыми они останутся in saecula saeculorum[107] <…>

Но любовь – не к фейербаховскому человеку, не к молешоттовским метаболизмам, не к пролетариату, а любовь к любимому человеку, а именно к тебе, снова превращает человека в человека. На самом деле в мире много женщин, и некоторые из них прекрасны. Но где мне найти другое лицо, в котором каждая черта, каждая морщинка вызывала бы самые великие и сладкие воспоминания моей жизни. Даже мои бесконечные печали, мои невосполнимые потери я могу прочесть на твоем милом лице, и я целую свои печали, когда целую твое милое лицо. Погребенный в твоих объятиях, пробужденный твоими поцелуями – то есть в твоих объятиях и твоими поцелуями, и пусть браминам и пифагорейцам остается их учение о перерождении, а христианству – воскрешение» [155].

Последним и самым тяжелым ударом для Маркса и Женни стала смерть их единственного сына в возрасте восьми лет. Это произошло на Дин-стрит в апреле 1855 года. Эдгар, которого прозвали «Муш», то есть «мушка», был «очень одаренным, но больным со дня своего рождения – истинно несчастный ребенок, мальчик с великолепными глазами и многообещающей головой, которая, однако, была слишком велика для слабого тела» [156]. Его последняя болезнь – своего рода чахотка – длилась весь март. К началу апреля болезнь оказалась смертельной, и Маркс написал шестого числа Энгельсу: «Бедного Муша больше нет. Он заснул (буквально) в моих объятиях сегодня между пятью и шестью». Либкнехт описал эту сцену так: «Мать тихо плачет, склонившись над мертвым ребенком, Ленхен рыдает рядом с ней, Маркс в страшном волнении, почти в ярости, отвергает все утешения, две девочки прижимаются к матери, плачут, мать судорожно сжимает их, словно хочет удержать и защитить от смерти, которая лишила ее мальчика» [157].

Несмотря на отпуск в Манчестере и новые перспективы, открывшиеся благодаря наследству Женни, печаль оставалась. В конце июля Маркс написал Лассалю: «Бэкон говорит, что по-настоящему важные люди имеют столько связей с природой и миром, что легко восстанавливаются после любой потери. Я не принадлежу к этим важным людям. Смерть моего ребенка глубоко потрясла мое сердце и разум, и я до сих пор чувствую утрату так же остро, как в первый день. Моя бедная жена тоже совершенно разбита» [158].

Спустя годы Маркс все еще считал посещение района Сохо разрушительным переживанием [159]. Но он нашел в себе силы позвать в дом знакомых. «Вас принимают самым дружелюбным образом [писал один из посетителей] и радушно предлагают трубку, табак и все остальное; в конце концов возникает оживленная и приятная беседа, восполняющая все домашние невзгоды, и благодаря этому их можно снести» [160].

В комнаты на Дин-стрит, похоже, не заглядывали родственники обоих супругов – за исключением сестры Маркса Луизы с голландцем, за которого она только что вышла замуж в Трире. Зато постоянно прибывали другие посетители: Харни с женой, Эрнест Джонс, Фрейлиграт с женой и Вильгельм Вольф. Чаще всего в доме появлялась группа молодых людей, которые Марксу нравились и чье присутствие он приветствовал. Одним из них был Эрнст Дронке, член-учредитель Союза коммунистов, который также работал в Neue Rheinische Zeitung: он иногда помогал Марксу в секретарской работе, но позже занялся коммерцией и отошел от активной политики. Другим был Конрад Шрамм, который дрался на дуэли с Виллихом – хотя Маркс поссорился с ним в 1851 году из-за нежелания Шрамма передавать бумаги Союза коммунистов и вскоре после этого потерял с ним связь, когда тот эмигрировал в Америку. Более частым – иногда почти ежедневным – посетителем был Вильгельм Либкнехт, молодой студент-филолог, участвовавший в баденском восстании 1849 года и бежавший в Англию через Швейцарию. Он испытывал глубокое, хотя и робкое восхищение Женни (его мать умерла, когда ему было три года) и любил выполнять ее поручения, присматривать за детьми и вообще впитывал идеи Маркса с гораздо большей готовностью, чем впоследствии, в 1860—1870-х годах, став лидером немецких социал-демократов. Наконец, был Вильгельм Пипер, молодой человек около 20 лет, изучавший в Германии языки и в начале 1850-х годов живший у Маркса иногда по нескольку недель подряд (когда он не общался с проститутками или не работал учителем). Некоторое время он исполнял обязанности секретаря Маркса и перевел «Нищету философии» на отвратительный английский. Он был достаточно бестактен, чтобы действовать Женни на нервы, и даже довел жену Карла Блинда до слез во время дискуссии о Фейербахе в комнате Маркса. Маркс называл его своим «доктринерским эхом», сожалел о его школярском тоне и страдал, когда тот пытался играть «современную» музыку. Несмотря на все это, он кормил Пипера, предоставил ему кров, помогал выздоравливать после болезней, уговаривал Энгельса одолжить ему денег, а в некоторых случаях даже сам одалживал немного. Как бы сильно Маркс ни отказывался принимать интеллектуальную или партийно-политическую оппозицию, в отношениях с этими младшими друзьями он обычно был весел, терпим и даже великодушен.

В личных отношениях Маркс обычно проявлял большой такт и великодушие. Он оправдывал недостатки своих друзей перед Энгельсом и советовал Вейдемейеру, как поступить с Фрейлигратом или Вольфом. Он проявил большое внимание к жене своего друга Роланда Даниельса, одного из обвиняемых на Кёльнском процессе, организовал для нее письма от друзей Даниельса в Англии, а после его смерти в 1855 году написал ей трогательную благодарность [161]. Он даже заложил последнее пальто Женни, чтобы помочь Эккариусу, когда тот был болен.

Человеком, чью дружбу Маркс ценил больше всего, был, конечно, Фридрих Энгельс. В течение 20 лет после его отъезда из Лондона в конце 1850 года Маркс и Энгельс вели регулярную переписку, отправляя друг другу послания в среднем раз в два дня. Хотя эта переписка является, безусловно, самым важным источником для любого рассказа о жизни Маркса в эти годы, она не является полной: письма были тщательно отобраны после смерти Энгельса, чтобы удалить те (например, касающиеся Фредерика Демута), которые могли смутить семью или друзей. Таким образом, почти полное отсутствие в сохранившейся переписке Маркса и Энгельса чего-либо, указывающего на теплые дружеские отношения между двумя мужчинами, может быть частично объяснено этим поздним цензурированием, а частично тем, что оба корреспондента (особенно в начале 1850-х годов) подозревали, что власти перехватывают их письма.

Переезд Энгельса в Манчестер в 1850 году означал, что он продолжал работать там, где остановился восемь лет назад. После раскола в Союзе коммунистов и провала Neue Rheinische Zeitung у него не имелось поводов оставаться в Лондоне; ему нужно было зарабатывать на жизнь, а его мать, к которой он был очень привязан, настоятельно требовала от него хотя бы внешнего примирения с отцом. В манчестерском отделении фирмы «Эрмен и Энгельс» не было представителя семьи Энгельс, и отец согласился, чтобы он работал там в интересах семьи. Сначала отец дал согласие без особого желания, но после того, как планы отправить сына в Калькутту или в Америку провалились, а Энгельс в своих отчетах в Бармен продемонстрировал способность вести дела, его отношение изменилось. В начале 1851 года положение Энгельса стало более стабильным, хотя некоторые трудности все еще оставались: «Проблема заключается в том [писал он Марксу], чтобы иметь официальное положение представителя моего отца по отношению к Эрменам и в то же время не иметь официального положения в фирме, предполагающего обязанность работать и получать жалованье от фирмы. Однако я надеюсь добиться этого; мои деловые письма очаровали отца, и он считает мое пребывание здесь большой жертвой с моей стороны» [162].

Когда его отец приехал в Великобританию в июле 1851 года, вопрос был решен к обоюдному удовлетворению: Энгельс должен был остаться в Манчестере по крайней мере на три года. Позднее он считал, что за первый год работы там заработал более 230 фунтов стерлингов. В следующем году его отец во время ежегодной инспекции составил новый контракт с партнерами, по которому его сын получал все бóльшую долю прибыли, и к концу десятилетия доход Энгельса превысил 1000 фунтов стерлингов в год. Энгельс был, как заметил Маркс, «чрезвычайно щепетилен» [163] в денежных вопросах, и эти деньги позволяли ему выступать в роли голландского дядюшки для всей «партии Маркса». Дронке получал от него деньги, Пипер – тоже; Либкнехт за счет Энгельса обзавелся новой одеждой, чтобы подать заявление о приеме в гимназию. Но львиная доля доставалась Марксу: в некоторые годы Энгельс, похоже, давал ему больше, чем тратил на себя. Эти суммы – иногда доставленные почтовыми переводами, иногда купюрами фунт или пять фунтов стерлингов, сложенными пополам и отправленными отдельными письмами, – часто спасали неэкономного Маркса от полного краха. «Карл был страшно счастлив, – писала Женни в одном из случаев, – когда слышал судьбоносный двойной стук почтальона. Там Фридрих, два фунта, спасен! – воскликнул он» [164]. В результате Энгельсу стало трудно сводить концы с концами, и в 1853 году он написал Марксу: «Реорганизация моих личных расходов становится неотложной, и через неделю или две я перееду в более дешевое жилье и перейду на более слабые напитки. В предыдущем году, слава богу, я пропустил через себя половину прибыли отца в здешней фирме. Как только приблизится приезд моего старика, я перееду в прекрасные апартаменты, запасусь прекрасными сигарами, вином и т. п., чтобы произвести впечатление. Такова жизнь» [165].

Хотя, как выяснил Энгельс ранее, центр английской свободной торговли был хорошей точкой обзора, с которой можно было наблюдать за развитием экономики, он предпочел бы находиться в другом месте. Харни заявил, что его скорее повесят в Лондоне, чем он будет жить в Манчестере, и Энгельс часто жаловался на свое одиночество и скуку. Несмотря на то что в начале 1852 года он планировал переехать в Нью-Брайтон вместе со всей семьей Маркса, а в 1854 году – переехать в Лондон в качестве военного корреспондента газеты Daily News[108], он оставался заключенным в Манчестере в течение 20 лет. Несколько друзей-коммунистов приходили навестить его: Верт, который много ездил по делам своей фирмы, Дронке, обосновавшийся в Брэдфорде, и прежде всего Маркс, который приезжал раз или даже два раза в год – иногда на несколько недель. Он также смог возобновить свою жизнь с Мэри Бёрнс, хотя забота о «респектабельности» мешала ему жить с ней. Работа в компании «Эрмен и Энгельс» не отвлекала его от более важных для него самого дел: после целого дня работы в офисе он регулярно изучал языки, военное дело (отсюда его прозвище «генерал») и писал совместные с Марксом статьи.

Характер Энгельса во многом был полной противоположностью характеру Маркса: он был теплым, оптимистичным, уравновешенным, полным жизнерадостности и пользовался репутацией человека с прекрасным вкусом во всем, что касалось вина и женщин. По отношению к друзьям он был верен, терпелив и бескорыстен, а в интеллектуальном плане обладал быстрым, ясным умом и способностью упрощать – иногда чрезмерно упрощать – глубокие и сложные вопросы. За всю свою сохранившуюся переписку с Марксом Энгельс, кажется, лишь однажды упрекнул Маркса – это произошло из-за того, что Маркс холодно воспринял известие о смерти Мэри Бёрнс. Вся переписка удивительно безэмоциональна. Хотя Маркс иногда сердился на молчание Энгельса, есть только одно по-настоящему оскорбительное письмо: Маркс поссорился с Вильгельмом Вольфом (по прозвищу Лупус) из-за книги, которую, как утверждал Вольф, Маркс у него одолжил и не вернул. Когда переписка с Энгельсом стала немного реже, Маркс намекнул, что Энгельс ставит его на второе место после Вольфа и Дронке: «По крайней мере, именно такой метод вы, с момента приезда господина Лупуса в Манчестер, с любопытной последовательностью применяете во всех делах, касающихся меня и двух других господ. Поэтому, чтобы не сводить нашу переписку к чисто телеграфной, будет лучше, если мы оба опустим все упоминания о ваших друзьях и протеже» [166]. Когда Энгельс ответил в примирительной манере, Маркс написал: «Вы знаете, что у всех бывают сиюминутные настроения, nihil humani[109] и т. д. Естественно, я никогда не имел в виду “заговоры” и тому подобную чепуху. Вы привыкли к некоторой ревности, и в основном меня раздражает только то, что мы не можем быть вместе, работать вместе, смеяться вместе, в то время как “протеже” удобно располагаются с вами по соседству» [167].

Для того чтобы Маркс смог изложить свои чувства на бумаге, потребовался тяжелый кризис. Когда в 1855 году умирал его сын, он написал Энгельсу: «Я не могу выразить вам благодарность за дружбу, ради которой вы работаете вместо меня, и за сочувствие, которое вы испытываете к ребенку» [168]. И вскоре после этого: «Во всех страшных горестях, которые я пережил за эти дни, мысль о вас и вашей дружбе всегда укрепляла меня, вместе с надеждой, что нам еще предстоит вместе сделать в этом мире что-то полезное» [169]. Энгельс также был в близких отношениях с остальными членами семьи Маркса: он время от времени писал Женни и посылал хлопчатобумажные изделия в качестве подарков, а как «дядя Энгельс» был очень популярен среди детей. Однако иногда Маркс критиковал Энгельса – особенно в письмах к Женни. После смерти Маркса его дочери Лаура и Элеонора изъяли и уничтожили те части переписки своих родителей, в которых содержались фрагменты, которые могли задеть Энгельса [170].

IV. Возобновление экономических штудий

Учитывая семейные обстоятельства, удивительно, что Маркс вообще занимался серьезной работой. Его единственным надежным убежищем был Британский музей; дома он записывал и обобщал полученную там информацию. Работал он примерно так же, как в Брюсселе, если судить по донесению агента прусского правительства: «В частной жизни он крайне безалаберный, циничный человек и плохой хозяин. Он влачит поистине цыганское существование. Мытье, уход и смена белья – все это он делает редко, и часто он бывает пьян. Хотя он часто бездельничает днями напролет, если у него много работы, он будет трудиться день и ночь с неутомимой выносливостью. У него нет определенного времени отхода ко сну и пробуждения. Он часто не спит всю ночь, а в полдень ложится полностью одетым на диван и спит до вечера, не беспокоясь о том, что весь мир входит и выходит из комнаты» [171]. Элеонора писала, что слышала, как в передней комнате на Дин-стрит «дети ставили стулья позади него, изображая карету, в которую он был запряжен как лошадь, и будто бы подгоняли его кнутом, даже когда он сидел за своим столом и писал» [172].

Несмотря на все препятствия, Маркс начал закладывать основы своей экономической работы и подготовил много превосходных публицистических материалов. В 1850–1851 годах Маркс провел изрядное количество времени в Британском музее, возобновив экономические исследования, которыми был вынужден пренебречь после парижских дней 1844 года. В своих статьях в Revue он уже проанализировал исторические и политические выводы, которые можно сделать из провала революций 1848 года, циклического процесса перепроизводства и последующего перенакопления 1843–1845 годов, финансовой паники 1846–1847 годов и восстановления экономики в Англии и Франции в 1848–1850 годах. В результате анализа революций 1848 года Маркс не стал менее оптимистично относиться к следующей вспышке, а лишь определил обстоятельства, при которых она произойдет. В начале 1850-х годов Маркс не отличался от других немецких беженцев в Лондоне в своем убеждении, что революция неизбежна. Свои взгляды он изложил в декабре 1849 года в письме к Вейдемейеру: «Еще одно событие на континенте – пока еще не замеченное – это приближение огромного промышленного, производственного и торгового кризиса. Если континент отложит свою революцию до начала этого кризиса, Англия, возможно, будет вынуждена с самого начала стать спутником, хотя и неохотным, революционного континента. Более раннее начало революции – если оно не вызвано непосредственно вмешательством России – было бы, на мой взгляд, несчастьем» [173].

В конце 1850 года Маркс убедился, что торговый и финансовый кризис явится неизбежной предпосылкой любой революции. Поэтому он постоянно следил за признаками приближающегося кризиса – и находил их в огромном количестве. Уже в 1850 году он подсчитал, что «если новый цикл промышленного развития, начавшийся в 1848 году, пойдет по тому же пути, что и в 1843–1847 годах, то кризис разразится в 1852 году» [174]; и он должным образом представил признаки того, что так и будет. В декабре 1851 года, «судя по тому, что Энгельс говорил мне, городские купцы также разделяют наше мнение, что кризис, сдерживаемый всевозможными случайными событиями <…> должен разразиться не позднее следующей осени» [175]. В феврале 1852 года он говорил о «все более надвигающемся кризисе в торговле, первые признаки которого уже пробиваются со всех сторон» [176]. А несколько недель спустя писал: «Ввиду исключительных обстоятельств – Калифорния, Австралия, коммерческие успехи англичан в Пенджабе, Синде и других недавно завоеванных частях Восточной Индии – может случиться, что кризис будет отложен до 1853 года. Но тогда его начало будет ужасающим» [177]. В сентябре 1853 года: «Я думаю, что коммерческий крах, как в 1847 году, начнется в начале следующего года» [178]. Маркс ожидал, что волнение, как и предыдущее, произойдет сначала во Франции, где (говорил он в октябре 1853 года) «катастрофа все равно разразится» [179]. Демонстрация в Гайд-парке в 1855 году навела его на мысль, что Крымская война может вызвать кризис в Англии, где «ситуация бурлит и кипит прилюдно» [180]. Он был склонен проявлять осторожность в отношении Германии, опасаясь, что восставшая Рейнская область может быть вынуждена обратиться к иностранной помощи и тем самым оказаться непатриотичной. «Все дело, – писал он Энгельсу весной 1856 года, – будет зависеть от возможности поддержать пролетарскую революцию каким-нибудь вторым изданием Крестьянской войны» [181]. Его предсказания в этой области провоцировали друзей на шутки: Вильгельм Вольф фактически принимал на них ставки. «Только в вопросах коммерческих кризисов, – писал Либкнехт, – он становился жертвой пророчеств и, как следствие, подвергался нашим искренним насмешкам, которые приводили его в ярость» [182].

Впрочем, в одном отношении Марксу повезло, что при нем кризис не случился: он смог закончить свой magnum opus по экономике. В августе 1852 года он писал Энгельсу: «Революция может наступить раньше, чем мы хотим» [183], и Энгельс соглашался, что тревожное затишье «может продлиться до 1854 года. Признаюсь, я хотел бы иметь время, чтобы потрудиться еще год» [184].

Первые исследования Маркса в Британском музее были посвящены двум проблемам – валюте и ренте. К этим темам его привело мнение, что во Франции главным бенефициаром революции 1848 года была финансовая аристократия, а в Британии ключ к будущему развитию лежал в борьбе между промышленной буржуазией и крупными землевладельцами. Маркс отметил накопление драгоценных металлов Банком Франции и последующее расширение кредита, контролируемого банком. Что касается Великобритании, то он стремился опровергнуть теорию Давида Рикардо о том, что доход от земли обязательно снижается, если не повышается цена на кукурузу. Он считал, что история Британии предыдущих 50 лет этого не подтверждает и что прогресс науки и промышленности может обратить вспять естественные тенденции, которые приведут к снижению доходов.

В течение всего 1851 года Маркс много читал. В январе он изучал книги о драгоценных металлах, деньгах и кредите; в феврале – экономические труды Юма и Локка и еще книги о деньгах; в марте – Рикардо, Адама Смита и книги о валюте; в апреле – снова Рикардо и книги о деньгах; в мае – Генри Чарлза Кэри, Томаса Мальтуса и принципы экономики; в июне – стоимость, богатство и экономику; в июле – литературу о фабричной системе и сельскохозяйственных доходах; в августе – население, колонизацию и экономику римского мира; осенью – книги о банковском деле, агрономии и технологии. В общей сложности Маркс заполнил свои тетради длинными отрывками примерно из 80 авторов и прочитал еще много других. Эти штудии были направлены на завершение работы над экономикой. Уже в январе 1851 года Энгельс призывал Маркса «поторопиться с завершением и публикацией вашей “Экономики”» [185]. В апреле Маркс писал: «Я так далеко продвинулся, что через пять недель покончу со всем этим экономическим вздором. А закончив, я займусь “Экономикой” дома и брошусь в другую науку в музее. Я начинаю от нее уставать. В сущности, эта наука не продвинулась вперед со времен Смита и Рикардо, хотя многое было сделано в отдельных и зачастую очень сложных исследованиях» [186].

Друзья Маркса ждали выхода книги с нетерпением. В мае Лассаль писал: «Я слышал, что ваша “Экономика” наконец-то увидит свет <…> Я сгораю от нетерпения созерцать на своем столе гигантский трехтомный труд Рикардо, ставшего социалистом, и Гегеля, ставшего экономистом» [187]. Однако Энгельс, хорошо знавший своего друга, заявил, что «пока вы еще не прочитали книгу, которую считаете важной, вы не приступите к написанию» [188]. В июне, однако, Маркс был работоспособен как никогда, написав Вейдемейеру: «Я пашу с 9 утра до 7 вечера. Материал, над которым я работаю, имеет столько проклятых разветвлений, что при всем старании я не смогу закончить его в течение шести-восьми недель» [189]. Хотя он понимал, что «в какой-то момент нужно прерваться насильно» [190], в июле 1851 года в его руки попала новая книга Прудона «Общая идея революции в XIX веке» (Idée générale de la révolution au XIXe siècle), и он немедленно направил все свои силы на критику ее содержания. Несмотря на свой антиякобинизм, книга Прудона показалась Марксу касающейся лишь симптомов капитализма, а не его сущности.

Однако к октябрю Фрейлиграт и Пипер (который в то время путешествовал по Германии) заинтересовали издателя Ловенталя в работе Маркса. План Маркса состоял из трех томов: «Критика экономики», «Социализм» и «История экономической мысли». Ловенталь хотел начать с последнего тома и посмотреть, как он будет продаваться. Энгельс убедил Маркса принять это предложение, но расширить «Историю» до двух томов:

«После этого шли бы “Социалисты” в качестве третьего тома, четвертым была бы “Критика” – то, что от нее осталось <…> Для людей, обладающих достаточным интеллектом, достаточно указаний первых томов – “Анти-Прудона” и “Манифеста”, – чтобы направить их на правильный путь. Масса покупателей и читателей потеряет всякий интерес к “Истории”, если великая тайна будет раскрыта уже в первом томе. Они скажут, как Гегель в “Феноменологии”: Я прочитал “Предисловие”, и именно там можно найти общую идею» [191].

Посоветовав Марксу расширить книгу, добавив «Историю», Энгельс прямо сказал ему: «Проявите на этот раз немного коммерческого чутья» [192]. В начале декабря произошел государственный переворот Бонапарта, и Энгельс предвидел трудности с Ловенталем. Хотя Маркс поддерживал контакт с издателем до конца следующего года, из переговоров ничего не вышло. Даже Кинкель стремился получить «положительную основу» от «Экономики» Маркса, а Лассаль предложил основать компанию, которая выпустила бы акции для финансирования издания; но Маркс сомневался в успехе предприятия и в любом случае не хотел афишировать отсутствие средств. В январе 1852 года он написал письмо, в котором просил Вейдемейера найти ему издателя в Америке «из-за неудачи в Германии» [193]. К этому времени он уже забросил работу над «Экономикой». Летом 1852 года он некоторое время работал над своими тетрадями и в качестве последней надежды представил издателю Брокгаузу проект книги под названием «Современная экономическая литература в Англии с 1830 по 1852 год». Брокгауз отклонил его, и Маркс, под давлением бедности, работы в Кёльнском коммунистическом процессе и растущих журналистских обязательств, на несколько лет забросил свою «Экономику».

V. Журналистика

«Постоянная газетная возня меня раздражает. Она отнимает много времени, рассеивает мои усилия и в конечном итоге ничего не дает. Каким бы независимым человек ни хотел быть, он все равно зависит от газеты и ее публики, особенно если, как я, получает денежное вознаграждение. Чисто научные работы – это нечто совершенно иное» [194]. Таков был взгляд Маркса на свою журналистику в сентябре 1853 года, когда он уже год писал для New York Daily Tribune. Приглашение писать для этой газеты поступило от ее главного редактора Чарльза Даны. Дана обладал сильной и независимой личностью: воспитываемый дядями после банкротства отца и смерти матери, он самостоятельно поступил в Гарвард, но из-за отсутствия средств был вынужден через год его оставить. В 1841 году он присоединился к колонии в Брук-Фарм, которая приняла фурьеризм и стала «фаланстером». Он стал одним из самых эффективных ее членов. Когда «фаланстер» был уничтожен пожаром, Дана был нанят Хорасом Грили в качестве редактора New York Daily Tribune. Основанная в 1841 году Tribune являлась чрезвычайно влиятельной газетой, а еженедельник Tribune, состоящий из подборок ежедневных выпусков, выходил тиражом 200 000 экземпляров по всей Америке. Политика, отстаиваемая газетой и вдохновляемая Грили, была на удивление радикальной: газета уделяла много места идеям в духе Фурье, выступала против смертной казни и рабства. Эта довольно любопытная смесь принципов часто вызывала презрение Маркса: «Разумеется, Tribune изо всех сил трубит о книге Кэри. И тех и других объединяет то, что под прикрытием сисмондистского филантропического социалистического антииндустриализма они представляют протекционистов, то есть промышленную буржуазию Америки. Это также объясняет секрет, почему Tribune, несмотря на все свои “измы” и социалистическую чушь, может быть “ведущим изданием” в Соединенных Штатах» [195].

Дана познакомился с Марксом в Кёльне в 1848 году и очень впечатлился. В августе 1851 года он попросил Маркса стать одним из 18 иностранных корреспондентов Tribune и написать серию статей о современных событиях в Германии. Маркс, который все еще думал закончить «Экономику» и еще не умел хорошо писать по-английски, написал Энгельсу в том же письме, в котором сообщил ему о предложении Tribune: «Если вы сможете дать мне к утру пятницы статью о положении Германии, написанную по-английски, это будет прекрасным началом» [196]. Неделю спустя он писал: «Что касается New York Tribune, то вы должны помочь мне сейчас, так как у меня все руки заняты “Экономикой”. Напишите серию статей о Германии, начиная с 1848 года. Остроумно и прямолинейно. Господа из иностранного отдела очень откровенны» [197]. Энгельс согласился, и первая статья появилась в Tribune в октябре. Всего было опубликовано 18 статей (все Энгельса), имевших большой успех. «Возможно, вам будет приятно узнать, что [ваши статьи] с удовольствием читает значительное число людей, и они широко тиражируются» [198]. Секрет авторства был очень хорошо сохранен, и в течение многих лет статьи перепечатывались под названием «Революция и контрреволюция в Германии» с указанием Маркса в качестве автора [199].

В апреле 1852 года Дана попросил Маркса регулярно писать для Tribune об английских делах. Маркс писал по-немецки и отправлял рукопись Энгельсу для перевода. Однако в январе 1853 года он сообщил Энгельсу: «Впервые я рискнул написать статью для Даны на английском языке» [200]. В том же году, когда отношения с Россией стали напряженными, Маркс расширил тематику своих статей и вскоре писал обо всех аспектах мировой политики. Его статьи оценили высоко, и в январе 1853 года гонорар увеличили до двух фунтов стерлингов за статью. Современный автор описывал, как Дана регулярно «погружался в чтение Карла Маркса или “Американца в Париже”». В начале 1854 года Маркс получил через Дану предложение от американского журнала написать статьи по истории немецкой философии от Канта и далее. Статьи должны были быть «язвительными и забавными» и при этом не содержать «ничего, что могло бы задеть религиозные чувства граждан» [201]. Маркс написал Энгельсу, что если бы они были вместе, то это было бы возможно, но «в одиночку я бы этого не хотел» [202], и дело не получило продолжения. В том же году отношения между Марксом и Tribune стали напряженными: Дана часто изменял статьи Маркса, а иногда брал первые абзацы статьи для передовицы, печатая остальное как отдельную анонимную статью. В общей сложности 165 редакционных статей Tribune состояли из статей Маркса, хотя на самом деле Дана предпочитал статьи, которые (он об этом не знал) были написаны Энгельсом. Маркс настаивал на том, чтобы все статьи были либо подписаны, либо нет, и после 1855 года все они печатались анонимно. В течение 1853 года Tribune напечатала 80 статей Маркса и столько же в 1854 году, но только 40 в 1855-м и 24 в 1856-м. В начале 1857 года Маркс пригрозил, что будет писать для другой газеты, поскольку Tribune, чьи панславистские наклонности становились все более выраженными, печатает его так мало: после этого Дана согласился платить ему за одну статью в неделю, независимо от того, напечатана она или нет.

В апреле 1857 года Дана пригласил Маркса внести свой вклад в «Новую американскую циклопедию» (The New American Cyclopædia). «Циклопедия» была идеей Джорджа Рипли, друга Даны со времен Брук-Фарм и литературного редактора Tribune. В итоге она состояла из 16 томов, имела более 300 авторов и пользовалась огромным успехом. Дана стремился к строгой объективности и писал Марксу, что его статьи не должны свидетельствовать о какой-либо предвзятости ни по политическим, ни по религиозным, ни по философским вопросам. Хотя Энгельс увидел в предложении Даны «возможность, которой мы так долго ждали, чтобы поднять голову над водой» [203], и разработал схемы объединения нескольких соавторов, это оказалось невозможным. Маркса просили писать статьи в основном по военной истории, и он оказался в тяжелом положении, когда Энгельс заболел воспалением желез. Он не мог дать правдоподобного объяснения досадным задержкам и вынужден был притворяться, что статьи потерялись на почте. Большая часть его статей была написана в 1857–1858 годах, но он продолжал посылать несколько статей до конца 1860 года. По два доллара за страницу – существенный источник дохода. Причина прекращения сотрудничества с Марксом неизвестна. Всего в «Циклопедии» было опубликовано 67 статей Маркса – Энгельса, 51 из них написана Энгельсом, хотя Маркс провел для них определенную исследовательскую работу в Британском музее.

К концу 1857 года коммерческий кризис вынудил Tribune уволить всех иностранных корреспондентов, кроме Маркса и еще одного; а в 1861 году Грили, обеспокоенный взглядами Маркса, попросил Дану уволить и его. Дана отказался, но публикация дальнейших статей Маркса была приостановлена на несколько месяцев. Некоторые из них были опубликованы в конце 1861 и начале 1862 года, но в марте 1862-го Дана написал Марксу, что Гражданская война заняла все место в газете, и попросил его больше не присылать статей. Всего Tribune опубликовала 487 статей Маркса: 350 написанных им самим, 125 написанных Энгельсом (в основном по военным вопросам) и 12 написанных в соавторстве.

Статьи Маркса служили не просто средством заработка: несмотря на невысокое мнение об этой работе, он постоянно создавал очень талантливые журналистские произведения и был, по словам редактора Tribune, «не только одним из самых высоко ценимых, но и одним из самых высокооплачиваемых авторов» [204]. Маркс был далек от обычных источников новостей и поэтому гораздо чаще, чем большинство журналистов, использовал официальные отчеты, статистику и т. д. Кроме того, ему удалось связать большое количество статей с его «серьезными» исследованиями, что придавало им дополнительную глубину. Некоторые из его статей в прессе об Индии, например, были включены в «Капитал» почти дословно. Учитывая радикальные взгляды, которых он придерживался, статьи удивительно отстраненные и объективные. Во многих областях – например, в противостоянии реакционным европейским правительствам – он был солидарен с Tribune и мог решительно высказываться, но там, где мнения расходились, он довольствовался прямыми фактами [205].

Хотя Маркс начинал писать об Англии (о которой был исключительно хорошо осведомлен), к 1853 году он занимался и Европой, где господствующей темой было приближение Крымской войны. Здесь он в целом был озабочен защитой ценностей западноевропейской цивилизации, выраженных в «буржуазных» революционных движениях 1789 года и более поздних, против «азиатского варварства» России. Его почти патологическая ненависть к России[110] привела его к странному взгляду на Палмерстона как на инструмент русской дипломатии и побудила «разоблачить» в серии статей двуличность Палмерстона [206]. Некоторые из этих статей были написаны для Free Press[111], которой руководил Дэвид Уркхарт, романтический политик-консерватор, чьи русофобские взгляды Маркс характеризовал как «субъективно реакционные», но «объективно революционные» [207]. Пишущий для прессы Маркс особенно стремился бороться с верой Герцена в социалистическое призвание России и с трудами своего старого друга и коллеги Бруно Бауэра, который рассматривал русский абсолютизм как возрождение римского государственного устройства, воплощение живого религиозного принципа в противовес пустым демократиям Запада[112]. Это был единственный пункт, по которому Дана критиковал Маркса, считая, что его отношение к Франции и России выдает «чересчур немецкий для американской газеты тон» [208].

Маркс также посвятил значительное количество статей Дальнему Востоку и особенно Индии. В целом он считал явление колониализма неизбежным, поскольку капитализм должен охватить весь мир, прежде чем его можно свергнуть. Как и индустриализация на Западе, колониализм был одновременно и прогрессивным, и чрезвычайно разрушительным. Он писал: «Британия должна выполнить в Индии двойную миссию: одну разрушительную, другую восстановительную – уничтожить старое азиатское общество и заложить в Азии материальный фундамент западного общества»[113] [209]. Причина этого заключалась в способе производства, отличном от западного [210]: необходимость проведения огромных общественных работ для обеспечения удовлетворительной ирригации привела к высокоцентрализованному правительству, построенному на основе самодостаточных деревень, и полному отсутствию частной собственности на землю. Единственными изменениями в Индии были те, что вызваны захватчиками, а самыми последними и фундаментальными изменениями – те, что произведены британским капиталом, и они, хотя и не приносили выгоды Британии, привели бы Индию к общим законам капиталистического развития [211].

6. «Экономика»

Можете мне поверить, что редко какая книга была написана в более сложных условиях, и я могла бы написать тайную историю, которая раскрыла бы бесконечное количество тревог, неприятностей и волнений.

Женни Маркс, из письма Кугельману

I. Критика политической экономии

В 1857 году экономический кризис, который Маркс так часто предсказывал, действительно наступил и подтолкнул его к неистовым попыткам довести свои экономические исследования до какого-то завершения. Первое упоминание об этом в его переписке содержится в письме к Энгельсу от декабря 1857 года: «Я судорожно работаю по ночам над обобщением моих экономических исследований, чтобы перед потопом хотя бы прояснить их контуры» [1]. Месяц спустя он был вынужден пройти длительный курс лечения и признался, что «переусердствовал в ночных трудах, которые сопровождались, с одной стороны, только стаканом лимонада, а с другой – огромным количеством табака» [2]. Кроме того, он вел чрезвычайно подробный ежедневный дневник, рассказывая о событиях во время кризиса. На самом деле «синтез», о котором говорит Маркс, был начат уже в августе 1857 года с написания общего введения. В этом введении, объемом около 30 страниц, предварительном по тону и незавершенном, затрагивалась проблема метода в изучении экономики и делалась попытка обосновать неисторический порядок разделов в последующей работе. Введение было оставлено неопубликованным, поскольку, как сказал Маркс два года спустя, «при ближайшем рассмотрении любое предвосхищение результатов, которые еще предстоит доказать, кажется мне тревожным, и читатель, который в целом желает следовать за мной, должен быть настроен на восхождение от частного к общему» [3].

В первом из трех разделов, озаглавленном «Производство»[114], Маркс определил предмет своего исследования как «общественно-определенное производство индивидов» [4]. Он отверг исходную точку Смита, Рикардо и Руссо, которые начинали с изолированных индивидов вне общества: «Производство отдельными индивидами вне общества <…> есть такой же абсурд, как идея развития языка без индивидов, живущих вместе и разговаривающих друг с другом» [5]. Затем Маркс указал, что важно попытаться выделить общие факторы, характерные для всего производства, чтобы не игнорировать существенные различия между эпохами. Современные экономисты – например, Джон Стюарт Милль – были виновны в подобном невежестве, когда пытались изобразить современные буржуазные производственные отношения как неизменные законы общества. Маркс привел два примера: во-первых, такие мыслители, как Милль, были склонны перескакивать с тавтологии, что не существует производства без собственности, на предпосылку, что конкретная форма собственности – частная собственность – является основной; в то время как история показала, что основной была общая собственность. Во-вторых, существовала тенденция полагать, что правовая система, в рамках которой осуществляется современное производство, основана на вечных принципах, не понимая, что «каждая форма производства рождает свои правовые отношения» [6]. Маркс подытожил первый раздел словами: «Все ступени производства имеют определенные общие черты, которые мы мысленно обобщаем; но так называемые всеобщие условия производства есть не что иное, как абстрактные понятия, которые не составляют ни одной реальной ступени в истории производства» [7].

Второй раздел носит название «Общее отношение производства к распределению, обмену, потреблению». Здесь Маркс стремился опровергнуть мнение о том, что четыре вида экономической деятельности – производство, распределение, обмен и потребление – можно рассматривать в отрыве друг от друга. Он начал с утверждения, что производство в некотором смысле тождественно потреблению, поскольку речь идет о производительном потреблении и потребительском производстве; что каждое из них фактически есть средство для возникновения другого и что каждое из них формирует формы существования своего аналога. Маркс также отрицал, что распределение образует независимую сферу, соположенную производству и находящуюся как бы вне его. Этой точки зрения нельзя придерживаться, поскольку «распределение, если говорить об индивиде, естественно, предстает как закон, установленный обществом, определяющий его положение в сфере производства, в рамках которой он производит, и, таким образом, предшествующий производству» [8]. Внешняя агрессия или внутренняя революция также, казалось, в силу распределения собственности предшествовали производству и определяли его. Аналогично и с обменом, который казался Марксу составной частью производства. «Результат, к которому мы приходим, – заключил Маркс, – состоит не в том, что производство, распределение, обмен и потребление тождественны, а в том, что все они – части одного целого, различные стороны одной единицы» [9].

Третий раздел, озаглавленный «Метод политической экономии», является еще более абстрактным, но очень важным для понимания подхода Маркса. Он хотел доказать, что правильный метод обсуждения экономики заключается в том, чтобы начать с простых теоретических понятий, таких как стоимость и труд, а затем перейти от них к более сложным, но наблюдаемым сущностям, таким как население или классы. Обратный подход был характерен для XVII века; но мыслители XVIII века следовали «методу продвижения от абстрактного к конкретному», который был «научно верным методом» [10].

Затем Маркс взял деньги и труд в качестве примеров простых, абстрактных понятий, с которых хотел начать свой анализ. Он утверждал, что оба этих понятия достигли своей полной сложности только в буржуазном обществе; и поэтому только тот, кто мыслит в контексте буржуазного общества, может надеяться полностью понять докапиталистическую экономику, подобно тому как «анатомия человека – ключ к анатомии обезьяны» [11]. Маркс продолжал: «Таким образом, было бы непрактично и неправильно располагать экономические категории в том порядке, в каком они были определяющими факторами в ходе истории. Порядок их следования скорее определяется теми отношениями, в которых они находятся друг к другу в современном буржуазном обществе» [12]. Затем он изложил в пяти разделах предварительный план обширного труда по экономике и закончил его увлекательным обсуждением очевидной трудности материалистического подхода к истории: почему греческое искусство так высоко ценилось в XIX веке, когда социально-экономический фон, породивший его, был совсем другим? Маркс не дал прямого ответа. Рукопись заканчивается на простой постановке вопроса: «Почему историческое детство человеческого общества, в котором оно развилось всего прекраснее, не должно оказывать вечного очарования как эпоха, которая никогда не вернется?» [13]

План предполагаемой книги был изложен в конце введения:

1. Общие абстрактные характеристики, которые в большей или меньшей степени могут быть применены ко всем типам общества.

2. Категории, составляющие внутреннюю структуру буржуазного общества и служащие основой для выделения фундаментальных классов. Капитал, наемный труд, земельная собственность. Их отношение друг к другу. Город и деревня. Три больших социальных класса. Обмен между ними. Обращение. Кредит (частный).

3. Синтез буржуазного общества в форме государства. Государство, рассматриваемое само по себе. Непроизводительные классы. Налоги. Государственный долг. Государственный кредит. Население. Колонии. Эмиграция.

4. Международные отношения производства. Международное разделение труда. Международный обмен. Экспорт и импорт. Обменные курсы.

5. Мировой рынок и кризисы [14].

Тот же план, в более простой форме, был повторен в Предисловии (опубликованном в 1859 году) к «Критике политической экономии»: капитал, земельная собственность, наемный труд; государство, внешняя торговля, мировой рынок [15].

Сохранившиеся рукописи (написанные в течение полугода с октября 1857 по март 1858 года) стали известны как Grundrisse по первому слову их немецкого названия Grundrisse der Kritik der politischen Ökonomie («Очерки критики политической экономии») [16]. Они не охватывают в равной степени все разделы вышеприведенного оглавления. Очевидно, что по большей части они представляют собой черновик первого раздела работы. Вся работа состоит из двух частей: первой, посвященной деньгам, и второй, гораздо более длинной, посвященной капиталу; последняя состоит из трех разделов, посвященных производству капитала, обращению и превращению прибавочной стоимости в прибыль. Однако эти экономические рассуждения переплетаются с обширными отступлениями на такие темы, как человек и общество, природа труда, влияние автоматизации на общество, проблемы увеличения досуга и отмены разделения труда, природа отчуждения на высших стадиях капиталистического общества, революционный характер капитализма и присущая ему универсальность и т. д. Именно эти отступления придают Grundrisse первостепенное значение, показывая, что это черновой набросок для работы огромного масштаба; то, что Маркс позже представил миру в «Капитале», охватывает лишь часть того, что было намечено в Grundrisse. Разделы, посвященные таким темам, как внешняя торговля и мировой рынок, показывают, что Марксу удалось в определенной степени набросать основные темы остальных пяти книг его «Экономики». По словам самого Маркса: «В рукописи (которая в печатном виде составила бы толстую книгу) все перевернуто, и многое предназначено для последующих частей» [17].

Как и практически все основные работы Маркса, Grundrisse начинается с критики чужих идей: очевидно, ему было легче выработать свои взгляды, нападая на чужие. Так, первые несколько страниц содержат критику экономистов-реформаторов Кэри и Бастиа, блестяще изображенных как воплощение пороков (и добродетелей) «янки» середины XIX века и учеников Прудона. Примерно через десять страниц обсуждение теорий Кэри и Бастиа прекратилось; Маркс едко заметил: «Более заниматься этой чепухой невозможно» [18]. Отточив полемические способности нападками на второстепенных теоретиков, он продолжил прокладывать собственный путь. Беспорядочный характер этих рукописных заметок, разнообразие обсуждаемых тем и колоссальная компрессия стиля – все это затрудняет составление удовлетворительного краткого отчета об их содержании и делает практически невозможным пересказ. Grundrisse – это огромная неизведанная местность: пока исследователей мало, и даже они проникли лишь на периферию. Однако некоторые вещи бросаются в глаза уже с первого взгляда.

Прежде всего, и в мыслях, и в стиле прослеживается преемственность с «Рукописями 1844 года», что особенно заметно по влиянию Гегеля на обе работы. Понятия отчуждения, овеществления, присвоения, диалектического отношения человека к природе и его родовой или социальной природы – все они повторяются в Grundrisse. В начале этих рукописей 1858 года Маркс предлагает следующие комментарии к экономическим идеям своего времени, комментарии, полностью повторяющие его замечания об «овеществлении» денег в 1844 году: «Сами экономисты говорят, что люди оказывают предмету (деньгам) доверие, которое они не оказали бы друг другу как личности. Деньги могут обладать социальным свойством только потому, что индивиды отчуждают собственные социальные отношения, воплощая их в вещи» [19]. Или позже, и в более общем виде:

«Но если капитал, таким образом, выступает в качестве продукта труда, то продукт труда выступает в качестве капитала – уже не как простой продукт и не как пригодный к обмену товар, а как капитал, как овеществленный труд, осуществляющий господство над живым трудом, распоряжение им. В качестве продукта труда выступает также и то обстоятельство, что продукт труда выступает как чужая собственность, обладающая самостоятельно противостоящим живому труду способом существования, а также как для-себя-сущая стоимость; что продукт труда, овеществленный труд самим живым трудом наделен собственной душой и утверждает себя в противовес живому труду как чуждая сила. Если рассматривать эту чуждую силу с точки зрения труда, то получается, что она действует в процессе производства таким образом, что труд одновременно отталкивает от себя как чужую реальность собственное осуществление в своих объективных условиях и поэтому полагает самого себя как лишенную субстанции, всего лишь неимущую рабочую силу в противоположность этой отчужденной от труда реальности, принадлежащей не труду, а другим; что труд свою действительность полагает не как бытие-для-себя, а как всего лишь бытие-для-другого, а потому и как всего лишь инобытие, или как бытие иного против самого себя»[115] [20].

В этом отношении наиболее яркий отрывок Grundrisse – план задумываемой Марксом «Экономики», создаваемой на языке, который вытекал непосредственно из «Логики» Гегеля [21]. Однако есть и поразительное различие. В 1844 году Маркс читал некоторых классических экономистов, но еще не интегрировал эти знания в свою критику Гегеля. В результате «Рукописи 1844 года» (иначе известные как «Парижские рукописи») распадаются на две отдельные части, о чем свидетельствует название, данное им их первыми редакторами: «Экономические и философские рукописи». К 1857–1858 годам Маркс усвоил и Рикардо, и Гегеля (в Grundrisse, что интересно, нет ни одной ссылки на Фейербаха), и он был в состоянии сделать собственный синтез. По словам Лассаля, он был «Гегелевым экономистом и Рикардовым социалистом» [22]. Гораздо более богатое содержание экономической истории означает, что Grundrisse, продолжая темы «Рукописей 1844 года», рассматривает их существенно более сложным образом, чем было возможно до того, как Маркс достиг синтеза своих идей в области философии и экономики. Таким образом, воспринимать «Рукописи 1844 года» как главное произведение Маркса – как это делали многие толкователи – значит преувеличивать их значение.

Что касается экономики, то Grundrisse содержит первую разработку зрелой теории Маркса. Здесь произошли два ключевых сдвига в акцентах. Во-первых, вместо анализа рыночных механизмов обмена (как это было в 1844 году) он теперь начал с рассмотрения производства. Во-вторых, он начал утверждать, что рабочий продает не свой труд, а свою рабочую силу. Именно сочетание этих двух взглядов привело к появлению идеи о прибавочной стоимости. Ведь, по мнению Маркса, прибавочная стоимость создавалась не в результате обмена, а благодаря тому, что развитие средств производства при капитализме позволило капиталисту пользоваться потребительной стоимостью рабочей силы и производить с ее помощью продукты, значительно превышающие простую меновую стоимость рабочей силы, которая составляла не более того, что было минимально необходимо для существования рабочего. По сути, практически все элементы экономической теории Маркса были разработаны в Grundrisse. Однако, поскольку эти элементы будут более подробно описаны в «Капитале», Grundrisse более интересен теми вопросами, которые потом уже не были затронуты в его главном труде.

Обсуждение этих вопросов велось вокруг стержневой темы отчуждения человека в капиталистическом обществе и возможности создания неотчужденного – коммунистического – общества. Новым в марксовской картине отчуждения в Grundrisse было то, что она пыталась прочно укорениться в истории. Капитал, будучи очевидной «отчуждающей» силой, выполнял и весьма позитивную функцию. За короткое время он чрезвычайно развил производительные силы, заменил естественные потребности исторически созданными и породил мировой рынок. После ограничений прошлого капитал стал поворотным пунктом к несметным богатствам будущего:

«Та степень и та универсальность развития потенций [der Vermögen], при которых становится возможной эта индивидуальность, имеют своей предпосылкой как раз производство на основе меновых стоимостей, которые вместе с всеобщим отчуждением [Entfremdung] индивида от себя и от других впервые создают также всеобщность и всесторонность его отношений и способностей. На более ранних ступенях развития отдельный индивид выступает более полным именно потому, что он еще не выработал всю полноту своих отношений и не противопоставил их себе в качестве независимых от него общественных сил и отношений. Так же как смешно тосковать по этой первоначальной полноте индивида, так же смешно верить в необходимость остановиться на нынешней полной опустошенности. Выше противоположности по отношению к этому романтическому взгляду буржуазный взгляд никогда не поднимался, и потому этот романтический взгляд, как правомерная противоположность, будет сопровождать буржуазный взгляд вплоть до его блаженной кончины»[116] [23].

Идеи, порожденные капитализмом, были столь же преходящи, как и сам капитализм: здесь Маркс сформулировал свою самую краткую критику «классических» либеральных принципов. Указывая на то, что свободная конкуренция в конечном итоге должна была помешать развитию капитализма – какой бы необходимой она ни была на начальном этапе, Маркс указывал на «абсурдность рассмотрения свободной конкуренции как конечной ступени развития человеческой свободы <…> Развитие свободной конкуренции – единственный рациональный ответ на ее обожествление пророками среднего класса или на ее осуждение социалистами. Если говорят, что в рамках свободной конкуренции индивиды, следуя своим чистым эгоистическим интересам, реализуют социальный или, скорее, общий интерес, это означает лишь то, что они оказывают давление друг на друга в условиях капиталистического производства и что столкновение между ними может вновь породить лишь те условия, в которых происходило их взаимодействие. Более того, как только исчезает иллюзия, будто конкуренция есть мнимая абсолютная форма свободной индивидуальности, получается, что условия конкуренции, то есть производство, основанное на капитале, уже ощущаются и мыслятся как преграда <…> Утверждение, в согласии с которым свободная конкуренция есть конечная форма развития производительных сил, а значит, и человеческой свободы, означает лишь то, что господство среднего класса является концом мировой истории – разумеется, весьма приятная мысль для выскочки-однодневки» [24].

Ключом к пониманию амбивалентной природы капитализма и тех возможностей, которые он содержит для неотчуждаемого общества, было понятие времени. «Вся экономика, – пишет Маркс, – в конечном счете может быть сведена к экономике времени» [25]. Прибыль капитализма строилась на создании прибавочного рабочего времени, но при этом богатство капитализма освобождало человека от ручного труда и давало ему все больший доступ к свободному времени. Капитал сам по себе был «постоянной революцией»: «Соответственно этой своей тенденции капитал преодолевает национальную ограниченность и национальные предрассудки, обожествление природы, традиционное, самодовольно замкнутое в определенных границах удовлетворение существующих потребностей и воспроизводство старого образа жизни. Капитал разрушителен по отношению ко всему этому, он постоянно все это революционизирует, сокрушает все преграды, которые тормозят развитие производительных сил, расширение потребностей, многообразие производства, эксплуатацию природных и духовных сил и обмен ими»[117] [26].

Но, по мнению Маркса, именно эти характеристики капитализма влекли за собой его распад. Его богатство основывалось на внедрении машин, за которым последовала автоматизация (прозорливость Маркса здесь просто поразительна); а это, в свою очередь, привело к постоянно растущему противоречию между уменьшением роли труда в производстве общественного богатства и необходимостью для капитала присваивать прибавочный труд. Таким образом, капитал был одновременно и чрезвычайно творческим, и чрезвычайно расточительным: «С одной стороны, он задействует все силы науки и природы, а также общественного сотрудничества и торговли, дабы создать богатство, которое относительно не зависит от затраченного рабочего времени. С другой стороны, он пытается измерить созданные таким образом огромные социальные силы в терминах рабочего времени и заключает их в узкие рамки, необходимые для сохранения уже созданной стоимости в качестве стоимости. Производительные силы и общественные отношения – две различные стороны развития социальной индивидуальности – предстают лишь как средство для капитала, и для него они являются лишь средством, позволяющим ему производить на своем стесненном основании. Но на самом деле они являются материальными условиями, которые разрушат это основание» [27].

Подобные выдержки достаточно ясно свидетельствуют о следующем: то, что кажется сугубо экономическими концепциями (например, трудовая теория стоимости), не является экономическими в том смысле, в каком их понимали бы, скажем, Кейнс или Шумпетер. Поэтому рассматривать Маркса как просто одного из экономистов – значит фальсифицировать и неверно понимать его намерения. Ведь, как провозгласил сам Маркс еще в 1844 году, экономика и этика неразрывно связаны друг с другом. На примере Grundrisse мы видим, что это так же верно для его поздних работ, как и для ранних.

С огромным ростом производительных сил, порожденных капитализмом, возникла, по мнению Маркса, опасность того, что силы, направляющие развитие человечества, будут полностью захвачены машинами, исключая человека: «Наука, таким образом, предстает в машине как нечто чуждое и внешнее по отношению к рабочему; живой труд подменяется овеществленным трудом, который действует независимо. Рабочий оказывается лишним в той мере, в какой его действия не определяются потребностями капитала» [28]. В эпоху автоматизации наука сама по себе может стать крупнейшим фактором, способствующим отчуждению: «Деятельность рабочего, ограниченная лишь абстракцией, со всех сторон определяется и регулируется движением машин, а не наоборот. Знание, которое обязывает неодушевленные части машины, благодаря их конструкции, работать соответствующим образом, как автомат, не существует в сознании рабочего, но действует на него через машину как чуждая сила, как сила самой машины» [29]. Однако такое расширение производительных сил не обязательно влечет за собой отчуждение индивида: оно дало возможность обществу стать состоящим из «общественных» индивидов – существ, очень похожих на «всесторонних» индивидов, о которых говорится в «Рукописях 1844 года». Именно так Маркс описывает переход от индивидуального к общественному производству:

«Производство, основанное на меновой стоимости, распадается, и непосредственный материальный производственный процесс лишается своей обедненной, антагонистической формы. Индивиды получают возможность свободного развития. Речь уже не идет о том, чтобы свести необходимое обществу время труда к минимуму. Противоположностью этого сокращения является то, что все члены общества могут углублять свои художественные, научные и т. д. знания и умения благодаря свободному времени, которое теперь доступно всем <…>

Буржуазные экономисты настолько увязли в своих традиционных представлениях об историческом развитии общества, что необходимость опредмечивания общественных сил труда кажется им неотделимой от необходимости их отчуждения по отношению к живому труду» [30].

Примечательно, что здесь (как и во всем Grundrisse) нет никаких намеков на активного субъекта этой трансформации, а именно на революционную деятельность пролетариата. «Общественный индивид» – понятие, к которому Маркс до назойливости часто обращается в Grundrisse, – является стержневым в его представлении об Утопии; тысячелетнее напряжение здесь не менее очевидно, чем в отрывке из «Рукописей 1844 года», описывающем коммунизм как «разрешение тайны истории». Всеобщность, присущая капиталу, пишет Маркс, закладывает:

«…основу производительных сил – богатства в целом, – чьи силы и склонности имеют общий характер, и в то же время всеобщую коммерцию, а значит, и мировую торговлю. Основа как возможность универсального развития индивидов; реальное развитие индивидов из этой основы как постоянное упразднение каждого ограничения, рассматриваемого как ограничение, а не как священная граница.

Универсальность индивида не как мыслимая или воображаемая, а как универсальность его реальных и идеальных отношений. Человек, таким образом, становится способным понять свою историю как процесс, а природу (включая и практический контроль над ней) – как собственное реальное тело. Сам процесс развития устанавливается и понимается как необходимое условие. Но необходимо также и прежде всего, чтобы полное развитие производительных сил стало условием производства, а не чтобы определенные условия производства были установлены как граница, за которой производительные силы не могут развиваться» [31].

Маркс очень редко обсуждал форму будущего коммунистического общества: с его точки зрения, это было достаточно разумно – ведь таким образом он мог бы навлечь на себя обвинения в «идеализме», в проталкивании идей, не имеющих под собой реальной основы. Но некоторые отрывки из Grundrisse дают даже лучшее представление о том, что лежало в основе видения Маркса, чем известные изложения в «Манифесте коммунистической партии» и «Критике Готской программы» (Kritik des Gothaer Programms). Одним из важнейших факторов было, конечно, время: ведь развитие «общественного» индивида зависело прежде всего от свободного времени, которым он располагал. В идеале будущего общества Маркса время имело огромное значение: «Если предположить наличие коллективного производства, определение времени, естественно, сохраняет существенное значение. Чем меньше времени требуется обществу на производство пшеницы, скота и т. д., тем больше времени оно выигрывает для другого производства, материального или духовного. Как для отдельного индивида, так и для общества всесторонность его развития, его потребления и его деятельности зависит от сбережения времени»[118] [32]. Только благодаря широкому использованию машин это свободное время стало возможным. Если в прошлом машины были фактором, враждебным рабочему, то в будущем их функция может быть радикально изменена:

«Не требуется особой проницательности, чтобы понять, что, начиная, например, со свободного труда или наемного труда, возникшего после отмены рабства, машины могут развиваться только в оппозиции к живому труду, как враждебная сила и чужая собственность, то есть они должны, как капитал, противостоять рабочему.

Не труднее увидеть, что машины не перестают быть участниками общественного производства, как только они становятся, например, собственностью рабочих. Но в первом случае их средство распределения (тот факт, что они не принадлежат рабочим) само по себе является условием средства производства, основанного на наемном труде. Во втором случае измененные средства распределения будут вытекать из измененного нового базиса производства, возникающего в ходе исторического процесса» [33].

Маркс отвергал взгляд Адама Смита на труд как на неизбежное принуждение. Он также не разделял идею Фурье о том, что труд может стать своего рода игрой. По мнению Маркса, точка зрения Смита справедлива для труда, «который еще не породил субъективных и объективных условий, которые бы были благоприятны для индивидуального самораскрытия. Это не значит, что труд можно превратить в шутку или развлечение, как наивно высказался Фурье. Действительно свободный труд, например сочинение музыки, в то же время чертовски серьезен и требует величайших усилий. Труд, связанный с материальным производством, может иметь такой характер только в том случае, если (1) он носит общественный характер, (2) он имеет научный характер и в то же время является всеобщим трудом, то есть если он становится деятельностью субъекта, управляющего всеми силами природы в процессе производства» [34]. Маркс предвидел время, когда производство будет зависеть не от количества затраченного труда, а от общего уровня развития науки и техники, когда богатство будет измеряться ростом производства, совершенно непропорциональным затраченному труду, и когда «человек будет выступать в роли управляющего процессом производства». Тогда произойдет подлинная эмансипация человечества:

«При такой переориентации основой производства и богатства становится не непосредственный труд рабочего и не время, которое он работает, а присвоение его общей производительной силы, понимание природы и овладение ею как особой силой; одним словом, развитие социальной личности.

Кража чужого рабочего времени, от которой сегодня зависит богатство, кажется жалкой основой по сравнению с тем новым развитым фундаментом, который заложила сама тяжелая промышленность.

Как только труд в его непосредственной форме перестает быть основным источником богатства, время труда перестает и должно перестать быть стандартом его измерения, а значит, меновая стоимость должна перестать быть измерением потребительной стоимости. Прибавочный труд масс перестал быть условием обогащения в целом; точно так же, как нетрудовая деятельность немногих перестала быть условием развития способностей человеческого разума в целом» [35].

Эти выдержки, очевидно, не могут дать полного представления о содержании Grundrisse; но они дают ясное впечатление о самой богатой мысли Маркса. По крайней мере, характер видения, вдохновлявшего Маркса, прослеживается: общинное производство, в котором качество труда определяет его стоимость; исчезновение денег вместе с меновой стоимостью; увеличение свободного времени, предоставляющего возможности для универсального развития личности. Grundrisse примечательна не только как важнейший элемент для понимания и интерпретации мысли Маркса. Современная актуальность взглядов Маркса на амбивалентную природу технологии достаточно очевидна.

Таким образом, мысль Маркса лучше всего рассматривать как продолжающееся размышление над стержневыми темами, впервые затронутыми в 1844 году, и кульминацией этого процесса стали его работы 1857–1858 годов. Преемственность между «Рукописями» и Grundrisse очевидна. В переписке Маркс сам писал об этой работе как о результате 15 лет исследований, «лучшем периоде моей жизни» [36] (это письмо было написано в ноябре 1858 года, ровно через 15 лет после прибытия Маркса в Париж в ноябре 1843 года). В 1859 году он также отметил: «Весь материал лежит передо мной в виде монографий, которые были написаны в разные периоды, для прояснения собственных мыслей, а не для издания, и последовательное развитие которых в соответствии с указанным планом будет зависеть от внешних обстоятельств» [37]. Это может относиться только к «Парижским рукописям» 1844 года и лондонским тетрадям 1850–1852 годов. Маркс постоянно использовал и одновременно пересматривал материалы более раннего периода («Капитал», например, был написан с использованием записных книжек 1843–1845 годов).

Начало главы Grundrisse о капитале почти слово в слово повторяет фрагменты «Рукописей» о человеческих потребностях, человеке как роде, индивиде как социальном существе, идее природы как (в некотором смысле) тела человека, параллели между религиозным отчуждением и экономическим отчуждением и т. д. Эти два произведения также объединяет утопический и почти тысячелетний настрой. Один момент особенно подчеркивает эту преемственность: Grundrisse – в той же мере гегельянская работа, что и «Рукописи 1844 года». Иногда говорят, что это было поверхностное гегельянство, и в оправдание часто цитируют письмо Маркса Энгельсу в январе 1858 года: «В этом методе мне очень помогло то, что я совершенно случайно пролистал “Логику” Гегеля – Фрейлиграт нашел несколько томов, принадлежавших первоначально Бакунину, и прислал мне их в подарок» [38]. Чтение Марксом Гегеля могло быть случайным; но влияние Гегеля на него, несомненно, было глубоким. Некоторые из наиболее гегельянских частей Grundrisse – и особенно оглавление части о капитале – были написаны до получения подарка Фрейлиграта. В примечании к Grundrisse Маркс сам написал в ноябре 1857 года: «Позже, прежде чем перейти к другой проблеме, необходимо исправить идеалистическую манеру этого анализа» [39]. Более того, заканчивая Grundrisse, он написал Лассалю, что диалектика Гегеля, «без сомнения, последнее слово во всей философии», но именно поэтому «необходимо освободить ее от той мистической стороны, которую она имеет у Гегеля» [40]. Иногда проводится оправданная параллель между возобновлением интереса Маркса к Гегелю и прочтением Гегеля Лениным, которое предшествовало написанию таких работ, как «Империализм как высшая стадия капитализма» и «Государство и революция». В качестве еще одного примера преемственности мысли Маркса можно привести термин «отчуждение» (который встречается в «Капитале» гораздо чаще, чем кажется некоторым авторам). В Grundrisse это понятие занимает центральное место в большинстве наиболее важных пассажей.

Маркс никогда не отрекался ни от одной из своих работ. Конечно, он не лукавил, когда писал о своем смущении при перечитывании «Святого семейства». Но это было закономерно. «Само собой разумеется, – заметил он в 1846 году, – что ни один автор, если он продолжает свои изыскания, не будет продолжать писать то же самое, что написал полгода назад» [41]. И снова в 1862 году он заметил: «Я нахожу неудовлетворительной работу, написанную за четыре недели до этого, и полностью переписываю ее» [42]. Он заявил, что даже «Манифест коммунистической партии» со временем нуждался в правке. Тем не менее, например, в 1851 году он был готов переиздать очерки, написанные еще в Rheinische Zeitung в 1842 году. Его интеллектуальное развитие было процессом «прояснения собственных идей» (по его выражению) [43], который нельзя ни разделить на периоды, ни рассматривать как нечто монолитное.

К концу февраля 1858 года всплеск творческих усилий Маркса закончился, и он столкнулся с более сложной (для него) проблемой: как привести 800 рукописных страниц в пригодный для публикации вид. Лассаль предложил выступить в качестве литературного агента Маркса в Берлине. Маркс предложил издать свои работы в нескольких небольших томах, мотивируя тем, что у него нет ни времени, ни средств, чтобы обработать весь свой материал, что таким образом он охватит более широкую аудиторию и что ему будет легче найти издателя. В то же время он сообщил Лассалю о том, на какой стадии находится работа над предложенной им «Экономикой», которую он назвал «критикой экономических категорий или, если хотите, критическим описанием системы буржуазной экономики» [44]. Три недели спустя он сообщил Лассалю, что готов отказаться от гонорара за первую часть, если это облегчит поиск издателя. Первая часть, продолжал он, должна быть «относительным целым» и содержать такие разделы, как «1. Стоимость, 2. Деньги, 3. Капитал (производственный процесс капитала; процесс обращения капитала; единство капитала и прибыли, процента)». Эта часть будет посвящена, в частности, противоречиям между правильной трактовкой стоимости Рикардо и его теорией прибыли, противоречиям, которые экономисты при ближайшем рассмотрении сочтут «совершенно нечистым делом» [45].

К концу марта 1858 года Лассаль нашел издателя, Франца Данкера, готового платить Марксу гонорар, который, по словам Лассаля, был значительно лучше того, что получали берлинские профессора. Но, несмотря на обещание подготовить часть «примерно к концу мая» [46], Маркс мало продвинулся вперед: он послал Энгельсу длинный конспект разделов о стоимости и деньгах, но не смог закончить раздел о капитале, хотя это было «самое важное в этой первой части» [47]. Печень Маркса снова давала о себе знать, и Женни написала Энгельсу, что «его состояние значительно ухудшается из-за умственного напряжения и волнения, которые с подписанием договора с издателем, естественно, ежедневно усиливаются, так что для него попросту невозможно довести работу до конца» [48]. Он только начал работать и затем уехал в Манчестер на весь май. По возвращении он все еще просматривал свою рукопись, пытаясь решить, что в нее включить, но сочетание тревоги и физического недомогания не позволило ему ничего сделать в течение следующих двух месяцев.

Затруднение снова было финансового характера. Энгельс предполагал, что проблемы Маркса будут решены, едва только он поселится в доме на Хаверсток-Хилл, и поэтому был удивлен, когда Маркс написал, что переезд фактически ухудшил положение: «Я веду шаткое существование и нахожусь в доме, в который вложил свои небольшие средства и где невозможно перебиваться со дня на день, как на Дин-стрит; у меня нет никаких надежд, а расходы на семью растут… На самом деле я нахожусь в более плачевном положении, чем пять лет назад. Я думал, что в моей жизни уже было достаточно мерзости. Но нет. И хуже всего то, что этот кризис не временный» [49]. Энгельс гарантировал минимальную помощь в размере пяти фунтов стерлингов в месяц, а Маркс продолжал что-то получать от New York Daily Tribune, куда почти перестал писать из-за занятости Grundrisse. Он также регулярно продолжал работать над материалами для «Новой американской циклопедии», но, как правило, завышал гонорары и вскоре оказался в долгах у издателя. Его единственным средством спасения оставалось обращение в ломбард, с ожиданием кризиса в конце каждого квартала и страхом перед приближением зимы, когда нужно будет выкупать пальто и другую одежду. Но к июлю 1858 года его финансовые трудности сделались предельно серьезными. Он писал Энгельсу: «Положение теперь совершенно невыносимо… Я полностью лишен трудоспособности, отчасти потому, что теряю бóльшую часть времени на бесполезную беготню в попытках заработать деньги, а отчасти (возможно, в результате моего слабого физического состояния) потому, что моя способность к интеллектуальной концентрации подорвана домашними хлопотами. Нервы моей жены совсем испорчены нашим плачевными положением…» [50] Доктор пугал воспалением мозга и рекомендовал отправить Женни на море, но даже это не поможет, «если призрак неизбежной и окончательной катастрофы будет преследовать ее» [51]. Маркс обратился в кредитное общество, но получил там лишь счет на два фунта стерлингов за услуги. Он приложил тщательный список своих долгов, составленный Женни, которая вела дела с ломбардами, включая некоторые долги перед торговцами Сохо: «Теперь я вывел все на чистую воду и могу заверить вас, что это стоило мне немалых усилий. Но я должен иметь возможность поговорить хотя бы с одним человеком. Я не хотел бы, чтобы мой злейший враг пробирался сквозь трясину, в которой я сидел последние восемь недель, разъяренный еще и тем, что мой интеллект разрушен самой паршивой ситуацией и моя работоспособность полностью подорвана» [52]. На выручку снова пришел Энгельс, выдав аванс 60 фунтов, и к августу Маркс снова принялся за работу.

К середине сентября он мог сказать Энгельсу, что его рукопись двух частей будет готова «через две недели» [53]. В конце октября он отрывисто сообщил Энгельсу, что рукопись не будет готова «еще несколько недель». Настоящая причина этой задержки, объяснил он Лассалю в ноябре, заключалась в том, что «материал лежал передо мной; вопрос был только в форме. Но во всем, что я писал, я находил болезнь печени» [54]. Важно было, чтобы стиль был хорошим, поскольку этот труд представлял собой результат 15-летних исследований и «первые попытки научного изложения важного взгляда на социальные отношения» [55]. Однако к концу ноября Женни переписала рукопись, в которую Маркс добавил главу о товарах, отсутствовавшую в первоначальном плане, и расширил раздел о деньгах. К середине декабря рукопись была готова, но «дьявол меня побери, мог ли кто-нибудь еще быть готов так рано с такой паршивой печенью» [56]. К концу января рукопись была готова, но ее нельзя было отправить, «ибо у меня нет ни фартинга, чтобы купить марку» [57]. В предыдущем письме Маркса к Энгельсу описывалась шокирующая развязка всего этого дела: «Рукопись имеет длину около 12 типографских листов и – возьмите себя в руки… не содержит ничего о “Капитале”» [58]. Другими словами, Маркс отказался от идеи одновременной публикации второй части «Капитала», несмотря на то, что ранее говорил Лассалю, что «эта вторая часть должна появиться одновременно с первой. Того требует внутренняя логика, и от этого зависит общее воздействие» [59]. Даже когда рукопись была отправлена, беспокойству Маркса не было конца: он подозревал, что власти в Берлине конфисковали его посылку, и, когда через две недели Лассаль все еще не сообщил о ее прибытии, он «захворал от беспокойства» [60]. Когда же она все-таки прибыла, печать шла слишком медленно для Маркса: Данкеру потребовалось полтора месяца, чтобы подготовить гранки. Хуже того, через две недели после того, как Маркс отправил последние исправленные листы корректуры, прибыл нераспечатанный памфлет Лассаля, которому Данкер, очевидно, отдал предпочтение, и Маркс был вынужден заложить свое последнее добротное пальто, чтобы оплатить необходимые два шиллинга сверх почтового сбора.

В рукописи, которая в конце концов была опубликована в начале июня, наиболее ценной частью было предисловие, содержавшее самое краткое из когда-либо созданных Марксом изложение материалистической концепции истории. Маркс начал предисловие с изложения плана своей «Экономики» и своих достижений на тот момент. Затем последовал короткий фрагмент интеллектуальной автобиографии, в котором Маркс подчеркнул значимость журналистской работы в Rheinische Zeitung, давшей ему понимание важности «материальных интересов» и «экономических вопросов». Затем он удалился в свой кабинет, чтобы изучить политическую философию Гегеля: «Правовые отношения, равно как и формы государства, следует постигать не из самих себя и не из так называемого общего развития человеческого разума, а исходя из материальных условий жизни, совокупность которых Гегель, следуя примеру англичан и французов XVIII века, объединяет под названием “гражданское общество”, таким образом, анатомия гражданского общества должна происходить из политической экономии» [61].

Затем Маркс в знаменитом и часто цитируемом отрывке подвел итог «путеводной нити» своих последующих исследований в области политической экономии. Это резюме содержало четыре основных пункта:

1. Совокупность производственных отношений – способ организации людьми общественного производства, а также используемые ими орудия труда – составляет реальный базис общества, на котором возникает правовая и политическая надстройка и которому соответствуют определенные формы общественного сознания. Таким образом, способ производства людьми средств существования обусловливал всю их социальную, политическую и интеллектуальную жизнь.

2. На определенном этапе своей эволюции силы производства выходят за рамки производственных отношений и начинают действовать как путы. Такой этап открывает период социальной революции.

3. Эти производительные силы должны были максимально развиться в рамках существующих производственных отношений, прежде чем старый общественный порядок погибнет.

4. В качестве прогрессивных эпох в экономической формации общества можно выделить азиатский, античный, феодальный и современный буржуазный способы производства. Буржуазные отношения производства были последними, породившими разделенное общество, и с их окончанием завершилась предыстория человеческого общества.

Маркс добавил еще несколько биографических подробностей, описал свои взгляды как «результат добросовестных многолетних изысканий» [62] и закончил цитатой из Данте, направленной против любого интеллектуального компромисса.

Самое поразительное в самой «Критике политической экономии» – особенно после тревог и промедлений, сопровождавших ее написание, – это то, как мало в ней содержания. Почти половина книги состоит из критического изложения, с большим количеством цитат, предшествующих теоретических работ о стоимости и деньгах. Остальная часть состоит из двух разделов, первый из которых посвящен товарам, а второй – деньгам. Оба раздела были переписаны несколько лет спустя в первых трех главах «Капитала», причем первый раздел был расширен, а второй сокращен. Первый раздел был более важным, но оборвался после изложения нескольких основных положений. Маркс начал с определения товара как «средства существования в самом широком смысле этого слова» [63] и, цитируя Аристотеля, объяснил, что товар имеет как потребительную стоимость, так и меновую. Концепция потребительной стоимости была несложной, но возникала проблема, как сделать предметы эквивалентными друг другу в качестве меновой стоимости. Ключом к решению этой проблемы был труд: «Поскольку меновая стоимость товаров, по сути, есть не что иное, как взаимное отношение меновых стоимостей индивидов – трудов, сходных и универсальных, – не что иное, как материальное выражение определенной формы труда, то тавтология заключается в том, что труд есть единственный источник меновой стоимости и, следовательно, богатства, поскольку последнее состоит из меновых стоимостей» [64]. Маркс оставил без ответа (на данный момент) ключевой вопрос, который он сам сформулировал: «Каким образом производство, основанное на определении меновой стоимости только временем труда, приводит к тому, что меновая стоимость труда меньше меновой стоимости его продукта?» [65] Во втором разделе, посвященном деньгам, Маркс перешел к исследованию «особого товара, который <…> выступает как специально принятое выражение меновой стоимости всех других товаров, меновой стоимости товаров как особого исключительного товара» [66] – денег; второй раздел был посвящен изучению денег как меры стоимости и средства обращения, в нем были разделы о монетах, денежных знаках и драгоценных металлах. Маркс исследовал процесс превращения товаров в деньги для покупки других товаров, но ничего не сказал о капитале как таковом. В пространные разделы, посвященные истории теорий стоимости, денег и обращения, Маркс включил бóльшую часть материала, собранного им для третьего, «исторического» тома «Экономики» в начале 1850-х годов.

Учитывая крайне фрагментарный характер книги, неудивительно, что она была принята плохо. Либкнехт заявил, что никогда прежде не был так разочарован книгой, и даже Энгельс сказал Марксу, что конспект, который он ему дал, был «очень абстрактным рефератом» [67]. Предисловие было перепечатано в Das Volk, малотиражной газете для немецких рабочих в Англии, которую Маркс поддерживал на собственные деньги, и в газете также была опубликована рецензия Энгельса, основные положения которой продиктованы Марксом. Эти две статьи были перепечатаны в нескольких американских газетах, но это вряд ли оправдывало эйфорическое заявление Маркса Лассалю, что «первая часть была тщательно проанализирована всей немецкой прессой от Нью-Йорка до Нового Орлеана» [68]. В самой Германии, однако, Маркс признался, что «ожидал нападок или критики, чего угодно, но не полного игнорирования» [69]. А Женни говорила о «тихих, давно питаемых надеждах на книгу Карла, которые все были разрушены немецким заговором молчания» [70]. Маркс также питал надежды на английский перевод, который, как он думал, мог бы совершить переворот, если бы книга хорошо пошла в Берлине. Он написал Дане для американского издания и вступил в переговоры с английским издателем, но из этого ничего не вышло – по мнению Маркса, из-за позднего появления немецкого издания.

II. «Господин Фогт»

Сразу же после отправки рукописи первой части Маркс приступил к работе над главой о капитале. Данкер заявил, что поддерживает издание, но весь проект был поглощен масштабами ссоры Маркса с Карлом Фогтом[119] [71]. Эта ссора, занимавшая Маркса в течение полутора лет, – яркий пример как способности Маркса затрачивать огромные усилия на решение, в сущности, пустяковых вопросов, так и его таланта злопыхателя. Фогт был лидером левого крыла во Франкфуртском собрании – хотя и не настолько левого, чтобы избежать нападок со стороны Neue Rheinische Zeitung, – и после роспуска собрания эмигрировал в Швейцарию, где преподавал географию в Бернском университете. Он являлся автором нескольких работ, исповедующих грубый материализм, и депутатом швейцарского парламента. После начала франко-австрийской войны, которая была организована Бонапартом и Кавуром, чтобы ослабить контроль Австрии над Северной Италией, Фогт организовал в Швейцарии газету, основная редакционная линия которой заключалась в том, что Германия выиграет от поражения Австрии и должна поддержать Бонапарта. В начале мая 1859 года Маркс выступил на собрании последователей Уркхарта с протестом против предполагаемой русской угрозы, вызванной войной. На трибуне также находился Карл Блинд, который сообщил Марксу, что Фогт получает субсидии от Бонапарта, что он пытался подкупить печатников в Германии и Лондоне и тайно сговорился с Жеромом Бонапартом, чтобы добиться утверждения брата государя на венгерском троне.

Маркс передал эти обвинения Эларду Бискампу, редактору Das Volk, который немедленно напечатал их и даже послал экземпляр Фогту. Das Volk являлся преемником небольшой газеты, редактируемой Эдгаром Бауэром от имени Немецкой рабочей образовательной ассоциации; она распалась, когда Кинкель предложил ее издателю более выгодный контракт на издание собственной газеты. На просьбу Ассоциации выступить в роли посредника Маркс сообщил Энгельсу, что он ответил, что «никто, кроме нас самих, не даровал нам нашего положения как представителей пролетарской партии; но это положение было подкреплено исключительной и всеобщей ненавистью к нам со стороны всех фракций и партий старого мира» [72]. Но, несмотря на свое решение десять лет назад не иметь больше ничего общего с Ассоциацией, Маркс позволил уговорить себя поддержать газету, отчасти из сострадания к честному, но некомпетентному Бискампу, отчасти из желания добраться до Кинкеля. Поначалу он отказывался вносить прямые пожертвования в любую газету, которую не редактировал, но затем стал принимать в ней все большее участие, потратил много времени и сил на организацию поддержки газеты и, когда та окончательно развалилась спустя чуть более трех месяцев, был вынужден сам оплатить неоплаченный счет типографии, чтобы избежать скандала [73].

Таким образом, Фогту не составило труда определить Маркса как источник нападок на него и ответить на них в собственной газете. На том дело бы и закончилось, если бы Либкнехт не обнаружил гранки анонимного памфлета, повторяющего обвинения против Фогта, который печатался на том же прессе, что и Das Volk, и, по словам наборщика, был передан Блиндом, чей почерк, как он утверждал, узнал в корректурных правках. Либкнехт отправил экземпляр в Augsburger Allgemeine Zeitung, одну из ведущих консервативных газет, корреспондентом которой он был в Лондоне. После публикации Фогт подал в суд на Augsburger, который обратился к Либкнехту, тот – к Марксу, а тот – к Блинду. Последний, однако, отказался признать авторство памфлета. Дело Фогта против Augsburger было прекращено по юридической формальности, хотя тот факт, что защита не смогла обосновать обвинение, стал для него моральной победой. Победа была закреплена публикацией в Augsburger заявления Блинда, в котором он отрицал свое авторство памфлета и подкреплял свои слова показаниями печатника и наборщика, которых подговорил. Марксу удалось получить от наборщика показания под присягой, что памфлет действительно был написан почерком Блинда, и пригрозить Блинду судебным преследованием. В результате в газете Daily Telegraph[120] появилось заявление, что автором памфлета был друг семьи Блинда по фамилии Шайбле, и, по крайней мере, Маркс был оправдан.

На том дело могло бы и закончиться, если бы Фогт не выпустил книгу под названием «Мой иск против Allgemeine Zeitung». В нее вошли все материалы и документы судебного процесса, а также комментарии, в которых Маркс клеймился как фальсификатор и шантажист, живший за счет пожертвований пролетариата и питавший уважение только к чистокровным аристократам, таким как его шурин Фердинанд фон Вестфален. Книга была полностью распродана первым тиражом 3000 экземпляров и сразу же вышла вторым изданием. Берлинская National Zeitung[121] опубликовала две длинные передовые статьи, основанные на утверждениях Фогта, появление которых в Лондоне в конце января 1860 года повергло Маркса в панику. Он пытался скрыть эту новость от Женни, но она, конечно, узнала и была «поистине раздавлена» [74]. Маркс также жестоко поссорился с Фрейлигратом, отношения с которым становились все более напряженными: Фрейлиграт отказался прислушаться к его увещеванию и не участвовать в Шиллеровском фестивале, организованном Кинкелем в ноябре 1859 года; он резко отмежевался от Das Volk, когда Либкнехт ошибочно заявил, что он был одним из коллаборационистов. Гнев Маркса вскипел, когда ему сообщили – опять же ошибочно, – что в книге Фогта были напечатаны письма Фрейлиграта, свидетельствующие о его близости с Фогтом. Когда Маркс понял, насколько он заблуждался, то написал Фрейлиграту одно из своих самых обаятельных писем. Он утверждал, что его борьба с Фогтом была «решающей для исторического обоснования партии и ее последующего положения в Германии», и продолжал:

«Я откровенно говорю вам, что не могу решиться на то, чтобы из-за неуместных недоразумений потерять одного из немногих людей, которого полюбил как друга в самом высоком смысле этого слова. Если в чем-то виноват перед вами, я готов искупить свою вину. Nihil humani a me alienum puto[122]…

Мы оба знаем, что каждый из нас по-своему, отбросив все частные интересы и руководствуясь самыми чистыми побуждениями, в течение многих лет держал над головами обывателей знамя класса более трудового и более несчастного, и я считал бы мелким преступлением против истории, если бы мы расстались из-за пустяков, которые можно объяснить как недоразумения» [75].

Фрейлиграт принял объяснения Маркса, но ответил: «Моя натура, как и натура любого поэта, нуждается в свободе. Партия – это тоже клетка, и легче петь вне ее, даже для партии, чем внутри ее» [76]. Маркс был доволен ответом Фрейлиграта: «Ваше письмо меня очень обрадовало, потому что я дарю свою дружбу лишь очень немногим людям, но и тогда я крепко за нее держусь. Мои друзья 1844 года все те же». Но он считал, что толкование партии Фрейлигратом было слишком узким: «После того как Союз был распущен в ноябре 1852 года по моему предложению, я больше не принадлежал ни к какому обществу, ни к тайному, ни к публичному, и не принадлежу; таким образом, партия в этом совершенно эфемерном смысле перестала существовать для меня восемь лет назад <…> Стало быть, я ничего не знаю о партии в смысле вашего письма с 1852 года. Если вы – поэт, то я – критик, и с меня более чем достаточно опыта 1849–1852 годов. Союз <…> как и сотни других обществ, был лишь эпизодом в истории партии, которая повсеместно спонтанно вырастает из почвы современного общества» [77]. Таким образом, Маркс и Фрейлиграт восстановили свою дружбу, но так же близки, как прежде, не стали, и Женни прервала все контакты между семьями, оказавшись, по признанию Маркса, «крайне деятельной» [78].

Тем временем Маркс начал безуспешные судебные преследования National Zeitung в Берлине и Daily Teleghraph в Лондоне, которые были отклонены за недостатком доказательств, и начал собирать материал для опровержения Фогта. Нападки Фогта, считал Маркс, серьезны, и на них требовался серьезный ответ, который Маркс также рассматривал как месть за Кёльнский процесс 1852 года. В марте он отправился в Манчестер на полтора месяца, чтобы проверить архивы Союза коммунистов, хранившиеся у Энгельса, поскольку Фогт взбудоражил все «туманные сплетни о беженцах» [79]. Он заставил людей давать показания под присягой направо и налево, отправил не менее 50 писем (одно только письмо его адвокату в Берлин занимает 20 печатных страниц) и вступил в «тайную и конфиденциальную» [80] переписку с Daily Telegraph, пытаясь заставить их дать опровержение. Он начал работу над книгой в августе, но закончил ее только в середине ноября; и Женни, и Энгельс не одобряли эту задержку и считали подход Маркса слишком тщательным. Найти издателя в Германии оказалось невозможно, и – несмотря на предупреждения Энгельса – Маркс остановил свой выбор на лондонском издателе, для которого книга Маркса стала первым коммерческим предприятием; Маркс даже оптимистично уговорил его согласиться разделить прибыль. С учетом расходов на судебные тяжбы, сбор материала и печать Маркс обнаружил, что потратил около 100 фунтов стерлингов, и Энгельсу и Лассалю пришлось внести значительный вклад.

Маркс долго не мог определиться с названием: он сам, при поддержке Женни, отдал предпочтение «Дада-Фогт», очевидно, на том основании, что оно «озадачит обывателей» [81], но Энгельс убедил его остановиться на более простом «Господин Фогт» (Herr Vogt). Книга была очень длинной и охарактеризована самим Марксом как «смесь насмешек и презрения» [82]. Фогт, изображенный как перерождение сэра Джона Фальстафа, преследовался на протяжении 200 тесно напечатанных страниц, стиль которых был настолько аллюзивным, что Энгельс рекомендовал делать резюме после каждой главы, «чтобы ясно представить общее впечатление филистерам» [83]. Маркс исполнил это в своей самой язвительной манере: «Через искусно скрытую сеть труб все отхожие места Лондона спускают физические нечистоты в Темзу. Точно так же мировая столица спускает все свои социальные нечистоты через систему гусиных перьев в одну большую бумажную центральную клоаку – Daily Telegraph. Либих справедливо указывает на бессмысленное расточительство, которое лишает воды Темзы их чистоты и Англию ее навоза. Но Леви, собственник бумажной центральной клоаки, знает не только химию, но и алхимию. Превратив социальные нечистоты Лондона в газетные статьи, он превращает затем газетные статьи в медь и, наконец, медь в золото. На воротах, ведущих к центральной бумажной клоаке, написаны di colore oscuro [черным цветом] слова: “Hic <…> quisquam faxit oletum!”, или, как образно перевел это Байрон: “Остановись, путник, и помочись”»[123] [84].

Маркс читал Женни отрывки вслух, и она находила их весьма забавными. Энгельс считал эту книгу лучшей, чем «Восемнадцатое брюмера», а Лассаль назвал ее «шедевром во всех отношениях». Однако было продано мало экземпляров, и последующие поколения не разделяли вкуса к язвительности, столь характерного для полемики середины Викторианской эпохи. Разочарование от неудачи книги усилилось, когда издатель обанкротился, и все расходы на печать легли на плечи Маркса. Десять лет спустя, после отречения Наполеона III от престола, в трагикомедию был внесен последний штрих: временное правительство Франции 1870 года опубликовало найденные в Тюильри бумаги, доказывающие, почти без сомнения, что Фогт действительно получал субсидии от Наполеона и что Маркс, в который раз за свою карьеру полемиста, был полностью оправдан.

III. Маркс и Лассаль

В начале 1860-х годов в отношениях Маркса с рабочим классом в Германии преобладали его отношения с Лассалем, типичные с точки зрения двойственности, характерной для всех личных отношений Маркса. Сын еврейского портного-самоучки, на семь лет моложе Маркса, Лассаль сблизился с ним во время беспорядков 1848 года. На протяжении 1850-х годов Лассаль был чрезвычайно любезен с Марксом: он предложил собрать подписку на публикацию «Экономики» Маркса, а также устроил его на работу в качестве лондонского корреспондента Neue Oder Zeitung. Но Маркс был не из тех, кто ценит одолжения, и с готовностью выслушал серию обвинений против Лассаля, выдвинутых неким Леви, самозваным представителем дюссельдорфских рабочих, который еще в конце 1853 года пытался убедить Маркса в неизбежности революции в Рейнской области и нанес ему второй визит в 1856 году. По мнению Леви, Лассаль использовал рабочее движение только для своих личных дел; он скомпрометировал себя с либералами, предал рабочих и растрачивал средства друзей. Энгельс даже охотнее, чем Маркс, согласился с этими обвинениями (хотя они не были подкреплены ни малейшими доказательствами) и рекомендовал разорвать отношения, заявив о Лассале, что «его желание пробиться в вежливое общество, parvenir[124], навести лоск, хотя бы для видимости, на грязного бреславского еврея со всеми видами помады и жирной краски, всегда было отвратительным» [85]. В дальнейшем Маркс отказывался отвечать на письма Лассаля и дал ему «короткий и холодный» ответ только тогда, когда Лассаль предложил ему писать статьи для Wiener Presse, редактором которой был двоюродный брат Лассаля. Маркс также искал издателя для своей «Экономики», и Лассаль снова выступил в качестве очень компетентного литературного агента в переговорах с Францем Данкером, жена которого являлась любовницей Лассаля. Таким образом, отношения были временно восстановлены: Маркс похвалил Лассаля за его недавнюю публикацию «Гераклита» (хотя в разговоре с Энгельсом он выразился иначе), а Лассаль даже обратился к Марксу за советом по вопросу о дуэли. Интересный ответ Маркса заключался в том, что, хотя дуэли нерациональны и «являются пережитком ушедшей культуры, буржуазное общество настолько односторонне, что в противовес ему оправданы некоторые феодальные формы выражения индивидуальности» [86].

Это сотрудничество, однако, вскоре было нарушено разногласиями по поводу франко-австрийской войны 1859 года. Сразу же после ее начала Энгельс – опять же через посредничество Лассаля – опубликовал памфлет под названием «По и Рейн», в котором заявил, что Бонапарт преследует собственные интересы в Северной Италии, готовясь к нападению на Рейн. Лассаль также опубликовал памфлет, но его взгляды заметно отличались: он считал, что любая чисто националистическая война Германии против Франции может только послужить делу реакции, которая чрезвычайно усилится после победы Австрии; Бонапарт – дурной человек, но дело, которое он поддерживает, хорошее, и в любом случае он слишком слаб, чтобы представлять серьезную угрозу для Германии; если станет ясно, что у него есть серьезные территориальные планы в Италии, Пруссия должна ответить освободительной войной в Шлезвиг-Гольштейне. Маркс, с энтузиазмом одобривший памфлет Энгельса и одержимый страхом перед союзом России с Францией и настоятельной необходимостью сместить Бонапарта, назвал памфлет Лассаля «величайшей ошибкой» [87]. Он написал Энгельсу: «Теперь нужно решительно настаивать на партийной дисциплине, иначе все окажется в супе» [88], и прочитал Лассалю длинную лекцию о публикации своих взглядов. События, однако, показали, что Лассаль смотрел на ситуацию более реалистично.

Еще сильнее Маркса раздражало то, что он считал, будто памфлет Лассаля больше понравился Данкеру, чем его «Критика политической экономии». И когда Лассаль сообщил ему о своем намерении опубликовать двухтомный труд по экономике, он приписал игнорирование своей «Критики» влиянию Лассаля, хотя и утешал себя мыслью, что, судя по лассалевскому «Гераклиту», он «поймет, что одно дело – построить критику науки и тем самым впервые довести ее до точки, где возможно диалектическое изложение, и совсем другое – применять намеки на абстрактную, готовую систему логики» [89]. Лассаль не ответил на лекцию Маркса о партийной дисциплине, но к январю 1860 года Маркс почувствовал острую необходимость помощи в его словесной битве с Фогтом и попросил Энгельса написать Лассалю дипломатичное письмо с извинениями за грубость. Однако Лассаль не позволил убедить себя в том, что Фогт являлся бонапартистским агентом: хотя он и сочувствовал Марксу, но считал неразумным нападать на Фогта без веских доказательств; он также упрекнул Маркса в «недоверии», после чего Маркс послал ему – из Манчестера, где жил вместе с Энгельсом, – анонимный донос на Лассаля, полученный им из Балтимора, а также сообщил, что «официальные жалобы» из Дюссельдорфа теперь находятся в партийном архиве [90]. Лассаль ответил справедливой вспышкой гнева:

«Почему вы посылаете мне эти материалы с таким триумфальным видом, с таким гордым выражением? Боже мой! Не верить столь мелочной клевете за спиной человека – ведь это самая элементарная из нравственных обязанностей человека перед человеком.

Поверить в такую клевету и в такие измышления обо мне для понимающего человека, любому, кто хоть что-то знает обо мне, физически невозможно!!! И вы думаете, что, не веря этому, делаете мне одолжение? Вы хотите вменить это себе в заслугу?

Единственный вывод, который я делаю, – твердое доказательство вашей склонности верить во все возможное зло каждого человека без доказательств, если вы считаете это заслугой и думаете, что это что-то доказывает, во что в данном случае вы не верите» [91].

Маркс понял, что зашел слишком далеко, и до конца 1861 года они с Лассалем переписывались регулярно и благодушно.

В начале 1861 года, избавившись наконец от господина Фогта, Маркс начал обдумывать идею окончательного возвращения в Пруссию. В январе 1861 года умер Фридрих Вильгельм IV, который в течение двух предыдущих лет был признан невменяемым, и ему наследовал его брат Вильгельм I, который сразу же объявил политическую амнистию. Условия амнистии были не слишком хорошими: она распространялась только на тех, кто осужден прусскими судами, а беженцы должны были полагаться на туманные заверения. Когда Лассаль впервые предложил возобновить выпуск Neue Rheinische Zeitung на деньги своей богатой покровительницы, графини фон Гацфельд, Маркс отнесся к этому скептически, решив, что «волны в Германии еще недостаточно высоки, чтобы нести наш корабль» [92]. Энгельс предложил Лассалю начать выпуск еженедельника, а Марксу – сотрудничать, если оплата будет достаточно высока. Хотя Маркс остерегался сотрудничать с Лассалем, его доходы от газеты New York Daily Tribune резко сократились из-за Гражданской войны, и он решил поехать в Берлин, чтобы изучить возможности. Финансовые затруднения вынудили его в любом случае отправиться в Голландию к дяде. Заняв деньги на поездку у Лассаля, он провел две недели в Залтбоммеле у Филипсов – «я никогда в жизни не знал лучшей семьи» [93], писал он потом своему дяде – и сумел занять 160 фунтов стерлингов в качестве аванса под наследство матери. Его дядя, по словам Маркса, был «упрям, но очень горд тем, что я пишу» [94], и Маркс попросил Лассаля написать ему такое письмо, которое он мог бы «конфиденциально» [95] показать дяде, чтобы повысить свою репутацию.

По приезде в Берлин Лассаль в течение трех недель великолепно развлекал его. Он жил в «очень красивом доме на одной из самых красивых улиц Берлина», и графиня тоже произвела на Маркса благоприятное впечатление: «Это очень знатная дама, большого природного ума, большой живости, глубоко интересующаяся революционным движением, с аристократической непринужденностью, очень превосходящим педантичные гримасы просвещенных дам» [96]. Были посещения театра и балета (наскучившие Марксу до смерти) и ужин в честь Маркса, где его посадили между графиней и племянницей Фарнхагена фон Энзе. «Эта фрейлейн, – писал он Антуанетте Филипс, – самое уродливое существо, которое я когда-либо видел в своей жизни: отвратительная еврейская физиономия, резко выступающий тонкий нос, вечно улыбающаяся и скалящаяся, всегда говорящая поэтической прозой, играющая на ложном энтузиазме и плюющая вслух во время трансов своего экстаза» [97]. Однако Марксу удалось убедить графиню начать кампанию в прессе против жестокого обращения с Бланки со стороны французской полиции. Визит затянулся, поскольку Маркс при активном содействии Лассаля ходатайствовал о восстановлении прусского гражданства, а бюрократия двигалась медленно. Но Маркс очень быстро начал уставать от берлинского общества: «Со мной обращаются как со знаменитостью и заставляют встречаться со многими профессионально интеллектуальными дамами и господами» [98]. Весь Берлин показался ему погруженным в тоску: препирательства с полицией и антипатия между гражданскими и военными властями составляли сущность берлинской политики. Маркс присутствовал на заседании прусской палаты депутатов и нашел его «любопытной смесью бюрократии и школьного класса» [99]; в городе царил общий дух распада: люди всех сословий считали катастрофу неизбежной, а следующие выборы должны были привести к формированию парламента, оппозиционного королю. В этих условиях Маркс счел, что настало время основать новую газету, но он и Лассаль не могли договориться об условиях. Лассаль настаивал на том, что если Энгельс войдет в редакцию помимо него и Маркса, то Маркс и Энгельс должны иметь только один голос против его. Но, несмотря на то что Лассаль давал деньги, Маркс считал, что тот сможет быть полезен только в том случае, если окажется «под жесткой дисциплиной». Он написал Энгельсу: «Ослепленный репутацией, которую он приобрел в некоторых ученых кругах благодаря своему “Гераклиту”, а в другом кругу нахлебников – благодаря вину и угощениям, Лассаль, естественно, не подозревает, что в широких кругах он дискредитирован. А еще его догматизм, одержимость “спекулятивной концепцией” (парень даже мечтает написать новую гегелевскую философию, возведенную во вторую степень), его заражение старым французским либерализмом, его высокомерное перо, назойливость, бестактность и т. д.» [100]

В итоге Маркс покинул Берлин, не получив прусского гражданства (несмотря на личную беседу с начальником прусской полиции, опять же организованную Лассалем) и не приняв определенного решения по поводу газеты. Маркс, по крайней мере, был доволен тем, что нашел своего старого друга Кёппена таким, как раньше: выпив с ним, он «преисполнился добра» [101], а Кёппен подарил ему свое двухтомное исследование о Будде. Маркс также навестил старых друзей в Рейнской области и провел два дня с матерью. Она заинтересовала его своим «тонким чувством и несокрушимой стабильностью характера» [102] и в придачу списала несколько старых долгов. Свое отношение к возвращению в Германию Маркс определил следующим образом: «Германия – столь прекрасная страна, что лучше жить за ее пределами. Я, со своей стороны, если бы был совершенно свободен и не обременен тем, что можно назвать “политической совестью”, никогда бы не уехал из Англии в Германию, тем более в Пруссию и уж тем более в этот страшный Берлин с его пылью, культурой и слишком умными людьми» [103]. А взгляды Женни были еще более резкими. «Моя жена особенно против переезда в Берлин, – сообщал Маркс своему дяде, – поскольку не хочет, чтобы наши дочери были представлены кругу Гацфельда, а оградить их от него будет трудно» [104]. Однако вся семья была очарована подарками от Лассаля, которые Маркс привез с собой. Там был атлас для Энгельса и плащи для девочек и для Женни, которая так гордо расхаживала в своем, что Элеонора воскликнула: «Прямо пава!» Женни была благодарна и по другим причинам, ведь «подобные вещи производят впечатление на обывателей в округе и приносят нам уважение и признание» [105].

По возвращении в Лондон Маркс не стал продолжать сотрудничество с Лассалем. Он был слишком занят работой над «Экономикой» и попытками извлечь скудный доход из журналистики: из-за Гражданской войны газета New York Daily Tribune сократила квоту на статьи Маркса вдвое, и большая часть написанного Марксом предназначалась для венской газеты Die Presse, которая высоко оценивала его статьи, но печатала – и оплачивала – только одну из каждых четырех или пяти. Многие из этих статей были посвящены Гражданской войне в Америке. В отличие от Энгельса, Маркс был уверен, что Север, будучи более развитым в промышленном отношении, в конце концов победит, несмотря на первые неудачи [106]. «В этой борьбе, – писал он в Tribune, – высшая форма, которой до сих пор достигло самоуправление народа, дает бой самой низкой и позорной форме человеческого рабства, которая еще не встречалась в анналах истории» [107]. Маркс был особенно доволен тем, что английский рабочий класс, хотя его интересы и пострадали от блокады Юга, решительно выступил против интервенции.

В июле следующего года Лассаль ответил взаимностью, посетив Лондон в то время, когда Маркс только что вернулся после нескольких недель проживания в Манчестере, чтобы обнаружить дома массу долгов. Лассаль прожил в доме Маркса три недели и провел много времени на Международной выставке. Нагрузка, которую он наложил на финансы, рабочее время и нервы Маркса, сделала его крайне озлобленным. «Чтобы сохранить определенный фасад, – писал Маркс Энгельсу, – моей жене пришлось отнести в ломбард все, что не было прибито гвоздями» [108]. Тем более обидно было видеть, как Лассаль только что выбросил на ветер почти 100 фунтов стерлингов, потраченных на спекуляции, и наблюдать, как он ежедневно тратит более фунта стерлингов только на такси и сигары. Маркс еще больше разозлился, когда Лассаль предложил ему заручиться покровительством лондонского еврейского банкира и взять одну из его дочерей в качестве «компаньонки» для графини. Маркс хотел только одного – заняться своей «Экономикой», но Лассаль невозмутимо предположил, что, поскольку отсутствие рынка для его статей означает, что у него «нет работы» и он занимается только «теоретической» работой, то Маркс может спокойно убивать время [109]. Не менее раздражающим, чем вычурная демонстрация богатства Лассаля, было его хвастовство. По мнению Маркса, он сильно изменился с предыдущего года в Берлине. Успех Лассаля вскружил ему голову, и «теперь он не просто признан величайшим ученым, глубочайшим мыслителем, гением в области исследовательской деятельности и т. д.; он также Дон Жуан и революционный кардинал Ришелье. А еще эта его непрерывная болтовня неестественным фальцетом, его уродливые демонстративные жесты и дидактический тон» [110]. И Марксу, наверное, действительно было трудно долго терпеть общество человека, который мог с полной уверенностью в себе начать речь словами: «Рабочий люд! Прежде чем я уеду на курорты Швейцарии…» [111] После трех недель такого общения Маркс дал выход сдерживаемому разочарованию в письме к Энгельсу: «Теперь мне совершенно ясно, что, как показывают форма его головы и рост волос, он происходит от негров, которые присоединились к бегству Моисея из Египта (если только его мать или бабушка по отцовской линии не скрещивались с негром). Этот союз еврея и немца на негритянской основе должен был породить нечто необычное. Назойливость этого парня также негроидная» [112]. Комментарий Женни по поводу визита Лассаля также стоит процитировать, поскольку ее штрихи несколько мягче, чем у Маркса:

«В июле 1862 года нас посетил Фердинанд Лассаль. Он был почти раздавлен грузом славы, которой он достиг как ученый, мыслитель, поэт и политик. Лавровый венок на его олимпийском челе был свеж (то есть на его жестких негритянских волосах). Он только что победоносно завершил итальянскую кампанию – великий человек действия затевал новый политический переворот, – а в его душе шли ожесточенные бои. А ведь были еще области науки, которые он не исследовал! Египтология простаивала без дела: “Должен ли я поразить мир как египтолог или показать свою разносторонность как человек действия, как политик, как боец или как солдат?” Что за великолепная дилемма.

Он колебался между мыслями и порывами сердца и часто выражал борьбу трубным иерихонским гласом. Как на крыльях ветра, он проносился по нашим комнатам, громко крича, жестикулируя и повышая голос до такого уровня, что наши соседи пугались страшных криков и спрашивали нас, в чем дело.

То была внутренняя борьба “великого” человека…» [113]

В день отъезда Лассаля домовладелец, сборщик налогов и большинство лавочников пригрозили Марксу немедленной расправой, если он не заплатит долги. Лассаль заметил неладное и одолжил Марксу 15 фунтов стерлингов до конца года и еще столько же, сколько Маркс попросит, при условии, что Энгельс поручится за него. Маркс выписал на Лассаля чек на 60 фунтов. Однако Лассаль пожелал сначала удостовериться в согласии Энгельса, и это настолько возмутило Маркса, что он ответил в очень грубой форме, за что в ноябре отчасти извинился: «Я думаю, что основа нашей дружбы достаточно крепка, чтобы выдержать такое потрясение. Я совершенно недвусмысленно признаюсь вам, что, как человек, сидящий на вулкане, позволяю обстоятельствам властвовать надо мной в манере, не свойственной разумному животному. Но в любом случае с вашей стороны было неблагородно обращать это душевное состояние, в котором я с таким же успехом мог бы пустить себе пулю в лоб, против меня, как какой-нибудь прокурор в суде. Поэтому я надеюсь, что “несмотря ни на что” наши старые отношения останутся нетронутыми» [114]. После этого переписка прекратилась, хотя Лассаль продолжал посылать Марксу свои многочисленные публикации.

В апреле 1864 года Лассаль заявил, что не писал Марксу уже два года, поскольку их отношения были натянутыми «по финансовым причинам». Маркс, однако, объяснил разрыв политическими взглядами Лассаля – и не без оснований. В начале 1860-х годов процветание Германии породило мощные либеральные силы, которые значительно ослабили силу реакции, доминировавшей в стране на протяжении 1850-х годов. Эта оппозиция была доведена до крайности отказом Ландтага проголосовать за бюджет, необходимый для реформы армии, что привело к выборам в мае 1862 года. Лассаль вел активную предвыборную кампанию, и радикалы добились значительного успеха. Во время своего пребывания в Лондоне Лассаль хотел заручиться поддержкой Маркса для своей программы всеобщего избирательного права и государственной помощи рабочим кооперативам. В сочетании со своим радикализмом Лассаль во многих отношениях оставался старогегельянцем со старогегельянским взглядом на государство; он никогда не проходил через травматический секуляризирующий опыт младогегельянцев. Поэтому его предложения никогда не могли быть приемлемы для Маркса, который подытожил свое отношение к ним в двух письмах, написанных после смерти Лассаля [115]. Самое главное, Маркс считал, что любая опора на государственную помощь ослабит борьбу пролетариата за политическое господство. Идеи Лассаля, по мнению Маркса, не зиждились на какой-либо последовательной экономической теории и предполагали компромисс с феодализмом, «тогда как по природе вещей рабочий класс должен быть действительно революционным» [116]. Однако Лассаль, который во многих отношениях был ближе к ситуации в Германии, чем Маркс, мог справедливо утверждать, что Маркс переоценил революционный потенциал прусской буржуазии и что его собственная программа представляет собой единственный путь вперед для рабочего движения. Маркс в равной степени выступал против идеи всеобщего избирательного права в Германии: Лассаль не извлек никаких уроков из манипулирования этим политическим приемом во Франции Луи-Наполеоном. Он также утверждал, что Лассаль недостаточно опирался на предыдущие движения рабочего класса в Германии (хотя на самом деле многие из его соратников были бывшими членами Союза коммунистов) [117], и что Лассаль не придал своей политической агитации международного масштаба. Последнее замечание было, безусловно, оправданным: Лассаль никогда не жил за пределами Германии, и как его теория, так и его практика были строго ограничены немецкими условиями.

Даже после визита в Лондон Лассаль все еще мечтал о том, чтобы редактировать газету в сотрудничестве с Марксом. Но критика Маркса стала еще более явной в последний год кипучей политической деятельности Лассаля. В мае 1863 года агитация Лассаля вылилась в просьбу лейпцигских рабочих принять участие в конференции, на которой был создан Всеобщий германский союз рабочих (Allgemeine Deutsche Arbeiterverein, ADAV), первая эффективная немецкая социалистическая партия. За 11 дней до конференции Лассаль имел беседу с Бисмарком, с которым уже вел тайные переговоры. Хотя Лассаль утверждал, что он «ест вишни с Бисмарком, а Бисмарк получает только косточки», Лассаль не прожил достаточно долго, чтобы справедливость этих слов была подтверждена или опровергнута [118]. Сам Маркс очень быстро пришел к выводу, что Лассаль продался Бисмарку, и еще сильнее жаловался на то, что он многое украл из «Манифеста коммунистической партии» и «Наемного труда и капитала» (Lohnarbeit und Kapital). Но тут вмешалась внезапная гибель Лассаля: 28 августа 1864 года он был смертельно ранен на дуэли валашским дворянином, женихом Елены фон Дённигес, 19-летней девушки, с которой Лассаль обручился всего за месяц до этого. Энгельс воспринял эту новость довольно прохладно; Маркс проявил больше гуманности. Он написал: «Несчастная кончина Лассаля в последние дни не дает мне покоя. В конце концов, он принадлежал к старому сословию и был врагом наших врагов. К тому же все произошло так неожиданно, что трудно поверить, что такой шумный, энергичный, напористый человек теперь мертв, как мышь, и вынужден совсем закрыть рот. Насчет причины его смерти вы совершенно правы. Это одна из многих неосторожностей, которые он совершил в своей жизни. При всем том мне жаль, что наши отношения были нарушены в последние годы, конечно же, по его вине <…> Черт побери, наши ряды редеют, а новой крови не прибавляется» [119].

А графине он писал:

«Вы поймете, как поразило и потрясло меня совершенно непредвиденное известие о смерти Лассаля. Он был одним из тех, к кому я питал большую привязанность <…> Будьте уверены, что никто не может испытывать более глубокого горя, чем я, в связи с его смертью. И прежде всего я сочувствую вам.

Я знаю, кем был для вас ушедший, что значит для вас его потеря. Радуйтесь только одному. Он умер молодым, в торжестве, как Ахиллес» [120].

Хотя Маркс был явно излишне щедр к собственным чувствам прошлого, его отношение к Лассалю было двойственным, обида и ненависть постоянно сменялись нескрываемым восхищением.

IV. Жизнь на Графтон-террас

1860–1863 годы ознаменовали новый спад в домашних делах Маркса. Он прикоснулся к глубине «буржуазных страданий» и за три года не смог сделать ничего, кроме исторической части «Экономики». Однако в 1864 году ситуация изменилась: два наследства обеспечили семье Маркса достаточную финансовую стабильность, и Маркс смог посвятить себя деятельности Первого интернационала (основанного всего через месяц после смерти Лассаля), а также начать работу над важнейшими главами «Экономики», посвященными капиталу.

Как и предвидел Маркс, бедность, в которой жила семья на Графтон-террас, была во многих отношениях хуже, чем на Дин-стрит. По словам Женни, дом обладал «четырьмя свойствами, которые нравятся англичанам: просторный, светлый, сухой и выстроенный на гравийной поверхности» [121]; а в хороший день из окон открывался вид на собор Святого Павла. Но Марксы жили очень уединенно, поскольку их дом поначалу был очень труднодоступен: кругом шло строительство, к нему не было проложенной дороги, а в дождливую погоду липкая красная земля превращалась в трясину. Это особенно затронуло Женни. «Прошло немало времени, прежде чем я смогла привыкнуть к полному одиночеству. Мне часто не хватало долгих прогулок по людным улицам Вест-Энда, встреч, клубов, нашего любимого кафе и домашних разговоров, которые так часто помогали мне на время забыть о житейских заботах. К счастью, у меня все еще оставались статьи для Tribune, которые я переписывала два раза в неделю, и это позволяло мне быть в курсе мировых событий» [122]. Хуже того, нужно было поддерживать видимость благополучия, и расходы значительно возросли, особенно если учесть, что старшие дети начали ходить в школу – «женскую семинарию» [123] – и брали частные уроки французского, итальянского, рисования и музыки. Пришлось арендовать и фортепиано. С 1857 года в доме появилась вторая служанка, младшая сестра Елены Демут, Марианна, которая оставалась в доме до самой смерти Елены в 1862 году. Маркс, как и прежде, был полон решимости «идти к своей цели сквозь толщу и пучину и не позволить буржуазному обществу превратить меня в машину для зарабатывания денег» [124], но часто наивно удивлялся финансовым трудностям, которые влекла за собой такая позиция.

В 1859 году он надеялся удвоить свои доходы благодаря предложению, о котором от его имени договорился Лассаль, писать для Wiener Presse, и заявил Энгельсу, что больше не будет беспокоить его по поводу денег. Женни, которая всегда была гораздо более жесткой в финансовых вопросах, предупредила его, что он может рассчитывать максимум на два фунта в неделю и не должен верить Энгельсу с его разговорами о десяти фунтах. В сентябре следующего года в его делах наступил кризис. Энгельсу, которого преследовали за нападение с зонтиком на кого-то в пабе, пришлось найти около 50 фунтов, чтобы уладить дело, и Маркс обратился к Лассалю, заверив его, что он сможет вернуть деньги за счет гонораров от «Критики политической экономии». В конце года дела пошли настолько плохо, что Женни пришлось тайно написать своему брату Фердинанду, с которым она поддерживала довольно дружеские отношения, но все, что она получила, – это ощущение, что она поступилась своими принципами, поскольку он отказал ей в просьбе, сказав, что ему самому едва хватает средств. 1860 год был немного лучше, так как улучшилось финансовое положение Энгельса, и он смог послать Марксу 100 фунтов стерлингов единовременно. Но много денег ушло на ссору с Карлом Фогтом, и к концу года Энгельсу пришлось занимать деньги, чтобы выручить Маркса, хотя его доходы уменьшились из-за Гражданской войны в Америке.

В феврале 1861 года Маркс решил по пути к Лассалю в Берлин навестить своего дядю в Голландии и попытаться дождаться наследства. Этой поездке предшествовали две недели, в течение которых Маркс проводил все свое время, избегая «полного разорения» [125]. Он мог сохранять рассудок, только читая по вечерам труды древнеримского историка Аппиана Александрийского о гражданской войне в Риме. Его любимой фигурой был Спартак, «самый лучший парень, порожденный всей классической историей <…> настоящий представитель древнего пролетариата». Это восхищение сочеталось с полным презрением к Помпею, «настоящей воши», чей характер Шекспир изобразил в пьесе «Бесплодные усилия любви» [126]. К лету 160 фунтов, которые он получил от своего дяди, закончились. Он чувствовал, что положение «во всех отношениях неустойчиво», и повышал настроение чтением Фукидида. «По крайней мере, эти древние остаются вечно новыми», – заметил он Лассалю [127]. Осенью он возобновил переписку с New York Daily Tribune и наконец получил условия, которые позволили ему начать писать для Wiener Presse. Эта работа для Нью-Йорка и Вены давала ему достаточно средств к существованию, считал он, но его долги все еще составляли 100 фунтов стерлингов. «Удивительно, – наивно заметил он Энгельсу, – как отсутствие дохода вместе с долгами, которые никогда не удается полностью погасить, расплескивает дерьмо, несмотря на всю помощь в мелких делах» [128]. 1862 год стал апогеем судьбы Маркса. Ему пришлось притвориться, что он не вернулся из поездки в Манчестер, чтобы избежать кредиторов, а Женни даже пыталась продать его книги. В таких обстоятельствах визит Лассаля в июле мог быть только мучительным. Лассаль пришел на помощь с 60 фунтами стерлингов, но к осени Маркс задумался о том, чтобы устроиться на работу в железнодорожную контору. Он дошел до собеседования, но ему отказали из-за его ужасного почерка [129]. В январе 1863 года он писал Энгельсу:

«Наконец-то моя жена согласилась с предложением, которое я сделал уже давно и которое, при всех его неудобствах, не только является единственным решением, но и предпочтительнее жизни последних трех лет, и особенно последнего года, а также восстанавливает наше уважение к себе.

Я напишу всем своим кредиторам (за исключением домовладельца) и скажу, что, если они не оставят меня в покое, я объявлю себя банкротом <…> Две мои старшие дочери получат места гувернанток через семью Каннингем. Ленхен поступит на другую службу, а я с женой и Тусси перееду жить в тот самый городской образцовый дом, в котором раньше жил рыжий Вольф со своей семьей» [130].

Неизвестно, насколько серьезными были намерения Маркса, но Энгельс воспринял письмо как крик о помощи и немедленно откликнулся, заняв 100 фунтов стерлингов с большим риском для себя. Маркс был вынужден скрываться в Британском музее, чтобы избежать кредиторов, но летом Эрнст Дронке одолжил Энгельсу 250 фунтов, которых хватило до декабря, когда Маркс получил телеграмму, предвещавшую существенное финансовое облегчение: его мать умерла.

Заняв денег у Энгельса, Маркс поспешил в Трир, но административные мероприятия по оформлению завещания затянулись настолько, что Маркс уехал к своему дяде в Залтбоммел. За неделю, проведенную в Трире, писал он Женни, он вернулся в старый дом Вестфаленов, «который интересовал меня больше, чем все римские древности, потому что он напоминал мне о самом счастливом времени моей юности и хранил мое самое большое сокровище. Кроме того, меня ежедневно спрашивали направо и налево, как поживает “самая красивая барышня Трира”. Мужчине чертовски приятно, когда его жена продолжает жить в воображении целого города в образе “околдованной принцессы”» [131]. Большая часть денег (из которых доля Маркса составляла около 1000 фунтов) оказалась в руках дяди Маркса, исполнителя завещания, а также его главного кредитора. Юридические процессы затянулись, но Маркс успел навестить только двух своих тетушек во Франкфурте, а затем его свалил чудовищный карбункул. В итоге ему пришлось два месяца провести в Залтбоммеле под присмотром дядя и кузины Антуанетты Филипс. Счета на Графтон-террас тем временем оплачивал Энгельс. Маркс считал пребывание в Голландии «одним из самых счастливых эпизодов своей жизни» [132] и вернулся в Лондон 19 февраля, после посещения родственников в Амстердаме и Роттердаме, с остатком денег, оставленных ему матерью: еще немного было прислано позже в результате продажи обстановки в Трире. В начале мая 1864 года Маркс получил еще одно наследство. 9 мая умер Вильгельм Вольф. Маркс чувствовал, что потерял «одного из наших немногих друзей и товарищей по борьбе, человека в лучшем смысле этого слова» [133]. Маркс находился у его постели в течение нескольких дней до самой смерти и произнес краткую речь на могиле. В качестве одного из исполнителей завещания Вольфа он пробыл в Манчестере несколько дней и был удивлен не меньше других, когда выяснилось, что Вольф кропотливо копил небольшое состояние и оставил бóльшую его часть – 843 фунта стерлингов и вещи на сумму около 50 фунтов – Марксу. Это положило конец умоляющим письмам к Энгельсу – чуть более чем на год.

Продолжающиеся финансовые неудачи тяготили всех домочадцев, но больше всего – чувствительную и гордую Женни, чье здоровье серьезно пошатнулось. В конце 1856 года она снова забеременела (в возрасте 42 лет) и нуждалась во внимании врача на протяжении девяти месяцев, в течение которых ее нервное состояние приближалось к тому, что Маркс назвал «катастрофой» [134]. Ребенок родился мертвым. На следующий год Женни вместе с Ленхен и детьми отправилась на несколько недель в Рамсгейт, чтобы поправить здоровье, и это стало ежегодным событием: семья Маркс очень верила в полезность морского воздуха и в то или иное время посетила практически все курорты юго-восточного побережья. В Рамсгейте Женни, как сообщал Маркс Энгельсу, «завела знакомство с утонченными и, horribile dictu[125], интеллигентными английскими дамами. После того как она много лет подряд жила в дурном обществе или вообще без общества, общество равных ей, кажется, ей подходит» [135]. Вместе со здоровьем Женни угас и ее оптимизм: в конце 1858 года, когда у нее не было денег на рождественские праздники и она была занята переписыванием «Критики политической экономии», она сообщила Марксу, что «после всех страданий, которые ей пришлось пережить, в революцию будет еще хуже, и она испытает удовольствие увидеть, как все нынешние хамы снова будут праздновать триумф» [136].

В ноябре 1860 года, года, который Маркс провел в бесплодной кампании против Карла Фогта, Женни слегла с болезнью, которая станет переломным моментом в ее жизни. Едва она закончила переписывать рукопись «Господина Фогта», как ее свалила лихорадка. Диагноз был поставлен с опозданием, поскольку Женни сначала отказывалась вызывать врача. После двух визитов «очень неприятная нервная лихорадка» была признана оспой, несмотря на двойную вакцинацию. Детям пришлось на несколько недель уехать к Либкнехтам – в интернат их не пустили [137]. Маркс нанял сиделку для ухода за Женни. Позже она писала: «Я постоянно лежала у открытого окна, чтобы холодный ноябрьский воздух обдувал меня, в то время как в печке бушевал огонь, а на губах был жгучий лед, и время от времени мне давали капли кларета. Я с трудом глотала, мой слух слабел, и наконец глаза закрылись, так что я не знала, останусь ли я в вечной ночи» [138]. В этих обстоятельствах Маркс мог сохранить спокойствие духа, только погрузившись в изучение математики. В конце концов кризис миновал, и к Рождеству детям разрешили вернуться в дом. Но болезнь имела последствия: Женни оказалась почти глухой, а на коже остались красные пятна, которые долго не заживали. В марте следующего года она написала Луизе Вейдемейер, что до болезни у нее «не было седых волос, зубы и фигура были в порядке, и поэтому люди причисляли меня к хорошо сохранившимся женщинам. Но теперь все это ушло в прошлое, и я кажусь себе чем-то средним между носорогом и бегемотом, место которого скорее в зоопарке, чем среди представителей белой расы» [139]. Ее нервное состояние также продолжало пугать доктора, особенно в периоды финансовых трудностей.

Маркс обнаружил, что его финансовые проблемы и растущая раздражительность Женни сильно осложняют семейную жизнь. К концу декабря 1857 года, когда он уже был в состоянии писать Grundrisse, Женни сообщила о возвращении его «свежести и жизнерадостности» [140], которых он лишился после смерти Эдгара. Но два месяца спустя он заявил Энгельсу: «Нет большей глупости, чем для людей общих устремлений жениться и тем самым предаваться мелким страданиям домашней и частной жизни» [141]. Жизнь на Графтон-террас была очень замкнутой, близкими друзьями были только Фрейлиграты, а гостей появлялось очень мало, и Маркс чувствовал, что Энгельс – единственный человек, с которым он мог поговорить начистоту, поскольку дома ему приходилось играть роль молчаливого стоика. Это было необходимо для борьбы с растущим пессимизмом Женни. Здоровье самого Маркса серьезно страдало: он постоянно жаловался Энгельсу, что его печень беспокоит его неделями напролет (его отец умер от болезни печени), и он потреблял огромное количество лекарств, чтобы вылечить зубную боль, головные боли и расстройства глаз и нервов. Вскоре должны были появиться фурункулы.

После болезни Женни домашние хлопоты усугубились. Маркс старался скрывать от Женни плохие новости, поскольку они «всегда вызывают своего рода приступы» [142]. В 1862 году он сокрушался, что «такая паршивая жизнь не стоит того, чтобы ее проживать» [143]. Чувства Женни были примерно такими же: «Моя жена каждый день говорит мне, что хотела бы оказаться в могиле вместе с детьми, и я не могу ее винить» [144]. В январе 1863 года в результате насущных денежных проблем и реакции на них Женни произошла единственная серьезная ссора между Марксом и Энгельсом. 6 января умерла Мэри Бёрнс. Она прожила с Энгельсом почти 20 лет, и он считал ее своей женой. Узнав о ее смерти, Маркс написал просто: «Известие о смерти Мэри меня очень удивило и потрясло. Она была очень добродушна, остроумна и предана вам» – и тут же продолжил пространным описанием своих финансовых проблем [145]. Через несколько дней Энгельс ответил: «Вы, надеюсь, сочтете нормальным, что мои неприятности и ваше холодное отношение не позволили мне ответить вам раньше. Все мои друзья, включая просто знакомых, проявили ко мне больше сочувствия, чем я мог ожидать. Вы выбрали подходящий момент, чтобы подтвердить превосходство в вашей голове холодных мыслительных процессов» [146]. Маркс ответил через десять дней:

«Я счел нужным подождать некоторое время, прежде чем ответить вам. Ваше положение, с одной стороны, и мое – с другой, затрудняли “холодный” взгляд на ситуацию.

Я был крайне не прав, написав вам письмо, и я пожалел об этом. Но это произошло не по бессердечию.

Моя жена и дети подтвердят, что, когда пришло ваше письмо (это было рано утром), я был так же потрясен, как смертью одного из самых близких людей. Но когда писал вам вечером, я находился под впечатлением совершенно отчаянного положения. В доме был маклер хозяина, мясник протестовал против чека, не хватало угля и еды, а маленькая Женни слегла. В таких обстоятельствах я обычно могу спастись только цинизмом» [147].

Это, в свою очередь, привело к ссоре между Марксом и Женни. В том же оправдательном письме к Энгельсу Маркс писал: «Меня особенно вывело из себя то, что моя жена считает, что я недостаточно точно сообщил вам истинное положение вещей» [148]. Маркс считал, что Женни заставила его занять ложную позицию по отношению к Энгельсу.

«Теперь я могу без лишних церемоний сказать вам [писал он Энгельсу], что, несмотря на все давление, которое я испытывал в течение последних недель, ничто не тяготило меня – даже относительно – так сильно, как этот страх, что наша дружба должна теперь распасться. Я не раз говорил жене, что ничто во всей этой кутерьме не имеет для меня такого значения, как то, что из-за нашего паршивого мещанского положения и ее эксцентричных волнений я не в состоянии утешить вас в такой момент, а могу только обременять своими личными нуждами.

В результате мир в доме был сильно нарушен, и бедной женщине пришлось отвечать за свои поступки, хотя в этом не было ее вины, поскольку женщины привыкли требовать невозможного. Естественно, она понятия не имела о том, что я написал, но ее рефлексия могла бы подсказать ей, чем все это закончится. Женщины – забавные создания, даже наделенные большим умом» [149].

Дети также были причиной беспокойства Маркса и Женни. В 1860 году, когда Женни заболела оспой, девочкам было 16, 15 и четыре года. Женни было тем тяжелее переносить их бедность, что «милым девочкам, которые сейчас так прекрасно цветут, приходится страдать от этого» [150]. В начале 1863 года Женни дала следующее описание своих дочерей одному из друзей:

«Даже если слово “красавицы” им не подходит, я все равно должна сказать, даже рискуя быть осмеянной за свою материнскую гордость, что все они выглядят очень опрятно и интересно. У Женни поразительно темные волосы, глаза и цвет лица, и у нее очень привлекательная внешность с ее по-детски румяными щеками и глубокими, милыми глазами. Лаура, которая во всем на несколько тонов светлее, на самом деле красивее старшей сестры, так как черты ее лица более правильные, а зеленые глаза под темными бровями и длинными ресницами светятся постоянным огнем радости <…> Мы приложили все возможные усилия для их образования. К сожалению, мы не смогли сделать для них так много в музыке, как хотелось бы, и их музыкальные достижения не назвать выдающимися, хотя у них обеих очень приятные голоса, и они поют красиво и выразительно. Но настоящая сильная сторона Женни – красноречие; а поскольку у ребенка очень красивый голос, низкий и приятный, и с детства она страстно увлекалась Шекспиром, она, в сущности, давно бы уже вышла на сцену, если бы ее не сдерживала забота о семье и т. д. <…> Мы также не стали бы ставить никаких препятствий на ее пути, если бы ее здоровье было крепче <…> Третья, малышка, – средоточие сладости, очарования и детского задора. Она – свет и жизнь в доме. Все трое детей душой и телом привязаны к Лондону и стали полностью англичанками в обычаях, манерах, вкусах, потребностях и привычках, – и ничто не пугает их больше, чем мысль о том, что придется променять Англию на Германию <…> да и я сама нашла бы такую перспективу пугающей… Кроме того, Лондон настолько велик, что в нем можно раствориться…» [151]

Но не всегда все было так радужно. Марксу пришлось срочно просить Энгельса провести с ними несколько дней, так как «совершенно необходимо, чтобы мои дочери снова увидели в доме “человека”. Бедные дети были слишком рано потрясены мерзостями буржуазной жизни» [152]. Здоровье Женни-младшей было особенно плохим, она постоянно страдала от болей в груди. Это, по мнению Маркса, тоже объяснялось их бедностью: «Женни уже достаточно взрослая, чтобы ощущать всю тяжесть и шаткость нашего положения, и это, я думаю, одна из главных причин ее плохого здоровья» [153].

V. «Капитал»

Летом 1861 года, когда дело Фогта наконец-то осталось позади, Маркс всерьез приступил к работе над третьей главой «Капитала» в целом. В течение года работа продвигалась очень медленно, хотя Маркс считал, что ему удалось сделать свой стиль более понятным. К апрелю 1862 года он мог сказать Лассалю, что его книга будет готова через два месяца, и откровенно добавил: «У меня есть особенность: когда я вижу что-то, что я написал, месяц спустя, то нахожу это неудовлетворительным и переделываю все заново. В любом случае работа ничего не теряет от этого» [154].

Два месяца спустя он «работал как дьявол» [155], но не над третьей главой, а над историей экономической теории – в частности, над теориями прибавочной стоимости, – которую он хотел добавить к главе «Капитала» так же, как добавил историческое изложение теорий денег и обращения к «Критике политической экономии». Он будто хотел угодить тем, кто «измеряет стоимость книги ее объемом» [156]. Такова была обычная практика Маркса, когда домашние заботы нарушали его сосредоточенность – а 1862 и 1863 годы оказались одними из самых беспокойных в жизни Маркса, – обращаться к исторической части своей работы. К концу лета он впал в депрессию и высказал Энгельсу пожелание заняться каким-нибудь делом: «Суха, дорогой друг, теория, а зеленеет только дело. Увы, я слишком поздно это понял» [157]. Он перечитал «Положение рабочих классов в Англии» Энгельса, и его охватила ностальгия: «Как свежо, страстно и смело, без заученных и научных рассуждений рассматривается здесь этот вопрос! И даже иллюзия того, что завтра или послезавтра история выведет на свет результат, придает всему этому теплоту и живость, по сравнению с которыми поздний “серый в сером” чертовски неприятен» [158]. Несколько лет спустя он сказал одной из своих дочерей, что чувствует себя «машиной, обреченной пожирать книги, а затем бросать их в переработанном виде на свалку истории» [159]. К концу 1862 года он сообщил Кугельману, что «вторая часть наконец-то закончена», правда, с неизбежной оговоркой, что это «не считая копирования и окончательной полировки для типографии». Она будет содержать, продолжал он, «только то, что было задумано как третья глава первой части, то есть “Капитал вообще”. Это (вместе с первой частью) квинтэссенция, и развитие того, что последует за ней, будет легко завершить даже другим на основе того, что существует, – за исключением, возможно, отношения различных форм государства к различным экономическим структурам общества» [160]. Но болезнь помешала творческой работе в течение трех месяцев весной 1863 года, и Маркс сосредоточился на попытках придать исторической части ее окончательную форму. Однако он был уверен, что сможет быстро «переписать» оставшуюся часть [161]. Возможность конкуренции со стороны Лассаля подстегнула его, и к лету он регулярно работал по 10 часов в день, а в свободное время занимался дифференциальным исчислением. В середине августа он сообщил Энгельсу, что работает над рукописью для типографии, которая будет «на 100 % легче для понимания», чем «Критика политической экономии». Он добавил, что легкость, с которой Лассаль создавал свои работы по экономике, заставляет его смеяться, «когда я смотрю на свой колоссальный труд и вижу, как мне приходится все переставлять и даже строить историческую часть из материала, который отчасти был совершенно неизвестен» [162].

Некоторое количество рукописей того периода либо утрачено, либо недоступно, поэтому невозможно точно определить, насколько далеко Маркс продвинулся в работе над своей «второй частью». Основная сохранившаяся рукопись – из того, что Маркс в 1837–1858 годах задумывал как просто третью главу, – составляет около 3000 печатных страниц и включает в себя исторический материал, который Маркс летом 1863 года, похоже, решил включить в первый том, поскольку «немцы верят только в толстые книги» [163]. Часть этого материала была включена в три тома «Капитала», но основную часть составлял исторический раздел, позже опубликованный Каутским в четвертом томе «Капитала» под названием «Теории прибавочной стоимости» (Theorien über den Mehrwert).

«Теории прибавочной стоимости» состоят из трех больших печатных томов, значительная часть которых представляет собой просто выдержки из работ предыдущих теоретиков [164]. Маркс начал со Стюарта и теоретиков меркантилизма, которые пытались объяснить происхождение прибавочной стоимости простым обращением. Затем он перешел к физиократам, которые сосредоточились – справедливо, по мнению Маркса, – на сфере производства, хотя в основном на сельскохозяйственном производстве. Большая часть первого тома была занята выдержками из Адама Смита и попыткой отделить научные от идеологических элементов в его теориях, особенно уделяя внимание его различию между производительным и непроизводительным трудом. Во втором томе речь шла в основном о Рикардо, которого обвиняли в том, что он опирался на некоторые ошибочные предпосылки, заимствованные у Адама Смита. Дискуссия велась в основном вокруг теорий Рикардо о прибыли и ренте и, в частности, его путаницы прибавочной стоимости с прибылью. Третий том посвящен рикардианской школе и особенно английским социалистам, которых Маркс называл «пролетарской оппозицией, основанной на Рикардо» [165]. Он также нападал на Мальтуса как на «бесстыдного подхалима правящих классов» [166] за то, что тот выступал за расточительные расходы последних в качестве средства борьбы с перепроизводством. Маркс считал Рикардо вершиной буржуазной экономической теории. В дальнейшем, по мере обострения классовой борьбы, «вместо бескорыстных исследователей появились наемные борцы за приз; вместо подлинно научных исследований – нечистая совесть и злой умысел апологетов» [167]. Те, кто пытался согласовать принципы капитализма с интересами пролетариата, лишь порождали «поверхностный синкретизм, лучшим представителем которого является Джон Стюарт Милль» [168]. Заслуга английских социалистов, Равенстона, Годскина и других, по крайней мере, состояла в том, что они извлекли из трудовой теории стоимости Рикардо правильное понятие о капиталистической эксплуатации. Но им не хватило теоретических знаний, чтобы осуществить необходимую полную реконструкцию его системы. «Теории прибавочной стоимости» показывают, насколько прочно идеи Маркса вписаны в традицию классической экономики [169]. Как и в других областях, Маркс развивал собственные идеи, критикуя и перерабатывая представления своих предшественников. В томах также содержится ряд отступлений, например, об отчуждении [170] и о росте среднего класса, где он упрекает Рикардо в том, что тот забыл подчеркнуть «постоянно растущее число средних классов, тех, кто стоит между рабочим, с одной стороны, и капиталистом и помещиком – с другой» [171].

С лета 1863 года по лето 1865 года в переписке Маркса наступает практически полное молчание относительно его экономических изысканий. По словам Энгельса, 1864 и 1865 годы он провел в работе над третьим томом «Капитала». В начале 1864 года финансовое положение улучшилось, но тут же возникло другое препятствие: карбункулы. Когда Маркс начал отсылать издателю окончательную рукопись «Капитала», он написал Энгельсу: «Прошло уже три года с тех пор, как был прооперирован первый карбункул. С тех пор болезнь давала о себе знать лишь в короткие промежутки времени, и из всех видов работы чисто теоретическая является самой неподходящей, когда у тебя в теле этот дьявольский беспорядок» [172]. Нарывы начали внезапно появляться осенью 1863 года и едва не оказались смертельными. «10 ноября, – писала Женни, – вскрылся ужасный абсцесс, и он был в опасности довольно долгое время после этого. Болезнь длилась добрых четыре недели и причиняла сильные физические страдания. К ним добавились всевозможные моральные терзания» [173]. Женни вывели из палаты во время операции, пока Ленхен удерживала Маркса, а врач Аллен удивлялся стоицизму немецких философов. Фурункулы, однако, постоянно появлялись вновь; обычно они начинались осенью и расцветали (так сказать) в январе. Бывало, что тело Маркса было настолько покрыто ими, что он мог только стоять прямо или лежать на боку на диване. Он принимал множество советов, редко следовал им подолгу и через несколько лет заявил, что знает о фурункулах больше, чем любой врач; конечно, он проводил обширные исследования по этому вопросу в Британском музее. В разное время он принимал такие необычные лекарства, как креозот, опиум и мышьяк (и так несколько лет подряд), на несколько месяцев бросил курить и ежедневно принимал холодные ванны. Он жалел, что фурункулы не достались доброму христианину, который смог бы обратить страдания на пользу; но в то же время утешал себя мыслью, что у буржуазии будет хороший повод вспомнить его страдания от этой «истинно пролетарской болезни» [174]. В крайних случаях он даже оперировал себя. «Сегодня, – писал он Энгельсу, – я взял острую бритву (реликвию дорогого Лупуса) и порезал этого негодяя прямо на себе». Он с гордостью думал, что «я – один из лучших пациентов, которых можно оперировать. Я всегда понимаю, что необходимо делать» [175]. Когда фурункулы подступали к пенису, он скрашивал свое положение, переписывая и отправляя Энгельсу образцы французских порнографических стихов XVI века – в этой области он считал себя «превосходно начитанным» [176]. Единственное облегчение он находил в периодических поездках на морское побережье. Например, в марте 1866 года он провел четыре недели в Маргейте, где с радостью обнаружил так мало людей, что почувствовал, что может петь вместе с мельником Ди из старой английской песенки: «Мне ни до кого нет дела, и никому нет дела до меня» [177]. Однажды он прошел пешком свыше 27 километров до Кентербери, «старого, уродливого средневекового города, облик которого не спасли даже большие современные казармы на одном конце и унылый железнодорожный вокзал на другом. В нем нет и следа поэзии. К счастью, я слишком устал, и было уже слишком поздно, чтобы искать знаменитый собор» [178].

В марте 1865 года Маркс подписал контракт с гамбургским издательством «Мейсснер и Бэре». Издательство было средним по размеру, одним из немногих в Германии с демократическими взглядами, и занималось в основном школьными учебниками и трудами по истории и медицине. В договоре, заключенном через Вильгельма Штрона, бывшего члена Союза коммунистов, часто приезжавшего в Гамбург по делам из Англии, в качестве срока сдачи рукописи был указан май 1865 года, хотя в более позднем варианте это условие было изменено. Условия соглашения не были особенно выгодными для Маркса, и он заметил своему будущему зятю Лафаргу, что «денег с “Капитала” не хватит даже на сигары, которые я выкурил при его написании» [179]. К июлю 1865 года, несмотря на болезнь и работу в зарождающемся Интернационале, Маркс смог написать Энгельсу: «Осталось написать три главы, чтобы завершить теоретическую часть (первые три книги). Затем остается написать четвертую книгу – историко-литературную. Она для меня относительно самая легкая, так как все проблемы решены в первых трех книгах, и, таким образом, последняя книга – это скорее повторение в исторической форме. Но я не могу решиться на отправку, пока передо мной не появится вся книга. Какими бы недостатками они ни обладали, мои сочинения имеют то преимущество, что представляют собой художественное целое, а это достигается только благодаря моей привычке не давать их в печать, пока они не будут лежать передо мной в законченном виде» [180]. Маркс особенно торопился закончить работу, поскольку «она тяготила меня, как гора»; кроме того, его друзья – например, Либкнехт – распространяли слишком упрощенные версии его идей; и, как всегда, Маркса преследовала мысль о том, что он не сможет завершить свою работу до революционной вспышки [181].

В феврале 1866 года, будучи тяжелобольным и под давлением Энгельса, Маркс наконец согласился завершить первый том, прежде чем приступить к работе над остальными. «Если бы у меня было достаточно денег, то есть больше, чем ничего, для моей семьи, и если бы моя книга была готова, то мне было бы совершенно безразлично, выбросят ли меня на свалку сегодня или завтра». И далее он продолжил свой отчет о проделанной работе: «Что касается этой “проклятой” книги, то ситуация такова: она была готова в конце декабря. Одна только дискуссия о земельной ренте в ее нынешнем виде занимает почти всю книгу. Днем я ходил в музей, а ночью писал. Мне пришлось проработать новую сельскохозяйственную химию в Германии, особенно Либиха и Шонбейна, которые важнее для этого дела, чем все экономисты, вместе взятые, а также огромный материал, который дали нам французы с тех пор, как я в последний раз занимался этим вопросом. Хотя в нынешнем виде рукопись готова, она гигантская, и никто, кроме меня, не сможет ее отредактировать – даже вы. Я приступил к копированию и правке первого января, и дело пошло очень бодро, поскольку я, естественно, был рад вылизать ребенка до гладкости после стольких родовых мук. Но тут снова карбункул оборвал меня…» [182]

К ноябрю 1866 года он смог отправить первую партию рукописей, а в апреле следующего года работа была наконец завершена. Маркс настоял на том, чтобы самому поехать в Германию с рукописью, и тактично сообщил Энгельсу о своей одежде и часах, которые нужно было выкупить из ломбарда перед поездкой. Энгельс отправил в ответ половинки семи пятифунтовых банкнот: остальные половинки, как это было принято, последовали за ним, когда Маркс телеграфировал о благополучном прибытии первой партии. В середине апреля Маркс отплыл в Гамбург, оказался одним из немногих пассажиров, устоявших на ногах во время шторма, и сдал свою рукопись на хранение в сейф Мейсснера. Поскольку существовала возможность немедленно напечатать рукопись (в конечном итоге печатью занимался Виганд, опубликовавший в 1840-х годах много младогегельянских материалов), Маркс решил остаться в Германии и отправился в Ганновер по приглашению доктора Кугельмана, бывшего члена Союза коммунистов, а ныне уважаемого гинеколога, с которым Маркс состоял в переписке с 1862 года. Маркс описывал его как «фанатичного приверженца наших идей и нас обоих как личностей. Иногда он надоедает мне своим энтузиазмом, который противоположен его холодному стилю в медицинских вопросах. Но он понимает, и он честен, безрассуден, бескорыстен и – что самое важное – убежден» [183]. Находясь в Ганновере, Маркс был озадачен приглашением от Бисмарка «поставить свои великие таланты на службу немецкому народу» [184]. Двумя годами ранее Маркс получил аналогичное приглашение, переданное через Лотара Бухера, писать финансовые статьи для официального журнала прусского правительства. Впоследствии Маркс опубликовал свою переписку с Бухером, к смущению Бисмарка, в разгар антисоциалистической агитации в 1878 году. Визит в Германию имел странное продолжение, о котором стоит рассказать словами самого Маркса:

«Переезд из Гамбурга в Лондон прошел <…> в общем благополучно. За несколько часов до Лондона одна немецкая девушка, которую я уже заметил за ее военную выправку, объяснила мне, что ей надо в тот же вечер отправиться в Уэстон-Супра-Маре и она не знает, как поступить со своим большим багажом. Ситуация осложнялась тем, что в субботу в Англии помощников не отыскать. Я попросил девушку показать мне железнодорожную станцию, на которую ей нужно было ехать в Лондон; ее друзья написали ее на карточке. Это была Северо-Западная, мимо которой мне тоже придется проезжать. Поэтому, как добрый рыцарь, я предложил доставить девушку туда. Она согласилась. Однако, поразмыслив, я понял, что Уэстон-Супра-Маре находится к юго-западу от Лондона, тогда как станция, мимо которой мне предстояло проехать и которая значилась на карточке, была Северо-Западной. Я посоветовался с капитаном. Правильно. В итоге она должна была оказаться совсем в другом конце Лондона. Тем не менее я взял на себя обязательство и должен был держаться достойно. В 2 часа дня мы прибыли. Я привез la donna errante[126] на вокзал, где узнал, что ее поезд отходит только в 8 вечера.

Так что мне пришлось убить 6 часов, гуляя с мадемуазель по Гайд-парку, сидя в кафе-мороженом и т. д. Оказалось, что ее зовут Элизабет фон Путткамер, что она племянница Бисмарка <…> Это была очень живая, культурная барышня, но аристократичная и черно-белая до кончика носа. Она была несказанно удивлена, узнав, что попала в руки “красных”. Однако я успокоил ее, заверив, что наше свидание пройдет без “кровопролития”, и проводил ее в целости и сохранности до места назначения. Можете себе представить, какой шум подняли бы вульгарные демократы – о моем сговоре с Бисмарком» [185].

Была ли эта встреча действительно чистой случайностью или подстроена, сказать наверняка невозможно.

Печать книги шла медленно, и, хотя Маркс исправил первый корректурный лист 5 мая, в свой 49-й день рождения, в середине мая ему пришлось вернуться в Лондон. Этого возвращения он боялся: «Долги большие, и манихеи настойчиво ждут моего возвращения. А тут еще семейные стенания, внутренние конфликты, спешка, вместо того чтобы иметь возможность подойти к работе свежим и невозмутимым» [186]. В течение всего лета Маркс продолжал беспокоиться о своих кредиторах и успевал только исправлять гранки, которые присылал ему Мейсснер. Он регулярно пересылал их Энгельсу, чтобы тот высказал свое мнение. (Интересно отметить, что Маркс не показывал Энгельсу ни одного из своих черновиков до того, как они были отправлены в печать.) Энгельс считал, что некоторые из более абстрактных частей первой части несут на себе «следы карбункула» [187]. Он также хотел, чтобы Маркс ввел больше подзаголовков и печатал свои экскурсы другим шрифтом. Хотя описание диалектического развития было в «Капитале» филиграннее, Энгельс находил «Критику политической экономии» более легкой для восприятия.

Его мнение, видимо, изменилось в лучшую сторону, так как вскоре Маркс написал: «Ваше удовлетворение до сих пор для меня важнее, чем все, что может сказать об этом остальной мир» [188]. К концу августа последняя гранка была отправлена, и Маркс с ликованием написал Энгельсу: «Только вам одному я обязан тем, что это стало возможным: без вашей жертвы я не смог бы проделать огромную работу над тремя томами. Я обнимаю вас, преисполненный благодарности!» [189] На третьей неделе сентября 1867 года «Капитал: Критика политической экономии, том 1, книга 1. Процесс производства капитала» вышел тиражом 1000 экземпляров.

Первый том «Капитала» отнюдь не является неудобоваримой и практически нечитаемой книгой, за которой закрепилась репутация таковой. Он состоит из двух совершенно разных частей. Первые девять глав действительно носят крайне абстрактный теоретический характер, в то время как вторая часть книги содержит описание исторического генезиса капитализма, временами чрезвычайно яркое и читабельное.

Первые девять глав содержат то, что Маркс назвал во введении 1857 года «общими абстрактными определениями, которые более или менее применимы ко всем формам общества» [190]. Трудность этих глав заключается не только в их абстрактном методе, но и в гегельянском характере книги. В своем послесловии ко второму немецкому изданию книги Маркс объяснил, что использует гегелевскую диалектику, но перед этим ее надо было «поставить на ноги, чтобы вскрыть под мистической оболочкой рациональное зерно»[127] [191]. Он даже, как он сказал в том же послесловии, дошел до того, что кокетничал со свойственными Гегелю способами выражения. Третьим фактором, затрудняющим начало «Капитала», является то, что понятия, используемые Марксом, – это понятия, хорошо знакомые экономистам середины XIX века, но впоследствии отброшенные ортодоксальными экономическими школами. Начиная с третьей четверти XIX века экономисты Западной Европы и Америки были склонны рассматривать капиталистическую систему как данность, строить ее модели, предполагающие частную собственность, прибыль и более или менее свободный рынок, и анализировать функционирование этой модели, концентрируясь, в частности, на ценах. Эта «маргиналистская» школа экономики не имеет концепции стоимости, отличной от цены. Марксу эта процедура казалась поверхностной по двум причинам: во-первых, он считал ее поверхностной в прямом смысле слова, поскольку это было лишь описание явлений, лежащих на поверхности капиталистического общества, без анализа способа производства, породившего эти явления. Во-вторых, этот подход принимал капиталистическую систему как данность, в то время как Маркс хотел проанализировать «рождение, жизнь и смерть данного социального организма и его замену другим, более высоким порядком».

Для достижения этих двух целей Маркс взял на вооружение концепции «классических» экономистов, которые все еще оставались общепринятым инструментом экономического анализа, и использовал их для получения совершенно иных выводов. Рикардо проводил различие между потребительной стоимостью и меновой стоимостью. Меновая стоимость объекта была чем-то отдельным от его цены и состояла из количества труда, воплощенного в предметах производства, хотя Рикардо считал, что цена на самом деле имеет тенденцию приближаться к меновой стоимости. Таким образом – в отличие от более поздних анализов – стоимость объекта определялась обстоятельствами производства, а не спроса. Маркс перенял эти концепции, но, пытаясь показать, что капитализм не есть статичная, а исторически относительная система классовой эксплуатации, дополнил взгляды Рикардо, введя идею прибавочной стоимости. Прибавочная стоимость определялась как разница между стоимостью продуктов труда и стоимостью производства этой рабочей силы, то есть прожиточного минимума рабочего; ведь меновая стоимость рабочей силы равна количеству труда, необходимого для ее воспроизводства, а оно обычно гораздо ниже меновой стоимости продуктов этой рабочей силы.

Теоретическая часть первого тома легко делится на три раздела. Первый раздел представляет собой переработку «Критики политической экономии» 1859 года и анализирует товары, в смысле внешние объекты, удовлетворяющие человеческие потребности, и их стоимость. Маркс установил два вида стоимости – потребительную стоимость, или полезность чего-либо, и меновую стоимость, которая определялась количеством труда, вложенного в предмет. Труд также имел двоякую природу в зависимости от того, создавал ли он потребительные или меновые стоимости. Поскольку «меновая стоимость товаров должна иметь возможность быть выраженной в терминах чего-то общего для всех них» [192], а единственным общим для них был труд, то труд должен быть источником стоимости. Но поскольку, очевидно, некоторые люди работали быстрее или искуснее других, этот труд должен быть чем-то вроде среднего «общественно необходимого» времени труда. Далее следовал сложный раздел о форме стоимости, и первая глава заканчивалась рассказом о товарах как меновых стоимостях, которые он назвал «товарным фетишизмом» в отрывке, напоминающем рассказ об отчуждении в «Парижских рукописях» и (даже больше) в «Заметках о Джеймсе Милле». «Чтобы найти аналогию этому, нам пришлось бы забраться в туманные области религиозного мира. Здесь продукты человеческого мозга представляются самостоятельными существами, одаренными собственной жизнью, стоящими в определенных отношениях с людьми и друг с другом. То же самое происходит в мире товаров с продуктами человеческих рук»[128] [193]. Раздел завершается главой об обмене и рассказом о деньгах как средстве обращения товаров, материальном выражении их стоимости и всеобщей мере стоимости.

Второй раздел – небольшой, посвященный превращению денег в капитал. До наступления капиталистической эпохи люди продавали товары за деньги, чтобы купить еще больше товаров. В эпоху капитализма вместо того, чтобы продавать, чтобы покупать, люди стали покупать, чтобы продавать дороже: они покупали товары на свои деньги, чтобы с помощью этих товаров увеличить свои деньги.

В третьем разделе Маркс ввел свое ключевое понятие прибавочной стоимости – идею, которую Энгельс назвал главным «открытием» Маркса в экономике [194]. Маркс проводил различие между постоянным капиталом, который представляет собой «ту часть капитала, которая представлена средствами производства, сырьем, вспомогательными материалами и орудиями труда и не претерпевает в процессе производства никаких количественных изменений стоимости», и переменным капиталом. О нем Маркс говорил: «Та часть капитала, которая представлена рабочей силой, в процессе производства претерпевает изменение стоимости. Она как воспроизводит эквивалент своей стоимости, так и производит избыток, прибавочную стоимость, которая сама может меняться, быть больше или меньше в зависимости от обстоятельств» [195]. Это изменение было нормой прибавочной стоимости, вокруг которой разворачивалась борьба между рабочими и капиталистами. Суть заключалась в том, что капиталист заставлял рабочего работать дольше, чем было достаточно для того, чтобы воплотить в продукте стоимость его рабочей силы: если рабочая сила рабочего (примерно столько стоило поддержание его жизни и физической формы) составляла три фунта в день и рабочий мог воплотить три фунта стоимости в продукте, над которым он работал, за 8 часов; тогда, если он работал 10 часов, последние 2 часа давали прибавочную стоимость (в данном случае один фунт). Приведем чуть более пространные рассуждения Маркса о прибавочной стоимости:

«Второй период процесса труда – тот, в течение которого рабочий работает уже за пределами необходимого труда, – хотя и стоит ему труда, затраты рабочей силы, однако не образует никакой стоимости для рабочего. Он образует прибавочную стоимость, которая прельщает капиталиста всей прелестью созидания из ничего. Эту часть рабочего дня я называю прибавочным рабочим временем, а затраченный в течение ее труд – прибавочным трудом. Насколько важно для познания стоимости вообще рассматривать ее просто как застывшее рабочее время, просто как овеществленный труд, настолько же важно для познания прибавочной стоимости рассматривать ее просто как застывшее прибавочное время, просто как овеществленный прибавочный труд. Только та форма, в которой этот прибавочный труд выжимается из непосредственного производителя, из рабочего, отличает экономические формации общества, напр. общество, основанное на рабстве, от общества наемного труда»[129] [196].

Таким образом, прибавочная стоимость могла возникать только из переменного капитала, а не из постоянного, поскольку только труд создавал стоимость. Проще говоря, причина, по которой Маркс считал, что норма прибыли будет снижаться, заключалась в том, что с внедрением машин время труда станет меньше, а значит, и прибавочная стоимость будет меньше. Конечно, машины увеличили бы производство, а колониальные рынки поглотили бы часть прибавочной стоимости, но это лишь паллиативы, и в конечном итоге кризис неизбежен. Первые девять глав дополнены блестящим историческим описанием генезиса капитализма, которое лучше, чем любое другое произведение, иллюстрирует подход и метод Маркса. В частности, Маркс впервые использовал официальную статистическую информацию, которая стала доступна с середины XIX века. Читатель, которому начало «Капитала» покажется слишком скучным, может последовать совету Маркса, данному им госпоже Кугельман [197], и начать чтение с глав «Рабочий день», «Машины и крупная промышленность» и «Процесс накопления капитала». В главе «Рабочий день» Маркс подробно описал «физическую и умственную деградацию» [198], к которой принуждают мужчин, женщин и детей долгие часы работы в нездоровых условиях, и рассказал о горькой борьбе за облегчение труда путем законодательного ограничения количества рабочих часов и принятия фабричных законов. Хотя, заключил Маркс, может показаться, что капиталист и рабочий обмениваются договорами на свободном рынке, на самом деле сделка является односторонней:

«По заключении сделки оказывается, что он вовсе не был “свободным агентом”, что время, на которое он свободно продает свою рабочую силу, является временем, на которое он вынужден ее продавать, что в действительности вампир не выпускает его до тех пор, пока еще “остается для высасывания хотя бы единый мускул, единая жилка, единая капля крови”. Чтобы “защититься” от змеи собственных мучений, рабочие должны объединиться и, как класс, заставить издать государственный закон, мощное общественное препятствие, которое мешало бы им самим по добровольному контракту с капиталом продавать на смерть и рабство себя и свое потомство. На место пышного каталога “неотчуждаемых прав человека” выступает скромная Magna Charta[130] [великая хартия] ограниченного законом рабочего дня, которая “наконец устанавливает точно, когда оканчивается время, которое рабочий продает, и когда начинается время, которое принадлежит ему самому”»[131] [199].

Маркс продолжил свое обвинение капитализма в главе «Машины и крупная промышленность», описывая калечащее воздействие машин на рабочих и экологические последствия капиталистической эксплуатации сельского хозяйства [200]. Подводя итог, Маркс, однако, показал, что его взгляд на технический прогресс при капитализме не был полностью отрицательным:

«Поэтому природа крупной промышленности обусловливает перемену труда, движение функций, всестороннюю подвижность рабочего. Но в своей капиталистической форме она воспроизводит старое разделение труда с его закостеневшими специальностями. Мы видели, как это абсолютное противоречие уничтожает всякий покой, устойчивость, обеспеченность жизненного положения рабочего, постоянно угрожает вместе со средствами труда выбить у него из рук и жизненные средства и вместе с его частичной функцией сделать излишним и его самого; как это противоречие неистово проявляется в непрерывных гекатомбах рабочего класса, непомерном расточении рабочих сил и опустошениях, связанных с общественной анархией. Это – отрицательная сторона. Но если перемена труда теперь пролагает себе путь только как непреодолимый естественный закон и со слепой разрушительной силой естественного закона, который повсюду наталкивается на препятствия, то сама крупная промышленность своими катастрофами делает вопросом жизни и смерти признание перемены труда, а потому и возможно большей многосторонности рабочих, всеобщим законом общественного производства, к нормальному осуществлению которого должны быть приспособлены отношения»[132] [201].

Первый том заканчивался длинным разделом «Процесс накопления капитала» – самым лучшим в книге. Капиталист, будучи жертвой «Фаустова конфликта между страстью к накоплению и стремлением к наслаждению», был вынужден создавать «промышленную резервную армию» или огромный резерв временно безработных рабочих, чтобы обслуживать колебания рынка. Маркс обобщил свой анализ в гневном обличении:

«…Мы видели, что при капиталистической системе все методы повышения общественной производительной силы труда осуществляются за счет индивидуального рабочего; все средства для развития производства превращаются в средства подчинения и эксплуатации производителя, уродуют рабочего, делая из него неполного человека, принижают его до роли придатка машины, увеличивая тяжесть труда, отнимают его содержательность, отчуждают от рабочего духовные силы процесса труда в той мере, в какой наука входит в процесс труда как самостоятельная сила; они извращают условия, при которых рабочий работает, подчиняют его во время процесса труда самому мелочному, отвратительному деспотизму, все время его жизни превращают в рабочее время, бросают его жену и детей под Джаггернаутову колесницу капитала. Но все методы производства прибавочной стоимости являются в то же время методами накопления, и всякое расширение накопления, наоборот, становится средством развития этих методов. Из этого следует, что, по мере того как капитал накопляется, положение рабочего должно ухудшаться, какова бы ни была, высока или низка, его оплата. Наконец, закон, поддерживающий относительное перенаселение, или промышленную резервную армию, в равновесии с размерами и энергией накопления, приковывает рабочего к капиталу крепче, чем молот Гефеста приковал Прометея к скале. Он обусловливает накопление нищеты, соответственное накоплению капитала. Следовательно, накопление богатства на одном полюсе есть в то же время накопление нищеты, муки труда, рабства, невежества, одичания и моральной деградации на противоположном полюсе, то есть на стороне класса, который производит свой продукт как капитал»[133] [202].

Это суждение было подкреплено серией подробных, трогательных, но объективных исследований о состоянии британских рабочих классов за предыдущие 20 лет, о британском сельскохозяйственном пролетариате и о бедствиях Ирландии. Венчает книгу следующий знаменитый отрывок: «Вместе с постоянно уменьшающимся числом магнатов капитала, которые узурпируют и монополизируют все выгоды этого процесса превращения, возрастает масса нищеты, угнетения, рабства, вырождения, эксплуатации, но вместе с тем и возмущения рабочего класса, который обучается, объединяется и организуется механизмом самого процесса капиталистического производства. Монополия капитала становится оковами того способа производства, который вырос при ней и под ней. Централизация средств производства и обобществление труда достигают такого пункта, когда они становятся несовместимыми с их капиталистической оболочкой. Она взрывается. Бьет час капиталистической частной собственности. Экспроприаторов экспроприируют»[134] [203].

Последующие два тома, существовавшие только в черновом варианте, не имеют того отточенного блеска, который был присущ первому. Однако в нем была длинная глава «Результаты непосредственного процесса производства», которую Маркс, по-видимому, собирался поместить в конце первого тома, но в последний момент опустил [204]. В этой главе Маркс рассматривает, как капиталистическое производство воспроизводит отношения капиталиста и рабочего в общем процессе. Особенно интересны замечания об отчуждении в отношениях капиталиста и рабочего [205] и о тенденции капитализма к «максимальному сокращению числа работающих за зарплату» в сфере производства и увеличению числа работников в сфере чистого обслуживания [206]. Если в первом томе речь шла о производстве, то во втором и третьем исследовалось то, что происходило за пределами фабрики, когда капиталист продавал свою продукцию за деньги. Во втором томе Маркс проследил круговое движение продажи, прибыли и возврата ресурсов для следующего цикла производства, а также сложные факторы, лежащие в основе экономических кризисов. Этот том гораздо менее интересен из-за своего технического, теоретического характера.

Первая часть третьего тома представляется более или менее завершенной, но затем книга сходит на нет без какого-либо окончательного вывода. Начинается она с рассуждений о превращении прибавочной стоимости в прибыль и, соответственно, о соотношении между стоимостью и ценами. Многие люди, прочитав первый том, спрашивали, как получилось, что если стоимость измеряется общественно необходимым трудом, то она должна так сильно отличаться от рыночных цен. Единственный ответ, который дал Маркс на эту проблему, заключался в утверждении, что стоимость – это «центр тяжести, вокруг которого колеблются цены и вокруг которого их рост и падение стремятся к равновесию» [207]. Он продолжал: «Каким бы способом ни регулировались цены, результат всегда один: закон стоимости господствует над движением цен, поскольку сокращение или увеличение рабочего времени, необходимого для производства, вызывает падение или рост цен на продукцию» [208]. Затем Маркс более подробно, чем в первом томе, сформулировал тенденцию падения нормы прибыли, на которой сосредоточен почти весь третий том. Наиболее лаконично этот закон Маркс выразил следующим образом: «…как само собой понятно из существа капиталистического способа производства, с его развитием общая средняя норма прибавочной стоимости необходимо должна получать выражение в понижающейся общей норме прибыли. Так как масса применяемого живого труда постоянно уменьшается по отношению к массе приводимого им в движение овеществленного труда, производительно потребляемых средств производства, то отношение той части этого живого труда, которая не оплачена и овеществлена в прибавочной стоимости, к размеру стоимости всего употребленного капитала должно постоянно уменьшаться. Но это отношение массы прибавочной стоимости к стоимости всего примененного капитала образует норму прибыли, которая поэтому должна постоянно падать»[135] [209]. Затем Маркс углубился в природу экономических кризисов и проследил ее до основного противоречия между необходимостью капиталистической экономики расширять свое производство без учета уровня потребления, который только и может сделать это возможным:

«Действительная граница капиталистического производства – сам капитал, это значит: капитал и самовозрастание его стоимости является исходным и конечным пунктом, мотивом и целью производства; производство есть только производство для капитала, а не наоборот: средства производства не являются просто средствами для постоянного расширения жизненного процесса общества производителей. Пределы, в которых только и может происходить сохранение и увеличение капитальной стоимости, основывающиеся на экспроприации и обеднении широких масс производителей, эти пределы постоянно вступают поэтому в конфликт с методами производства, которые должен применять капитал ради своих целей и которые направлены к неограниченному увеличению производства – производству как самоцели, к безусловному развитию общественной производительной силы труда. Средство – безграничное развитие общественных производительных сил – вступает в постоянный конфликт с ограниченной целью – увеличением стоимости существующего капитала»[136] [210].

И вывод: «Последней причиной всех действительных кризисов остается все же бедность и ограниченность потребления масс по сравнению с тенденцией капиталистического производства развивать производительные силы с такой интенсивностью, как будто их границей является лишь абсолютная потребительная способность общества»[137] [211]. Затем Маркс рассмотрел факторы, способные замедлить падение прибыли, – прежде всего рост производства и внешнюю торговлю, – и попытался показать, что они могут быть лишь краткосрочными паллиативами. Затем последовали два раздела, посвященные капиталу, приносящему проценты, и земельной ренте, а завершился том драматически незаконченным разделом о классах.

Даже сегодня «Капитал», особенно первый том, остается шедевром. Его исторический анализ представляет убийственную картину по крайней мере одного аспекта Англии XIX века, составленную с вниманием к деталям и в превосходном стиле, в результате чего этот труд – выдающийся вклад как в историю, так и в литературу. Не были «опровергнуты» и его теоретические предпосылки или долгосрочные прогнозы – хотя бы потому, что они не поддаются окончательному опровержению: трудовая теория стоимости – это не «научная» теория [212], а теория, дающая нам понимание функционирования капиталистической системы. Знаменитые предсказания Маркса основаны лишь на его абстрактной «модели» капиталистического общества, модели, способной к почти бесконечному изменению в данных обстоятельствах, и, как всякую модель, ее следует оценивать по ее плодотворности [213].

«Капитал» не сразу имел тот успех, которым он пользовался впоследствии. В узком кругу Маркса его приняли с радостью, и даже его старые союзники Фейербах и Руге отозвались о нем благожела– тельно. Но в Германии было тревожно мало рецензий, и большинство из них оказались враждебными, хотя будущий противник Энгельса Дюринг писал о нем благосклонно. Сам Энгельс являлся наиболее усердным автором рецензий и успел поместить семь, каждая из которых была тщательно подобрана в соответствии с характером газеты, в которой появилась. Кугельман также действовал как очень эффективный специалист по связям с общественностью в Германии. Энгельс изо всех сил пытался добиться известности работы в Англии, но единственным результатом стало небольшое объявление в Saturday Review[138] за январь 1868 года, в котором говорилось: «Взгляды автора могут казаться нам пагубными, но не может быть никаких сомнений в правдоподобности его логики, силе его риторики и очаровании, с которым он освещает самые сухие проблемы политической экономии». Общее отношение коллег Маркса по профсоюзу выразил Питер Фокс, который, получив экземпляр книги от Маркса, ответил, что чувствует себя как человек, которому подарили слона и который не знает, что с ним делать. Прием действительно удручающий, и Женни написала Кугельману: «Можете мне поверить, что редко какая книга была написана в более сложных условиях, и я могла бы написать тайную историю, которая раскрыла бы бесконечное количество тревог, неприятностей и волнений. Если бы рабочие имели представление о жертвах, которые пришлось принести, чтобы завершить эту работу, написанную только для них и в их интересах, они, возможно, проявили бы больше чуткости» [214]. Потребовались четыре долгих года, прежде чем 1000 экземпляров были проданы.

IV. Жизнь в Модена-виллас

Хотя два наследства в 1864 году, несомненно, обеспечили Марксу относительную материальную стабильность, позволившую ему закончить первый том «Капитала», они ни в коем случае не стали окончательным решением всех бытовых проблем. В апреле 1864 года Марксы переехали в дом на Мейтленд-Парк-роуд, в нескольких сотнях метров к югу от Графтон-террас, где и оставались в течение следующих 11 лет. По воспоминаниям Женни, дом № 1 по Модена-виллас (почтовый адрес был изменен на Мейтленд-Парк-роуд, 1 в 1868 году) был «весьма привлекательным и добротным жильем, которое мы обставили очень удобно и относительно элегантно <…> Новый, расположенный на солнечной стороне, приветливый дом с просторными светлыми комнатами» [215]. И действительно, позже он показался ей «настоящим дворцом и, на мой взгляд, слишком большим и дорогим» [216]. Это был один из двух отдельно стоящих домов у входа в парк с цветником перед входом, оранжереей, и там хватало места для двух собак, трех кошек и двух птиц. У каждой из девочек была своя комната, а у самого Маркса – прекрасный кабинет с видом на парк, где он писал первый том «Капитала» и который стал очагом Первого интернационала. Поль Лафарг оставил следующее описание кабинета Маркса: «Он находился на втором этаже, залитый светом из широкого окна, выходившего в парк. Напротив окна и по обе стороны от камина стены заставлены шкафами, заполненными книгами и до потолка набитыми газетами и рукописями. Напротив камина, по одну сторону окна, стояли два стола, заваленные бумагами, книгами и газетами; посреди комнаты, хорошо освещенной, расположен простой небольшой письменный стол (примерно 1 м на 60 см) и деревянное кресло; между креслом и книжным шкафом, напротив окна, находился кожаный диван, куда Маркс время от времени ложился отдохнуть. На каминной полке находились книги, сигары, спички, табачные коробки, пресс-папье и фотографии дочерей и жены Маркса, Вильгельма Вольфа и Фридриха Энгельса» [217]. Книги были расставлены в соответствии с их содержанием, а не размером и изобиловали страницами с загнутыми уголками, заметками, комментариями и подчеркиваниями. «Это мои рабы, – говорил Маркс, – и они должны служить так, как удобно мне» [218]. Два предмета обстановки кабинета, добавленные позже, были подарены его другом и поклонником, доктором Кугельманом. Один из них – бюст Зевса из Отриколи, который, к большому смущению домочадцев, был доставлен в конце 1867 года, когда готовился рождественский пудинг; другой – гобелен из кабинета Лейбница (Маркс им восхищался).

Деньги, потраченные на обстановку (вместе с выплатой долгов), составили 500 фунтов стерлингов, арендная плата и тарифы почти вдвое превышали стоимость Графтон-террас, и в целом это был дом, обитатели которого должны были иметь доход около 500 фунтов стерлингов в год – что, собственно, и соответствует сумме, которую Маркс получал ежегодно [219]. Кроме того, Маркс и девочки провели три недели отпуска в Рамсгейте, а Женни – две недели в одиночестве в Брайтоне. В октябре дочери Маркса, которым раньше приходилось отказываться от приглашений, поскольку у них не было денег на ответное гостеприимство, устроили бал для 50 своих друзей. Финансовому положению не способствовал приезд в мае 1865 года Эдгара фон Вестфалена. Он только что вернулся из Америки, где, как ни парадоксально, сражался за Юг в Гражданской войне. Несмотря на свои ипохондрические наклонности, он обладал огромным аппетитом, и даже терпимость Маркса, который описывал его как «эгоиста, но добродушного» [220], становилась все более натянутой в течение полугода пребывания Эдгара у них. Через несколько месяцев после переезда, несмотря на то что он заработал 400 фунтов стерлингов, спекулируя американскими фондами [221], Маркс был вынужден написать Энгельсу еще одно просительное письмо:

«Оставаться на иждивении полжизни – ужасно. Единственная мысль, которая меня поддерживает, – это то, что мы вдвоем выполняем совместную задачу, в которой я уделяю время теоретической и партийно-политической стороне дела. Разумеется, я живу слишком дорого при моих обстоятельствах, и, кроме того, в этом году мы жили лучше, чем когда-либо. Но это единственное средство, с помощью которого дети, помимо всего того, что им пришлось пережить и за что они получили компенсацию, хотя бы на короткое время могут завязать связи и отношения, которые обеспечат им будущее.

Я полагаю, что вы и сами придерживаетесь мнения, что, даже с коммерческой точки зрения, чисто пролетарское устройство здесь не годится, каким бы прекрасным оно ни было, когда мы с женой были одни или когда дети были маленькими» [222].

Энгельс пришел на помощь и гарантировал Марксу 200 фунтов стерлингов в год с возможностью получения еще 50 фунтов. В ноябре 1866 года надежды Маркса на мгновение возросли благодаря смерти тетки во Франкфурте, но в результате он получил лишь скудные 12 фунтов. Вскоре над семьей нависла угроза выселения, и Марксу пришлось брать небольшие займы у знакомых, «как в самый тяжелый период» [223]. Положение усугублялось необходимостью поддерживать видимость благополучия перед Полем Лафаргом, который в то время ухаживал за Лаурой. Маркс снова подумывал объявить себя банкротом – но вместо этого по совету врача заказал шампанское и уроки гимнастики для Лауры. В 1867 году Маркс признал, что Энгельс дал ему «огромную сумму денег» [224], но утверждал, что вся она ушла на выплату предыдущих долгов, которые составляли 200 фунтов стерлингов. В следующем году, на свой 50-й день рождения, он с горечью вспоминал слова матери: «Если бы только Карл создал “Капитал”, а не просто писал о нем» [225]. Дела шли настолько плохо, что Маркс всерьез задумался о переезде в Женеву. Бедность была тем более вопиющей, что Маркс стал уважаемой фигурой в округе, это привело к его избранию на престижную должность констебля приходского собрания. Маркс не принял эту должность, согласившись с одним из своих соседей, что «надо сказать им, что я иностранец и чтобы они поцеловали меня в зад» [226].

В ноябре 1868 года финансовая ситуация стала невыносимой, и Энгельс попросил Маркса сообщить ему, во-первых, сколько ему нужно, чтобы расплатиться со всеми долгами, а во-вторых, сможет ли он в дальнейшем прожить на 350 фунтов стерлингов в год [227]. Маркс описал себя «совершенно разбитым», попросил Женни подсчитать их общие долги и обнаружил, что они «гораздо больше», чем он предполагал [228]. Энгельс продал свою долю в «Эрмен и Энгельс» раньше, чем предполагал, и, ликуя, покинул фирму 1 июля 1869 года. Однако три недели спустя Маркс заметил, что Женни все еще не может вести дом на еженедельную сумму, которую ей выдавал. Когда он спросил ее об этом, «вскрылась женская глупость. В списке долгов, который она составила, она умолчала о 75 фунтах, которые теперь пыталась понемногу выплачивать из расходов на дом. Когда я спросил ее, зачем она так делала, она ответила, что опасалась назвать всю сумму. Женщины постоянно нуждаются в контроле!» [229]. Энгельс принял это благосклонно, и финансовые проблемы Маркса наконец завершились. Из их переписки видно, что с 1865 по 1869 год Энгельс дал Марксу не менее 1862 фунтов стерлингов [230].

В период написания первого тома «Капитала» Маркс также примерил на себя роль тестя и в конечном счете деда. Главным событием конца 1860-х годов стало замужество Лауры. В 1865 году, на праздновании 21-го дня рождения Женни[139], она получила страстное предложение руки и сердца от Чарльза Мэннинга, богатого южноамериканца с английскими корнями. Однако, по словам Маркса, Лаура «ни на йоту не интересовалась им» и имела большой опыт в «сдерживании южных страстей» [231]. В том же году она встретила Поля Лафарга, которому тогда было 23 года, единственного сына зажиточного плантатора на Кубе, чьи родители вернулись во Францию, чтобы заняться виноделием в Бордо. Он был студентом-медиком, хотя учился без особого энтузиазма. Будучи последователем Прудона, он активно участвовал в студенческой политике и был послан в качестве французского делегата на Генеральный совет Интернационала в Лондоне, где и остался из-за того, что его исключили из французского университета по политическим мотивам. К августу 1866 года он был «наполовину обручен» с Лаурой [232]. Маркс не был удовлетворен. Лаура, похоже, не испытывала особой привязанности к Лафаргу, которого Маркс описывал Энгельсу как «красивого, умного, энергичного и хорошо физически развитого парня» [233]. Тем не менее он очень тщательно изучил положение своего будущего зятя: он написал профессору, обучавшему Лафарга в Париже, за рекомендацией и послал самому Лафаргу письмо, первый абзац которого гласил:

«Если вы хотите продолжать отношения с моей дочерью, вам придется отказаться от своей манеры “ухаживать” за ней. Вы прекрасно понимаете, что помолвка еще не заключена, что пока все условно. И даже если бы она формально была вашей невестой, вы не должны забывать, что это подразумевает долгосрочные отношения. Слишком интимная манера поведения тем более неприлична, что влюбленные будут жить в одном месте в течение неизбежно длительного периода чистилища и суровых испытаний. Я с тревогой наблюдал за тем, как менялось ваше поведение изо дня в день на протяжении геологической эпохи длиной в неделю. На мой взгляд, истинная любовь выражается в скромности, даже сдержанности по отношению к обожаемому человеку, а уж никак не в безудержной страсти и проявлениях преждевременной фамильярности. Если вы останетесь при своем креольском темпераменте, мой долг – встать здравым смыслом между вашим темпераментом и моей дочерью. Если в ее присутствии вы не сможете любить ее так, чтобы это соответствовало широтам Лондона, вам придется смириться с тем, что вы будете любить ее на расстоянии. Я уверен, что вы понимаете, что я имею в виду» [234].

Маркс продолжал объяснять, что он сам «пожертвовал всем своим состоянием ради революционной борьбы»; он не жалеет об этом, но, если бы у него снова был выбор, он бы не женился. «Насколько это в моих силах, я намерен спасти свою дочь от камней, на которых разбилась жизнь ее матери» [235]. В заключение он настаивал на экономических гарантиях будущего Лафарга, поскольку «наблюдения убедили меня, что при всей вашей кипучей деятельности и доброй воле вы от природы не слишком прилежны» [236]. Женни тоже с сомнением относилась к французским студентам-медикам, но Лафаргу, видимо, удалось развеять их опасения, так как о помолвке все-таки было объявлено в сентябре 1866 года, в 21-й день рождения Лауры. Женни Маркс пришла в восторг: родители обещали Полу около 4000 фунтов стерлингов на женитьбу, и она восхищалась его «прекрасным характером, добросердечием, щедростью и преданностью Лауре» [237]. Особенно удачным был тот факт, что Поль и Лаура разделяли одни и те же взгляды на религию. Вспоминая тот период, Женни писала: «Таким образом, Лаура будет избавлена от неизбежных конфликтов и страданий, которым подвергается в обществе любая девушка с ее взглядами. Ведь как редко в наше время можно встретить человека, разделяющего подобные взгляды и при этом обладающего культурой и положением в обществе» [238]. Дружбу между семьями скрепила поездка всех дочерей Маркса в Бордо на три недели. Женни, в частности, была заинтересована в том, чтобы брак был заключен как можно более приватно, чтобы избежать пересудов соседей, и Энгельс услужливо предложил в качестве причины указать, что Лаура была протестанткой, а Поль – католиком [239]. Публикация объявлений была отложена до последнего момента, поскольку Женни была не в состоянии подготовить туалет для Лауры, а Маркс не хотел «отправлять ее в мир как нищенку» [240]. Свадьбу сыграли 2 апреля 1868 года: обед состоялся в доме на Модена-виллас, где Энгельс отпускал столько шуток в адрес Лауры, что довел ее до слез [241]. Пара провела медовый месяц в Париже и вернулась в Лондон, где Поль завершил свое медицинское образование.

Тем временем ее сестра тоже начала обретать независимость. Не спрашивая разрешения родителей, Женни устроилась работать гувернанткой к детям врача Монро, жившего неподалеку. Маркс, по правде говоря, категорически не одобрял эту работу и согласился только после того, как настоял на жестких условиях. Женни нравилась ее работа, несмотря на трудности с выплатами жалованья. И так продолжалось почти три года, пока Монро не сделали «ужасное открытие, узнав, что я дочь поджигателя, поддерживающего незаконные движения» [242]. Она также начала писать статьи об Ирландии для французских газет, будучи, как и Элеонора, страстно приверженной делу независимости Ирландии. Маркс признался Энгельсу, что он рад хотя бы тому, «что Женни отвлеклась на какое-то занятие и, в частности, вышла за пределы четырех стен этого дома». Он продолжал: «Моя жена уже много лет совершенно потеряла самообладание. Это вполне объяснимо в сложившихся обстоятельствах, но оттого не менее неприятно. Она до смерти изматывает детей своими жалобами, раздражительностью и дурным настроением» [243]. Сама Женни находила нрав Маркса едва ли лучшим [244]. Ситуация упростилась только с переездом Энгельса в Лондон и живительным действием событий Парижской коммуны.

7. Интернационал

Интернационал принадлежал к периоду Второй империи, когда царивший по всей Европе гнет предписывал единство и воздержание от всякой внутренней критики рабочего движения, тогда только пробуждавшегося.

Энгельс, из письма Зорге

I. Истоки

Одна из главных причин, почему первый том «Капитала» так долго не появлялся, а последующие тома вообще не вышли, заключается в том, что время Маркса было занято работой, которую ему пришлось выполнять в качестве ведущей фигуры Интернационала. После роспуска Союза коммунистов в 1852 году Маркс тщательно избегал каких-либо партийных политических обязательств; 1850-е годы были периодом реакции, и левая активность была неуместна. Но к началу 1860-х политические и экономические условия способствовали оживлению активности рабочего класса в Европе. В Англии успешная борьба строительных рабочих за девятичасовой рабочий день способствовала росту организованных профсоюзов и созданию в 1860 году Лондонского совета профсоюзов. Во Франции Наполеон III начал смягчать антипрофсоюзные законы в надежде использовать рабочих в качестве противовеса усиливающейся либеральной оппозиции. Что касается Центральной Европы, то Лассаль (который умер всего за несколько недель до основания Интернационала) «возродил движение рабочего класса в Германии после 15-летнего сна» [1].

Это пробуждение совпало с ростом духа интернационализма, особенно сильного в Англии. Дело независимости Италии было весьма популярно среди британского рабочего класса: Гарибальди чествовали, когда он приезжал в Лондон, а Мадзини был лично знаком со многими лидерами рабочего класса. Прокламация Линкольна об отмене рабства сплотила профсоюзных деятелей на стороне Севера в Гражданской войне. И Маркс был очень впечатлен «собранием чудищ», организованным профсоюзами в марте 1863 года, на котором – в виде исключения – присутствовал. Однако событием, которое непосредственно привело к основанию Интернационала, стало Польское восстание 1863 года. Представительная делегация французских рабочих, субсидируемая Наполеоном, уже посетила Лондон в 1862 году, и было вполне естественно, что французы направили делегацию на массовое собрание по Польше, созванное в Лондоне в июле 1863 года. Эти связи еще больше укрепились благодаря тому, что французские и английские рабочие внесли свой вклад в забастовочные фонды. После польской встречи Джордж Оджер, секретарь Лондонского совета рабочих, был уполномочен составить обра– щение «К рабочим Франции от рабочих Англии», в котором предлагалось основать международную ассоциацию для содействия миру и общим интересам рабочих классов всех стран. Французы подготовили ответ, и 28 сентября 1864 года в Сент-Мартинс-холле возле Ковент-Гардена была созвана встреча, на которой состоялся обмен обращениями. Именно на этом собрании был создан Интернационал [2].

Хотя Маркс ни в коей мере не способствовал созыву этого собрания, он давно интересовался польским делом [3]. В 1856 году он занялся изучением польской истории, поскольку «интенсивность и жизненность всех революций с 1789 года можно более или менее точно определить по их отношению к Польше» [4]. Восстание 1863 года наполнило Маркса большой надеждой. «По крайней мере, в этом можно быть уверенным, – писал он Энгельсу, – что в Европе снова справедливо открылась эра революций <…> Будем надеяться, что на этот раз лава потечет с Востока на Запад, а не наоборот, так что мы будем избавлены от “чести” французской инициативы» [5]. Чтобы дать волю своим взглядам, Маркс задумал издать брошюру: военную половину написал Энгельс, политическую – он сам. И ее должна была опубликовать Немецкая рабочая образовательная ассоциация. Масштабы проекта росли, и Маркс неустанно работал над ним с февраля по май 1863 года. Только из-за болезни печени его участие было приостановлено. Рукописи того времени, остававшиеся неопубликованными до 1961 года [6], составляют единое целое. Любопытно, что эти исторические трактаты носят исключительно политический характер, без упоминания экономических влияний, и их главной идеей является русофобия Маркса. По его мнению, раздел Польши привел к зависимости немецких земель от Пруссии, а антипольская политика Пруссии, в свою очередь, привела к полному господству России над Пруссией. Таким образом, «восстановление Польши – это пресечение стремления России к мировому господству» [7]. Несмотря на свою неспособность окончить этот памфлет, Маркс принял активное участие в дискуссиях с полковником Лапинским по поводу формирования Германского легиона, предназначенного сражаться с Россией в Польше [8]. В октябре 1863 года Немецкая рабочая образовательная ассоциация опубликовала короткий памфлет, автором которого, вероятно, был Маркс.

Таким образом, Маркс был весьма заинтересован в непосредственном поводе для встречи в Сент-Мартинс-холле. Его отчет о том, как он был приглашен (отправленный несколько недель спустя Энгельсу), выглядит следующим образом: «Общественное собрание было созвано на 28 сентября 1864 года в Сент-Мартинс-холле Оджером (сапожником, председателем Лондонского совета профсоюзов) и Кремером (каменщиком и секретарем Союза каменщиков) <…> Ко мне был послан некий Ле Любе, чтобы спросить, приму ли я участие от имени немецких рабочих и, в частности, могу ли я предоставить немецкого рабочего для выступления на собрании. Я предоставил Эккариуса, который имел большой успех, и я тоже был там – безмолвная фигура на трибуне. Я знал, что на этот раз присутствовали настоящие «силы» как с лондонской, так и с парижской стороны, и поэтому решил отступить от своего неизменного правила отклонять любые подобные приглашения» [9]. На самом деле приглашение Маркса, похоже, было очень запоздалым, ведь он получил официальную записку от Кремера с просьбой прийти на встречу лишь за несколько часов до ее начала. Французы, в основном последователи Прудона, считали, что рабочие сами должны руководить собственными организациями, и Эккариус был очевидным выбором, поскольку в октябре 1863 года подписал манифест Немецкой рабочей образовательной ассоциации.

Собрание было забито до отказа, присутствовало около 2000 человек. Профессор истории Лондонского университета и один из ведущих позитивистов Бизли произнес краткую речь с кафедры, хор немецких рабочих запел, а Оджер зачитал обращение, написанное им в декабре предыдущего года. Анри Толен, самый влиятельный социалист во Франции и член делегаций, посетивших Лондон в 1862 и 1863 годах, зачитал французский ответ, который сводился почти исключительно к пропаганде, в прудоновских выражениях, реформы отношений между капиталом и трудом, которая обеспечила бы рабочему справедливое вознаграждение за его труд. Затем Ле Любе изложил французский план создания Центрального комитета в Лондоне, который должен был вести переписку с подкомитетами в европейских столицах с целью выработки общей политики. Джордж Уилер и Уильям Делл, два британских профсоюзных деятеля, предложили создать международную ассоциацию и немедленно сформировать комитет для выработки ее правил. После дебатов, в которых Эккариус выступал от имени немцев, собрание завершилось избранием комитета в составе 34 человек: 27 англичан (11 из них – представители строительной отрасли), трех французов, двух итальянцев и двух немцев, Эккариуса и Маркса.

Этот Генеральный комитет (вскоре получивший название Генерального совета) собрался 5 октября и избрал Оджера председателем, а Кремера, по предложению Маркса, секретарем. Секретари-корреспонденты были избраны для Франции и Польши. Маркс предложил, чтобы секретаря для Германии выбрала Немецкая рабочая образовательная ассоциация, и вскоре он сам был избран. Перейдя к своему основному делу, комитет после «очень долгого и оживленного обсуждения» [10] не смог согласовать программу, что неудивительно, учитывая число людей (более 50 человек). Маркс уже покинул заседание, когда его избрали в подкомитет из девяти человек для выработки декларации принципов. На заседании подкомитета, состоявшемся три дня спустя, Уэстон, старый и приятный оуэнист, зачитал заявление о принципах; а майор Вольф, бывший помощник Гарибальди, а ныне секретарь Мадзини, предложил в качестве основы Правила Итальянской ассоциации рабочих. Маркс пропустил это заседание из-за болезни, а также и последующее заседание Генерального комитета, на котором предложения Уэстона и Вольфа были переданы обратно в подкомитет. Эккариус с тревогой писал Марксу: «Вы просто обязаны наложить клеймо вашего лаконичного и в то же время емкого стиля на первенца европейской рабочей организации» [11]. Оджер и другие, продолжал Эккариус, были очень недовольны предложенными проектами и отмечали, что «правильным человеком на правильном месте был бы доктор Маркс» [12]. Кремер лично просил Маркса присутствовать. Однако Маркс пропустил и следующее заседание подкомитета, сославшись на то, что его вовремя не проинформировали о встрече. На этом заседании Ле Любе было поручено обобщить наброски, сделанные Вольфом и Уэстоном.

Маркс наконец явился на заседание Генерального комитета 18 октября для рассмотрения этих документов. Маркс писал, что был «действительно потрясен, когда услышал, как достойный Ле Любе зачитал ужасающе многословную, плохо написанную и совершенно грубую преамбулу, выдаваемую за декларацию принципов, в которой повсюду проглядывал Мадзини, облепленный самыми туманными штампами французского социализма» [13]. Марксу удалось добиться того, чтобы проект был вновь передан в подкомитет, который собрался через два дня в его доме. Его целью было «по возможности не пропустить ни одной строчки», и, чтобы выиграть время, он предложил начать с обсуждения правил. Стратегия сработала: к часу ночи они все еще работали над первым правилом и были вынуждены отложить заседание Генерального комитета, пока у них не появится время еще для одного заседания подкомитета. Бумаги были оставлены Марксу для работы. Его задача состояла лишь в том, чтобы выразить «чувства» проекта Ле Любе, который Генеральный комитет уже одобрил. Чтобы оправдать, по его признанию, «чрезвычайно своеобразный способ», которым он это сделал, он составил Обращение к рабочим классам, описав его как «своего рода обзор судьбы рабочих классов» начиная с 1845 года [14]. Он также сократил количество правил до десяти. На заседании подкомитета проект Маркса был одобрен, за исключением того, что, как он писал Энгельсу, «я был вынужден принять в преамбулу Устава две фразы о долге и праве, а также об истине, морали и справедливости; но они расположены там так, что много вреда не принесут» [15]. Затем Генеральный комитет утвердил преамбулу, Обращение и Правила, хотя и не без поправок: о том, что Маркс не смог полностью добиться своего, свидетельствует принятие предложения об исключении его термина «наживатели».

Обращение, искусно приспособленное к аудитории, было подготовлено в течение недели и включало материал, который позже появился в «Капитале». Маркс писал Энгельсу: «Было очень трудно организовать дело таким образом, чтобы наша точка зрения предстала в форме, которая показалась бы приемлемой нынешней линии рабочего движения. Должно пройти время, прежде чем пробуждение движения позволит открыто говорить о прошлом. Мы должны действовать fortiter in re, suaviter in modo»[140] [16]. Таким образом, в отличие от «Манифеста коммунистической партии», в Обращении не было огульных обобщений и призывов к революционным действиям. Оно начиналось с заявления о том, что «непреложным фактом является то, что страдания трудящихся масс с 1848 по 1864 год не уменьшились» [17], и далее Маркс подкреплял это заявление цитатами из официальных британских публикаций, описывающих бедность, которая весьма ярко контрастировала с оптимистичными заявлениями канцлера Казначейства о растущем богатстве страны. Причиной, по которой Маркс подробно остановился на Англии, было, по-видимому, довольно наивное мнение, что «с соответствующими изменениями в местном колорите и масштабе английские факты воспроизводятся во всех промышленных и прогрессивных странах континента» [18]. Хотя, признавал он, «меньшинство рабочего класса добилось повышения своей реальной заработной платы», тем не менее «с 1848 года огромная масса рабочих классов опускается на меньшую глубину с той же скоростью, по крайней мере, с какой поднимаются по социальной шкале те, кто выше их» [19]. Его вывод был следующим: «Во всех странах Европы стало истиной, очевидной для каждого непредвзятого ума и отрицаемой только теми, чьи интересы состоят в том, чтобы загонять других людей в рай для дураков, что никакое усовершенствование машин, никакое приложение науки к производству, никакие средства сообщения, никакие новые колонии, никакая эмиграция, никакое открытие рынков, никакая свободная торговля, ни все эти вещи, вместе взятые, не избавят от страданий трудящиеся массы; но что на нынешней ложной основе всякое новое развитие производительных сил труда неизбежно стремится к обострению социальных контрастов и социальных антагонизмов» [20]. Это одна из самых четких формулировок Маркса относительно феномена пауперизации. Парадоксально, что в Англии Интернационал в основном помогал более обеспеченным рабочим и тем самым способствовал увеличению того самого неравенства, о котором говорил Маркс [21].

Переходя к политическим аспектам, Маркс отметил неудачу рабочих движений в Европе с 1848 года. Этот провал, однако, был сглажен благодаря двум важным событиям: принятию билля о 10 часах («первый случай, когда средь бела дня политическая экономия среднего класса уступила политической экономии рабочего класса» [22]) и кооперативному движению. Но – и здесь Маркс имел в виду французских учеников Прудона – это движение могло быть успешным в борьбе с властью капитала только в том случае, если оно развивалось «до национальных масштабов». Поэтому «завоевание политической власти стало великой обязанностью рабочих» [23]. Затем Маркс рассказал о достижениях рабочих классов в отмене рабства, поддержке Польши и противостоянии России – «этой варварской державе, голова которой находится в Петербурге, а руки – во всех кабинетах Европы» [24]. В заключение он обратился с традиционным призывом: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» В преамбуле к Правилам Маркс исходил из принципа, что «освобождение трудящихся классов должно быть достигнуто самими трудящимися» и что эта борьба в конечном итоге повлечет за собой «отмену всякого классового господства». Поскольку экономическое подчинение лежит в основе всех социальных и политических бед, из этого следовало, что «экономическое освобождение рабочих классов является поэтому великой целью, которой должно быть подчинено каждое политическое движение как средство» [25]. Эти заявления перемежались различными фразами – об «истине, справедливости и морали», – которых Маркс не мог избежать, и документ завершался десятью правилами, касающимися таких вопросов, как ежегодные съезды и выборы Генерального совета.

В Обращении показано, насколько Маркс был готов принять рабочее движение таким, каким оно было, не навязывая никакого плана. Он тщательно избегал всего, что могло бы задеть восприимчивость англичан или французов. В частности, большинство английских профсоюзных деятелей ни в коем случае не позволяли Марксу намекать на революционные цели. Действительно, Бизли сказал об аудитории в Сент-Мартинс-холле: «Лишь некоторые, возможно, что и кто-то один из них, принадлежали к какой-либо социалистической школе. Большинство, я думаю, с сомнением отнеслось бы к наименованию “социалист”» [26]. В равной степени, вдохновляясь своей осторожной критикой кооперативного движения, Маркс должен был избегать любых упоминаний о государственной централизации – политике, подвергаемой анафеме у французов.

II. Интернационал разрастается

Атмосфера беспорядков, характерная для Европы в начале 1860-х годов и в определенной степени способствовавшая зарождению Интернационала, продолжала благоприятствовать его росту и в середине десятилетия. Политическая нестабильность, предшествовавшая Франко-прусской войне, и рост числа забастовок, вызванный экономическим кризисом 1866–1867 годов, неизбежно повысили престиж Интернационала, и в первые годы его существования он смог стабильно развиваться в довольно свободных доктринальных рамках, установленных Марксом.

В Англии Интернационал достиг немалых успехов в течение первых нескольких лет. Он добился присоединения к нему, среди прочих организаций, важного Союза каменщиков и буфетчиков. Его деятельность регулярно освещалась в самой влиятельной газете рабочего класса Beehive[141]. Одним из первых действий Генерального совета стала отправка напыщенного Обращения (составленного Марксом) Линкольну, «духовному сыну рабочего класса». В апреле 1865 года Эдмунд Билс и другие радикалы из среднего класса присоединились к шести рабочим, чтобы создать Лигу реформ для агитации за избирательное право для мужчин. Маркс, возобновив контакты со своим старым другом Эрнестом Джонсом, активно участвовал в создании Лиги. Все шестеро рабочих стали членами Генерального совета, и Маркс с энтузиазмом написал Энгельсу: «Великий успех Международной ассоциации заключается в создании Лиги реформ» [27]. Однако в действительности Лига лишь ослабила Интернационал, работу которого многие члены считали менее важной, чем программа самой Лиги.

Маркс вложил в Интернационал огромное количество труда – и многое явно не по своей воле. Например, в марте 1865 года он рассказал Энгельсу, как провел предыдущую неделю: 28 февраля до полуночи заседал Генеральный совет, после чего состоялось еще одно заседание в пабе, где ему пришлось подписать более 200 членских билетов. На следующий день он посетил общественное собрание в память о Польском восстании. 4 и 6 марта до позднего вечера проходили заседания подкомитетов, а 7-го – заседание Генерального совета до полуночи [28]. Несколько месяцев спустя Марксу пришлось притвориться отсутствующим, пребывающим в отъезде, чтобы выкроить время для работы над «Капиталом», а к концу года он жаловался, что «Интернационал и все, что с ним связано, преследует меня как кошмарный сон» [29].

В течение 1866 года прогресс предыдущего времени сохранился, и Интернационал впервые продемонстрировал то, что англичане считали его главным достоинством: способность предотвратить внедрение чернорабочих с континента. Маркс подчеркнул Либкнехту, что «эта демонстрация непосредственной эффективности Интернационала не могла не произвести впечатления на практический дух англичан» [30]. Забастовка лондонских портных стала успешной благодаря усилиям Интернационала, и они немедленно подали заявку на вступление в организацию. Несколько небольших обществ присоединились к нему, а в августе произошел значительный прорыв: Шеффилдская конференция торговых делегатов рекомендовала своим членам вступить в Интернационал. К моменту проведения первого конгресса в Женеве в сентябре 1866 года сообщалось, что 17 профсоюзов вступили в Интернационал, а 13 ведут переговоры. В ноябре Национальная лига реформ, единственная сохранившаяся чартистская организация, подала заявку на вступление. Если только удастся убедить Лондонский совет профсоюзов присоединиться к Интернационалу, считал Маркс, «контроль над рабочим классом здесь в определенном смысле перейдет к нам, и мы действительно сможем продвинуть движение вперед» [31]. Энгельс, однако, не позволил себе поддаться энтузиазму Маркса и в течение нескольких лет сдержанно отзывался о достижениях Интернационала. Он не смог сформировать секцию из шести человек в Манчестере и даже отказался стать корреспондентом.

В этот период в Генеральном совете периодически возникали трения между Марксом и англичанами – например, из-за восхищения Мадзини или неприязни к Эккариусу, стойкому, но бестактному стороннику Маркса. Однако Марксу не составило труда утвердить свое превосходство. Это произошло отчасти благодаря той роли посредника между Англией и континентом, которую он смог сыграть. Как он объяснил Энгельсу по поводу оппозиции Мадзини: «Ле Любе пытался заставить их [англичан] поверить, что я доминирую над другими континентальными группами благодаря положению лидера английской группы; теперь английские джентльмены поняли, что, напротив, я полностью контролирую их самих благодаря континентальным группам, как только они начинают глупить» [32]. Маркс также объяснял свое доминирование идеологическим превосходством Германии и тем, что остальные члены Генерального совета считали «немецкую науку очень полезной и даже незаменимой» [33].

Выступление Маркса на заседании Генерального совета, посвященном Польше, в январе 1865 года вызвало необычайно восторженную реакцию: в обычно небрежном протоколе записано, что «выступление д-ра Маркса было насыщено важными историческими фактами, которые были бы очень ценны в опубликованном виде» [34]. Летом 1865 года Генеральный совет обсуждал взгляды Джона Вестона (которые он уже изложил в Beehive), что повышение заработной платы приведет только к росту цен и что производственные кооперативы являются единственным методом повышения уровня жизни рабочих. Маркс счел эту точку зрения крайне поверхностной и, несмотря на свое мнение, что «нельзя втиснуть курс политической экономии в один час» [35], взял за образец свои предыдущие выступления перед аудиторией рабочего класса и прочитал Генеральному совету две длинные лекции. Он попытался показать, что рост заработной платы в целом не влияет на цены товаров и что, поскольку тенденция капиталистического производства заключается в снижении среднего уровня заработной платы, необходимо давление профсоюзов, чтобы противостоять этим посягательствам; конечно, профсоюзы всегда должны иметь в виду «окончательное освобождение рабочего класса, то есть окончательную отмену системы заработной платы» [36]. В свои аргументы Маркс включил много материала из черновиков «Капитала» и, в частности, теорию прибавочной стоимости, впервые там публично изложенную. Хотя некоторые члены совета хотели опубликовать лекцию, Маркс колебался, считая, что иметь в качестве оппонента Уэстона не очень лестно, и не желая умалять впечатление, которое в конечном итоге произведет публикация его великого труда [37].

Первая реальная угроза положению Маркса в Генеральном совете возникла в конце 1865 года со стороны последователей Мадзини, которые не простили Марксу столь радикального изменения их первой версии инаугурационной речи и особенно возражали против «классового» характера идей Маркса. Маркс описал эти события в письме к своей кузине Наннетте Филипс: «Во время моего отсутствия <…> Мадзини приложил все усилия, чтобы разжечь бунт против моего руководства. Лидерство никогда мне не нравилось. Я всегда вспоминаю вашего отца, который сказал: “Осел никогда не будет любить своего хозяина”. Мадзини, который не скрывает своей ненависти к свободной мысли и социализму, ревниво следит за прогрессом нашей ассоциации. Он интригует с некоторыми английскими рабочими, вызывая в них ревность к “немецкому” влиянию. <…> Он, несомненно, действует искренне, ибо ему отвратительны мои принципы, которые для него запятнаны самым преступным “материализмом”» [38]. В ответ Маркс созвал к себе всех иностранных секретарей для совместной борьбы с последователями Мадзини, которые после этого отказались от всякого сотрудничества с Интернационалом [39]. В сентябре 1866 года Маркс был предложен на пост председателя Генерального совета, но отказался, сославшись на то, что эту должность должен занять рабочий, и был избран Оджер. С самого начала Маркс рассматривал Англию как стержень Интернационала. Через несколько месяцев после основания Интернационала он писал Кугельману: «Я во сто раз предпочитаю свою деятельность здесь Интернационалу. Влияние на английский пролетариат имеет огромное значение» [40].

В Генеральном совете Маркс официально отвечал за Германию, от которой был секретарем-корреспондентом. Но, несмотря на то что он придавал большое значение распространению влияния Интернационала в Германии, Маркс мало чем мог похвастаться в своих усилиях в течение первого года. Лассаль умер за несколько недель до основания Интернационала, и его партия, ADAV (Всеобщий германский рабочий союз), единственная существующая рабочая организация в Германии, столкнулась с проблемой лидерства, а также со спорами о централизованной организации партии и ее отношении к политике Бисмарка. Партия не стала достаточно единой, чтобы вступить в Интернационал, пока в 1866 году контроль над ней не получил Жан-Батист Швейцер, талантливый юрист аристократического происхождения и редактор партийной газеты Sozialdemokrat[142]. Маркс на всю жизнь сохранил глубокую антипатию к наследию Лассаля, «Ришелье пролетариата», который хотел продать рабочий класс Бисмарку [41]. «Несомненно, – писал он Швейцеру, – последует разочарование в нечестивых иллюзиях Лассаля относительно социалистической инициативы со стороны прусского правительства. Логика вещей рассудит. Но честь рабочей партии требует, чтобы она сама отвергла подобные фантазмы, прежде чем на собственном опыте убедится в их пустоте. Рабочий класс либо революционен, либо он ничто» [42].

В первый год существования Интернационала Энгельс обращался к Вильгельму Либкнехту в Берлине как к «единственному надежному связному, который у нас есть в Германии» [43]. Хотя Либкнехт и добился печати инаугурационной речи в Sozialdemokrat, он не смог сделать ничего больше. Ему было трудно содержать свою семью, и он оказался в неловком положении, согласившись написать биографию Ласалля (по заказу графини фон Гацфельд). В июле 1866 года Либкнехт был выслан из Пруссии, и Маркс неодобрительно писал Энгельсу, что «он не смог создать даже одного отделения Международной ассоциации из шести человек» [44]. Основать Интернационал в Берлине было очень сложно, потому что отношения Маркса с ADAV вскоре достигли точки невозврата. Перед основанием Интернационала и Либкнехт, и Клингс в Золингене предложили Марксу выдвинуть свою кандидатуру на пост председателя ADAV. Маркс сначала отнекивался, потом согласился, хотя и решил публично отказаться от должности, если его изберут. Это было бы «хорошей партийной акцией, направленной как против прусского правительства, так и против буржуазии» [45]. Однако завещание Лассаля, согласно которому на пост председателя выдвигался Бернхард Беккер (уже исполнявший эти обязанности), было обнародовано за несколько дней до выборов, и попытка Маркса полностью провалилась: даже в Золингене он не получил ни одного голоса. Тем не менее Маркс призвал тех немногих знакомых, которые у него были в Германии, добиться присоединения ADAV к Интернационалу на декабрьском конгрессе. Двоюродному брату Энгельса, Карлу Зибелю, он написал: «Присоединение ADAV будет полезно только вначале, чтобы противостоять нашим противникам здесь. В дальнейшем весь институт этого Союза, который покоится на ложной основе, должен быть разрушен» [46].

В ноябре Либкнехт передал Швейцеру приглашение Маркса и Энгельса писать для Sozialdemokrat, и первым материалом Маркса, помимо инаугурационной речи, стал длинный двусмысленный некролог Прудона, в котором он повторил идеи «Нищеты и философии» и, ориентируясь на положение ADAV в Германии, подверг критике явный «компромисс Прудона с сильными мира сего» [47]. Однако вскоре отношения между Марксом и Швейцером стали напряженными: Sozialdemokrat оставался верен принципам Лассаля и, казалось, напрямую нападал на Интернационал, напечатав статью Гесса в Париже, в которой повторялся слух, что Толен и его друзья являются бонапартистскими агентами. Маркс был в ярости, и, хотя Швейцер согласился сделать Либкнехта ответственным за все материалы, касающиеся Интернационала, Маркс в конце концов отказался от сотрудничества и подверг Швейцера резкой критике за его попытки умаслить правительство Бисмарка. Было бы удивительно, если бы замыслы Маркса относительно ADAV воплотились в жизнь: прошло более 15 лет с тех пор, как он активно работал в Германии [48], а его близких друзей и сторонников там можно было пересчитать по пальцам одной руки.

Поначалу Интернационал не имел большего успеха в Южной Германии. Когда Либкнехт приехал в Саксонию, он сумел сделать для Интернационала там не больше, чем в Берлине. Единственной политической партией, с которой можно было работать, был Союз немецких рабочих ассоциаций (Verband Deutscher Arbeitervereine) – свободная федерация либеральных народных партий, объединенных главным образом оппозицией Пруссии, без централизованного руководства и с очень низким уровнем социальной активности. Кроме того, в политической атмосфере господствовала приближающаяся Австро-прусская война. Либкнехт, которого Маркс и Энгельс в своих письмах награждали самыми язвительными эпитетами, был готов помочь Интернационалу (более того, его явно пугала личность Маркса), но политическая ситуация просто не позволяла этого сделать. Маркс, смущенный отсутствием энтузиазма в той самой области, за которую он отвечал, делал сильно преувеличенные, а то и откровенно ложные заявления Генеральному совету о прогрессе в Германии. Самым эффективным человеком, работавшим на Интернационал в Германии, был ветеран-социалист Иоганн Филипп Беккер [49]. С основания Интернационала Беккер активно занимался вербовкой в Швейцарии со своей базы в Женеве. В конце 1866 года Беккер, поощряемый Марксом, основал активные секции Интернационала по меньшей мере в дюжине немецких городов, а в 1867 году объединил их в хорошо организованную Группу немецкоязычных секций с центром в Женеве.

Даже в эти относительно вялые годы Маркс сохранил свою былую веру в призвание немецкого пролетариата стать авангардом пролетарской революции, в частности благодаря его способности свернуть «буржуазную» стадию социальной эволюции. Особенно интересна в этом контексте речь, которую Маркс произнес на 27-й годовщине Немецкого рабочего просветительного общества в феврале 1867 года. Сообщается, что он приписывал революционное превосходство немцев трем факторам: «Немцы достигли наибольшей свободы от религиозного бреда; им не нужно проходить длительное буржуазное движение, как рабочим других стран; их географическое положение заставит их объявить войну восточному варварству, поскольку вся реакция против Запада пришла из Азии» [50].

Во Франции, все еще остававшейся центром европейского социализма, Интернационал добился заметного прогресса, но ему мешали идеологические разногласия, как внутренние, так и с Генеральным советом. На учредительном собрании Интернационала были представлены две отдельные группы: последователи Прудона во главе с Толеном и радикальные республиканцы во главе с Лефором и Ле Любе. Прудонисты хотели создать чисто профсоюзное движение, состоящее в подавляющем большинстве из рабочего класса, в то время как радикальные республиканцы представляли в основном средний класс и преследовали политические цели. Поскольку последователями прудонистов были в основном лавочники, крестьяне и ремесленники, они придавали наибольшее значение институту кооперативов, кредитам и защитным тарифам и крайне подозрительно относились ко всем централизаторским тенденциям и забастовкам. Разногласия начались с самого перевода Правил прудонистами, которые в ключевом предложении, провозглашающем, что «экономическое освобождение рабочих классов является, таким образом, великой целью, которой каждое политическое движение должно быть подчинено как средство» [51], вычеркнули слова «как средство», создав тем самым впечатление, что политическая деятельность имеет совершенно второстепенное значение. Республиканцы сочли это равнозначным компромиссу с бонапартизмом. Прудонисты ответили, что только рабочие должны занимать ответственные посты в рабочих организациях и что Лефорт, который был агентом Интернационала по печати в Париже, должен уйти в отставку. Ле Любе, секретарь по Франции и видный деятель среди французских рабочих в Лондоне, которые никогда не признавали авторитет Генерального совета, был послан для расследования и, естественно, представил отчет, благоприятный для Лефора. Но Толен приехал в Лондон, чтобы лично изложить свое дело.

Английские члены Генерального совета были озадачены и утомлены идеологическими распрями французов, и Маркс хотел, чтобы обе партии оставались внутри Интернационала, видя «с одной стороны Лефора (литератора, к тому же богатого, а значит, “буржуазного”, но с безупречной репутацией и, если говорить о прекрасной Франции, действительного основателя нашего общества), а с другой – Толена, Фрибурга, Лимузена, – рабочих» [52]. Однако когда Толен поставил вопрос, Генеральный совет был вынужден встать на сторону рабочих после долгой и бурной дискуссии, которая, по словам Маркса, «создала, особенно у англичан, впечатление, что французы действительно нуждаются в Бонапарте» [53]. Лефор был снят с должности, Ле Любе подал в отставку, а сторонники Мадзини, симпатизировавшие французским республиканцам, также в конце концов отошли от дел.

Именно эти французские последователи Прудона стали главными оппонентами Маркса и Генерального совета на Лондонской конференции 1865 года и Женевской и Лозаннской конференциях 1866 и 1867 годов. Первый конгресс Интернационала планировалось провести в Брюсселе осенью 1865 года. Но Маркс был обеспокоен царившей доктринальной путаницей и убедил Генеральный совет созвать закрытую конференцию в Лондоне, чтобы тщательно подготовить повестку дня для полного конгресса в Женеве в следующем году. На этой конференции, кроме Англии и Франции, были представлены только две страны – Бельгия и Швейцария. Обсуждались в основном организационные вопросы, и здесь французская делегация предложила так называемое «всеобщее избирательное право» – чтобы все члены имели право присутствовать и голосовать на конференциях. Против этого ультрадемократического предложения энергично выступили англичане, и оно потерпело поражение. Остальная часть заседания была посвящена составлению повестки дня будущего конгресса: здесь наиболее важными были дебаты по польскому вопросу, который сыграл важную роль в создании Интернационала и фигурировал в повестке дня всех первых конгрессов. Большинство французов, которых возглавлял молодой бельгийский делегат Сезар де Пап, выступили против принятия резолюции за независимость Польши и против русской тирании на том основании, что это пойдет на пользу только польскому рабочему классу, а тиранию следует осуждать в целом. Это возражение было отклонено значительным большинством голосов. Однако французам удалось добиться того, что в повестку дня были включены резолюции о создании международных кредитных обществ и «религиозной идее» [54].

Польский вопрос был вновь поднят на Генеральном совете в начале 1866 года, и была предпринята попытка, при содействии недавно созданной в Лондоне французской секции Интернационала, добиться отмены решения Лондонской конференции. Маркс превзошел эту попытку, и его поддержал Энгельс (впервые выступивший в связи с Интернационалом), который написал три статьи для Common-wealth[143] (преемника Beehive как рупора Генерального совета) под заголовком «Какое отношение рабочий класс имеет к Польше?». Австро-прусская война также вызвала вспышку того, что Маркс назвал «прудонизированным штирнеризмом» [55], когда Лафарг (вскоре ставший зятем Маркса, но в то время находившийся под влиянием Прудона) предположил, что все национальности и даже нации являются «устаревшими предрассудками». По мнению прудонистов – и здесь они находились в прямой оппозиции к наполеоновскому поощрению национального возрождения, – все государства по своей природе централизованны, а значит, деспотичны и порождают войны, а также противоречат мелким экономическим интересам, характерным для последователей Прудона. У Маркса эти взгляды вызывали исключительно иронию и, как он сообщал Энгельсу, «англичане очень смеялись, когда я начал свою речь со слов, что наш друг Лафарг и другие, отменившие национальности, говорили с нами на “французском”, то есть на языке, который девять десятых аудитории не понимали» [56].

На Женевском конгрессе большинство делегатов были франко-швейцарскими – 33 примерно из 60, – но прибыл и значимый французский контингент. Чтобы ответить на неизбежный вызов со стороны французов, Маркс – который лично присутствовал только на последнем Гаагском конгрессе Интернационала в 1872 году – составил подробные инструкции для делегатов Генерального совета, сводившиеся «к таким пунктам, которые позволяют немедленно достичь согласия и сотрудничества рабочих и придают непосредственную силу и импульс потребностям классовой борьбы и организации рабочих в класс» [57]. Социальные вопросы занимали бóльшую часть повестки дня. В инструкциях Маркса подчеркивалась необходимость профсоюзов в борьбе с капиталом и их будущая роль как «организующих центров рабочего класса в широких интересах его полного освобождения» [58]; эти предложения были изменены французской поправкой о справедливости и «взаимности» как конечной цели. Французы также безуспешно выступали против резолюции Генерального совета о законодательном введении восьмичасового рабочего дня, поскольку не верили в использование государства в качестве реформирующего органа. Высказывания Маркса о детском труде как о «прогрессивном, разумном, законном», хотя в условиях капитала он «стал мерзостью» [59], не встретили сопротивления; однако прудонисты добились принятия поправки, запрещавшей женский труд.

Мнение Маркса о том, что постоянные армии должны быть в конечном счете заменены «всеобщим вооружением народа и всеобщим обучением его пользованию оружием» [60], также было одобрено без возражений. Он распорядился, чтобы проблемы международного кредита и религиозных идей были «оставлены на усмотрение французов». Неизбежно возник польский вопрос, и взгляды Маркса встретили сильное сопротивление, поскольку французы выработали замечательную контррезолюцию, которая гласила: «Мы, сторонники свободы, протестуем против всех деспотий; мы решительно осуждаем и порицаем организацию и социальные тенденции русского деспотизма, как неизбежно ведущие к самой жестокой форме коммунизма; но, будучи делегатами экономического конгресса, мы считаем, что нам нечего сказать относительно политической реконструкции Польши» [61]. Прудонисты не разделяли того, что считали «русофобией» Маркса, и не понимали, почему русский деспотизм должен осуждаться более конкретно, чем любой другой. В итоге конгресс принял компромиссную резолюцию, предложенную Беккером, которая была ближе к французскому предложению и предполагала поражение Маркса. В ходе дебатов об организации Толен снова предложил, чтобы делегатами конгрессов были только рабочие. Кремер в ответ заявил, что в Британии многое зависит от членов среднего класса. «Среди этих членов, – добавил он, – я упомяну только одного, гражданина Маркса, который всю свою жизнь посвятил триумфу рабочего класса» [62]. Маркс очень опасался Женевского конгресса, но, как он писал Кугельману, «в целом его результаты превзошли мои ожидания» [63].

III. Интернационал в зените

В 1867–1869 годах, когда состоялись три конгресса в Лозанне, Брюсселе и Базеле, Интернационал достиг вершины своего могущества и влияния. Лозаннский конгресс вновь стал франко-швейцарским собранием. Маркс был слишком поглощен работой над первым томом «Капитала» и не мог уделять много времени подготовке, так что многочисленная французская делегация оказала значительное влияние: им удалось добиться принятия компромиссной резолюции об ответственности государства за образование, и они согласились только на слова «общественная собственность» в связи с бельгийской резолюцией, призывавшей к национализации железных дорог и других монополий. Прудонисты выступали за крестьянскую собственность, и обсуждение вопроса о национализации земли пришлось отложить до следующего года. Резолюции о кооперативах и кредитных схемах также были вдохновлены французами. Единственный вопрос, который объединял Маркса и французов, – как ответить на приглашение Лиги мира и свободы – международной полупацифистской организации, которую поддерживали такие разные люди, как Джон Стюарт Милль, Виктор Гюго, Брайт, Герцен, Гарибальди и Бакунин. Лига проводила конференцию в Швейцарии одновременно с Интернационалом и пригласила на нее своих представителей. В Генеральном совете Маркс решительно высказался против того, чтобы иметь что-либо общее с этой группой «бессильных буржуазных идеологов». Большинство делегатов в Лозанне высказались за сотрудничество с Лигой, но Толену удалось включить в заявление о согласии точку зрения, согласно которой войну может остановить только новая социальная система, созданная путем справедливого перераспределения богатства. Не сочтя это неприемлемым, Лига приняла заявление с энтузиазмом, но продолжать сотрудничество с Интернационалом не стала.

Текущие промышленные волнения и принятие законопроекта о реформе 1867 года в Великобритании привлекли внимание общественности к движениям рабочего класса, и Лозаннский конгресс широко освещался в британской прессе. Маркс с оптимизмом писал Энгельсу: «Все движется вперед, и в следующей революции, которая, возможно, ближе, чем кажется, мы (то есть вы и я) будем иметь в своих руках эту мощную машину. Сравните это с результатами деятельности Мадзини и других за последние 30 лет. Все это было сделано без финансовой поддержки и вопреки интригам прудонистов в Париже, Мадзини в Италии, дерзновенных Оджера, Кремера и Поттера в Лондоне, Шульц-Делицша и последователей Лассаля в Германии. Мы можем быть очень довольны» [64]. В Генеральном совете, однако, все было далеко не так гладко. Марксу снова пришлось защищать Эккариуса от англичан, которые резко возражали против снисходительного тона его отчетов в The Times о Лозаннском конгрессе. Трудности с Оджером сохранялись, пока Маркс не устранил его влияние, упразднив должность президента. Французская секция в Лондоне вызвала столько возмущения, что Маркс некоторое время всерьез рассматривал возможность переноса местонахождения Генерального совета в Женеву, пока его не отговорил Энгельс, напомнивший ему о катастрофических результатах переноса штаб-квартиры Союза коммунистов в Кёльн в 1851 году.

В Англии прогресс Интернационала замедлялся, и после 1867 года развитие практически остановилось: было мало новых профсоюзных членств и не было прорыва к рабочим в тяжелой промышленности. Генеральный совет даже был выселен из своего помещения за долги, а энтузиазм Маркса по поводу Лиги реформ сменился разочарованием, едва он понял, что она лишь отвлекает английских лидеров рабочего класса от задач Интернационала. Однако в Ирландии был один вопрос, который привлек внимание как английских лидеров рабочего класса, так и Маркса. Она захватила воображение всей семьи Маркса. Фенийские[144] террористы действовали осенью 1867 года, и с ними расправлялись, как казалось, произвольно. От их имени Маркс составил резолюцию, адресованную министру внутренних дел; он также выступил в Генеральном совете с речью, в которой подробно изложил историю уничтожения зачатков промышленности Ирландии и принесения ее сельского хозяйства в жертву английским интересам. Маркс объяснил Энгельсу, что английские члены Генерального совета не поняли, что с 1846 года англичане больше не собирались колонизировать Ирландию в римском смысле этого слова – как это происходило во времена Елизаветы и Кромвеля, – а хотели заменить ирландцев свиньями, овцами и коровами. В следующем году он рассказал, как изменились его взгляды на этот вопрос: «В течение долгого времени я верил, что, возможно, подъем английского рабочего класса сможет свергнуть ирландский режим. Я всегда отстаивал эту точку зрения в New York Tribune. Более глубокое исследование убедило меня в обратном. Английский пролетариат никогда ничего не добьется, пока не избавится от Ирландии. Вот почему ирландский вопрос так важен для социалистического движения в целом» [65]. Решение заключалось в самоуправлении Ирландии, аграрной революции и защитных тарифах. Маркс также выступил с той же речью в Немецкой рабочей образовательной ассоциации: он был рад продержаться как можно дольше, писал он Энгельсу, поскольку карбункулы делали положение стоя единственным терпимым положением.

В отличие от застоя в Англии Интернационал быстро прогрессировал на континенте, особенно в качестве связующего комитета между профсоюзами разных стран для поддержки забастовок друг друга – деятельность, которая привела его к первоначальному успеху в Англии. Финансовая помощь, оказанная британскими профсоюзами бастующим парижским бронзовщикам, привела к их победе и значительному повышению престижа Интернационала во Франции: немного позже парижская группа, называвшая себя «позитивистскими пролетариями», подала заявку на вступление в Интернационал и была принята при условии, предложенном Марксом Генеральному совету, чтобы они называли себя просто «пролетариями», «поскольку принципы позитивизма прямо противоречат нашему уставу» [66]. Интернационал также сыграл важную роль в организации помощи женевским строителям и базельским ткачам; поскольку это был период большой забастовочной активности, его деятельность получила огласку, намного превышающую ее реальную эффективность. В Германии Либкнехт так и не смог продвинуть цели Интернационала до конца 1867 года: помимо отсутствия организаторских способностей, Союз немецких рабочих ассоциаций не был готов принять социалистические идеи, и антипруссачество по-прежнему оставалось его (и Либкнехта) главной заботой. Но к началу 1868 года ситуация уже менялась в пользу Интернационала: Бебель, председатель Союза немецких рабочих ассоциаций и талантливый организатор, чувствовал необходимость в более основательной программе; Либкнехт видел угрозу для себя в возобновлении контактов Швейцера с Марксом, что облегчалось тем, что лассальянская ADAV двигалась влево перед лицом союза Бисмарка с либералами. Беккер заложил низовую основу своей сетью немецкоязычных групп [67]. В 1867 году Интернационал неуклонно увеличивался в размерах, добивался успеха и престижа на всем Европейском континенте.

Результаты Лозаннского конгресса убедили Маркса в необходимости противостояния с прудонистами в Брюсселе. Он написал Энгельсу: «Я лично надеру задницы прудонистам на следующем конгрессе. Я вел дело дипломатично и не хотел выступать, пока не выйдет моя книга и наше общество не пустит корни» [68]. Брюссельский конгресс – самый продолжительный и самый посещаемый конгресс Интернационала – действительно ознаменовал затмение прудонистских идей. На открытии дебатов было одобрено предложение о всеобщей забастовке в случае войны, хотя Маркс отверг идею как «бельгийскую глупость», поскольку «рабочий класс недостаточно организован, чтобы бросить на чашу весов какую-либо решающую гирю» [69]. На дальнейшее обращение Лиги мира и свободы конгресс ответил, что ее членам лучше распустить свою ассоциацию и присоединиться к Интернационалу. Конгресс признал забастовки законным средством воздействия для рабочего класса, а также принял резолюцию о влиянии машин, предложенную от имени Генерального совета Эккариусом с помощью длинной цитаты из «Капитала». Предложение было составлено Марксом и обобщало взгляды на амбивалентную природу машин, уже изложенные в «Капитале». Маркс ранее подробно отстаивал эти взгляды в Генеральном совете, когда составлялась брюссельская повестка дня [70]. Прудонистские резолюции о свободном кредите и обменных банках были возвращены в отдельные секции для рассмотрения. Самое важное, конгресс принял резолюцию, призывающую к коллективному владению землей, железными дорогами, рудниками и лесами. Маркс был особенно доволен результатами конгресса: была принята резолюция, отдающая особую дань «Капиталу», в которой говорилось, что «Карлу Марксу принадлежит неоценимая заслуга быть первым экономистом, подвергшим капитал научному анализу» [71]. Инструкции, которые Маркс давал до и во время конгресса делегатам Генерального совета, Эккариусу и Лесснеру, задали тон, усиленный значительной поддержкой со стороны массивной бельгийской делегации. Два основных положения, к которым стремился Маркс, – общая собственность на средства производства и необходимость политических действий рабочего класса – стали частью программы Интернационала. В газете The Times вышли два пространных доклада Эккариуса, и Маркс (несмотря на свое раздражение тем, что Эккариус опустил ссылки на «Капитал» в спорах о машинах) с восторгом написал Мейеру в Америку, что «впервые газета отказалась от своего насмешливого тона в отношении рабочего класса и теперь относится к нему очень серьезно» [72].

На Базельском конгрессе 1869 года Интернационал оказался в зените: он подтвердил поражение прудонистов и то, что влияние анархизма Бакунина еще не опасно; он также стал самым представительным конгрессом. Впервые на нем присутствовала делегация из Германии. Швейцер возобновил переписку с Марксом, а Интернационал и Маркс тепло отозвались о нем на конгрессе ADAV в Гамбурге осенью 1868 года. Вынужденный таким образом заявить о себе, Либкнехт убедил Союз на его конгрессе в сентябре 1868 года принять первые четыре параграфа преамбулы к уставу Интернационала; уступив в этом, Либкнехт затем попытался заставить Маркса заявить в пользу Интернационала и осудить Швейцера. Маркс отказался – все еще считая Либкнехта не испытывающим энтузиазма по отношению к Интернационалу. На самом деле группа Беккера (немецкоязычные секции) была гораздо более активна в интересах Интернационала. Маркс подытожил свое отношение и к Либкнехту, и к Швейцеру следующим образом: «Роль Генерального совета состоит в том, чтобы действовать беспристрастно. Поэтому не лучше ли подождать, пока (1) не станет очевидной ничтожность результатов игры Швейцера и (2) Либкнехт со товарищи уже организуют что-нибудь по-настоящему?» [73] Эта двусмысленная ситуация завершилась, когда Швейцер оказался вынужден, чтобы сохранить свое лидерство, объединиться с фракцией Гацфельда – шаг, который спровоцировал отток более либерально настроенных членов ADAV. Эти члены объединились с Союзом немецких рабочих ассоциаций на съезде в Айзенахе в августе 1869 года, чтобы основать Социал-демократическую рабочую партию, и отправили делегацию из 12 человек, включая Либкнехта, на Базельский съезд.

Съезд подтвердил брюссельскую резолюцию о национализации земли, на этот раз решающим большинством голосов. Этот пункт был жизненно важен для Маркса, поскольку национализация земли была «главным условием» освобождения Ирландии, которому он придавал особое значение [74]. Резолюцию поддержал Бакунин, впервые выступивший на конгрессе, также поддержавший и предложение Генерального совета, вскоре использованное против него самого, о том, что Генеральный совет должен иметь право, до решения следующего конгресса, приостановить деятельность любой секции, которая действует против интересов Интернационала. Он также пытался убедить Генеральный совет отменить право наследования. По мнению Маркса, выраженному в Генеральном совете, первоочередной задачей было изменение экономической организации общества, продуктом которой, а не причиной являлись законы о наследовании. Показателем общей поддержки идей Бакунина стало большинство, которое было на его стороне против Генерального совета по этому конкретному вопросу (хотя оно и не составляло необходимых двух третей).

Право наследования было лишь одним из многих взглядов, за которые Бакунин агитировал в Италии и Швейцарии, где он работал последние несколько лет после своего романтического побега из Сибири в 1861 году. Бакунин не отличался упорядоченностью мышления, но, когда он формулировал свои идеи, те обычно были противоположны идеям Маркса: он выступал против любых проявлений государственной власти (взгляды Маркса он называл «авторитарным коммунизмом»); он был против любой централизации Интернационала и против любого сотрудничества с буржуазными политическими партиями. В то время как Маркс считал, что новое общество взращивается в лоне старого и что между ними существует определенная преемственность, Бакунин верил в полное разрушение всех сторон современного общества. Маркс рассматривал историю Интернационала как «непрерывную борьбу с сектами», главными из которых были прудонисты, лассальянцы и в конечном счете последователи Бакунина. «Развитие социалистических сект, – заявлял он, – и развитие настоящего рабочего движения находятся в обратной зависимости. Пока секты исторически оправданны, рабочий класс еще не созрел для развития в качестве независимого исторического движения <…> Здесь история Интернационала лишь повторила общий урок истории, согласно которому устаревшее пытается восстановить и утвердить себя в новой достигнутой форме» [75].

Важно, что Бакунин развивал свои идеи на примере России и Италии, где не было организованного движения рабочего класса, в то время как Маркс думал прежде всего о Германии, Британии и Франции. Тем не менее в начале существования Интернационала отношения между Марксом и Бакуниным были дружескими. Бакунин посетил Маркса в Лондоне в 1864 году, и Маркс нашел его «очень приятным и даже лучше, чем прежде <…> одним из немногих людей, кто за 16 лет продвинулся вперед, а не пошел назад» [76]. До конца 1868 года Бакунин состоял в Лиге мира и свободы и вышел из нее только тогда, когда там не приняли его идеи об отмене права наследования; выйдя из нее, он основал Альянс социал-демократии, который затем подал заявку на вступление в Интернационал. Впервые услышав об этом союзе, Маркс счел его «мертворожденным» [77] – хотя Энгельса гораздо больше беспокоила эта попытка создать «государство в государстве» [78]. Генеральный совет отклонил заявление Альянса, и тогда Альянс объявил самороспуск и призвал свои отдельные секции присоединиться к Интернационалу. Хотя Маркс крайне пренебрежительно отозвался о программе Альянса, составленной Бакуниным [79], Генеральный совет одобрил предполагаемое объединение при условии, что Альянс заменит в своей программе «уравнивание классов» на «упразднение классов». Тем не менее в Женеве постоянно возникали склоки, когда местная секция Интернационала отказывалась принимать Альянс в качестве аффилированного органа.

Идеи Бакунина имели наибольшее влияние в Италии и Испании; также они имели хождение во Французской Швейцарии и на юге Франции, и по многим вопросам бельгийская делегация на конгрессе склонялась скорее к позиции Бакунина, чем Маркса. Однако было бы неверно полагать, что Бакунин действительно организовал оппозицию внутри Интернационала. Альянс не являлся сплоченной партией; скорее этим словом Бакунин описывал группу своих друзей, знакомых и корреспондентов. Бакунин не хотел бросать вызов Марксу, несмотря на яростные обвинения, выдвинутые соратниками Маркса Либкнехтом и Гессом, в том, что он – русский шпион. Когда Герцен призвал его сделать это, он ответил, назвав Маркса «титаном», совершившим «очень многое для дела социализма, которому служил практически 25 лет с проницательностью и бескорыстием, в чем, несомненно, превзошел всех нас». И продолжил: «Влияние Маркса в Интернационале, несомненно, крайне полезно делу. Он оказывал мудрое воздействие на свою партию вплоть до сегодняшнего дня и является самой сильной опорой социализма и самым твердым оплотом против вторжения буржуазных идей и намерений. Я никогда не простил бы себе, если бы попытался уничтожить или даже ослабить его благотворное влияние только для того, чтобы отомстить» [80]. Вскоре после того он написал самому Марксу, что «моим отечеством теперь является Интернационал, одним из главных основателей которого вы являетесь. Стало быть, я ваш ученик, дорогой друг, и горжусь этим» [81]. Тем не менее женевская газета Egalité[145], которую контролировали сторонники Бакунина, начала нападать на Генеральный совет и предложила перевести его из Лондона в Женеву. Ответ Генерального совета, составленный Марксом, был адресован франкоязычным Федеральным советам и подчеркивал, насколько необходимо, чтобы Генеральный совет руководил революционным движением в Англии; это жизненно важно для успеха движения на континенте, английское движение лишилось бы всякого импульса, если бы было предоставлено самому себе. В марте следующего года Маркс (который всегда придавал больше значения предполагаемым махинациям Бакунина, чем его идеям) направил тот же циркуляр в Брунсвикский комитет партии Айзенаха с припиской, обличающей Бакунина как откровенного интригана и угодливого прихлебателя. Но хотя этот спор и доминировал в последующие годы существования Интернационала, на данный момент он не являлся главным фактором.

Если 1869 год был годом максимальной силы и влияния Интернационала, то насколько он был важен и какую роль в нем сыграл Маркс? [82] Многие современники считали, что влияние и ресурсы Интернационала были гигантскими: газета The Times называла число его приверженцев 2 500 000 человек, а некоторые даже удваивали эту цифру. Газета также утверждала, что финансовые ресурсы Интернационала исчислялись миллионами фунтов стерлингов. Разумеется, это были невероятные преувеличения. В 1869–1870 годах общий доход Генерального совета составил около 50 фунтов стерлингов. Генеральный совет вел переговоры о предоставлении займов профсоюзами одной страны профсоюзам другой, в частности для поддержки забастовок, но сам совет постоянно подвергался преследованиям за мелкие долги. Что касается цифр членства, то важно помнить, что (в отличие от своих преемников) Первый интернационал состоял из отдельных членов, формировавших местные секции, которые, в свою очередь, объединялись в национальные федерации. В Великобритании общее число индивидуальных членов к концу 1870 года составляло не более 254 человек. В Германии к концу 1871 года насчитывалось 58 отделений с общим числом членов 385. Во Франции в 1870 году насчитывалось 36 местных секций. В Италии Интернационал увеличил свое членство после Парижской коммуны, но у него не было официальной организации, и его численность не превышала нескольких тысяч человек. Испанский делегат в Базеле заявлял о 20 000 членов, а в Америке, по слухам, было 30 секций с 500 членами. Однако каждый, кто знаком с подобными свободными организациями, знает, как склонны лидеры преувеличивать число своих последователей, и даже приведенные цифры членства не означали платного участия: в противном случае Генеральный совет был бы избавлен от финансовых затруднений.

Некоторое основание для больших цифр можно найти в другой форме членства в Интернационале – принадлежности к профсоюзам и политическим партиям [83]. В Великобритании общее число членов профсоюзов составляло около 50 000 человек – из потенциальных 800 000. Во Франции, благодаря помощи, оказанной Интернационалом во время забастовок, это число могло быть таким же большим. В Германии и ADAV, и Союз немецких рабочих ассоциаций в конечном итоге заявили о своей приверженности принципам Интернационала, хотя членство в нем было запрещено немецким законодательством. В Соединенных Штатах Национальный союз труда, который претендовал на то, чтобы говорить от имени почти миллиона рабочих, заявил о своей приверженности принципам Интернационала. Тем не менее во всех этих странах эта приверженность носила эмоциональный характер и не подкреплялась тесными организационными, доктринальными или, за исключением Великобритании, финансовыми связями.

Даже в Британии, где многие важные профсоюзные лидеры входили в Генеральный совет и были в тесном контакте с Марксом, они разрабатывали политику рабочего класса, не обращаясь к Интернационалу. На профсоюзных лидеров произвели огромное впечатление интеллектуальные качества Маркса, и их поддержка обеспечила Марксу и Генеральному совету большой престиж в отношениях с Европой, в которой британцы были заинтересованы лишь в малой степени. Но когда дело доходило до внутренних дел, влияние Интернационала было периферийным. Особенно это стало заметно после 1867 года, когда с исчезновением угрозы со стороны фениев всякая надежда на изменение ситуации в Ирландии казалась утраченной, а успех движения за реформу сделал профсоюзных лидеров менее революционными в своих требованиях. Маркс по-прежнему, как и в 1849 году, был убежден, что ни одна революция в Европе не может быть успешной без аналогичного движения в Англии. Однако к растущей неспособности привить присоединившимся британским профсоюзным деятелям «социалистическую теорию и революционный темперамент» добавилось отсутствие успеха Интернационала даже в наборе профсоюзов. После 1867 года только три профсоюза вступили в Интернационал. Потеря динамики вступления в Интернационал была связана с его неспособностью привлечь рабочих тяжелой промышленности – это было справедливо для всех стран, за исключением Бельгии. В Великобритании Интернационал оказался в невыгодном положении, поскольку его штаб-квартира находилась в Лондоне, в то время как бóльшая часть тяжелой промышленности была сосредоточена на севере страны; к тому же заводские рабочие, уверенные в своем техническом превосходстве, не чувствовали такой угрозы со стороны континента, как ремесленники. Да и в целом участники Интернационала, как правило, состояли больше из ремесленников, чем из промышленного пролетариата.

В Германии, несмотря на приверженность партии Айзенаха принципам Интернационала, политическая ситуация в стране не позволяла серьезно сотрудничать с Генеральным советом. Законы о комбинации стали применяться более строго, и в любом случае как исполнительный комитет партии в Брунсвике, так и Либкнехт в Лейпциге были больше озабочены укреплением партии Айзенаха в противовес лассальянцам. Маркс отправил несколько сотен членских билетов в Германию для бесплатного распространения, но этим дело и ограничилось. Более того, Беккер, во многом являвшийся самым надежным связным Интернационала в Германии, перестал оказывать значительное влияние на формирование партии в Айзенахе. Позднее, подводя итоги, Энгельс пояснил: «Отношение немецкого рабочего движения к Интернационалу так и не прояснилось. Оно оставалось чисто платоническим; реального членства отдельных лиц (за отдельными исключениями) не существовало, а создание секций было незаконным. На самом деле Либкнехт и компания <…> хотели подчинить Интернационал своим специфически немецким целям» [84]. Переписка Маркса показывает, насколько он был не способен повлиять на Либкнехта и, соответственно, на других социал-демократических лидеров в пользу Интернационала. Конечно, его советы по тактике ценились, а его одобрение было востребовано (особенно когда престиж Маркса возрос после публикации «Капитала» и спроса на второе издание некоторых из его ранних работ), но его конкретные идеи оказали очень мало влияния в Германии вплоть до самой его смерти [85].

Хотя французы являлись одними из основателей Интернационала и, безусловно, самой сильной национальной группой, они были почти невосприимчивы к влиянию Маркса и Генерального совета; они никогда не платили регулярных взносов, и их инстинктивной реакцией на Лондон было недоверие. Маркс не мог противостоять прудонизму таких людей, как Толен, и даже когда Толена начал вытеснять Варлен как наиболее влиятельный лидер Интернационала во Франции, в позиции Варлена все еще оставалось слишком много анархистских элементов для легкого сотрудничества с Генеральным советом.

Несмотря на то что Интернационал оказался очень рыхлой федерацией национальных групп, каждая из которых определяла свою политику в большей степени местными интересами, чем рекомендациями Генерального совета, Маркс мог быть вполне доволен работой первых пяти лет: самое главное, прудонизм потерпел решительное поражение благодаря резолюции о национализации земли; вызов Лиги мира и свободы был отбит; Интернационал значительно вырос в престиже, если не в ресурсах, в результате переговоров о помощи забастовщикам; в Германии социал-демократы наконец-то заявили о приверженности принципам Интернационала; и, наконец, Генеральный совет получил власть над местными секциями, по крайней мере в принципе, усиленную Базельским конгрессом. Тем не менее Интернационал оказался слишком хрупким, чтобы выдержать бурю Франко-прусской войны.

IV. Франко-прусская война и закат Интернационала

Генеральный совет решил провести конгресс 1870 года в Париже, но растущие гонения на Интернационал со стороны французского правительства убедили его изменить место встречи. Был выбран Майнц. Но за две недели до начала работы конгресса Наполеон III (обойденный Бисмарком, который намеренно отредактировал депешу из Эмса, превратив ее в расчетливое оскорбление) объявил Германии войну. Парижская секция Интернационала немедленно осудила войну; в Германии мнения разделились, но подавляющее большинство социалистов посчитало, что война неизбежна: лассальянцы в рейхстаге голосовали за военные кредиты, а Либкнехт и Бебель писали о своем решении воздержаться. Маркс, похоже, сначала одобрил позицию Либкнехта, хотя и видел преимущества победы, поскольку считал Германию «гораздо более подходящей для социального движения», чем Франция. До того как Либкнехт воздержался, Маркс писал Энгельсу: «Французы должны быть разбиты. Если пруссаки одержат победу, то централизация государственной власти поможет централизации рабочего класса. Преобладание Германии перенесет центр движения рабочего класса в Западной Европе из Франции в Германию. Достаточно сравнить движение с 1866 года по настоящее время в обеих странах, чтобы убедиться в теоретическом и организационном превосходстве немецкого рабочего класса над французским. Превосходство немцев над французами на мировой арене означало бы в то же время превосходство нашей теории над теорией Прудона и т. д.» [86]

В июле 1870 года, через четыре дня после начала войны, Генеральный совет одобрил первое из Обращений, подготовленных Марксом. Оно начиналось с цитат из манифестов французской секции, объявлявших войну династической. Предсказав, что «как бы ни развивались события войны Франции с Пруссией, в Париже уже слышен похоронный колокол по Второй империи» [87], Маркс объявил войну для Германии необходимой, но осудил Пруссию за поощрение войны путем создания фальшивого бонапартистского режима. В Обращении говорилось: «Если немецкий рабочий класс допустит, чтобы нынешняя война потеряла свой строго оборонительный характер и переросла в войну против французского народа, победа или поражение окажутся одинаково катастрофическими» [88]. Однако, оптимистично продолжал Маркс, «принципы Интернационала слишком широко распространены и слишком прочно укоренились среди немецкого рабочего класса, чтобы предполагать столь печальное завершение». Неизбежно упоминалась «тень России», а завершалось Обращение утверждением, что обмен посланиями доброй воли между французскими и немецкими рабочими доказывает, что «в отличие от старого общества, с его экономическими страданиями и политическим бредом, нарождается новое общество, международным правителем которого будет мир, потому что национальный правитель будет везде один и тот же – труд» [89]. Генеральный совет не мог существенно повлиять на ход событий, но Обращение было очень хорошо принято в Великобритании: Джон Стюарт Милль направил Генеральному совету поздравительное послание, даже Морли выразил свое одобрение, а Общество мира профинансировало заказ на печать 30 000 экземпляров. Энгельс значительно жестче поддерживал сторону Германии, чем Маркс, и написал ему в середине августа: «Если Германия победит, то французскому бонапартизму в любом случае придется несладко, вечные склоки по поводу установления германского единства будут наконец прекращены, немецкие рабочие смогут организоваться на гораздо более широкой национальной основе, чем раньше, а французские рабочие также получат гораздо бóльшую свободу передвижения, чем при бонапартизме, независимо от того, какое правительство там может последовать» [90]. У Маркса тоже сложилось впечатление, что «окончательное поражение Бонапарта, вероятно, вызовет революцию во Франции, тогда как окончательное поражение Германии лишь сохранит нынешнюю ситуацию еще на 20 лет» [91]. События развивались быстро: французского императора полностью обошли и вынудили капитулировать под Седаном. В ночь на 4 сентября в Париже была провозглашена республика. Брунсвикский комитет выступил с воззванием о почетном мире и против аннексии Эльзаса и Лотарингии, но всех его членов немедленно арестовали.

В связи с тем что Германия заняла менее «оборонительную» военную позицию, Генеральный совет выпустил второе Обращение, также составленное Марксом. Отметив, что пророчество первого послания о конце Второй империи исполнилось, Маркс выразил протест против того, что оборонительная война превратилась в агрессивную, так как рассматривалось требование аннексии Эльзаса и Лотарингии. Опираясь на военный опыт Энгельса, Маркс заявил, что нет никаких веских оснований полагать, что обладание Эльзасом и Лотарингией повысит безопасность объединенной Германии и что такая аннексия лишь посеет семена новых войн. С большой прозорливостью Маркс продолжал: «Если удача ее оружия, самонадеянность успеха и династические интриги приведут Германию к расчленению Франции, то перед ней останутся только два пути. Она должна либо во что бы то ни стало открыто послужить орудием возвеличивания России, либо, после короткой передышки, снова приготовиться к новой “оборонительной” войне, не к одной из этих новомодных “локальных” войн, а к войне рас – войне с объединенными славянской и римской расами» [92]. И что еще более примечательно, Маркс сказал одному эмигрантскому немецкому коммунисту: «Теперешняя война приведет к столкновению между Германией и Россией <…> Специфические черты пруссачества никогда не существовали и не могут существовать иначе, как в союзе с Россией и в подчинении ей. Более того, эта вторая война приведет к зарождению неизбежной социальной революции в России» [93]. Несколько более реалистично, чем в первом послании, Маркс признал бессилие рабочего класса. Если французские рабочие в условиях мира не смогли остановить агрессора, то неужели немецкие рабочие с большей вероятностью смогут остановить победителя под грохот оружия? [94] Несмотря на сомнительный союз орлеанистов и ярых республиканцев во Временном правительстве, продолжал он, «любая попытка расстроить новое правительство в условиях нынешнего кризиса, когда армия почти стучится в двери Парижа, окажется отчаянной глупостью» [95].

После Седана и провозглашения республики во Франции Маркс решил, что у Интернационала есть две ближайшие цели: провести кампанию за признание республиканского правительства Великобританией и предотвратить любую революционную вспышку со стороны французского рабочего класса. Первая цель имела широкую поддержку среди рабочих Англии, хотя Маркс совершенно неверно оценил ситуацию, когда говорил о «мощном движении среди рабочего класса против Гладстона <…> которое, вероятно, приведет к его падению» [96]. Генеральный совет послал эмиссара в Париж, чтобы предотвратить совершение лондонскими французами «глупостей во имя Интернационала» [97], а правительственная газета в Париже дошла до того, что опубликовала в день провозглашения Коммуны письмо (якобы от Маркса, но на самом деле поддельное), в котором парижан призывали воздержаться от любой политической деятельности и ограничиться социальными целями Интернационала. Маркс с большим презрением отнесся к кратковременному перевороту Бакунина в Лионе, когда тот захватил ратушу и немедленно провозгласил отмену государства. Энгельс писал Марксу в сентябре 1870 года, что если рабочие предпримут попытку революционного восстания, то «они будут без необходимости раздавлены немецкими войсками и отброшены еще на 20 лет назад» [98]. Тем не менее по мере того, как Временное правительство становилось все более реакционным, Маркс начал менять свои взгляды на целесообразность восстания. В любом случае Генеральный совет снова был сведен к роли беспомощного наблюдателя. Маркс считал, что начало Коммуны было в значительной степени результатом «несчастного случая», ибо пруссаки оказались у ворот Парижа. «История, – писал он Кугельману, – была бы крайне загадочной, если бы в ней не играли роли так называемые случайности». Но он был достаточно оптимистичен, чтобы считать, что «с борьбой в Париже борьба рабочего класса с капиталистическим классом и его государством вступила в новую фазу. Каковы бы ни были непосредственные результаты этого дела, здесь достигнута новая отправная точка всемирно-исторического значения» [99].

Вопреки широко распространенному общественному мнению после падения Коммуны, Интернационал практически не повлиял ни на ее возникновение, ни на ее политику; и, когда Маркс назвал Коммуну «величайшим достижением нашей партии после июньского восстания» [100], он очень вольно употребил слово «партия», а Энгельс так вообще назвал Коммуну «интеллектуальным детищем Интернационала» [101] и примером «диктатуры пролетариата» [102]. Создание Коммуны не было результатом какого-либо заранее продуманного плана: просто заполнилась пустота, образовавшаяся в Париже, когда Тьер, глава правительства Франции и борец с Парижской коммуной, перевез всех правительственных чиновников, как местных, так и центральных, в Версаль. В результате Центральный комитет Национальной гвардии остался единственным органом, способным осуществлять контроль. Центральный комитет немедленно ввел прямые выборы на основе всеобщего избирательного права, чтобы создать народное собрание, которое 28 марта 1871 года получило название Парижской коммуны по названию совета, созданного во время Французской революции в 1792 году [103]. Парижская секция Интернационала не смогла сыграть большой роли в Коммуне; она была разгромлена наполеоновской полицией незадолго до начала Франко-прусской войны и только начинала реорганизовываться. Из 92 членов Совета Коммуны только 17 были членами Интернационала. Контакт между Парижем и Генеральным советом был затруднен, хотя Маркс получал письма от некоторых лидеров Коммуны. Лафарг даже предложил Энгельсу поехать к нему на помощь [104]. Социально-политическая структура Коммуны также не соответствовала политике Интернационала: две трети ее членов были мелкобуржуазного происхождения, а ключевые посты достались либо бланкистам, либо якобинцам старого покроя. Фактические меры, принятые Коммуной, были скорее реформистскими, чем революционными, и не касались частной собственности: работодателям было запрещено под страхом штрафа снижать заработную плату; в пекарнях больше не должно было быть ночной работы, арендная плата была приостановлена, а все заброшенные предприятия переданы кооперативным объединениям. Эти меры были далеко не социалистическими. На самом деле Коммуна просуществовала так недолго, состояла из таких разрозненных элементов и действовала в таких исключительных обстоятельствах, что трудно приписать ей какую-либо последовательную политику.

Практически с самого начала Маркс пессимистично оценивал успехи Коммуны. По словам австрийского социалиста Обервиндера, «спустя два дня после начала восстания Маркс написал в Вену, что шансов на успех нет» [105]. Он писал Либкнехту 6 апреля: «Похоже, парижане сдаются. И это их вина, происходящая из того, что они слишком порядочны» [106]. Не желая начинать гражданскую войну и не торопясь с избранием и организацией Коммуны, они, по его мнению, позволили Тьеру вернуть инициативу и сконцентрировать свои силы. Через несколько дней Маркс выразил Кугельману свое восхищение смелостью коммунаров: «Какую стойкость, какую историческую инициативу и какое самопожертвование проявляют эти парижане! После шести месяцев голода и разорения, вызванных скорее внутренним предательством, чем внешними врагами, они поднимают восстание под прусскими штыками, как будто между Францией и Германией никогда не было войны, как будто враг не стоит у ворот. История не знает иных примеров такого великолепия!» [107] Но он повторил свое мнение, что им следовало немедленно идти на Версаль и что Центральный комитет Национальной гвардии слишком рано отказался от власти. А в 1881 году заявил, что «при наличии здравого смысла Коммуна могла бы достичь компромисса с Версалем, полезного для всей массы народа, – единственного, которого можно было достичь в то время» [108]. До нас дошли всего два письма Маркса лидерам Коммуны. Лео Франкель, отвечавший за труд и торговлю, попросил у него конкретного совета, но ответ не сохранился; в письмах Маркс не дал никаких конкретных советов, ограничившись замечанием, что «Коммуна, как мне кажется, тратит слишком много времени на пустяки и внутреннее соперничество» [109].

Личное двойственное отношение Маркса к Коммуне во многом объясняет тот любопытный факт, что на протяжении двух месяцев ее существования Генеральный совет хранил абсолютное молчание. 28 марта, на следующий день после создания Коммуны, Маркс сам предложил составить Обращение к народу Парижа, и совет поручил эту работу ему. Неделю спустя он заявил в совете, что обращение «теперь было бы неуместно» [110]. 18 апреля он заявил, что Обращение к Интернационалу о борьбе во Франции может быть уместным; но члены Генерального совета согласились, что, поскольку единственная информация на сегодняшний день основана на ложных газетных сообщениях, подробные комментарии невозможны. Маркс был очень усерден в сопоставлении различных сообщений прессы, хотя жаль, что он, похоже, не использовал корреспондента The Times, который, по сути, был наиболее компетентен. В конце апреля Маркс написал Франкелю: «Генеральный совет скоро опубликует Обращение к Коммуне. До сих пор он откладывал его публикацию, так как рассчитывал со дня на день получить более точную информацию от Парижской секции» [111]. Марксу пришлось извиняться на трех последующих собраниях за то, что не закончил работу над Обращением; на двух последних заседаниях Энгельс объяснил отсутствие Маркса плохим самочувствием. Однако это не помешало Марксу сообщить Франкелю в середине мая, что он написал «несколько сотен писем <…> во все уголки мира» [112]. Последующие сроки снова были нарушены, и Обращение было представлено совету только 30 мая, через три дня после краха Коммуны.

Обращение, озаглавленное «Гражданская война во Франции», которое Маркс в конце концов представил Генеральному совету, занимало около 40 страниц, и ему предшествовали по меньшей мере два полных черновика, заметно отличающиеся друг от друга. Эти черновики, помимо прочего, показывают, насколько мало Маркс симпатизировал якобинскому насилию некоторых коммунаров. В первом из четырех разделов окончательного и опубликованного варианта Маркс проанализировал республиканское правительство при Тьере и пришел к выводу, что оно было больше озабочено подавлением деятельности рабочего класса, чем победой над пруссаками, поскольку «вооружен Париж – вооружена революция», а первоочередной задачей так называемого правительства национальной обороны была капитуляция. Маркс охарактеризовал ведущих членов правительства в серии ядовитых очерков. Например, о Жюле Фавре, министре иностранных дел, Маркс писал: «Живя в гражданском браке с женой пьяницы, проживающего в Алжире, он путем самых смелых подлогов, распространявшихся в течение многих лет, сумел завладеть чужим наследством, в результате чего разбогател. В судебном процессе, предпринятом законными наследниками, он избежал разоблачения только благодаря попустительству бонапартистских трибуналов» [113]. И о Тьере: «Мастер мелкого государственного мошенничества, виртуоз лжесвидетельства и измены, мастер всех мелких уловок, хитроумных приспособлений и подлого вероломства парламентской партийной войны; никогда не стеснялся, находясь не у дел, раздувать революцию, а находясь у руля государства, топить ее в крови; классовые предрассудки заменяют ему идеи, а тщеславие – сердце; его личная жизнь столь же позорна, сколь одиозна общественная – даже сейчас, играя роль французского Суллы[146], он не способен скрыть мерзость своих поступков, с иронией выставляя их напоказ» [114].

Второй раздел посвящен событиям, непосредственно предшествовавшим созданию Коммуны. Единственным препятствием на пути контрреволюционного заговора Тьера был вооруженный Париж. Чтобы преодолеть это препятствие, Тьер придумал ложь о том, что пушки Национальной гвардии являются собственностью государства. Именно Тьер начал Гражданскую войну, послав солдат снять пушки. Единственное насилие, примененное Коммуной, – расстрел генералов Леконта и Тома (своими же солдатами) и разгон вооруженной демонстрации на Вандомской площади, что не шло ни в какое сравнение со зверствами версальского правительства и массовыми расстрелами пленных.

Наиболее интересной частью Обращения является третий раздел, где Маркс описывает политическую организацию Коммуны – как фактическую, так и потенциальную. Его организационная модель была заметно менее централизованной, чем в параллельном отрывке в конце «Манифеста коммунистической партии». Акцент был переставлен в самом начале раздела: «Рабочий класс не может просто взять в руки готовый государственный механизм и использовать его в своих целях» [115]. Затем Маркс определил органы государственной власти как «постоянную армию, полицию, бюрократию, духовенство, судебную власть» и изложил историю их развития во Франции вплоть до гибели Второй империи, «которая провозгласила спасение рабочего класса путем разрушения парламентаризма и, вместе с ним, нескрываемого подчинения правительства собственным классам. Она провозглашала спасение имущественных классов, поддерживая их экономическое превосходство над рабочим классом; и, наконец, провозглашала объединение всех классов, возрождая для всех химеру национальной славы. В действительности империя была единственной возможной формой правления в то время, когда буржуазия уже потеряла, а рабочий класс еще не приобрел способность управлять нацией» [116]. Коммуна была «прямой противоположностью» империи и являлась положительной формой республики 1848 года. Затем Маркс описал избрание Коммуны (он преувеличил влияние рабочего класса при ее создании) и превращение постоянной армии, полиции, администрации и судебной системы в выборных, ответственных и отзывных агентов Коммуны:

«Парижская коммуна, разумеется, должна была служить образцом всем большим промышленным центрам Франции. Если бы коммунальный строй установился в Париже и второстепенных центрах, старое централизованное правительство уступило бы место самоуправлению производителей и в провинции. В том коротком очерке национальной организации, который Коммуна не имела времени разработать дальше, говорится вполне определенно, что Коммуна должна была стать политической формой даже самой маленькой деревни и что постоянное войско должно быть заменено и в сельских округах народной милицией с самым непродолжительным сроком службы. Собрание делегатов, заседающих в главном городе округа, должно было заведовать общими делами всех сельских коммун каждого округа, а эти окружные собрания, в свою очередь, должны были посылать депутатов в национальную делегацию, заседающую в Париже; делегаты должны были строго придерживаться mandat imperatif (точной инструкции) своих избирателей и могли быть сменены во всякое время. Немногие, но очень важные функции, которые остались бы тогда еще за центральным правительством, не должны были быть отменены, – такое утверждение было сознательным подлогом, – а должны были быть переданы коммунальным, то есть строго ответственным чиновникам. Единство нации подлежало не уничтожению, а, напротив, организации посредством коммунального устройства. Оно должно было стать действительностью посредством уничтожения той государственной власти, которая выдавала себя за воплощение этого единства, но хотела быть независимой от нации, над нею стоящей. На деле эта государственная власть была лишь паразитическим наростом на теле нации. Задача состояла в том, чтобы отсечь чисто угнетательские органы старой правительственной власти, ее же правомерные функции отнять у такой власти, которая претендует на то, чтобы стоять над обществом, и передать ответственным слугам общества. Вместо того чтобы один раз в три года или в шесть лет решать, какой член господствующего класса должен “представлять” народ в парламенте, всеобщее избирательное право должно было служить народу, организованному в коммуны, для того чтобы подыскивать для своего предприятия рабочих, надсмотрщиков, бухгалтеров, как индивидуальное избирательное право служит для этой цели всякому другому работодателю. Ведь известно, что предприятия, точно так же, как и отдельные лица, обычно умеют в деловой деятельности поставить подходящего человека на подходящее место, а если иногда и ошибаются, то могут очень скоро исправить свою ошибку. Однако Коммуна по самому своему существу была безусловно враждебна замене всеобщего избирательного права иерархической инвеститурой»[147] [117].

Этот отрывок гораздо больше говорит о взглядах Маркса на форму будущего коммунистического общества после революции, чем о планах коммунаров, большинство из которых, вероятно, не согласились бы с проектами Маркса [118]. Затем Маркс упомянул о некоторых заблуждениях, связанных с Коммуной: она не была возвратом к Средневековью, не была направлена на разрушение нации и не была такой самодостаточной экономической единицей, за которую выступали прудонисты. Маркс писал о «множестве трактовок, которым подвергалось дело Коммуны, и о множестве интересов, которые истолковывали ее в свою пользу», но утверждал, что Коммуна тем не менее была «наконец-таки обретенной политической формой, в которой можно осуществить экономическую эмансипацию труда» [119]. Он подробно остановился на характере этого «экономического освобождения», согласившись с обвинением в том, что Коммуна намеревалась упразднить классовую собственность и экспроприировать экспроприаторов путем создания объединенных кооперативных обществ, которые «регулировали бы национальное производство по общему плану». В то же время он заявил:

«Рабочий класс не ждал чудес от Коммуны. Он не думает осуществлять par décret du peuple[148] готовые и законченные утопии. Он знает, что для того, чтобы добиться своего освобождения и вместе с тем достигнуть той высшей формы, к которой неудержимо стремится современное общество в силу собственного экономического развития, ему придется выдержать продолжительную борьбу, пережить целый ряд исторических процессов, которые совершенно изменят и обстоятельства, и людей. Рабочему классу предстоит не осуществлять какие-либо идеалы, а лишь дать простор элементам нового общества, которые уже развились в недрах старого разрушающегося буржуазного общества. Вполне сознавая свое историческое призвание и полный героической решимости следовать ему, рабочий класс может ответить презрительной улыбкой на пошлую ругань газетчиков-лакеев и на ученые назидания благонамеренных буржуа-доктринеров, которые тоном непогрешимого оракула изрекают невежественные пошлости и преподносят свои сектантские фантазии»[149] [120].

Маркс далее провозглашал, что меры Коммуны также принесли пользу низшим слоям среднего класса (что было правдой) и крестьянству (хотя это было менее очевидно) – «всем здоровым элементам французского общества», – в то же время они были категорически интернациональными. Он признавал, что конкретные меры Коммуны «могли лишь обозначать закономерность» и что ее величайшей социальной мерой было ее существование. Доказательством тому служили перемены, охватившие Париж: «Париж больше не был местом встреч английских помещиков, ирландских абсентеистов, американских бывших рабовладельцев и нищих, русских бывших крепостных и валашских бояр. Больше никаких трупов в моргах, никаких ночных краж, почти никаких грабежей; фактически впервые с февральских дней 1848 года улицы Парижа были безопасны, и это без всякой полиции» [121]. Это было совсем не похоже на «Париж франков-флеров, Париж бульваров, богатый, капиталистический, позолоченный, праздный Париж, который теперь толпился со своими лакеями, своими черноногими, своей литературной богемой и своими кокотками в Версале, Сен-Дени, Рюэле и Сен-Жермене, считая Гражданскую войну лишь приятным развлечением, наблюдая за ходом сражения через подзорную трубу, считая пушечные выстрелы и клянясь собственной честью и честью своих проституток, что представление было гораздо лучше, чем в Порт-Сен-Мартене. Люди, которые падали, были действительно мертвы; крики раненых были криками на полном серьезе; кроме того, все это было насыщено историей» [122].

В четвертом и последнем разделе Маркс описывает слабые попытки Тьера использовать армию против Парижа и его зависимость от заключенных, отпущенных Бисмарком после подписания мира. Когда в конце концов началась последняя битва за Париж, зверства версальского правительства были чудовищны: «Чтобы найти что-либо похожее на поведение Тьера и его кровавых собак, надо вернуться к временам Суллы и обоих римских триумвиратов. Те же хладнокровные массовые убийства людей; то же безразличное отношение палачей к полу и возрасту жертв; та же система пыток пленных; те же гонения, только на этот раз уже против целого класса; та же дикая травля скрывшихся вождей, чтобы никто из них не спасся; те же доносы на политических и личных врагов; та же равнодушная зверская расправа с людьми, совершенно непричастными к борьбе. Разница только в том, что римляне не имели митральез[150], чтобы толпами расстреливать обреченных, что у них не было “в руках закона”, а на устах крика “цивилизация”[151]» [123]. На обвинение в подстрекательстве Маркс ответил, что на войне огонь является таким же законным оружием, как и любое другое. Несколько заложников также были убиты, но их жизни также были многократно потеряны в результате расстрела заключенных версальским правительством. Результатом Коммуны стало обострение классового антагонизма: «…но борьба их неизбежно снова возгорится и будет разгораться все сильнее, и не может быть никакого сомнения в том, кто в конце концов останется победителем: немногие ли присвоители или огромное большинство трудящихся. А французские рабочие являются лишь авангардом всего современного пролетариата. <…>

Где бы и при каких бы условиях ни проявлялась классовая борьба, какие бы формы она ни принимала, – везде на первом месте стоят, само собой разумеется, члены нашего Товарищества. Та почва, на которой вырастает это Товарищество, есть само современное общество. Это Товарищество не может быть искоренено, сколько бы крови ни было пролито. Чтобы искоренить его, правительства должны были бы искоренить деспотическое господство капитала над трудом, то есть искоренить основу своего паразитического существования. <…>

Париж рабочих с его Коммуной всегда будут чествовать как славного предвестника нового общества. Его мученики навеки запечатлены в великом сердце рабочего класса. Его палачей история уже теперь пригвоздила к тому позорному столбу, от которого их не в силах будут освободить все молитвы их попов»[152] [124].

«Гражданская война во Франции» (так называлось это Обращение) стала лучшей из полемических работ Маркса и имела немедленный успех в Генеральном совете. Она вышла тремя изданиями за два месяца, было продано 8000 экземпляров второго издания, ее перевели на большинство европейских языков. В общем исследовании взглядов Маркса она важна тем, что в ней делается акцент на децентрализации как цели будущего социалистического общества. В общем контексте социалистической мысли она важна тем, что дала Ленину основу для большевистского взгляда на диктатуру пролетариата. В третьей главе «Государства и революции» Ленин делает акцент на замечании Маркса о том, что пролетариат «не может просто взять в руки готовую государственную машину и использовать ее в своих целях» [125], хотя на самом деле ленинский взгляд на партию как на авангард пролетариата схож с взглядом Бланки. «Гражданская война во Франции» – это лишь одна из интерпретаций событий Парижской коммуны: существовали прудонистская, бланкистская и анархистская интерпретации, которые так же, как Маркс, приписывали свои взгляды Коммуне. Следует также помнить, что «Гражданская война» стала своего рода некрологом [126], поэтому едва ли там было место для критической оценки. Письма же Маркса показывают, что он гораздо более сдержанно отзывался о достижениях Коммуны, а позже даже дошел до того, что написал (в письме к голландскому социалисту Домеле Ньивенхёйсу), что Коммуна «не была социалистической, да и не могла быть» [127].

Тем не менее на фоне реакции, охватившей Европу после поражения Коммуны, сам успех «Гражданской войны» с ее несколько неточным утверждением, что «всюду, где <…> классовая борьба приобретает хоть какое-то постоянство, вполне естественно, что члены нашей ассоциации должны стоять в авангарде» [128], помог заклеймить Интернационал как величайшую угрозу обществу и цивилизации. Самые невероятные слухи публиковались в прессе как факты: члены Интернационала сговорились с Наполеоном; они сговорились с Бисмарком; Маркс – личный секретарь Бисмарка, и теперь уже мертв. Обвинения в «подстрекательстве» повторялись так часто, что деятельности Интернационала приписали даже чикагский пожар 1871 года. Фавр, министр иностранных дел в правительстве Тьера, не удовлетворившись подавлением остатков Коммуны во Франции, выпустил циркуляр для всех европейских правительств, в котором объявил Интернационал угрозой для установленного порядка. Этот циркуляр сам по себе был сводом неточностей: в нем, например, цитировалось заявление, сделанное Альянсом Бакунина, как заявление Интернационала.

Хотя европейские правительства ужесточили свои законы, Испания оказалась единственной страной, согласившейся на выдачу французских беженцев. Несмотря на почти всеобщее осуждение Коммуны в британской прессе (полное дичайших ошибок, на опровержение которых Маркс потратил немало времени), британское правительство сотрудничать отказалось: в ответ на испанский запрос об экстрадиции министр иностранных дел Грэнвил заявил, что британское правительство не имеет права высылать беженцев, которые не нарушили ни одного британского закона и не совершили ни одного из преступлений, указанных в договоре об экстрадиции.

Вскоре стало известно, что автором злосчастного Обращения является Маркс; практически из неизвестного в Англии, за исключением очень узкого круга лиц, он быстро стал печально известным. 28 июня 1871 года он написал Кугельману, что его Обращение «наделало дьявольского шума, и я имею честь быть в данный момент самым порицаемым человеком в Лондоне. После утомительной 20-летней идиллии в моей берлоге это меня очень радует!» [129] В начале июля газета New York World прислала корреспондента для интервью с ним. В интервью Маркс убедительно опроверг наиболее яркие слухи о Коммуне. Он сказал, что Интернационал «не навязывает политическим движениям никакой определенной формы; он лишь требует, чтобы эти движения уважали его цели» [130]. Лондонская Daily Telegraph и New York Herald также брали интервью у Маркса; он утверждал, что находился под наблюдением полиции, даже когда провел несколько дней в Брайтоне. На семью Маркса Коммуна оказала ужасное воздействие: многие из их самых близких друзей в ней участвовали, и вскоре Марксам пришлось справляться с потоками беженцев и «безымянными страданиями и бесконечными мучениями» [131], которые они принесли с собой. Неизбежно бремя помощи легло и на плечи Интернационала. Беженцы, писала Женни, «буквально голодали на улицах», и «более пяти месяцев Интернационал поддерживал, то есть удерживал между жизнью и смертью, огромную массу изгнанников» [132]. В дополнение ко всем делам Интернационала Маркс обнаружил, что ему «приходится не только бороться со всеми правительствами правящих классов, но и вести рукопашные бои с толстыми 40-летними домовладельцами, которые нападали на него, когда тот или иной коммунар задерживал арендную плату» [133].

При всей своей дурной славе Интернационал после Коммуны себя исчерпал: с наступлением внешне прочного мира и склонностью европейских наций больше интересоваться своими внутренними делами импульс к интернационализму уменьшился. С реакцией можно было справиться только путем улучшения политической организации, а это можно было сделать только в пределах национальных границ. Надежда на революцию во Франции рассеялась, а вместе с ней и все шансы на революцию в Европе. Более того, хотя такие люди, как Варлен, смогли победить прудонистские взгляды в Интернационале, их синдикалистская оппозиция политическим действиям вскоре привела их к конфликту с Генеральным советом. Сам Генеральный совет был значительно ослаблен в результате притока большого числа французских беженцев, которые вскоре начали ссориться между собой так же, как и после 1848 года.

Все три дочери Маркса оказались затронуты последствиями крушения Коммуны. Лаура и Поль успели покинуть Париж до того, как он был окружен пруссаками. Они отправились в Бордо, где в феврале 1871 года родился их третий ребенок, мальчик. Поль активно выступал за Коммуну, и Женни с Элеонорой отправились на помощь Лауре, прибыв туда 1 мая. После падения Коммуны четверо взрослых и двое детей (второй ребенок Лауры умер годом ранее) уехали на небольшой курорт Баньер-де-Люшон, расположенный в непосредственной близости от испанской границы. Младенец умер в конце июля, и Поль, опасаясь неминуемого ареста, перебрался в Испанию. Лаура присоединилась к нему, ее единственный оставшийся в живых ребенок заболел дизентерией. Женни и Элеонора уехали, чтобы вернуться в Лондон, но были арестованы на границе, подвергнуты длительному допросу и провели ночь в тюрьме. Женни удалось избавиться от компрометирующего письма Флуранса, одного из лидеров Коммуны. Их депортировали в Испанию, после множественных проблем с испанской полицией им в конце концов, вместе с Лаурой, удалось отплыть из Сен-Себастьяна в конце августа [134].

В Германии, ставшей теперь главным центром европейского социализма, партия Айзенаха не могла публично ассоциировать себя с Интернационалом и в любом случае больше не нуждалась в его поддержке против ADAV, старое соперничество с которой начало сходить на нет. Хотя лидеры Айзенаха по-прежнему были верны Марксу и Энгельсу, призывы из Лондона показали, что (в отличие от периода до 1871 года) Генеральный совет больше нуждался в поддержке немцев, чем они в нем. На самом деле лассальянство продолжало служить главной силой в немецком социализме; и, хотя престиж Маркса оставался высоким, это происходило скорее по личным, чем по доктринальным причинам. В Британии публикация «Гражданской войны» привела к отставке Оджера и Лукрафта из Генерального совета, но ни один профсоюз не вышел из его состава, и Генеральный совет продолжал активно помогать забастовщикам. Тем не менее британские профсоюзы в целом становились менее радикальными: после принятия билля о реформе 1867 года и провала их кандидатов в 1868 году они стали рассматривать союз с либералами как наиболее эффективное средство достижения своих целей; а поддержка пророссийской политики Гладстона еще больше отдалила их от Маркса. Кроме Бельгии, единственными регионами, где Интернационал добился успехов после Коммуны, оставались оплоты анархизма, Испания и Италия.

Но эта ситуация лишь постепенно осознавалась Марксом, который в течение почти года после Коммуны был проникнут глубоким революционным оптимизмом и видел параллель между преследованиями Интернационала и гонениями, которым подвергались первые христиане, не сумевшие спасти Римскую империю [135]. К осени 1871 года конгресс Интернационала не проводился уже два года. В Генеральном совете Маркс сыграл важную роль в изменении предложения о проведении конгресса в Амстердаме на решение о созыве частной конференции в Лондоне, подобной той, что состоялась в 1865 году. Конференция должна была заниматься исключительно организационными вопросами, и, по замыслу Маркса, следовало сдержать растущее влияние Бакунина; действительно, он уже предлагал провести конференцию с этой целью годом ранее, в августе 1870 года. Влияние Бакунина было сосредоточено в основном в Швейцарии, где Женевская секция раскололась, а его сторонники создали Юрскую федерацию, слившись с бакунинской группой в Женеве, находящейся в яростной оппозиции к местной секции Интернационала. Политическая ситуация в Европе после Коммуны, как правило, обостряла разногласия между Бакуниным и Марксом: Маркс постепенно отказывался от надежд на скорую революцию и не хотел, чтобы Интернационал поддерживал судорожные восстания в Италии, Испании и России (странах, наиболее восприимчивых к анархистским доктринам). Анархисты считали любое революционное восстание оправданным шагом к полному уничтожению современного общества. Точка зрения Генерального совета казалась им авторитарной и неуместной [136].

Неизбежное столкновение, вызванное разными оценками политической ситуации, усугублялось личными факторами: как это ни удивительно, но в 1869 году Бакунин взялся перевести «Капитал» на русский язык. Примерно в то же время Бакунин имел несчастье познакомиться с молодым революционером-психопатом по фамилии Нечаев, только что сбежавшим из России, выдумывавшим истории о широкой революционной деятельности среди студенчества[153], и довериться ему. Нечаев был абсолютно безжалостен в своих методах, и когда Бакунин – что вполне предсказуемо для человека, который так и не закончил ни одной из своих работ, не говоря уже о переводах чужих, – захотел приостановить работу над «Капиталом» и вернуть аванс, он написал агенту Бакунина, угрожая ему смертью, если тот возьмет деньги обратно. Маркс объяснял деятельность Нечаева ненавистью к нему Бакунина, и необоснованные подозрения Маркса в отношении Бакунина подпитывались его другом-русофобом Боркхеймом, а также Николаем Утиным, которые постоянно донимали Маркса рассказами об интригах Бакунина. Утин, русский изгнанник, сотрудничавший, а затем поссорившийся с Бакуниным в Швейцарии, основал в Женеве русскую секцию Интернационала в противовес Бакунину [137]. Эта секция, насчитывавшая всего шесть членов и носившая чисто эфемерный характер, попросила Маркса представлять их в Генеральном совете. Маркс согласился, заметив Энгельсу: «Забавное положение у меня – быть представителем молодой России! Человек никогда не может сказать, на что он способен и каких странных соратников ему придется принять. В официальном ответе я хвалю Флеровского и подчеркиваю, что главная задача русского отделения – работать на Польшу (то есть помогать Европе обойти соседство с Россией). Я счел, что безопасней не сказать ни слова о Бакунине ни в официальном, ни в конфиденциальном ответе» [138].

Лондонская конференция, состоявшаяся в гостинице недалеко от Тоттенхэм-Корт-роуд в середине сентября 1871 года, была не слишком представительной: ни одного немца, всего лишь два британца, из Франции – только беженцы, из Швейцарии – два бывших сторонника Бакунина, включая Утина [139]. Единственной представительной делегацией были шесть человек из Бельгии, там Интернационал процветал. Эта группа выступила посредником между Марксом, которого сильно поддерживали беженцы-бланкисты в совете, и пробакунинскими силами. Конференция, на которой Маркс был самым активным участником, началась с рекомендации Генеральному совету ограничить свою численность и не принимать в свои ряды исключительно представителей одной национальности. Затем она запретила национальным комитетам использовать название «Генеральный совет», возобновила усилия Женевского конгресса по получению полной статистики рабочего класса, обсудила способы привлечения крестьян к членству в Интернационале и в целом попыталась ужесточить дисциплину и сделать Интернационал скорее политической партией, чем форумом для дискуссий: резолюции Лондонской конференции – первые документы Интернационала, в которых непосредственно говорится о «партии рабочих». Но главным делом был спор с бакунинцами. Конференция вновь подчеркнула приверженность политическим действиям, заявив, что «в боевом состоянии рабочего класса его экономическое движение и политическое действие неразрывно связаны». Это политическое действие вполне может быть в рамках парламентской демократии, поскольку Маркс заявлял: «Правительства выступают против нас: мы должны ответить им всеми средствами, которые есть в нашем распоряжении. Проведение рабочих в парламент равносильно победе над правительством, но нужно выбрать правильного человека» [140]. Однако решение вопроса о том, будет ли революция насильственной или нет, лежало на тех, кто стоял у власти: «Мы должны заявить правительствам: мы будем действовать против вас мирно, когда это возможно, и силой оружия, когда это может быть необходимо» [141].

Конференция отмежевалась от деятельности Нечаева, но Марксу не удалось привлечь к этому Бакунина лично. Маркс также хотел добиться осуждения бакунинского Альянса, но бельгийское посредничество убедило конференцию считать вопрос об Альянсе закрытым, заметив, что он, похоже, самораспустился и что отныне Интернационал будет принимать в свои ряды только секции или федерации. В Швейцарии диссидентствующим бакунинцам было предложено присоединиться к Швейцарской федерации или, если это окажется невозможным, назвать себя Юрской федерацией. Конференция также приняла решение о создании Английского федерального совета. Маркс сам выдвинул это предложение: он окончательно перестал выступать против его создания, понимая, что Генеральному совету не удастся привить английским рабочим интернационализм и революционный дух. Маркс также критиковал профсоюзы за то, что они представляют собой «аристократическое меньшинство» [142] и не вовлекают в свои ряды низкооплачиваемых рабочих, у которых, наряду с ирландцами, Маркс все чаще искал поддержки.

Несмотря на мнение Маркса, что они «добились большего, чем все предыдущие конгрессы, вместе взятые» [143], на Лондонской конференции разногласия в Интернационале обострились, и почти сразу же возникла оппозиция ее решениям, – оппозиция, очень скоро навсегда погасившая оптимизм, которым Маркс упивался на протяжении всего 1871 года [144]. Немцы были апатичны, как никогда (и не платили взносов с сентября 1869-го), и Маркс пошел на беспрецедентный шаг, попросив все их секции вести с ним прямую переписку [145]. Французская секция в Лондоне выступила против решений Конференции, как и последователи Виктории Вудхалл[154] в Америке, а также секции в Италии и Испании. Оппозиционные мнения были озвучены Юрской федерацией, которая в ноябре 1871 года выпустила циркуляр, осуждающий авторитаризм и иерархию в Интернационале: Генеральный совет винили в том, что он является своего рода правительством, предлагая заменить его бюро корреспонденции, связывающим свободное объединение национальных секций. Маркс написал для Генерального совета ответ под названием «Предполагаемые расколы в Интернационале». В нем он справедливо разоблачил бесперспективность многих анархистских доктрин, но также повторил обвинения против Бакунина, вытекающие из дела Нечаева, много говорил о том, что два последователя Бакунина оказались бонапартистскими шпионами, и, наконец, назвал последователей Лассаля и Бакунина сектантами, которые «прекрасно живут в то время, когда пролетариат недостаточно развит, чтобы действовать как класс. Некоторые мыслители начинают критиковать социальные противоречия и пытаются преодолеть их с помощью фантастических решений, которые рабочим массам остается только принять, пропагандировать и проводить в жизнь. По своей природе секты, которые формируются вокруг таких пионеров, являются исключительными и держатся в стороне от любой практической деятельности, от политики, забастовок, профсоюзов, словом, от любой формы массового движения. Массы рабочих остаются равнодушными или даже враждебными к их пропаганде. Будучи изначально одним из рычагов движения рабочего класса, они становятся помехой и реакционерами, как только движение овладевает ими. Примером тому служат секты во Франции и Англии, а затем лассальянцы в Германии, которые, в течение многих лет препятствуя организации пролетариата, в конце концов стали просто орудием в руках полиции» [146].

Окончательно уничтожили влияние Маркса в Интернационале растущие трудности, с которыми ему пришлось столкнуться даже в своем убежище – Великобритании. Поначалу создание Английского федерального совета не вызывало никаких проблем: Хейлз, его секретарь, продолжал поддерживать Маркса, и ему удалось основать многочисленные отделения. Первые признаки бунта появились в группах в Америке, известных как Секция-12, основанная Викторией Вудхалл и Тенни Клафлин, члены которой были представителями среднего класса (и чья основная энергия была направлена на такие цели, как свободная любовь и спиритизм), в отличие от рабочих и иммигрантских групп, возглавляемых Фридрихом Зорге и Ричардом Болте. Секцию-12 в Генеральном совете поддерживали последователи О’Брайена, которых Маркс тем не менее хотел видеть в совете, поскольку они были «часто необходимым противовесом профсоюзам в совете. Они более революционны, более тверды в земельном вопросе, менее националистичны и не подвержены буржуазному подкупу в той или иной форме. В противном случае их давно бы выгнали» [147].

Однако позиции Маркса были еще больше подорваны дезертирством в рядах его сторонников. Между Марксом и Эккариусом, который в своих сообщениях в The Times, похоже, пытался присвоить себе авторство некоторых идей Маркса, уже существовала напряженность. Эккариус, как секретарь-корреспондент в Америке, поддерживал связь с Секцией-12. И Эккариус, и Герман Юнг не одобряли присутствия бланкистов в совете и выступали за сотрудничество с радикалами рабочего класса: они считали, что тактика Маркса может привести лишь к необратимому расколу Интернационала. Несмотря на то что Маркс обратился к Эккариусу с мольбой, что «послезавтра у меня день рождения, и я не хотел бы проживать его с сознанием, что лишился одного из моих старейших друзей и единомышленников» [148], разрыв на этот раз был окончательным. Вторым ударом по позиции Маркса стало противодействие Хейлза, который до того момента был твердым сторонником Маркса, за исключением вопроса об Ирландии и независимом Английском федеральном совете. В июле он выступил с нападками на Генеральный совет в частной переписке и был отстранен от должности секретаря. На Ноттингемской конференции Английского федерального совета он предложил, чтобы английское отделение вело переписку с зарубежными секциями. Спор был передан в Генеральный совет, где Хейлза с большим трудом убедили вернуть документы.

Таким образом, дезинтеграция в Англии стала очевидной уже накануне конгресса, открывшегося в Гааге в начале сентября 1872 года. Он должен был стать последним полным собранием Интернационала, а также самым представительным: только итальянские секции отказались участвовать. Юнг и Эккариус из Англии не приехали из-за мстительности Маркса в отношении бакунинцев и нападок на британских профсоюзных деятелей. По словам Малтмена Барри, освещавшего конгресс для Standard, детей предупредили «не выходить на улицы с ценными вещами», поскольку «Интернационал их украдет» [149]. Огромные толпы следовали за делегатами от вокзала до отеля, «фигура Карла Маркса привлекала особое внимание, его имя было на устах у всех» [150]. На заседаниях Маркс тоже был заметной фигурой: его черный широкий костюм контрастировал с белыми волосами и бородой, и он почти ввинчивал монокль в глаз, когда хотел внимательно изучить аудиторию. Конгресс открылся трехдневной проверкой полномочий за закрытыми дверями. Публика слышала лишь звон председательского колокольчика, то и дело поднимавшийся над бурей гневных голосов. Сам Маркс был настолько напряжен, что почти не спал на протяжении всего конгресса. После принятия отчета Генерального совета начались дебаты по предложению об увеличении его полномочий. Некоторые хотели, чтобы полномочия Генерального совета были резко ограничены. В ответ Маркс заявил, что разумнее было бы упразднить Генеральный совет, чем превращать его в простой почтовый ящик; его авторитет в любом случае может быть только моральным и существовать только с согласия членов. Предложение было принято 32 голосами за, шестью против при 16 воздержавшихся, причем мнения членов английской делегации разделились.

«После голосования, – сообщает Барри, – наступила небольшая пауза. Это было затишье перед бурей. Зная, что будет дальше и кого это больше всего затронет, я встал и стал наблюдать за ходом операции. Поднялся Энгельс, правая рука Маркса, и сказал, что сделает сообщение для конгресса. Это была рекомендация от ряда членов Генерального совета относительно места заседаний совета на следующий год» [151]. Энгельс предлагал перенести место заседаний Генерального совета в Нью-Йорк. «Смятение и разочарование были написаны на лицах участников раскола, когда он произносил последние слова. Это был государственный переворот, и каждый смотрел на своего соседа, чтобы снять с него заклятие» [152]. Бланкисты, которые по другим вопросам вместе с немцами обеспечили Марксу значительное большинство, выступили против этого предложения; и когда было проведено голосование по вопросу о том, должен ли Генеральный совет вообще перенести свое место, участники проголосовали с очень незначительным перевесом: 26 за, 23 против и девять воздержавшихся. Наконец, появился доклад следственной комиссии из пяти человек, которая была создана после того, как Маркс в начале конгресса предложил исключить Альянс из Интернационала. Комиссия установила, что Бакунин пытался создать тайное общество в Интернационале, а также был виновен в мошенничестве. По предложению комиссии он был исключен из Интернационала. На этом конгресс закончился, и Маркс удалился в Схевенинген, где устроил для делегатов ужин на берегу моря.

Можно не сомневаться, что Маркс осознавал нецелесообразность использования Нью-Йорка в качестве места проведения Генерального совета. Аргументы, выдвинутые Энгельсом в пользу переноса, были на редкость неубедительными. Перед конгрессом Маркс писал Кугельману: «То будет вопрос жизни и смерти для Интернационала, и, прежде чем уйти в отставку, я хочу по крайней мере защитить его от разрушающих элементов» [153]. Он хотел любой ценой добиться того, чтобы бакунинцы не получили большинства на следующем конгрессе и чтобы Генеральный совет (в котором заседало неудобное количество бланкистов) по-прежнему находился под его влиянием; а ни то ни другое не было гарантировано, если совет продолжал заседать в Лондоне. Маркс все больше расстраивался из-за невозможности уделять время «Капиталу» и, похоже, всерьез задумался об отходе от дел в Интернационале уже в сентябре 1871 года, а к маю 1872 года решение стало окончательным [154].

Интернационал исчез не сразу. Маркс и Энгельс были очень заняты переводом резолюций Гаагского конгресса и некоторое время поддерживали регулярную переписку с Нью-Йорком. В Интернационале в целом антимарксистские силы проявлялись теперь гораздо сильнее, и только в Германии Маркс сохранил значительную поддержку. Сразу после Гааги анархисты провели конкурирующий конгресс: на нем были представлены только итальянцы, испанцы и швейцарцы, но вскоре к ним присоединились бельгийцы и голландцы, все они были представлены на конгрессе в 1873 году. Также присутствовал сильный контингент из Англии. После Гааги английские отделения Интернационала продолжали работать очень эффективно, но Федеральный совет раскололся, и большинство его членов (во главе с Хейлзом) вышли из состава. Оба отделения Федерального совета быстро пришли в упадок, и к 1874 году Маркс писал Зорге: «В Англии Интернационал на данный момент как бы умер, а Федеральный совет в Лондоне все еще существует как таковой только по имени, хотя некоторые его члены ведут активную индивидуальную деятельность» [155]. Генеральный совет в Нью-Йорке попытался организовать конгресс в Женеве в 1873 году, но попытка завершилась фиаско: совет не смог прислать даже одного представителя, а Маркс отговаривал своих сторонников от участия в конгрессе. Конгресс состоялся в 1874 году, и единственным делегатом от Англии был Эккариус. В том же году Зорге вышел из состава Генерального совета. В Филадельфии в 1876 году Интернационал был формально распущен. Соперничающий с ним Интернационал анархистов просуществовал еще долго: функционируя как федерация самостоятельных национальных отделений без Генерального совета, он провел свой последний конгресс в 1877 году, после чего раскололся на анархистскую и социал-демократическую части.

8. Последние десять лет

Чем дольше человек живет, как я, отрезанный от внешнего мира, тем больше он вовлечен в эмоции своего ближайшего окружения.

Маркс, из письма Кугельману

I. Маркс дома

В 1870-х годах жизнь Маркса стала гораздо спокойнее. В его доме больше не собирались беженцы из Коммуны или представители британских профсоюзов. Он все более настороженно относился к незнакомцам – и любому немцу приходилось предъявлять письменное подтверждение серьезности намерений, прежде чем Елена Демут впускала его в дом, – но Маркс по-прежнему с интересом принимал иностранцев, симпатизировавших социализму. Регулярные визиты, однако, ограничивались встречами с членами его семьи и узким кругом тех, кого Маркс любил называть своими «учеными друзьями». Он упорно отказывался от многочисленных приглашений читать публичные лекции [1]. Его нрав тоже стал гораздо более спокойным, а аппетит к публичным спорам значительно поутих. «Даже в Лондоне [писал он в 1881 году] я не обращал ни малейшего внимания на подобные литературные вопли. Если бы я не придерживался этой позиции, мне пришлось бы тратить бóльшую часть своего времени на то, чтобы исправлять людей от Калифорнии до Москвы. Когда я был моложе, то часто вступал в яростные споры, но старость приносит мудрость, по крайней мере, в той мере, в какой человек избегает бесполезного рассеивания энергии» [2].

Теперь распорядок дня Маркса был довольно постоянным: он любил работать по утрам, гулять после обеда, ужинать в 18:00 и принимать друзей в 21:00 [3]. Самым частым его посетителем был Энгельс, который переехал в Лондон в 1870 году и жил в прекрасном доме на Риджентс-парк-роуд менее чем в 10 минутах ходьбы от Маркса. Он регулярно приходил к нему в час дня, и друзья либо вышагивали взад-вперед по кабинету, меряя проторенную дорожку на ковре по диагонали из угла в угол, либо, если погода позволяла, отправлялись на прогулку в Хэмпстед-Хит. Женни, однако, не могла встретить последние десять лет своей жизни с большим оптимизмом. «Теперь я слишком стара, – писала она Либкнехту в 1872 году, – чтобы иметь больше надежды, а последние несчастливые события совсем меня сломили. Я боюсь, что мы, старики, не увидим много хорошего, и надеюсь только, что наши дети легче пройдут через свою жизнь» [4]. В 1875 году семья Маркса в последний раз переехала в элегантный дом с террасой, меньший по размеру, на той же улице; и, хотя Марксу по-прежнему приходилось регулярно обращаться к Энгельсу за дополнительными средствами [5], финансовые заботы последних двух десятилетий подошли к концу.

Дочери вышли замуж, и семья, соответственно, стала шире. Лаура и Поль Лафарг поселились в Лондоне после возвращения из Мадрида и с Гаагского конгресса. Никто из их детей не выжил: сын и дочь, родившиеся в 1870 и 1871 годах, умерли в младенчестве, а Шарль Этьенн, первый внук Маркса, названный в его честь, умер в Мадриде, едва достигнув трехлетнего возраста. Разочаровавшись в медицине, Поль открыл в Лондоне фирму по фотогравировке. Конкуренция со стороны более крупных фирм и полное отсутствие у Поля делового чутья привели это начинание к краху, и в течение 1870-х годов Лафарги жили благодаря помощи Энгельса [6]. Лафарг был также ответственен за единственное начинание Маркса в практической капиталистической жизни. Он вступил в партнерство с Ле Муссю, беженцем из Коммуны и искусным гравером, который изобрел новый копировальный аппарат. Вместе они намеревались получить патент. К ним присоединился третий партнер, Джордж Мур, тоже гравер. Лафарг поссорился с Ле Муссю, и его место занял Маркс, чью долю оплатил Энгельс. В начале 1874 года Маркс и Ле Муссю также поссорились из-за права собственности на патент и, чтобы избежать открытого судебного процесса, решили передать свое дело на рассмотрение арбитра, Фредерика Харрисона, позитивистского друга Бизли, в то время практиковавшего в качестве барристера. Харрисон в своих мемуарах рассказывает, что за этим последовало:

«Прежде чем они дали показания, я потребовал, чтобы они в установленной форме присягнули на Библии, как того требовал закон для юридических свидетельств. Это привело их обоих в ужас. Карл Маркс протестовал, что никогда бы так не унизился. Ле Муссю сказал, что ни один человек не должен требовать от него подобной подлости. В течение получаса они спорили и протестовали, каждый отказывался присягать первым в присутствии другого. В конце концов я добился компромисса: свидетели должны были одновременно «прикоснуться к книге», не произнося ни слова. Мне показалось, что оба они страшатся прикоснуться к священному тексту, как Мефистофель в опере страшится креста. Когда дело дошло до спора, победил изобретательный Ле Муссю, а Карл Маркс пребывал в полном замешательстве» [7].

Женни, которая была такой же ярой франкофилкой, как Тусси любительницей Ирландии, последовав примеру Лауры, весной 1872 года обручилась с французом Шарлем Лонге. До этого она была слегка влюблена в Гюстава Флуранса, генерала-коммунара, погибшего во время осады. Лонге являлся активным членом Интернационала, где, несмотря на свой прудонизм, поддерживал хорошие отношения с Марксом, а также был членом Коммуны и редактором ее официальной газеты. «Овечьи глаза» влюбленных вызывали не меньшее веселье, чем помолвка Лауры. Лонге угостил семью несколькими французскими блюдами, и все были довольны, кроме Женни Маркс, которая хотела, чтобы избранником ее дочери стал англичанин или немец, «а не француз, который, естественно, вместе со всеми очаровательными качествами своей нации также не лишен слабостей и недостатков, и я не могу не бояться, что судьба Женни как жены политика будет сопряжена со всеми сопутствующими заботами и неприятностями» [8]. Лонге был без гроша в кармане, как и большинство французских беженцев. Cтудент-медик, он сумел получить временную работу, читая лекции в Королевском колледже. После свадьбы в середине октября 1872 года молодожены переехали в Оксфорд, где Лонге попытался зарекомендовать себя как частный репетитор по французскому языку. Вскоре, однако, они вернулись в Лондон: Женни не нравилась «ортодоксальная и высокомерная атмосфера Оксфорда <…> этого притворного центра науки», и, как она писала Кугельману: «В Лондоне есть Модена-виллас, а в передней комнате на первом этаже я всегда могу найти моего дорогого Мавра. Я не могу выразить тебе, как одиноко я себя чувствую в разлуке с ним, и он говорит мне, что тоже очень скучает по мне и что во время моего отсутствия полностью зарывается в свою берлогу. Хотя я замужем, мое сердце так же приковано к месту, где находится мой папа, и жизнь в другом месте не была бы для меня жизнью» [9]. Женни стала гувернанткой в семье местного коммерсанта и пыталась давать уроки пения и ораторского искусства, а Лонге в конце концов получил постоянную должность преподавателя французского языка в Королевском колледже. Хотя Лонге никогда не был так близок к семье Маркса, как Лафарг, Женни оставалась любимой компаньонкой Маркса. Ее первый ребенок умер в младенчестве, но до своей смерти в 1883 году она родила еще пятерых детей. Маркс был особенно привязан к старшему, Жану, или Джонни, которого он называл «зеницей ока» и с которым любил часами напролет играть в те же шумные игры, что и со своими детьми [10].

Таким образом, из трех дочерей незамужней осталась только Элеонора [11]. В то время как Лонге ухаживал за Женни, Элеонора испытывала глубокую привязанность к Просперу Оливье Лиссагарэ, колоритному французскому баску, который в свои 34 года был ровно вдвое старше ее [12]. Журналист, он активно участвовал в Коммуне и в одиночку защищал последнюю баррикаду, на которой находились люди. Но он был слишком большим индивидуалистом, чтобы стать приверженцем какой-либо одной школы политической мысли. Лафарги пытались отвадить настойчивого Лиссагарэ. «Вчера вечером опять приезжал Лисса [писала Элеонора своей сестре Женни] <…> опять Лаура и Лафарг пожимали руки всем… а ему нет! В общем, они ведут себя очень странно. Либо Лиссагарэ – идеальный джентльмен, каким его провозглашает письмо Поля и его собственное поведение, и тогда с ним следует обращаться именно так, либо он не джентльмен, и тогда его не следует принимать у нас – так или иначе, но это действительно неженское поведение со стороны Лауры очень неприятно. Я только удивляюсь, что Лиссагарэ вообще приходит» [13]. Маркс тоже не одобрял эту связь и отказывался упоминать о какой-либо «помолвке». Элеонора утверждала, что отец несправедлив к Лиссагарэ, однако он писал Энгельсу: «Я не требую от него ничего, кроме доказательств того, что он лучше, чем его репутация, чтобы у человека были основания полагаться на него. Из ответа видно, какое влияние продолжает оказывать этот человек. Самое ужасное, что ради ребенка я должен действовать с большим вниманием и осторожностью» [14]. Он был уверен, что его вмешательство вынудит Лиссагарэ «сохранить хорошую мину при плохой игре» [15]. Женни Маркс, однако, решительно не одобрила позицию своего мужа, когда Энгельс бестактно показал ей письмо Маркса [16]. Она утверждала, что только она понимает положение своей дочери, и попустительствовала визитам Лиссагарэ к Элеоноре в Брайтон, поддерживая притом с ней постоянную переписку и посылая ей специальные корзины с едой и одеждой.

Тем временем Элеонора пыталась обрести финансовую независимость. Летом 1873 года с помощью двух священников и старого Арнольда Руге (коллеги Маркса по 1840-м годам) она получила работу учительницы в женской школе-пансионе в Брайтоне. Но она по-прежнему тосковала по Лиссагарэ. Из-за проблем со здоровьем она была вынуждена вернуться в Лондон. В течение всего 1872 года Элеонора являлась постоянной спутницей отца, как дома, так и во время его поездок в Харрогейт и Карлсбад (Карловы Вары). Маркс запретил ей встречаться с Лиссагарэ, и она обратилась к нему, вероятно, в 1874 году:

«Я хочу знать, дорогой Мавр, когда я смогу снова увидеть Л. Так тяжело не видеться с ним. Я изо всех сил стараюсь быть терпеливой, но это так трудно, и мне кажется, я не смогу долго терпеть. Я не жду, что вы скажете, что он может приехать сюда, – я даже не хотела бы этого, но не могла бы я время от времени выходить с ним на прогулку? Вы позволяете мне гулять с Утиным, с Франкелем, почему бы не с ним? К тому же никто не удивится, увидев нас вместе, ведь все знают, что мы помолвлены…

Когда мне было очень плохо в Брайтоне (в течение недели я падала в обморок по два-три раза в день), Л. приходил ко мне, всякий раз придавая сил и радуя меня, и мне становилось легче вынести тяжелый груз, лежащий на моих плечах. Мы так давно не виделись, и я начинаю чувствовать, как несчастна, несмотря на все усилия быть веселой и жизнерадостной.

Я больше не могу. Поверьте, дорогой Мавр, если бы я могла видеть его время от времени, это принесло бы мне больше пользы, чем все рецепты миссис Андерсон [17] вместе взятые, – я знаю это на собственном опыте» [18].

К концу года она оправилась от плохого самочувствия (которое Маркс в значительной степени приписывал истерии [19]) и продолжала оживленно общаться с Лиссагарэ, который любил обращаться к ней «ma petite femme»[155] [20]. Позже Маркс, похоже, ослабил ограничения в отношении Элеоноры, поскольку в 1875 и 1876 годах она помогала Лиссагарэ с его журналистскими и издательскими проектами. Она перевела на английский язык всю классическую «Историю Коммуны» (Histoire de la Commune de 1871) Лиссагарэ, опубликованную на французском языке в 1876 году; Маркс сам оказал значительную помощь в редактировании перевода. Но когда в 1880 году по амнистии Лиссагарэ смог вернуться в Париж, Элеонора не последовала за ним. В эти годы роман отдалил Элеонору от отца; с матерью все было еще хуже. «Долгие несчастные годы между мной и отцом лежала тень <…> но наша любовь всегда была неизменной, и, несмотря ни на что, мы доверяли друг другу. Мы с матерью страстно любили друг друга, но она не знала меня так, как отец. Одна из самых горьких горестей в моей жизни – то, что мать умерла, думая, несмотря на всю нашу любовь, что я жестока сердцем, и не догадываясь, что ради нее и отца я пожертвовала самыми лучшими годами своей жизни. Но отец чувствовал, что должен доверять мне, так похожи были наши натуры! <…> Отец говорил о моей старшей сестре и обо мне: «Женни больше всего похожа на меня, а Тусси… это я» [21].

Чтобы отвлечься, Элеонора занялась политической деятельностью: писала статьи, особенно о России, и агитировала за свободомыслящих кандидатов на выборах в Лондонский школьный совет. Она также занималась переводами и предисловиями и проводила долгие часы в Британском музее, где познакомилась с Джорджем Бернардом Шоу. А когда ее мать все больше и больше отходила на задний план, Элеонора стала выступать в роли хозяйки для посетителей, некоторые из которых оставили восхищенные отзывы о ее внешности, живости и понимании политики. Основатель социал-демократической федерации Гайндман писал о ней следующее: «Сама Элеонора была любимицей отца, на которого она походила внешне настолько, насколько это возможно юной барышне. Широкий, низкий лоб, темные сияющие глаза, румяные щеки, оживленная, шутливая улыбка, нос и рот – все это она унаследовала от самого Маркса, а физическая энергия и решительность полностью соответствовали его. Она увлеченно занималась политикой и социологией. Возможно, она чувствовала себя несколько в тени гения отца, а также не могла непредвзято разглядеть его недостатки» [22].

В конце 1870-х годов Элеонора попыталась построить карьеру в драматической сфере, ведь любовь к театру она унаследовала от обоих родителей. Семья Маркс всегда живо интересовалась Шекспиром, им нравились новые интерпретации трагедий Генри Ирвинга: Женни Маркс при поддержке Элеоноры опубликовала во Frankfurter Zeitung[156] серию статей в защиту Ирвинга и его «своеобразной, верной и оригинальной трактовки Шекспира» [23]. Элеонора была активным членом «Нового Шекспировского общества» Ферниволла. Она также была членом клуба Шекспировских чтений, который часто собирался в доме Марксов. Одна из его участниц, миссис Мэриан Комин, дала следующее описание Маркса на одной из встреч: «Как зритель он был восхитителен, никогда не критиковал, всегда ловил дух любого происходящего веселья, смеялся, когда что-то казалось ему особенно комичным, до слез. Самый старший по годам, но по духу такой же молодой, как любой из нас. А его друг, верный Фридрих Энгельс, был столь же непосредственным» [24]. Как бы ни нравились ему встречи в клубе, Маркс не считал актерскую карьеру подходящей для своей дочери, и Элеонора не выступала публично. Лишь в июле 1881 года она появилась в двух одноактных французских пьесах. Энгельс был в зале и сообщил Марксу: «Тусси была очень хороша в страстных сценах, хотя было слегка заметно, что она взяла в качестве модели Эллен Терри, как Рэдфорд взял Ирвинга, но она скоро избавится от этой привычки; если хочет произвести эффект на публику, она должна обязательно создать собственную манеру, и я уверен, что ей это удастся» [25]. Вместе со своим будущим мужем Эдуардом Эвелингом Элеонора в конце концов внесла значительный вклад в развитие театра.

II. Работа

В годы Интернационала у Маркса было мало времени для продолжения своих экономических исследований. В конце ноября 1871 года Мейсснер сообщил, что первое издание «Капитала» почти полностью распродано, и попросил его – за гонорар 500 талеров – подготовить второе, более дешевое издание, которое намеревался выпустить отдельными брошюрами. Маркс работал над ним полтора года; последняя часть появилась только в июне 1873 года, в основном из-за длительной забастовки печатников в Лейпциге. Он внес существенные изменения в первую главу, которыми, по словам его дочери Женни, «он сам доволен – что бывает редко» [26]. Первым иностранным переводом стал русский, появившийся в марте 1872 года. Его начал молодой народник Герман Лопатин, который летом 1870 года переехал в Лондон, чтобы работать под руководством Маркса в Британском музее и одновременно брать уроки английского у Элеоноры. Лопатин не завершил перевод (он вернулся в Россию, провалив миссию по освобождению Чернышевского из тюрьмы). Работу взял на себя Николай Даниельсон, застенчивый ученый, который переводил книгу по вечерам, возвращаясь из банка, где он проработал 50 лет. Были опасения, что царские цензоры могут запретить книгу, но они нашли ее настолько «трудной и едва ли понятной», что пришли к выводу: «Немногие ее прочтут и еще меньшие поймут» [27]. Здесь они ошиблись: русское издание продавалось лучше всех остальных, и его экземпляры жадно переходили из рук в руки (иногда под обложкой от Нового Завета). У Маркса даже не было времени переписать первую главу, как ему хотелось бы; он написал Даниельсону, жалуясь на требования, предъявляемые к нему Интернационалом: «Конечно, в одно прекрасное утро я положу конец всему этому, но есть обстоятельства, при которых вы обязаны занять себя вещами гораздо менее привлекательными, чем теоретические изыскания» [28].

Даже после переезда Генерального совета в Нью-Йорк в 1872 году Маркс провел бóльшую часть следующего года, сводя концы с концами в Лондоне. Затем осенью 1873 года у него серьезно пошатнулось здоровье. То немногое время, которое у него оставалось в 1873–1875 годах, было потрачено на работу над французским изданием. Еще в 1867 году возникли планы перевести «Капитал» на французский язык, и Эли Реклю (брат знаменитого анархиста-географа) начал работу. Ему помогал старый наставник Маркса Мозес Гесс. Однако вскоре он отказался от этой затеи, и только в 1871 году (после того, как не менее пяти других переводчиков попытались выполнить эту задачу) Маркс начал переговоры с Ж. Руа, который приобрел хорошую репутацию как переводчик Фейербаха. Руа был школьным учителем в Бордо; пересылка различных глав и разделов по почте в Лондон и обратно, естественно, отнимала время. К тому же Руа было трудно разбирать почерк Маркса (он переводил с рукописи второго немецкого издания). Марксу повезло, что он был представлен (Лафаргом) чрезвычайно энергичному парижскому издателю Морису Лашатру, недавно сосланному в Швейцарию. Маркс приветствовал предложение Лашатра издавать книгу отдельными частями, поскольку «в такой форме работа будет более доступна рабочему классу, а это соображение для меня важнее всех прочих» [29].

В феврале 1872 года договор с Лашатром был подписан, но книга должна была быть опубликована за счет автора. Обратившись за финансовой помощью к своему кузену Августу Филипсу, Маркс получил ответ, что «в случае необходимости я готов помочь вам, как друг и родственник, даже деньгами; но я не стану делать этого ради ваших политических и революционных целей» [30]. Лашатр хотел опубликовать фотографию Маркса в своем издании (тем самым опередив русских издателей, которым правительство запретило публиковать фотографию на том основании, что это будет означать слишком большое уважение к личности Маркса). По словам Маркса, это стоило ему «больших хлопот, чем полное переложение книги на французский язык» [31]; в послесловии к этому изданию он написал: «Оно обладает научной ценностью, не зависящей от оригинала, и должно быть использовано даже читателями, знающими немецкий» [32].

Еще до завершения французского издания Маркс получил срочные письма от своих немецких и русских издателей с просьбой выпустить второй том. Энгельс заверил Кугельмана в октябре 1876 года, что «второй том будет готов через несколько дней» [33]. Два года спустя Маркс мог лишь смутно надеяться на то, что издание будет готово «к концу 1879 года» [34]. В апреле 1879-го он изложил ситуацию в письме Даниельсону. Маркс узнал о том, что ввиду ухудшения политической ситуации опубликовать второй том в Германии не удастся. Он почти приветствовал это известие, поскольку существовали и другие причины, кроме состояния здоровья, которые вынуждали откладывать публикацию. Во-первых, Англия переживала экономический кризис, который сильно отличался от предыдущих, и «поэтому необходимо наблюдать за нынешним ходом вещей, пока они не созреют, прежде чем я смогу продуктивно, то есть теоретически, их переварить» [35]. Во-вторых, как откровенно отмечал Маркс, «масса материалов, которыми я располагаю, не только из России, но и из Соединенных Штатов и т. д., становятся хорошим предлогом для продолжения моих исследований» [36]. Энгельс писал, что Маркс после 1870 года «изучал агрономию, условия сельского хозяйства в Америке и особенно в России, денежный рынок и банковские учреждения, и, наконец, естественные науки, такие как геология и физиология. Самостоятельные математические исследования также составляют бóльшую часть многочисленных рукописей этого периода» [37].

Изучение эволюции сельского хозяйства в России должно было лечь в основу идей Маркса о земельной ренте в третьем томе «Капитала», так же как развитие английской промышленности давало практические примеры для идей, изложенных в первом томе. Маркс специально выучил русский язык, чтобы иметь возможность изучать первоисточники. Как и в 1850-х и 1860-х годах, Маркс собрал огромное количество материала, но теперь ему не хватало силы синтеза и движущей силы, чтобы что-то из этого сделать. После его смерти Энгельс был поражен, обнаружив среди бумаг Маркса более двух кубометров документов, содержащих исключительно статистические данные по России. За эти годы Маркс заполнил своим микроскопическим почерком около 3000 страниц: эти рукописи состояли почти исключительно из заметок о прочитанном. В поздние годы чтение стало для него навязчивой идеей: у него больше не было сил создавать, но он хотя бы мог впитывать. Таким образом, рукописи третьего тома «Капитала» остались практически в том же состоянии, в котором они находились с 1864–1865 годов. Маркс переписал почти половину второго тома в 1870 году, но в дальнейшем вносил лишь незначительные дополнения и правки, понимая, как он сказал Элеоноре незадолго до своей смерти, что Энгельсу предстоит «что-то из этого сделать» [38]. Маркс хранил состояние своих рукописей в тайне от всех, включая Энгельса, который позже писал Бебелю, что «если бы я знал об этом, я бы не давал ему покоя ни днем ни ночью, пока все не было бы закончено и напечатано». Сам Маркс знал это лучше, чем кто-либо другой… [39] На самом деле рукописи были в таком беспорядке, что Энгельс смог опубликовать третий том «Капитала» только через 11 лет после смерти Маркса.

Инстинктивное нежелание Маркса завершить какую-либо из своих экономических работ усугублялось другими отвлекающими задачами, навязанными ему в 1870-х годах. Он участвовал в работе над двумя сокращенными версиями первого тома «Капитала», написанными на немецком языке Иоганном Мостом и на голландском – Домелой Ньивенхёйсом. Маркс не только помогал Элеоноре переводить книгу Лиссагарэ на английский, но и контролировал немецкий перевод. Его неприязнь к Лиссагарэ как к возможному зятю с лихвой компенсировалась его восхищением «Историей Коммуны». В середине 1870-х годов Маркс уделял часть своего времени, помогая Энгельсу в написании «Анти-Дюринга» (Anti-Dühring), который благодаря своей систематизации и ясности стал самым известным учебником в марксистских кругах и разошелся гораздо шире «Капитала» [40]. В предисловии ко второму изданию, написанному уже после смерти Маркса, Энгельс говорит, что прочитал Марксу всю рукопись и что Маркс действительно написал главу, состоящую из рецензии на «Критическую историю политической экономии» Дюринга. К концу жизни Маркс приблизился к позитивизму, столь модному тогда в интеллектуальных кругах. Эта линия, начатая в «Анти-Дюринге» и продолженная Энгельсом в «Людвиге Фейербахе и конце классической немецкой философии» (Ludwig Feuerbach und der Ausgang der klassischen deutschen Philosophie) и «Диалектике природы» (Dialektik der Natur), достигла своего апогея в советских учебниках по диалектическому материализму. Именно это направление представило марксизм как философское мировоззрение (Weltanschauung), состоящее из объективных законов и, в частности, законов диалектического движения материи, взятых в метафизическом смысле как основная составляющая реальности. Это, очевидно, сильно отличалось от «единства теории и практики», как показано, например, в «Тезисах о Фейербахе». Подобное предпочтение модели естественных наук всегда было присуще Энгельсу, но не Марксу, который, например, относился к дарвинизму гораздо более сдержанно.

Маркс всегда с большим восхищением относился к работам Дарвина. Он прочитал «Происхождение видов» (On the Origin of Species) в 1860 году, через год после ее публикации, и сразу же написал Энгельсу, что в ней содержится «естественно-историческая основа наших взглядов» [41]. Он считал, что книга окончательно избавилась от религиозной телеологии, но сожалел о «грубой английской манере изложения» [42]. Два года спустя, однако, его мнение несколько изменилось. «Примечательно, как Дарвин распознает среди животных и растений свое английское общество с его разделением труда, конкуренцией, открытием новых рынков, “изобретениями” и мальтузианской “борьбой за существование”. Это bellum omnium contra omnes[157] Гоббса, и вспоминается “Феноменология” Гегеля, где гражданское общество описывается как “духовное животное царство”, а у Дарвина животное царство выступает в роли гражданского общества» [43]. В 1866 году Маркс писал – снова Энгельсу – и еще более критически: «У Дарвина идея прогресса носит случайный характер», а книга не дает многого «в связи с историей и политикой» [44]. Хотя он допускал, что в книге Дарвина может быть «неосознанная социалистическая тенденция», тот, кто хочет подвести всю историю под дарвиновское выражение борьбы за выживание, лишь демонстрирует свою «слабость мышления» [45]. Маркс, безусловно, использовал биологические метафоры для выражения своих идей и считал свой метод изучения экономических формаций более близким к биологии, чем к физике или химии. Единственное место, где Маркс провел прямую параллель между собой и Дарвином, – ироничная рецензия на собственные работы для штутгартской газеты Der Beobachter[158] [46], Но это говорит только о том, что Маркс высоко ценил труды Дарвина, а не о том, что он подходил к истории так же, как Дарвин к природе. Таким образом, уравнивание Энгельсом взглядов Маркса и Дарвина в его знаменитой речи на похоронах Маркса вводит почтенную публику в заблуждение [47].

Тем не менее верно, что в последнее десятилетие своей жизни Маркс уделял больше внимания естественным наукам (физиологии, геологии и, прежде всего, математике), чем когда-либо прежде. Он также проявлял большой интерес к зарождению антропологии и был увлечен работой Льюиса Моргана, некогда очень уважаемого писателя, чья научная репутация не сохранилась после последующих исследований. Зимой 1880/81 года Маркс с большой тщательностью набросал 100 страниц выдержек из «Древнего общества» (Ancient Society) Моргана, которые впоследствии были использованы Энгельсом в «Происхождении семьи, частной собственности и государства» (Der Ursprung der Familie, des Privateigenthums und des Staats). В книге Моргана Маркса особенно заинтересовала демократическая политическая организация первобытных племен вместе с их общинной собственностью. Маркс не был подвержен влиянию викторианских оценочных суждений, которые пронизывают работы Моргана, и, похоже, не разделял большого восхищения Энгельса его достижениями. В частности, он не видел никакой близкой параллели между первобытным коммунизмом и будущим коммунистическим обществом [48].

III. Здоровье

Завершить труд всей своей жизни Марксу помешала болезнь. К началу 1870-х годов прежний образ жизни и лишения непоправимо подорвали его здоровье. На протяжении последних десяти лет все бóльшую роль играли жалкие попытки обрести телесное здоровье, которые гнали его из одного санатория в другой. В апреле 1871 года Энгельс сообщил Кугельману, что Маркс начал жить «довольно рационально» с тех пор, как бросил теоретическую работу с началом Франко-прусской войны: он совершал двухчасовые прогулки до Хэмпстеда в течение многих дней и воздерживался от пива на несколько недель подряд, если чувствовал недомогание [49]. Но едва он вернулся к теоретической работе (продолжив перевод первого тома на французский язык), как произошел серьезный рецидив: повысилось давление с сопутствующей бессонницей, которую не могли снять даже сильные дозы хлорала; возникла опасность инсульта. Энгельс уговорил его в конце мая 1873 года поехать в Манчестер, чтобы проконсультироваться с Гумпертом, личным врачом Энгельса и единственным, кому Маркс полностью доверял. Он назначил ему строгий режим и категорически запретил работать более 4 часов в день. Это значительно улучшило его здоровье, но осенью головные боли возобновились, и Маркс снова отправился на север к Гумперту. В это же время он уехал на трехнедельное водное лечение в Харрогейт в компании Элеоноры, которая была близка к нервному срыву. Маркс проводил время за чтением «Шатобриана» Сент-Бёва, который показался ему полным «новомодных форм выражения, ложного глубокомыслия, византийских преувеличений, сентиментального кокетства, аляповатых оттенков, словесной живописи, театрального, возвышенного – словом, мешанины невиданной лжи» [50]. Гумперт обнаружил опухшую печень и настоятельно посоветовал Марксу лечиться в Карлсбаде. Харрогейт[159] ожидаемо не принес облегчения; даже карбункулы вернулись зимой. Маркса по-прежнему мучила бессонница, и он не мог серьезно писать или работать – ситуацию он описывал как «смертный приговор для любого человека, который не является зверем» [51]. В апреле 1874 года он пробыл три недели в Рамсгейте, а в июле посетил остров Уайт, жители которого поразили его своей религиозностью. Ему пришлось покинуть Уайт, чтобы ухаживать за Элеонорой, нервы которой вновь довели ее до состояния коллапса, и присутствовать на похоронах внука Чарльза, прожившего чуть меньше года. Таким образом, Маркс на время остался без внуков – все четверо, родившиеся до тех пор, умерли в младенчестве.

В конце июня 1874 года Маркс все-таки решил последовать совету Гумперта и отправиться в Карлсбад, фешенебельный курорт, построенный на крутом берегу реки Эгер (Огрже) в Богемии (сейчас это запад Чешской Республики). Еще в 1869 году Кугельман пытался уговорить Маркса поехать туда с дочерью Женни, но Маркс категорически отверг это место как «скучное и дорогое» [52]. Теперь, имея больше денег и меньше здоровья, он решил поехать и взял с собой Элеонору. Поездка была организована Кугельманом, который забронировал для них номера в отеле Germania, одном из самых скромных отелей. Запись в официальном списке посетителей гласила: «Господин Карл Маркс, частное лицо, с дочерью Элеонорой, из Лондона». Как частное лицо, Маркс должен был платить двойной налог на ванну, но надеялся, что никто не заподозрит, что он «тот самый пресловутый Карл Маркс» [53]. Предвидя трудности с полицией, Маркс перед отъездом подал заявление на натурализацию в качестве британского подданного. В начале августа его поверенный направил заявление в Министерство внутренних дел вместе с необходимыми рекомендациями от четырех респектабельных домовладельцев. Однако Министерство внутренних дел отклонило его просьбу и отказалось назвать причину, когда на него надавили. На самом деле информация, переданная Скотленд-Ярдом в Министерство внутренних дел, гласила, что проситель был «печально известным немецким агитатором» и «не был верен королю и стране» [54]. Маркс также не избежал постоянного полицейского наблюдения в Карлсбаде, хотя было лишь сообщено, что его поведение «не вызвало никаких подозрений» [55].

Маркс очень серьезно относился к лечению и позволил превратить себя, по его словам, в своего рода машину. Он вставал в 5:30 и объезжал шесть различных источников, выпивая по стакану воды в каждом с интервалом 15 минут. После завтрака из специального лечебного хлеба – часовая прогулка и утренний кофе в одном из кафе за городом. Затем прогулка по окрестным холмам, после чего возвращался в отель, чтобы переодеться и вздремнуть перед обедом, которому каждый день предшествовала ванна. После обеда продолжались пешие прогулки или более длительные организованные экскурсии, затем легкий ужин и ранний отход ко сну. Все развлечения заканчивались в 21:00. Марксу очень нравилась эта жизнь, особенно долгие прогулки среди покрытых соснами предгорий Рудных гор. Он также не утратил привычку давать остроумные прозвища наиболее заметным прохожим. Франциска Кугельман вспоминала визит на фарфоровый завод, где они наблюдали за мужчиной, работавшим на сложном токарном станке.

«“Вы только этим занимаетесь? – спросил Маркс. – Или у вас есть какая-то другая работа?” – “Нет, – ответил мужчина, – я уже много лет не занимаюсь ничем другим. Только с практикой человек учится работать на станке так, чтобы сложная форма получалась гладкой и без изъянов”.

“Таким образом, разделение труда превращает человека в придаток машины, – сказал Маркс моему отцу, когда мы пошли дальше. – Его способность мыслить превращается в мышечную память”» [56].

Днем и вечером, в общей компании, Маркс предпочитал беседы с такими людьми, как Отто Книлле (известный художник) и Симон Дойч (австрийский журналист, которого Маркс помнил по парижским временам). Отец и дочь были неразлучны во время прогулок или написания писем на террасе позади их отеля. По словам Элеоноры, все еще смущенно прямолинейной в своих реакциях на людей и почти постоянно курящей, они с отцом очень хорошо ладили в Карлсбаде, и «его огромные познания в истории делали каждое место, куда мы приезжали, более живым и наполненным прошлым, чем настоящим» [57]. Для Маркса единственным недостатком Карлсбада был Кугельман. С самого начала пребывания в Карлсбаде он раздражал Маркса своими «язвительными критическими замечаниями, которыми совершенно без нужды опустошает собственную жизнь и жизнь своей семьи» [58]. К несчастью, Кугельман выбрал для Маркса комнату между своей и комнатой Элеоноры. В результате:

«Я наслаждался его обществом не только когда был с ним, но и когда оставался один. Я терпеливо сносил непрерывный поток его торжественной болтовни, произносимой низким голосом <…> но в конце концов мое терпение лопнуло: он начал слишком сильно утомлять меня домашними сценами. Этот архипедант, этот буржуазный обыватель с растрепанными волосами воображает, что его жена не понимает и не постигает его фаустовской натуры, которая борется за некую высшую концепцию мира; и он мучает бедную женщину, которая во всех отношениях выше его, самым отвратительным образом. Дело дошло до открытой ссоры между нами. Я переехал на этаж выше и таким образом полностью от него избавился (он сильно испортил мне лечение). Мы помирились только перед его отъездом, который состоялся в прошлое воскресенье. Но я твердо сказал, что не буду посещать его дом в Ганновере» [59].

По словам Элеоноры, госпожа Кугельман (к которой она была очень привязана) постоянно говорила мужу, что недостаточно благодарна за те блага, которыми он ее одаривал, и «грандиозная сцена началась из-за того, что госпожа К. не подняла подол платья в пыльный день» [60]. Франциска писала позже, что дело было в другом: «Маркс и Кугельман жестоко поссорились во время долгой прогулки, поскольку Кугельман пытался убедить Маркса воздержаться от всякой политической пропаганды и закончить третью книгу “Капитала” раньше, чем что-либо другое» [61], – тема, по которой Маркс всегда был щепетилен.

Маркс и Элеонора покинули Карлсбад 21 сентября и старательно избегали Ганновер. Сначала они отправились в Лейпциг к Либкнехту, который взял их с собой, чтобы поприветствовать Вильгельма Биоса по случаю его освобождения из тюрьмы. Биос, в то время социал-демократический журналист, а позже премьер-министр Вюртемберга, писал позже: «Взволнованный и счастливый я вышел за двери тюрьмы. Снаружи стоял Либкнехт с одним из своих маленьких сыновей [62]. А рядом с ним, с красивой молодой женщиной, опирающейся на его руку, стоял высокий, худой мужчина лет 50 с длинной белой бородой, одни только усы были очень черными. Его лицо было свежим, и его можно было принять за веселого старого англичанина. Но я сразу узнал его по фотографии…» [63] Затем они отправились в Берлин, чтобы повидаться с шурином Маркса Эдгаром, который служил мелким чиновником, сохраняя при этом симпатии к коммунизму. После поездки в Гамбург к Мейсснеру они вернулись в Лондон в начале октября.

В следующем году Маркс в одиночку отправился в Карлсбад. Его путешествие было оживлено беседой с католическим священником, чью сдержанность Марксу удалось сломить с помощью бутылки коньяка. По прибытии он сообщил в письмах домой, что отсутствие Кугельмана очень помогло его здоровью, и принялся наслаждаться долгими прогулками и пильзенским пивом. Он проводил много времени в компании Максима Ковалевского, либерального русского дворянина, который разделял его интерес к истории землевладения в России и впоследствии был частым гостем в Лондоне. Ковалевский не был социалистом, но глубоко восхищался Марксом и занял в жизни Маркса место, которое недавно освободил Кугельман. Полиция продолжала пристально наблюдать за Марксом, но могла доложить в Прагу лишь, что «живет он тихо, мало общается с другими гостями и часто совершает долгие прогулки в одиночестве». Лечение оказало благотворный эффект: Энгельс сообщал в октябре 1875 года, что «Маркс вернулся из Карлсбада совершенно изменившимся, сильным, свежим, уверенным в себе и здоровым, и теперь снова всерьез взялся за работу» [64]. В 1876 году Маркс снова приехал в Карлсбад. На этот раз он взял с собой Элеонору, сказав, что слишком сильно скучал по ней в предыдущем году. Они пробыли здесь месяц и немного вращались в обществе – в основном среди немецких университетских профессоров, – где каждый хотел обсудить вопрос: «Что вы думаете о Вагнере?» Мысли Маркса были крайне язвительными. Здоровье Элеоноры давало Марксу достаточно поводов для беспокойства, и в конце их пребывания она едва избежала тяжелой пневмонии. По возвращении они провели некоторое время в Праге у шурина Кугельмана, бизнесмена Макса Оппенгейма, а затем совершили объезд через Бинген и Кройцнах, поскольку Маркс хотел показать дочери места, где он женился и провел медовый месяц.

В 1877 году Маркс не поехал в Карлсбад; вместо этого он отправился на небольшой курорт Нойенар в Рейнской области. В пространном обосновании, адресованном Энгельсу, он объяснил, что Карлсбад будет очень дорог, а Женни в этом году не согласится остаться одна; кроме того, смена режима может быть полезна. В ответ Энгельс вручил Марксу подробные карты Шварцвальда, которые использовал во время кампании 1849 года. Антисоциалистические законы Бисмарка 1878 года лишили Маркса возможности ездить на немецкие или австрийские курорты, и в том году ему пришлось довольствоваться английским аналогом в Малверне. Он поехал с женой, дочерью Женни и внуком, которые были серьезно больны. Пока они были там, Лиззи Бёрнс (с которой Энгельс жил после смерти Мэри) после долгих мучений умерла от опухоли мочевого пузыря. Энгельс обвенчался с ней на смертном одре по обряду англиканской церкви. В следующем году Маркс отправился на остров Джерси, но был вынужден вернуться в Рамсгейт, чтобы побыть с дочерью Женни после рождения Эдгара, его третьего внука. В это время семья была занята болезнью Женни Маркс – неизлечимым раком печени. В 1880 году Маркс отвез жену сначала в Манчестер к Гумперту, а затем на длительное время в Рамсгейт. Прикованная к постели на длительное время и недоверчивая к врачам, она нуждалась в постоянном семейном внимании. К концу десятилетия темы болезни и климата практически полностью исключили из писем Маркса все остальное – что вполне понятно, учитывая его болезни и трагедии, произошедшие в семье, – он был теперь истощен психически и физически: одним словом, его публичная карьера завершилась.

IV. События в Европе

Гибель Интернационала и фрагментация европейского рабочего движения привели к тому, что в 1870-х годах стали расти самостоятельные национальные партии. Как обычно, Маркс смотрел на войну как на катализатор революции. «Общая ситуация в Европе, – писал он Зорге в 1874 году, – такова, что ведет к всеобщей европейской войне. Мы должны пройти через эту войну, прежде чем сможем думать о какой-либо решительной внешней эффективности европейского рабочего класса» [65]. Единственной страной, в которой существовала пролетарская партия, была Германия, куда, как предвидел Маркс, переместился центр тяжести рабочего движения после Франко-прусской войны. Именно Германия занимала бóльшую часть внимания Маркса в 1870-х годах. Точнее говоря, в Германии существовали две пролетарские партии – партия Айзенаха и последователей Лассаля, и в начале 1870-х годов были предприняты попытки их объединения. Этому способствовало объединение Германии под руководством Пруссии, отставка Швейцера с поста председателя партии Лассаля и усиление давления, которое Бисмарк оказывал на обе партии после Парижской коммуны. Когда первый крупный успех на выборах показал, что обе партии набрали почти одинаковое количество голосов, начались переговоры, и в конце 1874 года было достигнуто принципиальное соглашение. Объединенная программа должна была быть принята в Готе, небольшом городке в Центральной Германии, в мае 1875 года.

Маркс и Энгельс были несколько оторваны от ситуации внутри Германии [66] и пришли в возмущение как от содержания программы, так и от того, что с ними не посоветовались. В марте 1875 года Энгельс написал длинное письмо Бебелю, в котором перечислил неприемлемые лассальянские предложения, включенные в программу: отрицание всех непролетарских партий как «реакционной массы», отсутствие межнационального духа, разговоры о «железных законах» заработной платы и недостаточное внимание к профсоюзам. И он предсказал, что им придется порвать с Либкнехтом, если программа будет принята [67]. Сам Маркс писал Бракке в мае, что «каждый шаг реального движения важнее дюжины программ» [68]. По мнению Маркса, партия Айзенаха должна была ограничиться заключением какого-то практического соглашения о совместных действиях. Как бы то ни было, он и Энгельс отмежевались от программы сразу после съезда. К письму прилагалась рукопись, озаглавленная «Заметки на полях о программе Немецкой рабочей партии», которую Маркс попросил Бракке распространить среди айзенахских лидеров. Либкнехт, считавший, что переговоры зашли слишком далеко, чтобы их можно было приостановить, позволил ознакомиться с документом лишь нескольким айзенахским лидерам, но не Бебелю, например. Документ был опубликован только в 1891 году и стал известен как «Критика Готской программы», одна из важнейших теоретических работ Маркса.

«Критика Готской программы» в форме маргинальных заметок содержала два основных пункта: первый – критика предложений программы по распределению национального продукта, второй – критика ее взглядов на государство. По первому пункту Маркс возражал против попытки вновь ввести в партию «догмы, идеи, которые в определенный период имели определенное значение, но теперь стали устаревшим словесным мусором» [69]. Он не находил революционным вступительное заявление о том, что доходы от труда принадлежат всему обществу, поскольку это положение «во все времена использовалось поборниками того состояния общества, которое господствовало в данный момент» [70]. Кроме того, он критиковал программу за отсутствие нападок на землевладельцев наряду с капиталистами. Разговоры о «справедливом распределении» и «равных правах» были расплывчатыми; предложения о том, что рабочие должны получать «неизменные доходы от своего труда», демонстрировали полное пренебрежение к необходимым расходам на замену капитала, управление социальными службами, помощь бедным и т. д. С точки зрения будущего коммунистического общества фраза «доходы от труда» была бессмысленна, поскольку «в обществе, основанном на началах коллективизма, на общем владении средствами производства, производители не обменивают свои продукты; столь же мало труд, затраченный на производство продуктов, проявляется здесь как стоимость этих продуктов, как некое присущее им вещественное свойство, потому что теперь, в противоположность капиталистическому обществу, индивидуальный труд уже не окольным путем, а непосредственно существует как составная часть совокупного труда. Выражение “трудовой доход”, неприемлемое и в настоящее время из-за своей двусмысленности, теряет, таким образом, всякий смысл»[160] [71].

Затем Маркс предлагает описание распределения общественного продукта на первой стадии коммунистического общества, «когда оно выходит из капиталистического общества, которое, таким образом, во всех отношениях, экономически, морально и интеллектуально, все еще несет на себе печать старого общества, из чрева которого оно вышло» [72]. В этом обществе индивидуальный производитель получал бы свидетельство о том, что он предоставил такое-то и такое-то количество труда (после вычета его труда в общие фонды), и с этим свидетельством он брал бы из общественного фонда средств потребления стоимость эквивалентного количества труда. То же количество труда, которое он отдал обществу в одной форме, он получит обратно в другой [73]. Разумеется, продолжал Маркс, это равенство было, по сути, неравным. Измерение производилось с помощью равного эталона – эталона труда: в то время как возможности людей, их семейное положение и т. д. были не одинаковы, и поэтому возникало неравенство.

«Но эти недостатки неизбежны в первой фазе коммунистического общества, в том его виде, как оно выходит после долгих мук родов из капиталистического общества. Право никогда не может быть выше, чем экономический строй и обусловленное им культурное развитие общества.

На высшей фазе коммунистического общества, после того как исчезнет порабощающее человека подчинение его разделению труда; когда исчезнет вместе с этим противоположность умственного и физического труда; когда труд перестанет быть только средством для жизни, а станет сам первой потребностью жизни; когда вместе с всесторонним развитием индивидов вырастут и производительные силы и все источники общественного богатства польются полным потоком, лишь тогда можно будет совершенно преодолеть узкий горизонт буржуазного права, и общество сможет написать на своем знамени: “ От каждого по способностям, каждому по потребностям!”»[161] [74]

Маркс подвел итог своей критике этого раздела программы, заключив: «Вульгарный социализм (а от него и некоторая часть демократии) перенял от буржуазных экономистов манеру рассматривать и трактовать распределение как нечто независимое от способа производства, а отсюда изображать дело так, будто социализм вращается преимущественно вокруг вопросов распределения. Но когда истинное отношение давным-давно уже выяснено, к чему же снова возвращаться вспять?»[162] [75] Вторая основная критика Маркса касалась раздела, где программа призывала к «свободному государству» и «отмене системы заработной платы вместе с железным законом заработной платы». Маркс ответил, что заработная плата – не стоимость труда, а стоимость рабочей силы. Из этого факта следовало, что вся капиталистическая система производства держится на увеличении этого безвозмездного труда путем удлинения рабочего дня или развития производительности, то есть повышения интенсивности рабочей силы и т. д.; что, следовательно, система наемного труда есть система рабства, причем рабства, которое становится более суровым пропорционально развитию общественных производительных сил труда, независимо от того, получает ли рабочий лучшую или худшую оплату [76]. Решение проблемы в программе было столь же ошибочным, как и ее формулировка: вместо революционного преобразования общества она предлагала создание рабочих кооперативов на средства государства.

Обращаясь к предложению о «свободном государстве», Маркс прямо заявил, что это не может быть целью рабочих, достойной названия «социалистической». Маркс ставил вопрос так: «Какому преобразованию подвергнется государство в коммунистическом обществе? Какие социальные функции сохранятся, аналогичные нынешним функциям государства?» Он не ответил на этот вопрос конкретно, но пришел к выводу: «Между капиталистическим и коммунистическим обществом лежит период революционного превращения одного в другое. Этому соответствует и политический переходный период, в котором государство не может быть ничем иным, как революционной диктатурой пролетариата» [77]. На самом деле программа содержала, по мнению Маркса, не что иное, как «старую знакомую демократическую литанию» – всеобщее избирательное право, прямое законодательство, народные права, народное ополчение и т. д., многие из которых уже были достигнуты в прогрессивных буржуазных республиках.

Несмотря на свои угрозы, Маркс не отмежевался от программы, а утверждение Энгельса о том, что раскол в новой партии был абсолютно верным, оказалось совершенно ошибочным. Растущая оппозиция Бисмарка социалистам делала политику сотрудничества лассальянцев с государством все более и более неправдоподобной, и вскоре верх одержали айзенахцы. По мере того как индустриализация Германии росла гигантскими темпами, новая социал-демократическая рабочая партия набирала все больше голосов. Тем не менее Маркс все еще был далеко не удовлетворен политикой своих коллег и учеников. Даже Бебель, которого Маркс и Энгельс считали единственным абсолютно надежным членом партии, отмечал: «Прийти к взаимопониманию с двумя стариками в Лондоне было нелегко» [78]. Хотя Маркс очень хотел иметь теоретический журнал, в котором можно было бы разоблачать «абсолютное невежество профессоров и лекторов» [79], он не мог приветствовать появление в августе 1877 года Die Zukunft[163], теоретического двухнедельника, призванного дополнить партийную газету Vorwärts. Его финансировал Карл Хохберг, богатый сын франкфуртского издателя, имевший самые благие намерения, но, как сказал Маркс, «мне наплевать на намерения» [80]. Он отказался писать для журнала и почувствовал себя более чем оправданным, когда прочитал фразы о справедливости и фантазии о будущем коммунистическом обществе, напоминавшие «истинный социализм» 1840-х годов. Результат «привлечения буржуа в партию» [81] не был успешным. Маркс подытожил свое общее мнение о ситуации в Германии следующим образом:

«В нашей партии в Германии чувствуется гнилой дух, и не столько среди масс, сколько среди руководителей (высшего класса и “рабочих”). Компромисс с лассальянцами привел к компромиссу и с другими половинчатыми элементами: в Берлине (как Иоганн Мост) с Дюрингом и его “поклонниками”, а также с целой бандой половозрелых студентов и сверхмудрых дипломированных врачей, которые хотят придать социализму “высшую, идеалистическую” ориентацию, то есть заменить его материалистическую основу (которая требует серьезного объективного изучения от каждого, кто пытается ее использовать) современной мифологией с ее богинями Справедливости, Свободы, Равенства и Братства. Доктор Хохберг, издающий Die Zukunft, является представителем этой тенденции и “купил себе дорогу” в партию – с “самыми благородными” намерениями, как я предполагаю, но мне нет дела до “намерений”. Что-либо более жалкое, чем его программа Die Zukunft, редко появлялось на свет с более “скромными предположениями”.

Сами рабочие, когда бросают работу и становятся профессиональными литераторами (как господин Мост), всегда порождают “теоретические” беды и всегда готовы присоединиться к тупоголовым из касты якобы “ученых”. Особенно утопический социализм, который мы десятилетиями с таким трудом и старанием вычищали из голов немецких рабочих – их свобода от него сделала их теоретически (а значит, и практически) выше французов и англичан, – утопический социализм, играющий фантастическими картинами будущего устройства общества, снова распространяется как лесной пожар, причем в гораздо более бесплодной форме, не только по сравнению с великими французскими и английскими утопистами, но и даже – с Вейтлингом. Естественно, что утопизм, который до эпохи материалистически-критического социализма скрывал в себе последний в зародыше, теперь, с запозданием, может быть только глупым, черствым и реакционным в корне…» [82]

Социал-демократическая рабочая партия, созданная на Готском конгрессе, конечно, охватывала множество различных видов социализма: Иоганн Мост пропагандировал нечто близкое к анархизму, «филантропические» социалисты были многочисленны, а децентрализованные и эгалитарные коммуны Дюринга были очень привлекательны для айзенахского крыла партии. Борьба Дюринга с трудностями, вызванными его слепотой, а также его откровенный радикализм перед лицом университетских авторитетов обеспечили ему популярность в Берлине (где он преподавал), которая лишь позднее была запятнана развивающейся манией величия и яростным антисемитизмом. В целом Дюринг считал, что его нападки на Маркса были «левыми», и критиковал то, что он называл гегелевской схоластикой Маркса, его экономический детерминизм, его зависимость от Рикардо и неясность его идей о будущем коммунистическом обществе. Тем не менее, несмотря на свою остроумную характеристику Маркса как «старого младогегельянца», он оценивал его очень высоко и относился к его работам с большим уважением. В 1877 году партийный съезд едва не принял резолюцию о прекращении публикации антидюринговских статей Энгельса. Иоганн Мост предложил резолюцию, заявив, что статьи Энгельса «не представляют интереса для большинства читателей Vorwärts» [83]. Бебелю удалось провести компромиссную резолюцию, согласно которой они должны были публиковаться в научном приложении. Ввиду «деморализации партии», вызванной тем, что Либкнехт открыл двери для всех желающих, Маркс приветствовал антисоциалистические законы, принятые Бисмарком в октябре 1878 года. Летом два покушения на жизнь Вильгельма I, естественно, привели Маркса в ярость [84], поскольку сразу же дали Бисмарку повод запретить все социал-демократические организации, собрания и публикации, и этот запрет должен был сохраняться в течение 12 лет.

Недовольство Маркса ситуацией в Германии вновь было сосредоточено вокруг новой публикации. В августе 1879 года вышел первый номер журнала Jahrbuch, который редактировали трое изгнанников в Цюрихе: тот самый Хохберг, который основал Die Zukunft, Карл Шрамм (журналист, социал-демократ) и Эдуард Бернштейн, будущий выразитель ревизионизма, недавно перешедший от идей Дюринга к идеям Маркса. Партия явно нуждалась в сплочении: Иоганн Мост начал выпускать анархистскую газету Die Freiheit[164], а Карл Хирш, социалистический журналист, живший в Париже, основал новую газету Die Laterne[165], издававшуюся в Брюсселе. Хирша уговорили взять на себя редакцию предложенного Jahrbuch, подготовка которого была возложена на троих в Цюрихе: первый номер, однако, имел настолько квиетистский и реформистский настрой, что Маркс и Энгельс сочли необходимым заявить протест. Их также возмутило враждебное отношение цюрихских редакторов к Хиршу за то, что он напал в своей газете на социал-демократа Кайзера, который голосовал за защиту немецкой железной промышленности. На самом деле Кайзер предварительно проконсультировался со своими коллегами и заручился их согласием голосовать так, как он голосовал. Маркс, однако, отверг это маневрирование как «парламентский кретинизм» [85].

В длинном письме, направленном Бебелю, Либкнехту и другим лидерам партии, Маркс и Энгельс суммировали свои претензии. Они отвергали мнение цюрихской группы о том, что рабочий класс не способен к самоосвобождению, что целью партии должны быть только реформы и что ее программа должна быть отложена. Такая позиция, по их словам, «напоминала им 1848 год, а такие люди были представителями мелкой буржуазии <…> полными опасений, что пролетариат, под давлением своей революционной позиции, может “зайти слишком далеко”. Вместо решительной политической оппозиции – общее посредничество; вместо борьбы с правительством и буржуазией – попытка их переубедить и убедить; вместо вызывающего сопротивления жестокому обращению сверху – смиренная покорность и признание того, что наказание было заслуженным. Все исторически необходимые конфликты трактуются как недоразумения, а все дискуссии заканчиваются заверениями, что в конце концов мы все согласны с главным» [86]. Конечно, было необходимо, чтобы пролетариат был усилен буржуазными новообращенными. Но они должны были, во-первых, быть в состоянии внести ценный вклад в пролетарское дело и, во-вторых, полностью отказаться от своих мелкобуржуазных предрассудков. Маркс и Энгельс завершили следующим образом:

«Что касается нас самих, то, принимая во внимание все наше прошлое, перед нами открыт только один путь. В течение почти 40 лет мы подчеркивали классовую борьбу как непосредственную движущую силу истории, и в особенности классовую борьбу между буржуазией и пролетариатом как великий рычаг современной социальной революции; поэтому для нас невозможно сотрудничать с людьми, которые хотят вычеркнуть эту классовую борьбу из движения. При создании Интернационала мы четко сформулировали боевой клич: освобождение рабочих классов должно быть достигнуто самими рабочими классами. Поэтому мы не можем сотрудничать с людьми, которые открыто заявляют, что рабочие слишком необразованны, чтобы освободить себя, и должны быть освобождены сверху филантропическими крупными буржуа и мелкими буржуа. Если новый партийный орган примет линию, соответствующую взглядам этих жандармов, буржуазную, а не пролетарскую, то нам не останется ничего другого (как бы мы ни сожалели об этом), как публично заявить о своей оппозиции к нему и разорвать узы солидарности, которые мы до сих пор поддерживали в нашем представительстве немецкой партии за границей. Но следует надеяться, что до этого дело не дойдет…» [87]

Однако Jahrbuch просуществовал всего два номера, и в сентябре 1879 года была основана газета Sozialdemokrat. По словам Маркса, новая газета «мало чего стоила» [88]. По-прежнему поступали жалобы на проникновение мелкобуржуазных идей, и отношения продолжали оставаться напряженными. Это объяснялось скорее военным тоном Энгельса, чем Маркса, с которым, например, Либкнехту было гораздо легче иметь дело [89]. Но в конце 1880 года все ссоры были улажены, когда Бебель и Бернштейн предприняли, как они выразились, «хождение в Каноссу»[166], чтобы навестить Маркса и Энгельса. Было решено, что Бернштейн должен взять на себя редакцию Sozialdemokrat, и, к всеобщему удивлению, он добился в этом успеха. (Мнение Маркса о Бернштейне не сохранилось.) Но при всем своем оптимизме в отношении будущего Маркс очень едко отзывался о подрастающем поколении. Вот два примера: он заметил Энгельсу, что работа Дицгена ухудшается и что он считает его случай «совершенно неизлечимым» [90]. Каутский (вскоре ставший ведущим марксистским теоретиком в Германии) был заклеймен Марксом как «малоумная посредственность, слишком умная наполовину (ему всего 26), трудолюбивая в некотором смысле, занимающаяся статистикой, но не извлекающая из нее ничего разумного, принадлежащая по природе к племени филистимлян» [91].

V. Россия, Франция, Британия

До 1875 года Маркс крайне скептически относился к возможностям революции в России: его оптимизм, возникший сразу после освобождения крепостных в 1861 году, был недолгим. Несмотря на успех «Капитала» в России и восхищение отдельными мыслителями, такими как Чернышевский, Маркс продолжал думать об этой стране как об оплоте европейского реакционизма, более поддающейся внешнему давлению, чем внутреннему подрыву. В начале 1877 года – в условиях растущего напряжения между Россией и Турцией – Маркс предсказал, что «восточный вопрос» «приведет к революции в России, каков бы ни был исход войны» [92]. Он и Энгельс с большим вниманием отнеслись к Русско-турецкой войне (которая заняла вторую половину 1877 года), хотя и не были точны в предсказании ее исхода. Маркс был «в восторге от сильного и благородного выступления сыновей Магомета» [93]. И Энгельс, и он сам оказывали полную поддержку туркам на том основании, что «мы изучили турецкого крестьянина – то есть массу турецкого народа – и узнали его как безусловно одного из самых храбрых и нравственных представителей европейского крестьянства» [94] и что «поражение русских в европейской Турции приведет непосредственно к революции в России» [95]. Для Маркса этот новый кризис «является поворотным пунктом в европейской истории. Россия – а я изучал ее обстоятельства по подлинным русским источникам, как официальным, так и неофициальным, – уже стояла на пороге революции со всеми готовыми элементами. Она должным образом начнется с конституционных игр, а затем произойдет прекрасный взрыв! Если только матушка-природа не будет к нам особенно немилосердна, то мы еще испытаем эту радость» [96]. В окончательном поражении турок он обвинил вероломство Великобритании и Австрийской империи (чей распад он верно счел неизбежным) [97], а также неспособность турок произвести собственную революцию.

После того как турецкая война не смогла расшатать царизм, Маркс все больше и больше надеялся на возможность какого-то революционного движения внутри России. Он очень подробно изучал условия в России, особенно при подготовке третьего тома «Капитала»; после успеха в России первого тома «Капитала» было естественно, что растущие русские движения сопротивления обратились к нему за советом, который он с готовностью им дал. Широкая политическая деятельность стала возможной благодаря либеральной политике Александра II после освобождения крепостных в 1861 году[167]. Наиболее радикальными видами деятельности были различные ветви народничества, основными чертами которых являлись стремление выступить катализатором революции, опираясь на широкие массы крестьянства, и желание остановить развитие капитализма, найдя ему специфическую русскую альтернативу [98].

Этот вопрос был поднят в 1874 году открытым письмом Петра Ткачёва, популиста, последователя Бланки, который обвинил Энгельса в недооценке революционного потенциала общины, традиционной крестьянской коммуны. Ответ Энгельса создавал впечатление, что он считал капиталистическую стадию развития абсолютно необходимой для России: один из ведущих популистских теоретиков, Николай Михайловский, напал на эту позицию в 1877 году – утверждая, что «Капитал» подразумевал осуждение усилий русских, которые работали над развитием своей страны, минуя капиталистическую стадию. Маркс, чьи взгляды были более тонкими и неоднозначными, чем у Энгельса, ответил сам в письме в журнал «Отечественные записки». Он отверг обвинения Михайловского: «Если Россия будет продолжать двигаться по тому пути, по которому она шла с 1861 года, то потеряет самый прекрасный шанс, который история когда-либо предоставляла народу, и подвергнется всем роковым изменениям капиталистического режима». И, защищая главу «Первобытное накопление» в «Капитале», продолжил: «Если Россия стремится стать капиталистической нацией по примеру западноевропейских стран – а в последние несколько лет она прилагает немало усилий в этом направлении, – то она не добьется успеха, не превратив предварительно значительную часть своих крестьян в пролетариев; и после этого, попав в лоно капиталистического режима, испытает на себе его безжалостные законы, как и другие обманутые народы» [99].

В некоторых маргинальных заметках, которые Маркс написал по поводу «Государственности и анархии» Бакунина в конце 1874 года, он уже пришел к выводу, что «там, где крестьянство в массе своей остается владельцем частной собственности, где оно даже составляет более или менее значительное большинство населения <…> возникает следующая ситуация: либо крестьянство тормозит каждую рабочую революцию и приводит ее к провалу, как это было до сих пор во Франции; либо пролетариат <…> должен в качестве правительства проводить меры, которые непосредственно улучшают положение крестьянина и тем самым привлекают его на сторону революции; меры, которые, по существу, облегчают переход от частной к коллективной собственности на землю, так что сам крестьянин преобразуется по экономическим причинам; пролетариат не должен, однако, вступать в открытое столкновение с крестьянством, провозглашая, например, отмену наследования или отмену собственности» [100]. Таким образом, Маркс не исключал полностью возможности выхода России за пределы капиталистической стадии развития и с большим восхищением отзывался о «Народной воле», террористическом крыле популистского движения, чьей целью это являлось. После убийства Александра II в 1881 году «Народной волей» Маркс описал террористов как «отважных людей без мелодраматических поз, прямых, реалистичных и героических». Они пытались донести до Европы, что «их метод действий специфически русский и исторически неизбежный и что морализаторствовать за или против него так же бессмысленно, как и в случае с землетрясением на Хиосе» [101].

Маркс с гораздо меньшим уважением относился к популистским изгнанникам в Женеве (среди них Плеханов и Аксельрод), которые выступали против терроризма и предпочитали сосредоточиться на пропаганде: «Чтобы вести пропаганду в России, они уезжают в Женеву! Что за quid pro quo![168] Эти господа против всякого политико-революционного действия. Россия должна прыгнуть со смертельным залпом в анархо-коммунистическо-атеистическое тысячелетие! А пока они готовят этот прыжок скучным культом доктрины…» [102] Именно одна из участниц этой группы, Вера Засулич, написала Марксу в феврале 1881 года письмо, в котором просила его прояснить свое отношение к экономическому развитию России. «В последнее время [писала она] мы часто слышим, как говорят, что сельская коммуна – это архаичная форма, обреченная на гибель историей, научным социализмом и всем тем, что менее всего подлежит обсуждению. Люди, которые это проповедуют, называют себя вашими учениками, “марксистами” par excellence <…> Самый сильный из их аргументов часто звучит так: “Так сказал Маркс”. – “Но как вы это выводите из его “Капитала”? Он не обсуждает ни аграрную проблему, ни Россию”, – возражают им. Ваши ученики отвечают: “Он бы сказал это, если бы говорил о нашей стране”» [103]. Короткий ответ Маркса на этот крик души звучит пророчески: «Анализ, приведенный в “Капитале”, не дает никаких оснований ни за, ни против жизнеспособности сельской коммуны, а специальное изучение ее, для которого я исследовал материал в первоисточниках, убедило меня в том, что эта коммуна является исходным пунктом социального возрождения России, но что для того, чтобы она могла функционировать как таковая, необходимо прежде всего устранить пагубные влияния, которые обрушиваются на нее со всех сторон, и затем обеспечить ей нормальные условия для спонтанного развития» [104].

Хотя ответ Маркса был кратким, он основывался на трех очень объемных черновиках, в которых тщательно анализировалось развитие крестьянской коммуны и содержался более оптимистичный вывод о том, что «для спасения русской коммуны необходима революция. Более того, российское правительство и “новые столпы общества” делают все возможное, чтобы подготовить массы к катастрофе. Если революция придет в подходящий момент, если все силы будут сосредоточены для обеспечения свободного развития сельской коммуны, то эта коммуна вскоре превратится в элемент, возрождающий русское общество и гарантирующий превосходство над странами, порабощенными капиталистическим режимом» [105]. В своем последнем высказывании по этому вопросу, предисловии к переводу «Манифеста коммунистической партии» 1882 года, Маркс развил ту же точку зрения: «Если русская революция станет сигналом для пролетарской революции на Западе, так что обе они дополнят друг друга, то нынешняя русская общая собственность на землю может послужить отправной точкой для развития коммунизма» [106]. Таким образом, соображения Маркса на этот счет были двоякими [107].

Во Франции социализм медленно возрождался после сокрушительного опыта Коммуны. К 1877 году начали вновь собираться рабочие конгрессы, и будущие лидеры Гед и Малон, оба в прошлом с анархистскими наклонностями, приблизились к марксизму, который провозглашали в своей газете L’Egalité. В октябре 1879 года была создана Федерация партии рабочих-социалистов, а амнистия 1880 года укрепила социалистов, позволив вернуться изгнанникам, среди которых были два зятя Маркса. В мае 1880 года Гед приехал в Лондон, чтобы обсудить предвыборную программу с Марксом, Энгельсом и Лафаргом. Маркс в целом был доволен программой – к которой написал преамбулу, – поскольку она воплощала «требования, которые действительно возникли спонтанно из самого рабочего движения» [108], но протестовал против требования о законодательно установленной минимальной заработной плате (на включении которого настаивал Гед). «Если французский пролетариат все еще так ребячлив, что нуждается в подобной приманке, то не стоит и создавать какую бы то ни было программу» [109]. Он также составил расширенный опросник для распространения среди французских рабочих, тем самым воскресив идею, выдвинутую на Женевском конгрессе Интернационала в 1866 году. Опросник был опубликован в журнале Малона Revue Socialiste[169] в апреле 1880 года и разошелся тиражом 25 000 экземпляров [110]. В предисловии настойчиво утверждалось, что «лишь рабочие могут с глубоким знанием дела описать те беды, от которых страдают, только они – а не некие провидцы-спасители – могут находить средства против тягот, которые ими претерпеваются» [111].

Маркс рассматривал это предприятие прежде всего как просветительское, в смысле привития классового сознания, хотя нет никаких свидетельств того, что оно достигло какого-либо результата. Он сомневался в том, что новая партия сможет долго оставаться единой, и на этот раз его предвидение вполне оправдалось: на съезде в Сент-Этьене в сентябре 1882 года партия раскололась на два крыла, реформистское и революционное. Последнее возглавил Гед, который оказался под ударом на том основании, что получал указания от «пруссака» Маркса в Лондоне [112]. В действительности отношения между Марксом и Гедом были весьма непрочными, а мнение Маркса о некоторых из его будущих учеников во Франции настолько низким, что он заявил Лафаргу: «Я ни в коем случае не марксист» [113]. Оба его зятя фактически разочаровали его отсутствием политического чутья. Он с презрением отверг «Лонге как последнего прудониста, а Лафарга как последнего бакунинца! Дьявол их побери!» [114].

Британия по-прежнему слабее других стран воспринимала идеи Маркса. Соединенные Штаты откликнулись явственнее. Он внимательно следил за «хроническим кризисом» в Америке в 1873–1878 годах и особенно интересовался экономическим прогрессом новейших штатов, таких как Калифорния. Он считал, что там велика вероятность «создания серьезной рабочей партии» [115], и полагал, что правительственная политика землеотвода позволит объединить афроамериканцев и фермеров с рабочим классом. Даже перенос резиденции Интернационала в Нью-Йорк может оказаться своевременным [116]. Однако британский рабочий класс (по мнению Маркса) опустился так низко, что был не более чем «хвостом великой либеральной партии, то есть их поработителей, капиталистов» [117]. И Энгельс, несмотря на свой временный энтузиазм в отношении радикалов рабочего класса, таких как Джозеф Коуэн, должен был предупредить Бернштейна, что «в настоящее время здесь нет настоящего рабочего движения в континентальном смысле» [118]. Тем не менее Маркс упорно продолжал считать, что в Великобритании возможен мирный переход к социализму. «Моя партия [писал он в 1880 году] считает английскую революцию не необходимой, но – в соответствии с историческими прецедентами – возможной. Если неизбежная эволюция превратится в революцию, то в этом будет виноват не только правящий, но и рабочий класс. Каждая мирная уступка первых была вырвана у них “давлением извне”. Их действия шли в ногу с этим давлением, и если последнее все более и более ослабевало, то только потому, что английский рабочий класс не знал, как распорядиться своей властью и использовать свободы, которыми обладает на законных основаниях» [119].

Маркс стал более известен в английском обществе после Парижской коммуны. Во время восточного кризиса 1877 года он утверждал, что поместил множество неподписанных статей в «модной лондонской прессе», нападая на российскую политику Гладстона, и все это через агентство Малтмена Барри, своего старого знакомого по Интернационалу. Он также использовал Барри для воздействия на членов парламента, которые «ужаснулись бы, узнав, что это тот самый “красный доктор-террорист”, как они любят называть меня, внушает им мысли» [120]. В начале 1879 года «красный доктор-террорист» привлек внимание такой важной персоны, как старшая дочь королевы Виктории, которая была замужем за немецким наследным принцем. Она попросила сэра Маунтстюарта Гранта Даффа, члена парламента либерального толка, который был заместителем министра по делам Индии, встретиться с Марксом и высказать ей свое мнение о нем; в результате тот организовал обед с Марксом в Девонширском клубе на Сент-Джеймс-стрит. Общие впечатления Гранта Даффа, высказанные им кронпринцессе, были следующими: «Это невысокий человек с седыми волосами и бородой, которые странно контрастируют с еще темными усами. Лицо несколько округлое, лоб хорошо очерчен, взгляд суровый, но в целом выражение скорее приятное, чем нет. Отнюдь не господин, поедающий новорожденных младенцев, – а именно такого мнения о нем придерживается полиция. В разговоре производит впечатление осведомленного, начитанного, даже ученого человека. Он интересуется сравнительной грамматикой, изучает старославянский язык. В его речи много причудливых оборотов и сухого юмора <…>

Он высказывался в положительном ключе, цинично, без всякого энтузиазма. Мысли его интересны и часто, как мне казалось, шли в верном направлении, когда он говорил о прошлом и настоящем, но смутны, когда он обращался к будущему» [121].

Они проговорили три часа – о России, где Маркс ожидал «великого краха», и о Германии, где, как ему казалось, существовала большая вероятность мятежа в армии. Далее Маркс объяснил, что социалистическая революция может быть очень долгой, и выразил облегчение, что участник покушения на германского императора, Карл Нобилинг, не посетил его в Лондоне, как планировал. Общий вывод Гранта Даффа был таков: «Не Маркс, хочет он того или нет, перевернет мир вверх дном» [122].

Теснее всего в последние годы жизни Маркс общался с английским социалистом Генри Гайндманом, основателем Социал-демократической федерации и человеком весьма обеспеченным [123]. Прочитав французский вариант «Капитала» во время путешествия в Америку, он жаждал встретиться с Марксом, с которым его познакомил Карл Хирш в начале 1880 года [124]. В следующем году Маркс в сопровождении Элеоноры регулярно ходил обедать к Гайндману в его роскошный дом на Девоншир-плейс; а Гайндман, в свою очередь, был приглашен к нему (он почитал Маркса за «Аристотеля XIX столетия») [125], и они беседовали часами, при этом ходили взад и вперед по кабинету Маркса. Гайндман верил в мирную революцию в Англии, и некоторые его взгляды были явно джингоистскими; но, по крайней мере, он понимал (в некоторой степени) трудовую теорию стоимости; кроме того, был яростно настроен против России, что обеспечило почву для взаимопонимания между этими двумя. Однако дружба закончилась жестокой ссорой в июне 1881 года. Гайндман только что опубликовал книгу «Учебник демократии: Англия для всех», в которой отстаивал идею децентрализованной самоуправляемой империи, в которой реформы предпочтительно проводились бы богатыми и влиятельными людьми. Две главы книги, посвященные труду и капиталу, в значительной степени опирались на «Капитал», и в предисловии он должным образом признал свой долг перед работой великого мыслителя и оригинального писателя [126], но не назвал Маркса по имени. Книга была распространена на учредительном собрании Демократической федерации. Маркс был рассержен тем, что Гайндман не сделал более конкретного признания его работы, а также тем, что его идеи появились в книге, с общим подходом которой он не был согласен. Когда Гайндман оправдывался тем, что многие англичане отнеслись бы к идеям с меньшей симпатией, если бы узнали, что они принадлежат Марксу, и что англичанам нелегко учиться у иностранцев, Маркс разозлился еще больше и написал – с большим удовольствием – язвительную отповедь, которая положила конец их сотрудничеству [127].

Однако Маркс был ободрен появлением в декабре 1881 года посвященной ему брошюры в серии «Вожди современной мысли», написанной Эрнестом Белфортом Баксом, журналистом, другом Гайндмана. В биографии Маркса и в изложении его экономических идей обнаружилось много ошибок, но тем не менее то была «первая английская публикация, проникнутая настоящим энтузиазмом по отношению к новым идеям и смело представляющая их британским обывателям» [128]. И Маркс был доволен рекламой, появившейся на плакатах лондонского Вест-Энда, и той радостью, которую она принесла Женни за два дня до ее смерти. Однако, как это ни парадоксально, Маркс оставался малоизвестным в стране, где жил и работал бóльшую часть жизни. Его некролог в газете The Times содержал самые нелепые ошибки, а когда в 1894 году английское издание «Капитала» все-таки вышло, его общие продажи в Великобритании и США в течение первых нескольких лет были крайне скудными. Неудивительно, что последними записанными словами Маркса о Британии были: «К дьяволу британцев» [129].

С отъездом семьи Лонге в феврале 1881 года начались два последних одиноких года жизни Маркса. Разлука оказалась крайне болезненной: для Маркса его внуки были «неиссякаемым источником жизни и радости» [130], и в течение нескольких недель после их отъезда он писал Женни: «Я часто бегу к окну, когда слышу голоса детей <…> не подозревая на мгновение, что они находятся по другую сторону Ла-Манша» [131]. У него оставалось все меньше времени на общение с окружающими, и он ощущал, как «ужасно быть настолько старым, что можно только предвидеть, но не видеть», особенно когда новорожденным «предстоит увидеть самый революционный период, с которым когда-либо сталкивались люди» [132]. Здоровье Женни продолжало ухудшаться, хотя Маркс вызывал лучших врачей в Лондоне. У нее еще оставались силы, чтобы иногда ходить в театр, но она подолгу лежала в постели, отчаянно цепляясь за жизнь, которая, как она уже понимала, угасала. В июле Маркс отвез ее на три недели в Истборн, где она передвигалась в инвалидном кресле. В следующем месяце они решили отправиться в Аржантёй, западный пригород Парижа, чтобы долго погостить у Женни, которая сама страдала от астмы. Однако через три недели до Маркса дошли новости о том, что Элеонора страдает от серьезной нервной депрессии, и он немедленно вернулся в Лондон, а через несколько дней за ним последовали Женни и Ленхен.

VI. Последние годы

За полгода до смерти Женни Маркс в декабре 1881 года стало ясно, что вскоре она умрет. В октябре Маркс сам в течение двух месяцев лежал в постели с бронхитом. Энгельс боялся, что он умрет, и Элеонора много ночей просидела у его постели. Женни находилась в соседней комнате, но в течение трех недель Маркс не мог ее навещать. Элеонора писала позже: «Это было ужасное время. Наша дорогая мама лежала в большой передней комнате. Мавр – в маленькой комнате позади. И они двое, так привыкшие друг к другу, такие близкие друг другу, не могли даже находиться вместе в одной комнате. Нашей старой доброй Ленхен и мне пришлось ухаживать за ними обоими. Никогда не забуду то утро, когда он почувствовал в себе силы, чтобы войти в комнату матери. Вместе они снова были молодыми: она – юной девушкой, он – любящим юношей, оба на пороге жизни, а не старик, опустошенный болезнью, и старая умирающая женщина, расстающиеся друг с другом навсегда» [133]. Невыносимые боли, характерные для рака, появились только в последние дни и купировались морфием. Когда она умерла 2 декабря, это было «мягкое погружение в сон, ее глаза стали полнее, красивее, светлее, чем когда-либо» [134]. Последним словом, которое она сказала мужу, было: «Хорошо». Врач запретил Марксу присутствовать на похоронах, но он утешил себя тем, что за день до смерти Женни заметила по поводу похоронных церемоний: «Мы не такие уж светские люди» [135]. Маркс так и не оправился после смерти Женни. Увидев его сразу после этого, Энгельс заметил Элеоноре: «Мавр тоже умер». Маркс мог отвлекаться только на собственное здоровье, поскольку «единственным действенным противоядием от горестей духа является боль телесная» [136]. Мейсснер писал, что необходимо третье издание первого тома «Капитала», но у Маркса уже не хватало духу над ним работать.

Частично оправившись от болезни, Маркс чувствовал себя вдвойне искалеченным: «морально – из-за потери жены и физически – из-за утолщения плевры» [137]. Он решил еще раз съездить на море и в январе 1882 года взял с собой Элеонору в Вентнор. Кашель и бронхиальный катар не прекращались, и Элеонора оказалась плохой компаньонкой: она была на грани нервного срыва с предыдущего лета после предложения выйти замуж от русского народника Льва Гартмана. Она мучилась, пытаясь разорвать помолвку с Лиссагарэ и отчаянно надеясь, что ей когда-нибудь представится возможность утвердиться на сцене. Когда друзья в Лондоне узнали о ее состоянии, Долли Мейтленд поспешила в Вентнор, чтобы помочь ей. Успеха это не принесло. Помимо того что Долли была совершенно не в состоянии развлекать себя в одиночку, она еще и кормила Маркса бесконечными сплетнями, обижаясь, что его дочь обратилась за помощью к другим, и беспокоясь, чтобы ее не «принесли в жертву на семейный алтарь в качестве сиделки» [138]. У Элеоноры, безусловно, сложилось впечатление, что отец не мог оценить ее психическое состояние и считал, что она потакает своей болезни за счет семьи. Он был разочарован Элеонорой, Женни была слишком занята своими детьми, Лаура же была слишком эгоистичной, и Маркс поддался давлению Энгельса и своего врача и уехал в Алжир. Он охотнее всего покидал Лондон, так как находил шумную компанию Энгельса невыносимой. «Старый добрый Фред, – писал он своей дочери Женни, – может запросто убить кого-нибудь из любви» [139]. Маркс провел два с половиной одиноких месяца в Алжире в маленьком отеле с видом на залив. Время года было исключительно холодным и влажным; его мысли были «в значительной степени поглощены воспоминаниями о жене, лучшей части моей жизни!» [140]; все его письма к Энгельсу и дочерям полны подробностей о здоровье и погоде, которая (к концу его пребывания) стала достаточно жаркой, чтобы убедить его остричь волосы и сбрить бороду. Его письма начали содержать ошибки в орфографии и грамматике – результат «помутнения рассудка» [141], вызванного смертью Женни и его болезнью. В мае 1882 года Маркс покинул Алжир и отправился в Монте-Карло, где пробыл месяц, но плеврит и бронхит не отступали.

6 июня он отправился в Аржантёй и там остался с Женни в течение следующих трех месяцев, ища отдыха в «детском гаме, в этом микроскопическом мире, который гораздо занимательнее макроскопического» [142]. Однако дом Женни не приносил того покоя, которого желал Маркс. В середине сентября она ждала еще одного ребенка, а в муже не находила опоры. Она горько сетовала: то немногое время, что Лонге проводил дома, он пребывал в постели, будучи чрезмерно утомлен своей политической деятельностью в Париже, которую Маркс считал такой же бесполезной, как и деятельность Лафарга. Лонге также был достаточно бестактен, чтобы пригласить в Аржантёй Руа (французского переводчика «Капитала»): учитывая мнение Маркса о его способностях, это, естественно, вызвало большую неловкость. В течение лета 1882 года другие члены семьи Маркс тяготели к Парижу: Ленхен приехала в июне, чтобы помочь Женни, а вскоре после нее приехали Элеонора и Лаура. Когда Лаура еще находилась в Лондоне, Маркс написал ей письмо, в котором сообщал, что ее «долг – сопровождать старика в горы». В сентябре он отправлялся в Веве в Швейцарии. Лаура согласилась, и там Маркс пообещал отдать ей все свои документы, связанные с работой в Интернационале, чтобы она написала его историю, и предложил ей заняться переводом «Капитала» на английский язык [143]. Они вернулись в Аржантёй, когда Женни родила свою единственную дочь. В отличие от Лауры Элеонора хорошо ладила с Женни. Но в конце августа она тоже уехала и забрала старшего сына Женни, Джонни, в Англию, где в течение нескольких месяцев вела себя как образцовая вторая мать.

По возвращении из Швейцарии Маркс почувствовал, что больше не может обременять Женни, и вернулся в Лондон – но в конце октября снова уехал в Вентнор, уже в одиночестве. Он чувствовал себя немного лучше и накануне отъезда до часу ночи сидел и пил ром с Энгельсом. На острове Уайт он подолгу бродил по холмам. Из-за усиливающегося чувства одиночества он умолял Лауру переехать к нему жить. Лишь изредка в нем вновь вспыхивала искра прежнего пылкого Маркса: например, когда ему неожиданно сообщили об успехе его теорий в России, он взволнованно заметил: «Я наношу ущерб державе, которая, наряду с Англией, является истинным оплотом старого общества» [144]. Тем временем в Аржантёе состояние Женни ухудшалось. Уже в апреле она постоянно страдала от сильных болей, вызванных, по-видимому, раком мочевого пузыря. У нее было четверо маленьких детей, о которых нужно заботиться, и муж, который только кричал на нее и ничем не помогал. Свекровь винила ее в долгах семейства Лонге и постоянно уговаривала выйти на работу. Когда в начале января Лафарги приехали к ней, они нашли ее «погруженной в оцепенение, нарушаемое кошмарами и фантасмагорическими снами». Вскоре у нее начался бред, и 11 января 1883 года она умерла в возрасте 38 лет. Элеоноре предстояло сообщить об этом отцу. «Я пережила много печальных часов, – писала она, – но это мгновение было ужаснее всех. Я чувствовала, что выношу отцу смертный приговор. Всю долгую дорогу я ломала голову, как сообщить ему эту новость. Но в этом не было нужды, меня выдало лицо. Мавр сразу сказал: “Наша Женнихен умерла”» [145]. Непоправимо разбитый смертью своего «первенца, дочери, которую он любил больше всего» [146], Маркс вернулся в Лондон, ожидая и собственной кончины.

По возвращении из-за хрипоты, вызванной ларингитом, Маркс не мог много говорить. Ленхен готовила ему самые вкусные блюда, пытаясь вернуть аппетит, он же постоянно принимал горчичные ванны, чтобы согреть озябшие ноги. Он пил по пинте молока в день и выпивал бутылку бренди в четыре дня. Чтение чередовалось с каталогами издателей, когда он чувствовал себя подавленным, и французскими романами, когда пробуждался его интеллектуальный интерес. Язва в легком осложнила бронхит. К концу февраля он был прикован к своей комнате, а северо-восточный ветер постоянно приносил мороз и снег. 10 марта Энгельс сообщил Лауре, что, по мнению врача, состояние здоровья Маркса немного улучшается и что все будет хорошо, если он сможет пережить следующие два месяца. Утром 13 марта он выпил вина, пил молоко и ел суп. Но когда рано утром Энгельс пришел со своим ежедневным визитом, то стал свидетелем того, чего уже давно боялся: «Все были в слезах, казалось, что наступил конец. Я расспрашивал, пытался оценить ситуацию и утешить. Произошло небольшое кровоизлияние, и наступило внезапное ухудшение. Наша добрая старушка Ленхен, которая заботилась о нем так, как ни одна мать не заботится о своем ребенке, поднялась к нему и снова спустилась. Он был в полусне. Не могу ли я пойти с ней? Когда мы вошли, он сидел и будто бы дремал, но так больше и не проснулся. Через 2 минуты он тихо и безболезненно скончался» [147].

Словно выражая в последний раз презрение к буржуазному обществу и идеям национализма, Маркс умер без завещания и без гражданства. Его бумаги были подробно пересмотрены дочерьми и Энгельсом, а затем отданы немецким социал-демократам и московским коммунистам. Маркс был похоронен на Хайгейтском кладбище 17 марта 1883 года. Его неухоженная могила оставалась в дальнем углу кладбища до 1956 года, когда над ней установили большую мраморную глыбу, над которой и сейчас высится литая голова.

9. Эпилог

В заключение приведем воспоминания семи человек, лично знавших Маркса. Рассказы эти интересны как своими разночтениями, так и своеобразием взгляда. За ними следует краткое описание Марксом самого себя в викторианской салонной игре «Признания».

Рассказ русского дворянина

Маркс относился к тому типу людей, которые буквально состоят из энергии, воли и непоколебимой уверенности. И внешностью обладал примечательной. У него были всклокоченные черные волосы и волосатые руки, а пальто было всегда застегнуто неправильно; но он выглядел как человек, имеющий право и власть требовать уважения, как бы он ни предстал перед вами и что бы ни делал. Его движения были неуклюжими, но уверенными и спокойными, его манеры нарушали привычные условности человеческих отношений, но вел он себя с достоинством и некоторым презрением; его резкий металлический голос удивительно подходил к тем острым суждениям, которые он выносил о людях и вещах. Он всегда говорил повелительными фразами, не терпящими возражений, которые становились еще более резкими из-за почти болезненного впечатления от тона, пронизывавшего все его слова. Этот тон выражал твердую убежденность в том, что его миссия – властвовать над умами людей и предписывать им свои законы. Передо мной стояло воплощение демократического диктатора, какое только можно вообразить.

Павел Васильевич Анненков[170]

Рассказ американского сенатора

На тот момент ему было не многим более 30 лет, но он уже был признанным главой передовой социалистической школы. Несколько плотноватый мужчина с широким лбом, очень черными волосами и бородой, с темными блестящими глазами сразу же привлекал всеобщее внимание. Он пользовался репутацией человека чрезвычайно начитанного и ученого <…> Высказывания Маркса действительно были полны смысла, логичны и ясны, но я никогда не видел человека, чье поведение было бы столь вызывающим и невыносимым. Ни одно мнение, отличавшееся от его, не удостаивалось даже снисходительного рассмотрения. Каждого, кто ему противоречил, он окатывал волной презрения; ко всякому аргументу, который ему не нравился, он относился либо с язвительным пренебрежением, либо накидывался с гневными упреками на мотивы того, кто его выдвинул. Я особенно отчетливо помню, с каким презрением он произносил слово «буржуа»: и как буржуа – то есть как отвратительный пример глубочайшего умственного и нравственного вырождения – он осуждал каждого, кто осмеливался возражать против его мнения.

Карл Шурц[171]

Рассказ прусского фельдфебеля

Сначала мы пили портвейн, затем кларет – красное бордо, а потом шампанское. После красного вина Маркс совсем охмелел. Именно этого я и добивался, потому что в то же время он стал гораздо более открытым, чем, возможно, был бы в противном случае. Я узнал правду о некоторых вещах, которые иначе остались бы лишь домыслами. Несмотря на выпитое, Маркс до последнего момента господствовал в разговоре.

Он произвел на меня впечатление человека, обладавшего редким интеллектуальным превосходством, и, очевидно, являлся выдающейся личностью. Если бы его сердце соответствовало его интеллекту и если бы в нем было столько же любви, сколько и ненависти, я бы прошел ради него сквозь огонь, хотя в конце он выразил свое полное и откровенное презрение ко мне, а до этого лишь мимоходом намекнул о своем презрении. Он был первым и единственным из всех нас, кого я признал бы вождем, поскольку являлся человеком, который никогда не отвлекался на мелочи, когда речь шла о великих событиях.

И все же, учитывая наши цели, приходится сожалеть, что этому человеку с его прекрасным интеллектом не хватает благородства души. Я убежден, что опаснейшее личное честолюбие вытравило из него все хорошее. Он смеется над дураками, которые твердят его пролетарский катехизис, так же как он смеется над коммунистами а-ля Виллих и над буржуазией. Единственные люди, которых он уважает, – это аристократы, настоящие, те, кто хорошо сознает свою аристократичность. Чтобы не допустить их к власти, ему нужен собственный источник силы, который он может найти только в пролетариате. Поэтому он приспособил свою систему к ним. Несмотря на все его заверения в обратном, целью всех его начинаний было личное господство.

Э[нгельс] и все его старые соратники, несмотря на их дарования, находятся далеко позади и ниже его; и, если они осмеливаются на мгновение забыть об этом, он ставит их на место с бесстыдной наглостью, достойной Наполеона.

Густав Техов в письме Шиммельпфеннигу[172]

Рассказ верного последователя

Никто не мог быть добрее и справедливее Маркса в том, что касается воздаяния другим по заслугам. Он был слишком велик, чтобы завидовать, ревновать или возвеличивать себя. Но питал такую же смертельную ненависть к ложному величию и притворной славе чванливых бездарей и пошляков, как и к любому роду обмана и притворства.

Из всех великих, малых и средних людей, которых я знал, Маркс – один из немногих, лишенных тщеславия. Он был слишком велик, силен и горд, чтобы быть тщеславным. Он никогда не изменял себе, он всегда был самим собой. Он, как ребенок, не умел носить маску или притворяться. До тех пор пока социальные или политические причины не мешали ему, он всегда высказывал свое мнение сполна и без обиняков, а его лицо служило зеркалом сердца. А когда обстоятельства требовали сдержанности, он проявлял что-то вроде детской неловкости, что часто забавляло его друзей.

Ни один человек не мог быть более правдивым, чем Маркс, – он был воплощением правдивости. Просто взглянув на него, вы понимали, с кем имеете дело. В нашем «цивилизованном» обществе с его вечной войной нельзя всегда говорить правду – это была бы игра на руку врагу. Но даже если говорить правду часто нежелательно, не всегда нужно говорить неправду. Я не всегда должен говорить то, что думаю или чувствую, но это не значит, что я должен говорить то, чего не чувствую или не думаю. Первое – мудрость, второе – лицемерие. Маркс никогда не был лицемером. Он был абсолютно не способен на это, как неискушенный ребенок. Его жена часто называла его «мой большой ребенок», и никто, даже Энгельс, не знал и не понимал его лучше, чем она. Действительно, попав в то общество, которое принято называть обществом, где обо всем судят по внешности и приходится поступаться чувствами, наш «Мавр» был как большой мальчишка, он стеснялся и краснел как ребенок.

Вильгельм Либкнехт[173]

Рассказ оппонента-анархиста

Мы довольно часто виделись друг с другом, потому что я очень уважал его за его страстную и серьезную преданность делу пролетариата, хотя всегда с примесью личного тщеславия; я с интересом слушал его разговоры, всегда поучительные и умные, если только они не вдохновлялись жалкой злобой, что, к сожалению, бывало очень часто. Однако между нами никогда не было полной близости; наши темпераменты не переносили этого. Он называл меня сентиментальным идеалистом, и был прав; я его называл мрачным, вероломным, тщеславным человеком – и тоже был прав.

Михаил Александрович Бакунин[174]

Рассказ любящей дочери

И все же для знавших Карла Маркса нет более забавной легенды, чем та, которая обычно изображает его угрюмым, суровым, непреклонным и недоступным человеком, кем-то вроде Юпитера-громовержца, вечно мечущего молнии, без единой улыбки на устах, одиноко и неприступно восседающего на Олимпе. Подобное изображение самого живого и самого веселого из всех когда-либо живших людей, человека с бьющим через край юмором и жизнерадостностью, искренний смех которого был заразителен и неотразим, самого приветливого, мягкого, благожелательного из товарищей являлось постоянным источником удивления и развлечения для всех, кто знал его.

В семье, как и в отношениях к друзьям и даже просто к знакомым, главной характерной чертой Карла Маркса можно, пожалуй, считать его неизменно веселое расположение духа и его безграничную отзывчивость. Его доброта и терпение были поистине изумительны. Менее мягкого человека часто выводили бы из себя люди, постоянно отрывавшие его от работы и обращавшиеся к нему с просьбами.

<…>

Тем, кто посвятил себя изучению человеческой природы, не покажется странным, что человек, бывший таким непреклонным борцом, мог быть в то же время добродушнейшим и нежнейшим из всех людей. Они поймут, что он потому и умел так остро ненавидеть, что был способен так глубоко любить; что если его язвительное перо могло так прочно засадить кого-нибудь в ад, как это было под силу только Данте, то лишь потому, что он был таким преданным и нежным; что если его саркастический юмор мог разъедать, как кислота, то тот же самый юмор успокаивал нуждающихся и отчаявшихся.

Элеонора Маркс[175]

Рассказ английского джентльмена

Первое впечатление от Маркса, каким я его увидел, было впечатление мощного, лохматого, нечесаного старика, готового, если не сказать жаждущего вступить в конфликт и весьма подозрительного в том, что касается нападок.

Когда он с яростным негодованием говорил о политике либеральной партии, особенно в отношении Ирландии, маленькие, глубоко запавшие глаза старого воина загорались, тяжелые брови морщились, широкий, сильный нос и лицо наливались страстью, и он выплескивал поток бурных обличений, в которых проявлялся и жар его темперамента, и удивительное владение нашим языком. Контраст между его манерой поведения и высказываниями, когда он был охвачен гневом, и его позицией при изложении своих взглядов на экономические события того периода был очень заметен. Он без видимых усилий переходил от роли пророка и яростного обличителя к роли спокойного мыслителя, и я с самого начала почувствовал, что на этой последней почве должно пройти много долгих лет, прежде чем я перестану ощущать себя учеником в присутствии учителя.

Генри Гайндман[176]

Признания

Мартин Таппер[177]

Nihil humani a me alienum puto[178]

De omnibus dubitandum[179]

10. Наследие Маркса

Маркс удостоился небольшого некролога в газете The Times, но содержащиеся в нем досадные неточности продемонстрировали, насколько мало он был известен на момент смерти [1]. В речи, произнесенной на его похоронах перед горсткой верных друзей, Энгельс заявил, что «его имя будет жить в веках, как и его труды». Это предсказание действительно оказалось верным. За столетие, прошедшее после смерти Карла Маркса, он приобрел такую мировую славу и влияние, каких мало кто добивался.

Маркс утверждал, что он не только открыл и объяснил законы движения общества, но и что эти законы показывают, что общество может и будет изменено теми, кто не имеет власти, – рабочим классом. Они должны были создать новое общество путем революции. Маркс утверждал, что эти революционные изменения не только желательны, но и неизбежны. Для него это была такая же наука, как биология.

На массивном надгробии Маркса на Хайгейтском кладбище высечено его изречение: «Философы всего лишь по-разному истолковывали мир, смысл же в том, чтобы его изменить». Пока жил Карл Маркс, мир действительно менялся – и некоторые из этих изменений он не предвидел, хотя многие его предсказания сбылись, такие как глобализация и тенденция капитализма к монополии. Но капитализм не был свергнут. Революция при его жизни нигде так и не удалась. Однако через одно поколение, всего через 34 года после его смерти, весь мир глубоко изменился как прямое следствие его жизни и работы. Из гроба Маркс вдохновил русскую революцию в ноябре 1917 года[180], ставшую одним из поистине глобальных событий мировой истории, и с тех пор мир уже не был прежним.

Для трети мира ленинская интерпретация Маркса служила оправданием установленного порядка и придавали ему авторитет. Здесь марксизм служил цементом общества. Здесь марксизм находился в оппозиции к революции. Здесь марксизм означал порядок, хотя сам Маркс никогда бы его не одобрил[181]. Действительно, из-за некоторых вещей, сделанных во имя марксизма, Маркс перевернулся бы в гробу – если бы только его не удерживала в неподвижном состоянии масса мрамора и бронзы.

Маркс не был пророком и дал очень мало указаний на то, как должно выглядеть марксистское общество. Все комментарии самого Маркса о природе будущего коммунистического общества крайне скудны. О капитализме он мог сказать гораздо больше, чем о коммунизме. Именно Ленин, самый знаменитый ученик Маркса, попытался построить марксистское общество после того, как привел русских последователей Маркса к победе в революции 1917 года. Ленин не знал Маркса лично. Он был совсем еще мальчиком, когда Маркс умер, и воспитывался в совершенно другой обстановке. Ленин переработал наследие Маркса. И плоды этой работы обычно называют марксизмом-ленинизмом. Успех Ленина и его соратников по революции вывел марксизм на мировую арену и привел к тому, что с тех пор для большинства людей марксизм тесно ассоциируется с Советской Россией, гибель которой, впрочем, не вызвала бы у Маркса ни удивления, ни тревоги. Но не только в марксистских государствах идеи Маркса имели влияние. Во всем остальном мире он изменил образ мышления людей. Независимо от того, согласны мы с ним или нет, Маркс сформировал наши представления об обществе. Он создал систему, которая опирается на философию, историю, экономику и политику. И хотя профессиональные философы, экономисты и политологи часто не принимают его теорий, игнорировать их они не могут. Ведь они стали частью духовного каркаса века, и почти все наши размышления об истории и обществе – это диалог с призраком Маркса.

Чтобы понять, что имел в виду сам Маркс, необходимо отбросить многое из истории. Ведь на идеи Маркса наложилось множество различных интерпретаций, и они использовались для оправдания самых разных видов политики. Как мы можем оценить значение этого призрака в современном мире? Какое послание, если оно вообще есть, несут нам идеи Маркса спустя столетие и более после его смерти? Конечно, мир сильно изменился с тех пор, как писал Маркс. Век Маркса был веком паровой энергии и электрического телеграфа. Для него великим потрясением стало то, что на смену традиционным ремесленникам, которых он знал в старом Союзе коммунистов, пришли неквалифицированные или полуквалифицированные фабричные рабочие, настоящий современный промышленный пролетариат. Спустя столетие после смерти Маркса этот промышленный пролетариат распадается на части. На Западе он потеряет свою идентичность. Микрочип переодевает «синих воротничков» в белые, порождая хроническую структурную безработицу. Микрочип отрывает их от фабрики, завода или шахты. Средства производства, о которых знал Маркс, о которых знал Ленин, быстро меняются. Доля промышленных рабочих значительно сокращается, а число технических и профессиональных работников возрастает. И этот же технический прогресс наделил безличное государство в индустриальных обществах огромными и пугающими возможностями вмешательства и контроля.

Маркс разделял распространенное в XIX веке мнение, что прогресс каким-то неумолимым образом вписан в историю развития человечества. Несомненно, будут неудачи и страдания, но человечество в своей борьбе за господство над природой в конечном итоге создаст общество, в котором человеческие способности будут реализованы более полно, а человеческие потребности – более полно удовлетворены. Однако недавнее развитие производительных сил, и особенно атомной энергии, побудило многих задуматься, не приняли ли усилия человечества по господству над природой в корне неверный оборот. У нас сдали нервы, и наши изобретения вынуждают нас сомневаться в «прогрессе» больше, чем когда-либо за последние 200 лет.

Многие из ожиданий Маркса также не оправдались. Два момента особенно поразительны. Во-первых, это отсутствие революционного порыва среди рабочего класса на Западе. Маркс недооценил последующую роль профсоюзов и возможности улучшения положения пролетариата без революции. Двухклассовая модель, с которой он начинал, и вытекающая из нее идея классовой борьбы оказались упрощенными в связи с сохранением старых средних классов и появлением новых классов, таких как технические специалисты и менеджеры[182]. В условиях отсутствия поддержки революционной политики среди массы рабочего класса марксистские лидеры оказались перед дилеммой: либо они отражали настроения рабочих и проводили реформистскую политику, которая выхолащивала марксизм, либо они сохраняли революционный дух марксизма, ставя себя выше тех, кого они претендовали представлять, и отдельно от их взглядов. Во-вторых, Маркс недооценил живучесть и рост национализма. Хотя Маркс и был чувствителен к национальным чувствам в свое время, он считал, что классовое разделение окажется сильнее национального. Август 1914 года – решающая дата: тот факт, что крупнейшая в мире немецкая марксистская партия могла быть сметена националистической волной, вынудил марксистов пересмотреть свою стратегию. Во всех марксистских революциях был сильный националистический элемент. Ленин умело использовал национализм нерусских народов бывшей империи. Революции в Югославии, Китае, на Кубе и во Вьетнаме имели сильную националистическую подоплеку.

С акцентом на экономическом детерминизме и уверенностью в неизбежности социализма марксизм часто поверхностно оптимистичен в отношении возможностей, открывающихся перед человеческой природой. Ведь марксисты обычно просто предполагали, что в качестве альтернативы капитализму существует морально более совершенный и более эффективный метод организации производства [2]. Сам Маркс в этом отношении был подлинное дитя эпохи Просвещения. После пессимизма Ницше и Фрейда мир стал намного темнее, а свет разума часто сводился к слабому мерцанию. Ибо марксизм оказался сильно запятнан на практике – как, конечно, и христианство Крестовыми походами и инквизицией, и либеральные ценности деятельностью западных правительств. До сих пор марксизм остается гораздо более впечатляющим в своих интерпретациях мира, чем в попытках его изменить.

На различные изложения интерпретаций Маркса, как и на большинство областей политической теории, оказали сильное влияние более широкие сдвиги в интеллектуальных парадигмах. На историю интерпретации Маркса на Западе целесообразно смотреть как на историю попыток примириться с последовательно господствующими интеллектуальными веяниями в этих обществах и даже ассимилировать их. В конце концов, сам Маркс развивал свои идеи под сенью великого Гегеля, а его поздние работы, и еще больше работы Энгельса, были отмечены энтузиазмом XIX века к позитивизму и науке. Это научное мировоззрение продолжало доминировать в теоретических работах немецкой СДПГ, которая в то время была центром марксистской теории, в течение двух десятилетий перед Первой мировой войной. Последовавшие за войной перемены и изменения возродили дух Гегеля, который нашел свое теоретическое воплощение в трудах позднего Ленина и особенно раннего Лукача[183]. Влияние теорий Фрейда ощущалось в работах Франкфуртской школы[184]: Вильгельма Райха, Герберта Маркузе и раннего Юргена Хабермаса. Возникновение нацизма и его последствия привели к перемещению центра марксистской теории на Западе во Францию и появлению экзистенциализма как доминирующего способа философствования, который сменился быстрым взлетом и падением структурализма, систематической анархией постмодернизма и, в 1980-х годах, очевидным оксюмороном – марксизмом «рационального выбора».

В 1970-х годах французская мода на структурализм начала сказываться на подходах к Марксу: влияние Сартра стало уступать влиянию французского неомарксиста Луи Альтюссера, чьи книги «За Маркса» (Pour Marx) и «Читая “Капитал”» (Lire Le Capital) были опубликованы на английском языке в 1969 и 1970 годах соответственно. Пользуясь текущим престижем структуралистской лингвистики, психологии и антропологии, Альтюссер поставил перед собой цель «реабилитировать» Маркса как структуралиста, опередившего свое время. Таким образом, Альтюссер продолжил сталинистское деление на раннего премарксистского Маркса и позднего научного Маркса – хотя и с концептуальной изощренностью, совершенно чуждой предыдущим версиям этого взгляда. Грубо говоря, структурализм – это точка зрения, согласно которой ключом к пониманию социальной системы являются структурные отношения ее частей – то, как эти части связаны между собой регулятивным принципом системы. А поиск Альтюссером вневременной рациональности, напоминающей Огюста Конта (которого сам Маркс не любил), предполагал исключение как истории, так и философии. В применении к Марксу это означало разделение его работы на две отдельные концептуальные структуры с точкой раздела на 1845 годе. Любое прочтение Маркса как гуманиста, гегельянца или историка должно было быть отвергнуто (поскольку эти идеи явно содержались в его ранних работах).

С ростом господства либерального индивидуализма и акцента на рыночных силах следовало ожидать, что марксисты попытаются перенять и использовать в своих целях методологические принципы главных оппонентов. Предвестником этого процесса стала книга Джеральда Коэна «Теория истории Карла Маркса» (Karl Marx’s Theory of History) [3], интеллектуальный подвиг, в котором вся строгость британской аналитической философии была использована для защиты традиционной, хотя и функционалистской, версии исторического материализма. Этот «аналитический» или марксизм «рационального выбора», ведущими сторонниками которого, помимо Коэна, были Джон Рёмер и Джон Элстер, придерживался мнения, что у марксизма нет – или, разумеется, нет необходимости – в особой философии. Какие бы тезисы ни хотел отстаивать марксизм, этого можно добиться (если вообще можно), используя те же философские основы и методологические подходы, что и основная социальная и политическая мысль, в частности методологический индивидуализм неоклассической экономики и его более широкое преломление в работах таких авторов, как Вильфредо Парето и Фридрих Хайек. В 1980-х годах появился поток работ, принявших аналитический марксистский подход, среди которых наиболее впечатляющими были перевод концепции эксплуатации Маркса в термины, используемые в современных дебатах о распределительной справедливости в работе Джона Рёмера «Общая теория эксплуатации и классов» (A General Theory of Exploitation and Class), и очищение Маркса от методологического индивидуализма в работе Юна Эльстера «Постигая Маркса» (Making Sense of Marx) [4]. В последнее время многие аналитические марксисты склонны отказываться от более радикальных форм методологического индивидуализма и в то же время, как это ни парадоксально, от своей прежней приверженности социальной теории самого Маркса [5].

Одним из ответвлений интереса к аналитическому марксизму стали работы о капитализме с базовым доходом [6] и особенно о рыночном социализме. Книга Давида Миллера «Рынок, государство и община» (Market, State, and Community) и более близкая к Марксу по духу книга Дэвид Швайкарта «Против капитализма» (Against Capitalism) – прекрасные примеры, хотя их авторы и далеки от точки зрения самого Маркса [7]. Да, рыночный социализм является социалистическим, поскольку преодолевает разделение между капиталом и трудом, но он не придает особого значения экономическому равенству. Маркс не был другом рынка: принципом его коммунистического общества был доход по потребности, а не заслугам. И лучшее, что он мог сказать о рыночном социализме, – это то, что он представляет собой общество, «которое в экономическом, моральном и интеллектуальном отношении всегда отмечено печатью старого общества, из чрева которого оно вышло» [8]. Таким образом, с точки зрения Маркса, рыночный социализм вполне может быть лучшим (или лучше, чем лучший) из достижимых в настоящее время. Но, как и любой другой окончательный вариант, он все еще крайне убог в своем представлении о человеческой мотивации и потенциале [9].

В некотором контрасте с эмпирически ориентированным и предполагающим научный подход аналитическим марксизмом моральная пустыня 1980-х годов поневоле вызвала новый интерес к вопросу о марксизме и этике. Возвращаясь к темам, с которых австрийский философ Ойген Каменка начал дискуссию о молодом Марксе в 1962 году [10], Стивен Льюкс в 1983 году выпустил книгу «Марксизм и мораль» (Marxism and Morality), в которой доказывал, что Маркс проводит резкое различие между осуждением гражданских прав в буржуазном Rechte[185] и освободительной моралью коммунистического общества, в котором будет царить гармония и исчезнет необходимость в законе [11]. Джордж Бренкерт в своей работе «Этика свободы Маркса» (Marx’s Еthics of Freedom) и Аллен Вуд в книге «Карл Маркс» сделали аналогичный акцент на основных ценностях свободы и самоосвобождения [12]. Льюкс, в частности, считает взгляды Маркса слишком романтичными: напротив, прослеживание идей Маркса до Аристотеля в работе Скотта Мейкла «Эссенциализм в мысли Карла Маркса» (Essentialism in the Thought of Karl Marx) и недавно в работе Филипа Кейна показало, что для Маркса наши ценности заложены в нашей сущности и что стремление Маркса к эмансипации не делает его «перфекционистом» [13]. Более специфическая область того же поля – недавняя дискуссия о Марксе и справедливости. Так, один из ее ведущих участников утверждает, что Маркс выносит трансисторические моральные суждения, но в то же время заявляет, что принципы справедливости специфичны для каждого общества и не могут быть использованы для оценки справедливости или ее отсутствия в других обществах [14]. Льюкс и Вуд, напротив, утверждают, что неприятие Марксом капитализма основывается на таких ценностях, как самореализация и свобода, которые отличаются от концепции справедливости, основанной на трансцендентных, вечных принципах [15].

Наконец, какое влияние оказало на изучение Маркса и марксизма самое важное политическое событие последних лет – крах коммунистических режимов в Советском Союзе и Восточной Европе? Пока что не слишком большое. Есть те (и я в их числе), кто утверждает, что, каким бы он ни был, советский эксперимент не был воплощением идей Маркса. В панорамном взгляде Маркса на историю социализм сидел на плечах капитализма, и 70-летняя история Советского Союза могла рассматриваться как своего рода сокращенная дорога развития, на которой более низкий рост производительных сил на Западе воспринимался в увеличении и гибель которой мучительно возвратила Россию в русло мировой истории [16]. Те, кто придерживался несколько более узких взглядов и всегда утверждал, что СССР и его сателлиты на самом деле были капиталистическими обществами (хотя и государственными), могли с полным основанием утверждать, что те же самые старые люди по-прежнему владели и контролировали силы производства, только теперь они называли себя директорами капиталистических предприятий, а не коммунистическими аппаратчиками [17]. Тем не менее верно, что марксизм в целом не внес сколько-нибудь заметного вклада в анализ краха коммунизма. Причина этого очевидна: интеллектуальная сила работы Маркса заключалась в его критике капитализма, а концептуальная структура его работы означала, что она была плохо приспособлена для работы с обществами, не являющимися явно капиталистическими [18].

Как же выглядит марксоведение сейчас? Некоторые, возможно, будут склонны повторить размышления самого Маркса, перечитавшего «Положение рабочего класса» Энгельса 20 лет спустя, когда он трудился над ранними черновиками «Капитала»: «Я снова прочитал вашу книгу и понял, что не молодею. Какая сила, какая язвительность и какая страсть двигали вами в те дни! То было время, когда вас не беспокоили академические оговорки! Это были дни, когда вы давали читателю почувствовать, что ваша теория окрепнет, если не завтра, то, во всяком случае, послезавтра. И все же именно эта иллюзия придавала всей работе человеческое тепло и особый настрой, из-за которых наши более поздние работы, где черное и белое превратилось в серое на сером, кажутся просто отвратительными» [19]. Хотя радостное и полное уверенности в будущем утро 1860-х вряд ли вернется, будущее исследований Маркса и марксизма точно не будет сплошь серым-серо. Этот подход по-прежнему (как всегда и до Маркса) лучше истолковывает мир, чем изменяет его. Но мнение Фрэнсиса Фукуямы, высказанное 20 лет назад, о том, что нет ничего лучше либерального капитализма, кажется все менее актуальным.

Благодаря мощному синтезу истории, философии, социологии и экономики социальная теория Маркса стала одним из самых впечатляющих интеллектуальных достижений XIX века. Назвав марксизм «философией нашего времени», Сартр имел в виду то, как многие идеи Маркса вошли – пусть и неосознанно – в наш взгляд на мир в XX веке. В каком-то смысле мы все сейчас марксисты. Мы склонны рассматривать человека как социальное существо, а не как изолированную личность; благодаря развитию социологии, которая во многом обязана Марксу, мы изучаем способы изменения и улучшения общества; мы исторически осознаем центральную роль экономических факторов в развитии человечества; мы видим, как идеи связаны с интересами определенных социальных и экономических групп в конкретные времена; критика Маркса научила многих видеть неравенство и несправедливость в капиталистической системе и по крайней мере пытаться смягчить их.

Более века марксизм служил языком, на котором миллионы людей выражали свои надежды на создание более справедливого общества. Описание религии как средства протеста, данное Марксом, с равной силой применимо к тому, как многие восприняли его послание: «Вздох угнетенного существа, чувство бессердечного мира и душа бездушных обстоятельств». Именно сведение к научным формулам и институционализация этих устремлений и стали причиной проблем. Как сказал старый экс-коммунист Иньяцио Силоне: «Чем больше социалистические теории претендуют на научность, тем более они преходящи; но социалистические ценности неизменны. Различие между теориями и ценностями недостаточно признано, но оно имеет фундаментальное значение. На группе теорий можно основать школу; но на группе ценностей можно основать культуру, цивилизацию, новый способ совместной жизни» [20]. Известно, что сам Маркс был настолько возмущен тем, как его идеи использовали некоторые из его предполагаемых учеников, что под конец жизни воскликнул: «Что касается меня, то я не марксист!» [21]

Но эти же идеи – пусть в искаженном, пересмотренном или переосмысленном виде – продолжают оказывать свое влияние на сердца и умы. Они привнесли новое измерение в понимание нашего мира. Маркс – интеллектуальный титан как социалистических теорий, так и ценностей. Какими бы сомнительными ни были некоторые теории и какими бы неясными ни были некоторые идеалы, история марксизма за последнее столетие является неотъемлемой и неизменной частью поиска человечеством нового способа сосуществовать.

Примечания

1. ТРИР, БОНН, БЕРЛИН

1. Также по этому вопросу см.: Bracht W. Trier und Karl Marx. Trier, 1947; Monz H. Karl Marx und Trier. Trier, 1964; Hirsch H. Marxens Milieu // Études de Marxologie. 1965.

2. Более подробные исследования генеалогии Маркса: Wachstein B. Die Abstammung von Marx // Festskrift i anledning of Professor David Simonsens 70-aaroge födseldag. Copenhagen, 1923. P. 277 ff.; Lewin-Dorsch E. Familie und Stammbaum von Karl Marx // Die Glocke. ix. Berlin, 1924. P. 309 ff., 240 ff.; Horowitz H. Die Familie Lwow // Monatsschrift für Geschichte und Wissenschaft des Judentums, LXXII. Frankfurt, 1928. P. 487 ff.

3. См. Генеалогическую таблицу на с. 20–21.

4. Eleanor Marx to Wilhelm Leibknecht // Mohr und General. Berlin, 1965. P. 159.

5. Eleanor Marx to Henri Polak // Blumenberg W. Ein unbekanntes Kapitel aus Marx’ Leben // International Review of Social History. 1956. Gielkens J. Karl Marx, und seine niederländischen Verwandten. Tier, 1999. P. 32 ff.

6. Heinrich Marx to Karl Marx // Engels F., Marx K. Historisch-kritisch Gesamtausgabe / Ed. D. Rjazanov, V. Adoratskÿ. Berlin, 1927 ff. I i (2) P. 242 (далее именуется MEGA).

7. Mehring F. Karl Marx. London, 1936. P. 3 в этом ошибается.

8. Более подробно см.: Kober A. Karl Marx, Vater und das napoleonische Ausnahmegesetz gegen die Juden, 1808 // Jahrbuch des kölnischen Geschichtsverein, xiv. 1932.

9. Marx K. The Eighteenth Brumaire of Louis Bonaparte // Engels F., Marx K. Selected Works. Moscow, 1935. P. 247 (далее именуется MESW).

10. Ср.: Bernstein E. Die neue Zeit. 1898. P. 122.

11. См. текст и комментарии: с. 108 и далее.

12. См. особенно его замечания о Лассале: с. 355 и далее.

13. Из этого вопроса возникла обширная литература, интересная своими предположениями, но скудная на убедительные выводы. На английском языке два лучших исследования: Bloom S. Karl Marx and the Jews // Jewish Social Studies. 1942; Silberner E. Was Marx an Antisemite? // Judaica. 1949. Более подробное исследование, в котором на основе всех имеющихся – а подчас и недоступных – свидетельств доказывается антисемитизм Маркса и его патологическая ненависть к евреям: Künzli A. Karl Marx: Eine Psychographie. Vienna, 1966. Противоположная точка зрения: Massiczek A. Der Menschliche Mensch: Karl Marx’s jüdischer Humanismus. Vienna, 1968. Автор данной работы утверждает, что все положительные элементы в гуманизме Маркса появились благодаря его еврейскому воспитанию. Подробное рассмотрение материалов приведено в работе: Lamm H. Karl Marx und das Judentum // Karl Marx 1818–1968. Mainz, 1968.

14. Marx Eleanor. Karl Marx // Die neue Zeit. 1883. P. 441.

15. Eleanor Marx to Wilhelm Liebknecht // Reminiscences of Marx and Engels. Moscow, n. d. P. 130.

16. Цит. по: Nicolaievsky B., Maenchen-Helfen O. La Vie de Karl Marx. Paris, 1970. P. 19.

17. Heinrich Marx to Karl Marx // MEGA I i (2). P. 186.

18. Перепечатано из: Monz H. Karl Marx und Trier. P. 88.

19. Heinrich Marx to Karl Marx // MEGA I i (2). P. 205.

20. См. также: Monz H. Die rechtsethischen und rechtspolitischen Anschauungen des Heinrich Marx // Archiv für Sozialgeschichte. 1968.

21. Дом, тогда Brückengasse 664, теперь Brückenstrasse 10, был превращен в музей и библиотеку, где хранится множество фотографий, первых изданий и оригиналов рукописей Маркса.

22. Сейчас это магазин оптики, Simeonstrasse 8, на главной улице рядом с Порта-Нигра.

23. Более подробно см.: Monz H. Die soziale Lage der elterlichen Familie von Karl Marx // Karl Marx 1818–1968.

24. Marx E. Karl Marx. A Few Stray Notes // Reminiscences of Marx and Engels. P. 251.

25. Ср.: Grünberg C. Archiv für die Geschichte des Sozialismus und der Arbeiterbewegung. 1926. P. 239 f.

26. Goethe J. Die Campagne des Frankreichs. 25 Oct. 1792.

27. Ср.: Heinrich Marx to Karl Marx // MEGA I i (2). P. 186.

28. Marx E. Progress. London, 1885.

29. Marx to Engels // Engels F., Marx K. Werke. Berlin, 1956 ff. XXXIV. P. 87 (далее именуется MEW).

30. См.: Grünberg C. Marx als Abiturient // Archiv für die Geschichte des Sozialismus und der Arbeiterbewegung. XI. 1925. P. 424 ff.

31. Впервые издано в: MEGA I i (2). P. 171 ff.

32. MEGA I i (2). P. 171.

33. Ibid. P. 174.

34. См. также: Sens W. Karl Marx. Seine irreligiöse Entwicklung. Halle, 1935. P. 13 f.

35. MEGA I i (2). P. 174.

36. Впервые издано в: MEGA I i (2). P. 164 ff. См. перевод: Easton L., Guddat K. (ed.). Writings of the Young Marx on Philosophy and Society. New York, 1967. P. 35 ff. (далее именуется Easton and Guddat).

37. О поразительных параллелях между очерком Маркса и «Эмилем» Руссо см. подробный комментарий: Hillman G. Marx and Hegel. Frankfurt-am-Main, 1966. P. 33 ff.

38. MEGA I i (2). P. 164; Easton and Guddat. P. 35 f.

39. MEGA I i (2). P. 165; Easton and Guddat. P. 37.

40. См., например: Mehring F. Karl Marx. P. 5; Cornu A. Karl Marx et Friedrich Engels. Paris, 1955. P. 164.

41. MEGA I i (2). P. 166; Easton and Guddat. P. 38.

42. Ibid.

43. Ср.: Cornu A. Op. cit. P. 165; Mende G. Karl Marx’ Entwicklung vom revolutionämen Demokraten zum Kommunisten, 3rd ed. Berlin, 1960. P. 26.

44. MEGA I i (2). P. 167; Easton and Guddat. P. 39.

45. Ibid.

46. MEGA I i (2). P. 167.

47. О генеалогическом древе в общем см.: Mehring. Die von Westphalen // Die neue Zeit. X. 1891–1892. P. 481 ff.

48. Маркс женился на «соседской девчонке» – таково распространенное, но, увы, неточное впечатление.

49. Ср. очень маленькое наследство, оставленное матерью Женни в 1856 году. Об этом и других сведениях см.: Monz H. Unbekannte Kapitel aus dem Leben der Familie Ludwig von Westphalen // Archiv für Sozialgeschichte. 1968.

50. Marx Eleanor. Karl Marx // Die neue Zeit. 1883. P. 441.

51. Heinrich Marx to Marx // MEW. Ergsbd. [suppl. vol.]. P. 617.

52. MEGA I i (2). P. 7.

53. Ibid. P. 194.

54. Ibid.

55. Heinrich Marx to Marx // MEW. Ergsbd. P. 621.

56. Ibid. P. 638.

57. Marx E. Remarks on a letter by the Young Marx // Reminiscences. P. 256.

58. Marx to A. Ruge // Marx K. Early Texts / Еd. D. McLellan. Oxford, 1971. P. 59 (далее именуется Early Texts).

59. Marx to Jenny Longuet // MEW XXXV. P. 241 f.

60. Энгельс цит. по: Karl Marx: Dokumente seines Lebens. Berlin, 1980. P. 80.

61. L. Feuerbach in seinen Briefwechsel und Nachlass / Ed. K.Grün. Leipzig, 1876. P. 183.

62. Marx K. Early Texts. P. 2.

63. Ibid.

64. Sophie Marx to Karl Marx // MEGA I i (2). P. 211.

65. Laura Lafargue to Franz Mehring // Mehring F. Aus dem literarischen Nachlass von K. Marx, F. Engels, F. Lassalle. Stuttgart, 1902. P. 125.

66. Mehring F. Op. cit. P. 126.

67. Ibid.

68. Early Texts. P. 2 f.

69. Heinrich Marx to Karl Marx // MEGA I i (2). P. 204.

70. Ibid. P. 50.

71. См.: Rubel M. Les Cahiers d’études de Karl Marx (1840–1853) // International Review of Social History. 1957.

72. См. перевод: The Unknown Marx / Ed. R. Payne. London, 1972.

73. MEGA I i (2). P. 41.

74. Ibid. P. 42.

75. Ibid.

76. Такова интерпретация, например, в: Johnston W. Marx’s verses of 1836–1837 // Journal of the History of Ideas. 1967. P. 261; Kamenka E. The Ethical Foundations of Marxism. London, 1962. P. 20; Avineri S. The Social and Political Thought of Karl Marx. Cambridge, 1968. P. 8.

77. Более подробное обсуждение стихов Маркса, чем, возможно, они заслуживают, см.: Cornu A. Karl Marx et Friedrich Engels. Paris, 1955. P. 74 ff.; Payne R. Marx. London, 1968. P. 59 ff.; Demetz P. Marx, Engels and the Poets. Chicago, 1967. P. 47 ff.; Rose. Reading the Young Marx and Engels: Poetry, Parody and the Censor. London 1978. P. 33 ff.; Pottier J. Die satanische Gedichte des jungen Marx // Ed. H. Muller. Hoffnung und Verantwortng in unserer Zeit. Paderborn, 1994. Эти по сути незрелые потуги не следует воспринимать как свидетельство способностей Маркса в этой области; напротив, замечания, разбросанные по его поздним работам, указывают на то, что он был способен стать высококлассным литературным критиком.

78. Heinrich Marx to Marx // MEW. Ergsbd. P. 624.

79. Ibid. P. 632.

80. Jenny von Westphalen to Marx // L. Dornemann. Jenny Marx. Berlin, 1969. P. 41.

81. Heinrich Marx to Marx // MEGA I i (2). P. 198.

82. Early Texts. P. 3.

83. Gans E. Ruckblicke auf Personen und Zustände. Berlin, 1836. P. 99 ff. О Гансе см. также: Reissner H. Eduard Gans. Ein Leben im Vormärz. Tübingen, 1965.

84. Ср. весьма подробную работу: Jaegar H. Savigny et Marx // Archives de la Philosophie du Droit, 1967.

85. Marx to Heinrich Marx // Early Texts. P. 3.

86. Ibid.

87. Ibid. P. 6.

88. Ibid.

89. Ibid.

90. Цит. по: Monz H. Karl Marx und Trier. P. 133 f.

91. Ibid. P. 7.

92. Marx to Heinrich Marx // Early Texts. P. 7.

93. Engels F. Socialism, Utopian and Scientific // MESW II. P. 162.

94. Очевидно, что невозможно дать надлежащий обзор идей столь сложного мыслителя за столь короткий промежуток времени. Среди достойных книг на английском языке, посвященных философии Гегеля в целом, можно назвать следующие: Findlay J. N. Hegel: A Re-examination. London, 1958; Kaufmann W. Hegel. New York, 1965. См. также: Marcuse H. Reason and Revolution. New York, 1941. Более глубокий анализ: Plamenatz J. Man and Society. London, 1963. P. 129 ff.

95. Marx to Heinrich Marx // Early Texts. P. 7.

96. Ibid. P. 8.

97. Ibid.

98. О взглядах Гегеля на религию см.: Barth K. From Rousseau to Ritschl. London, 1959. P. 268 ff.; Asveld P. La Pensée religieuse du jeune Hegel. Paris, 1953; Chappelle A. Hegel et la Religion. Paris, 1964. 2 vols; Lowith K. Hegel and the Christian Religion // Nature, History and Existentialism. Evanston, Ill., 1966. P. 162 ff.

99. Ring M. Erinnerungen. Berlin, 1898. P. 113 f.

100. См.: Hirsch H. Denker und Kämpfer. Frankfurt, 1955.

101. О Бауэре см.: McLellan D. The Young Hegelians and Karl Marx. London, 1969. P. 48 ff.; Barnikol E. Bruno Bauer: Studien und Materialen. Assen, 1972.

102. Ense Varnhagen von. Tagebücher. Leipzig, 1861. P. 341.

103. Bauer E., Engels F. The Triumph of the Faith // MEW. Ergsbd. P. 301.

104. Köppen K. to Marx // MEGA I i (2). P. 257.

105. Heinrich Marx to Marx // MEW. Ergsbd. P. 637 ff.

106. Marx E. Remarks on a Letter by the Young Marx // Reminiscences. P. 257.

107. См. ее длинное письмо с жалобой: MEGA I i (2). P. 242 ff.

108. B. Bauer to Marx // MEGA I i (2). P. 250.

109. Marx K. Doctoral Dissertation // Livergood N. Activity in Marx’s Philosophy. The Hague, 1967. P. 64.

110. Ibid.

111. Ibid.

112. B. Bauer to Marx // MEGA I i (2). P. 236.

113. Ibid. P. 241.

114. Marx K. Doctoral Dissertation // Early Texts. P. 19.

115. Ibid. P. 20.

116. Ibid.

117. Ibid.

118. MEGA I i (1). P. 10; цит. по: Hume. Treatise of Human Nature / Ed. L. Selby-Biggs. Oxford, 1888. P. 250.

119. Marx K. Doctoral Dissertation // Early Texts. P. 13.

120. См. об этом, в частности: Cesa C. Bruno Bauer e la filosofia dell’ autoscienza (1841–1843) // Giornale Critico della Filosofia Italiana. 1. 1960; McLellan D. The Young Hegelians and Karl Marx. P. 48 ff.

121. Выбор Маркса, по-видимому, был обусловлен просто противопоставлением их нравственных философий; как философ и естествоиспытатель Демокрит, безусловно, более глубокий и оригинальный мыслитель.

122. См. также: Farrington B. The Faith of Epicurus. London, 1967. P. 7 f.

123. MEGA I v. P. 122.

124. Это приложение не сохранилось, но его можно восстановить по предварительным заметкам: см.: MEGA I i. P. 31; Baumgarten D. Uber den «verloren geglaubten» Anhang zu Karl Marx’ Doktordissertation // Ed. Eisermann. Gegemvartsprobleme der Soziologie. Postdam, 1949.

125. Bailey C. Karl Marx and Greek Atomism // The Classical Quarterly. 1928. Подробнее о диссертации Маркса см.: Sannwald R. Marx und die Antike. Zurich, 1957. P. 78 ff.; Breckman W. Marx, the Voting Hegelians and the Origins of Radical Social Theory. New York, 1999. P. 262 ff.; Megill A. Karl Marx: The Burden of Reason. Lanham, 2002. P. 47 ff., 74 ff.

126. Marx to Heinrich Marx // Early Texts. P. 9.

127. B. Bauer to Marx // MEGA I i (2). P. 244.

128. B. Bauer to Marx // Karl Marx: Dokumente seines Lebens. P. 100.

129. Ibid.

130. Kautsky K. цит. по: Karl Marx: Dokumente seines Lebens. P. 97.

131. Marx K. Doctoral Dissertation // Livergood N. Op. cit. P. 61.

132. Frederick William IV to Bunsen // Bunsen Chr. von. Aus seinen Briefen. Leipzig, 1869. P. 133.

133. Marx K. Early Texts. P. 18.

134. Ibid. P. 19.

135. Обе эти идеи были почерпнуты из небольшой книги с загадочным названием «Пролегомены к историософии», опубликованной польским графом Августом Цешковским в 1838 году. Об этой книге и ее влиянии на младогегельянцев см. далее: McLellan D. The Young Hegelians and Karl Marx. P. 9 f.; Liebich A. Between Ideology and Utopia: The Politics and Philosophy of August Cieszkowski. Dordrecht. 1979.

136. Ср.: MEGA I i (2). P. 152.

137. Ruge A. Briefwechsel und Tageblätter / Еd. P. Nerrlich. Berlin, 1886. P. 239.

138. MEGA I i (2). P. 261 f.

139. Подробнее о Руге см.: Neher W. Arnold Ruge as Politiker und Politischer Schriftsteller. Heidelberg, 1933; Mah H. The End of Philosophy, The Origin of «Ideology». Berkeley, 1987. P. 87 ff.; Breckman W. Marx, the Young Hegelians and the Origin of Radical Social theory. New York, 1999. P. 221 ff.

140. Также см.: McLellan D. The Young Hegelians and Karl Marx. P.11 ff.

141. Marx K. Comments on the latest Prussian Censorship Instruction // Early Texts. P. 29 f.

142. Marx K. Op. cit. // Writings of the Young Marx. P. 80.

143. Marx to Ruge // MEW XXII. P. 401.

144. Jenny von Westphalen to Marx // MEW. Ergsbd. I. P. 641.

145. Marx to Ruge // MEW XXVII. P. 402.

146. Briefwechsel zwischen Bruno und Edgar Bauer. Charlottenburg, 1844. P. 192.

147. Jenny von Westphalen to Marx // MEW. Ergsbd. I. P. 641.

148. Более подробную информацию о происхождении Rheinische Zeitung можно найти в: Silberner E. Moses Hess. Leiden, 1966. P. 91 ff.

149. Rheinische Briefen und Akten / Ed. Hansen. P. 315.

150. G. Jung to A. Ruge // MEGA I (2). P. 261.

151. M. Hess to A. Auerbach // Hess M. Briefwechsel / Еd. E. Silberner. The Hague, 1959. P. 80.

152. О статьях Маркса для Rheinische Zeitung в целом см.: McGovern A. Karl Marx’s first political writings: the Rheinische Zeitung 1842–1843 // Demythologising Marxism / Ed. F.Adelmann. The Hague, 1969; Mah H. The End of Philosophy, The Origin of «Ideology»: Karl Marx and the Crisis of the Young Hegelians. Berkeley, 1987. P. 187 ff.; Megill A. Karl Marx: The Burden of Reason. Lanham, 2002. P. 81 ff.; Lascoumes P., Zander H. Marx: du «vol de bois» à la Critique du Droit. Karl Marx à la Gazette Rhénane. Paris, 1984.

153. Writings of the Young Marx. P. 98.

154. Ibid. P. 105.

155. Marx to A. Ruge // MEGA I i (2). P. 278.

156. Marx K. Debates on the Freedom of the Press // MEW. P. 134.

157. Marx K. Debates on the Freedom of the Press // Early Texts. P. 35 f.

158. Marx K. MEW. P. 57.

159. Ibid. P. 58.

160. Ibid.

161. G. Jung to Marx // MEGA I i (2). P. 275.

162. A. Ruge to Marx // MEGA I i (2). P. 276.

163. Marx to A. Ruge // MEW XXVII. P. 405.

164. Marx K. The leading Article of the Kölnische Zeitung // MEGA I i (2). P. 233.

165. Marx K. Early Texts. P. 38.

166. Ibid. P. 42.

167. Marx K. MEGA I i (2). P. 250.

168. Ср.: MEGA I i (2). P. 281 ff.

169. Marx to Oppenheim // MEGA I i (2). P. 280.

170. Karl Marx: Dokumente seines Lebens. P. 117.

171. Prutz R. Zehn Jahre. Leipzig, 1856. P. 359 ff.

172. G. Mevissen // Treitschke H. von. Deutsche Geschichte im Neunzehnten Jahrhundert. Leipzig, 1905. V. P. 201.

173. Marx K. Communism and the Augsburger Allgemeine Zeitung // Early Texts. P. 47 f.

174. Ibid. P. 48.

175. См.: Butler E. The Saint-Simonian Religion in Germany. Cambridge, 1926.

176. О Гессе см.: Silberner E. Moses Hess.

177. О Штайне см.: прим. 92 к главе «Париж», с. 521.

178. См.: Hansen J. Gustav von Mevissen. Berlin, 1906. P. 264 ff.

179. См.: Stein H. Karl Marx und der Rheinische Pauperismus // Jahrbuch des kölnischen Geschichtsvereins. XIV. 1932.

180. Marx K. Debates on the Law on Thefts of Wood // Early Texts. P. 49.

181. Marx K. MEGA I i (1). P. 304.

182. Marx K. Preface to A Critique of Political Economy // MESW. P. 361 f.

183. Engels to R. Fischer // MEW XXXIX. P. 466.

184. Marx K. On a Proposed Divorce Law // MEGA I i (1). P. 317.

185. Ruge A. Briefwechsel und Tageblatter / Ed. P. Nerrlich. Berlin, 1886. P. 290.

186. Marx to A. Ruge // MEW XXVII. P. 412.

187. Engels F. Karl Marx // MEW XIX. P. 97.

188. Marx to Engels // MEW XXXIV. P. 60.

189. Blos W. Mohr und General. Berlin, 1965. P. 352.

190. On the Distress of the Mosel Wine-Farmers // MEGA I i (1). P. 360; Easton and Guddat. P. 144 f.

191. On the Distress of the Mosel Wine-Farmers // Writings of the Young Marx. P. 145 f.

192. Marx to A. Ruge // MEW XXVII. P. 414.

193. Об этом см. также: Nicolaievsky B., Maenchen-Helfen O. La Vie de Karl Marx. P. 76 f.

194. Marx K. Declaration // MEW. P. 200.

195. Marx to Engels // MEW XXXII. P. 128.

196. Rheinische Briefen und Akten / Ed. Hansen. P. 496.

197. Marx to A. Ruge // MEW XXVII. P. 415.

198. Ibid.

2. ПАРИЖ

1. Ruge A. Briefwechsel / Ed. P. Nerrlich. Berlin, 1886. P. 295.

2. Marx to A. Ruge // Early Texts. P. 74.

3. Ibid.

4. Marx K. A Correspondence of 1843 // Early Texts. P. 79.

5. Marx to A. Ruge // MEW XXVII. P. 416.

6. Ibid.

7. Ibid.

8. Язык здесь иронически заимствован из переписки между цензурными органами и Rheinische Zeitung.

9. Jenny von Westphalen to Marx // MEW. Ergsbd. P. 644 f.

10. Ср.: Kugelmann F. Small Traits of Marx’s great Character // Reminiscences. P. 279.

11. Marx K. Preface to A Critique of Political Economy, MEWS. P. 362.

12. Marx to A. Ruge // MEW XXVII. P. 397.

13. Marx K. Preface to A Critique of Political Economy // MESW. P. 362.

14. См.: McLellan D. The Young Hegelians and Karl Marx. P. 92 ff. Тот факт, что Маркс, скорее всего, не был автором статьи «Лютер как третейский судья в отношениях между Штраусом и Фейербахом», был доказан: Sass H. M. Feuerbach Statt Marx // International Review of Social History. 1967. О Фейербахе см.: Harvey V. Feuerbach and the Interpretation of Religion. Cambridge 1995.

15. Feuerbach L. Sämtliche Werke. Stuttgart, 1959. P. 226.

16. Ibid. P. 239.

17. Marx to Ruge // MEGA I i (2). P. 308.

18. Существует прекрасное издание рукописи Маркса: Marx K. Critique of Hegel’s “Philosophy of Right” / Ed. J. O’Malley. Cambridge, 1970. См. также: Dupré L. The Philosophical Foundations of Marxism. New York, 1966. P. 87 ff.; Avineri S. The Hegelian Origins of Marx’s Political Thought // Review of Metaphysics. 1967; Lefebvre H. The Sociology of Marx, London, 1968. P. 123 ff.; Hyppolite J. La Conception hégélienne de l’État et sa critique par Karl Marx // Études sur Marx et Hegel, 2nd ed. Paris, 1965; Barion J. Hegel und die marxistische Staatslehre. Bonn, 1963.

19. Политическая философия Гегеля, несомненно, была довольно неоднозначной: с одной стороны, он описывал Французскую революцию как «славный рассвет» и всю жизнь поднимал бокал в годовщину падения Бастилии; с другой стороны, многие его высказывания, особенно в поздний период жизни, тяготели к более консервативной, чтобы не сказать реакционной позиции. О том, насколько либеральным в политике был Гегель, см. введение: Pelczynski Z. A. Hegel’s Political Writings. Oxford, 1964; Pelczynski: Hook Sidney. Hegel Re-habilitated // Encounter. 1965; Idem. Hegel and his Apologists // Encounter. 1966; Avineri S., Pelczynski // Encounter. 1965–1966. Две лучшие книги о политических воззрениях Гегеля – это: Avineri S. Hegel’s Theory of the Modern State. Cambridge, 1972; Plant R. Hegel. London, 1973.

20. Marx K. Critique of Hegel’s Philosophy of Right // Early Texts. P. 65.

21. Ibid. P. 67.

22. Более поздние упоминания о бюрократии в работах Маркса см.: Avineri. The Social and Political Thought of Karl Marx. P. 48 ff.; Axelos K. Marx, Penseur de la technique. Paris, 1961. P. 97 ff.; Fetscher I. Marxismus und Bürokratie // International Review of Social History. V. 1960.

23. См.: Heiss R. Hegel und Marx // Symposium, Jahrbuch für Philosophie. 1. 1948.

24. Marx K. Early Texts. P. 69.

25. Marx K. Critique of Hegel’s «Philosophy of Right». P. 78.

26. Ibid. P. 80 ff.

27. Ibid. P. 81.

28. Ibid. P. 96.

29. Ibid. P. 119.

30. Ibid. P. 120 ff.

31. Доказательства этого можно найти в самой рукописи Маркса. Например, во фразе о «начале из самосознающего, реального духа» он впоследствии вычеркнул слово «самосознающий», которое, несомненно, слишком напоминало идеализм Бауэра. См.: Critique of Hegel’s Philosophy of the State // MEGA I i (1). P. 418.

32. Marx to A. Ruge // Early Texts. P. 80.

33. Ibid. P. 80 ff.

34. Ibid. P. 81.

35. Ibid. P. 82.

36. Ibid. P. 80.

37. Marx to L. Feuerbach // Early Texts. P. 84.

38. Прекрасный обзор политических объединений и изданий: Kägi P. Genesis des historischen Materialismus. Vienna, 1965. P. 157 ff.

39. Ср.: Ruge A. Zwei Jahre in Paris. I 69 ff.

40. Ср.: A. Ruge to Marx // MEGA I i (2). P. 315.

41. Цит. по: Karl Marx: Dokumente seines Lebens. P. 155.

42. Marx to A. Ruge // Early Texts. P. 60.

43. Marx K. On the Jewish Question // Early Texts. P. 91.

44. Ibid. P. 92.

45. Ibid. P. 93 f.

46. Ibid. P. 95.

47. Ibid. P. 99.

48. Ibid. P. 102 f.

49. Ibid. P. 103.

50. Ibid. P. 108.

51. Ibid. P. 110.

52. Ibid. P. 111.

53. Ibid. P. 112.

54. Ibid. P. 113.

55. Ibid. P. 114.

56. Ibid. P. 60. Ср. Hirsch H. Karl Marx und die Bittschriften für die Gleich-berechtigung der Juden // Archiv für Sozialgeschichte. 1968.

57. Ср.: McLellan D. The Young Hegelians and Karl Marx. P. 152 ff.; недавнюю подробную оценку предполагаемого антисемитизма Маркса см.: Megill A. Karl Marx: The Burden of Reason. London, 2002. P. 144 ff.

58. Marx K. Early Writings / Ed. T. Bottomore. London, 1963. P. 176. Столь же восторженные комментарии содержатся в письме к Фейербаху: Early Texts. P. 185; а также: The Holy Family. Moscow, 1956. P. 113.

59. Ср.: Schraepler E. Der Bund der Gerechten // Archiv für Sozialgeschichte. 1962.

60. Marx K. Herr Vogt // MEW XIV. P. 439.

61. Marx K. Introduction to A Critique of Hegel’s Philosophy of Right // Early Texts. P. 115.

62. Ibid. P. 115 ff.

63. Ibid. P. 116.

64. Ibid.

65. См., например: Tucker R. Philosophy and Myth in Karl Marx. Cambridge, 1961.

66. См.: Popitz H. Der entfremdete Mensch. Basel, 1953.

67. Среди лучших общих рассуждений на эту тему можно назвать следующие: Desroches H. Marxisme et religion. Paris, 1962; Idem. Socialisme et sociologie religieuse. Paris, 1965.

68. Marx K. Early Texts. P. 116.

69. Ibid.

70. Ibid. P. 117.

71. Ibid. P. 121.

72. Ibid. P. 121 ff.

73. Ibid. P. 122.

74. Ibid. P. 122 ff.

75. Ibid. P. 123.

76. Ibid. P. 124.

77. Ibid.

78. Ibid. P. 125.

79. Ibid.

80. Ibid.

81. Ibid.

82. Ibid. P. 126.

83. Ibid.

84. Ibid. P. 127.

85. Ibid.

86. Во время пребывания в Кройцнахе Маркс прочитал и сделал множество выписок из работ Вахсмута, Кондорсе, мадам Ролан, мадам де Сталь, Минье, Тьера, Буше и Ру, Байеля и Левассера.

87. Marx K. Early Texts. P. 127 f.

88. Friedrich M. Philosophie und Ökonomie beim jungen Marx. Berlin, 1962. P. 81; Popitz H. Der entfremdete Mensch. Basel, 1967. P. 99.

89. Wackenheim. La Faillite de la religion d’après Karl Marx. Paris, 1963. P. 200.

90. Olssen E. Marx and the Resurrection // Journal of the History of Ideas. 1968. P. 136.

91. Marx K. Early Texts. P. 126.

92. Удивительно, что некоторые утверждают, будто книга Lorenz von Stein. Socialism and Communism in Contemporary France сыграла роль в его обращении. Книга впервые появилась за полтора года до того, как Маркс не воспринял социалистические идеи; хотя она имела большое влияние на немецкие радикальные круги, в которых он вращался, в то время она, очевидно, не оказала на него никакого воздействия. Подробнее о Штайне см.: Mengelberg K. Lorenz von Stein and his Contribution to Historical Sociology // Journal of the History of Ideas. XII. 1961; Weiss J. Dialectical Idealism and the Work of Lorenz von Stein // International Review of Social History. VII. 1963.

93. Об огромном интересе к «общественным вопросам» в Германии в середине 1840-х годов и литературе, порожденной этим интересом, см.: Obermann K. Die soziale Frage in den Anfängen der sozialistischen und kommunistischen Bewegung in Deutschland, 1843–1845 // Annali. 1963.

94. Ср.: Noyes P. Organization and Revolution. Princeton, 1966. P. 15 ff.; в отношении конкретно Франции: Price R. The French Second Republic. London, 1972. Ch. 1.

95. Marx K. Early Texts. P. 128.

96. Ibid. P. 129.

97. Ср.: K. Marx: Chronik seines Lebens in Einzeldaten. Frankfurt, 1971. P. 21.

98. О том, что Маркс понимал под этим термином в этот период, см.: с. 143 и далее.

99. Ruge A. Briefwechsel / Еd. P. Nerrlich. Berlin, 1886. I. P. 341.

100. Ibid. P. 346.

101. Бывшая любовница композитора Ференца Листа.

102. Ruge A. Op. cit. I. P. 350; Zwei Jahre in Paris. Leipzig, 1946. II. P. 140. См. также: Mehring E. Aus dem literarischen Nachlass von K. Marx, F. Engels, F. Lassalle. II. P. 13 ff.

103. Marx K. Critical Remarks on the Article: The King of Prussia and Social Reform // Early Texts. P. 213.

104. Ibid. P. 220.

105. Ibid. P. 221.

106. Ibid. P. 220.

107. Ibid. P. 221.

108. Herwegh G. Briefwechsel / Еd. M. Herwegh. Munich, 1898. P. 328.

109. Heine H. Lutèce. 2nd ed. Paris, 1855. P. xii.

110. Ruge A. Briefwechsel. II. P. 346.

111. Marx Eleanor // Die neue Zeit. xiv. 1896. I. P. 16 f. Эти воспоминания и следующая история не совсем достоверны. См.: Marcuse L. Heine and Marx: A History and a Legend // Germanic Review. 1955; Victor W. Marx und Heine. Berlin, 1952; и особенно: Reeves N. Heine and the Young Marx // Oxford German Studies. 1972–1973; Idem. Heinrich Heine: Poetry and Politics. 2nd ed. London. 1994. P. 152 ff. Также: Hauschild J.-C., Werner M. Heinrich Heine: Eine Biographie. Cologne, 1997. P. 243 ff., 494 ff.

112. Marx to Kugelmann // MEW XXXII. P. 567. Ср.: Ryazanov D. Marx und seine Bekannten in den vierzigen Jähren // Die neue Zeit. XXXI. 1913.

113. Marx to Engels // MEW XXXV. P. 35.

114. Marx to Schweitzer // MESW I. P. 392. См. также: Engels F. Introduction // Marx K. The Poverty of Philosophy. New York, 1963. P. 7.

115. Герцен вспоминал, как Карл Фогт, с которым Маркс впоследствии полемизировал необычайно долго, однажды заскучал на вечере у Бакунина, когда Прудон обсуждал там «Феноменологию» Гегеля, и ушел домой. Он вернулся на следующее утро и был поражен, услышав громкий разговор в такую рань. Открыв дверь, он увидел, что Прудон и Бакунин все еще сидят на тех же местах перед потухшими углями камина, завершая начатую накануне вечером беседу.

116. Ср.: Ruge A. Briefwechsel. I. P. 343.

117. Ruge to Dunker // Tügliche Rundschau. 22 July 1921.

118. Marx K. Paris Manuscripts // Early Texts. P. 131.

119. Marx K. Preface to A Critique of Political Economy // MESW I. P. 364.

120. Marx K. Paris Manuscripts. P. 132.

121. Об экономической части рукописей см., в частности: Mandel E. The Formation of the Economic Thought of Karl Marx. London, 1971. Ch. 2; Maguire J. Marx’s Paris Writings. Dublin, 1972. Ch. 3; и проницательный анализ в: Oishi T. The Unknown Marx: Reconstructing a Unified Perspective. London, 2001. Chs. 6–8, в которой благодаря пристальному вниманию к подлинным рукописям Маркса раскрывается его критика политической экономии, положенная здесь в основу более поздних разработок в Grundrisse и «Капитале».

122. Marx K. Early Writings. P. 76 f.

123. Ср.: Schulz W. Die Bewegung der Produktion. Eine geschichtlich-statistische Abhandlungю Zurich, 1843. Экономические разделы рукописей свидетельствуют о влиянии Шульца больше, чем какого-либо другого автора.

124. Pecqueur C. Théorie nouvelle d’économie sociale et politique. Paris, 1842. Автор этого труда выступал за демократический, достаточно централизованный социализм и критиковал капитализм как противоречащий религии и морали.

125. Buret E. De la misère des classes laborieuses en Angleterre et en France. Paris, 1840. Книга Бюре представляет собой хорошо документированный рассказ как об ужасах промышленной революции, так и о тех положительных возможностях, которые она открывает перед людьми. О влиянии Бюре на экономические концепции Маркса см.: Cottier G. Du romantisme au marxisme. Paris, 1961.

126. Marx K. Early Writings. P. 171.

127. Marx K. Paris Manuscripts // Early Texts. P. 133 ff.

128. Ibid. P. 134.

129. Ibid.

130. Ibid.

131. Ibid.

132. Маркс использовал два немецких слова для выражения своих идей об отчуждении: Entäusserung и Entfremdung. Строго говоря, первое подчеркивает идею лишения собственности, а второе – идею того, что нечто является чужим, чуждым. Маркс, похоже, использовал эти два термина без разбора, иногда применяя оба вместе для риторического акцента.

133. Marx K. Early Texts. P. 137.

134. Ibid.

135. Ibid. P. 138.

136. Ibid. P. 140.

137. Ibid. P. 141.

138. Ibid. P. 142.

139. Ibid. P. 144.

140. Подробнее об этом см.: Cohen G. Bourgeois and Proletarians // Journal of the History of Ideas. 1968.

141. Marx K. On James Mill // Early Texts. P. 192.

142. Marx K. Paris Manuscripts // Early Texts. P. 181.

143. Ibid. P. 182.

144. Marx K. On James Mill. P. 193 ff.

145. Ibid. P. 197 ff.

146. Ibid. P. 201.

147. Ibid. P. 202 ff.

148. Marx K. Paris Manuscripts. P. 131.

149. Тщательно аргументированный анализ эмпирических особенностей Марксовой теории отчуждения см.: Braybrooke D. Diagnosis and Remedy in Marx’s Doctrine of Alienation // Social Research. 1958. Существует несколько исследований, в которых за основу взята доктрина Маркса. Одно из самых известных: Blauner R. Alienation and Freedom. Chicago, 1964.

150. Marx K. Paris Manuscripts. P. 146.

151. Ibid.

152. Ibid. P. 146 ff. Маркс, по-видимому, имеет в виду две группы, действовавшие в Париже в то время, – Travailleurs и Égalitaires. Первые были последователями Бабёфа с выраженными антикультурными наклонностями; вторые были хорошо известны своими нападками на брак и семью. См.: Kägi P. Genesis des historischen Materialismus. P. 328 ff.; Dolléans E. Histoire du mouvement ouvrier. Paris, 1957. I. P. 179.

153. Marx K. Early Texts. P. 148.

154. Ibid.

155. Ibid.

156. Ibid.

157. Ibid.

158. Ibid. P. 149.

159. Ibid. P. 150.

160. См., например, следующее толкование: Calvez J.-Y. La Pensée de Karl Marx. Paris, 1956. P. 380 ff.

161. Marx K. Early Texts. P. 151. Маркс добавил (не очень убедительное) замечание о смерти, которая «предстает как суровая победа вида над отдельным индивидом и, кажется, противоречит их единству; но отдельный индивид – это только детерминированный вид-бытие и, следовательно, смертен».

162. Marx K. Early Texts. P. 152.

163. Marx K. Early Writings. P. 161.

164. Следующие отрывки показывают, что описывал Шиллер: «Наслаждение было отделено от труда, средство от цели, усилие от вознаграждения. Вечно прикованный лишь к одному маленькому фрагменту целого, человек создает себя лишь как фрагмент; вечно слыша лишь монотонный шум колеса, которое он вращает, он никогда не проявляет полной гармонии своего существа… Эстетический формирующий импульс устанавливает… царство радости, в котором он освобождает человека от всех оков обстоятельств, освобождает его как физически, так и морально от всего, что можно назвать ограничением». Schiller F. Über die ästhetische Erziehung des Menschen / Ed. W. Henckmann. Munich, 1967. P. 92, 185. Цит. по: Lukes S. Alienation and Anomie // Philosophy, Politics and Society, 3rd series. Oxford, 1967.

165. Marx K. Early Texts. P. 154.

166. Ibid. P. 156.

167. Ibid. P. 157.

168. Ibid.

169. Ibid. P. 148.

170. См.: с. 69 и далее.

171. Более позднюю оценку Маркса его отношения к Гегелю см. в послесловии ко второму немецкому изданию «Капитала».

172. Marx K. Paris Manuscripts. P. 159.

173. Ibid.

174. Marx to L. Feuerbach // Early Texts. P. 184.

175. Marx K. Paris Manuscripts. P. 160.

176. Ibid. P. 163.

177. Ibid. P. 164.

178. Ibid.

179. Ibid. P. 167.

180. Ibid. P. 168; также см.: O’Neill J. The Concept of Estrangement in the Early and Later Writings of Karl Marx // Philosophy and Phenomenological Research. 1964 перепечатано в: Sociology as a Skin Trade. London, 1972. Ch. 9.

181. Marx K. Early Texts. P. 168.

182. О влиянии французских материалистов: Kägi P. Genesis des historischen Materialismus. P. 262 ff. О влиянии Фейербаха: McLellan D. The Young Hegelians and Karl Marx. P. 101 ff.

183. О том, насколько Маркс справедлив к Гегелю, см.: Maguire J. Marx’s Paris Writings. P. 96 ff.

184. Jenny Marx to Marx // MEW. Ergsbd. I. P. 650.

185. Ibid.

186. Ibid. P. 654.

187. См. его трогательную переписку с братьями Грэбер: MEGA I i (2). P. 485 ff.

188. Hess M. Briefwechsel. P. 103.

189. Ср.: Karl Marx: Chronik seines Lebens. Frankfurt, 1971. P. 14.

190. Перевод см.: Engels F. Selected Writings / Ed. W. Henderson. Harmondsworth, 1967.

191. Классическая биография Энгельса: Mayer G. Friedrich Engels, Eine Biographie, 2 vols. The Hague, 1934.

192. Ср.: K. Marx: Dokumente seines Lebens. P. 167.

193. Engels F. On the History of the Communist League // MESW II. P. 311.

194. Engels F. Ludwig Feuerbach and the End of Classical German Philosophy // MESW II. P. 349.

195. Два исследования этого вопроса: Schmidt A. The Concept Nature in Marx. London, 1971. Ch. 1; Gamble A., Walton P. From Alienation to Surplus Value. London, 1972. Ch. 3.

196. «Критика» была в порядке вещей: один из ответов последователя Бауэра был озаглавлен буквально «Критика критики критической критики».

197. Engels to Marx // MEW XXVII. P. 26.

198. Engels F., Marx K. The Holy Family. P. 51 ff.

199. Ibid. P. 52.

200. Ibid. P. 125.

201. Ibid. P. 160.

202. Ibid. P. 176.

203. Marx to Engels // MEW XXXI. P. 290

3. БРЮССЕЛЬ

1. Jenny Marx to Marx // MEGA I v. P. 449.

2. Дата ее рождения на камне на кладбище Хайгейт ошибочна. См.: Monz H. Karl Marx und Trier. P. 171.

3. Engels to Marx // MEW XXVII. P. 19.

4. Ср.: Marx Jenny. Short Sketch of an Eventful Life // Reminiscences of Marx and Engels. P. 222.

5. Weydemeyer to Luise Lüning // Münchner Post. 30 April 1926.

6. Ср.: MEW III. P. 537.

7. Engels to Marx // MEW XXVII. P. 16.

8. Ср.: MEW II. P. 519. Также см.: Sporluk R. Marx and List. London, 1993.

9. MEW xxi. P. 212. History of the Communist League Энгельса переведена в The Birth of the Communist Manifesto / Ed. D. Struik. New York, 1971.

10. MESW I. P. 29.

11. Engels F. Ludwig Feuerbach und der Ausgang der klassischen Deutschen Philosophie // MEW XXI. P. 264.

12. Marx K. Preface to A Critique of Political Economy // MESW I. P. 364.

13. Engels F., Marx K. The German Ideology. Moscow, 1968. P. 659.

14. Ibid.

15. Ibid. P. 660.

16. Ibid.

17. Ibid. P. 662.

18. Engels F. History of the Communist League // MEW XXI. P. 212; Struik. Op. cit. P. 156.

19. Ср.: Marx to Leske // MEW XXVII. P. 450.

20. Engels to Marx // MEW XXXII. P. 510.

21. О Харни и «Братстве демократов» см.: Schoyen A. The Chartist Challenge. London, 1958. P. 143 ff; Braunthal J. History of the International. London, 1967. I. P. 62 ff.

22. Хозяин дома.

23. Jenny Marx to Marx // Dornemann L. Jenny Marx. P. 81.

24. Marx to Leske // MEW XXXVII. P. 448 f.

25. Bauer B. Charakteristik Ludwig Feuerbachs // Wigandsvierteljahrschrift. 1845. III. P. 138.

26. О Штирнере в общем см.: R. Paterson. The Nihilistic Egoist – Max Stirner. Oxford, 1971.

27. Engels F., Marx K. The German Ideology. P. 28.

28. Об обстоятельствах, связанных с составлением и судьбой «Немецкой идеологии», см. исчерпывающее исследование: Andreas B., Mönke W. Neue Daten zur «Deutschen Ideologic» // Archiv für Sozialgeschichte. VIII. 1968. О последних спорах, в которых материалистическая интерпретация истории в «Немецкой идеологии» Маркса принижается в пользу его критики политической экономии в «Рукописях 1844 года», «Нищете философии» и «Капитале», см.: Oishi T. The Unknown Marx: Reconstructing a Unified Perspective. London, 2001. P. 20 ff.

29. Engels F., Marx K. The German Ideology. P. 27.

30. Ibid. P. 31 ff.

31. Ibid. P. 32.

32. Ibid.

33. Ibid. P. 38.

34. Ibid. P. 45.

35. Ibid.

36. Ibid. P. 59 ff.

37. Ibid. P. 61.

38. Ibid. P. 48.

39. Ibid. P. 87 ff.

40. Ibid. P. 45.

41. Ibid. P. 36.

42. Ср.: Engels to Marx; Marx to Engels // MEW XXVII. P. 11 ff.

43. См.: Lobkowicz N. Karl Marx and Max Stirner // Demythologising Marxism.

44. Engels F., Marx K. The German Ideology. P. 272.

45. Ibid. P. 366.

46. Ibid. P. 441.

47. Ibid. P. 443.

48. Ibid. P. 514.

49. MESW I. P. 392.

50. Ср.: Marx to Annenkov // Marx K. The Poverty of Philosophy. Moscow, 1956. P. 217.

51. MESW I. P. 364. Рукопись была опубликована только в 1932 году.

52. Ср.: Georg Weerth to Wilhelm Weerth // Sämtliche Werke. 1957. V. P. 239. Маркс рассказал Вирту, что в течение нескольких лет он никогда не спал больше четырех часов за ночь.

53. MEW xxi. P. 212. См. перевод: Struik. Op. cit. P. 15 ff.

54. Ср.: Bürgers H. Erinnerungen an F. Freiligrath // Vossische Zeitung. 1870.

55. Цит. по: Mehring F. Freiligrath und Marx in ihrem Briefwechsel // Die neue Zeit. No. 12. 1912. P. 7.

56. О Жиго и других бельгийцах из круга Маркса см.: Kuypers J. Karl Marx’ belgischer Freundeskreis // International Review of Social History. 1962.

57. Маркс утверждал, что у него было долгов более чем на 1000 франков и что ему было дешевле жить в пансионе, где жили многие брюссельские коммунисты, так как ему «пришлось бы нанять еще одну служанку, поскольку младшего ребенка уже отлучили от груди». Marx to Weydemeyer // Andreas B., Monke W. Neue Daten zur “Deutschen Ideologic” // Archiv für Sozialgeschichte. vii. P. 70.

58. См. ниже.

59. Jenny Marx to Marx // Dornemann L. Jenny Marx. P. 91.

60. Born S. Erinnerungen eines Achtundvierzigers. Leipzig, 1896. P. 67 ff.

61. Marx to Proudhon // MEW XXVII. P. 442.

62. Ср.: Nettlau M. Londoner deutsche kommunistische Diskussionen, 1845 // Grünberg-Archiv. X. 1925.

63. См. цитируемый ниже отрывок, с. 420, где дается резкая характеристика Маркса, каким он предстал на собрании.

64. Reminiscences of Marx and Engels. P. 270 ff.

65. В письме Энгельса к Бебелю от 1888 года этот момент назван главной причиной разрыва. См.: MEW XXXVII. P. 118.

66. Hess M. Briefwechsel. P. 151.

67. Ср.: Hess M. Op. cit. P. 153. Говорить о «чистке» в этой связи – значит совершенно неуместно переосмысливать события после 1917 года. В любом случае никакой «партии» в соответствующем смысле слова не было.

68. Подробнее см.: Schlüter H. Die Anfange der deutschen Arbeiterbewegung in Amerika. Stuttgart, 1907. P. 19 ff.

69. MEW IV. P. 3.

70. Ibid. P. 10.

71. Hess M. Briefwechsel. P. 155.

72. Ibid. P. 157.

73. Marx K. Herr Vogt // MEW XIV. P. 439. См. перевод: Struik D. Op. cit. P. 149.

74. Marx to Proudhon // MEW XXVII. P. 442.

75. Proudhon to Marx // Haubtmann P. Marx et Proudhon. Paris, 1947. P. 63 ff. Об отношениях Прудона и Маркса см.: Hoffman J. Revolutionary Justice. Urbana, 1972. P. 85 ff.

76. О Прудоне в общем: Woodcock G. Proudhon. London, 1956. Вероятно, лучшим изложением идей Прудона является следующая работа: Bancal J. Proudhon: Pluralisme et Autogestion, 2 vols. Paris, 1970.

77. Marx to Annenkov // Marx K. The Poverty of Philosophy. Moscow, n. d. P. 202 ff.

78. Marx K. The Poverty of Philosophy. P. 217.

79. Ibid. P. 46.

80. Ibid.

81. Ibid. P. 47.

82. Существенное различие между «Нищетой философии» и работами Маркса 1844 года заключается в том, что Маркс в 1847 году принял трудовую теорию стоимости, которую ранее отвергал. Вероятно, это изменение произошло во время визита в Манчестер в 1845 году, где он читал английских экономистов-социалистов, которые сделали радикальные выводы, очевидно вытекающие из идеи Рикардо о том, что труд является источником всей стоимости. См.: Mandel E. The Formation of Marx’s Economic Thought. Chs. 3–4; Oishi T. The Unknown Marx: Reconstructing a Unified Perspective. London, 2001. Ch. 3.

83. В 1847–1848 годах Маркс придерживался теории абсолютной нищеты, от которой впоследствии отказался.

84. Marx K. The Poverty of Philosophy. Moscow, n. d. P. 61.

85. Ibid. P. 64.

86. Ibid. P. 67.

87. Ibid. P. 70.

88. Ibid.

89. Ibid. P. 76.

90. Ibid.

91. Ibid. P. 86 ff.

92. Ibid. P. 116.

93. Вопреки утверждениям во многих книгах, Маркс никогда не использовал эти термины, как, впрочем, и Гегель.

94. Marx K. The Poverty of Philosophy. Moscow, n. d. P. 122.

95. Ibid. P. 135.

96. Ibid. P. 140 ff.

97. Ibid. P. 196 ff.

98. Proudhon to Fuillaumin, 19 September 1847 // Haubtmann P. Marx et Proudhon. P. 92.

99. Ibid. P. 94.

100. Энгельс на заседании Kommunistische Korrespondenz-Komitee в Брюсселе.

101. Hess M. Briefwechsel. P. 44.

102. Marx to Koettgen // MEW IV. P. 21 ff.

103. Ср.: Schraepler E. Der Bund der Gerechten. Seine Tätigkeit in London 1840–1847 // Archiv für Sozialgeschichte. 1962.

104. Lessner F. Vor 1848 und nachher // Deutsche Worte. XVIII. 1898. P. 103.

105. См.: Marx und Engels und die erste proletarischen Revolutionäre / Ed. E. Kandel. Berlin, 1965. P. 42 ff.

106. Grünberg C. Bruno Hildebrand über den Kommunistischen Arbeiterbildungsverein in London // Archiv für die Geschichte des Sozialismus und der Arbeiterbewegung. 1925. P. 455 ff.

107. Nettlau M. Londoner deutsche kommunistische Diskussionen, 1845 // Archiv für die Geschichte des Sozialismus und der Arbeiterbewegung. X. 1922. P. 371.

108. Ibid. P. 368.

109. Harney to Engels // The Harney Papers. Assen, 1969. P. 242 ff.

110. Schapper to Marx // Gemkow H. Karl Marx, Eine Biographic. Berlin, 1968. P. 100.

111. K. Marx: Chronik seines Lebens. Moscow, 1934. P. 35.

112. Schapper to Marx // Karl Marx: Dokumente seines Lebens. P. 190.

113. Ср.: Engels to Marx // MEW XXVII. P. 70.

114. Marx K. Herr Vogt // MEW XIV. P. 439.

115. Marx to Blos // MEW XXXIV. P. 308.

116. Документы, имеющие отношение к этому конгрессу, были обнаружены и опубликованы лишь недавно: Gründungsdokumente des Bundes der Kommunisten Juni bis September 1847 / Ed. B. Andreas. Hamburg, 1969. Тем самым корректируется широко распространенное мнение (например, Mehring. P. 139) о том, что идеи Маркса были приняты уже летом 1847 года. Документы также свидетельствуют, что у Союза были отделения в дюжине немецких городов и даже одно в Стокгольме.

117. См. этот список: Kuypers J. Karl Marx’ belgischer Freundeskreis // International Review of Social History. 1962.

118. Marx to Herwegh // MEW XXVII. P. 470.

119. Ibid. P. 467.

120. Marx K. The Communism of the Rheinischer Beobachter // MEW IV. P. 200.

121. Ibid. P. 202.

122. Ibid.

123. Marx K. Moralising Criticism and Critical Morality // MEW IV. P. 340.

124. Ibid. P. 338.

125. Marx K. MEGA I 6. P. 431: взято из краткого изложения речи, опубликованной Энгельсом в The Northen Star. Начало речи опубликовано в MEW iv. P. 296 ff. По-видимому, продолжение было дословно воспринято в лекции Маркса 9 января 1848 года в Демократической ассоциации. См. ниже, примечание 133.

126. См.: Haenisch W. Karl Marx and the Democratic Association of 1847 // Science and Society. 1937.

127. Сообщение в The Northen Star, цит. по: Haenisch. Op. cit. P. 88.

128. Очень полный отчет об этой встрече содержится в: Dolleans E. Le Chartisme. Paris, 1949. P. 296 ff.

129. Marx K. Speech on Poland // MEW IV. P. 416 f.

130. Engels F. History of the Communist League // MEW XXI. P. 215 f.

131. MEW iv. P. 596. Принятая структура была, пожалуй, менее демократичной, чем на июньском конгрессе.

132. Lessner F. Before 1848 and After // Reminiscences of Marx and Engels. P. 153.

133. В конечном итоге они были опубликованы в 1849 году в Neue Rheinische Zeitung. См.: MEW iv. P. 397 ff. Заметки Маркса к его лекциям, занимающие 16 страниц, были опубликованы в MEGA I 6. P. 451 ff.

134. Marx K. Wage Labour and Capital // MESW I. P. 90.

135. Ibid. P. 91.

136. Ibid. P. 98.

137. MEGA I 6. P. 635.

138. Born S. Erinnerungen. Berlin, 1898. P. 73.

139. См.: Carr E. H. Michael Bakunin. London; New York, 1937. P. 153 ff.

140. Marx K. Discours sur le Libre-échange // Ed. M. Rubel. Œuvres. I. Paris, 1963. P. 156.

141. Перевод см.: The Birth of the Communist Manifesto / Ed. D. Struik. P. 163 ff.

142. Engels to Marx // MEW XXVII. P. 98.

143. Hess M. Philosophische Aufsätze / Ed. A. Cornu, W. Monke. Berlin, 1961.

144. Engels to Marx // MEW XXVII. P. 107.

145. Ср.: Bollnow H. Engels’ Auffassung von Revolution und Entwicklung in seinen Grundsätzen des Kommunismus // Marxismusstudien. I. 1954. P. 57 ff.

146. Engels F. Karl Marx // MEW XVI. P. 363.

147. Engels F. Preface to 1883 edition // MESW I. P. 25.

148. Ibid. P. 34.

149. Ibid. P. 36.

150. Ibid. P. 37.

151. Ibid. P. 39.

152. Ibid. P. 41.

153. Ibid. P. 44.

154. Ibid. P. 45.

155. Ibid. P. 47. См. исчерпывающий анализ: Draper H. The concept of the Lumpenproletariat in Marx and Engels // Economie et Sociétés. 1972.

156. Ibid. P. 52.

157. Ibid. P. 53.

158. Ibid. P. 54. Эта программа отличается сравнительно осторожным и умеренным характером. В расчете на союз с буржуазией предложения по реформе ограничивались оборотом капитала, а производство пока должно было оставаться в основном в частных руках. См.: Strauss M., Wagner Y. The Programme of The Communist Manifesto and its Theoretical Implications // Political Studies. 1969.

159. MESW I.

160. Ibid. P. 58.

161. Ibid. P. 60.

162. Ibid. P. 62.

163. Ibid. P. 63.

164. Ibid. P. 65.

165. Замечания, подчеркивающие долг Маркса перед французскими социалистами, см.: Andler C. Le Manifeste Communiste. Introduction historique et commentaire. Paris, 1901.

166. В письме к Вейдемейеру, написанном в 1852 году, Маркс отмечал: «Новым для меня стало доказательство: (1) существования классов только в определенных исторических фазах развития производства; (2) того, что классовая борьба обязательно ведет к диктатуре пролетариата; и (3) того, что сама эта диктатура является лишь переходом к упразднению всех классов и к бесклассовому обществу». Engels F., Marx K. Selected Correspondence. London, 1934. P. 69 (далее именуется MESC).

167. См., в частности: Preface to the 1872 edition // MESW I. P. 22.

4. КЁЛЬН

1. Цит. по: Somerhausen L. L’Humanisme agissant de Karl Marx. Paris, 1946. P. 245. См. также: Andreas B. Marx’ Verhaftung and Ausweisung Brüssel Februar/März 1848. Trier, 1978; а также описание, данное Женни: Karl Marx: Interview and Recollections / Ed. D. McLellan. London, 1981. P. 20

2. MEW XXIV. P. 676.

3. Решения собрания см.: MEGA I VII. P. 587 ff. В законах не было положений, позволяющих передавать такие дискреционные полномочия.

4. Рассказ Маркса здесь не совсем точен: согласно показаниям консьержа, заключенная попросила отдельную комнату, и он собирался отвести ее туда, когда вдруг раздался сильный стук в дверь, и, так как ему нужно было открыть несколько дверей, он временно закрыл г-жу Маркс в общей комнате, где действительно находились три проститутки. В дверь еще дважды стучали, и он освободил г-жу Маркс только после того, как вывел заключенных, на что могло уйти не более четверти часа. Он нашел заключенную очень грустной, попытался утешить ее и, чтобы развеять ее страхи, предложил поместить ее в комнату с двумя кроватями, что и сделал. Одну кровать он сразу же застелил для нее, другую заняла женщина, арестованная за нападение и побои (цит. по: Somerhausen L. L’Humanisme agissant de Karl Marx. P. 241). Чтобы оправдать свои действия, консьерж указал на то, что Женни дала ему большие чаевые. Рассказ самой Женни (Reminiscences. P. 223 ff.) достаточно образный. Вариант Борна (Erinnerungen. P. 83 ff.) еще интереснее.

5. Из немецкого варианта в MEW IV. P. 537 f.

6. О периоде в целом см.: Bernstein S. Marx in Paris, 1848: A Neglected Chapter // Science and Society. Vols. 3 and 4. 1938 and 1940.

7. Seiler S. Das Complott vom 13 Juni 1849 oder der letzte Sieg der Bourgeoisie in Frankreich. Hamburg, 1850. P. 21.

8. См. протокол заседания Союза коммунистов от 8 марта, напечатанный в MEGA I VII. P. 588 f.

9. Перевод см.: The Birth of the Communist Manifesto / Ed. D. Struik. P. 190 ff.

10. Apostelnstrasse. No. 7.

11. Cecilienstrasse. No. 7.

12. Gottschalk to Hess // Hess M. Briefwechsel. P. 174.

13. Цит. по: Czobel E. Zur Geschichte des Kommunistenbundes // Archiv für die Geschichte des Sozialismus und der Arbeiterbewegung. 1925.

14. Ср.: Gottschalk to Hess // Hess M. Briefwechsel. P. 177.

15. Максимально точные данные о социально-экономической ситуации в Кёльне в это время см.: Stein H. Der Kölner Arbeiterverein 1848–1849. Cologne, 1921. P. 9 ff.

16. Ср.: Engels F. Marx und die Neue Rheinische Zeitung 1848–1849 // MEW XXI. P. 18; Gottschalk to Hess // Hess M. Briefwechsel. P. 176. По прибытии Маркс получил должность в Бюро печати в Берлине, предложенную ему Клаэссеном, другом Кампхаузена. См.: MEW XXX. P. 510.

17. Ср.: Blumenberg W. Zur Geschichte des Bundes der Kommunisten // International Review of Social History. 1964. P. 89.

18. Gottschalk to Hess // Hess M. Briefwechsel. P. 175.

19. Ср.: Minutes of the Cologne Section, etc. // MEW V. P. 484.

20. Born to Marx, 11 May 1848 // Marx K. Enthüllungen über den Kommunistenprozess zu Köln. Berlin, 1914. P. 19.

21. Издано в: Blumenberg W. Zur Geschichte des Bundes der Kommunisten // International Review of Social History. 1964. P. 89. Подтверждено в: Born. Erinnerungen. P. 48. Свидетельство Рёзера было опровергнуто российскими историками (в частности, П. Е. Канделем), утверждающими, что Союз коммунистов никогда не был распущен. См.: Nicolaievsky B. Who is distorting history? // Proceedings of the American Philosophical Society. 1961; и: Kandel. Eine schlechte Verteidigung einer schlechten Sache // Beiträge zur Geschichte der Arbeiterbewegung. 1963.

22. Marx K. Herr Vogt // MEW XIV. P. 439 f.

23. Ibid.

24. Engels F. Marx und die Neue Rheinische Zeitung // MEW XXI. P. 18.

25. Engels to Marx // MEW XXVII. P. 125.

26. Engels F. Marx und die Neue Rheinische Zeitung // MEW XXI. P. 19. Однако, по мнению Либкнехта, именно Энгельс, в отличие от Маркса, вел себя по-военному в редакции Neue Rheinische Zeitung и стал причиной многочисленных ссор. Ср.: Blumenberg W. (ed.). Engels-Bebel Briefwechsel. P. xvii.

27. Born S. Erinnerungen. Berlin, 1898. P. 198 ff.

28. Ср.: Carsten F. I. The Origins of Prussia. Oxford, 1954.

29. Engels F. Marx und die Neue Rheinische Zeitung // MEW XXI. P. 19.

30. Marx K. The Crisis and the Counter-Revolution // MEW V. P. 402.

31. Marx K. Draft Law on the Abolition of Feudal Dues // MEW V. P. 283.

32. Marx K. Programme of the Radical-Democratic Party and the Left in Frankfürt // MEW X. P. 42.

33. Engels F. Marx and the Neue Rheinische Zeitung // MEW XXI. P. 18.

34. Цит. по: Born S. Erinnerungen. P. 102.

35. Marx K. The June Revolution // MEW V. P. 136 f.

36. О «внешней политике» Neue Rheinische Zeitung см.: Mehring F. Introduction to Aus dem literarischen Nachlass von K. Marx, F. Engels, F. Lassalle. III. P. 3 ff.

37. Engels F. The Frankfurt Debate on Poland // MEW V. P. 332 f.

38. Engels F. The Danish-Prussian Armistice // MEW V. P. 394.

39. Цит. по: Maenchen-Helfen O., Nicolaievsky B. La Vie de Karl Marx. P. 198.

40. The Reminiscences of Carl Schurz. London, 1909. P. 1138 f. См. полную цитату: с. 417 и далее.

41. Brisbane A. A Mental Biography / Еd. R. Brisbane. Boston, 1893. P. 273.

42. Ср.: Meyer H. Karl Marx und die Deutsche Revolution von 1848 // Historische Zeitschrift. December 1951.

43. Ibid.

44. Цит. по: Priester E. Karl Marx in Wien // Zeitschrift für Geschichtswissenschaft. 1953. P. 723.

45. Neue Rheinische Zeitung, 15 September 1848 // MEW V. P. 493.

46. Neue Rheinische Zeitung, 19 September 1848 // MEW V. P. 497.

47. Marx K. The Cologne Revolution // MEW V. P. 421.

48. Minutes of the General Meeting, etc. // MEW V. P. 502.

49. Marx K. Victory of the Counter-Revolution in Vienna // MEW V. P. 457.

50. Marx K. The Counter-Revolution in Berlin // MEW VI. P. 12.

51. Ср.: MEW VI. P. 33.

52. Marx K. Reply of Frederick William IV to the Deputation of the Civil Guard // MEW V. P. 431 f.

53. Marx to Engels // MEW XXVII. P. 128.

54. Ibid. P. 129.

55. Ibid.

56. Ibid. P. 130.

57. Цит. по: Gemkow H. Karl Marx. P. 174; см. также: MEW VI. P. 571.

58. Marx to Engels // MEW XXVII. P. 131.

59. Minutes of the Committee Meeting, etc. // MEW V. P. 501.

60. Marx K. The Bourgeoisie and the Counter-Revolution // MEW VI. P. 124.

61. Marx K. The Revolutionary Movement // MEW VI. P. 149 f.

62. Minutes of the Committee Meeting, etc. // MEW VI. P. 579.

63. Engels F. The Hungarian Struggle // MEW VI. P. 176.

64. Этот вопрос чрезвычайно подробно исследуется в: Rosdolsky R. Friedrich Engels und das Problem der “Geschichtslosen Volker” // Archiv für Sozialgeschichte. IV. 1964. См. также: Mehring F. Aus dem literarischen Nachlass. III. P. 18 ff.; Mayer G. Friedrich Engels. II. P. 345 ff. Два эссе Энгельса переведены в сборнике: Engels F., Marx K. The Russian Menace to Europe / Ed. Blackstock, Hoselitz. London, 1953. P. 56 ff. В Neue Rheinische Zeitung также содержалось изрядное количество антисемитизма, но в целом антикапиталистический тон газеты легкомысленно считался прогрессивным. Многие из этих статей (а также некоторые статьи в духе процитированного выше Энгельса) исходили от Мюллера-Теллеринга (венского корреспондента газеты), чьи материалы Маркс считал «лучшими из всех, что у нас были, абсолютно соответствующими нашей линии» (Marx to Müller-Tellering // MEW XXVII. P. 485).

65. Marx K. Speech in his Defence // MEW VI. P. 232.

66. Ibid. P. 234.

67. Ibid. P. 245.

68. Ibid. P. 257.

69. Ср.: Minutes of the Committee Meeting, etc. // MEW VI. P. 578.

70. Цит. по: Stein H. Der Kölner Arbeiterverein. P. 92.

71. Marx K. Montesquieu LVI // MEW VI. P. 195.

72. Цит. по: Stein H. Op. cit. P. 96.

73. См.: с. 219 и далее.

74. См.: Blumenberg W. Zur Geschichte des Kommunistenbundes // International Review of Social History. 1964. P. 90.

75. Ibid.

76. Marx to Oberst Engels // MEW XXVII. P. 496.

77. Engels to Kautsky // MEW XXXVI. P. 399.

78. Engels F. Marx and the Neue Rheinische Zeitung // MEW XXI. P. 23.

79. MEW VI. P. 426.

80. См.: с. 204 и далее.

81. Marx K. Wage Labour and Capital // MESW I. P. 79.

82. По поводу достижений рабочих организаций в Германии в 1848–1849 годах см.: Noyes P. Organization and Revolution passim.

83. Цит. по: Stein H. Op. cit. P. 99.

84. Ссылка на деятельность Маркса в Гамбурге: Meyer H. Karl Marx und die deutsche Revolution von 1848 // Historische Zeitschrift. 1953. P. 533. См. также: Marx to Engels // MEW XXXI. P. 93 f.

85. MEW VI. P. 503.

86. Перевод был выполнен чартистом Эрнестом Джонсом.

87. Marx K. To the Workers of Cologne // MEW VI. P. 519.

88. MEW VI. P. 505.

89. Ср.: Marx to Cluss // MEW XXVIII. P. 733; также: Jenny Marx to Weydemeyer // MEW XXVII. P. 607.

90. Jenny Marx to Lina Scholer // Dornemann L. Jenny Marx. P. 136.

91. Marx to Engels // MEW XXVII. P. 137.

92. Marx K. MEW VI. P. 528.

93. Marx to Weydemeyer // MEW XXVII. P. 500.

94. Marx Jenny. Short Sketch of an Eventful Life // Reminiscences. P. 225.

95. Marx to Engels // MEW XXVII. P. 139.

96. Ibid. P. 142.

97. Marx K. To the Editor of “La Presse” // MEW VI. P. 529.

98. Marx to Weydemeyer // MEW XXVII. P. 506.

99. Marx to Engels // MEW XXVII. P. 141.

5. ЛОНДОН

1. Marx to Freiligrath // MEW XXVII. P. 512.

2. Чтобы получить современные эквиваленты в фунтах стерлингов, нужно умножить это число по меньшей мере на сто.

3. Marx Jenny. Short Sketch of an Eventful Life // Reminiscences. P. 225.

4. Jenny Marx to Weydemeyer // Reminiscences. P. 237 f.

5. Marx Jenny. Short Sketch of an Eventful Life // Reminiscences. P. 226.

6. Marx to Engels // MEW XXVII. P. 55.

7. См.: с. 196 и далее.

8. См.: с. 226 и далее.

9. Liebknecht W. Karl Marx, Biographical Memoirs. Chicago, 1901. P. 69.

10. Цит. по: Payne R. Karl Marx. London, 1968. P. 235.

11. Deutsches Zentral-Archiv // Obermann K. Zur Geschichte des Bundes der Kommunisten 1849–1852. Berlin, 1955. P. 66 ff.

12. Brügel L. Aus den Londoner Flüchdingstagen von Karl Marx // Der Kampf. XVII. 1924.

13. См. законопроекты, представленные в Министерство внутренних дел: Schoyen A. The Chartist Challenge. P. 230.

14. См.: с. 263 и далее.

15. Marx K. Herr Vogt // MEW XIV. P. 440.

16. MEW VIII. P. 414.

17. Blumenberg W. Zur Geschichte des Kommunistenbundes // International Review of Social History. 1964. P. 91.

18. MESW I. P. 111.

19. Ibid. P. 110.

20. Ibid. P. 117.

21. По этому вопросу см. также: Balser F. Sozial-Demokratie 1848/49—1863. Stuttgart, 1962. В особенности глава 3.

22. MEW VII. P. 312

23. Ср.: Schieder W. Der Bund der Kommunisten im Sommer 1850 // International Review of Social History. 1968.

24. Plotkin N. Les Alliances des Blanquists dans la Proscription // Revue des Révolutions Contemporaries. IXV. 1951. P. 120.

25. Ibid.

26. MEW VII. P. 550.

27. Bittel K. Karl Marx. Neue Rheinische Zeitung – Politisch-Ökonomisch Revue. Berlin, 1955. P. 16.

28. Ibid.

29. Jenny Marx to Weydemeyer // Reminiscences. P. 236 ff.

30. MEW VII. P. 5.

31. Ibid.

32. MESW I. P. 118.

33. Ibid. P. 139.

34. Подробную оценку с точки зрения социально-экономического фона см.: Price R. The French Second Republic. London, 1972.

35. MESW I. P. 163.

36. Ibid. P. 174.

37. Ibid. P. 222 f.

38. Ibid. P. 227.

39. MEW VII. P. 218

40. Ibid. P. 220.

41. MEW XXVII. P. 516.

42. MEW VII. P. 220. Энгельс отмечал, что такое «создание крупных рынков из ничего не было предусмотрено “Манифестом”» (MEW XXVIII. P. 118).

43. MEW VIII. P. 221.

44. Ibid.

45. Ibid. P. 222.

46. Ibid. P. 294.

47. Ibid.

48. Ibid. P. 295.

49. MESW I. P. 120.

50. MEW VII. P. 421.

51. Ibid. P. 431.

52. Ibid. P. 440.

53. MESW I. P. 231.

54. Ibid. P. 244. См.: Cowding M., Marrin J. The Communist Manifesto: New Interpretations. Edinburgh, 1998, а также новый перевод с введением: Marx K. Latter Political Writings / Ed. T. Carver. Cambridge, 1996. P. 31 ff.

55. MESW I. P. 247. Об источниках Маркса см.: Mazlish B. The Tragic Farce of Marx, Hegel and Engels // History and Theory. 1972.

56. MESW I. P. 252.

57. Ibid. P. 318.

58. Ibid. P. 319.

59. Ibid. P. 324.

60. Ibid. P. 332.

61. Ibid.

62. Ibid. P. 333.

63. Ibid.

64. Ibid. P. 339.

65. Ibid. P. 340.

66. MEW XXVII. P. 502.

67. Marx Jenny. Kurze Umrisse eines bewegten Lebens, Mohr und General. P. 212.

68. Marx to Weydemeyer // MEW XXVII. P. 560.

69. Liebknecht W. Karl Marx. Biographical Memoirs. P. 106 ff.

70. Цит. по: Nicolaievsky B. Toward a History of the Communist League 1847–1852 // International Review of Social History. 1. 1956. P. 249.

71. Ibid. P. 251.

72. Ibid.

73. О контексте в целом см.: Livingstone R. Introduction // Marx K. The Cologne Communist Trial. London and New York, 1971.

74. The Times, 13 October 1852. P. 6.

75. MEW XXVIII. P. 640 ff.

76. Ense Varnhagen von. Tagebücher. P. 411, цит. по: Obermann K. Zur Geschichte des Bundes der Kommunisten 1849–1852. P. 125.

77. MEW VIII. P. 461.

78. Ibid. P. 437.

79. Freiligrath F. Briefwechsel mit Marx und Engels / Ed. M. Häckel. Berlin, 1968. I. P. 31; MEW XXVIII. P. 170.

80. MEW XXVIII. P. 195.

81. Die kommunistischen Verschwörungen der neunzehnten Jahrhunderts / Ed. Stieber, Wermuth. Berlin, 1853. I. P. 276.

82. MEW XXVII. P. 169.

83. Ibid. P. 184.

84. Ibid. P. 548.

85. MEW XXVIII. P. 478.

86. Подробнее см.: Becker G. Der neue Arbeiter-Verein in London 1852 // Zeitschrift für Geisteswissenschaft. 1966.

87. MEW XXVIII. P. 527.

88. Однако Бандья не был обескуражен раскрытием его деятельности: даже в 1853 году он использовался Кошутом для переговоров с французским правительством. Затем он отправился в Константинополь, стал мусульманином и офицером турецкой армии, был приговорен к смерти за измену русским, но был освобожден и вернулся в Константинополь. Там он стал чиновником при великом визире Мехмед-паше Кыбрыслы и умер в 1868 году в чине лейтенанта турецкой полиции. Об этом см.: Marx K. The Cologne Communist Trial / Ed. R. Livingstone.

89. MEW XXVIII. P. 100.

90. Ibid.

91. Ibid. P. 101.

92. Ibid.

93. Ibid. P. 576.

94. MEW VII. P. 575. Подробнее о Виллихе см.: Easton L. August Willich, Marx and Left Hegelian Socialism // Études de Marxologie. 1965.

95. MEW XXVIII. P. 30.

96. Ibid. P. 43.

97. Цит. по: Mehring F. Karl Marx. P. 242.

98. MEW XXVII. P. 377.

99. Ibid. P. 184.

100. Ibid. P. 193.

101. Ibid. P. 195 f.

102. Ibid. P. 561.

103. Харни не ответил на чувства Маркса, при этом в конце жизни он по-прежнему считал Маркса «одним из самых сердечных, искренних и приятных людей».

104. Engels to Marx // MEW XXXII. P. 253.

105. MEW XXVII. P. 153.

106. Ibid. P. 591.

107. MEW XXVIII. P. 523.

108. Ibid. P. 125.

109. MEW X. P. 126.

110. Ср.: MEW XXVIII. P. 433.

111. Ibid. P. 434.

112. MEW XXIX. P. 44 f.

113. Также см.: Saville J. Ernest Jones Chartist. London, 1952.

114. MEW XXVIII. P. 30.

115. MEW XXVII. P. 608.

116. MEW XXVIII. P. 128 f.

117. Marx to Cluss // MEW XXVIII. P. 560.

118. MEW XXVIII. P. 272.

119. Ibid. P. 300.

120. Ср.: Kovalevsky M. Meetings with Marx // Reminiscences. P. 298; Hyndman H. M. Record of an Adventurous Life. London, 1911. P. 277 ff.

121. Freiligrath F. Briefwechsel mit Marx und Engels. I. P. 34.

122. Jenny Marx to Weydemeyer // MEW XXVII. P. 607.

123. Цит. по: Mehring F. Karl Marx. P. 227.

124. MEW XXVIII. P. 30.

125. Ibid. P. 147.

126. Ibid. P. 377.

127. Jenny Marx to Bertha Markheim // Andreas B. Dokumente. P. 176.

128. Ibid.

129. MEW XXVIII. P. 393.

130. Liebknecht W. Karl Marx. Biographical Memoirs. P. 129 ff.

131. Ibid. P. 146.

132. Ibid. P. 149 ff.

133. Archiv für die Geschichte des Sozialismus. X. 1922. P. 56 ff.

134. Reminiscences of Marx and Engels. P. 228.

135. Marx Jenny. Short Sketch of an Eventful Life // Reminiscences. P. 228.

136. Ibid. P. 227.

137. MEW XXVIII. P. 527.

138. Ibid. P. 536.

139. MEW XXVII. P. 293.

140. MEW XXVIII. P. 370.

141. Ibid. P. 410.

142. MEW XXVII. P. 442.

143. Liebknecht W. Karl Marx. Biographical Memoirs. P. 123.

144. Reminiscences. P. 227.

145. В переписке Маркса и Энгельса есть совершенно исключительный пробел в две недели до и после дня рождения Фридриха.

146. Нимм – прозвище Ленхен. Вся семья Маркса очень любила прозвища: Маркса обычно называли Мавром (из-за смуглого цвета лица), Энгельса – Генералом (из-за его военных штудий), а Элеонору – Тусси.

147. Письмо полностью цитируется в: Künzli A. Karl Marx, Eine Psychographie. P. 326 ff. Подробнее о Фредерике Демуте см.: Payne R. Karl Marx (final chapter); Kapp Y. Eleanor Marx. London, 1972; Heisler D. Ungeliebter Sohn // Der Spiegel, 23 Nov 1972. Мнение, ставящее под сомнение достоверность письма Фрейбергер, см.: Carver T. Friedrich Engels: His Life and Thought. London, 1989. Фредди Демут вырос у приемных родителей в Восточном Лондоне, стал искусным токарем и одним из основателей Лейбористской партии Хэкни. Он умер в 1929 году.

148. MEW XXVII. P. 566.

149. MEW XXVIII. P. 54.

150. Reminiscences of Marx and Engels. P. 239.

151. MEW XXVIII. P. 161 f.

152. Ibid. P. 327.

153. Цит. по: Künzli A. Karl Marx. Eine Psychographie. P. 320 ff.

154. MEW XXVIII. P. 527.

155. Marx to Jenny Marx // MEW XXIX. P. 532 ff. Это письмо написано в полуироническом тоне, характерном, например, для Гейне.

156. Liebknecht W. Karl Marx, Biographical Memoirs. P. 132.

157. Ibid. P. 133.

158. MEW XXVIII. P. 617.

159. Ср.: Marx to Engels // MEW XXX. P. 325.

160. Archiv für die Geschichte des Sozialismus. X. 1992. P. 56 ff.

161. Ср.: MEW XXVIII. P. 618. Исключение, однако, составляли партии в шахматы, проигрыш в которых повергал Маркса в такое дурное настроение, что Женни запрещала Либкнехту играть с ним по вечерам. Единственная записанная партия (которую он выиграл) воспроизведена в: Wheen F. Karl Marx. London, 1999. P. 389.

162. MEW XXVII. P. 204 f.

163. MEW XXIX. P. 540.

164. MEW XXVIII. P. 656.

165. Ibid. P. 217.

166. Ibid. P. 313.

167. Ibid. P. 314.

168. Ibid. P. 442.

169. Ibid. P. 444.

170. Mayer G. Friedrich Engels. II. P. 356. Пример, который его дочери не смогли уничтожить, см.: Marx to Jenny // MEW XXXIV. P. 344, где в связи со смертью Лиззи Бёрнс, второй жены Энгельса, он высмеивает ее неграмотность и в уничижительном тоне отзывается о самом Энгельсе.

171. Archiv für die Geschichte des Sozialismus. X. 1922. P. 56 ff.

172. Marx Eleanor. Preface // K. Marx (sic). Revolution and Counter-Revolution. London, 1971. P. vii.

173. MEW XXVII. P. 516.

174. MEW VII. P. 432 f.

175. MEW XXVII. P. 598.

176. MEW XXVIII. P. 498.

177. Ibid. P. 520.

178. Ibid. P. 592.

179. Ibid. P. 302.

180. Ibid. P. 452.

181. MEW XXIX. P. 47.

182. Liebknecht W. Karl Marx, Biographical Memories. P. 59. См.: MEW XXIX. P. 225.

183. MEW XXVIII. P. 116.

184. Ibid. P. 118.

185. MEW XXVII. P. 171.

186. Ibid. P. 228.

187. Lassalle F. Nachgelassene Briefe und Schriften / Еd. G. Mayer. Stuttgart, 1921. III. P. 23f.

188. MEW XXVII. P. 233 f.

189. Ibid. P. 560

190. Ibid.

191. Ibid. P. 373 f.

192. Ibid. P. 375.

193. MEW XXVIII. P. 486.

194. Ibid. P. 592.

195. Ibid. P. 226.

196. MEW XXVII. P. 296.

197. Ibid. P. 314.

198. Ссылки на переписку Маркса см.: Draper H. Marx, Engels and the New American Cyclopaedia // Études de Marxologie. 1968.

199. Статьи были переизданы под именем Маркса издательством Allen & Unwin в 1971 году. На обороте книги приведена цитата из рецензии, которая гласит: «Превосходные образцы удивительного таланта Маркса <…> четко понимать характер, значение и необходимые последствия великих исторических событий в тот момент, когда эти события происходят в действительности». Автором цитаты указан Энгельс.

200. MEW XXVIII. P. 209.

201. Ibid. P. 323.

202. Ibid.

203. MEW XXIX. P. 126.

204. C. Dana to Marx // MEW XIV. P. 679.

205. См., в общем: Christman H. The American Journalism of Marx and Engels. New York, 1966.

206. См.: Marx K. Secret Diplomatic History of Eighteenth Century / Ed. L. Hutchison. London, 1970.

207. Marx to Lassalle // MEW XXX. P. 547. Более живописные подробности об эксцентричном Уркхарте см.: Wheen F. Karl Marx. London, 1999. P. 207 ff.

208. C. Dana to Marx // MEW XIV 679. Подробнее см.: Engels F., Marx K. The Russian Menace to Europe / Ed. Blackstock, Hoselitz. London, 1953; Engels F., Marx K. Die Russische Kommune / Ed. M. Rubel. Munich, 1972.

209. Marx K. The Future of British Rule in India // MESW I. P. 352.

210. О взглядах Маркса на этот «азиатский» способ производства см.: Lichtheim G. Marx and the Asiatic Mode of Production // St Anthony’s Papers. 1963; и литературу, на которую там ссылаются. См. также: Sawer M. Marxism and the Question of the Asiatic Mode of Production. The Hague, 1979.

211. Также см.: Karl Marx on Colonialism and Modernization / Ed. S. Avineri. New York, 1968. Прекрасное издание, Engels F., Marx K. The Collected Writings in the New York Daily Tribune / Ed. Ferguson, O’Neil. New York, 1973, содержит множество подробных сведений об истории издания.

6. «ЭКОНОМИКА»

1. Marx to Engels // MEW XXIX. P. 225.

2. Marx to Engels // MEW XXIX. P. 259 f.

3. MESW I. P. 360. Это «Введение» было впервые опубликовано Каутским в 1903 году.

4. Marx’s Grundrisse / Ed. D. McLellan. London and New York, 1971. P. 16. Полный текст Grundrisse теперь доступен в издании (ed. M. Nicholaus, Harmondswurth, 1973) и в томах 28 и 29 Собрания сочинений (London, 1986–1987). Интересные комментарии с разных точек зрения см.: Uchida H. Marx’s Grundrisse and Hegel’s Logic. London, 1988; Lallier A. The Economics of Marx’s Grundrisse. London, 1989; Postone M. Time, Labour mid Social Domination: A Reinterpretation of Marx’s Critical Theory. New York, 1993. См. также: Negri A. Marx beyond Marx. South Hadley, 1984, в котором итальянский автор находит в Grundrisse текст, посвященный революционной субъективности.

5. Ibid. P. 18.

6. Ibid. P. 21.

7. Ibid. P. 22.

8. Ibid. P. 29.

9. Ibid. P. 33.

10. Ibid. P. 34.

11. Ibid. P. 39.

12. Ibid. P. 42.

13. Ibid. P. 45. Далее во «Введении» см. превосходный комментарий в: K. Marx, Texts on Method / Ed. N. Carver. Oxford, 1974.

14. Ibid. P. 42 f.

15. Marx K. Preface to Critique of Political Economy // MESW I. P. 361.

16. Следует отметить, что этот вариант не принадлежит Марксу, а восходит к первым редакторам его рукописей. Можно ошибиться, ведь «Критика политической экономии» была подзаголовком «Капитала», и, как будет показано далее, Grundrisse – это больше чем черновой вариант «Капитала».

17. Marx to Engels // MEW XXIX. P. 330. Структура из шести частей, приведенная в «Общем введении» и «Предисловии», явно не совпадает со структурой «Капитала» (книга 1), опубликованного в 1867 году. Карл Каутский пришел к выводу, что Маркс, должно быть, изменил план своей предполагаемой работы по экономике. Это мнение, безусловно, было общепринятым до публикации Grundrisse, которая появилась в московских архивах только в 1939–1941 годах. Однако переписка Маркса с Лассалем и указатель к первому тому «Экономики», содержащийся в Grundrisse, показывают, что Маркс уже в 1857 году обдумывал план трех томов «Капитала». Изменения касались не методологии, а лишь объема. Этот момент будет рассмотрен в остальной части данной главы. См. также: Morf O. Das Verhältnis von Wissenschaftstheorie und Wirtschaftsgeschichte. 1951. P. 75 ff.; Rubel M. Introduction // Marx K. Œuvres. II. Paris, 1968. См. диаграмму на с. 22–23 и более детальное рассмотрение^ Oakley A. The Making if Marx’s Critical Theory. London, 1983.

18. Marx’s Grundrisse. P. 58.

19. Grundrisse (1953 ed.). P. 78.

20. Marx’s Grundrisse. P. 100.

21. См.: Grundrisse (1953 ed.). P. 162 ff. и особенно план на с. 186 и далее. Поскольку эти разделы характерны для значительной части Grundrisse, несколько изложений мысли Маркса, созданных учеными старшего поколения – Bell D. The Debate on Alienation // Revisionism. 1962; Hook S. From Hegel to Marx. 2nd ed. 1962; Feuer L. What is alienation? The career of a concept // New Politics. 1962 – нуждаются в пересмотре. Эти авторы утверждали, что между воззрениями молодого и зрелого Маркса произошел радикальный разрыв, и главным доказательством этого считалось отсутствие в поздних работах концепции отчуждения, столь важной для ранних работ. Кроме того, авторам, стремившимся свести к минимуму влияние Гегеля на Маркса, придется пересмотреть свои представления.

22. Lassalle to Marx, 12 May 1851.

23. Marx’s Grundisse. P. 71.

24. Ibid. P. 31.

25. Ibid. P. 76.

26. Ibid. P. 94 ff.

27. Ibid. P. 143.

28. Ibid. P. 135. В своей переписке с Энгельсом Маркс сообщает, что считал примитивной моделью автомата часы. Многие сведения об автоматических прядильных машинах (как и о других аспектах фабричной жизни) Маркс почерпнул у Энгельса, к которому часто обращался за помощью в практических вопросах. Он признавался своему другу: «Я понимаю математические законы, но простейшая техническая реальность, где необходимо наблюдение, так же трудна для меня, как и для величайшего невежды…» (MEW XXX. P. 320).

29. Ibid. P. 133.

30. Ibid. P. 151.

31. Ibid. P. 121 ff.

32. Ibid. P. 75.

33. Ibid. P. 124.

34. Ibid.

35. Ibid. P. 142.

36. Marx to Lassalle // MEW XXIX. P. 566.

37. Marx K. Preface to Critique of Political Economy // MESW I. P. 361.

38. Marx to Engels // MEW XXIX. P. 260.

39. Grundrisse (1953 ed.). P. 69.

40. Marx to Lassalle // MEW XXIX. P. 561.

41. Marx to C. Leske // MEW XXVII. P. 449.

42. Marx to Lassalle // MEW XXIX. P. 622.

43. Marx K. Preface to Critique of Political Economy // MESW I. P. 364.

44. Marx to Lassalle // MEW XXIX. P. 550.

45. Ibid. P. 554.

46. Ibid.

47. Marx to Engels // MEW XXIX. P. 318.

48. Jenny Marx to Engels // MEW XXIX. P. 648.

49. Marx to Engels // MEW XXIX. P. 97.

50. Ibid. P. 340.

51. Ibid.

52. Ibid. P. 343.

53. Ibid. P. 355.

54. Marx to Lassalle // MEW XXIX. P. 566.

55. Ibid.

56. Mark to Engels // MEW XXIX. P. 375.

57. Ibid. P. 385.

58. Ibid. P. 383.

59. Marx to Lassalle // MEW XXIX. P. 567.

60. Marx to Engels // MEW XXIX. P. 392.

61. MESW I. P. 362.

62. Ibid. P. 365.

63. Marx K. Critique of Political Economy / Trans. I. Stone. Chicago, 1904. P. 20.

64. Ibid. P. 34.

65. Ibid. P. 72.

66. Ibid. P. 51.

67. Engels to Marx // MEW XXIX. P. 319.

68. Marx to Lassalle // MEW XXIX. P. 618.

69. Ibid.

70. Jenny Marx to Engels // MEW XXIX. P. 653.

71. Об этом см.: Cunow H. Zum Streit zwischen K. Marx und K. Vogt // Die Neue Zeit. 1918; Mehring F. Introduction / Aus dem literarischen Nachlass. Vol. 3.

72. Marx to Engels // MEW XXIX. P. 436.

73. См.: Bach I. Karl Marx und die Londoner Zeitung Das Volk (1859) // Aus der Geschichte des Kampfes von Marx and Engels für die proletarische Partei. Berlin, 1961.

74. Marx to Freiligrath // MEW XXX. P. 460.

75. Ibid. P. 459 ff.

76. Freiligrath F. Briefwechsel mit Marx und Engels. I. P. 138.

77. Marx to Freiligrath // MEW XXX. P. 488 ff.

78. Marx to Lassalle // MEW XXX. P. 563.

79. Marx to Engels // MEW XXX. P. 17.

80. Ibid. P. 29.

81. Ibid. P. 101 f.

82. Ibid. P. 102.

83. Ibid. P. 120.

84. Marx K. Herr Vogt // MEW XIV. P. 599 ff. Также см.: Marx K. Herr Vogt: A Spy in the Workers’ Movement / Ed. R. Archer. London, 1982.

85. Engels to Marx // MEW XXIX. P. 31.

86. Marx to Lassalle // MEW XXIX. P. 562.

87. Marx to Engels // MEW XXIX. P. 432.

88. Ibid.

89. Ibid. P. 275.

90. Ср.: Marx to Lassalle // MEW XXX. P. 463 f.

91. Lassalle F. Nachgelassene Briefs und Schriften. III. P. 263.

92. Marx to Engels // MEW XXX. P. 148 f.

93. Marx to Lion Philips // MEW XXX. P. 600. Также см.: Gielkens J. Kart Marx und seine niederländische Verwandten. Trier, 1999. P. 45 ff.

94. Marx to Lassalle // MEW XXX. P. 588.

95. Ibid.

96. Marx to Antoinette Philips // Blumenberg W. Ein Unbekanntes Kapital aus Marx’ Leben // International Review of Social History. 1956. P. 83.

97. Ibid. P. 84.

98. Marx to Carl Siebel // MEW XXX. P. 593.

99. Marx to Engels // MEW XXX. P. 167.

100. Ibid. P. 163.

101. Ibid. P. 166.

102. Marx to Lassalle // MEW XXX. P. 602.

103. Marx to Antoinette Philips // MEW XXX. P. 594.

104. Marx to Lion Philips // MEW XXX. P. 601. Также см.: Jenny Marx to Lassalle // Lassalle F. Nachgelassene Briefe und Schriften. III. P. 295.

105. Jenny Marx to Lassalle // Lassalle F. Op. cit. II. P. 359.

106. Ср.: Marx to Engels // MEW XXX. P. 270.

107. Ср.: MEW XV. P. 327.

108. Marx to Engels // MEW XXX. P. 257.

109. Ibid.

110. Ibid. P. 258.

111. Цит. по: Morgan R. The German Social Democrats and the First International. Cambridge, 1965. P. 6.

112. Marx to Engels // MEW XXX. P. 259.

113. Marx Jenny. Short Sketch of an Eventful Life // Reminiscences. P. 234.

114. Marx to Lassalle // MEW XXX. P. 637.

115. Ср.: Marx to J. von Schweitzer // MEW XXXII. P. 568 ff.; Marx to Kugelmann // MESC. P. 167 ff.

116. Marx to Kugelmann // MESC. P. 169.

117. Ср.: Andreas B. Zur Agitation und Propaganda des ADAV 1863–1864 // Archiv für Sozialgeschichte. 1963.

118. По этому вопросу см.: Mommsen W. Lassalle und Bismarck // Archiv für Sozialgeschichte. 1963.

119. Marx to Engels // MEW XXX. P. 432.

120. Marx to Sophie von Hatzfeld // MEW XXX. P. 673. Еще о Лассале см.: Na’aman S. Lassalle. Hanover, 1970.

121. Jenny Marx to Wilhelm von Florencourt // Vier Briefe von Jenny Marx. Trier, 1970. P. 6.

122. Marx Jenny. Short Sketch of an Eventful Life // Reminiscences. P. 230.

123. Marx to Engels // MEW XXIX. P. 130.

124. Marx to Weydemeyer // MEW XXIX. P. 570.

125. Marx to Engels // MEW XXX. P. 160.

126. Ibid.

127. Marx to Lassalle // MEW XXX. P. 606.

128. Marx to Engels // MEW XXX. P. 206.

129. Ср.: Marx to Kugelmann // MEW XXX. P. 640.

130. Marx to Engels // MEW XXX. P. 315. Разрыв между образом жизни рабочего класса и среднего класса в это время был настолько велик, что перед Марксом действительно стояла суровая альтернатива, если он хотел вырваться из «буржуазной респектабельности».

131. Marx to Jenny Marx // MEW XXX. P. 643.

132. Marx to Lion Philips // MEW XXX. P. 648.

133. Marx to Jenny Marx // MEW XXX. P. 655.

134. Marx to Engels // MEW XXX. P. 132.

135. Ibid. P. 353.

136. Ibid. XXIX. P. 374.

137. Ibid. XXX 113.

138. Jenny Marx to Louise Weydemeyer // Reminiscences. P. 247.

139. Ibid.

140. Jenny Marx to Conrad Schramm // MEW XXIX. P. 645.

141. Marx to Engels // MEW XXIX. P. 285.

142. Ibid. P. 210.

143. Ibid. P. 214.

144. Ibid. P. 248.

145. Ibid. P. 310.

146. Engels to Marx // MEW XXX. P. 312.

147. Marx to Engels // MEW XXX. P. 314.

148. Ibid.

149. Ibid. P. 319.

150. Jenny Marx to Engels // MEW XXIX. P. 653.

151. Jenny Marx to Bertha Markheim // Andreas B. Die Familie Marx in Briefen und Dokumenten // Archiv für Sozialgeschichte. 1962. P. 177 ff. Берта Маркхейм, которой Женни написала это, была близким другом семьи с 1854 года. Она помогала Женни небольшими денежными суммами, но Женни была вынуждена предостеречь от большей помощи, поскольку «вы не можете себе представить, насколько горд мой муж даже в таких вопросах» (Andreas. Briefe. P. 173).

152. Marx to Engels // MEW XXIX. P. 521.

153. Ibid. XXX. P. 214.

154. Marx to Lassalle // MEW XXX. P. 622.

155. Marx to Engels // MEW XXX. P. 243.

156. Ibid. P. 248.

157. Ibid. P. 280.

158. Ibid. P. 343.

159. Цит. по: Kapp Y. Eleanor Marx. I. P. 88.

160. Marx to Kugelmann // MEW XXX. P. 639.

161. Ср.: Marx to Engels // MEW XXX. P. 359.

162. Ibid. P. 368.

163. Jenny Marx to Bertha Markheim // Andreas. Briefe. P. 181 ff.

164. Впервые рукопись была опубликована Карлом Каутским в 1905–1910 годах в качестве четвертого тома «Капитала». В 1969 году вышел английский перевод. Большинство экономических рукописей 1861–1863 годов, не опубликованных Каутским, теперь доступны на английском языке, см.: Engels F., Marx K. Collected Works. London, 1994. Vol. 34. Дополнительный комментарий: Oakley A. Marx’s Critique of Political Economy: Intellectual Sources and Evolution. 2 vols. London, 1984.

165. Marx K. Theories of Surplus Value. London, 1969. I. P. 30.

166. Ibid.

167. Marx K. Capital. London, 1954. I. P. 15.

168. Ibid.

169. Schumpeter J. History of Economic Analysis. New York, 1954; Heimann E. History of Economic Doctrines. New York, 1964.

170. Ср.: Marx K. Theories of Surplus Value. I. P. 390 ff.

171. Ibid. II. P. 573.

172. Marx to Engels // MEW XXX. P. 263.

173. Marx Jenny. Short Sketch of an Eventful Life // Reminiscences. P. 233.

174. Marx to Kugelmann // MEW XXXII. P. 573.

175. Marx to Engels // MEW XXXI. P. 182.

176. Ibid. P. 369.

177. Ibid. P. 193.

178. Marx to Laura Marx // Schwerbrock W. (ed.). Karl Marx Privat. Frankfurt, 1962. P. 112.

179. Paul Lafargue // Reminiscences. P. 73.

180. Marx to Engels // MEW XXXI. P. 132.

181. Ibid. P. 134.

182. Ibid. P. 178.

183. Ibid. P. 290.

184. Ibid.

185. Marx to Kugelmann // MEW XXXI. P. 550 f.

186. Marx to Engels // MEW XXXI. P. 297.

187. Engels to Marx // MEW XXXI. P. 303.

188. Marx to Engels // MEW XXXI. P. 305.

189. Ibid. P. 323.

190. Marx’s Grundrisse. P. 42. Аргументация этих девяти глав кратко изложена в короткой работе Маркса «Заработная плата, цены и прибыль», которая, поскольку она была адресована британским профсоюзным деятелям (с. 338 и далее), может служить замечательным введением в более абстрактные части «Капитала».

191. Marx K. Capital. Moscow, 1954. I. P. 19 f.

192. Ibid. P. 137.

193. Ibid. P. 72.

194. Ср.: Engels F. Anti-Dühring. Moscow, n. d. P. 281.

195. Marx K. Capital. Moscow, 1954. I. P. 209.

196. Ibid. P. 217. Ср.: Vol. 1. Ch. 19.

197. K Marx to L. Kugelmann // MEW XXXI. P. 575 f.

198. K. Marx. Capital. Moscow, 1954. I. P. 269.

199. Ibid. P. 302.

200. Ibid. P. 506.

201. Ibid. P. 487 f.

202. Ibid. P. 645.

203. Ibid. P. 763. Тот факт, что за этим отрывком следует короткий раздел о колонизации, вероятно, объясняется желанием не привлекать внимание цензора, закончив на слишком громкой ноте.

204. О беспорядке в архивах Маркса говорит тот факт, что эта глава объемом около 200 страниц была опубликована только в 1933 году. Сейчас она переведена на английский язык, есть и французский перевод (ed. R. Dangeville. Paris, 1971). Следует также отметить, что второй и третий тома «Капитала» были отредактированы и опубликованы после смерти Маркса Энгельсом, который, по-видимому, навязал текстам Маркса собственную, довольно отличную от авторской интерпретацию. См.: Arthur C. Engels as Interpreter of Marx’s Economics // Arthur C. (ed.). Engels Today. Basingstoke, 1996. Также: Heinrich M. Engels’ edition of the Third Volume of Capital and Marx’s original manuscript // Science and Society. Vol. 60. No. 4. 1997.

205. См. переведенные фрагменты: McLellan D. The Thought of Karl Marx 3rd ed. London, 1995. P. 108 ff.

206. P. 245 of the French edition.

207. Marx K. Capital. Chicago, 1909. III. P. 210.

208. Ibid. P. 211.

209. Ibid. P. 249.

210. Marx K. Capital. Moscow, 1954. III. P. 245.

211. Ibid. P. 260.

212. Недавние попытки показать, что идеи Маркса являются научными, были сосредоточены вокруг работы Althusser L. Reading Capital. London, 1970. Многие споры покажутся непосвященным слишком сложными. См.: Geras N. Marx and the Critique of Political Economy; Godelier M. Structure and Contradiction in Capital // Ideology in Social Science / Ed. R. Blackburn. London, 1972.

213. Краткое и четкое утверждение о непреходящей актуальности идей Маркса см.: Gamble A., Walton P. From Alienation to Surplus Value. Ch. 7. Также: Hunt E., Schwartz J. Critique of Economic Theory. London, 1972.

214. Jenny Marx to Kugelmann // Briefe und Dokumente / Ed. B. Andreas. Archiv für Sozialgeschichte. 1962. P. 193. См. также письмо Женни Маркс (дочери) к Кугельману в том же сборнике, с. 240.

215. Jenny Marx // Reminiscences. P. 233.

216. Jenny Marx to Engels // MEW XXX. P. 679.

217. Paul Lafargue // Reminiscences. P. 73.

218. Ibid.

219. Marx to Kugelmann // MEW XXXII. P. 540.

220. Marx to Engels // MEW XXXI. P. 126.

221. Marx to Lion Philips // MEW XXX. P. 665. Возможно, Маркс просто хвастался. Но он определенно дал Энгельсу хороший совет, как играть на фондовом рынке (см.: MEW XXXIII. P. 23, 29).

222. Marx to Engels // MEW XXXI. P. 131.

223. Ibid. P. 262.

224. Ibid. P. 321.

225. Ibid. P. 75.

226. Ibid. P. 108.

227. Ср.: K. Marx: Dokumente seines Lebens. P. 350.

228. Marx to Engels // MEW XXXI. P. 217.

229. Ibid. XXXII. P. 344.

230. K. Marx: Dokumente seines Lebens. P. 352. Любой пересчет в современные значения будет приблизительным. Для получения современных эквивалентов эти цифры следует умножить по меньшей мере в 100 раз. Для сравнения, неквалифицированный рабочий в Лондоне в 1870 году мог зарабатывать около 50 фунтов стерлингов в год. Классической работой на эту тему является: Bowley A. Wages in the United Kingdom in the Nineteenth Century. Cambridge, 1900.

231. Marx to Engels // MEW XXXI. P. 110.

232. Ibid. P. 247.

233. Ibid.

234. Marx to Paul Lafargue // MEW XXXI. P. 518. Полный перевод письма приведен в: Kapp Y. Eleanor Marx. I. P. 298 f.

235. Marx to Paul Lafargue // MEW XXXI. P. 519.

236. Ibid.

237. Liebknecht W. Briefwechsel mit Marx und Engels. P. 80.

238. Ibid.

239. Engels to Marx // MEW XXXI. P. 409.

240. Ibid. XXXII. P. 33.

241. Engels-Lafargue Correspondence. Moscow, 1959. I. P. 111.

242. Jenny Marx to Kugelmann // Briefe und Dokumente der Familie Marx / Ed. B. Andreas. Archiv für Sozialgeschichte. 1962. P. 263.

243. Marx to Engels // MEW XXXII. P. 217 ff.

244. См. ее замечания Энгельсу о его раздражительности: MEW XXXII. P. 705.

7. ИНТЕРНАЦИОНАЛ

1. Marx to Schweitzer // MEW XXXII. P. 568 f.

2. Очевидно, что здесь возможно дать лишь очень поверхностную историю Интернационала. См.: Cole G. D. H. History of Socialist Thought. London, 1954. II. P. 88 ff.; Braunthal J. History of the International. I. P. 75 ff. Британская сторона Интернационала и роль Маркса в нем исчерпывающе освещены в: Abramsky C., Collins H. Karl Marx and the British Labour Movement. London, 1965. Подробнее о ранней истории Интернационала см.: Rjazanoff D. Zur Geschichte der Ersten Internationale // Marx-Engels Archiv. I. 1925; а также: The Founding of the First International / Ed. L.E.Mins. New York, 1937.

3. Подробнее см.: Ciolkosz A. Karl Marx and the Polish Insurrection of 1863 // The Polish Review. X. 1966.

4. Marx to Engels // MEW XXVIII. P. 88.

5. Ibid. XXX. P. 324.

6. Marx K. Manuskripte über die Polnische Frage (1863–1864) / Еd. W. Conze, D. Hertz-Eichenrode. The Hague, 1961.

7. Ibid. P. 93.

8. В мемуарах Лапинского, опубликованных в 1878 году, есть довольно причудливый рассказ, в котором Маркс, как утверждается, ехал с Лапинским в одном такси к себе домой после международной встречи в комнатах Герцена. По словам Лапинского, Маркс сам предложил собрать 1000 человек и пообещал через своего друга заинтересовать принца Карла Брауншвейгского в выделении денег на их снаряжение (см.: Wasilewski L. Karl Marx und der polnische Aufstand von 1863 // Polen. XXVII. 1915).

9. MEW XXXI. P. 12 f. Это письмо, кстати, показывает, насколько Маркс был не в курсе британского профсоюзного движения: Оджер был секретарем, а не президентом Лондонского совета профсоюзов, а Кремер был плотником, а не каменщиком. Рассказ Фридриха Лесснера (Vor und nach 1848. Erinnerungen eines alten Kommunisten // Deutsche Worte. 1898) отличается от рассказа Маркса тем, что Лесснер утверждает, что именно он был уполномочен Немецкой рабочей образовательной ассоциацией пригласить Маркса. Но рассказ Лесснера был написан через 30 лет после событий.

10. The General Council of the First International, Minutes. Moscow, 1964. I. P. 37.

11. Ibid. P. 374.

12. Ibid. P. 376.

13. Marx to Engels // MEW XXXI. P. 14.

14. Ibid. XXI. P. 14.

15. Ibid.

16. Ibid. XXXI. P. 16.

17. MESW I. P. 377.

18. Ibid. P. 381.

19. Ibid.

20. Ibid.

21. Утверждение Маркса об относительной нищете здесь в значительной степени точно, хотя и не полностью: в течение 1850-х годов реальная заработная плата оставалась довольно стабильной, хотя незадолго до написания Обращения она быстро выросла и в целом сохранила этот рост впоследствии. Положение массы трудящихся в абсолютном смысле несколько улучшилось, хотя разрыв, отделявший их от трудовой аристократии, увеличился. Ссылки на источники этой статистики см.: Harrison R. Before the Socialists. London, 1965. P. 3 ff.; об «аристократии труда» см.: Hobsbawm E. Labouring Men. London, 1964. P. 272 ff.

22. MESW I. P. 383.

23. Ibid. P. 384.

24. Ibid.

25. Ibid. P. 386.

26. Цит. по: Rjazanov D. Zur Geschichte der Ersten Internationale // Marx-Engels Archiv. I. 1925. P. 192.

27. Marx to Engels // MEW XXXI. P. 110.

28. Ibid. P. 100.

29. Ibid. P. 162.

30. Marx to Liebknecht // MEW XXXI. P. 516.

31. Marx to Kugelmann // MEW XXXI. P. 534.

32. Marx to Engels // MEW XXXI. P. 195.

33. Marx to Bolte // MEW XXXI. P. 330. Один из поздних членов Генерального совета, Тауншенд, говорил, что Маркс всегда вел себя как «джентльмен», а Энгельс – как «властный немец». Ср.: Beer M. Fifty Years of International Socialism. London, 1937. P. 134.

34. The General Council of the First International, Minutes. I. P. 61.

35. Marx to Engels // MEW XXXI. P. 123.

36. MESW I. P. 447.

37. Лекция была найдена среди бумаг Маркса и опубликована его дочерью Элеонорой под названием «Заработная плата, цена и прибыль» (Lohn, Preis und Profit). Она занимает 50 страниц в MESW I.

38. Marx to Antoinette Philips // MEW XXXI. P. 504 f.

39. Стоит отметить слова Мадзини о Марксе, произнесенные незадолго до падения коммуны: он говорил о Марксе как о «немце, человеке острого, разрушительного ума, властном, ревнивом к чужому влиянию, без каких-либо сильных философских или религиозных убеждений и, боюсь, с сердцем более полным ненависти, хотя и оправданной, чем любви» (La Roma del Popolo. No. XX, 13 July 1871).

40. Marx to Kugelmann // MEW XXXI. P. 455.

41. Marx to Engels // MEW XXXI. P. 48.

42. Marx to Schweitzer // MEW XXXI. P. 446.

43. Engels to Marx // MEW XXXI. P. 138.

44. Marx to Engels // MEW XXXI. P. 136.

45. Marx to Klings // MEW XXXI. P. 417.

46. Marx to Siebel // MEW XXXI. P. 437.

47. MESW I. P. 397.

48. О том, насколько он был не в курсе событий, свидетельствует его уверенность в том, что Пруссия не сможет выиграть войну с Австрией в 1866 году. Однако он был доволен результатом, поскольку «хорошо все, что способствует централизации буржуазии» (Marx to Engels // MEW XXXI. P. 243).

49. Ср.: Morgan R. The German Social Democrats. P. 63 ff.

50. Report of Lessner in «Der Vorbote» // MEW XVI. P. 524.

51. MESW I. P. 386.

52. Marx to Engels // MEW XXXI. P. 85.

53. Ibid. P. 101.

54. Джордж Хауэлл утверждал в 1878 году, что Маркс сам виноват в том, что «посеял семя раздора», представив религиозную идею на этом собрании. Маркс столь же решительно отрицал свою причастность к этому. Хотя ответ Маркса Хауэллу в некоторых деталях не совсем точен, в протоколах нет ни одного упоминания о Марксе в связи с этим предложением: его поддержали исключительно французы. Ссылки на источники и рассмотрение этого вопроса см.: Abramsky C., Collins H. Karl Marx and the British Labour Movement. P. 110 ff.

55. Marx to Engels // MEW XXXI. P. 229.

56. Ibid.

57. Marx to Kugelmann // MEW XXXI. P. 529.

58. The General Council of the First International, Minutes. I. P. 349.

59. Ibid. P. 343 f.

60. Ibid. P. 351.

61. La Premiere Internationale / Ed. J. Freymond. Geneva, 1962. I. P. 107.

62. Ibid. P. 56.

63. Marx to Kugelmann // MEW. P. 529.

64. Marx to Engels // MEW XXXI. P. 342 f.

65. Ibid. XXXII. P. 414 f.

66. Ibid. P. 463.

67. Ср.: Morgan R. The German Social Democrats. P. 63 ff.

68. Marx to Engels // MEW XXXI. P. 342.

69. Marx to Eccarius and Lessner // MEW XXXII. P. 558.

70. Ср.: General Council of the First International, Minutes. II. P. 232 ff.

71. La Premiere Internationale / Ed. J. Freymond. I. P. 430.

72. Marx to Meyer // MEW XXXII. P. 560.

73. Marx to Engels // MEW XXXII. P. 169.

74. См., в частности: Marx to Kugelmann // MEW XXXII. P. 638. Also to Meyer and Vogt // MESC. P. 236 ff.

75. Marx to Bolte // MEW XXXIII. P. 328.

76. Marx to Engels // MEW XXXI. P. 16.

77. Ibid. XXXII. P. 234.

78. Engels to Marx // MEW XXXII. P. 235.

79. См. пометки Маркса на полях, воспроизведенные в: Documents of the First International. Moscow, 1964. II. P. 273 ff. Маркс в целом называл идеи Бакунина этого времени «гротеском <…> бездумным лепетом <…> бессодержательными импровизациями».

80. Bakunin M. Correspondance avec Herzen et Ogareff. Paris, 1896. P. 290 ff.

81. Цит. по: Mehring F. Karl Marx. P. 404.

82. О силе Интернационала см.: Braunthal J. History of the International. I. P. 106 ff.

83. Подробнее см.: Rougerie J. Sur l’Histoire de la 1ère Internationale // Le Mouvement Social. 1965. P. 30 ff.

84. Engels to Cuno // MEW XXXIII. P. 461 f.

85. См. примечания ниже.

86. Marx to Engels // MEW XXIII. P. 5.

87. First Address on the Franco-Prussian War // MESW I. P. 488. Порой своеобразный английский язык трех Обращений объясняется тем, что они были составлены Марксом непосредственно на этом языке, которым он не владел в совершенстве.

88. Ibid. P. 489.

89. Ibid. P. 450.

90. Engels to Marx // MEW XXXIII. P. 125 f.

91. Marx to Paul and Laura Lafargue // MEW XXXIII. P. 125 f.

92. MESW I. P. 495.

93. Marx to Sorge // MEW XXXIII. P. 140.

94. MESW I. P. 490.

95. Ibid. P. 492.

96. Marx to Meyer // Letters to Americans. New York, 1953. P. 81.

97. Marx to Engels // MEW XXXIII. P. 54.

98. Engels to Marx // MEW XXXIII. P. 61.

99. Marx to Kugelmann // MEW XXXIII. P. 209.

100. Ibid.

101. Engels to Sorge // MESC. P. 288.

102. MESW I. P. 485.

103. Вероятно, лучший общий исторический обзор: Edwards S. The Paris Commune. London, 1971. См. также: Engels F., Marx K. On the Paris Commune; и Engels F., Marx K. Writings on the Paris Commune / Еd. H. Draper. New York, 1971.

104. Энгельс разработал план обороны Парижа от пруссаков. Этот план был уничтожен его душеприказчиками, Бебелем и Бернштейном, чтобы убрать доказательства его «измены родине».

105. Oberwinder H. Sozialismus und Sozialpolitik. Berlin, 1887. P. 55.

106. Marx to Liebknecht // MEW XXXIII. P. 200.

107. Marx to Kugelmann // MEW XXXIII. P. 205.

108. Marx to Domela Nieuwenhuis // MESC. P. 226.

109. Marx to Frankel and Varlin // MEW XXXIII. P. 216.

110. The General Council of the First International, Minutes. IV. P. 169.

111. Marx to Frankel // MEW XXIII. P. 265.

112. Ibid. MESC. P. 265.

113. The Civil War in France // MESW I. P. 501.

114. Ibid. P. 506.

115. Ibid. P. 516.

116. Ibid. P. 518.

117. Ibid. P. 520 f.

118. Энгельс позже писал о том, что Маркс приписывал «бессознательные тенденции внутри Коммуны <…> ее более или менее сознательным планам». Engels to Bernstein // MESC. P. 366.

119. MESW I. P. 522.

120. Ibid. P. 523.

121. Ibid. P. 529.

122. Ibid. P. 530.

123. Ibid. P. 536.

124. Ibid. P. 541.

125. The Civil War in France // MESW I. P. 516.

126. По оценкам версальского правительства, во время Майской кровавой недели (Semaine sanglante) было убито 17 000 человек, а более поздние исследования называют еще более высокую цифру.

127. Marx to Domela Nieuwenhuis // MESW. P. 338.

128. The Civil War in France // MESW I. P. 541.

129. Marx to Kugelmann // MEW XXXIII. P. 238.

130. The World. New York, 18 July 1871. Текст есть в: An interview with Karl Marx // Labour Monthly. 1972.

131. Jenny Marx // Liebknechts Briefwechsel / Ed. G. Eckert. The Hague, 1963. P. 169.

132. Jenny Marx (daughter) to Andreas Kugelmann // Dokumente. P. 263.

133. Ibid.

134. Ср.: Eleanor Marx to Liebknecht // Leibknechts Briefwechsel. P. 413 ff.

135. Ср.: Speech on the Seventh Anniversary of the International // MEW XVII. P. 432.

136. Подробнее см.: Lehning A. From Buonarotti to Bakunin. Leiden, 1970. Ch. VII. О Бакунине см.: Carr E. H. Michael Bakunin. London; New York, 1937. Также: Ansart P. Marx et l’Anarchisme. Paris, 1969.

137. Подробнее см.: McClellan W. D. Marxist or Populist? The Russian section of the First International // Études de Marxologie. No. 8. Paris, 1964.

138. Marx to Engels // MEW XXXII. P. 466.

139. О Лондонской конференции есть множество подробностей в: Molnar M. Die Londoner Konferenz der Internationale in 1871 // Archiv für Sozialgeschichte. 1964.

140. Speech at London Conference // MEW XVII. P. 651. Маркс выразил очень похожие чувства в своей речи в Амстердаме после Гаагского конгресса в 1872 году, а также в интервью газете New York World в июле 1871 года.

141. MEW XVII. P. 652.

142. Ibid.

143. Marx to Jenny Marx // MEW XXXIII. P. 286.

144. Уже в марте 1872 года Маркс мог говорить о «превосходном прогрессе, достигнутом со времени Лондонской конференции» (Marx to Lafargue // MEW XXXIII. P. 436).

145. Marx to Kwasniewski // MEW XXXIII. P. 287.

146. The Alleged Splits in the International // Freymond J. (ed.). La Première Internationale. P. 284.

147. Marx to Bolte // MEW XXXIII. P. 328.

148. Marx to Eccarius // MEW XXXIII. P. 454.

149. The First International: Minutes of the Hague Congress with Related Documents / Ed. H. Gerth. Madison, 1958. P. 529.

150. Ibid. P. 260.

151. Ibid. P. 279 ff.

152. Ibid.

153. Marx to Kugelmann // MEW XXXIII. P. 565.

154. Ср.: Marx to de Paepe // MEW XXXIII. P. 338.

155. Marx to Sorge // MEW XXXIII. P. 635.

8. ПОСЛЕДНИЕ ДЕСЯТЬ ЛЕТ

1. Ср.: Verdes J. Marx vu par la police française (1871–1883) // Cahiers de l’ISEA. 1966. P. 110.

2. Marx to D. Nieuwenhuis // MEW XXXV. P. 160. Маркс не всегда придерживался такой точки зрения: когда лидер английских социалистов Гайндман заметил ему, что с возрастом он становится все более терпимым, Маркс удивленно ответил: «Неужели? Правда?»

3. Ср.: Kautsky K. Hours with Karl Marx // The Modern Thinker. 1933. P. 107.

4. Jenny Marx to Liebknecht // MEW XXXIII. P. 702.

5. Ср., к примеру: MEW XXXV. P. 11, 31, 81, 98.

6. Ср.: Engels-Lafargue Correspondence. I, где почти каждое письмо этого периода – просительное.

7. Harrison F. Autobiographic Memoirs. London, 1911. II. P. 33 f.

8. Jenny Marx to Liebknecht // MEW XXXIII. P. 703.

9. Jenny Marx to Kugelmann // Andreas. Briefe. P. 286, 291.

10. Ср.: Liebknecht W. // Reminiscences of Marx and Engels. P. 116.

11. Биографы хорошо отзываются об Элеоноре. См.: Tzuzuki C. The Life of Eleanor Marx. Oxford, 1967; Kapp Y. Eleanor Marx. I. Последняя работа полна хорошо изученной информации о семье Маркс в целом.

12. О нем см.: Preface // Histoire de la Commune de 1871. Paris, 1929.

13. Eleanor Marx to Jenny Marx // Bottigelli Collection // Tzuzuki. Op. cit. P. 32.

14. Marx to Engels // MEW XXXIII. P. 84.

15. Ibid. P. 75.

16. Ср.: Engels to Marx // MEW XXXIII. P. 78.

17. Элизабет Гаррет Андерсон, первая женщина в Англии, получившая медицинское образование.

18. Eleanor Marx to Marx // Bottigelli Collection // Tzuzuki. Op. cit. P. 35.

19. Ср.: Marx to Engels // MEW XXXIII. P. 110.

20. Ср.: F. Kugelmann // Remininscences. P. 285.

21. Eleanor Marx to Olive Schreiner // Ellis Havelock. Eleanor Marx // Adelphi. 1935. P. 348 ff.

22. Hyndman H. M. Further Reminiscences. London, 1912. P. 139.

23. Цит. по: Dornemann L. Jenny Marx. P. 300.

24. The Nineteenth Century and After. 1922 // Kapp Y. Eleanor Marx. P. 193.

25. Engels to Marx // MEW XXXV. P. 5.

26. Jenny Marx to Mrs Kugelmann // MEW XXXIII. P. 695.

27. Цит. по: Uroyeva A. For all Time and Men. Moscow, 1967. В этой книге подробно описана история издания «Капитала».

28. Marx to Danielson // MEW XXXIII. P. 311.

29. Marx to Lachâtre // MEW XXXIV. P. 434

30. Philips to Marx // Blumenberg W. Ein unbekanntes Kapitel aus Marx’ Leben // International Review of Social History. 1. 1956. P. 111.

31. Marx to Mathilda Betham-Edwards // MEW XXXIV. P. 146.

32. Rubel M. (ed.). Œuvres. I. P. 546.

33. Engels to Kugelmann // MEW XXXIV. P. 217.

34. Marx to Danielson // MEW XXXIV. P. 358.

35. Ibid. MESC. P. 315.

36. Ibid. P. 317.

37. Engels F. Preface to Capital. Chicago, 1909. II. P. 10.

38. Ibid. P. 11.

39. F. Engels to Bebel // MEW XXXVI. P. 56.

40. Об обстоятельствах, послуживших поводом для критики Марксом Дюринга, см.: с. 473 и далее.

41. Marx to Engels // MEW XXX. P. 131.

42. Marx to Lassalle // MEW XXX. P. 578.

43. Marx to Engels // MESC. P. 156 ff.

44. Ibid. MEW XXXI. P. 248.

45. Marx to Kugelmann // MEW XXXII. P. 685 f.

46. См.: Avineri S. From Hoax to Dogma: A footnote on Marx and Darwin // Encounter. 1967. См. также исчерпывающую статью: Lucas E. Marx’ and Engels’ Auseinandersetzung mit Darwin // International Review of Social History. 1964. Долгое время считалось, что Маркс попросил у Дарвина разрешения посвятить ему второй том «Капитала». На самом деле письмо, якобы свидетельствующее об этом, было письмом Эдварда Авелинга, в котором он просил разрешения посвятить Марксу свое краткое изложение идей Дарвина об эволюции. См. далее: Fay M. Marx and Darwin: A Literary Detective Story // Monthly Review. 1980. Vol. 21. No. 10. Также: Weikart R. Socialist Darwinism: Evolution in Socialist Thought from Marx to Darwin. San Francisco, 1999. Ch. I.

47. Ср.: Engels F. Speech at the Graveside of Karl Marx // MESW I. P. 153 ff.

48. Подробнее см.: Lucas E. Die Rezeption Lewis H. Morgans durch Marx und Engels // Saeculum. 1964; а также превосходное издание: Krader L. The Ethnological Notebooks of Karl Marx. Assen, 1972.

49. Ср.: Engels to Kugelmann // MEW XXXIII. P. 218 f.

50. Marx to Engels // MEW XXXIII. P. 96.

51. Marx to Sorge // MEW XXXIII. P. 634.

52. Marx to Engels // MEW XXXII. P. 355.

53. Ibid. XXXIII. P. 112.

54. Public Record Office // Payne R. Karl Marx. P. 460.

55. Kisch E. Karl Marx in Karlsbad. Berlin, 1953. P. 20.

56. F. Kugelmann // Reminiscences of Marx and Engels. P. 286.

57. Eleanor Marx // Reminiscences. P. 126.

58. Marx to Engels // MEW XXXIII. P. 113.

59. Ibid. P. 117.

60. Eleanor Marx to Jenny Longuet // Bottigelli Collection // Tzuzuki. Op. cit. P. 37.

61. F. Kugelmann // Reminiscences. P. 286.

62. Возможно, Карл Либкнехт, крестник Маркса, сыгравший ведущую роль в сорвавшейся немецкой революции 1919 года.

63. Blos W. Denkwürdigkeiten eines Sozial-demokraten. Munich, 1914. I. P. 163 f.

64. Engels to Bracke // MEW XXXIV. P. 157. Также см.: Harstick H.-P. Karl Marx über Formen der vorkapitalistischen Production. Frankfurt, 1977.

65. Marx to Sorge // MEW XXXIII. P. 635.

66. Ср.: Mehring F. Karl Marx. P. 507 ff.

67. Ср.: Engels to Bebel // MEW XXXIV. P. 125 ff.

68. Marx to Bracke // MEW XXXIV. P. 137.

69. Marx K. Critique of the Gotha Programme // MESW. II. P. 25.

70. Ibid. P. 19.

71. Ibid. P. 22 f.

72. Ibid. P. 23.

73. Ibid.

74. Ibid. P. 24.

75. Ibid. P. 25.

76. Ibid. P. 27.

77. Ibid. P. 30.

78. Bebel A. Aus Meinem Leben. Stuttgart, 1910. II. P. 138.

79. Marx to Engels // MEW XXXIV. P. 48.

80. Marx to Sorge // MESC. P. 309.

81. Marx to Bracke // MEW XXXIV. P. 305.

82. Marx to Sorge // MESC. P. 309 ff.

83. Цит. по: Adamiak R. Marx, Engels and Dühring // Journal of the History of Ideas. 1973. Прекрасная статья о подоплеке всего этого спора.

84. Ср.: M. Kovalevsky // Reminiscences of Marx and Engels. P. 299.

85. Marx to Sorge // MEW XXXIV. P. 413.

86. Marx and Engels to Bebel, etc. // MESC. P. 325.

87. Ibid. P. 327.

88. Marx to Sorge // MEW XXXIV. P. 422.

89. См.: Engels-Bebel. Briefwechsel / Еd. W. Blumenberg. P. xvii.

90. Marx to Engels // MEW XXV. P. 31.

91. Marx to Jenny Longuet // MEW XXXV. P. 178.

92. Marx to W. Freund // MEW XXXIV. P. 245.

93. Jenny Marx to Sorge // MEW XXXIV. P. 525.

94. Marx to Liebknecht // MEW XXIV. P. 317.

95. Marx to Engels // MEW XXXIV. P. 48.

96. Marx to Sorge // MEW XXXIV. P. 296.

97. Marx to Liebknecht // MEW XXXIV. P. 318.

98. О понятии «популизм» см.: Pipes R. Narodnichestvo: A Semantic Inquiry // Slavic Review. 1964. Фундаментальный труд о популизме в России: Venturi F. Roots of Revolution. London, 1960.

99. Marx K. Œuvres. II. Paris, 1968. P. 1554.

100. Marx K. Marginal Notes on Bakunin’s Statism and Anarchy // MEW XVIII. P. 633.

101. Marx to Jenny Longuet // MEW XXXV. P. 179

102. Marx to Sorge // MEW XXXIV. P. 477.

103. V. Sassoulitch to Marx // Marx K. Œuvres. II. P. 1556 f.

104. Ibid. P. 1558.

105. Ibid. P. 1573.

106. Marx K. MESW. I. P. 24.

107. См.: Walicki A. The Controversy over Capitalism. Oxford, 1969.

108. Marx to Sorge // MEW XXXIV. P. 476.

109. Ibid.

110. Перепечатано в: Marx K. Œuvres. I. P. 1527 ff. См. также: Weiss H. Die Enquête Ouvrière von Karl Marx // Zeitschrift für Sozialforschung. 1936; Marx K., Rubel M. Essai de biographie Intellectuelle. Paris, 1957. P. 416 ff.

111. Marx K. Œuvres. I. P. 1527.

112. См.: Lefranc G. Le Mouvement Socialiste sous la Troisième Republique. Paris, 1963. P. 33 ff.

113. Engels to Bernstein // MEW XXXV. P. 388. Ср. аналогичное замечание Либкнехта, цит. по: K. Marx: Dokumente seines Lebens. P. 363.

114. Marx to Engels // MEW XXXV. P. 110; см. также: Dommanget M. L’Introduction du Marxisme en France. Lausanne, 1969.

115. Marx to Engels // MEW XXXIV. P. 39.

116. Ibid.

117. Marx to Liebknecht // MEW XXXIV. P. 320.

118. Engels to Bernstein // MEW XXXIV. P. 378.

119. Marx to Hyndman // Hyndman H. Record of an Adventurous Life. P. 283. См. также: MEW XXXIV. P. 498.

120. Marx to Sorge // MEW XXXIV. P. 296.

121. A Meeting with Karl Marx // Times Literary Supplement. 15 July 1949. P. 464.

122. Ibid.

123. См.: Tzuzuki C. Hyndman and British Socialism. Oxford, 1962.

124. Hyndman H. M. Record of an Adventurous Life. P. 269 ff.

125. Ibid. P. 271.

126. Ibid. P. 285.

127. Ср.: Marx to Eleanor Marx // MEW XXXV. P. 422. Переписка перепечатана и подробно изложена в книге: Bottigelli E. La Rupture Marx-Hyndman // Annali. 1960. P. 636 ff. Маркс, похоже, по тем же причинам рассорился с Дж. С. Стюартом-Гленни, другим социалистом из «тори». См.: Tzuzuki C. The Life of Eleanor Marx. P. 53 ff.

128. Marx to Sorge // MEW XXXV. P. 248. Подробнее см.: Pierson S. Marxism and the origins of British Socialism. Ithaca; London, 1973. P. 59 ff.

129. Marx to Eleanor Marx // MEW XXXV. P. 422.

130. Marx to Danielson // MEW XXXV. P. 154.

131. Marx to Jenny Marx // MEW XXXV. P. 177.

132. Ibid. P. 186.

133. Eleanor Marx to Liebknecht // Reminiscences. P. 127.

134. Marx to Jenny Marx // MEW XXXV. P. 241.

135. Ibid. P. 240.

136. Ibid.

137. Marx to Sorge // MEW XXXV. P. 247.

138. Marx to Engels // MEW XXXV. P. 35.

139. Marx to Jenny Marx // MEW XXXV. P. 289.

140. Marx to Engels // MEW XXXV. P. 46.

141. Ibid. P. 105.

142. Marx to Jenny Marx // MEW XXXV. P. 330.

143. Ср.: Engels-Lafargue Correspondence. I. P. 142.

144. Marx to Laura Marx // MEW XXXV. P. 408.

145. Eleanor Marx to Liebknecht // Reminiscences. P. 128.

146. Ibid.

147. Engels to Sorge // MEW XXXV. P. 460.

10. НАСЛЕДИЕ МАРКСА

1. О современных реакциях см.: Foner P. When Karl Marx Died: Comments in 1883. New York, 1973. Подробнее: Willis K. The Introduction and Critical Reception of Marxist Thought in Britain, 1850–1900 // The Historical Journal. Vol. 20. No. 2. 1977.

2. Недавнее размышление о трудностях, связанных с предложениями Маркса упразднить рынок и политику, см.: Megill A. Karl Marx: The Burden of Reason. Lanham, 2002.

3. Cohen C. A. Karl Marx’s Theory of History: A Defence. Oxford, 1978.

4. Roemer J. A General Theory of Exploitation and Class. Cambridge, 1985.

5. Об этом процессе см.: Roberts M. Analytical Marxism: A Critique. London, 1996; а более поздние материалы можно найти в журнале Imprints, издающемся в Бристоле с 1996 года.

6. См., например: Roemer J. A Future for Capitalism. London, 1994; а также: Van Parijs P. Real Freedom for All: What (if anything) can Justify Capitalism? Oxford, 1995, особенно главы 2 и 6.

7. Miller D. State, Market and Community: Theoretical Foundations of Market Socialism. Oxford, 1989; Schweikart David. Against Capitalism. Cambridge, 1993.

8. Marx K. Selected Writing / Ed. D. McLellan. Oxford, 2001. P. 568. На этой «низшей стадии коммунистического общества» нет рынка, но присутствуют нравственные установки рыночного социализма.

9. Подробнее см.: Market Socialism: The Debate among Socialists / Ed. B. Ollman. New York, 1998.

10. Kamenka E. The Ethical Foundations of Marxism. London, 1962.

11. Lukes S. Marxism and Morality. Oxford, 1983.

12. Brenkert G. Marx’s Ethics of Freedom. Boston, 1979; Wood A. Karl Marx. London, 1984.

13. Meike S. Essentialism in the Thought of Karl Marx. London, 1985; Kain P. Marx and Ethics. Oxford, 1991. Последние комментарии по этому вопросу см.: Wilde L. Ethical Marxism and its Radical Critics. London, 1998.

14. Geras N. Literature of Revolution: Essays on Marxism. London, 1986. Взгляд из Северной Америки см.: Peffer R. Marxism, Morality and Social Justice. Princeton, 1990.

15. Исчерпывающая библиография: Geras N. Bringing Marx to justice: an addendum and rejoinder // New Left Review. 195. 1992.

16. Для развития этой точки зрения с пристальным вниманием к Марксу см.: Duan Z. Marx’s Theory of Social Formation. Aldershot, 1996.

17. См.: Callinicos A. The Revenge of History: Marxism and the East European Revolutions. Cambridge, 1991. Ch. 2.

18. См. следующую работу: After the Fall: The Failure of Communism and the Future of Socialism / Ed. R. Blackburn. London. 1991.

19. Engels F., Marx K. Werke. Berlin, 1975. Vol. 30. P. 343.

20. Silone I. The God That Failed. London, 1950. P. 119.

21. Engels F., Marx K. Collected Works. Vol. 46. London, 1992. P. 356.

Источники и библиография

Английский язык

Сочинения Карла Маркса

Caute D. (ed.). The Essential Writings of Karl Marx. London; New York, 1967.

Easton L., Guddat K. (eds.). Writings of the Young Marx on Philosophy and Society. New York, 1967.

Elster J. (ed.). Karl Marx: A Reader. Cambridge, 1986.

Engels F., Marx K. Basic Writings on Politics and Philosophy / Ed. L. Feuer. New York, 1959.

Engels F., Marx K. Selected Works. Moscow, 1935.

Freedman R. (ed.). Marxist Social Thought. New York, 1968.

Jordan Z. (ed.). Karl Marx on Economy, Class and Social Revolution. London, 1971.

Kamenka E. (ed.). The Portable Marx. New York, 1971.

Marx K. Capital, The Communist Manifesto and Other Writings / Ed. M. Eastman. New York, 1932.

Marx K. Early Writings / Ed. T. Bottomore. London, 1963.

Marx K. Ethnological Notebook. Studies of Morgan, Phear, Maine Lubbock / Ed. L. Krader. Assem, 1972.

Marx K. Later Political Writings / Ed. T. Carver. Cambridge, 1996.

Marx K. On Suicide / Ed. E. Plant, K. Anderson. Evanston, 1999.

Marx K. Selected Essays / Ed. H. Stenning. London; New York, 1926.

Marx K. Selected Writings / Ed. D. McLellan. Oxford, 1977.

Marx K. Selected Writings / Ed. L. Simon. Indianapolis, 1994.

Marx K. Selected Writings in Sociology and Social Philosophy / Ed. T. Bottomore, M. Rubel. London, 1956.

Marx K. Texts on Method / Ed. T. Carver. Oxford, 1974.

Marx K. The Early Texts / Ed. D. McLellan. Oxford, 1971.

Marx K. The Essential Writings / Ed. Bender R. New York, 1972.

O’Malley J. (ed.). Karl Marx: Early Political Writings. Cambridge, 1994.

Pierson C. (ed.). The Marx Reader. Cambridge, 1997.

Raines J. (ed.). Marx on Religion. Philadelphia, 2002.

Renton D. (ed.). Marx on Globalization. London, 2001.

Riazanov D. (ed.). Marx and the Anglo-Russian Relations and Other Writings / introduction by B. Pearce. London, 2003.

Sayer D. (ed.). Readings from Karl Marx. London, 1989.

Tucker R. (ed.). Marx – Engels Reader. New York, 1971.

Письма

Engels F., Marx K. Letters to Americans. New York, 1963.

Engels F., Marx K. Selected Correspondence. London, 1934.

Marx K. Letters on Capital. London, 1983.

Marx K. Letters to Kugelmann. London, 1934.

Marx K. On the Eastern Question. London, 1899.

Marx K. Selected Letters / Ed. F. Raddatz. Boston, 1981.

Meier O. (ed.). The Daughters of Karl Marx, Family Correspondence 1866–1898. London, 1982.

Padover S. (ed.). Letters of Karl Marx. Englewood Cliffs, 1979.

Литература

Acton H. B. The Illusion of the Epoch. London, 1955.

What Marx Really Said. London, 1967.

Adams H. P. Karl Marx in His Early Writings. 2nd ed. London, 1965.

Althusser L. For Marx. London, 1970.

Reading Capital. London, 1971.

Appelbaum R. Karl Marx. Beverly Hills, 1988.

Archibald P. Marx and the Missing Link: Human Nature. Atlantic Highlands, 1984.

Arthur C. The New Dialectic and Marx’s Capital. Leiden, 2002.

Ash W. Marxism and Moral Concepts. New York, 1964.

Avineri S. The Social and Political Thought of Karl Marx. Cambridge, 1968.

Ball T., Farr J. (eds.). After Marx. Cambridge, 1984.

Barzun J. Darwin, Marx and Wagner. Boston, 1946.

Beer M. The Life and Teaching of Karl Marx. London; Manchester, 1921.

Bensaid D. Marx for Our Times: Adventures and Misadventures of a Critique. New York, 2002.

Berki R. Insight and Vision. The Problem of Communism in Marx’s Thought. London, 1983.

Berlin I. Karl Marx. His Life and Environment. Oxford, 1939.

Blakeley G., Bryson V. (eds.). Marx and Other Four Letter Words. London, 2005.

Bloom S. F. The World of Nations. A Study of the National Implications in the Work of Marx. New York, 1941.

Blumenberg W. Karl Marx. London, 1971.

Karl Marx: An Illustrated History. London, 1998.

Bober M. M. Karl Marx’s Interpretation of History. 2nd ed. New York, 1965.

Böhm-Bawerk L. V. Karl Marx and the Close of his System. London, 1890.

Bottomore T. (ed.). Karl Marx. New York, 1971.

The Sociological Theory of Marxism. London, 1973.

Modern Interpretations of Marx. Oxford, 1981.

Boudin L. B. The Theoretical System of Karl Marx in the Light of Recent Criticism. Chicago, 1907.

Braybooke D. Meeting Needs. Princeton, 1987.

Breckman W. Marx, The Young Hegelians, and the Origins of Radical Social Theory: Dethroning the Self. Cambridge, 1999.

Brenkert G. Marx’s Ethics of Freedom. London, 1983.

Browder E. R. Marx and America. London, 1959.

Brudney D. Marx’s Attempt to Leave Philosophy. Cambridge. 1998.

Buchanan A. Marx and Justice: The Radical Critique of Liberalism. Totowa, 1982.

Callinicos A. The Revolutionary Ideas of Karl Marx. London, 1983.

Campbell D. The Failure of Marxism: The Concept of Inversion in Marx’s Critique of Capitalism. Aldershot, 1996.

Carew-Hunt R. N. The Theory and Practice of Communism. London, 1963.

Carlebach J. Karl Marx and the Radical Critique of Judaism. London, 1978.

Carmichael J. Karl Marx. The Passionate Logician. London, 1968.

Carr E. H. Karl Marx. A Study in Fanaticism. London, 1943.

Carter A. Marx: A Radical Critique. Brighton, 1988.

Carver T. Marx’s Social Theory. Oxford, 1982.

A Marx Dictionary. Totowa, 1987.

The Cambridge Companion to Marx. Cambridge, 1991.

The Postmodern Marx. London, 1998.

Chang S. The Marxian Theory of the State. Philadelphia, 1931.

Cohen G. History, Labour and Freedom. Oxford, 1988.

Karl Marx’s Theory of History: A Defence. Oxford, 2002.

Cole G. D. H. What Marx Really Meant. London, 1934.

History of Socialist Thought. London, 1953. Vols 1 and 2.

Collier A. Marx. Oxford, 2004.

Abramsky C., Collins H. Karl Marx and the British Labour Movement. Years of the First International. London, 1965.

Conway D. A Farewell to Marx: An Outline and Appraisal of his Theories. Harmondsworth, 1987.

Cooper R. The Logical Influence of Hegel on Marx. Seattle, 1925.

Cornu A. The Origins of Marxian Thought. Springfield, 1957.

Cowling M., Wilde L. Approaches to Marx. Milton Keynes, 1989.

Cowling M. (ed.). The Communist Manifesto: New Interpretations. Edinburgh, 1998.

Curtis M. (ed.). Marxism. New York, 1970.

Marxism: The Inner Dialogues. New Brunswick, 1997. 2nd ed.

Delfgaauw B. The Young Marx. London, 1967.

Demetz P. Marx, Engels and the Poets. Chicago, 1967.

Derrida J. Specters of Marx. New York, 1994.

Dobb M. Marx as an Economist. London, 1943.

Draper H. Karl Marx’s Theory of Revolution. New York, 1977ff. 5 Vols.

The Marx – Engels Cyclopedia. New York, 1985. 3 Vols.

Duan Z. Marx’s Theory of Social Formation. Avebury, 1995.

Dunayevskaya R. Marxism and Freedom. New York, 1958.

Dupré L. The Philosophical Foundations of Marxism. New York, 1966.

Elster J. Making Sense of Marx. Cambridge, 1985.

An Introduction to Marx. Cambridge, 1986.

Evans M. Karl Marx. London; New York, 1975.

Ferraro J. Freedom and Determination in History According to Marx and Engels. New York, 1992.

Fetscher I. Marx and Marxism. New York, 1971.

Fine B. Marx’s Capital. London, 1975.

Fischer E. Marx in His Own Words. London, 1970.

Forbes I. Marx and the New Individual. Boston, 1990.

Foster J. Marx’s Ecology: Materialism and Nature. New York, 2000.

Fromm E. Marx’s Concept of Man. New York, 1963.

Gamble A., Walton P. From Alienation to Surplus Value. London, 1972.

Garaudy R. Karl Marx: The Evolution of His Thought. London, 1967.

Gemkow H. and others. Karl Marx. A Biography. Berlin, 1970.

Geras N. Marx and Human Nature: Refutation of a Legend. London, 1983.

Gilbert A. Marx’s Politics. Communists and Citizens. London, 1981.

Gillman J. M. The Falling Rate of Profit. Marx’s Law and Its Significance to 20th Century Capitalism. London, 1958.

Girardi G. Marxism and Christianity. Dublin, 1968.

Godelier M. Rationality and Irrationality in Economics. London, 1972.

Gottlieb R. Marxism 1844–1900. Origins, Betrayal, Rebirth. New York, 1992.

Gould C. Marx’s Social Ontology: Individuality and Community in Marx’s Theory of Social Reality. Cambridge, Mass., 1978.

Graham K. Karl Marx, Our Contemporary. Hemel Hempstead, 1992.

Gregor A. J. A Survey of Marxism. New York, 1965.

Hamilton R. The Bourgeois Epoch: Marx and Engels on Britain, France and Germany. Chapel Hill, 1991.

Hampden Jackson J. Marx, Proudhon and European Socialism. New York, 1962.

Häninen S., Paldan L. Rethinking Marx. Berlin, 1984.

Hodges P. The Literate Communist: 150 Years of the Communist Manifesto. New York, 1999.

Hook S. From Hegel to Marx. Ann Arbor, 1962. 2nd ed.

Towards the Understanding of Karl Marx. Amherst, 2002.

Horowitz D. (ed.). Marx and Modern Economics. London, 1968.

Howard D. The Development of the Marxian Dialectic. Chicago, 1972.

Hunt R. The Political Ideas of Marx and Engels. 2 Vols. London, 1974; 1983.

Hyppolite J. Studies on Marx and Hegel. London, 1969.

Jessop B. (ed.). Karl Marx’s Social and Political Thought: Critical Assessments. 4 Vols. London, 1990.

Jordan Z. The Evolution of Dialectical Materialism. London, 1967.

Joseph H. W. B. The Labour Theory of Value in Karl Marx. London, 1923.

Kain P. Marx and Ethics. Oxford, 1988.

Marx and Modern Political Theory. Lanham, 1993.

Kamenka E. The Ethical Foundation of Marxism. 2nd ed. London, 1972.

Marxist Ethics. London, 1969.

Kandel E. P. Marx and Engels. The Organizers of the Communist League. Moscow, 1953.

Karatini K. Transcritique: On Kant and Marx. Cambridge, 2003.

Kenafick K. J. Michael Bakunin and Karl Marx. Melbourne, 1948.

Kettle A. C. Karl Marx, Founder of Modern Communism. London, 1963.

Kitching G. Karl Marx and the Philosophy of Praxis. London, 1988.

Kolakowski L. Marxism and Beyond. London, 1968.

Main Currents of Marxism. Vol. 1. Oxford, 1978.

Koren H. Marx and the Authentic Man. Duquesne, 1967.

Korsch K. Karl Marx. New York, 1936.

Marxism and Philosophy. London, 1971.

Kouvalakis S. Philosophy and Revolution: From Kant to Marx. London. 2003.

Lallier A. The Economics of Marx’s Grundrisse: An Annotated Summary. London, 1989.

Lefebvre H. The Sociology of Marx. London, 1968.

Leff G. The Tyranny of Concepts. London, 1961.

Lekas P. Marx on Classical Antiquity: Problems of Historical Methodology. Brighton, 1988.

Lewis J. The Life and Teaching of Karl Marx. London, 1965.

The Marxism of Marx. London, 1972.

Lichtheim G. Marxism, an Historical and Critical Study. London, 1961.

From Marx to Hegel. New York, 1971.

Little D. The Scientific Marx. Minneapolis, 1986.

Lobkowicz N. Theory and Practice, The History of a Marxist Concept. Notre Dame, 1967.

Marx and the Western World. Notre Dame, 1967.

Lovell D. Marx’s Proletariat: The Making of a Myth. New York, 1988.

Löwith K. From Hegel to Nietzsche. London, 1965.

Lowy M. The Theory of Revolution in the Young Marx. Leiden, 2003.

Lukacs G. History and Class Consciousness. London, 1970.

Maguire J. Marx’s Paris Writings. Dublin, 1972.

Marx’s Theory of Politics. Cambridge, 1978.

Mandel E. The Formation of Marx’s Economic Thought. London, 1971.

Manuel F. A Requiem for Karl Marx. Cambridge, 1995.

Marcuse H. Reason and Revolution. London, 1941.

Martin R. On Your Marx. Minneapolis, 2002.

Mazlish B. The Meaning of Karl Marx. New York, 1984.

McCarthy G. Marx and the Ancients: Classical Ethics, Social Justice, and Nineteenth-Century Political Economy. Lanham, 1990.

McCarthy T. Marx and the Proletariat: A Study in Social Theory. Westport, 1978.

McLellan D. The Young Hegelians and Karl Marx. London, 1969.

Marx Before Marxism. London; New York, 1970.

The Thought of Karl Marx. London; New York, 1971.

Karl Marx: Interviews and Recollections. London, 1981.

Meek R. L. Studies in the Labour Theory of Value. London, 1956.

Megill A. Karl Marx: The Burden of Reason. Why Marx Rejected Politics and the Market. Lanham, 2002.

Mehring F. Karl Marx. London, 1936.

Meikle S. (ed.). Marx – International Library of Critical Essay in the History of Philosophy. Dartmouth, 2002.

Meyer A. G. Marxism: The Unity of Theory and Practice. A Critical Essay. Cambridge, Mass., 1954.

Mitrany D. Marx against the Peasant. London, 1951.

MacIntyre A. C. Marxism: An Interpretation. London, 1953.

Browne P., Moggach D. The Social Question and the Democratic Revolution. Ottawa, 2000.

Moore S. From Marx to Markets. Philadelphia, 1993.

Morishima M. Marx’s Economics. Cambridge, 1973.

Murray P. Marx’s Theory of Scientific Knowledge. New Jersey, 1990.

Maenchen-Helfen O., Nicolaievski B. Karl Marx, Man and Fighter. London, 1933.

Oakley A. Marx’s Critique of Political Economy: Intellectual Sources and Evolution. 2 Vols. London, 1985.

Oishi T. The Unknown Marx: Reconstructing a Unified Perspective. London, 2001.

Oilman B. Alienation: Marx’s Critique of Man in Capitalist Society. Cambridge, 1971.

Dialectical Investigations. New York, 1993.

Dance of the Dialectic: Steps in Marx’s Method. Urbana; Chicago, 2003.

Padover S. Karl Marx, An Intimate Biography. New York, 1978.

Page L. Karl Marx and the Critical Examination of His Works. London, 1987.

Panichas G. Marx Analysed: Philosophical Essays on the Thought of Karl Marx. London, 1985.

Pappenheim F. The Alienation of Modern Man. New York, 1959.

van Parijs P. Marxism Recycled. Cambridge, 1993.

Paul E. (ed.). Marxism and Liberalism // Special issue of Social Philosophy and Policy. Vol. 3. Spring, 1986.

Payne R. Marx, A Biography. London, 1968.

Peffer R. Marxism, Morality and Social Justice. Princeton, 1990.

Perez-Diaz V. State, Bureaucracy, and Civil Society: A Critical Discussion of the Political Theory of Karl Marx. London, 1978.

Peters H. Red Jenny: A Life with Karl Marx. London, 1986.

Petrovic G. Marx in the Mid-Twentieth Century. Garden City, 1967.

Pike J. From Aristotle to Marx. Aldershot, 1998.

Pines C. Ideology and False Consciousness: Marx and His Historical Progenitors. Albany, 1993.

Plamenatz J. German Marxism and Russian Communism. London, 1954.

Man and Society. Vol. 2. London, 1963.

Karl Marx’s Philosophy of Man. Oxford, 1975.

Popper K. R. The Open Society and its Enemies. Vol. 2. London, 1952.

Postone M. Time, Labor, and Social Domination: A Reinterpretation of Marx’s Critical Theory. New York, 1993.

Prawer S. Karl Marx and World Literature. Oxford, 1978.

Raddatz E. Karl Marx. A Political Biography. London, 1978.

Rattansi A. Ideology, Method and Marx. London, 1989.

Reiss E. Marx: A Clear Guide. London, 1992.

Riemer N. Karl Marx and Prophetic Politics. New York, 1987.

Roberts M. Analytical Marxism. A Critique. London, 1996.

Robinson J. An Essay in Marxian Economics. London, 1942.

Rockmore T. Marx after Marxism: The Philosophy of Karl Marx. Oxford, 2002.

Rosdolsky R. The Making of Marx’s “Capital”. London, 1977.

Rossiter C. L. Marxism: The View from America. New York, 1960.

Rothenstreich N. Basic Problems of Marx’s Philosophy. New York, 1965.

Rubel M. Five Essays on Karl Marx / Ed. J. O’Malley, K. Algonzin. Cambridge, 1981.

Rubel M., Manale M. Marx without Myth. Oxford, 1975.

Ryazanov D. Karl Marx, Man, Thinker and Revolutionist. New York, 1927.

Sabine G. Marxism. New York, 1958.

Salter F. Karl Marx and Modern Socialism. London, 1921.

Sanderson J. An Interpretation of the Political Ideas of Marx and Engels. London, 1969.

Schlesinger R. Marx, His Time and Ours. London, 1950.

Schmidt A. The Concept of Nature in Marx. London, 1971.

Schmitt R. Introduction to Marx and Engels: A Critical Reconstruction. 2nd ed. Boulder, 1997.

Schwartzchild L. Karl Marx: The Red Prussian. New York, 1948.

Schweickart D. Against Capitalism. Cambridge, 1993.

Seigel J. Marx’s Fate: The Shape of a Life. Princeton, 1978.

Shanin T. (ed.). Late Marx and the Russian Road. New York, 1983.

Shortall F. The Incomplete Marx. Aldershot, 1994.

Sloan P. Marx and the Orthodox Economists. Oxford, 1973.

Smith C. Marx at the Millennium. London, 1996.

Karl Marx and the Future of the Human. Lanham, 2005.

Spargo J. Karl Marx, His Life and Works. New York, 1910.

Sprigge C. J. S. Karl Marx. London, 1938; New York, 1962.

Stepanova E. A. Karl Marx. Moscow, 1962.

Stanley J. Mainlining Marx. New Brunswick, 2002.

Steele D. From Marx to Mises: Post-Capitalist Society and the Challenge of Economic Calculation. La Salle, 1992.

Suchting W. Marx: An Introduction. London, 1983.

Sullivan S. Marx for a Post-Communist Era. New York, 2002.

Sweeney P. M. The Theory of Capitalist Development. New York, 1942.

Thomas P. Karl Marx and the Anarchists. London, 1980.

Tucker R. Philosophy and Myth in Karl Marx. Cambridge, 1961.

The Marxian Revolutionary Idea. London, 1970.

Turner D. On the Philosophy of Marx. Dublin, 1968.

Venables V. Human Nature, the Marxian View. New York, 1945.

Walker A. Marx: His Theory and Its Context. Rivers Oram, 1990.

Walton P., Hall S. (eds.). Situating Marx. London, 1972.

Wheen F. Karl Marx. London, 1999.

White J. Karl Marx and the Intellectual Origins of Dialectical Materialism. Basingstoke, 1996.

Wilson E. To the Finland Station. London, 1940.

Wolfe B. Marxism: 100 years in the Life of a Doctrine. London, 1967.

Wolff J. Why Read Marx Today? Oxford, 2002.

Wolfson M. Karl Marx. New York, 1971.

Wood A. Karl Marx. London, 1981.

Worsley P. Marx and Marxism, rev. ed. London, 2002.

Wright D. The Trouble with Marx. New Rochelle, 1967.

Wright Mills C. The Marxists. New York, 1962.

Zeitlin I. Marxism: A Re-examination. New York, 1967.

Zeleny J. The Logic of Marx. Oxford, 1980.

Немецкий язык

Сочинения Карла Маркса

Marx K., Engels F. Gesamtausgabe. = MEGA. Frankfurt, 1927 ff.

Aus dem Literarischen Nachlass von K. Marx, F. Engels, F. Lassalle / Ed. F. Mehring. Stuttgart, 1902.

Marx K., Engels F. Werke. = MEW. 39 vols. Berlin, 1956 ff.

Marx K. Werke – Schriften – Briefe / Ed. Lieber, Furth, Kautsky. 6 vols. Stuttgart, 1962 ff.

Marx K., Engels F. Ausgewählte Schriften in 2 Bänden. Berlin, 1952.

Marx K., Engels F. Studienausgabe in 4 Bänden / Ed. Fetscher. Frankfurt, 1966.

Marx K. Texte zu Methode und Praxis / Ed. G. Hillmann. Reinbek, 1966.

Marx K. Ausgewählte Schriften / Ed. B. Goldenburg. Munich, 1962.

Marx K. Auswahl / Ed. E. Borkenau. Frankfurt, 1956.

Marx K. Die Frühschriften / Ed. S. Landshut, J. Mayer. Stuttgart, 1932.

Marx K., Engels F. Gesamtausgabe. 72 vols. Berlin, 1972 ff.

Сочинения Карла Маркса на конкретные темы

Marx K. Bildung and Erziehung / Ed. H. Wittig. Paderborn, 1968.

Marx K., Engels F. Über Literatur und Kunst. Berlin, 1967.

Marx K. Dokumente seines Lebens. Berlin, 1970.

Письма

Freiligraths Briefwechsel mit Marx und Engels / Ed. Manfred Haeckel. 2 vols. Berlin, 1968.

Karl Marx Privat / Ed. Wolfgang Schwerbrock. Munich, 1962.

Familie Marx in Briefen / Ed. Manfred Müller. Berlin, 1966.

Briefe und Dokumente der Familie Marx aus den Jahren 1862–1873 / Ed. B. Andreas. Hanover, 1962.

Liebknechts Briefwechsel mit Marx und Engels / Ed. G. Eckert. The Hague, 1963.

Литература

Adamczyk K. Marx und Engels zur Koalitions und Streikfrage. Breslau, 1917.

Adler G. Die Grundlagen der Karl Marx’ schen Kritik der bestehenden Volkswirtschaft. Tübingen, 1887.

Adler M. Marx als Denker. Vienna, 1921.

Adoratski V. Karl Marx, Eine Sammlung von Erinnerungen und Aufsätzen. Moscow, 1934.

Alexander E. Europa und der russische Imperialisms. Karl Marx und das europäische Gewissen. Recklinghausen, 1957.

Bartel H. Marx und Engels in Kampf um ein revolutionäres deutsches Parteiorgan 1879–1890. Berlin, 1961.

Becker G. Karl Marx und Friedrich Engels in Köln 1848–1849. Berlin, 1963.

Becker W. Kritik der Marxschen Wertlehre. Hamburg, 1972.

Bekker K. Marx’s philosophische Entwicklung, sein Verhältnis zu Hegel. Zurich, 1940.

Berlin I. Karl Marx. Sein Leben und sein Werk. Munich, 1959.

Bernstein E. Karl Marx und Michael Bakunin. Tübingen, 1960.

Bloch E. Uber Karl Marx. Frankfurt, 1968.

Blumenberg W. Karl Marx in Selbstzeugnissen und Bilddokumenten. Hamburg, 1962.

Bobinska C. Marx und Engels über polnische Probleme. Berlin, 1958.

Bockelmann F. Uber Marx und Adorno. Freiburg, 1998.

Bockmühl K. Leiblichkeit und Gesellschaft, Studien zur Religionskritik und Anthropologie im Frühwerk von Ludwig Feuerbach und Karl Marx. Göttingen, 1961.

Borchardt J. Die volkswirtschaftlichen Grundbegriffe nach der Lehre von K. Marx. Berlin, 1920.

Bracht W. Trier und K. Marx. Trier, 1947.

Brupbacher F. Marx und Bakunin. Ein Beitrag zur Geschichte der Internationalen Arbeiterassoziation. Berlin, 1922.

Bruegel F., Kautsky B. Der deutsche Sozialismus von L. Gall bis K. Marx. Ein Lesebuch. Vienna; Liepzig, 1931.

von Buggenhagen E. A. Die Stellung zur Wirklichkeit bei Hegel und Marx. Radolfzell, 1933.

Busch E. Der Irrtum von K. Marx. Basel, 1894.

Calvez J. Y. Karl Marx. Darstellung und Kritik seines Denkens. Freiburg, 1964.

Cohnstaedt W. Die Agrarfrage in der deutschen Sozialdemokratie von Karl Marx bis zum Breslauer Parteitag. München, 1903.

Cornu A. Karl Marx und Friedrich Engels. Vols 1–3. Berlin, 1954–1968.

Cunow H. Die Marxsche Geschichts-, Gesellschafts– und Staatstheorie. Berlin, 1920.

Dahrendorf R. Marx in Perspektive. Die Idee des Gerechten im Denken von Karl Marx. Hanover, 1952.

Demetz P. Marx, Engels und die Dichter. Stuttgart, 1959.

Dicke G. Der Identitätsgedanke bei Feuerbach und Marx. Köln and Opladen, 1960.

Dornemann L. Jenny Marx. Der Lebensweg einer Sozialistin. Berlin, 1968.

Drahn E. Marx – Bibliographie. Charlottenburg, 1920.

Euchner W. Karl Marx. Munich, 1982.

Fetscher I. Karl Marx und der Marxismus. Munich, 1967.

Fischer E. Was Marx wirklich sagte. Vienna, 1968.

Fischer H. Karl Marx und sein Verhältnis zu Staat und Wirtschaft. Jena, 1932.

Flechtheim O. Marx heute: pro und contra. Hamburg, 1983.

Fleischer H. Marx und Engels. Munich, 1970.

Förder H. Marx und Engels am Vorabend der Revolution. Berlin, 1960.

Manfred F. Philosophie und Ökonomie beim jungen Marx. Berlin, 1960.

Fritsch B. Die Geld – und Kredittheorie von Karl Marx. Einsiedeln, 1954.

Fromm E. Das Menschenbild bei Marx. Frankfurt, 1963.

Marx – von rechts gelesen. Das conservative Marx-bild der achtziger Jahre. Berlin, 1989.

Gemkow H. Karl Marx. Eine Biographie. Berlin, 1968.

Gentsch L. Realsozialismus und Karl Marx. Frankfurt, 1992.

Gielkens J. Karl Marx und seine niederlandische Verwandten. Trier, 1999.

Goitein I. Probleme der Gesellschaft und des Staates bei Moses Hess. Ein Beitrag zu dem Thema Hess und Marx mit bisher unveröffentlichtem Quellen-Material. Leipzig, 1931.

Gollwitzer H. Die Marxistiche Religionskritik und der christliche Glaube. Hamburg, 1967.

Gross G. Karl Marx, Eine Studie. Leipzig; Berlin, 1885.

Hammacher E. Das philosophisch-ökonomische System des Marxismus. Leipzig, 1909.

Hartmann K. Die Marxsche Theorie. Berlin, 1970.

Havadtöy A. Arbeit und Eigentum in den Schriften des jungen Marx. Basel, 1951.

Iorio M. Karl Marx: Geshcichte, Gesellschaft, Politik. Gruyter, 2003.

Kägi P. Genesis des historischen Materialismus. Vienna, 1965.

Kaiser B. Ex libris Karl Marx und Engels: Schichsal und Verzeichnis. Berlin, 1967.

Kelsen H. Sozialismus und Staat. Eine Untersuchung der politischen Theorie des Marxismus. Leipzig, 1920.

Koppel A. Für und wider Karl Marx. Prolegomena zu einer Biographie. No place of publication, 1905.

Korsch K. Marxismus und Philosophie. Leipzig, 1930.

Karl Marx. Frankfurt, 1967.

Krause H. Marx und Engels und das zeitgenössische Russland. Giessen, 1958.

von Krosigk L. Jenny Marx: Liebe und Leid im Schatten von Karl Marx. Wuppertal, 1975.

Kuczynski J. Zurück zu Marx! Antikritische Studien zur Theorie des Marxismus. Leipzig, 1926.

Künzli A. Karl Marx, Eine Psychographie. Vienna, 1966.

Kux E. Karl Marx: Die revolutionäre Konfession. Stuttgart, 1967.

Low K. Der Mythos Marx und seine Macher. Munich, 1996.

Löwith K. Von Hegel zu Nietzsche. Stuttgart, 1941.

Lenz F. Staat und Marxismus: Grundlegung und Kritik der maxistischen Gesellschaftslehre. Stuttgart; Berlin, 1921.

Liebknecht W. Karl Marx zum Gedächtnis. Nuremburg, 1896.

Lifschitz M. Karl Marx und die Asthetik. Dresden, 1967.

Mandel E. Entstehung und Entwicklutig der ökonomischen Lehre von Karl Marx. Frankfurt, 1968.

Karl Marx 1818–1968. No editor. Mainz, 1968.

Karl Marx als Denker, Mensch und Revolutionär. Ein Sammelbuch. Vienna; Berlin, 1928.

Karl Marx Album. Berlin: Dietz Verlag, 1953.

Karl Marx. Chronik seines Lebens in Einzeldaten. Frankfurt, 1971.

Masaryk T. G. Die philosophischen und soziologischen Grundlagen des Marxismus. Vienna, 1899.

Massiczek A. Der menschliche Mensch. Karl Marx’ jüdischer Humanismus. Vienna, 1968.

Mehring F. Karl Marx. Geschichte seines Lebens. Stuttgart, 1918.

Mende G. Karl Marx’ Entwicklung vom revohitionären Demokraten zum Kommunisten. Berlin, 1955.

Miller S., Sawadzki B. Karl Marx in Berlin. Berlin, no date.

Monz H. Karl Marx und Trier, Verhältnisse-Beziehungen-Einflüsse. Trèves, 1964.

Gerechtigkeit bei Marx und in der Hebräischen Bibel. Übereinstimmung, Fortführung und zeitgenössische Identifikation. Baden-Baden, 1995.

Morf O. Das Verhältnis von Wirtschaftstheorie und Wirtschaftsgeschichte bei Karl Marx. Basel, 1951.

Morgenthaler W. Der Mensch Karl Marx. Berne, 1962.

Moskovskaya N. Das Marxsche System. Berlin, 1929.

Müller H.-P. Karl Marx über Maschinerie, Kapital and industrielle Revolution, Exzerpte und Manuskriptenwürfe 1857–1861. Opladen, 1992.

Mutis C. Anti-Marx. Betrachtungen über dem Inneren der Marxschen Ökonomik. Jena, 1927.

Oelssner F. Die ökonomische Theorie von Karl Marx als Anleitung fur die sozialistische Wirtschaftsführung. Berlin, 1959.

Oiserman T. Die Entstehung der Marxistischen Philosophie. Berlin, 1962.

Oppenheimer F. Das Grundgesetz der Marxschen Gesellschaftslehre. Berlin, 1903.

Die soziale Frage und der Sozialismus. Eine kritische Auseinandersetzung mit der marxistischen Theorie. Jena, 1913.

Oschilewski W. G. Grosse Sozialisten in Berlin. Berlin; Grünewald, 1956.

Pilgrim V. Adieu Marx: Gewalt und Ausbeutung im Hause des Wortführers. Reinhek bei Hamburg, 1990.

Popitz H. Der entfremdete Mensch, Zeitkritik und Geschichtsphilosophie des jungen Marx. Basel, 1953.

Popper K. Falsche Propheten. Hegel, Marx und die Folgen. Berne, 1958.

Post W. Kritik der Religion bei Karl Marx. Munich, 1969.

Röhr H. Pseudoreligiöse Motive in den Frühschriften von Karl Marx. Tübingen, 1962.

Rosdolsky R. Zur Entstehungsgeschichte des ‘Kapitals’. Frankfurt, 1968.

Rubel M. Marx-Chronik. Daten zu Leben und Werk. Munich, 1968.

Rubel M. (ed.). Marx und Engels über die Russische Kommune. Munich, 1972.

Ruehle O. Karl Marx, Leben und Werk. Helleran, 1928.

Sannwald R. F. Marx und die Antike. Einsiedeln, 1956.

Schuffenhauer W. Feuerbach und der junge Marx. Entstehungsgeschichte der marxistische Weltanschauung. Berlin, 1965.

Schieder W. Karl Marx als Politker. Munich. 1991.

Schiel H. Die Umwelt des jungen Marx. Die Triere Wohnungen der Familie Marx. Ein unbekanntes Auswanderungsgesuch von Karl Marx. Trèves, 1954.

Schmidt A. Der Begriff der Natur in der Lehre von Marx. Frankfurt, 1962.

Sens W. Karl Marx. Seine irreligiöse Entwicklung und antichristliche Einstellung. Halle, 1936.

Slonimsky L. Z. Versuch einer Kritik der Karl Marx’schen ökonomischen Theorien. Berlin, 1899.

Stadler P. Karl Marx. Basel, 1966.

Stammler R. Die materialistiscbe Geschichtsauffassung. Gütersloh, 1921.

Stenberg F. Marx und die Gegenwart. Köln, 1955.

Sultan H. Gesellschaft und Staat bei Karl Marx, Freidrich Engels. Jena, 1922.

Thier E. Das Menschenbild des jungen Marx. Göttingen, 1957.

Tucker R. Karl Marx. Die Entwicklung seines Denkens von der Philosophie zum Mythos. Munich, 1972.

Vorländer K. Kant und Marx. Tübingen, 1926.

Karl Marx: Sein Leben und Sein Werk. Leipzig, 1920.

Walcher J. Ford oder Marx. Die praktische Lösung der sozialen Frage. Berlin, 1925.

Walcker C. Karl Marx. Gemeinverständliche, kritische Darlegung seines Lebens und seiner Lehren. Leipzig, 1897.

Weisengrün P. Der Marxismus und das Wesen der sozialen Frage. Leipzig, 1900.

Weryha W. Marx als Philosoph. Berne; Leipzig, 1894.

Wildermuth A. Marx und die Verwirklichung der Philosophie. The Hague, 1970.

Woltmann L. Der historische Materialismus. Darstellung und Kritik der Marxistischen Weltanschauung. Düsseldorf, 1900.

Zeleny J. Die Wissenschaftslogik bei Marx und das ‘Kapital’. Berlin, 1968.

Zimmermann R. Jenny Marx und ihre Töchter. Frauen im Schatten des Revolutionärs. Munich, 1992.

Французский язык

Althusser L. et al. Lire le Capital. Paris, 1966.

Pour Marx. Paris, 1965.

Andler C. Le Manifeste Communiste de K. Marx et F. Engels. Paris, 1901.

Ansart P. Marx et l’anarchisme. Paris, 1969.

Aron R., Dandieu A., Holstein H. De Marx au marxisme. Paris, 1948.

Aron R. Le Marxisme de Marx. Paris. 2002.

Artous A. Marx, l’Etat et la politique. Paris, 1999.

Arvon H. Le Marxisme. Paris, 1955.

Attali J. Karl Marx on l’esprit du monde. Paris, 2005.

Axelos K. Marx, penseur de la technique. Paris, 1961.

Baas E. Introduction critique au marxisme. Colmar; Paris, 1960.

Baby J. Principes fondamentaux d’économie politique. Paris, 1949.

Balibar E. La Philosophie de Marx. Paris, 1993.

Barbier M. La Pensée politique de Karl Marx. Paris, 1992.

Barbu Z. Le développement de la pensée dialectique. Paris, 1947.

Bartoli H. La doctrine économique et sociale de Karl Marx. Paris, 1950.

Bayart P. Que Savez-vous du marxisme? Lille, 1948.

Benard J. Théorie marxiste du Capital. Paris, 1953.

Berdiaeff N. Problèmes du communisme. Paris, 1933.

Bigo P. Marxisme et humanisme, introduction à l’œuvre économique de Karl Marx. Paris, 1953.

Blumenberg W. Karl Marx. Paris, 1967.

Boissonnet J. La misère par la surabondance. Karl Marx, père de la crise mondiale. Paris, 1938.

Bruhat J. K. Marx et F. Engels. Essai biographique. Paris, 1971.

Calvez J. Y. La Pensée de Karl Marx. Paris, 1956.

Caire G. L’Aliénation dans les œuvres de jeunesse de Karl Marx. Aix-en-Provence, 1957.

Caillois R. Description du marxisme. Paris, 1950.

Cantin S. Le Philosophe et le deni du politique. Sainte-Foy, 1992.

Chambre H. De Karl Marx à Mao Tse Toung. Paris, 1954.

Cornu A. Karl Marx et la Révolution de 1848. Panz, 1948.

Karl Marx, L’homme et l’œuvre. De l’hégélianisme au matérialisme historique (1818–1845). Paris, 1934.

Karl Marx et Friedrich Engels. 3 vols. Paris, 1954 ff.

Gardaz M. Marx et l’argent. Paris, 1987.

Cottier G. M. M. L’Athéisme du jeune Marx et ses origines hégéliennes. Paris, 1959.

Du romantisme au marxisme. Paris, 1961.

Dave V. Michel Bakounine et Karl Marx. Paris, 1900.

Desroches H. Signification du marxisme. Paris, 1949.

Marxisme et religion. Paris, 1962.

Socialisme et sociologie religieuse. Paris, 1965.

Diner-Dénes J. Karl Marx. L’homme et son génie. Paris, 1933.

Ellenstein J. Marx. Paris, 1981.

Fougeyrollas P. Le marxisme en question. Paris, 1959.

Garaudy R. Karl Marx. Paris, 1964.

Gollwitzer H. Atheisme marxiste et foi chrétienne. Paris, 1965.

Graziadei A. La Théorie de la valeur. Critique aux doctrines de Marx. Paris; Turin, 1935.

Gregoire F. Aux sources de la pensée de Marx: Hegel, Feuerbach. Louvain, 1947.

Guérin D. Pour un marxisme libertaire. Paris, 1968.

Guiheneuf R. La théorie marxiste de la valeur. Paris, 1951.

Guillamme J. Karl Marx, pangermaniste, et l’Association Internationale des Travailleurs de 1864 à 1870. Paris, 1915.

Gutermaun N., Lefebvre H. La Conscience Mystifiée. Paris, 1936.

Haldane J. B. S. La Philosophie Marxiste et les sciences. Paris, 1936.

Haubtmann P. Marx et Proudhon, leurs rapports personnels 1844–1847. Paris, 1947.

Henry M. Marx: Une Philosophie de la réalité. Une philosophie de l’économie. 2 vols. Paris, 1976.

Hepner B. P. Karl Marx: La Russie et l’Europe. Paris, 1954.

Hyppolite J. Logique et existence. Paris, 1953.

Études sur Hegel et Marx. Paris, 1955.

Kaplan F. Marx antisémite? Paris, 1990.

Klugmann N., de Gramont M. D. Le Prophète rouge. Essai sur Marx et marxisme. Paris, 1938.

Labica G. (ed.). L’Œvre de Marx, un siècle après. Paris, 1985.

Labriola A. Karl Marx, l’économiste et le socialiste. Paris, 1910.

Lacroix J. Marxisme, existentialisme et personnalisme. Paris, 1950.

Lefebvre H. Karl Marx, sa vie, son œuvre, avec un exposé de sa philosophie. Paris, 1964

Le Marxisme. Paris.

Pour connaître la pensée de Karl Marx. Paris, 1947.

Sociologie de Marx. Paris, 1966.

Le matérialisme dialectique. Paris, 1961.

Lepp I. Le Marxisme. Philosophie ambigue et efficace. Paris, 1949.

Lukacs G. Historie et conscience de classe. Essai de dialectique marxiste. Paris, 1964.

de Man H. Au-delè du marxisme. Paris, 1929.

Mandel E. La formation de la pensée économique de Karl Marx, de 1843 jusqu’à la rédaction du Capital. Paris, 1967.

Traite d’économie marxiste. 2 vols. Paris, 1962.

Marc A. Marx et Hegel. Paris, 1939.

Marchal J. Deux essais sur le marxisme. Paris, 1954.

Mascolo D. Le communisme (dialectique de besoins et de valeurs). Paris, 1953.

Maublanc R. Le marxisme et la liberté. Paris, 1945.

Maulnier T. La pensée marxiste. Paris, 1948.

Merlean-Ponty M. Les aventures de la dialectique. Paris, 1955.

Molnar M. Le Déclin de la Première Internationale. Le Conférence de Londres de 1871. Geneva, 1963.

La Politique d’Alliances du Marxisme 1848–1889. Budapest, 1967.

Marx, Engels et la politique internationale. Paris, 1975.

Monnerot J. Sociologie du communisme. Paris, 1949.

Mosse E. Marx et le problème de la croissance dans une économie capitaliste. Paris, 1957.

Naville P. Psychologie, marxisme et matérialisme. Paris, 1946.

Le nouveau Leviathan, 1. De l’aliénation à la jouissance. La genèse de la sociologie du travail chez Marx et Engels. Paris, 1957.

van Overbergh C. Karl Marx, sa vie et son œuvre. Bilan du marxisme. 2nd ed. Bruxelles, 1948.

Karl Marx, critique de son économie politique. Bruxelles, 1949.

Karl Marx, critique de sa guerre des classes. 3rd ed. Bruxelles, 1950.

Le marxisme. Critique de ses huit caractères fondamentaux. 2nd ed. Bruxelles, 1950.

Perchik L. Karl Marx. Notice biographique. Paris, 1933.

Piettre A. Marx et le marxisme. Paris, 1957.

Raphael M. La théorie marxiste de la connaissance. Paris, 1934.

Raphael M. (ed.). Recherches internationales à la lumière du marxisme: le Jeune Marx. Paris, 1960.

Rennes J. Exposé du marxisme. Paris, 1934.

Rozenthal M. Les problèmes de la dialectique dans le Capital de Marx. Paris; Moscow, 1959.

Rubel M. Karl Marx. Essai de biographie intellectuelle. Paris, 1957.

Karl Marx devant le bonapartisme. Paris; The Hague, 1960.

Bibliographie des œuvres de Karl Marx. Paris, 1956.

Salvaggio S. Les Chantiers du sujet: Homme social et action chez le jeune Marx. Paris, 1994.

Schumpeter J. Capitalisme, socialisme et démocratie. Payot, 1950.

Sée H. Matérialisme historique et interprétation économique de l’histoire. Paris, 1947.

Ségal L. Principes d’économie politique. Paris, 1936.

Sève L. Marxisme et théorie de la personnalité. Paris, 1969.

Somerhausen L. L’Humanisme agissant de Karl Marx. Paris, 1946.

Thao T. D. Phénoménologie et matérialisme dialectique. Paris, 1952.

Trotsky L. Le Marxisme à notre époque. Paris, 1946.

Trumer M. Le Matérialisme historique chez Karl Marx et Friedrich Engels. Paris, 1933.

Vadée M. Marx: Penseur du possible. Paris, 1992.

Vancourt R. Marxisme et pensée chrétienne. Paris, 1948.

Vène A. Vie et doctrine de Karl Marx. Paris, 1946.

Wackenheim C. La faillite de la religion d’après Karl Marx. Paris, 1963.

Место рождения Карла Маркса в Трире, Brückergasse, 664 (сейчас – Brückenstraße, 10).

Семья жила здесь лишь полтора года и занимала две комнаты на первом этаже и три – на втором. В 1928 году дом был куплен Социал-демократической партией Германии, сейчас здесь находится Музей Карла Маркса.

© Wikimedia Commons / CC-BY-SA 3.0 / Berthold Werner

Молодой Карл Маркс.

© Wikimedia Commons

Женни фон Вестфален – супруга Маркса (ок. 1840).

© Wikimedia Commons

Лондон, Dean Street, 28. Здесь семья Маркса жила с 1850 по 1856 год (на третьем этаже видна памятная табличка).

© Wikimedia Commons / CC-BY-SA 3.0 / Spudgun67

Георг Вильгельм Фридрих Гегель – представитель философии немецкого идеализма, чьи труды оказали влияние на всю последующую западную философию. Художник Якоб Шлезингер (1831).

© Wikimedia Commons / Старая национальная галерея (Берлин)

Людвиг Фейербах – немецкий философ-материалист, оказавший значительное влияние на идеи Маркса. Фото из газеты Die Gartenlaube (1872).

© Wikimedia Commons

Карл Маркс в Лондоне. Фотограф Ричард Бир (1861).

© Wikimedia Commons

Карл Маркс, Фридрих Энгельс и дочери Маркса: Женни, Элеонора и Лаура (1864).

© Wikimedia Commons

Дочь Маркса Лаура (ок. 1880).

© Wikimedia Commons

Дочь Маркса Элеонора.

© Wikimedia Commons

Карл Маркс с дочерью Женни (1869).

© Wikimedia Commons

Вильгельм Либкнехт – один из создателей Социал-демократической рабочей партии Германии.

© Wikimedia Commons

Вильгельм Либкнехт, Элеонора Маркс и Эдуард Эвелинг (муж Элеоноры) в Нью-Йорке (1886).

© Wikimedia Commons

Михаил Бакунин – русский философ-анархист.

Фотограф Надар (1862).

© Wikimedia Commons

Баррикада. Парижская коммуна. Фотограф Бруно Браквейе (1871).

© Wikimedia Commons

Мозес Гесс – философ еврейского происхождения, один из первых немецких социалистов, основатель Rheinische Zeitung.

© Wikimedia Commons

Карл Маркс и Фридрих Энгельс в редакции Neue Rheinische Zeitung.

© Wikimedia Commons

Последнее фото Карла Маркса. Алжир (1882).

© Wikimedia Commons

Фридрих Энгельс в пожилом возрасте (1891) (вверху слева).

© Wikimedia Commons / CC-BY-SA 1.0 / Artistosteles

Елена «Ленхен» Демут, горничная в семье Маркс. Предположительно, мать внебрачного сына Маркса Фредерика (вверху справа).

© Wikimedia Commons

Фредерик Демут в пожилом возрасте – вероятно, внебрачный сын Маркса. Отцовство взял на себя Энгельс, мальчик рос в приемной семье (внизу).

© Wikimedia Commons

Могила Карла Маркса и его семьи на Хайгейтском кладбище, Лондон. Надпись на постаменте: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Скульптор Лоуренс Брэдшоу (1956).

© Wikimedia Commons / CC-BY-SA 4.0 / MrsEllacott

Владимир Ленин выступает на открытии памятника Карлу Марксу и Фридриху Энгельсу в Москве, 7 ноября 1918 года. Скульптор Сергей Мезенцев.

Среди москвичей памятник получил насмешливое название «двое в одной ванной» и вскоре был убран.

© Wikimedia Commons

Памятник Карлу Марксу в Хемнице (Германия). Скульптор Лев Кербель (1971).

© Wikimedia Commons / CC-BY-SA 4.0 / Velvet

«Форум Карла Маркса и Фридриха Энгельса» в Берлине (Германия). Автор скульптурного ансамбля – Людвиг Энгельгардт (1986).

© Wikimedia Commons / CC-BY-SA 4.0 / Dosseman

Памятник Карлу Марксу и Фридриху Энгельсу в Шанхае (КНР).

© Wikimedia Commons /

CC-BY-SA 3.0 / Georgio

Примечания

1

Без гнева и пристрастия (лат.). – Здесь и далее, если не указано иное, прим. науч. ред.

2

Агиография – богословская дисциплина, изучающая жития святых.

3

Здесь и далее все письма Карла Маркса и членов его семьи даны в переводах с английских переводов, приведенных в оригинале книги. Дело в том, что приводимые автором отрывки прочно вплетены в ткань текста, а в подобных случаях в большей степени важна контекстуально-семантическая точность. Любознательных читателей, желающих ознакомиться с обширным корпусом переписки Маркса и членов семьи Маркс, отсылаем к следующей работе: Переписка Карла Маркса, Фридриха Энгельса и членов семьи Маркса, 1835–1871 гг. // Ин-т марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. М.: Политиздат, 1983. – Прим. пер.

4

Трир находился под французским управлением с 1794 по 1814 г.

5

Анри Сен-Симон (1760–1825) и Шарль Фурье (1772–1837) – французские философы, создатели утопического социализма.

6

Название Братиславы до 1919 г. – Прим. пер.

7

Генрих Гейне (1797–1856) – немецкий поэт и писатель, представитель романтизма. Мозес Гесс (1812–1875) – немецкий философ-социалист еврейского происхождения.

8

Согласно Иоанну, Иисус во время Тайной вечери наставлял учеников любить друг друга и сравнивал себя с виноградной лозой: «Как ветвь не может приносить плода сама собою, если не будет на лозе, так и вы, если не будете во Мне».

9

Эпикурейцы – последователи древнегреческого философа Эпикура, которые считали, что счастье достигается через безмятежность жизни, отсутствие страхов, тревог (др. – греч. ἀταραξία) и физической боли (др. – греч. απονία), в отличие от гедонистов, считавших, что цель человеческой жизни – получение удовольствия.

10

Конфирмация (у протестантов) – обряд первого причастия, то есть посвящения в церковное совершеннолетие, когда подросток 14–16 лет сознательно принимает веру в Христа.

11

Жан-Батист Расин (1639–1699) – французский драматург.

12

Немецкий альманах Муз (нем.).

13

Новалис (настоящее имя – Фридрих фон Харденберг; 1772–1801) – немецкий философ, поэт и прозаик.

14

Эпиграмма приводится в переводе, данном в биографии, написанной коллективом авторов под руководством П. Н. Федосеева: Карл Маркс: биография // Ин-т марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. 3-е изд., доп. и испр. М.: Политиздат, 1989. С. 19. – Прим. пер.

15

Право женщин иметь свой голос в вопросах брака впервые появилось во Франции, когда светский брак был закреплен законодательно в 1791 году. На разделенных и неоднородных немецких территориях вплоть до объединения Германии брак находился, как правило, в ведении церкви. Даже после принятия единого Германского гражданского уложения (Bürgerliches Gesetzbuch) в 1896 году для девушек было обязательно согласие родителей на вступление в брак.

16

Главный спор в немецкой юридической науке в это время сводился к вопросу о том, нужен ли Пруссии единый для всех немецких земель гражданский кодекс. Фридрих Карл фон Савиньи и историческая школа права выступали против единого кодекса и защищали уникальные правовые традиции, характерные для каждой земли.

17

Aufhebung (нем. снятие) – понятие, которым Гегель описывал процесс отрицания и одновременно сохранения самости. В предисловии к «Феноменологии духа» Гегель говорит, что цветок замещает почку, то есть отрицает ее бытие, при этом его существование без почки невозможно, а значит, он несет в себе часть почки – таким образом происходит «снятие».

18

В русском языке наравне с термином «классическая немецкая философия» используется термин «философия немецкого идеализма» или просто «немецкий идеализм» (Deutscher Idealismus).

19

Согласно Гегелю, философия не только признает существование, но и осмысляет его. Более полная цитата: «Когда философия начинает рисовать своей серой краской по серому, это показывает, что некоторая форма жизни постарела, и своим серым по серому философия может не омолодить, а лишь понять ее».

20

Паремия – устойчивый фразеологизм, поговорка.

21

Сёрен Кьеркегор (1813–1855) – датский философ, первый экзистенциалист. В своих работах подвергал критике эссенциализм Гегеля. Создал идею «экзистенциального кризиса» (абсолютного парадокса) – перехода человеческого развития от одного этапа к другому, от эстетического к этическому, а затем к религиозному.

22

Немецкий ежегодник (нем.).

23

Ежегодник Галле (нем.).

24

После распада Священной Римской империи в 1806 году бывшие курфюршества и королевства стали независимыми государствами, в том числе и Саксония со столицей в Дрездене. Германский союз (1815), пришедший на смену империи, не умалял суверенитет независимых государств, хотя при нем и создавались некоторые единые федеральные институты.

25

Доведение до абсурда (лат.) – способ аргументации, при котором тезис оппонента в результате его упрощения или доведения до крайности противоречит сам себе.

26

Рейнская газета (нем.).

27

Кёльнская газета (нем.).

28

Рейнская общая газета (нем.).

29

Аугсбургская общая газета (нем.).

30

Умному достаточно (лат.).

31

Свободные (нем.).

32

Прусская государственная газета (нем.).

33

Лейпцигская общая газета (нем.).

34

Идейный вдохновитель (лат.).

35

Немецко-французский ежегодник (нем.).

36

Важно отметить, что Гегель в «Философии права» для анализа использует свой универсальный диалектический метод: правовые и социальные институты сменяют друг друга, совершенствуясь через собственное отрицание, сохраняя лучшее из старого в новом. Именно поэтому для Гегеля «государство есть действительность нравственной идеи», то есть воплощение на практике Абсолютного Духа.

37

Имеется в виду, что человек не обладает истинной свободой вне государства.

38

Преимущественно, главным образом (фр.).

39

Следует отметить, что это не универсальный принцип: государство еще было на стадии формирования и везде выглядело по-разному. Где-то и вовсе не было государств (если говорить не о Европе).

40

«Война всех против всех» – именно так Томас Гоббс, один из создателей теории общественного договора, описывал естественное состояние человека. По мнению Гоббса, именно «государство» должно было помочь людям выйти из естественного состояния.

41

«Отчуждение» по Марксу – это неспособность распоряжаться собственными действиями и мыслями, к которой приводит эксплуатация.

42

Актуальные исследования по истории политических учений перешли от языка оценок к языку эмических описаний, то есть к использованию понятийного аппарата живших в конкретное время людей. Например, мы не можем в полной мере говорить об исключительно прогрессивном и антисословном характере Французской революции, за которой последовал долгий период террора, коронация Наполеона, реставрация монархии, Июльская революция, а затем новая реставрация монархии во главе с Наполеоном III. Точно так же нельзя однозначно оценить политическое состояние германского мира. Таким образом, мы не можем говорить о превосходстве одной страны над другой – это были лишь разные политические явления.

43

Синкретизм – сочетание различных идей в одной философской концепции без адаптации и логического объединения (в отличие от эклектизма – объединения, логической связи различных философских учений в единое целое).

44

В XIX веке в Европе достаточно остро стоял вопрос о введении всеобщего избирательного права без имущественного, образовательного и полового цензов.

45

Согласно Марксу, «гражданское общество» – это автономный политический субъект, который самостоятельно управляет собой, а падение государства – логичный этап диалектического «снятия» по Гегелю.

46

Под «гражданами» подразумевались мужчины, обладающие собственностью.

47

Эта идея Маркса впоследствии ляжет в основу одного из тезисов о Фейербахе: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его».

48

Теодор Дезами (1808–1850) – французский философ, представитель утопического коммунизма.

49

Альфонс Ламартин (1790–1869) – поэт, публицист и политик. Пьер Леру (1797–1871) и Виктор Консидеран (1808–1893) – представители утопического социализма. Этьен Кабе (1788–1856) – представитель утопического коммунизма.

50

Вечерняя газета Мангейма (нем.).

51

В русскоязычной историографии есть распространенное заблуждение, связанное с переводом этой легендарной фразы. Обычно ее переводят как «религия – это опиум для народа». В немецком оригинале она выглядит так: «Sie [Religion] ist das Opium des Volks». Из контекста становится ясно, что Маркс имел в виду, что религия нужна народу и народ сам сделал ее своим опиумом. В результате множественных переводческих неточностей появился предлог «для», отсутствовавший в тексте Маркса. Это сильно влияет на смысл: будто кто-то насаждает религию народу, спускает ее сверху. Однако у Маркса народ – это угнетенные люди, которые из-за своего положения вынуждены обращаться к религии.

52

Август Цешковский (1814–1894) – польский философ, экономист и общественный деятель.

53

Аргумент к человеку (лат.) – нарушение в логической аргументации, когда предметом критики становится не аргумент, а личность оппонента.

54

Сотериология – религиозное учение о спасении.

55

Кеносис (Кенозис) – богословский термин, означающий добровольное принятие Христом страданий и смерти через распятие.

56

Вперед (нем.).

57

Альфред де Мюссе (1810–1857), Альфред де Виньи (1797–1863), Шарль Огюстен де Сент-Бёв (1804–1869) – французские писатели-романтики. Жан Огюст Доминик Энгр (1780–1867) – французский художник, представитель академизма.

58

Пауперизация – массовое обнищание, концепция постепенного обнищания пролетариата вследствие естественных законов капитализма.

59

Гракх Бабёф (1760–1797) – французский философ, коммунист-утопист.

60

Экстериоризация – философское понятие, означающее переход из внутреннего во внешнее по отношению к объекту. Трансценденция – философское понятие, означающее выход за пределы опытного (эмпирического) познания.

61

Некоторые исследователи сходятся во мнении, что Гегель говорил именно о себе. Его учение в каком-то смысле эсхатологично, конечно по отношению к философии. Ведь если Гегель развил абсолютный идеализм, то что остается будущей философии? В этом смысле в своих глазах он был «последним философом».

62

Новый нравственный мир (англ.).

63

Роберт Оуэн (1771–1858) – английский социалистический философ, проводил социальные эксперименты, стремясь доказать, что улучшение рабочих условий выгодно работодателям.

64

Общая литературная газета (нем.).

65

Монизм – философская концепция, согласно которой все объекты и явления сводятся к единому началу. У Баруха (Бенедикта) Спинозы этим началом был Бог.

66

Немецкий идеализм переживал подъем, и идеи Канта о познании, изложенные в «Критике чистого разума», были очень распространены. По мнению Канта, познание возможно только посредством опыта (с помощью органов чувств), поэтому познание, к примеру, Бога невозможно, поскольку Бог находится вне опыта, то есть он трансцендентен.

67

Фердинанд Фрейлиграт (1810–1876) – немецкий поэт.

68

Понятие «истины» претерпело множество изменений в философии XIX–XX веков, поскольку под вопрос ставилось само существование некой истины как конечного и достижимого абсолюта. Для Маркса концепт истины был ключевым, поскольку он во многом определял идеалистические идеи философа, которых придерживались те, на кого оказали влияние труды Гегеля.

69

Северная звезда (англ.).

70

Организация прекратила свое существование в 1853 году.

71

Важно отметить, что «Немецкая идеология» так и не была опубликована при жизни Маркса, поскольку Маркс и Энгельс не нашли издателя. Текст был впервые опубликован в 1932 году в СССР.

72

Имеются в виду «Тезисы о Фейербахе», написанные Марксом в 1845 году.

73

Цит. по: Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 3. 2-е изд. М.: Политиздат, 1955. С. 32. Это одна из самых важных цитат из «Немецкой идеологии». Для Маркса (далее он будет развивать эту мысль в «Капитале») большое значение имела творческая сторона личности человека, который свободен лишь тогда, когда способен творить по собственному желанию. При этом человек не определяется через свое творчество. «Специализация» людей на каком-то ремесле или занятии является, по Марксу, «объективацией», то есть редуцированием их сущности до продукта их деятельности.

74

Народная трибуна (нем.).

75

Разрушу и воздвигну (лат.). Марк. 14:58.

76

Может возникнуть вопрос: а как же «диктатура пролетариата» в переходный период? Дело в том, что Маркс мало писал про это и не концептуализировал переходный период, а лишь говорил о необходимости диктатуры. Тот концептуальный вид «диктатуры пролеториата», который получил наиболее широкое распространение, был сформулирован Владимиром Лениным в работе «Государство и революция».

77

«Борьба или смерть, кровавый бой или уничтожение – только так разрешалась задача» (фр.). Цит. по: Санд Ж. Ян Жижка / Пер. с фр. Н. Я. Рытова. СПб., 1902.

78

Луи Огюст Бланки (1805–1881) – французский революционер, утопист-коммунист, участник множества восстаний. Арман Барбес (1809–1870) – французский революционер, политический деятель.

79

Речь идет об организации Burschenschaft – одном из немецких студенческих союзов, выступавших за объединение Германии, члены которого принимали активное участие в Мартовской революции (1848–1849).

80

Здесь и далее слово «Ассоциация» с прописной буквы означает Немецкую рабочую образовательную ассоциацию.

81

Коммунистическая газета (нем.).

82

Немецкая Брюссельская газета (нем.).

83

Рейнский обозреватель (нем.).

84

Малый крепкий, но злонравный (лат.). На русский язык трактат Томаса Гоббса «О гражданине» переводили не с латыни, а с английского языка, поэтому расширенная цитата звучит иначе: «Так что дурной человек – это почти то же самое, что и великовозрастное дитя либо мужчина с умом ребенка». Цит. по: Гоббс Т. Сочинения в 2 т. Т.1. М. Мысль, 1989. С. 279.

85

Демократическая мастерская (фр.). – Прим. ред.

86

Следует отметить, что большинство историков критически оценивают концепцию «исторического материализма» и последовательной смены формаций, поскольку оптика экономического редукционизма, которую использует Маркс для логического обоснования своей теории, имеет мало общего с социальной реальностью прошлого. Особенно остро эта концепция критикуется в русскоязычной исторической науке, потому что в СССР все исторические исследования необходимо было привязывать к догматам «исторического материализма».

87

Подобный подход в современной исторической науке не используется, поскольку сводит социальную реальность прошлого к упрощенному и предсказуемому поведению людей. Такие исторические концепции называют «историцизмом» – представлением о том, что прошлое всегда логично и развивается по определенным законам, которые в конечном итоге приводят к состоянию современности. Подробнее см.: Поппер К. Открытое общество и его враги. В 2 т. М.: Феникс, 1992.

88

Братский привет (фр.). Такое приветстсвие появилось в эпоху Французской революции из лозунга «Свобода, Равенство и Братство» (Liberté, Égalité, Fraternité). – Прим. ред.

89

Реформа (фр.). – Прим. ред.

90

Имеется в виду Кёльнский процесс коммунистов 1852 года, на котором судили членов Кёльнской группы, которые якобы готовили убийство короля, где Петер Розер дал показания против участников группы. См. подробнее главу «Лондон» этой книги.

91

Нью-йоркская ежедневная трибуна (англ.). – Прим. ред.

92

Фердинанд Лассаль (1825–1864) – немецкий философ, юрист, один из родоначальников европейского социализма.

93

Новая Рейнская газета – Политико-экономическое обозрение (нем.).

94

Экономист (англ.). – Прим. ред.

95

Филиппика – гневная, обличающая речь.

96

Прозвище Елены Демут. – Прим. ред.

97

Времена (англ.). – Прим. ред.

98

Любовное письмо (фр.). – Прим. пер.

99

В стране неверных (лат.). Этим термином называли священников в епархиях нехристиан (в период распространения ислама в Европе), а также тех, кто получил епископский сан без соответствующего назначения, то есть был епископом лишь номинально. – Прим. ред.

100

Красный республиканец (англ.). – Прим. ред.

101

Друг народа (англ.). – Прим. ред.

102

Маленьких великих людей (фр.). – Прим. пер.

103

Заметки для народа (англ.). – Прим. ред.

104

Народная газета (англ). – Прим. ред.

105

Выдающейся (фр.). – Прим. пер.

106

Новая Одерская газета (нем.).

107

Во веки веков (лат.). – Прим. ред.

108

Ежедневные новости (англ.). – Прим. ред.

109

Ничто человеческое [мне не чуждо] (лат.). – Прим. ред.

110

Во многом эта ненависть обуславливалась ролью Российской империи в Европе XIX в. «Жандарм Европы», который подавлял революции, разделял страны, манипулировал союзами, для Маркса и Энгельса был главным врагом, куда более страшным, чем буржуазия.

111

Свободная пресса (англ.). – Прим. ред.

112

Безусловно, подобные представления о Российской империи в Европе были связаны с достаточно низкой осведомленностью о стране.

113

Здесь Маркс выступает как ортодоксальный колониалист. Подобный подход, типичный для сторонников «модернизации отсталых народов», связан с представлениями Маркса о необходимости пройти все этапы исторического развития и смен формаций, прежде чем осуществлять революцию.

114

Эта работа Маркса, включающая и «Очерки критики политической экономии», о которых речь пойдет ниже, есть в русском переводе: Маркс К. Экономические рукописи 1857–1861 гг. (Первоначальный вариант «Капитала»). В 2 ч. Ч. 1. М.: Политиздат, 1980. Поскольку автор приводит краткие цитаты (порой только отдельные слова и словосочетания) в собственном переводе с немецкого языка, мы оставляем их в переводе с английского. Пространные цитаты будут приводиться из указанного перевода. – Прим. пер.

115

Маркс К. Указ. соч. С. 446–447.

116

Маркс К. Указ. соч. С. 108.

117

Маркс К. Указ. соч. С. 391.

118

Маркс К. Указ. соч. С. 119.

119

Карл Фогт (1817–1895) – немецкий зоолог, естествоиспытатель, философ естественно-научного «вульгарного» материализма.

120

Ежедневный телеграф (англ.). – Прим. ред.

121

Национальная газета (нем.).

122

[Я человек], и ничто человеческое мне не чуждо (лат.). – Прим. пер.

123

Маркс К. Господин Фогт. М.: Политиздат, 1938. С. 273.

124

Достигнуть (фр.). – Прим. ред.

125

Страшно сказать (лат.). – Прим. пер.

126

Странствующая дама (ит.). – Прим. пер.

127

Маркс К. Капитал: Критика политической экономии. Т. 1. Кн. 1: Процесс производства капитала. М.: Политиздат, 1952. С. 19.

128

Маркс К. Капитал. Т. 1. Кн. 1. С. 79.

129

Маркс К. Капитал. Т. 1. Кн. 1. С. 223.

130

Magna Carta (Великая хартия вольностей) – требования английской знати к королю Иоанну Безземельному, выдвинутые в 1215 году и ставшие стержнем правовой системы Великобритании. Некоторые из положений Хартии действуют и сейчас.

131

Маркс К. Капитал. Т. 1. Кн. 1. С. 307.

132

Маркс К. Капитал. Т. 1. Кн. 1. С. 492–493.

133

Там же. С. 651.

134

Маркс К. Капитал. Т. 1. Кн. 1. С. 766.

135

Маркс К. Капитал. Т. 3. Процесс капиталистического производства, взятый в целом. М.: Политиздат, 1936. С. 192.

136

Маркс К. Капитал. Т. 3. С. 225.

137

Там же. С. 429.

138

Субботнее обозрение (англ.). – Прим. ред.

139

Речь идет о старшей дочери Маркса. – Прим. ред.

140

Мощно по содержанию, мягко по форме (лат.). – Прим. пер.

141

Улей (англ.). – Прим. ред.

142

Социал-демократ (нем.). – Прим. ред.

143

Содружество (англ.). – Прим. ред.

144

Фении – собирательное название ирландских революционных национально-освободительных антироялистских международных движений. Как правило, и в данном контексте имеется в виду Ирландское республиканское братство.

145

Равенство (фр.). – Прим. ред.

146

Луций Корнелий Сулла (138—78 до н. э.) – полководец времен поздней Римской республики, участник гражданской войны, первый бессрочный диктатор, создатель проскрипций – списков граждан, подлежавших уничтожению.

147

Маркс К. Гражданская война во Франции // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 17. М.: Государственное издательство политической литературы, 1960. С. 343–344.

148

По указу народа (фр.). – Прим. ред.

149

Маркс К. Гражданская война во Франции. С. 347.

150

Митральеза (картечница) – скорострельная залповая артиллерия со множеством стволов.

151

Маркс К. Гражданская война во Франции. С. 360.

152

Маркс К. Гражданская война во Франции. С. 364–367.

153

В эмиграции у Сергея Нечаева была очень плохая репутация: Маркс и Энгельс критически оценивали представления Нечаева о коммунизме, называя его «казарменным». Сам Нечаев, чтобы добыть деньги, часто сочинял небылицы про некие подпольные и подконтрольные ему революционные ячейки, которых в действительности никогда не существовало. Последним ударом для его окружения оказалась информация об убийстве студента Иванова, в котором принимал участие сам Нечаев.

154

Виктория Вудхалл (1838–1927) – американская суфражистка, первая женщина, объявившая о намерении участвовать в президентских выборах в США.

155

Моя женушка (фр.). – Прим. ред.

156

Франкфуртская газета (нем.). – Прим. ред.

157

Война всех против всех (лат.).

158

Обозреватель (нем.). – Прим. ред.

159

В этом городе в Британии находится одноименный источник минеральных вод. – Прим. ред.

160

Маркс К. Критика Готской программы // Сочинения К. Маркса и Ф. Энгельса. Т. 19. С. 9—32.

161

Маркс К. Критика Готской программы. С. 9—32.

162

Там же.

163

Будущее (нем.). – Прим. ред.

164

Свобода (нем.). – Прим. ред.

165

Фонарь (нем.). – Прим. ред.

166

Хождение в Каноссу (1077) – эпизод средневековой истории Европы, когда борьба за право назначения епископов (инвеститура) и влияние в Европе завершилась победой церкви в лице папы римского Григория VII и поражением светской власти в лице императора Священной Римской империи Генриха IV. Последний пришел на покаяние к папе римскому в Каносский замок, после чего был восстановлен в христианстве.

167

Не только отмена крепостного права, но и весь комплекс реформ Александра II повлиял на активизацию политической жизни; в особенности Цензурная реформа 1865 года и Судебная реформа 1866–1899 годов, создавшая институт присяжных.

168

Услуга за услугу (лат.). – Прим. ред.

169

Социалистическое обозрение (фр.). – Прим. ред.

170

Русский голос о Карле Марксе // Новое время. 1883. (Eine russische Stimme tiber Karl Marx // Die neue Zeit. 1883)

171

Воспоминания Карла Шурца. Лондон, 1909. С. 138. (The Reminiscences of Karl Schurz. London, 1909. P. 138f)

172

Фогт К. Мой процесс. Женева, 1859. С. 151. (K. Vogt. Mein Prozess. Geneva, 1859. P. 151ff)

173

Либкнехт В. Карл Маркс. Биографические мемуары. Чикаго, 1901. С. 93. (Liebknecht W. Karl Marx. Biographical Memoirs. Chicago, 1901. P. 93ff)

174

Неттлау М. М. Бакунин: Биографический очерк с выдержками из его произведений. Париж, 1901. С. 71. (Nettlau M. M. Bakounine: Esquisse biographique avec extraits de ses oeuvres. Paris, 1901. P. 71). Цит. по: Полонский В. П. Маркс и Бакунин (Из истории революционной борьбы) // M. A. Бакунин: Pro et Contra. Антология. СПб.: Издательство РХГА, 2015.

175

Воспоминания о К. Марксе и Ф. Энгельсе. М.: Политиздат, 1988. С. 107, 114–115.

176

Гайндман Г. М. Записки о полной приключений жизни. Лондон, 1911. С. 269. (Hyndman H. M. Record of an Adventurous Life. London, 1911. Р. 269ff)

177

Известный в Викторианскую эпоху писатель. – Прим. авт.

178

Ничто человеческое мне не чуждо (лат.).

179

Сомневайся во всем (лат.).

180

Имеется в виду Октябрьская революция, случившаяся 25 октября 1917 года по старому стилю (юлианскому календарю), то есть 7 ноября 1917 года по новому стилю (григорианскому календарю).

181

Советская версия марксизма нанесла непоправимый удар по авторитету марксистских идей во всем мире. Прикрываясь Марксом как брендом, советские вожди не освободили пролетариат от цепей, но, наоборот, еще сильнее сковали их на шее рабочих и в особенности крестьян. Раскулачивание, Большой террор, коллективизация, ГУЛАГ – все страшные преступления творились на фоне обязательной сдачи экзаменов по марксизму-ленинизму и «Краткой истории ВКП(б)».

182

Классовое дробление часто критикуется ортодоксальными и некоторыми неомарксистами. Какие бы «новые» классы ни появлялись, с точки зрения бинарной модели одни все равно будут угнетенными, а другие – угнетателями.

183

Дьёрдь Лукач (1885–1971) – философ-неомарксист, основатель будапештской школы марксизма.

184

Франкфуртская школа – условное объединение философов-неомарксистов XX века в интеллектуальную школу, получившую свое название по месту работы представителей первого поколения – Институту социальных исследований при Франкфуртском университете.

185

Право (нем.).

Content

Дэвид Маклеллан
Карл Маркс. Человек, изменивший мир. Жизнь. Идеалы. Утопия

Предисловие к четвертому изданию

Предисловие к третьему изданию

Предисловие к первому изданию

Хронологическая таблица

Генеалогическое древо

Схема «Экономики» Маркса

1. Трир, Бонн, Берлин

I. Детство

II. Пора  студенчества

III. Журналистика

2. Париж

I. Женитьба и Гегель

II. Deutsch-Französische Jahrbücher

III. Парижские «рукописи»

IV. Последние месяцы в Париже

3. Брюссель

I. Материалистическое понимание истории

II. Вейтлинг и Прудон

III. Создание Союза коммунистов

4. Кёльн

I. Из Брюсселя в Париж

II. Политика в Кёльне

III. Neue Rheinische Zeitung

IV. Водораздел

V. Конец Neue Rheinische Zeitung

VI. И вновь Париж

5. Лондон

I. Первый год в Лондоне

II. Политика беженцев

III. Жизнь на Дин-стрит

IV. Возобновление экономических штудий

V. Журналистика

6. «Экономика»

I. Критика политической экономии

II. «Господин Фогт»

III. Маркс и Лассаль

IV. Жизнь на Графтон-террас

V. «Капитал»

IV. Жизнь в Модена-виллас

7. Интернационал

I. Истоки

II. Интернационал разрастается

III. Интернационал в зените

IV. Франко-прусская война и закат Интернационала

8. Последние десять лет

I. Маркс дома

II. Работа

III. Здоровье

IV. События в Европе

V. Россия, Франция, Британия

VI. Последние годы

9. Эпилог

10. Наследие Маркса

Примечания

Источники и библиография

Английский язык

Немецкий язык

Примечания