Правда выше солнца

Часть первая

Правда выше солнца, выше неба, выше бога:

ибо если и бог начинался бы не с правды, он – не бог,

и небо – трясина, и солнце – медная посуда.

В. Розанов

☤ Глава 1. Дверь, за которой зло таится

Афины. Пятый день месяца таргелиона, три часа после заката. Время, когда всё возможно.

Трудные роли угодны богам.

Так говорил Акриону отец, а уж он-то знал толк в актёрском искусстве. Любой эллин мечтал поглядеть на игру знаменитого Киликия из Аргоса. Те же, кому это удавалось, приходили на его спектакли вновь и вновь. И так вышло, что сын Киликия тоже стал служить Мельпомене.

Сегодня роль попалась не из лёгких. В небе дремала весенняя ночь, луна пряталась за Акрополем, и зрителей театра скрывала темнота. Одетый в чёрное, держа наготове меч, Акрион крался сквозь безлунный плотный мрак. Маска мешала смотреть по сторонам. Но актёр и не должен вертеть головой, словно зевака в базарный день. Настоящий профессионал выходит на орхестру с достоинством, держится прямо, декламирует внятно, без ошибок, а, если случится петь, поёт чисто и с хором в лад. Крутиться и плясать не следует: того и гляди, слетишь с котурнов, опозоришься на все Афины. Трагедия – дело серьёзное.

Однако нынешнее представление не походило на обычную трагедию. Во-первых, близилась полночь; во-вторых, декорации вокруг в точности повторяли дворец Ликандра Пелонида на Царском холме; в-третьих, зрители не издавали ни звука. Мало того, что Акрион не видел публики – он её к тому же не слышал. Любой актёр мечтает о том, чтобы народ, собравшийся в театроне, вёл себя потише. Кому по нраву перекрикивать гул толпы много часов напролёт? Да только сейчас кругом стояла такая мёртвая тишина, что становилось не по себе.

В таких условиях выступать и впрямь трудно.

Но трудные роли угодны богам.

Акрион переложил меч из уставшей правой руки в левую и слегка отвёл его от бедра, чтобы лучше смотрелся. Подойдя к воротам в дворцовой ограде, толкнул створки. Те отворились – бесшумно и оттого как-то зловеще. Впереди меж терновых кустов лежала посыпанная речным песком дорожка. Справа и слева в землю были воткнуты факелы, и ещё два факела виднелись вдали, у высокой двери, что вела во дворец. Ленивый огонь лизал пропитанную маслом паклю, терновник бросал на землю угловатые пальчатые тени.

Публика по-прежнему безмолвствовала.

«Может, плохо играю? – подумал Акрион. – Хотя тогда бы они вопили и свистели. Как год назад, когда мы «Аспасию» ставили и маски перепутали. Хорошая тогда Аспасия вышла, с бородой... Нет, пожалуй, сейчас всё в порядке. Просто затаили дыхание, ждут, что дальше».

Он прошагал к дворцу, неторопливо и мерно ступая, как наставляли учителя-актёры. Взялся за ручку, поднял глаза: белый мрамор стен, глубокие резные узоры, еле видные в сумраке. Чёрные провалы окон.

И тишина кругом.

Вдруг закружилась голова, да так, что он едва не упал. Изо всех сил сжав скользкую от пота рукоять меча, Акрион зажмурился под маской и постоял немного, пока не пришёл в себя. Головокружение развеялось, уступив место страху: он сообразил, что не помнит роли. Мало того – не помнит сюжета трагедии!

И не помнит, как она началась.

Не помнит ничего.

Откуда он здесь? Отчего играет ночью? Где остальные двое актёров из троицы, которая полагается для постановки? Где хор, почему молчит хор? Им бы сейчас петь что-то вроде «О, вот идёт он, меч держа, без страха во дворец». Что это вообще за трагедия, зачем такие огромные декорации? И кого он играет?

Того, чья длань возмездие несёт!

Акрион вздрогнул. Слова раздались прямо в голове: уверенный голос, спокойный и величавый. Без сомнения, то был голос Аполлона. Сердце забилось живее, Акрион тихо вздохнул и не сдержал счастливой улыбки – всё одно не видно под маской. Покровитель муз не оставил его в беде! Подсказал роль, направил, выручил!

Конечно, он играет благородного мстителя. Того, чья длань возмездие несёт, того, кто проникнет во дворец и покарает недостойного тирана. Вперёд! Представление должно продолжаться!

Акрион отворил дверь и, держа перед собой меч, прокрался внутрь. Здесь было ещё темнее, чем снаружи, и не совсем ясным представлялось, как же зрители смогут что-то разглядеть. На стенах не горели факелы: только из масляной лампы, стоявшей чуть поодаль на треножнике, струился дрожащий язычок пламени, и зал, в котором очутился Акрион, казался в скудном жёлтом свете огромным, пустым, бесконечно высоким.

Что дальше?

Терракотовый шершавый пол холодил ноги. «Где же я котурны потерял?» – растерянно подумал Акрион, приближаясь к лампе. Рядом с треножником неторопливо колыхалась от сквозняка занавесь из тёмной ткани. Акрион откинул её взмахом меча, открыв тёмный проход. Повеяло благовониями – сладкой дымкой ладана, нежной пряностью стиракса, и ещё угадывался какой-то запах, незнакомый и почему-то вызывающий смутную тревогу, как проблеск молнии среди грозовых туч над морем.

Взяв лампу, Акрион пошёл по коридору. Выставленный вперёд меч рассекал темноту пополам. Сердце, успокоившееся было после слов Аполлона, снова принялось частить.

«Куда идти? – гудело в голове. – И, главное, зачем? Ничего не помню, всё вокруг словно ненастоящее. То есть, оно и есть ненастоящее. Это же представление, спектакль. Но...»

Но всё вокруг казалось ещё более ненастоящим, чем положено. Акрион словно бы спал и видел тягостный сон, от которого не мог проснуться. Хуже всего было то, что он постоянно ощущал присутствие безмолвных зрителей, и чувствовал, что как раз для них-то разворачивавшееся действие представлялось совершенно реальным. Мало того: неизвестно откуда Акрион знал, что оно было гораздо более реальным, чем, опять-таки, положено в театральном представлении.

И оба этих чувства – нереальности и реальности – усиливались с каждым вдохом.

Коридор свернул, в световом круге от лампы показались лестничные ступени. Акрион стал подниматься; лестница оказалась винтовой, закрученной, как высокая морская раковина. Взбираться пришлось долго. Когда лестница кончилась, Акрион, по ощущениям, очутился на высоте не менее сорока локтей.

Здесь, наверху тоже был коридор.

Вперёд? Ну, да, куда ещё-то.

«С чего же всё началось? – думал Акрион, до слёз вглядываясь в сумрак. – О чём трагедия? И кто автор? Эсхил? Еврипид? Или кто-то из новых, Гиппаред, может быть? Наверное, он: вечно придумает что-то несуразное. Что же я ничего не помню, напился, что ли, перед выступлением? Вздор, никогда такого не делал. Но как мне дальше играть? О Аполлон, помоги дураку! Не дай осрамиться перед публикой, вон они и так притихли. Не иначе, сейчас освистывать начнут...»

В этот самый момент свет лампы выхватил из мрака очертания двери. Медные петли в виде львиных лап, барельефные сценки сверху донизу: то ли охота, то ли война, в полутьме не разобрать. Акрион в очередной раз подивился тому, как неизвестный устроитель-хорег радел о декорациях к спектаклю, и хотел было идти дальше.

Вот цель твоя! Дверь, за которой зло таится!

Голос грянул в голове так, что Акрион едва не выронил и меч, и лампу. Снова закружило, повело в сторону, пол колыхнулся под ногами, как подъёмная площадка, на которой актёры выезжают из-под орхестры. Привалиться к стене. Дышать – глубоко, размеренно, как учил отец, чтобы унять волнение перед выходом к публике из скены. Спокойно, нет повода для тревоги. Аполлон снова помог советом, и теперь уже совершенно ясно, что делать. Сейчас... Сейчас.

Ударом ноги Акрион распахнул богато украшенную дверь. Успел мимолётно порадоваться, что оставил лампу в коридоре. Так ярче рисуется его силуэт, тёмный на фоне освещенного дверного проёма. Шагнул в покои, огляделся – порывисто и нетерпеливо, чтобы все видели: мститель готов к возмездию, он ищет жертву.

А вот и второй актер из трагической тройки!

Огромного роста человек поднялся навстречу Акриону с разобранной постели. Выставил руку, защищая спросонья от света глаза. Акрион на мгновение застыл, глядя через прорези маски. Смятые простыни, чаша с вином у изголовья кровати, квадрат темноты в оконце под потолком – будто бы не в театре, а в обычной опочивальне.

Произнести монолог? В таких сценах герой всегда говорит что-нибудь возвышенное. «Что ж, умри! Твою кончину с легким сердцем я приму». Нет, это другое...

Нет прощения тирану! Рази без жалости!

На сей раз божественный голос был полон гнева. Разить без жалости! Уязвить врага! По-настоящему, с выпадом, как на тренировках в эфебии. Всё должно быть естественно, иначе зрители не увидят гнев мстителя, не поверят в гибель злодея.

Акрион сорвался с места, прыгнул к человеку и пронзил его мечом.

По-настоящему, с выпадом.

Естественно.

Клинок вошёл в грудь слева, точно напротив сердца. Брызнуло на руки тёплым. Человек мотнул головой от удара, взмахнул руками. Зацепившись ногой, повалился на кровать. Стиснул пальцами простыни, согнул напряжённые до предела руки в локтях, будто изо всех сил боролся с кем-то незримым. Гортанный, клекочущий звук родился в горле и захлебнулся кровью. По простыням расплылась чернота.

Акрион попятился.

Случилось что-то страшное. Непоправимое.

Публика по-прежнему молчала, но это молчание было другим. Сытым, удовлетворённым. Преступным.

Меч глубоко засел в груди поверженного. В воздухе больше не пахло благовониями. Опочивальня наполнялась ржавым острым запахом крови.

Человек на кровати захрипел, приподнялся, но тут же, оседая, соскользнул с перепачканных простыней. Скорчившись, замер у изножья и больше не двигался.

– Аполлон милосердный, – прошептал Акрион и тут же повторил в голос: – Аполлон милосердный!..

Человек не шевелился. Меч косо торчал из раны. Кровь текла по терракотовым плиткам – чёрная, блестящая, словно живая. Но, конечно, никакой жизни в ней уже не было.

В коридоре послышались торопливые шаги. Акрион на подгибающихся, как из тростника сплетенных ногах повернулся ко входу. «Это не спектакль, – подумал он в ужасе. – Это не было спектаклем. С самого начала это не было и не могло быть спектаклем. Что я сделал? Что теперь будет? Как это случилось?!»

Звук шагов приблизился, заполнил коридор. По стене порхнула тень. Акрион огляделся, но, кроме маленького окна под потолком, куда не протиснулся бы и ребенок, выхода не нашёл. Похоже, он попался – попался на месте самого настоящего преступления. Убийца с окровавленными руками.

В дверях появилась коренастая фигура. Это был мужчина в диковинном платье: сперва, не разобрав, Акрион решил было, что он гол, но тут же разглядел, что всё тело незнакомца закутано в черную плотную ткань, прилегавшую к телу, словно вторая кожа. За спиной мужчины болтался странной формы шлем и висела ещё более странная сумка.

Незнакомец замер, осматривая комнату. Поднял с пола зачадившую лампу. Обойдя кровавую лужу, подобрался к кровати, нагнулся над мертвецом. Потрогал шею, выругался, вытер пальцы о простыню. Повернулся к Акриону.

– Ты что натворил? – спросил он неприязненно.

– Я... – начал Акрион.

Человек в диковинном платье шагнул к нему, сорвал театральную маску и поднёс к лицу лампу.

– Ну да, – произнёс он с горечью. – Кто же ещё. Мог бы догадаться. Вот стерва.

Акрион молчал. Лампа чадила, близкое пламя заставляло щуриться, выжимало слезу. Ноги обдувало сквозняком, и было невыносимо думать, что голых ступней вот-вот коснётся растекающаяся по полу кровь убитого.

– И что теперь с тобой делать? – спросил незнакомец. Спросил задумчиво, без зла.

Где-то далеко, в недрах дворца зародился шум. Хлопнула дверь, другая; кто-то крикнул, ему ответили на несколько голосов; ахнула женщина, залаял разбуженный пёс; и негромко, но явственней всех прочих звуков лязгнуло оружейное железо. «Наверх! Сюда!» – повелительный окрик. Топот нескольких пар ног, обутых в сандалии. Кто-то крепко ругается – близко, совсем близко...

Незнакомец проворно задул лампу. Темнота обрушилась, как удар. «Это конец спектакля, – с жалкой надеждой подумал Акрион. – Пришёл третий актёр, эписодий кончился, и сейчас хор запоёт последний стасим, а потом все пойдут по домам...»

– За мной! – прошипела темнота, хватая Акриона за плечо. Тот беспрекословно дал себя выволочь в коридор и дальше, куда-то в кромешное чёрное ничто. Звуки приближались, уже было слышно натруженное дыхание нескольких глоток, и звонко, хищно бряцало оружие.

Акриона крепко и настойчиво тянули вперёд, в черноту. Он послушно следовал за невидимым человеком в странном костюме, то и дело сбиваясь с шага и полностью уже потеряв чувство направления. Внезапно что-то скрежетнуло, с размаху хлопнуло. Впереди замаячил просвет, а в середине его – луна.

Незнакомец, бранясь под нос, чувствительно толкнул Акриона к просвету. Тот, повинуясь силе толчка, пробежал несколько шагов по зелёному от лунного сияния полу и очутился на узком, огороженном мраморными столбиками балконе. Удерживая равновесие, схватился за перила. Глянул вниз.

Он ошибался, думая, что лестница привела его на высоту сорока локтей. До земли было локтей шестьдесят. Внизу одинокий факел освещал утоптанную, твёрдую, как могильная плита, землю. Прыгать – верная смерть.

Акрионов спаситель, однако, смерти не боялся вовсе – или так, по крайней мере, казалось. Выбежав следом на балкон, он проворно вскочил на перила. Балансируя на узкой полоске мрамора, протянул руку. Прошипел:

– Хватайся!

Акрион потянулся было, но опомнился.

– З-зачем?.. – тупо спросил он.

– Жить хочешь? – незнакомец сунул Акриону под нос согнутый локоть. – Хватайся, говорю! Да как следует, обеими руками. И держись!

Сзади послышались голоса. «Здесь?» «Вроде, здесь». «А может, вниз побежали?» «На балконе они, точно говорю!» «Гляди, гляди, дверь открыта!» И – командный, каменной твердости голос: «Трое вниз, остальные за мной! Сейчас возьмем гадов!»

Акрион, теряя последние крохи здравого разума, вцепился незнакомцу в руку. Над самым ухом раздался явственный щелчок. В тот же миг под ложечкой возникло щекочущее чувство, пол балкона поехал вниз, а столбик перил пребольно стукнул по коленной чашечке. Ветер принялся лохматить волосы, шум и крики внезапно и быстро отдалились.

«Мы что, летим? – подумал в ужасе Акрион. – Аполлон лучезарный, летим! Никак, колдовство!»

Он изо всех сил стиснул локоть своего спасителя и попытался поджать ноги. Очевидно, это было зря, потому что незнакомец охнул и неуклюже взмахнул свободной рукой. Над ухом снова защёлкало, луна канула вниз, небо и земля завертелись в тошнотворной пляске. Затем тело утратило вес, а спустя несколько мгновений по пяткам безжалостно ударила земля. Акрион невольно разжал руки и грохнулся на спину.

Он лежал с зажмуренными глазами. Было тихо, ветерок нёс сладковатый и терпкий запах оливковых листьев. Рядом кто-то бранился вполголоса. Время от времени раздавался знакомый звонкий щелчок: словно монеткой стучали о камень.

Немного погодя Акриона пнули в бок – не сильно, но с явным нетерпением. Он открыл глаза и увидел над собой тёмный силуэт незнакомца.

– Вставай, чего разлёгся, – ворчливо сказал тот. – Сам знаешь: Гипнос – брат Танатоса. Заснёшь – не заметишь, как помрёшь.

Акрион, пошатываясь и взмахивая руками в поисках равновесия, кое-как поднялся с земли. Накатила тошнота, макушку распёрло болью. «Неужто головой приложился? – подумал он. – Не помню... Ничего не помню. И ничего не понимаю». По небу плыла луна, вокруг шелестели маслины. Видимо, колдовской полёт окончился в одной из многочисленных оливковых рощ, окружавших стены Афин.

– Кто ты? – спросил Акрион своего спасителя. В скудном лунном свете было видно гладко выбритое лицо и волнистые короткие волосы. Ещё Акрион заметил, что затянутый в странную одежду человек был ростом существенно ниже его самого. – Ты... Ты третий актёр? И где зрители? И почему такой странный спектакль? Или это не спектакль?..

Незнакомец вздохнул.

– Это не спектакль, – сказал он. – Давай-ка для начала скажи, кто ты сам такой. Если помнишь.

–Я? – Акрион задумался. Почему-то вопрос оказался неожиданно сложным, будто его задали про кого-то другого.

– Ты. Вспоминай.

Акрион поморгал, размышляя. «Как это я не могу сказать, кто я такой? – напряжённо подумал он. – Очень даже могу! Хотя... А, собственно, кто же?»

Незнакомец хмыкнул. В тот же миг пришло спасительное озарение.

– Я – Акрион, сын актёра Киликия из Аргоса! – ликуя, произнёс Акрион. Поразмыслив, с неуверенностью прибавил: – И сам актёр...

Ветер улёгся, маслины устало затихли. Больше ничего вспомнить не удавалось.

– Ясно всё с тобой, – удручённо сказал незнакомец. – Знаешь, Акрион, сын Киликия, ступай-ка ты к дому. Я тебя провожу, чтоб не потерялся. Или чтобы ещё дел не наделал. Хотя, казалось бы, куда уж больше.

– А в чём вообще... – начал Акрион и вдруг почувствовал, как слабеют ноги. Луна покатилась по небу. Земля оказалась твёрдой, но по-матерински ласковой. «Ничем не хуже кровати», – сладко подумал Акрион и уютно свернулся калачиком, подложив под голову странно пахнувшую, липкую ладонь.

Кто-то сказал сердито: «Ну вот, теперь его тащи».

Акрион хотел возразить, что никого никуда тащить не надо, спать можно прямо здесь, здесь удобно, ветерок, маслины шелестят... Но тут всё пропало.

Какое-то время он пребывал в блаженном ничто, в блаженном нигде; в том краю, куда каждую ночь уводит смертных милостивый Гипнос, брат неумолимого Танатоса. Проще говоря, он спал.

А потом захлопали крылья.

Акрион услышал их не во сне, но из сна; поначалу не хотелось открывать глаза, однако звук не давал вернуться в дрёму, будил, тревожил. Акрион разлепил веки и тут же вскочил, пораженный, тем, что увидел. Он был совершенно уверен, что не спит, но то, что открылось взору, походило на самый настоящий кошмар.

Не было больше рощи и луны. Вокруг струилась мутная туманная хмарь, какая бывает в горах на рассвете осенней порой. Сизая пелена колыхалась перед глазами, застила взгляд, проникала в лёгкие, не давала вздохнуть. И в этом мертвящем тумане, не смолкая, слышались частые хлопки. Акрион сам не знал, почему был так уверен в природе этого звука, мерного, назойливого, тревожного. Но сомнений не оставалось: такой шум могли издавать только огромные крылья. Не птичьи, лёгкие, покрытые упругим оперением, а кожаные – мерзкие, лоснящиеся, как у летучей мыши, с ядовитыми когтями по краям.

Шум раздавался со всех сторон. Акрион озирался, не в силах сойти с места, переступая с ноги на ногу. Под ступнями хрустели чахлые растения с бледными, точно веки утопленника, цветами. Туман пах гарью и тленом, и делалось жутко оттого, что совсем рядом в этой белёсой пелене могло находиться что-то опасное, смертельное, с кожаными крыльями...

Они появились одновременно.

Три твари, три костистых оборванных силуэта. Прорвались сквозь туман, прыгнули, разрывая воздух скрюченными лапами. Акрион отпрянул, едва не упав. Ближайшая тварь ощерила собачью пасть, раскатисто рыкнула сквозь кривые зелёные клыки. Вздыбила дырявые крылья, махнула, хлопнула: раздался тот самый звук, оглушительный, сводящий с ума, и накатила тошнотворная вонь.

Акрион повернулся, готовый бежать. Но сзади поджидала вторая гадина, скалилась, поднявшись на задние лапы, бесстыже вывалив раздвоенный язык. Акрион поскользнулся на цветочном крошеве, бросился вбок. На его пути возникло третье чудище. Безволосое, с телом, усыпанным гроздьями чёрных наростов, оно завизжало, брызжа тухлой слюной, и Акрион зажал уши, чтобы не лопнул от этого визга череп, не вытекли глаза, не расплавился мозг...

Дёрнувшись всем телом, открыл глаза.

Над ним была крыша. Закопчённые стропила, на которых он знал каждый сучок и каждое пятно. Солома с выбившимися кое-где колосками. Балка, прогнувшаяся от времени и для надёжности подпёртая посередине столбом. Знакомая, родная крыша.

Он был дома. В своём маленьком андроне – мужской столовой, или гостиной, или зале собраний, в зависимости от того, сколько человек пришло сюда есть, пить, спорить и обсуждать новости. Привычно пахло дымом: должно быть, старый Такис уже разжёг очаг и пёк лепёшки для хозяина. «Знает, добряк, как я с утра лепёшки люблю, – подумал Акрион. – Ох, как есть-то хочется».

Акрион провёл руками по шерстяному тонкому матрасу, постеленному на ложе, и с невыразимым облегчением вздохнул. Всё, что произошло, было, разумеется, сном. Страшным, загадочным, требующим вдумчивого толкования – но сном. «Сегодня же расскажу отцу, – подумал он. – И надо будет в храм сходить, принести жертву Аполлону, чтобы вразумил на толкование. А то, может, до Дельф прокачусь, оракула спрошу. Сон-то явно важный, такое не каждый день приснится...»

Конечно же, это был сон. Разве бывают наяву такие представления? Уже пять лет Акрион выступает в Дионисовом театре, и на его игру приходят смотреть тысячи людей – как до этого приходили на спектакли его отца, знаменитого Киликия. Никто не играет трагедий ночью, в царском дворце, да ещё без зрителей. И никому, конечно, в голову не придет бить другого актера мечом. Так и поранить недолго коллегу. Даже если меч, как положено, деревянный, а не железный.

Акриону вспомнились черные от крови терракотовые плитки пола и мертвец, лежащий подле кровати. «Жуть какая, – подумал он. – Всё в крови было...» Заранее усмехаясь от того, что сам себе не верит, он поднял руки к свету, лившемуся из окошка под крышей.

Ладони и предплечья до локтей покрывала красно-бурая корка.

Акрион вскочил с кровати, скинув матрас. Подбежал к окну, встал в пятно света, поднёс руки к яркому, весёлому лучу Аполлонова светила. Только сейчас он ощутил, как стягивает кожу засохшая кровь, почуял острый, смертельный запах.

– Боги, – сказал он. Голос был слабым, как у больного. – Боги...

Пальцы дрожали, в ушах стоял звон. Снаружи, со двора доносились звуки обычного, мирного утра: бренчала глиняная посуда, кашлял Такис, кудахтали куры.

– Что же это? – пробормотал Акрион, не отводя взгляд от перепачканных ладоней. – Как это?

– Не успел я, – раздался голос за его спиной.

Вскрикнув, Акрион обернулся. В тёмном углу, куда не падал свет из окошка, под нишей со статуэткой Мельпомены, сидел на гостевом ложе незнакомец, спасший Акриона из дворца во сне – если пережитый кошмар всё ещё мог считаться сном.

– Не успел, – повторил незнакомец. – Опоздал. Кто же знал, что так обернётся?

Он по-прежнему был закутан в странное одеяние: чёрные штаны и куртка вроде тех, что носят в горах на севере Тиррении, но не кожаные, а из какой-то плотной ткани, облегавшей тело, словно приклеенная. За плечами покоился круглый шлем без гребня и украшений.

– Кто ты? – спросил Акрион всё ещё непослушным, сиплым голосом. – Чего тебе нужно? И... И что со мной произошло?

Незнакомец поднялся с ложа, не торопясь вышел на середину андрона. Чёрное одеяние шуршало и негромко позвякивало на каждом шагу. Сейчас, при дневном свете Акриону наконец удалось рассмотреть его лицо: стали видны тёмные, глубоко посаженные глаза, крупный рот с усмешливо вздёрнутыми уголками. Недлинные волосы, откинутые назад, открывали высокий, с едва намеченными морщинами лоб. Выглядел человек в странной одежде примерно лет на тридцать и был на голову ниже рослого Акриона.

– Что ж, по порядку, – произнёс он. – Кто я? Мои имена – Ктарос, Стилбон, Кадмил, или Агорей, или Долий. В каждой местности зовут на свой лад. Сам путаюсь иногда.

– Гермес? – прошептал Акрион. – Вестник богов?

– Можно и так, – согласился тот. – Но вообще мне больше прочих имён нравится Кадмил. Тем более что твои предки обращались ко мне именно таким образом. Теперь позволь ответить на другой вопрос. Что произошло? Нечто скверное и, боюсь, непоправимое. Ты, Акрион, ночью убил Ликандра Пелонида, царя Эллады. Своего отца.

Сказав это, назвавшийся Кадмилом замолк и посмотрел в глаза Акриону.

Акрион сглотнул пересохшим горлом.

– Мой отец – Киликий из Аргоса, – возразил он неуверенно. – Его все знают, он известный актёр. А царь... Как я мог убить царя? Я ведь спал.

Акрион сцепил руки, ощутив, как лопается покрывавшая кожу бурая короста.

– Я ведь спал, – повторил он с отчаянием.

Кадмил мрачно покачал головой:

– Ты стал жертвой колдовства. Ночью, во сне пришёл ко дворцу. Магия задурила твою голову, заставила думать, что всё вокруг – спектакль, а ты в нём протагонист. И должен поразить мечом антагониста. Знаешь ведь, что это такое?

Акрион кивнул. Он знал. Каждый актёр знал, да и каждый человек, кто хоть раз бывал в театре. То есть, буквально – любой житель Афин.

– Ты и сыграл, как требовалось, – Кадмил невесело усмехнулся. – Выложился на полную. Профессиональная деформация, ничего не поделаешь. Потом тебя хотели схватить стражники, но тут рядом случился я. Слишком поздно для покойного Ликандра, признаю. Что ж, зато сумел вынести из дворца горе-протагониста. Ну, и сюда принёс, когда ты отключился. Прилетел, приземлился во дворе, втащил в дом. И вот мы здесь.

Акрион переступил с ноги на ногу, обвел взглядом стены андрона, раскрашенные в два цвета. На дальней стенке неподвижный бело-красный Зевс, как всегда, побеждал неподвижного бело-красного Кроноса, пронзая его острым пучком неподвижных молний.

– Так я, выходит, убийца? – спросил Акрион. Ему вдруг стало невыносимо душно.

– Отцеубийца, если быть точным.

– Я не царский сын! – простонал Акрион. – Мой отец – Киликий. Из Аргоса…

Кадмил вздохнул.

– Почтенный Киликий всегда мечтал о наследнике, – поведал он сочувственным тоном. – Но не сложилось. Пятнадцать лет назад он взял в дом подкидыша. Мальчику было примерно восемь лет от роду, и он не помнил ничего, кроме своего имени: Акрион. Киликий воспитал паренька, научил театральному ремеслу и никогда не рассказывал, что усыновил его. Так вы и жили до сегодняшней ночи.

Акрион вдруг почувствовал, что ослабли колени. Он шагнул обратно к кровати и опустился на голое ложе – матрас так и остался на полу.

– Словом... – Кадмил помедлил. – Прискорбно сообщать такие вести в столь неурочный час... Но ты действительно царевич. Акрион Пелонид, сын царя Ликандра и его супруги Семелы.

Акрион уперся локтями в колени, сжал виски грязными от чужой крови пальцами. «Не верю, – подумал он с ожесточением. – Не может быть. Колдовство, убийство – ещё ладно. Но царевич? Я?! С какой стати? Отец бы ни за что не скрыл такого. Мы с ним похожи. Я, как он, стал актёром... Все знают трагиков Киликия и Акриона. Да и сам царь с царицей – разве они бы терпели разлуку с сыном столько лет? Вздор. Обман».

– Я тебе не верю, – сказал он решительно, выпрямляя спину. – Это всё мне приснилось. А ты, кто бы ты ни был – шарлатан и обманщик. Должно быть, опоил меня чем-то накануне, а потом, когда я уснул, измазал руки кровью... Или вроде того.

Кадмил наклонил голову и прищурился. Акрион почувствовал себя уверенней.

– Знаешь, – добавил он окрепшим голосом, – иди-ка отсюда подобру-поздорову. Не знаю, что тебе нужно, но ты явно задумал какую-то мерзость.

Кадмил, поджав губы, издал неодобрительное кряхтение. Поддёрнул ремни странной заплечной сумки, сел рядом на ложе.

– Послушай, Акрион. Всё это неожиданно, я понимаю…

Акрион посмотрел на него с неприязнью.

– Но факт остается фактом, – продолжал Кадмил. – Ты – царский сын. В детстве тебя отлучили от семьи. Стёрли память – кустарной, варварской магией... Впрочем, неважно. Ты вырос, стал актером, заслужил славу и уважение. Но вот пришел несчастный день, вернее, несчастная ночь. Тебя околдовали. Подставили. Заставили убить отца. Поэтому ты не виновен в его смерти. Виновны другие – те, кто наслали чары. Теперь твой удел – месть. Ты должен отомстить за то, что враги сделали с тобой и с твоим великим родителем...

– Пошел вон, пройдоха! – перебил Акрион, вставая. – Не то раба позову, чтобы тебя выставил.

Кадмил тоже поднялся на ноги. Акрион невольно сделал шаг назад: его собеседник словно бы стал выше ростом. И без того тёмные глаза совсем почернели, лицо застыло, будто театральная маска. Маска гнева.

– Переполнена грудь: не найти соразмерного слова! – проговорил Кадмил громко и медленно. – Злонамеренность мысли блудливой верховенство взяла! О мой царь, о мой горький поверженный царь, как оплачу тебя? Что скажу я над телом твоим?

Голос его изменился, стал низким, звучным. Каждое слово падало, как кусок скалы в море, и жгло, как горящая плеть.

Акрион вдруг ощутил страшную тоску. Пропали все прочие чувства: злость на того, кто назвался вестником богов, смятение от его рассказа, страх расплаты за преступление. Осталась только тоска по убитому. Такая боль навалилась, такая мука, что, казалось, даже солнце в окошке потускнело, выцвело до мертвенной лунной бледноты. Царь, мой царь! Что же теперь? Ведь он погиб, мёртв, и больше не встанет!

Кадмил продолжал строго и печально:

– Сирый сын предо мной – словно конь молодой в тяжком упряге судьбы. О мятущийся разум, о гнев, о злодейство неизреченное!

Акрион опустился на колени, задыхаясь от горя и раскаяния. Как может быть такое? Почему он убил собственного отца, зачем не остановил удар? Лучше бы себе руку отрубил! Лучше бы не становился актёром, чтоб изображать нелепые страсти, не учился обращаться с оружием в эфебии! Ему бы рабом, рабом от рабыни родиться, или грязным псом, или червём! Вовсе бы не рождаться на свет!

– Слову богов да внемлет сей муж сиротливый, – говорил тем временем Кадмил, возвышаясь над рыдающим Акрионом. – Ныне же Феб солнцеликий изъявит знаменья тебе. Имеющий взгляд да слепым не пребудет, и сердцу доверится пусть.

Акрион скорчился на полу, царапая каменные плитки. Горе раздавило его: во всём мире не осталось ничего, кроме его беды и его вины. Беда была огромной, но вина превосходила её бесконечно, и сердце с каждым ударом хотело разорваться, чтобы только больше не чувствовать боль.

Из последних сил он взглянул на Кадмила. Знамения? Аполлон явит ему знамения? О чём идёт речь, разве знамения могут вернуть отца?..

Вестник богов опустился рядом, подогнув колено, и сказал обычным голосом:

– Даю срок подумать до заката. Если Аполлон не ошибся – парень ты решительный, и всего этого так не оставишь. За час до заката найдешь меня у Диохаровых ворот.

Он распрямился и вышел. Тёмная одежда при ходьбе издавала шуршание и тихий звон.

«О, дай мне сил, Аполлон, – думал Акрион, глотая слёзы. – Что теперь делать? Дай мне сил...»

☤ Глава 2. Вестник богов

Парнис. Четвёртый день месяца таргелиона, одиннадцать часов после восхода, то есть немного раньше описанных событий.

Заложив руки за спину, Локсий стоял у окна и разглядывал вересковые заросли на склоне горы. Он был красавцем. Эталоном крепкой мужественной красоты: высокий, плечистый, поджарый. Смуглая, почти коричневая кожа, аристократический нос, скульптурный подбородок, густая поросль чёрных волос. Про таких говорят «прекрасен, как бог», хотя вообще-то эллины испокон веков изображали Аполлона совершенно по-другому: кудрявым юношей в расслабленной позе.

«Впрочем, – думал Кадмил, глядя Локсию в спину, – до обоих типажей мне с моим ростом и телосложением – как до Спарты пешком. А может, любой бог рано или поздно становится прекрасным, и я тоже через лет через триста подрасту, раздамся в плечах, буду повелевать народами... Хотя, пожалуй, это будут очень маленькие народы – при моих-то способностях».

Он откашлялся и продолжил начатую речь:

– Словом, зачинщика мы нашли. Алитея – дело рук царицы Семелы. Она давно увлекается религией. Покровительствует жрецам, частенько их принимает у себя, ведёт беседы. Устраивает мистерии. По её настоянию за городом построили здоровенный храм – специально для культистов алитеи. Кстати, есть информация, что Семела балуется магией.

Локсий обернулся:

– Народной магией? Кустарной, без техники?

Как всегда, вблизи чувствовалась исходящая от Локсия эманация: давящее, тяжёлое и, вместе с тем, странно вдохновляющее присутствие божественной силы. Кадмил позволил себе улыбнуться:

– Откуда же у неё техника? Конечно, народной. Притом не узелки вяжет на бечёвках, а варит зелья, мастерит кукол. Серьёзно настроена дамочка. И, думается, это ей не для того, чтобы лечить зубы.

На подоконнике стояла ваза со свежесрезанными каннами. Локсий протянул руку, коснулся тугих оранжево-пёстрых лепестков.

– Так чего же ты ждёшь, раз она такая подозрительная? Изъять, доставить в лабораторию, допросить. Действуй.

– Вот как раз об этом хотелось с вами посоветоваться, – с нарочной деловитостью произнёс Кадмил. – Помните наш разговор в девятый день?

– М-м... В девятый мунихиона?

– В девятый от конца мунихиона.

– Смерть на этот местный календарь, – проворчал Локсий. – Давно надо ввести наш, нормальный... Ты про тот разговор насчёт дискредитации культа?

«Ура! – подумал Кадмил. – Вспомнил!»

– Да, – сказал он. – Я по-прежнему считаю, что нужны дополнительные меры.

Локсий вздохнул. Поправил складки плаща-хламиса, застегнутого на плече фибулой с ярким синим камнем.

– Я запретил людям поклоняться богам новым способом. В совершенно категоричной форме.

Кадмил уважительно склонил голову:

– Это было неподражаемо. Сияющий облик, молнии, громовой голос с неба. Люди ещё лет пятьсот будут рассказывать, как им явился разгневанный Аполлон...

– Ладно, ладно, тоже мне льстец нашёлся, – Локсий нахмурился, но Кадмил мог поклясться, что заметил короткую ухмылку. – Гм... И всё-таки ты думаешь, что алитею продолжают практиковать тайно?

– Уверен. Наверняка остались упёртые фанатики, которые лично вас не видели. И они не отступятся. Через какое-то время культ может возродиться.

Локсий с сомнением кивнул.

– Алитею нужно опорочить, – напористо продолжал Кадмил. – Смешать с дерьмом. Для этого идеально подходит Семела. Выставим её ведьмой, обнародуем злодеяния, где надо – сгустим краски. И объявим, что практики, которые она проповедовала – самое что ни на есть чёрное колдовство. Вот увидите: через полгода её именем будут пугать детей, а само слово «алитея» станет похабной бранью.

– А царь?

– Ликандр сделает, что мы ему скажем. Не впервой. К нему явится глашатай-Гермес и изъявит божественную волю. Царь не пойдет против богов.

Локсий хмыкнул. Взяв со стола полированный стальной стилос, подбросил его, поймал за кончик. Задумчиво покачал в воздухе, любуясь блеском металла: тонкая работа, с самого Батима. Здесь, на Земле такие вещи научатся изготавливать лет через пятьсот.

– Даже устроит показательную казнь супруги?

Кадмил развёл ладонями:

– Ну зачем же казнь? Просто отошлёт её на какой-нибудь паршивый островок, пускай там до конца дней смывает вину жертвенной кровью. Думаю, Ликандр только обрадуется подходящему случаю. Царь с царицей, говорят, не в ладах со дня смерти дочери, Фимении.

– Несчастный случай?

– Неизвестно. Болтают всякое, но всё произошло без свидетелей.

– Ох уж эти дворцовые тайны, – неприязненно заметил Локсий.

За окном, привлечённая видом цветов, появилась пчела. Загудела, приблизилась. Ударилась о блокирующее поле, отлетела прочь, исчезла в полуденной синеве. Канны стояли по-прежнему пёстрые, свежие. Как настоящие. Только без запаха.

«Даже пчёлы обманываются, – подумал Кадмил. – До чего же силён!» Он обвёл взглядом кабинет Локсия: роскошный эфесский ковёр на полу; картины на стенах, менявшиеся каждый день; парные статуи у входа. Сегодня статуи были из белого мрамора, голые пастушок с пастушкой. Они смотрели друг на друга, влюблённые, простирающие руки в изысканных жестах – не то дразня, не то обещая близость. Картины подыгрывали им, изображая любовные сцены из эллинских мифов. Психея склонялась над спящим Эротом, Анхис целовал Афродиту, Дионис протягивал кубок Ариадне.

– Так что скажете? – напомнил Кадмил. – Как вам мой план?

Локсий сложил руки на груди, огладил подбородок пальцами. Картины пришли в движение, как всегда, когда погружался в раздумье тот, кто их создал. Лица богов оплывали, превращаясь в пугающие маски. Афродита раздалась в бёдрах, Эрот оброс чёрной кабаньей щетиной. Кадмил, затаив дыхание, украдкой следил за этими метаморфозами. Ожидал решения.

– Ладно, – сказал нехотя Локсий. – Действуй, как считаешь нужным. Главное – чтобы алитею забыли, как не было. Иначе опять останемся без энергии.

«О, да! – подумал Кадмил. – Да, да!»

От радости хотелось подпрыгнуть и взлететь под потолок, но он сдержался. Вместо этого поклонился с достоинством.

– Энергия отныне будет только прибывать, мой бог, – сказал он почтительно. – Обещаю.

Повернулся, чтобы идти и вздрогнул от неожиданности: пастушок с пастушкой смотрели прямо ему в глаза, улыбаясь. Улыбки были страшные, зубастые, до ушей.

– Погоди, – окликнул сзади Локсий. – Хотел спросить. Этот новый храм, который построила Семела – там есть алтарь?

– Разумеется, – Кадмил с трудом оторвал взгляд от жутких статуй. – Лично доставил, лично установил и проверил. Канал подвели заранее, я позаботился.

– Хорошо, ступай.

Картины пришли в порядок. Кадмил рискнул взглянуть на статуи. Пастушок и пастушка вновь любовались друг другом, и нега таилась в уголках их пухлых мраморных губ.

«Подлинный мастер, – думал Кадмил, выходя из кабинета. – И ведь, что ни день, всё новое. Интересно, картины пропадают, когда я ухожу? Или все эти иллюзии он создаёт для себя, из любви к искусству? А, ладно, неважно. Главное – получилось уговорить. Ура, ура!»

За дверью стояли, вытянувшись, стражники с боевыми жезлами наизготовку. Не местные, разумеется; эллинам Локсий никогда бы не доверил собственную безопасность. Лабораторный комплекс охраняли отборные бойцы, перенесённые с Батима. Их было немного, около сотни. Локсий часто и с большим огорчением повторял, что не может себе позволить содержать большую армию на Земле, потому что львиная доля ресурсов уходит на нужды армии в его родном мире. В мире, который Кадмил никогда не видел. В мире, где вот-вот могла разразиться война.

Да, стражников-батимцев было немного. Но каждый из них в бою стоил десятка эллинов. Что, в принципе, неудивительно, потому что эллины только-только научились ковать мечи из дрянного железа, и самое технически сложное военное изобретение за последние двести лет принадлежало некоему Фиросу из Спарты, который сообразил приделать изнутри щита дополнительный ремешок, чтобы продевать в него локоть. Ну, а боевой жезл, изготовленный на Батиме, мог превратить человека в обгорелый обрубок за несколько мгновений. Вместе со щитом и мечом.

Эллинам боевые жезлы не выдавали – даже лабораторным жрецам.

Стражники слаженно поклонились, держа спины прямыми. Пролаяли хором положенное по уставу: «Мой бог!» Кадмил небрежно кивнул в ответ и, щёлкая сандалиями по яркой мозаике пола, пошёл к выходу с этажа. Тут, наверху больше было делать нечего: все комнаты ограждала силовая защита, заговорённая личными кодами Локсия. Здесь он проводил большую часть времени, когда находился на Земле. Работал в закрытой лаборатории, встречался с богами из соседних стран, творил свои иллюзорные картины и статуи.

Лишь кабинет был открыт для посторонних. К их числу принадлежали жрец-кастелян, начальник стражи, главный техник и заведующий энергетическими установками. И, разумеется, Кадмил – незаменимый помощник, вестник и посыльный, советчик и слуга. Вечный исполнитель, вечный подпевала. Бог на побегушках.

Кадмил покинул коридор и принялся спускаться по лестнице.

Лабораторный комплекс опоясывал склон горы Парнис пятью огромными белокаменными уступами. В нижнем, самом большом ярусе помещались кухни, кладовые, станция очистки воды и много чего другого – в том числе, странные, наглухо запертые комнаты, никогда на памяти Кадмила не отпиравшиеся. Второй этаж отвели под жреческие кельи, казармы охраны и общую спальню для рабов. Третий этаж занимали мастерские и лаборатории. На четвёртом был гимнастический зал, лазарет и взлётная площадка, рядом с которой устроил себе жильё Кадмил.

Ну, а пятый, верхний ярус безраздельно принадлежал самому почитаемому богу Эллады, известному среди людей как Аполлон, Дидимей, Пеан, Мусагет или Локсий.

Верней, тому, кто выдавал себя за самого почитаемого бога Эллады.

«Всё-таки есть в этом что-то нездоровое, – думал Кадмил, глядя под ноги, чтобы не споткнуться на крутых ступеньках. – Одевается, как эллин, требует на обед рыбу, сыр и оливки, пьёт разбавленное вино. Ну, такое ещё можно понять; в нашем климате хитон и хламис пользительней закрытых костюмов с Батима. Всё свободно, ветерком обдувает. Да и хиосское розовое с дельфийскими оливками – сочетание, вполне достойное богов. Но вот то, как он требует, чтобы к нему обращались «Локсий»... Похоже, и впрямь начал считать себя воплощением Аполлона. Впрочем, его на самом деле зовут похоже».

На четвёртом этаже было пусто и прохладно. В галерее между колоннами гулял ветерок, закатное солнце целовало оплетавшие стену виноградные листья. Расставленные через равные промежутки, светились розовым мрамором небольшие статуи – Клото, Лахесис и Атропос, три богини судьбы, что охраняли обитель Гермеса. Обитель Кадмила.

Стражники у двери в зарядную комнату гаркнули приветствие, склонились, в точности повторяя движения тех, у кабинета наверху. Кадмил коснулся замка, и дверь, узнав его, отворилась. Одновременно он почувствовал, как раздвигается невидимый барьер, с тем чтобы пропустить и вновь сомкнуться за спиной, отрезая дорогу любому, кто мог побеспокоить бога в его святилище.

Зарядная комната тонула в красноватом полумраке, в углах прятались тени, со стен помаргивали огоньки приборов. И только ложе было освещено «божественным светом», лампой-кристаллом под рубиновым полупрозрачным колпаком.

Кадмил обошёл вокруг ложа, ведя рукой по его поверхности, тёплой, тёмной, изумительно шершавой.

Оно казалось живым существом. Ждало, манило. В нём почти ощутимо пульсировала энергия пневмы – как кровь, как дыхание, как сама любовь.

Чёрный, чернее полночи, камень. Высотой в два локтя, длиной в мужской рост, ширины такой, чтобы, лёжа на нём, свободно распахнуть руки. Мельчайшая резьба по бокам: войны, походы, торжества, жертвы, чествования, союзы, раздоры, свадьбы, погребения, боги, люди, жрецы, дети, старцы, скелеты, рабы, цари, любовники, музыканты, хлеборобы, маги, кузнецы, горы, небеса, солнца, луны, ветры, копья, жезлы, чаши, монеты, звери, птицы, ящеры, повозки, храмы, башни, города, могилы, сады, моря, реки.

Сверху – неровная, грубая твердь, словно только что отколотая от материнской скалы.

И отполированное углубление в виде человеческого силуэта посередине.

Кадмил не знал, сколько тысяч лет кряду боги ложились на этот древний камень, питаясь сокрытой в нём силой. Но, как видно, достаточно для того, чтобы их тела оставили совокупный отпечаток, раз за разом делая его глубже и глаже. И сейчас была очередь Кадмила.

Он взял с полки песочные часы, перевернул. Опёрся ладонями на ложе, занёс ногу, возлёг. Закрыл глаза.

Приборы на стене издали хрустальный звон.

Пневма наполнила его до пределов. Звенящая радость, бесконечная сила, опьянение без дурмана, мудрость без ветхости. Мир простёрся от затылка до пяток, бесконечность сжалась под сердцем, звёздный свет прокатился по каждой жиле. Он был всем, и всё было им. Он летел, оседлав комету, держа в руке молнию, догоняя светила. Знал все стихи и книги, написанные и ждущие, когда их напишут. Слышал разом все лиры и кимвалы, все барабаны и флейты. Видел каждый восход и каждый закат от первого до последнего дня Земли. Беседовал с искуснейшими философами, ласкал самых нежных дев, пил молоко людской праматери. Становился ребёнком, юношей, отцом, патриархом, умирал и снова рождался. И всё было как во сне, но волшебней; как наяву, но явственней; как в мечтах, но прекрасней.

А потом он услышал, как в песочных часах упала последняя песчинка.

– Пора, – прошептал он, открыл глаза и с сожалением, нехотя поднялся с ложа. Ни одна кровать не была такой желанной, как эта жёсткая, неровная плита. Однако слишком долго впитывать пневму не стоило: тело Кадмила было устроено не совсем так, как тело Локсия, или Орсилоры, или Хальдер, или любого другого бога с Батима. Он не мог позволить себе того же, что могли они.

Снаружи, в коридоре ничего не изменилось. Солнце по-прежнему согревало виноградные лозы, охрана так же неподвижно стояла на страже, ветер овевал статуи Клото, Лахесис и Атропос. Но всё это стало совсем другим, потому что теперь Кадмил был полон пневмы. Словно кто-то снял тонкую кисею с его глаз, прибавил листве глянца, солнечным лучам – золота, небу – глубины. Даже скучавшие у порога мордовороты-стражники казались в этот миг величественными героями мифов, исполинами, могучими гекатонхейрами. Такое, он знал, проходило обычно спустя четверть часа. Но всё равно было здорово.

Он проследовал мимо своих комнат, миновал купальню и гимнастический зал. В конце галереи была устроена прочная дверь, открывавшая путь к особому гардеробу, маленькой комнате, где Кадмил мог облачиться для путешествия, уложить вещи в дорогу, узнать погодную сводку. Там его обычно ждала Мелита, жрица-техник, отвечавшая за предполётные приготовления. Ждала она его и сегодня.

Дверь распахнулась рывком: не рассчитал силы, пневма играла в крови. Мелита, хлопотавшая подле распятого на вешалке костюма, обернулась на звук. Улыбнулась, тряхнула головой.

– Мой бог! – сказала она с шутливой почтительностью. Кадмил шагнул к ней, сжал в объятиях, крепко поцеловал. Она, смеясь, обвила руками его шею, взъерошила волосы на затылке. Ответила долгим поцелуем. Немного спустя Кадмил опомнился, отстранил её, поглаживая запястья. Заботливо оглядел.

Мелита была эллинкой, дочерью эллина, внучкой эллина, правнучкой эллина – и так далее, вплоть до праотца Девкалиона. Карие глаза, такие огромные и яркие, что взгляд, казалось мог обжечь, как выстрел из боевого жезла. Изящный точёный нос. Всегда сочные, блестящие губы. Кудри, струящиеся до самого пояса, оливковая кожа. Порой Кадмил боялся, что Мелита не настоящая, что она – одна из иллюзий, созданных Локсием. Возможно, совершенство её красоты было одной из причин, раз за разом заставлявшей Кадмила искать доказательства того, что она создана из плоти, как любая другая женщина. И раз за разом находить их.

Совсем недавно он получил ещё одно доказательство. Окончательное и определённое.

– Ты как? – спросил он, легонько касаясь живота Мелиты.

Та беспечно отмахнулась:

– Пока ничего не чувствую. Срок очень маленький. Вот погоди месяца три – растолстею, стану капризничать. Небось пожалеешь ещё.

– Жду не дождусь, – усмехнулся он. – Всегда любил женщин в теле.

– Все вы, мужики, так говорите, – протянула она, прищурившись. – А потом сбегаете к другой. Ты-то сейчас к своей царице летишь, а?

– Семела? Ей за сорок, она двоих детей выкормила, и груди у ней болтаются до пояса.

– Вот, значит, как? – Мелита склонила голову набок. – Продолжай.

– Да она страшная, как Ламия-людоедка! – воскликнул Кадмил. – Волосы выпадают прядями, шея в таких бородавках, что никакого ожерелья не надо. Правый глаз смотрит в пол, левый в потолок. И она чешет жопу прилюдно, даже когда сидит на троне.

– М-м... В прошлый раз ты говорил, что у неё только один глаз, – задумчиво сказала Мелита.

– Я врал! – развёл руками Кадмил.

Они расхохотались и снова стали целоваться.

– Возвращайся поскорей, – промурлыкала она.

– Ты говоришь с Гермесом, женщина, – притворно нахмурился Кадмил. – Быстрей меня – только мысль. Вернусь мигом, не успеешь заскучать.

– Я уже скучаю... Все костюмы заряжены и проверены. Какой возьмёшь?

Кадмил покосился на вешалку у стены, где висели лётные комбинезоны. Тяжелые и душные даже на вид, но, увы, необходимые.

– Чёрный, – решил он. – Ночь ведь на носу. Маскировка не помешает.

– Как скажешь. Ветер северо-северо-западный, два балла. К ночи стихнет.

– Хорошо, если так. Сумку мне собрали? Я вчера просил кастеляна.

Мелита, снявши руки Кадмила со своей талии, подошла к сундуку у входа. Вынула холщовую сумку – с двумя ремнями крест-накрест, чтобы не болталась в полёте.

– Всё здесь, – покачала увесистую поклажу. – Куклы, кости, дохлые крысы. Всё грязное и горелое. И ещё кой-чего.

Кадмил взял сумку, заглянул внутрь.

– А, черепа! – обрадовался он. – Замечательно.

– Пакость какая, – Мелита поёжилась.

– Это, наверное, из морга, – успокоил её Кадмил. – Я слыхал, недавно трое рабов померли.

– Жаль бедных.

– Угу, – рассеянно откликнулся Кадмил, отмеряя нужную длину ремней. – Поможешь одеться?

– К вашим услугам, господин, – улыбнулась она.

Он скинул сандалии, снял гиматий, расстегнул фибулу на плече, выскользнул из хитона, оставшись совершенно голым. Мелита приняла одежду, аккуратно свернула, положила в тот же сундук, откуда извлекла сумку. Чувствуя, как всегда, мимолётное сожаление, что его тело не настолько же совершенно, как тело Мелиты (далеко не так совершенно и, надо признать, вообще далеко от совершенства), Кадмил взял с вешалки глухо звякнувший лётный костюм чёрного цвета. Сунул ноги в штанины, пропихнул ступни в сшитые воедино с тканью ботинки. Занялся многочисленными хитрыми застёжками, не имевшими названия на эллинском языке.

Мелита присела рядом на корточки, взялась помогать.

– Зачем всё это барахло в сумке? – спросила она, затягивая ремни на лодыжках. – Будешь притворяться колдуном?

– Наоборот, – он провёл ладонью по туго сидящим в матерчатых гнёздах кристаллам. – Буду притворяться, что колдун – кое-кто другой.

– Опять интриги? – в её голосе звучало то ли осуждение, то ли восхищение, то ли насмешка. А может, всё разом.

Кадмил вынул из кармана на поясе очки в толстой бронзовой оправе. Поглядел на свет. Стёкла, как всегда, были тщательно протёрты, без единой соринки: Мелита работу знала.

– Да тут такое дело, – сказал Кадмил, смущённо улыбаясь. – Кажется, я впервые убедил Локсия в своей правоте.

Она выпрямилась, поправила волосы:

– У тебя какая-то своя затея?

– Да, – сказал он скромно.

– И ты уговорил его сделать по-твоему?

– Да! – сказал он уже гораздо менее скромно.

Мелита с уважением кивнула.

– И сейчас летишь делать по-твоему?

– Я лечу вершить историю, – он подбоченился. – Гермес спешит изменить судьбу Эллады, о-хэ!

Она скорчила смешную рожицу и чмокнула Кадмила в нос. Зашла ему за спину. Чуткие пальцы прошлись вдоль хребта, задержались на блоке стабилизации, вшитом в пояс. Что-то зашипело, лязгнуло.

– Ты что, за меня не рада? – удивился он.

– Я за тебя очень рада, – сказала она, снова появляясь спереди. – Но почему-то сильно волнуюсь. Поосторожнее там, ладно?

Кадмил почувствовал себя уязвлённым.

– Я... – начал он, но Мелита не дала договорить, запечатала рот поцелуем.

– Просто расскажешь, когда всё получится, – сказала она. – А то ещё больше буду волноваться.

Он пожал плечами. Натянул шлем, надел очки, щёлкнул застёжкой на затылке.

– Ладно, надо лететь, – сказал он. – Да буду я к себе милостив.

– И да хранит тебя запасная батарея, – сказала она. Это была их дежурная шутка.

Они улыбнулись друг другу, но как-то стеснённо, почти виновато.

Кадмил отворил наружную дверь и ступил на серый камень взлётной площадки. Ветер дул и вправду несильный, на такой можно не обращать внимания. Тем не менее, зная, что Мелита вышла следом и смотрит, он картинно лизнул палец и повернулся вокруг оси, строя задумчивую, серьёзную мину. Кивнул себе с видом решительным и суровым. Раскинул чёрные рукава, как крылья. Не удержавшись, глянул на Мелиту.

Та стояла, обхватив себя руками, словно мёрзла. Поймав его взгляд, коротко махнула: мол, лети уже.

Кадмил медленно поднялся в воздух на десяток локтей. Как всегда, боковым зрением он подмечал вокруг себя мельтешение полупрозрачных точек. Парцелы, магические частицы, которых он почти никогда не видел отчетливо. Стоило попытаться их разглядеть, как они пропадали из поля видимости, словно растворяясь в небе. За много лет Кадмил так и не привык к тому, что его способность к полёту вызывают эти призрачные, существующие будто бы наполовину в воображении точки.

Он мог бы летать и без костюма, но не быстрее бегущего человека и не набирая высоту более сотни локтей над землёй. Одежда, изобретенная и сконструированная Локсием, приумножала силы Кадмила. Комбинезон помогал взмывать вверх на дюжину стадиев и мчаться со скоростью стрижа. Конечно, всё это предназначалось только Гермесу, вестнику богов. Для обычного смертного костюм стал бы бесполезным душным платьем.

Всё, больше медлить нельзя. Помахать на прощание Мелите. Вытянуть руки по швам. Приказать себе: вверх, в небо!

Ветер лизнул в лицо, засвистел в ушах. Земная тяга на миг усилилась, словно не хотела выпускать того, кто был ей всегда подвластен, но тут же сдалась и отхлынула. Он, как всегда при взлёте, глубоко вздохнул, набирая воздух стеснённой грудью, счастливый, лёгкий. Свобода.

Поднявшись на двести локтей, Кадмил завис в пустоте, медленно поворачиваясь, разглядывая уменьшившийся мир, намечая ориентиры. Курчавая зелень склонов Парниса под ногами. Голубое лезвие Коринфского залива на юге. Алые закатные облака на западе. Вечно мрачная, закутанная в туман вершина Олимпа на севере. Россыпь белых камушков на юго-востоке: древний город, после объединения племён ставший столицей всей Эллады. Град Афины-Девы и Аполлона-Миротворца. Его сегодняшняя цель.

В путь, Гермес, небесный посланник. Пускай свершится то, что суждено.

Заложив крутую петлю, Кадмил взял курс на юго-восток и полетел к городу. За спиной время от времени пощелкивали регуляторы блока стабилизации, в нагрудных клапанах грелись энергетические кристаллы. Внизу плыли пустоши; заросшие вереском и низкими маслинами, они источали пряный знойный запах. Кадмил мог преодолеть путь до Афин за полчаса, но не было нужды торопиться; напротив, стоило дождаться темноты.

Он думал о Мелите.

Вот уже месяц, с тех пор, как выяснилось её положение, Кадмила не покидало странное чувство, какого не доводилось испытывать раньше. В этом чувстве поровну мешались радость, тревога и вина. Беременность жриц на Парнисе была событием редким, но не чрезвычайным. Больше того, такое даже приветствовалось: рождённых детей обычно оставляли при комплексе и с малых лет назначали им наставников из числа жрецов. В итоге вырастали молодые кадры, крепкие специалисты, сызмальства приученные к технике и, по словам Локсия, «обладавшие хорошим генетически обусловленным умственным потенциалом».

Но вот от богов жрицы залетали не то чтобы очень часто. По правде говоря, такое случилось впервые.

Кадмил не мог предположить, как отреагирует Локсий, если выяснится правда. Он не особенно боялся гнева начальства: за много лет ему доводилось видеть верховного бога в самом разном состоянии духа – от благодушного умиротворения до предельного бешенства. Разъярённый, Локсий дышал пламенем, призывал на голову провинившегося изобретательные проклятия, окружал чудовищными, ужасающими иллюзиями. Но быстро отходил и не был злопамятен.

Гораздо больше Кадмила пугало другое. Его собственный организм, изменённый магическими процедурами, мог подвести в самом важном. Что, если ребёнок погибнет или, хуже того, окажется монстром? Что, если он погубит мать? Или, может быть, плод любви бога и обычной женщины родится идиотом? Станет обузой Кадмилу, вечной болью для Мелиты, вечным позором для них обоих?

Невесть как залетевшая на такую высоту мошка впечаталась в правый окуляр очков, расплющилась бурым пятном. «Смерть на тебя», – пробурчал Кадмил. Он сбросил скорость и, превозмогая напор встречного ветра, поднял руку, чтобы протереть стекло. Не стоит беспокоиться о том, чего не можешь изменить; настанет время, и всё образуется. А, если что-то пойдёт не так, то ведь рядом – Локсий, лучший и талантливейший учёный Батима. И его биокамеры. И целая армия учёных жрецов. И целое море пневмы со всей Эллады.

Всё будет в порядке.

«Надо собраться, – подумал Кадмил, прибавляя ход. – У меня важная работа, а я перебираю всякий вздор. В кои-то веки дали полную свободу, есть возможность показать себя. Не отвлекайся! Ещё раз продумай детали!»

Деталей предвиделось немало. Он собирался долететь до Афин и приблизиться под покровом ночи к царскому дворцу. Приземлившись на выходящем во двор балконе, проникнуть внутрь и пробраться в покои Семелы. Найти улики, связывающие царицу с колдовством. А, если таковых не найдётся (что вполне возможно), подбросить что-нибудь из содержимого сумки: черепа и прочую мерзкую дрянь.

И наутро бедолагу Семелу можно будет обвинить в самых страшных злодействах. Чёрное колдовство, некромагия, жертвоприношения младенцев... Хотя нет, детского черепа им найти не удалось, значит, просто жертвоприношения. Человеческие. Ладно, уже неплохо. Кадмил, усмехаясь, представил, как поутру явится с небес к царю Ликандру и грозно потребует обличить непотребства супруги перед народами Эллады. Ликандр, небось, рад-радёшенек будет избавиться от надоевшей жены и публично отречётся от неё, а затем предаст поруганию и забвению всё, что с нею связано.

В том числе и алитею. Распроклятую, смерть на неё, алитею.

Солнце закатилось, по земле растекалась сумеречная синева. Лететь оставалось недолго. Кадмил постарался сосредоточиться на предстоящей работе и вспомнить побольше о царе и его несчастном семействе.

Всё-таки это была здравая мысль – поставить над эллинами всеобщего государя, разом положив конец межплеменным распрям. И Пелониды вот уже несколько поколений отлично справлялись с властью, которую даровал им сам Аполлон. Ликандр не был исключением. Богобоязненный, привыкший безоговорочно исполнять высшую волю, царь превосходно подходил для целей Локсия и Кадмила. Народ охотно следовал его указам: в сердцах эллинов жила та смесь уважения, страха и симпатии к царю, о которой мечтает любой властелин. Словом, Ликандр являл собой образец идеального правителя.

Но вот мужем и отцом он был далеко не идеальным. Кадмил не знал, что именно произошло с Фименией, однако после её странной неожиданной смерти взял царскую семью под скрытый надзор. Как оказалось – не зря.

У Ликандра оставалось ещё двое детей. Старшая дочь Эвника от первого брака (её мать умерла родами) и малютка-сын Акрион. Говорили, что Ликандр поначалу обрадовался рождению первенца, полюбил его, часто возился с ребёнком и повсюду брал с собой. Но однажды – Акриону тогда было восемь лет – царь страшно разгневался на него за что-то и велел казнить дитя на месте. Именно казнить: не выпороть, не запереть дома, не оставить без ужина. Лишить жизни. Собственного отпрыска. Каково? Семела, разумеется, такого допустить не могла. Она тайно передала сынишку на воспитание в хорошую семью. А, чтобы Акрион случайно себя не выдал, провела весьма серьёзный магический обряд, в результате чего начисто стёрла мальчику память.

В результате царский сын, не ведая горя, воспитывался у приёмных родителей. Кадмил приложил немало усилий, чтобы выяснить, кто именно усыновил юного Акриона: как-никак, Ликандр был не вечен, а смена династии – всегда дело хлопотное. Куда легче в случае безвременной гибели правителя предъявить народу чудесно найденного венценосного наследника, чем искать нового претендента на престол.

«Впрочем, – утешил себя Кадмил, – Ликандр ещё крепок и, если боги будут милостивы, проживёт не один десяток лет. А уж милости нам не занимать».

Убавив скорость, он принялся снижаться; ночное небо скрывало его от посторонних глаз. Пролетев над агорой и Ареопагом, Кадмил свернул к Царскому холму, где угловатой громадой белел дворец Пелонидов.

Размерами тот превосходил любое городское здание: два крыла, три этажа по десять локтей в высоту, да ещё башня – удивительное сооружение, в котором помещалась опочивальня Ликандра. Дворец не был, разумеется, сложен из сырцового кирпича, подобно всем городским домам – на стены царской резиденции пошёл лучший пентелийский мрамор. В тронном зале потолок подпирали колонны, стены выстилала мозаика, под огромной кухней был устроен погреб с ледником, куда круглый год привозили снег с горных вершин, и даже рабам полагались отдельные закутки для сна – чтобы не смущали лишний раз взор правителя.

Словом, здесь было довольно места, чтобы затеряться в тёмных углах и без лишнего шума исполнить задуманное.

Кадмил осторожно приземлился на дворцовом балконе – узком, в шаг шириной выступе, окружённом перилами. Предстояло то, что он не любил: стать невидимым. Кадмил частенько мечтал о том, чтобы учёные вроде Локсия поскорее изучили, как это работает, и придумали какую-нибудь магическую штуковину вроде того же лётного костюма. Тогда оказалась бы не нужна постоянная выматывающая концентрация, когда всё время думаешь, что ты невидим, невидим, невидим, воплощаешь в голове пространство, где находишься – но без себя, с точностью до мельчайшего предмета, будто стал прозрачным, будто тебя нет... И попробуй лишь на миг отвлечься – сразу откроешься, а по новой фокус уже не сработает. Всё это сложней, чем решать системы уравнений, которым учили в детстве жрецы на Парнисе. Уже через четверть часа пот льётся градом, а спустя полчаса и вовсе выдыхаешься.

Но оно, конечно, того стоит.

«Невидим, – упорно думал Кадмил. – Меня нет в этой маленькой комнате, где гуляет сквозняк, и на полу лежит пятно лунного света. Нет меня в коридоре, и лампа на стене освещает только пустые стены да сверчка под потолком. Меня нет на лестнице – впрочем, прислуга, смерть на неё, экономит факелы, и здесь такая темнота, что и так ничего не видно, без всяких магических ухищрений... Меня нет на площадке, перед входом в гинекей, где висит эта пузатая бронзовая лампа с едва тлеющим фитильком. Меня нет... Какой странный, гадкий запах: вроде бы горят благовония, но притом веет ещё и трупным душком. И где все рабы? Где стража? От кого я, собственно, прячусь?»

Он, не особо уже таясь, прошёл анфиладой пустых, еле-еле освещённых комнат. Запах благовоний и гниения становился всё сильнее, мерзко щекотал ноздри, собирал комок под языком.

А потом он услышал пение.

Кто-то пел низким женским голосом. Немудрящий мотив повторялся раз за разом, слов было не разобрать, но Кадмилу это и не требовалось. Пение невероятным образом заполняло весь дом, хотя было еле различимо. Звук казался одновременно далёким и близким, притягательным, как вздох наслаждения, и отталкивающим, как стариковский кашель. Воздух гудел, пронизанный чужой волей, темнота жарко пульсировала, волосы на затылке норовили встать дыбом, и по всем этим признакам Кадмил мог с уверенностью сказать, что во дворце творят магию.

По-прежнему не встретив никого на пути, он подкрался ко входу в опочивальню царицы. Заглянул внутрь. «Невидим, невидим...»

Посреди комнаты, спиной к нему стояла черноволосая женщина в коротком хитоне. Это была Семела. Распевая ту же литанию, она то поднимала к потолку, то прижимала к груди темный предмет странной формы. На полу чадили расставленные по кругу лампы. Масло, налитое в них, по-видимому, и было источником отвратительного запаха. «Добавила жир покойника, – догадался Кадмил. – И жабью кровь? А, нет, чернила каракатицы. Контроль на расстоянии? Зачем?»

В этот момент Семела в очередной раз воздела руки, и стало видно, что в ладонях у неё – грубо сшитая кукла. Фитиль в лампе затрещал, пламя на мгновение стало ярче, и блеснула железная полоска, зажатая в кукольном кулаке.

Кадмил шагнул обратно, во тьму коридора. Изо всех сил пытаясь ступать бесшумно, перекатываясь на внешних сторонах стоп, он дошёл до лестницы. Здесь самообладание подвело, и он побежал – вверх, в опочивальню царя, надеясь успеть и зная почти наверняка, что уже опоздал. Прыгая через несколько ступенек, преодолел крутые лестничные пролёты, вылетел на площадку верхнего этажа царской башни.

Услышал далёкий слабый хрип.

Не сдерживая шаг, проклиная жаркий костюм, Кадмил заспешил по коридору. На полу перед опочивальней Ликандра горела тусклым светом лампа. «Аполлон милосердный!» – произнёс кто-то глухим голосом. Кадмил добрался до опочивальни и застыл на пороге.

Ликандр Пелонид, не двигаясь, лежал у изножья кровати в луже крови. Из груди его торчал меч-ксифос (отличное оружие в умелых руках, и если заточить как следует), а рядом стоял человек с лицом, закрытым театральной маской. Он покачивался, озирался и выглядел в целом так, словно не мог решить, бежать ему или падать в обморок. Кадмилу случалось видеть такое раньше, и он знал, что подобным образом выглядит типичная жертва дистанционного магического контроля, когда заканчивается действие чар.

«Вот и весь мой план, – с горечью подумал Кадмил. – Свершил историю, называется. Изменил, спешите видеть, судьбу Эллады». Он поднял с пола лампу, подошёл к кровати, наклонился над Ликандром. На всякий случай поискал пульс у того на шее, но с таким же успехом можно было бы искать пульс у освежеванной бараньей туши. Ведомый магией убийца попал мечом точно в царское сердце. Кадмил выругался и обтёр перепачканные пальцы о простыню.

– Ты что натворил? – спросил он, поворачиваясь к человеку в маске. Не стоило опасаться, что тот нападёт; одним из остаточных эффектов заклинаний контроля было то, что на какое-то время испытавший их на себе оставался совершенно безвольным.

– Я... – начал убийца и не окончил. По-видимому, Семела здорово приложила его чарами.

Кадмил шагнул к нему, сорвал театральную маску и поднёс лампу к лицу. Незнакомец –молодой парень лет двадцати – так был измотан магией, что даже не заслонился от огня, и Кадмилу представилась возможность хорошо разглядеть его черты. Прямой нос с тонкими ноздрями, крутой лоб, крепкие скулы. Густые брови, словно готовые в любой миг гневно сойтись к высокой переносице. И, конечно, глаза – светлого, редкого для эллинов оттенка.

Лицо было точь-в-точь как у мертвеца, чья царственная кровь сейчас растекалась по полу опочивальни. Только смотрелось намного моложе.

– Ну да, – буркнул Кадмил. – Кто же ещё. Мог бы догадаться... Вот стерва.

Перед ним стоял сын Ликандра – тот самый мальчишка, который давным-давно навлек на себя отцовский гнев и был тайно отослан матерью от двора. А теперь мальчишка вырос, вернулся и, послушный чужой воле, убил отца.

Чрезвычайно некстати.

– И что теперь с тобой делать? – задумчиво спросил Кадмил.

☤ Глава 3. Что скажу я над телом твоим?

Афины. Пятый день месяца таргелиона, два часа после восхода. Утро, которое могло стать чудесным, но не стало.

Сперва казалось, что скорбь будет длиться вечно. Слова божьего вестника разворошили в сердце огонь стыда и горя, и огонь этот жёг, причиняя боль почти ощутимую. Даже хуже ощутимой; по сути, Акрион с радостью променял бы душевные мучения на телесные. Предложи кто сейчас отсечь ему руку, которая нанесла царю смертельный удар, взамен на то, чтобы навсегда утих голос совести – Акрион принял бы такую казнь за избавление. Да что там: он и второй руки готов был лишиться, если бы это помогло обратить время вспять, вернуть жизни прежний порядок и вызволить его благородного отца из Аида. Но, как известно, Кронос безжалостен и неумолим, и время, которым он управляет, столь же безжалостно и неумолимо. Оставалось лишь терзаться содеянным, доводя себя до исступления.

Спустя час, однако, душевная боль начала утихать. Такис, хромая, принес свежеиспечённые лепёшки. Поглядывая на Акриона – тот всё ещё лежал ничком на полу – поставил блюдо с едой на низенький столик. Нерешительно помялся, промямлил «Радуйся, хозяин» и уковылял обратно во двор. «Сейчас кувшин принесёт и фрукты, – машинально подумал Акрион. – Всегда в два приёма завтрак подаёт, старый уже совсем».

Вдруг стало неловко оттого, что показался перед Такисом в таком недостойном виде. Акрион кое-как поднялся, отряхнул с хитона пыль и вышел наружу. Во дворе дымилась жаровня, куры клевали рассыпанное под алтарём Аполлона зерно. Волоча ноги, Акрион подошёл к алтарю, вгляделся в статуэтку бога, сам не зная, чего ожидает – обещанного ли знамения, небесной ли кары. Но Феб, как всегда, глядел перед собой нарисованными зрачками, не замечая смертных. Мраморное лицо хранило обычное выражение мудрости и безразличия.

За спиной покашлял Такис.

– Хозяин, тебе сыра положить? – спросил он скрипуче. – Сыр готов, свежий.

При мысли о еде замутило. Акрион бросил взгляд на руки, покрытые засохшей кровью – кровью отца.

– Нет, – сказал он, с трудом ворочая языком. – Пойди наполни купальню. Да принеси гидрию полную и оставь там. И пемзу ещё.

Он долго лил воду из пузатой гидрии, держа её за скользкую ручку, тёр с ожесточением руки пемзой, смывал, снова тёр. Ладони стали красными, саднили ободранные костяшки, а он всё мылся и мылся, заново посылая Такиса набрать воды из дождевого бассейна, когда гидрия пустела. Наконец, сдёрнул насквозь мокрый, в розовых потёках хитон, сделал глубокий вдох и погрузился в купальню. Ледяная влага обняла его, стиснула, выстудила все жилы. Акрион подавил дрожь, заставил члены расслабиться и опустился на дно.

Вот бы так и остаться навечно. Под водой, под серебряным пологом. Не дышать, не думать. Не жить. Ведь зачем жить, если повинен в таком? Зачем думать, если все думы – о страшном злодеянии? Зачем дышать, если...

Тут ему вправду стало нечем дышать, и он, дёрнувшись, с плеском вынырнул. Закашлялся, сплюнул воду. Дрожа под утренним ветерком, задувавшим под навес, Акрион выбрался из купальни и напялил прямо на мокрое тело заботливо принесённый Такисом свежий хитон. Подпоясавшись и расчесав волосы, он вдруг с удивлением и некоторым стыдом обнаружил, что чувствует себя намного лучше.

Внезапно захотелось есть.

– Говоришь, сыр готов? – окликнул он Такиса, возившегося в курятнике. – Давай свой сыр.

Спустя четверть часа Акрион, устроившись на лежаке в андроне, уплетал лепёшки с сыром, запивая всё это молоком и перехватывая время от времени оливку-другую из глиняной чашки, стоявшей тут же, на низком столике. Как ни странно, скорбь прошла совершенно. Мало того: он дивился, как можно было так рыдать об убитом царе, которого, в сущности, даже не видел никогда вблизи. И как вообще можно было принять всерьёз всю чепуху, которую ему наплёл самозваный Гермес.

В том, что посланник богов был мнимым, Акрион больше не сомневался.

«Сволочной пройдоха, – думал он, яростно кусая лепёшку. – Измазал руки кровью, пока я спал. Шутник херов. Так и спустится ко мне с неба вестник Гермес, как же. До чего же мерзко всё вышло, и на душе теперь погано. Не иначе, то был колдун! Хотел меня опутать чарами. Зачем, интересно? Хотя какая разница, этих колдунов не поймёшь. Надо будет вечером жертву Фебу принести, чтобы очиститься. Или Афине?.. А, ладно, обоим принесу».

– Акринаки! – послышалось снаружи. – Акринаки, сынок! Ты дома?

Акрион встрепенулся, едва не подавившись лепёшкой.

– Я здесь, мама! – отозвался он.

– Ты покушал?

Можно найти много доводов в пользу того, чтобы жить по соседству с родителями. Например, никогда не останешься голодным. Даже если очень захочешь.

– Да! – крикнул Акрион.

– Чего-чего?

– Я поел! – заорал Акрион.

– Я тебя не слышу. Такис! Ты покормил ребёнка?

– Покормил, госпожа! – задребезжал старик.

– Что он кушал?

Акрион вздохнул. Допив молоко одним большим глотком, он вскочил с лежака, вышел из дома, схватился за верх стены, разделявшей его двор и двор родителей и, подтянувшись, перемахнул на материнскую сторону.

Федра ждала, подбоченившись. В этой позе она весьма походила на гидрию, из которой он только что мылся: такая же широкобёдрая, объёмистая, с упёртыми в бока руками. Сходства добавлял волнистый критский узор, вышитый по краю пеплоса – точь-в-точь как тот, что рисовали на вазах мастера в Керамике.

– Тебе выступать через час, – сказала Федра, прищурясь на сына, стоявшего против солнца. – Или забыл? Отчего не в театре? Заболел? Всё ночами гуляешь, вот здоровье и прогулял. Кушаешь плохо тоже.

– Я уже иду в театр, – сказал Акрион, досадуя, что и вправду забыл о выступлении. – Не заболел. Ночами не гуляю. Поел уже, хорошо поел.

Мать оглядела его с головы до пят, поджав губы и сохраняя на лице выражение, в котором поровну мешались любовь, скепсис, тревога, гордость и смутное желание немедленно отшлёпать.

– Ладно, беги, – разрешила она. – Роль повторить не забудь.

– Не учи молодца, старуха! – послышался из дома слабый голос. – Он сам всё знает!

Киликий, опираясь на кривую, покрытую резьбой клюку, выглянул из-за полога, что прикрывал дверной проём: косматая борода колечками, заложенный бельмом глаз, щербатая усмешка. Акрион торопливо поклонился отцу. Киликий в ответ подмигнул.

– А ты мне не указывай! – не поворачивая головы, отозвалась Федра. – Только и знаешь, что на крыше сидеть да на кифаре бренчать день-деньской. Пока в театре играл, от тебя хоть какой толк был. И как только на крышу ту залезаешь, сатир хромой, старый.

– О боги, – засмеялся отец. – Правду говорил Сократ: лучший брак – это когда баба слепая, а муж глухой...

Он снова подмигнул Акриону. Федра развернулась к Киликию и, часто взмахивая перед лицом рукою с выставленным обвинительным пальцем, взялась перечислять мужнины пороки. Тот в ответ посмеивался, собирал в горсть бороду, стучал клюкой о дубовый порог. Сложная причёска на голове Федры подрагивала в такт упрёкам. «Опаздываю», – спохватился Акрион, глянув на высокое, начинавшее припекать солнце. Ловко подобравшись к увлекшейся руганью Федре, он чмокнул мать в щёку, вернулся к забору и перелез обратно к себе во двор.

«Разве они мне не родные? – думал он, торопливо оборачивая вокруг плеча гиматий. – Нет у меня никого их дороже и ближе. И не было, и не будет. Царь Ликандр, ха! Придумал бы чего поумнее, глупый прощелыга. Тоже мне Гермес-ловкач, складно соврать – и то не сумел».

Выбежав из дома, он понёсся по узкой улочке, лавируя между прохожими, увёртываясь от навьюченных семенящих осликов, собирая то и дело плечом побелку с подвернувшейся стены и неизбежно вляпываясь в мутные, охристые лужи: пару дней назад прошёл сильный дождь. Бежать было недалеко – Акрион жил в Коллитосе, самом ближнем к театру районе – но солнце стояло уже почти в зените, а представление начиналось в полдень. Как назло, на улице было полно народа, причём все шли в том же направлении, что и Акрион, но раздражающе медленно, да ещё и ругались вслед, если их задевали.

Неудивительно: все шли смотреть на спектакль, но им-то спешить было некуда. Впрочем, не страшно. За четверть часа можно добежать до театра, потом – быстренько переодеться, надеть котурны, маску и... Что мы там сегодня играем? А, «Царя Эдипа». Легкотня, «Эдипа» мы с детства наизусть шпарим, хоть ночью разбуди – «И снова горе, боль терзает плоть, терзает душу память лютых дел...» Главное – руки заламывать поестественней, публика нынче взыскательная.

«Руки! – вдруг сообразил он с досадой. – Руки-то красные, исцарапанные после пемзы! Вот неловкость. Сколько вопросов будет...»

Акрион скрежетнул зубами. Всё из-за проклятого злодея, который прикинулся Гермесом. Надо было сразу его выставить. И чего, спрашивается, пугался и раскаивался? Хотя да, кровь на ладонях. Это, конечно, было страшновато.

«Вот ведь гад какой, кровью меня замарал во сне. Не иначе, на бойне взял свиную. И сон ещё этот... И то, как он говорил... Неужто и впрямь... Нет, не может быть. Ба! А ведь Такис всё утро меня с красными руками видел! И уж всяко заприметил, что я себя вёл по-дурацки. Как бы не побежал с испугу доносить... Впрочем, вздор, не побежит. Любит он меня, старый кашлюн. Да и потом, рабов же по закону перед показаниями пытают, ибо лживы суть. Такису это без надобности. Его и пытать-то не надо: того и гляди, сам развалится».

Чем ближе становился театр Диониса, тем теснее толпился народ, и тем сложнее было прокладывать путь в неподатливой людской массе. Акрион опаздывал. Разозлить опозданием публику – ещё полбеды. Ну, постучат сандалиями о сиденья, ну покричат, пощёлкают языками. Но прогневать высшие силы! Всякому известно: театр угоден богам. Недаром, когда три сотни лет назад сам Аполлон явился в огненном сиянии жителям Эллады, он среди прочего повелел разыгрывать представления не раз в год, как это делалось испокон веков, а еженедельно – и ходить на те представления полагалось всем от мала до велика. Так что каждый раз, когда выступаешь на орхестре, на тебя смотрят не только десяток-другой тысяч афинян, но и сами олимпийцы. Сам Аполлон. Сама Афина. Сам Гермес...

Тьфу ты, опять этого прохвоста утреннего вспомнил. Не Гермес то был! Не Гермес!! Всё, Акринаки, забудь и не вспоминай. Вон уже театр, вот и вход. Уф, хвала богам, успел вовремя. Зрители только-только рассаживаются.

Земля под кожаными подошвами сандалий сменилась звонким камнем. Акрион сбежал вниз по ступеням театрона, запрыгнул на орхестру и, едва не запутавшись в ярком пологе, влетел в скену.

Здесь, как всегда, царил волшебный запах: старая ткань, крашеный гипс, тягучие белила. Все, конечно, были уже в сборе и переодевались. Поодаль, сгрудившись, стояли хористы; один только что закончил рассказывать какой-то длинный и, видимо, похабный анекдот, прочие гоготали из-под одинаковых масок. Двое рабов, пыхтя от натуги, волокли на орхестру здоровенную расписную декорацию, изображавшую главные ворота Фив.

– Где тебя носит?! – зашипел толстяк Паллий, устроитель спектакля. – Уже народ на местах! Что я им скажу? Прощения просим, граждане, наш Эдип дрыхнет с похмелья?!

– Будет тебе, Паллий, – отмахнулся Акрион. Отворив сундук с актёрской одеждой, он принялся спешно перебирать тряпки в поисках яркого пурпурного плаща, положенного при исполнении царской роли. – Эдип на месте. Вот он я, Эдип. И ни разу не с похмелья.

– Ну конечно, – фыркнул Паллий. – Руки все красные, ободранные. Бьюсь об заклад, дрался вчера. А круги-то круги под глазами! И рожа бледная, как у призрака! Хорошо, что под маской не видно будет.

Акрион тихо зашипел от злости. Рванул из рук подоспевшего раба актёрский хитон – длинный, до пят – стал переоблачаться. «Так и знал, что руки заметят, – подумал он. – Удружил Гермес фальшивый. Чтоб ему в Тартар провалиться, стервецу ряженому».

Котурны не желали привязываться, шнурки путались в дрожащих от ярости пальцах, петли сваливались с лодыжек. Маска Эдипа вся провоняла какой-то дрянью после прошлого спектакля. Акрион трижды взмок, пока напяливал пурпурный хламис, едва не свалился с котурнов, потом маска съехала вниз, и он, ковыляя к орхестре, сослепу отдавил руку несчастному рабу. Чудом не врезавшись в колонну, ощупью добрался до выхода, откинул полог и вышел, наконец, к публике.

Хор уже стоял рядом с декорациями, но молчал. Выступал актёр-пролог, чьей обязанностью было рассказывать почтенным афинянам, какое интересное и увлекательное зрелище ждёт их в течение ближайших пяти-шести часов, которые они проведут, сидя на жёстких каменных скамьях под лучами палящего солнца. Афиняне, притихнув (что было, вообще говоря, большой редкостью), внимали.

Не слушая пролога, Акрион поправлял маску, которая упорно съезжала таким образом, что глазные прорези оказывались на уровне носа, и заодно проговаривал про себя первые строфы заученной роли. «О Кадма внуки, юные фивяне! Зачем сидите здесь у алтарей...» А, нет, не так: «О деда Кадма юные потомки! Зачем сидите здесь у алтарей...» Да! Вечная беда, первую строчку вру. Деда Кадма, деда Кадма. Смешно получается. «О деда Кадма юные потомки! Зачем сидите здесь у алтарей, в то время как весь город фимиамом наполнен, и моленьями, и стоном?» Всё, главное – первая строчка, дальше само пойдёт.

Пролог тем временем продолжал вещать и закругляться, кажется, не собирался.

«Ну, долго он ещё?» – недовольно подумал Акрион. Маску, наконец, удалось пристроить на положенное место, и он смог разглядеть, что творится вокруг.

Вокруг творилось что-то не то. Публика уже не сидела тихо: театр в самом деле полнился моленьями и стоном, как Фивы в Софокловой трагедии. Зрительская толпа волновалась, будто штормовое море. Одни стояли, запрокинув лицо к небу, и взывали к богам. Другие, схватившись за голову, смотрели перед собой выкаченными испуганными глазами. Кто-то плакал, скрючившись на скамье, не стесняясь соседей, и соседи плакали вместе с ним. Кто-то бил себя в грудь, гневно скалился, роптал, то ли суля месть, то ли требуя ответа.

И только тогда Акрион, наконец, понял, что актёр-пролог говорит не о представлении.

И что никакой это не пролог, а городской глашатай.

В чёрном траурном гиматии.

– ...Ступайте на площадь, добрые люди! – кричал, перекрывая гудение толпы, глашатай. – Ступайте на агору и услышьте, что скажет Семела, несчастная царица. От неё одной узнаем всю правду. Беда, горе! Какое же великое горе постигло Элладу. Как теперь будем жить? Кто будет править так же справедливо, так же милосердно? Осиротел наш бедный народ. Нет больше за нами отчего присмотра. Нет владыки. Слушайте, Афины: царь Ликандр мёртв!

Акрион замер, как изваяние – на котурнах, в маске и долгополой одежде.

Царь мёртв...

Это не может быть совпадением. Не бывает таких диких, безобразных, страшных совпадений. Неужели все, что было ночью, случилось наяву, по правде? Но как?! Выходит, тот, в нелепом платье – действительно Кадмил, вестник богов? А он, Акрион – убийца?! И... царский сын? Но это невозможно, он всю жизнь, сколько себя помнит, жил с отцом и матерью. С Киликием из Аргоса и его женой Федрой.

Сколько себя помнит? А много ли он помнит?

Глашатай всё кричал, вытирая потное лицо пятернёй, оставляя серые пыльные разводы на щеках. Что-то про смерть и беду, про злосчастье и бездолье, про скорбь неутешную и наказание богов. Люди вставали с мест, брели наверх по ступеням театрона – мужчины хмуро молчали, теребили бороды, женщины выли, раздёргивая прически на лохмы. Какой-то старик валялся на земле, рыдая, царапал ногтями окровавленное лицо. Вдали остервенело, надрывно выла собака.

Акрион стоял, замерев, опустив руки, закутанный в праздничный пурпур.

Вспоминал.

Вот он – пятнадцатилетний подросток, загорелый до того, что кожа цветом сравнялась с обожженной глиной. Они с отцом перекрывают тростником кровлю после урагана, ходят вдвоём по скату крыши, и сверху всё кажется таким маленьким. Вот Акрион, двенадцатилетний, с матерью идёт на рынок. Сердится, что придётся таскать покупки по жаре, дуется. А мать знай покрикивает: Такис заболел, кто ещё поможет, не отлынивай, лодырь. Вот Акриону десять, и впервые Киликий берёт его в театр. Ставят «Прометея». Отца приковывают к деревянной скале. Он кричит о том, сколько добра сделал для людей: дал им разум и слова, научил понимать тайные знаки и прорицания, надоумил, как лечить больных и как укрываться от непогоды. Акрион плачет, жалея отца, жалея бедного Прометея, а после спектакля решает, что хочет быть актёром. Вот ему девять, и он ранит ногу, упав с повозки на камень – шрам под коленкой остался до сих пор. Вот ему...

Акрион вздрогнул.

Порой бывает так: прозвучит случайное слово, сложится узор из листьев, повеет аромат, и будто бы луч света падает на дно памяти. Оживляет миг детства, казалось, прочно забытый. Сейчас не одинокий луч осветил память Акриона, а огромное, яркое солнце. Обожгло, ослепило. Развеяло темноту, за многие годы ставшую привычной.

И он прозрел.

…Вот ему семь. Отец, царь Ликандр, берет его на руки и сажает перед собой на лошадь. Вокруг кричат люди, забрасывают царя цветами. Акрион тянется ручонками к рукояти меча на отцовском боку.

Вот ему шесть, и отец учит его стрелять из лука, впервые взяв на охоту. Тетива твёрдая, как железный прут, и, кажется, никто не сможет натянуть её. Но Ликандр кладёт огромную ладонь поверх пальцев Акриона, и лук сгибается, послушный царской силе.

Вот ему пять. Отец подбрасывает его в воздух и ловит, подбрасывает и ловит, а маленький Акрион визжит от ужаса и восторга. Ликандр смеётся, громко, щедро, и борода его черна, без единого седого волоска...

Акрион плакал – под маской, неслышно и невидимо для мира вокруг. Он вспомнил. Всё, до самой последней малости. Как только мог забыть, как не вспоминал все эти годы?! О мой царь, о мой горький поверженный царь, как оплачу тебя? Что скажу я над телом твоим?

Слепой от слез, он побрёл по опустевшей орхестре обратно в скену. Маска полетела в угол, туда же отправились котурны. Акрион опустился на сундук, съёжился, уткнулся лбом в ладони. Память донимала его, как воспалённая рана. Дворец. Тронный зал, и коридоры, и роспись на стенах. Его собственная кроватка из дорогого дерева. Лицо отца, широкое, смуглое, длинные волосы, схваченные диадемой. Его смех, большие белые зубы. Мать – воспоминания о ней были туманнее всего, и одновременно – всего тревожней. Ещё образы, воскрешённые памятью: какие-то девочки, старше его. Сёстры? Да, у царской четы две дочери, верней, были две дочери, одной теперь нет. И снова – отец на пиру, на охоте, с советниками в зале, куда Акриона не пускают, в андроне, отец правит колесницей, отец стоит на морском берегу, отец принимает просителей...

Акрион вскинулся, будто от ожога. Самое свежее и самое страшное воспоминание: отец поднимается с постели и тут же падает от удара мечом. Как это произошло? Немыслимо, невозможно!

«Тебя околдовали. Подставили. Ты не виновен. Виновны другие – те, кто наслали магию. Теперь твой удел – месть».

Месть. Но кому? Незнакомец в странной одежде, которого Акрион счёл обманщиком, не назвал имена злодеев. Только сказал, что Аполлон явит знамения. Впрочем, трудно найти знамение более явное, чем непостижимым образом вернувшаяся память.

«Лучше бы она не возвращалась», – подумал Акрион в отчаянии. Он нашел силы зашнуровать сандалии и, скинув пурпурный хламис, набросил плащ, в котором пришёл: простой, зелёный. Что же делать? Куда податься? Кто подлинный убийца отца, кто направил руку Акриона, навёл морок, заворожил глаза? «Ступайте на агору, – говорил глашатай. – Услышьте, что скажет Семела. От неё одной узнаем всю правду». Семела! Ну конечно! Родная мать расскажет обо всём, что случилось.

Акрион выбежал из скены, поднялся по ступеням пустого театрона. Улица полнилась разноголосым шумом, слышны были рыдания. Люди шли, огибая Акрополь, к агоре. Тут и там раздавались крики, одно и то же: царь мёртв, великая беда, слушайте, люди, царь Ликандр мёртв... Акрион шагал вместе со всеми, глотая пыль, поднятую сотнями ног. Солнце поднималось в зенит, сверкало на позолоченном шлеме статуи Афины-Воительницы, зажигало небесным огнём наконечник стрелы Аполлона, стоявшего рядом. Огромные изваяния покровителей города глядели в сторону моря, но по пути к берегу их взгляды встречали Царский холм, где белел дворец. Казалось, что Аполлон и Афина тоже скорбят вместе со всеми и ждут, что объявит народу Семела, вдова убитого правителя.

Акрион вышел на площадь со стороны Монетного двора. Агора была полна народа, все напирали друг на друга, стараясь протолкаться поближе к храму Гефеста. Небольшой стройный храм, построенный на Колонском холме, возвышался над площадью, и именно с его ступеней всегда обращался к народу Ликандр. Судя по тому, что вокруг холма растянулась цепь хмурых стражников, Семела собиралась прийти сюда же.

«Окликнуть её, когда появится? – мелькнула мысль. – Закричать: мать, здесь твой сын, я обрёл память? Стоит ли, и услышит ли она?» Не приняв решения, Акрион принялся прокладывать дорогу сквозь толпу к храму – вдруг подвернётся случай обратить на себя внимание, да и слышно будет лучше, если подойти вплотную. Люди стояли тесно, бранились вслед. Акрион был на полпути к цели, когда все загомонили: пришла Семела.

Бросив толкаться, он поднял голову, высматривая царицу. Как всегда среди людского столпотворения, выручил немалый рост. Акриону хорошо было видно поверх моря людских голов, как на ступени перед колоннадой поднялись две женщины в дорогих, лидийского шёлка пеплосах – траурных, угольно-чёрных, пусть и расшитых золотом. Он вгляделся в их лица и почувствовал, как заторопилось сердце.

Обе были статные и высокие. Младшая, Эвника, дочь Ликандра от первой, давно умершей жены, теребила пальцами край пеплоса, кусала припухшие губы. Горе опростило её лицо, лишило женской строгой красоты, и во взрослых чертах угадывался облик маленькой девочки. Девочки, которая когда-то играла с Акрионом в царском саду. То была его сестра, теперь он видел это ясно, и, поражённый, отмечал сходство: тонкие крылья носа, высокий лоб, яркие брови и, конечно, светлые глаза, глаза Ликандра Пелонида, которыми тот наделил всех своих детей.

Её мачеха, царица Семела – вдовая, вдовая царица! – держалась спокойно и с достоинством. Гордо поднята была голова на точёной шее, унизанные браслетами и кольцами руки лежали на перилах неподвижно и властно. Устремив взгляд поверх толпы, на Акрополь, где бок о бок стояли изваяния Аполлона и Афины, Семела звучным голосом, в котором не было и следа скорби, поведала о том, что царь Ликандр скончался сегодня ночью от внезапной скоротечной болезни. Сказала, что безутешна и едина в горести с эллинским народом. Пообещала соблюдать траур столь долго, сколько потребуют боги, ибо положенных законами тридцати дней не хватит, чтобы оплакать возлюбленного супруга.

И говорила ещё о многом, но Акрион уже не слушал.

Царь скончался от болезни? Как это?!

Он ведь лежал, пронзённый мечом, на полу, и кровь хлестала из раны. Невозможно спутать погибшего от удара оружием и умершего от хвори. Выходит, Семела солгала афинянам? Но зачем? Не хочет, чтобы начались волнения? Вздор: убийца должен быть пойман и наказан, и всем миром его искать куда проще. Акрион содрогнулся, представив, что было бы, расскажи Семела правду. Его красные, истёртые пемзой руки – сейчас их видит множество людей. Акриона бы схватили прямо здесь, на площади. А несчастный Такис под пыткой показал бы на Ареопаге, что хозяин вернулся под утро весь в чужой крови.

Да, ложь царицы обернулась преступнику во благо.

Но почему она солгала?

Не потому ли, что откуда-то знает, кто убил мужа? Знает – и не хочет, чтобы узнали все прочие?

В этот самый миг Семела всмотрелась в толпу. Акрион мог поклясться, что глаза царицы встретили его взгляд. Но и только: тут же она повернулась к дочери, сказала что-то. Эвника сжала ладони, кивнула еле заметно.

Семела взмахнула рукой. Люди на агоре затихли.

– А сейчас, – воскликнула царица, – мы собираемся в храм Аполлона, чтобы попросить лучезарного Феба о лучшей загробной судьбе для моего мужа. Ступайте в храм, добрые граждане! Ступайте за благодатью Фебовой!

Человеческое море пришло в движение. Акриона стиснули с боков, понесли, приподняв над землёй. Он извивался, стараясь не упасть и хватаясь за соседей; не было и речи о том, чтобы противостоять толпе. Людская волна выплеснулась из агоры, растеклась по Панафинейской дороге. Шли в храм – переговариваясь, обсуждая услышанное, качая головами, горестно вздыхая и всхлипывая. Народ Афин любил царя Ликандра и жалёл о нём.

Акрион спотыкался о чужие ноги, со страхом ждал, что его узнают, что кто-то закричит, тыча пальцем: «Вот этот вчера ночью пробрался во дворец! Я видел его в потёмках, хватайте убийцу, предайте суду!» Но никто не узнал и не закричал. Видно, ложь о смерти Ликандра не вызвала подозрений. Невыносимо было идти вот так, среди толпы, зная правду и не смея открыться, терзаясь тоской и раскаянием, мучаясь от стыда и запоздалой сыновней любви. Любви, на которую он, отцеубийца, не имел права.

Вместе с прочими Акрион поднялся по ступеням на Акрополь, прошёл под портиком Пропилей, миновал статуи городских покровителей. Направо, к Парфенону, почти никто не направился: Семела призвала молиться Аполлону, а не Афине. Поэтому людской поток устремился налево, в Фебион, и перед храмом вытянулась очередь.

Акрион стоял, одурманенный солнечным жаром. Не так всё должно было пойти сегодня. Ему суждено было играть Эдипа. Потом, накричавшись и напевшись до хрипоты, отдохнуть в скене, утоляя голод и жажду, пока зрители успели бы все до единого сходить в храмы и поклониться богам, как это положено после спектакля. Затем, ближе к вечеру, он тоже пришёл бы к алтарю и отдал должное Аполлону, покровителю Муз. А после ритуала, усталый и умиротворённый, отправился бы домой, чтобы завалиться на кровать и спокойно, крепко проспать до самого утра. Без магических блужданий и видений.

Как же он был счастлив до вчерашней ночи!

Подошла очередь. Жрец, стороживший вход, взмахнул рукой, впуская дюжину людей. Акрион шагнул под гулкие прохладные своды Фебиона. Ступая по многоцветным плиткам, прошёл в наос, внутреннюю часть храма, к огромной мраморной плите, отполированной мириадами касаний. Привычно, безучастно скользнул взглядом по мозаике, которая украшала стены. Битва богов и титанов, победа Зевса над Кроносом, поход против амазонок, Последняя война со Спартой. Лишь огромная картина на потолке вызывала трепет – как всегда. Явление Аполлона-Миротворца. Осиянный пламенем, прекрасный и грозный Феб спускался с небес к предкам, чтобы возвестить начало нового времени. Аполлон нёс мир и союз враждовавшим племенам Эллады. Великий эллинский мир. И великие казни – для тех, кто ему противился.

Акрион приблизился к алтарю, преклонил колено и возложил руку на белый мрамор.

Огромное блаженство заполнило его целиком. Прогнало горе, страх и вину. Благодать разлилась по телу, наполняя члены тяжестью и истомой, сладкой тяжестью и нежной истомой, и хотелось только одного: чтобы это не кончалось никогда. Акрион вскинул взор на исполинскую статую Феба, что поднималась под самую храмовую крышу. Бог улыбался, глядя поверх голов своих чад. Улыбался, как ласковое солнце, которое дарит всем людям тепло и свет. Улыбался каждому эллину: младенцам и старикам, рабам и богачам, простым ремесленникам и искусным философам. Улыбался ему, Акриону...

Тронул за плечо жрец: пора.

Как всегда, подступила обида – как, неужто четверть часа уже истекла? Ведь, кажется, только что руку на алтарь положил. Но Акрион знал, что жрецы отмеряют время точно и беспристрастно, следя, чтобы никто не получил благодати больше прочих.

Он с трудом поднялся с колен. Качнулся от слабости, едва не оступившись. Подбежал, суетясь, храмовый раб – помочь, удержать от падения – но Акрион вяло махнул ему: сам, мол, справлюсь. Шатаясь, поплёлся в обход статуи, к выходу во двор. Позади храма под навесом-стоей были устроены скамьи для отдыха, журчали маленькие фонтаны, росли лавровые деревца. Здесь сидели те, кто пришли раньше и уже успели вкусить благодати. Акрион знал, что выглядит так же, как они: бледный, с горящими, счастливыми глазами. Он наклонился над ближайшим фонтанчиком, плеснул на голову, жадно напился ледяной воды. И без сил опустился на скамью.

Не было больше тоски, раскаяния и стыда. Аполлон милостью своей очистил душу, забрал всё лишнее, что мешало здраво мыслить и верно поступать. Осталась лишь спокойная, почти торжественная печаль по отцу.

И ещё был гнев.

Его обманули. Заставили совершить самое гнусное из преступлений. Поганая магия застила ум и глаза, превратила в куклу, в раба. В преступника. Но Акрион – не раб. Он – царский сын и наследник трона Эллады. Теперь его долгом стала месть. Он найдёт виновного в колдовстве, осудит и покарает за злодеяние. А после – предстанет перед матерью-царицей, назовёт себя и обретёт то, что принадлежит ему по праву. Подлинное имя.

Он – Акрион Пелонид, сын Ликандра.

Решимость вновь наполнила жилы кровью. Акрион встал, чувствуя себя ещё слабым, но словно бы обновлённым. Удивительно, как люди жили когда-то без божественной благодати? Ведь говорят, еще лет триста назад эллины молились богам, не ощущая блаженства. Как же велика была милость Аполлона-Миротворца!

Он спохватился. Ведь Аполлон не только дарует благодать. Феб ждёт, чтобы Акрион исполнил его волю. «За час до заката найдешь меня у Диохаровых ворот» – так сказал Гермес, провозвестник высших сил. Закат ещё не скоро, но уже можно идти на условленное место; боги ждать не любят. Пора!

«О, дай мне сил, Аполлон, – думал Акрион, спускаясь с Акрополя. – Всего немного, чтобы дотерпеть до вечера. Дай мне сил».

☤ Глава 4. Настоящее мастерство

Парнис. Пятый день месяца таргелиона, шесть часов после восхода. Не самый удачный из дней.

– Смерть на тебя, Кадмил! Ну и где теперь твой великолепный план?

Есть много плюсов в том, чтобы быть богом, и один из самых существенных таков: на сон требуется всего три-четыре часа в сутки. Кадмил успел выспаться после ночных приключений. Правда, он не успел ни позавтракать, ни возлечь на зарядное ложе – Локсий вызвал для отчета. Пришлось рассказать начальству всё, как есть.

Поэтому теперь он стоял навытяжку посреди кабинета, выслушивая упрёки и пытаясь продумать новую схему действий. Ту, что только-только начала созревать в голове вместо старой.

– Царь убит! – Локсий вышагивал кругом, размахивая руками. – Его колдунья-жёнушка получила полную свободу. Отлично сработано, нечего сказать. Справился с кризисом? Решил проблему?

Картины на стенах совершенно не способствовали размышлениям. Взамен вчерашних идиллий на них красовались дикие сценки из эллинской мифологии, богатой как на любовные перипетии, так и на всякие ужасы. Кронос, весь в крови, отгрызал ногу заходящемуся в крике младенцу-Аиду, Аполлон сдирал кожу с подвешенного на дереве сатира Марсия, Геракл корчился в дыму погребального костра, причём изо рта у него шёл дым. Изображения медленно шевелились, меняясь и обрастая новыми натуралистичными подробностями. На статуи у дверей Кадмил взглянул только раз – когда входил в кабинет. Больше смотреть на них не хотелось. Кроме того, было весьма неприятно знать, что они стоят за спиной.

– Кто будет править Элладой? – восклицал тем временем Локсий. – Кто станет нашим посредником? Может быть, мне самому сесть на людской трон? Разбирать тяжбы, планировать сельхозработы, подписывать указы, точить лясы с советниками? Ты это мне предлагаешь?

Он в сердцах грохнул кулаком по столу. Цветок, стоявший в вазе на подоконнике, отрастил кровавые лепестки и вывалил из соцветия наружу змеиный раздвоенный язык.

– Полагаю, с вашими способностями это было бы проще простого, – учтиво заметил Кадмил. – Хальдер Прекрасная, например, сама правит своими гэлтахами.

Локсий уставился на него, неимоверно высоко задирая брови.

– Я тебе не Хальдер, дружок, – вкрадчиво сказал он. – Я учёный. Всё моё время занято важнейшими исследованиями и экспериментами. Птицебаба может возиться с людишками в своё удовольствие. А я... – Локсий набрал воздуха и гаркнул: – Я работаю!!

Кадмил почтительно перегнулся в поясе. «Не вовремя я сунулся с этими гэлтахами, – подумал он. – Крайне не вовремя».

– Да и вообще, ты прекрасно знаешь: на Батиме напряжённая обстановка, – говорил Локсий громко и сердито. – Вот-вот может разразиться война. Война у меня на родине, Кадмил! Такая заваруха, какой ещё не было. Моё место – там, дома. Сам видишь, как редко я стал тут бывать.

«Батим – дом и для Хальдер тоже, – подумал Кадмил. – Но она как-то успевает навести порядок здесь, на Земле».

Вслух он сказал:

– Всемерно скорблю о вашей родине. Если бы я только знал, как помочь...

– Ты должен помогать мне с Элладой! – обрубил Локсий. – Следить, чтобы не иссякала энергия, работать с населением, передавать распоряжения правителям.

– Я собирался...

– Ты собирался дискредитировать практики алитеи. Смешать их с дерьмом, опорочить Семелу, которая их разработала. Отлично. Что теперь? Выставишь колдуньей правящую царицу? Изгонишь из страны? А кто будет вместо неё? Та девчонка, Эвника? По закону, её надо выдать замуж, баба не может царствовать в одиночку. Даже Семеле придётся подобрать муженька, чтобы остаться на троне.

«Эх, была не была», – подумал Кадмил.

– У меня есть новый план, мой бог, – сказал он.

– Да, у тебя есть новый план, и этот план – мой. Схватить Семелу, доставить в лабораторию и допрашивать. Пусть расскажет, как она додумалась до создания алитеи, кто ей помогал, и кто продолжает помогать на сегодняшний день. А Эвнику выдашь за кого-нибудь из спартанских эфоров. Найди парня потолковей, и чтобы умел работать на публику. Давно пора скрепить Великий эллинский мир высоким браком. Может быть, после такого афиняне наконец перестанут ненавидеть спартанцев.

«А толковый план, – нехотя признал про себя Кадмил. – Но у него есть существенный недостаток. Этот план – не мой».

– Не могу не возразить, – сказал он. – Исчезновение Семелы бросит тень на Эвнику. Пойдут слухи, что она избавилась от мачехи, чтобы завладеть властью.

– И что? У нас больше никого нет, чтобы править людишками. А у них нет выбора. Поворчат и смирятся.

«Последний шанс! – пронеслось в голове Кадмила. – Сейчас!»

– Есть ещё один наследник, – сказал он спокойно и деловито, тем тоном, который лучше всего действовал на Локсия. – Акрион, сын покойного царя. Я приведу его ко двору, сделаю героем, обличу его устами Семелу. И он будет править, слушая всё, что я скажу. Откровенно говоря, это ещё лучший вариант, чем почивший Ликандр.

О том, что именно Акрион убил царя, Кадмил решил благоразумно промолчать. Не такое уж важное обстоятельство, если подумать. Парнишка был под действием магии, не соображал, что делает... И потом, эта неловкая подробность не известна никому, кроме самого Акриона и Кадмила. А, да, и ещё Семелы. Но о Семеле мы позаботимся.

Локсий сел за стол и потёр переносицу собранными в щепоть пальцами.

– Какой ещё сын? – бросил он устало. – Ты же говорил, Ликандр казнил его много лет назад.

– Семела оказалась ушлой бабёнкой, – Кадмил подошёл к столу, опёрся на него руками и, подавшись к Локсию, доверительно сообщил: – Она его спрятала, представляете? Околдовала, чтобы не светился, и отдала в приёмную семью. А я нашёл.

– Нашёл? – поморщился Локсий. – Вот прямо сейчас, когда очень надо, взял и нашёл?

– Чуть пораньше, – признался Кадмил, изобразив на лице лёгкое, приличествующее моменту смущение. – Думал, это не настолько важно, чтобы вам докладывать.

Локсий откинул голову и поглядел на Кадмила из-под смуглых полуопущенных век.

– Ну ты и хитрец, – сказал он. – Прямо как настоящий Гермес.

Кадмил позволил себе улыбнуться. Сердце его билось отчаянно часто.

– Лучший вариант, говоришь, – с сомнением продолжал Локсий. – А если этот Акрион окажется ещё большим психом, чем папаша? Или... Не знаю, дурачком каким-нибудь?

– Я наблюдал за ним, – веско сказал Кадмил. («Наблюдал целых четыре часа», – мелькнула мысль). – Он здоровый неглупый парень. А, главное, похож на отца как две капли воды. Идеально подходит. Народ за ним потянется.

Локсий в раздумье заложил руки за голову. Цветок на подоконнике взмахнул листьями, превратился в голубя и, наплевав на защитный барьер, вылетел наружу. Картины тоже менялись. Кронос отпустил маленького Аида, Аполлон замер над телом Марсия, Геракл грустно взирал на безутешную Деяниру с высоты потухшего костра.

– Ладно, действуй, – сказал Локсий спустя минуту. – Только быстро, ради пневмы. Приведи сыночка во дворец, пусть там скажет обличительную речь, выставит мать последней гадиной и садится на трон. И Семелу сразу же – на допрос в лабораторию! Всё должно занять минимум времени.

Кадмил почувствовал, как ноги стали легче пёрышка. Да! Снова выиграл! Но рано, рано праздновать. Надо выторговать свои условия.

– Минимум времени, гм... – он озабоченно потёр подбородок. – Видите ли, мой бог, крайне желательно, чтобы Акрион утвердился на троне, так сказать, легитимно. Мы же хотим через него повлиять на умы людей. Чтобы он был символом новой эпохи – эпохи, в которой алитее нет места. Для такого нужно, чтобы эллины безоглядно верили новому лидеру. Это быстро не делается.

Локсий пристукнул ладонью по столу.

– Они безоглядно верят мне! И тебе! Мы – боги! Можешь нынче же явиться во дворец и объявить твоего Акриона законным наследником, а Семелу – шлюхой и ведьмой. При большом скоплении народа. Быстро и просто.

– При всём уважении, вы уже являлись им при довольно большом скоплении народа, – возразил Кадмил. – Смею напомнить, в начале месяца гамелиона лучезарный Феб спустился с небес на афинскую агору и лично запретил практиковать алитею. Весьма убедительно и эффектно. Тот портик они до сих пор пытаются отстроить заново. И что? Да, те, кто присутствовали при этом, никогда больше не вспомнят об алитее и детям вспоминать закажут. Но те, кто не видели вас воочию, знают о явлении Аполлона лишь со слов очевидцев. И в результате всё равно кое-кто не верит и продолжает заниматься практиками. Некоторым людям не нужны знамения, им нужны доказательства.

– Значит, надо припугнуть их сильнее, – проворчал Локсий. – Как тогда, когда я запретил им воевать. Мы должны быть жёсткими. Сострадание есть немощь!

Несколько очень долгих мгновений было тихо.

– В тот раз вы разрушили непокорный Коринф, – негромко сказал Кадмил. – Готовы сейчас разрушить ещё и Афины?

Локсий вперил в него взгляд. Кадмил выдержал, не отведя глаз. Тяжёлое чувство, порождённое божественной эманацией, усилилось до предела. Время текло медленно, как тающий воск; Кадмилу страшно хотелось пить, а затылок одеревенел. Краем глаза он заметил движение и понял, что жуткие статуи подкрались к нему вплотную.

Потом Локсий сморгнул и потёр ладони, рождая сухой шелестящий звук.

– Вся загвоздка в том, что ты не узнал, откуда взялась эта паскудная алитея, – буркнул он. – Допроси Семелу. Зачинщик у тебя в руках.

– Дело не только в зачинщике, – возразил Кадмил. Голос прозвучал хрипло, он откашлялся и продолжал: – Вы думаете, это зачинщик пишет на стенах афинских домов «ТОЛЬКО ПРАВДА»? Разными почерками? В разных районах – в Милете и Керамике, в Лимне и Диомее, и даже в богатом Колоносе.

Локсий сложил руки домиком.

– «Только правда», – повторил он. – «Алитея» – это ведь по-эллински «правда»?

– Ещё – имя богини, которая олицетворяет истину, – кивнул Кадмил. – Её создал из глины Прометей. Так и назвал: Алитея. И у неё есть безногая сестра по имени Ложь.

Он не выдержал и оглянулся. Статуи застыли там, где им полагалось быть: у входа в кабинет. Сейчас это были две женские фигуры. Они смотрели друг на друга, повернув мраморные лица, одетые в мраморные, подпоясанные под грудью хитоны, сидя на мраморных стульях, совершенно одинаковые, как будто отражённые в неосязаемом зеркале. За исключением одной детали: у той, что сидела справа, не было ступней. Ноги её заканчивались гладкими культями.

– Я знаю эту басню, – послышался мрачный голос. Кадмил вновь обернулся к Локсию. Тот глядел в окно, туда, где ветер колыхал оливы на склоне Парниса. Картины успокоились, фигуры больше не менялись: Кронос нянчил на коленях спящего розового младенца, Аполлон и Марсий играли на свирелях, Геракл сошёл с костра и обнял Деяниру.

Локсий взялся за столешницу и поднялся из кресла.

– Ладно, словоблуд, – сказал он. – Дам тебе ещё один шанс. Пневмы мы получаем достаточно, можно подождать несколько дней ради твоей затеи. Буду только рад, если не придётся участвовать в распрях человечков. У меня есть дела поважней. На Батиме.

Кадмил с трудом подавил желание вздохнуть от облегчения. Невероятно, невозможно, однако это случилось опять: ему удалось переспорить верховного бога.

– Вы не пожалеете, – сказал он пьяным от счастья голосом. – Немного времени – всё, что мне надо. У эллинов появится новый любимый царь. И ненавистная ведьма, которую все проклянут. Я прямо слышу, как про неё кричат глашатаи! – он раскинул руки. – Семела Чёрное Сердце! Ведьма Семела, Семела-святотатец! Обманула подданных, извратила обряды богов! Алитею станут считать тёмным и низким культом. А вас – то есть, Аполлона – будут превозносить ещё выше. Возвращение к истокам, к старой доброй религии предков...

– Хорошо, хорошо, – Локсий потёр ладонями щёки. – Ох... Смерть милосердная, то ли я выжил из ума, то ли твоя «золотая речь» даже на меня действует. Поступай, как знаешь. Сейчас мне нужно отбыть на Батим. Сколько тебе надо дней, чтобы всё провернуть?

– Полагаю, недели вполне хватит, – «золотая речь», которой Кадмил утром сразил Акриона, действовала, конечно, только на людей. И то с известными ограничениями. Ах, если бы это работало с богами!..

– Значит, договорились, – Локсий вышел из-за стола, приблизился. Он был очень высок, и Кадмилу, как обычно, пришлось задрать голову, чтобы смотреть ему в лицо. – Надеюсь, что, когда вернусь, у людей появится новый правитель, а у тебя – подробная информация о практиках.

– Будет сделано, мой бог, – Кадмил поклонился и, пятясь, вышел из кабинета.

Затворив за собой дверь, он, не стесняясь стражников, вытер пот со лба и перевёл дух. Самое трудное удалось на славу. Он снова уломал начальство сделать всё по-своему. Сумел переспорить самого Локсия! Превзошёл учителя! Вот задача, вот труд, вот высшая цель: постоянное совершенствование ума, мастерство управлять другими с помощью ловко выстроенной логики, искусство находить тайные слабости.

Слабости есть у всех.

«Как довелось угадать с Коринфом, а? – Кадмил поёжился. – Он аж в лице поменялся. Помнит, помнит... Нет, дело об алитее, конечно, важней всего. Как знать, может, если всё получится, он наконец-то соизволит меня усилить. Или, чем смерть не шутит, согласится обратить Мелиту».

Но главное – сегодня он переспорил бога!

Кстати, об алитее.

Если пневмы за последние дни стало поступать меньше, Локсий об этом узнает. Тогда – прощайте, мечты и надежды. И здравствуй, скучный, отвратительно рациональный план Локсия. Ну в самом деле: волочь на допрос старушку-вдову, устраивать тоскливые царские браки – разве это дело для Гермеса, вестника богов? Смешно даже. Поэтому, прежде чем вершить историю Эллады, стоит по-быстренькому сходить в лабораторию и затребовать у Ификла отчёт по энергии за месяц. Так и сделаем.

Кадмил защёлкал сандалиями по широкой лестнице. В лабораторном комплексе не водилось лифтов. На взгляд Кадмила, это было дико – особенно если принять во внимание факт, что к моменту прихода богов на Землю эллины и тиррены уже успели изобрести механические лифты для эффектного появления актёров на театральных орхестрах. Тем не менее Локсий, обустраивая земную резиденцию, решил обойтись без этих замечательных инженерных конструкций. Немудрено: он сам, его верный прислужник Кадмил и высокие гости родом с Батима могли свободно перемещаться по воздуху. А рабам и жрецам достаточно лестниц.

И неважно, что кое-кто искусственно ограничен в божественных возможностях. Неважно, что у кое-кого с утра не было времени возлечь на ложе. Неважно, что пневмы после ночных приключений не осталось даже на мгновение полёта. Надо на третий этаж? Топай, дружок, пешком. По десяти лестничным пролётам, по двум сотням ступеней. Здоровее будешь.

Третий этаж Кадмил мог отличить от прочих с закрытыми глазами. Не по запаху (хотя здесь всегда стоял слабый аромат дезинфекции – Локсий был помешан на чистоте), не по звукам (хотя постоянный гул силовых установок и периодический треск разрядов ни с чем не спутаешь), а по особенному сиротливому чувству, которое помнилось с десятилетнего возраста. Здесь закончилось его человеческое детство и началась божественная юность.

День выдался солнечный, и жрецы держали двери лабораторий нараспашку, чтобы сквозняк хоть немного облегчал полуденную духоту. Кадмил шёл мимо залитых светом комнат, в каждой из которых творилось что-то завлекательное. Стрекотали регистраторы, журчала вода в охладителях, где-то хрюкала подопытная свинья, где-то ругался лаборант, не вовремя тронувший крышку заряженного прибора. Мало кто здесь доподлинно знал, чем занимается, и какова суть вверенных ему экспериментов; не знал этого и Кадмил. Локсий давал подчинённым самые подробные инструкции, но редко раскрывал цель опытов. Впрочем, вряд ли кто-то из людей сумел бы понять, в чём эта цель заключается. Недаром даже среди богов Локсия почитали как выдающегося учёного, чьи методы были непостижимы и удивительны.

Вероятно, на Земле он занимался вещами, запрещёнными на Батиме, иначе не было смысла строить здесь столь мощную лабораторию. Морфировал ли он людей в животных? Изучал ли побочные эффекты магических излучений – мутагенные, болезнетворные, смертельные? Кадмил старался держаться подальше от таких вопросов. Так или иначе, именно здесь разработали летательный костюм для ложного Гермеса. И много чего иного; например, никто из прочих богов не мог похвастаться такими миниатюрными средствами удалённой связи, какие были в распоряжении Локсия. И, разумеется, в распоряжении Кадмила.

Путь лежал в дальний конец этажа, в кабинет жрецов-аналитиков. Как всегда, пятнадцатая по счету дверь справа была закрыта; и, как всегда, Кадмил замедлил шаг, проходя мимо. В этот раз он, повинуясь невольному порыву, мимоходом тронул дверь ладонью. Та приоткрылась.

Кадмил остановился, нерешительно глядя в светлый проём, откуда тянуло затхлым запахом деревянной мебели, шерстяных матрасов и ещё чем-то неуловимо знакомым, вызывавшим смутное беспокойство. Изнутри доносилось шуршание, негромкий стук, шлепки босых ног по плиткам пола. Кадмил шагнул к двери, распахнул её и заглянул внутрь.

С тех пор, как он был тут в последний раз, ничего не изменилось. Всё так же стояли двухъярусные кровати у стен, всё так же свешивалась с потолка единственная лампа, так же ютился у окна утлый столик. Сейчас здесь хлопотал раб – вот почему дверь была не заперта. Раб наводил в нежилом помещении никому, в общем-то, не нужную чистоту: смахивал пыль, перетряхивал матрасы. Увидев Кадмила, он бросился на колени и торопливо коснулся ладонями пола.

Рассеянным жестом Кадмил разрешил рабу встать. Обвёл взглядом комнату. Да, ничего не изменилось. Даже свет остался таким же: бледным, чистым и скучным, будто бы специально созданным для детей, разлучённых с родителями. Именно сюда жрецы когда-то привели перепуганного, хнычущего мальчика, названного в честь бога – покровителя торговцев, воров и мореходов. Семья мальчика вела свой род от древнего племени пеласгов. Того, кого эллины звали Гермесом, пеласги тысячи лет почитали под именем Кадмил.

Его семья?

Он не мог вспомнить их имена. Не мог вспомнить лица. Давно уже забыл. Была, разумеется, мать; был отец, и ещё, кажется, сестра. Да, точно, сестра. Младшая. Они погибли, когда пал Коринф, мятежный город, отказавший в повиновении Аполлону-Миротворцу. Погибли вместе с прочими коринфянами, раздавленными под обломками зданий, утонувшими в волнах разбушевавшегося моря. Девяносто тысяч душ в одну ночь.

А он выжил.

И ещё выжили трое мальчишек, которых поселили здесь вместе с ним. Почему Локсий решил поставить эксперимент именно над теми, кто спасся от его гнева? Хотел ли он искупить вину перед детьми, которых осиротил? Вряд ли; скорей всего, мальчики попросту попались под руку, когда он решил проверить, возможно ли даровать божественные силы людям новоосвоенного мира. Эксперимент удался, все четверо стали богами – правда, слабыми, скорее даже, полубогами, как легендарные Орфей или Ясон. Локсий не собирался плодить себе конкурентов.

Они не успели подружиться: дни маленьких богов были заполнены болью, страхом и тоской. Изнурительные испытания, бесконечные занятия, жестокие тренировки; скользкие щупальца зондов, острые жала датчиков, равнодушные лица циферблатов; брезгливые и отчуждённые надзиратели-жрецы. Порой приходил Локсий, глядел на результаты, спрашивал о чём-то лаборантов и уходил прочь. Неизвестно, какую участь он готовил для питомцев.

Однажды их, как обычно по утрам, уложили на зарядные ложа и оставили набираться магических сил. Пневма входила в их тела, они видели разноцветные звёзды и слышали небесное пение – редкие минуты, когда дети забывали о своих бедах. В то утро трое из четверых забыли о бедах навсегда: раб, которому надлежало спустя полчаса отключить питание, уснул подле приборов.

Пневма опасна, если ты не рождён богом.

Локсий прибыл по вызову испуганного надзирателя. Кадмил был ещё жив. Ему виделась в предсмертном бреду пустыня, усеянные чёрными кустами песчаные дюны под палящим солнцем. Жара гнала вперёд, и приходилось брести, изнемогая от зноя и жажды, выбирая дорогу между извилистыми стеблями приземистых хищных растений. Потом из-за гребня дюны вышел Локсий. Он вывел маленького Кадмила из пустыни. Вернул в мир живых. Лично отнёс в свою лабораторию на пятом этаже и уложил в реанимационную биокамеру.

Верховный бог больше ни разу не повторял эксперимента, не создавал из земных людей тех, кто стал бы подобен правителям Батима. Кадмила же оставил при себе. Сперва в качестве слуги: давал поручения по хозяйству, посылал с мелкими заданиями в мастерские и лаборатории. Потом принялся обучать, показывал, как обращаться с магической техникой. И, наконец, однажды назначил старшим, когда потребовалось срочно отбыть на Батим. Так началась карьера Кадмила-Гермеса, бога-прислужника.

И продолжалась по сей день.

Кадмил затворил дверь, оставив раба заниматься бессмысленной уборкой в комнате, где никто никогда не поселится, и пошёл дальше по коридору. Он не помнил имён тех троих. Не помнил и лиц. Должно быть, разучился привязываться к людям после гибели родителей. Сам себе запретил. В памяти остались только долгие месяцы заточения в лабораторном комплексе, где никому не было дела до юных подопытных богов. Само собой, вспоминать такое он не любил.

В общем, зря он открыл эту дверь.

У аналитиков была Мелита. В перепачканном рабочем плащике-экзомисе она стояла подле приборного шкафа, запустив руки в его пыльные, ощетинившиеся проводами недра. Молодой жрец-лаборант с усеянным прыщами носом изо всех сил тянул заевшую в выводной щели перфоленту. Рядом нетерпеливо притоптывал ногой старший аналитик, толстый лысоватый Ификл.

– Менять надо, – говорил он с заботой в голосе. – Пятый раз за месяц ломается. У Левкиппа такой же стоит без дела. Договориться бы.

– Левкипп не отдаст, – сквозь зубы отвечала Мелита. – Ничего никогда не отдаёт.

– А ты попроси по-другому, – с хитрецой предложил Ификл.

Мелита нетерпеливо мотнула головой, отгоняя шалую от жары муху.

– Левкипп не по нашей части, – бросила она. – По-другому лучше пускай Фавий попросит.

– А чего сразу Фавий-то? – возмутился прыщавый жрец.

– Давай-давай, – засмеялся Ификл. – Совмести приятное с полезным.

– Ничего я не это, – засопел Фавий. – Не того, в смысле.

У него покраснели уши, он украдкой посмотрел на Мелиту, покраснел ещё сильнее, дёрнул изо всех сил перфоленту и, оторвав, повалился на задницу. Остаток ленты с жужжанием втянулся в выводную щель.

– Да Фавий, смерть на тебя, – сказала Мелита в сердцах.

– Я нечаянно! – взмолился прыщавый. Поднимаясь, он заметил Кадмила, стоявшего в дверях, и торопливо согнулся в поясе: – Мой бог!

– Мой бог! – вразнобой подхватили Ификл и Мелита. Толстяк поклонился, сверкнув лысиной в обрамлении седых кудряшек. Мелита тоже склонилась, очень вежливо и изящно.

Кадмил кивнул, глядя на муху, вяло кружившую над их головами.

– Опять поломка? – спросил он. – Вы им орехи колете, что ли?

– Агрегат старый, – заломил руки Ификл. – Работает через два раза на третий, вычислений не сделать нормально. Сил нет.

– Ладно, скажу Левкиппу, чтоб отдал свой, – пообещал Кадмил. – А этот спустите в мастерские.

– Славьтесь, Гермес-благодетель! – обрадовался Ификл. – Вот радость-то!

– Немного же тебе для радости надо, – заметил Кадмил, усаживаясь за стоявший подле вычислителя стол.

– «Тот наиболее богат, кто доволен малым», – откликнулся Ификл.

– Сократа почитываешь? – прищурился Кадмил.

– Мудрость ликейская не знает границ, – ухмыльнулся толстяк, поглаживая живот. – Даже нам, затворникам, ведома «Этиология».

– Ну ещё бы не ведома-то, – проворчал Кадмил. – Я же сам её в вашу библиотеку и притащил.

Ему в который раз подумалось, что судьба Ификла и его коллег, по сути, не слишком отличалась от рабской доли. Да, жрецы имели право свободно ходить по комплексу (не заглядывая, разумеется, на пятый этаж), каждому полагалась уютная комната, они ели от пуза в столовой и пользовались гимнастическим залом. Но, подобно рабам, жрецы обречены были оставаться на Парнисе пожизненно. Лишь чтение связывало их с остальным миром. Кадмил помнил об этом и старался при любом удобном случае пополнять библиотеку свежими свитками.

«Так-то им не слишком худо живётся», – думал он, рассеянно глядя вслед ковыляющему по коридору прыщавому Фавию. Мелита ступала рядом, поясок стягивал короткий экзомис под самой грудью, и бёдра, открытые до середины, даже на вид были мягкими и прохладными.

Ификл вздохнул в голос: он тоже смотрел на удалявшихся Мелиту и Фавия. Кадмил решил было, что вздох порождён бессильным вожделением. «Хрен там, лысый дуралей, – подумал он. – Только я могу развязывать этот поясок... Или он насчёт мальчишки?»

Оказалось, действительно насчёт мальчишки. Но не в том смысле.

– Ненадёжный парень, – зашептал Ификл на ухо Кадмилу. – Сбежать хочет. Меня подбивал и ещё троих лаборантов.

– Да? – безразлично удивился Кадмил, глядя на губы Ификла, собранные горестным узелком. – Что так? Свободы захотелось?

– Пёс знает, что ему, сопляку, надо! – насупился Ификл. – Один раз ведь уже сбегал, помните? На барьер напоролся, три дня пластом лежал.

Кадмил кивнул, вспоминая. Людей для работы на Парнисе он набирал из числа жрецов эллинских храмов. Искал наиболее сообразительных и образованных, отсеивал склонных к телесным и душевным хворям, отдавал предпочтение сиротам. В один прекрасный день жрецу, прошедшему незримый отбор, являлся сам небожитель-Гермес и предлагал новую карьеру. Естественно, любой из кандидатов был страшно рад божественному вниманию и мигом соглашался обменять однообразную храмовую службу на жизнь в обители самого Аполлона. Тогда Гермес, проводник душ, забирал счастливчика на Парнис.

Правда, спустя время некоторые жалели о своём решении. По разным причинам.

– Говорит мне: мол, дядя Ификл, как вы не понимаете, они же не настоящие боги-то! – шептал Ификл, страдальчески кривя брови. – И Локсий, говорит, не взаправдашний Аполлон, и Гермес – прошу простить! – фальшивый. Я ему: опомнись, дурак, это ведь наши благодетели! Кто Элладу замирил? Кто о людях радеет? Кому всё ведомо? Вот они, боги, чего тебе ещё надо? А он рожу корчит. Не боги, и всё тут. Пневма, говорит, им только нужна, представляете? До людей, мол, дела им нет! Вот щенок брехливый, клянусь Фебом! Вы бы его вразумили, а? Пропадёт ведь парень.

Кадмил почесал бровь.

– Да, нехорошо, – согласился он. – Скажу про него страже.

Ификл сцепил руки под грудью. Глаза забегали, будто искали выход – и не находили.

– Па-па-па... может, не стоит так-то? – спросил он жалобно. – Стражники ведь – они сразу того... На нижний этаж. Поговорить бы с ним...

Кадмил махнул рукой.

– Разберутся. Не впервой. Принеси-ка мне сводку по энергии за последний месяц.

– Слушаюсь, – поклонился Ификл. Чуть заметно прихрамывая, отошёл к стеллажам у дальней стены, где хранились отчёты. Зашуршал свитками. Завздыхал. Найдя требуемое, вернулся к Кадмилу.

– А вот... – руки теребили свиток, по лбу стекали капельки пота. – Что там будет с ним... Ну, на нижнем-то этаже? Не скажете?

Кадмилу пришли на ум наглухо запертые комнаты нижнего яруса, в которые он никогда не заходил.

– Понятия не имею, – давешняя муха всё не могла найти выход и осоловело жужжала под потолком. – Наверное, коврижку дадут, по голове погладят и домой отпустят. Какая разница? Всё равно оттуда уже не возвращаются. Тебе-то что?

– Н-нет, ничего, – Ификл мелко улыбался бледными губами. – И вправду...

Он протянул на почтительно вытянутых руках свиток. Кланяясь и пятясь, вышел вон.

Кадмил развернул пестревший цифрами отчёт, в очередной раз порадовался, что на Парнисе принята нормальная, позиционная система счисления вместо головоломной аттической, и углубился в чтение.

Отчёт не принёс дурных сюрпризов. Показатели пришли в норму и держались на хорошем уровне уже третью неделю. Для сравнения Кадмил нашёл на стеллаже свиток с выписками за период, когда эллины вовсю практиковали алитею. Да, разницу заметил бы даже слепой – на ощупь. Свиток-то махонький, короткий. Пустой. Люди в то время, как обычно, ходили в храмы, как обычно, припадали к алтарям, как обычно, получали свою порцию блаженства. Вот только прежде они при этом отдавали, сами того не зная, пневму, которая текла прямиком в лаборатории Локсия. А когда вошла в моду алитея – поток иссяк. Пневма вся оставалась при людях. Сами люди этого, опять-таки, не знали.

Или всё-таки кто-то знал?

Алитея. Новый способ возносить молитвы, включающий в себя особые практики, дыхательные упражнения, заклинания и прочее. Всё то, что каким-то непостижимым образом запирает в человеческих телах пневму, не даёт делиться энергией с богами. С настоящими богами, разумеется: с Локсием и его верным слугой Кадмилом. Старые, вымышленные небожители, может статься, были бы не против такого поклонения, если бы существовали не только в эллинских мифах и песнях. Похабник Зевс, стерва Гера, пьяница Дионис, злючка Афина, рогоносец Гефест, шлюха Афродита, палач Арес – где вы? А? Не слышу... Да нет вас, ребята. Есть только мы.

И нам нужна пневма. О да, пневма. Источник магии. Энергия, что дарует Локсию власть над наукой и иллюзиями, а Кадмилу позволяет летать и быть невидимым. Сила, которая питает лабораторные приборы и боевые жезлы, греет воду в купальнях и освещает жреческие кельи. Пневма может убить и зачаровать, заставит испытать страх и блаженство. И это она, пневма, много лет назад сделала богом одного зарёванного, оставшегося без родителей мальчишку.

Что по сравнению с нею стоит власть человеческих царьков?

«Насколько бы легче было, если бы мы действовали открыто, – с раздражением думал Кадмил, путаясь в рулоне свитка, который норовил свернуться в замысловатые кольца. – Как же это, в сущности, пошло: прятаться за именами древних придуманных божков, устраивать дурацкое представление каждый раз, когда нужно поговорить с народом. Да, так, конечно, интересно и по-своему весело. Но до какой степени всё усложняет!»

Впрочем, из рассказов Локсия он знал, что подобную тактику избрали все боги Батима, явившиеся к более-менее развитым народам Земли. Многие из пришельцев занимали места в уже существующих пантеонах и добивались своей цели без особых хлопот и силовых воздействий. Цель же у всех была одна: выкачать как можно больше пневмы. Так случилось в Междуречье, в Тамоанчане, в Кемете и Гандхаре. Правда, с Гандхарой не всё прошло гладко, но подробностей Кадмил не выяснял.

В любом случае, открыто действовать он не имел права.

Это было сложно.

Но, конечно, интересно и весело.

– Мой бог, – окликнул от двери Ификл. – Время обеда. Прикажете подать сюда?

Кадмил бросил взгляд в окно. Солнце всё так же исступлённо прожаривало лучами эллинское небо, но уже свалилось с зенита и неудержимо, хоть и незаметно глазу, падало за склон Парниса.

«Замечтался, – сердито подумал Кадмил, – а дела-то не ждут».

– Поем у себя, – сказал он, поднимаясь. Свитки с обрадованным шелестом сползли на пол. – Заодно к Левкиппу по дороге зайду насчет вычислителя.

Ификл сбивчиво забормотал, рассыпаясь в благодарностях. Кадмил прошёл мимо него, с трудом удержавшись, чтобы не шлёпнуть по сияющей лысине. «Пообедаю, – думал он, – потом полчаса на ложе, и лететь. Надо ещё подготовить представление для Акриона».

В том, что Акрион придёт, Кадмил не сомневался. Всё-таки неплохо обладать божественным даром убеждения.

У двери ему пришла в голову одна мысль.

– Ификл, – позвал он, щёлкнув пальцами, – ты ведь просил помещение под архив?

– Давно уж, – поднял голову толстяк. – Отчётов за всё время набралась прорва. На нижнем этаже мне склад дали, да только внизу сыро, свитки портятся...

– Тут рядом комната есть, – прервал Кадмил. – Забирай себе. Там мебель старая, кровати и стол. Это всё можно выкинуть.

– Воистину счастливый день! – хрипло сказал Ификл, улыбаясь изо всех сил. – Славьтесь, милостивый!

– «Чем меньше человеку нужно, тем ближе он к богам», – ответил Кадмил и вышел.

«А ещё Сократ писал, что исполнение желаний становится источником скорбей, – подумал он, поправляя на ходу складки гиматия. – Вот и Семела: исполнила желание и нынче же получит повод для скорби. Только бы Акрион не начал чудить».

Интерлюдия 1. Нежданный гость

Батим, 614 квадрат Северного полушария. 2195452 сутки, 351 минута. День, который может стать последним мирным днём.

– Жезлы к бою!

Земля дымится от магии, словно подожжённый торф. Небо – сплошная белёсая пелена, как будто бельмо на огромном глазу. По земле длинной цепью рассыпались человечки. Держат строй, наставили перед собой палки с набалдашниками фокусирующих кристаллов. Армия. Вышколенные, неподвижные, одинаковые. Ждут сигнала. Ждут цели.

Он считает про себя: один, и один, и один. В воздухе перед человечками распускается, подобный громадному цветку, силуэт пернатого змея. Крылья – что тучи, хвост – что вихрь, глаза – что две луны. Две луны Батима, синяя и голубая, которых давно никто не видел из-за пелены на небе.

– Разрядом... Залп!

Гром слышен даже здесь, на мостике командного пункта. Режим – разряд. Три сотни прирученных молний бьют в тулово монстра, сплетаются, выжигают на своём пути частицы смога, дождевые капли, самый воздух. Змей распахивает пасть, корчится, плещет крыльями. Ещё мгновение – и распухает взрыв. Клочья размётывает от горизонта до горизонта, свет на минуту чернеет, смог из белёсого становится траурным.

– Залечь!

Человечки споро лезут в заранее выкопанную траншею, скрываются в узком провале. Если приглядеться, можно различить блестящие иглы выпростанных из траншеи жезлов. Сейчас они должны переменить зарядные кристаллы, чтобы встретить врага во всеоружии. Кто не успел – тот в бою мёртв.

Он считает про себя: два, и два, и два. Из-под земли вырастают тени; двуногие, четвероногие, десятиногие, с рогами, с жучиными лапами, со скользкими от яда крючьями под брюхом. Омерзительной лавиной текут по линялой земле полигона, вздымая клубы мёртвой, едкой, раздирающей лёгкие пыли. Темнота, готовая пожрать свет; хаос, атакующий порядок; чистое зло против воинской доблести. И – резкая черта траншеи, которая сдерживает живую лаву. Совершенная композиция, яростный контраст, борьба форм. Это так прекрасно, что он, любуясь, едва не пропускает момент для команды.

– Огнём... Залп!

Рёв пламени, реки палящего света, море оранжевой плазмы. Режим – огонь. Тени вспыхивают, полыхают, топорщится палёная щетина. Горят беззвучно. В его власти заставить их кричать и шипеть от боли, но это ни к чему. Достаточно зрительной иллюзии. Сейчас ведь только учения. Пусть враги превращаются в золу молча. Тем более что нужно беречь энергию для следующей волны.

Впереди самое сложное.

Он считает: три, и три, и...

Прямо перед ними, там, где только что пылал огонь. Поначалу призрачные, будто вылепленные из дыма, что остался после сгоревших чудовищ. Затем – всё яснее и ближе, ярче и заметней. И прекрасней. Струятся волосы, беззащитно светятся груди, маленькие ступни попирают горелую твердь. Женщины, человеческие самки, юные и созревшие, субтильные и сочные, высокие и миниатюрные, бледнокожие и смуглые – идут, бестрепетно глядя солдатам в глаза.

И даже здесь, на мостике, он чувствует людское смятение. Кто-то застыл, заворожённый, кто-то шепчет спасительную формулу, кто-то раздвинул рот в ухмылке, простецки любуясь животной красотой. Они не готовы к такому. Это нечто новое.

Поэтому нужно преподать им урок.

– Морфом... Залп!

Смертельно, невыносимо долгое мгновение ничего не происходит. Сердце успевает трижды толкнуться о рёбра – тум, тумм, туммм – пока те, внизу, наводят жезлы на цель. Готовятся стрелять в эту красоту, в эту нежность, в тех, кто кажутся такими похожими на жён, любовниц, на всех когда-то встреченных и брошенных девчонок, на всё то, по чему они тоскуют в ночных казармах.

Потом стук сердца тонет в звуке разрядов. Режим – морф.

Это последнее испытание, и он не жалеет энергии. Женщины вразнобой визжат, падают, тянут руки, которые тут же становятся крыльями, ластами, ветвями. Тела – жемчужные, молочные, опаловые – распадаются потоками червей, застывают каменными изваяниями, обрушиваются брызгами смердящей жижи. Одна превратилась в крошечный дворец с изящными фронтонами, и только из центральной башенки прорастает голова без носа и нижней челюсти. Другая стала повозкой о трёх колёсах на гнутых высоких рессорах, но вместо четвёртого колеса – кровавое тулово, голый истерзанный торс с обрубками ног. Третья обернулась сворой собак, они брешут и воют, рвутся в разные стороны, но не в силах сдвинуться с места, поскольку срослись задними частями в единое многоногое, страдающее, одуревшее от боли и страха чудище. И всё это продолжает морфировать, меняться, терять и обретать форму, цвет, объём, тело, голос.

Солдаты бьют из жезлов по жуткому месиву, не сдаются. Стоят до конца. Это – учения, всего лишь учения. В бою будет хуже, они знают.

Он чувствует, что выложился до конца. Взмахнув рукой, растворяет иллюзию.

– Стройся!

Закидывая за спины горячее от боевой работы оружие, люди карабкаются вон из траншеи. Бегут, хрустя песком, по полигону, ровно по тому месту, где только что умирали невиданные твари. Собираются в круги – ровные, как небесным циркулем отмеренные – и стоят неподвижно.

Локшаа доволен.

Только три сотни солдат: один батальон его непобедимой армии. Ни единой ошибки, ни единого промаха. Вот он, результат муштры, учений, тревог, проверок, магических боевых мутаций. Вот оно, лучшее вооружение – трёхрежимные жезлы, созданные на славной маленькой Земле, где не действуют батимские конвенции о военных разработках. Вот он, Локшаа, властитель иллюзий, способный моделировать настоящие оперативные ситуации на полигоне. Сегодня его батальон расстрелял разрядами Ведлета, сжёг армию Айто, превратил в оживший кошмар «волну плоти», которую может выставить на поле боя Такорда. Всё, как по-настоящему. Они не подведут, если случится то, чего все так боятся – и все, затаившись, ждут.

Если случится война.

Локшаа глядит на главный монитор, где видна неподвижная картинка: выстроившиеся кругами воины. Серые фигурки в камуфляжной броне отсюда кажутся неживыми, игрушечными. Неопасными. Ошибочное впечатление. Это самая грозная сила Северного Союза.

На стене оживает переговорник. Его последнее изобретение, также родом с Земли. Легче всего совершать открытия вдали от жадных посторонних глаз.

– Мой бог, – журчит голос референта, – к вам с визитом Хальдер Прекрасная, Владычица Горной Обители, Самодержица Пустоши, Государыня Ледяного моря, Повелительница Серебряных, Медных и Стальных земель.

– Впустить! – бросает он. Одёргивает складки полевой формы – та почти не отличается от солдатской, только знак командующего рдеет на груди. Оглядывает мостик. Помещение смотрится неказисто, грубовато, по-военному: бетонные стены, лупоглазые мониторы полукругом, казённой краской выкрашенный пульт.

Закрыть глаза, представить на минуту всё так, как подобает. Пусть будут свечи, бархат на столе, картины. И обязательно зеркала, больше зеркал – она любит, кажется. Форма командующего?.. А пусть останется; и так хороша. Что ещё? Да, узоры на теле. Немного на шее и на тыльной стороне рук. Чёрные по смуглой коже, неброско и со вкусом.

Готово.

Стук в дверь. Локшаа открывает глаза, придирчиво смотрит вокруг. Свечи потрескивают и тянут к потолку язычки пламени, стол укрыт бархатной скатертью, с каждой стены глядит пейзаж. Ледяное море в грозу, Горная Обитель весной и Пустошь – такая, какой он её запомнил, бескрайние травы под тусклым пятном осеннего солнца. Между картинами – чёрные провалы зеркал. Отражения можно придумать потом.

– Входи! – произносит он.

Она входит. Невысокая, закутанная в серый плащ, стройная до хрупкости, как стеклянная кукла. Каштановые волосы искрятся, отблески свечного пламени играют в зрачках. Высокие скулы, лёгкая линия подбородка, маленький нежный рот.

И огромные призрачные крылья за спиной – сотканные из почти незримых парцел, мерцающие, еле заметные, уходящие в потолок, растворяющиеся в воздухе.

– Властвуй, Локшаа, – говорит она, усаживаясь за стол.

– Властвуй, Хальдер, – откликается он. – Выпьешь вина?

Смеётся. Будто щебечет птица.

– Твоё вино – тоже иллюзия? Как картины?

– Всё на свете – иллюзия, – говорит он, открывая шкафчик и доставая запечатанную амфору. – В какой-то мере.

– Нет, послушай, я серьёзно, – Хальдер поднимает ладонь. – Если это морок, то пить не буду.

– Это с Земли, – гордо улыбается Локшаа, откупоривая амфору. – Родосское. Попробуй.

Вино льётся, звенит о тонкое стекло – единственный звук в глухой тишине командного пункта. Хальдер пьёт, опустив ресницы, задумчиво ставит бокал на иллюзорный бархат. Коротко облизывает губы.

– Восхитительно, – говорит она. – Какие-то смолистые нотки... Продашь бочонок?

– Не бочонок, а пифос. И не продам, а подарю, – он салютует бокалом. – Смола – это от пробки. С эллинскими винами такое часто бывает. А твои гэлтахи, небось, только пиво варят?

– Эль, – пожимает плечами Хальдер. – Вересковый. На любителя, но я привыкла.

Локшаа присаживается напротив. Крутит в пальцах прозрачную ножку бокала. Этикет предписывает до десяти минут праздных речей прежде, чем можно говорить о деле. Она ценит этикет, кажется.

– Ты сейчас с Земли? – спрашивает он. – Или шагнула из своих владений?

– Я не телепортировалась. Летела. Всё равно у тебя повсюду башни, экраны, не пробиться.

– Сейчас у всех экраны и башни. Время такое.

– Да. У всех.

Они снова пьют.

– Эх, вот ещё пару сотен лет всё было бы спокойно – и можно переселяться на Землю, – говорит он. – Я бы там и остался.

Хальдер смотрит, не мигая.

– Так останься, – говорит она. – В чём помеха?

– Наш дом – Батим, – говорит он. – А в доме нужно поддерживать порядок. Любой ценой.

Она подбирает край скатерти, пропускает бархат между пальцами, приглядывается, оценивая достоверность иллюзии.

– Дом – там, где пневма, – призрачные крылья подрагивают. – Дом – там, где власть. Мне и тут, и на Земле неплохо.

Переводит взгляд ему за плечо, туда, где на мониторе видны солдаты, ожидающие божественного приказа.

– Что, хочешь перебросить своих красавцев на Землю?

Локшаа стискивает бокал так, что едва не раздавливает тонкое стекло.

– Ерунда, – цедит он, через силу улыбаясь. – Почему ты так решила?

Хальдер поводит плечом:

– Взводы выстроены кругами. Хреново для атаки, но в самый раз для телепортации. Вот и подумала – не в Содружество же ты их закидывать будешь, там экраны над материком. А внутри Союза дешевле и проще возить солдат на транспортёрах. Остаётся Земля.

Локшаа проводит рукой по волосам. Сказать ей? Нет, решает он, не стоит.

– Телепортация войска... – Хальдер недоверчиво качает головой. – Никто ещё не перебрасывал между мирами объекты такой массы. Опасно.

– Да не собираюсь я их никуда перебрасывать, – говорит он беспечно. – Просто отрабатывал строевые приёмы. Войско мне нужно здесь. А на Земле хватит той сотни, которая сейчас охраняет Парнис.

Хальдер забавно кривит губы: недоверие, ирония. Поводит рукой, опасно наклонив бокал. Кровавая влага колышется у самой кромки.

– Да, твои молодцы нам могут пригодиться, – говорит она. – Как на пороховой бочке сидим. На подпиленном суку. Повсюду запускаем шпионов, доверия друг другу ни на грош. Подозреваем всех и вся... Ох, как же надоело.

Подаётся вперёд, заглядывает в глаза Локшаа.

– У тебя ведь есть шпионы на моей Пустоши? А?

Лукаво улыбается.

– Нет, конечно, – отвечает Локшаа. – Ни единого. Смерть милосердная, мы ведь союзники, Хальдер! Как можно?!

У него действительно нет ни одного шпиона на Пустоши – только трое в Горной Обители, пятеро на островах Ледяного моря и по двое в Серебряных, Медных и Стальных землях. Совсем немного. Они ведь союзники.

– Какой ты честный! – она восторженно качает головой, и на миг ему чудится хищный зубастый клюв на месте женского лица. – Смотри, не увлекайся, Локшаа. Честность – дурная привычка. Неровен час, забудешься, да и признаешься своим эллинам. Вон он, мол, я: краду вашу пневму и переправляю её на Батим...

– Ничего я не краду, – перебивает он. – Всё по стандартной схеме. И да, я собираюсь открыть им правду. Но позже. Лет через пятьсот, когда они будут готовы.

– А сейчас, значит, не готовы? – Хальдер протягивает опустевший бокал. – Они получают блаженство, ты получаешь энергию. Что ещё нужно? Вот у меня от гэлтахов секретов нет.

Локшаа аккуратно наливает вино, стараясь не звякнуть глиняным горлышком амфоры о стекло.

«Надоедливая птица, – думает он с досадой. – Вечно пристаёт с глупостями. Тоже мне светский разговор».

– Блаженство! – говорит он саркастически. – В случае, если они узнают правду, пошлют это блаженство куда подальше. Они до нас тысячи лет жили нормально. Копались в земле, трахали коз и были вполне счастливы. Наши алтари для них – просто дополнительный источник наслаждения. Коротенького, в четверть часа длиной. Если выяснится, что взамен за мелкое удовольствие я отбираю у людей жизненные силы для своих нужд... Эллины умны. Они смекнут, что кто-то занял место Аполлона. И бросят ходить к алтарям. Мы останемся без энергии. А дальше уже и до бунта недалеко. Что я смогу сделать, если не будет пневмы? Даже маскировку лаборатории не удержу. В итоге на Парнис ворвётся толпа повстанцев и будет бегать по залам, круша оборудование. А я буду спешно протаскивать на Землю гвардейцев с Батима. Весело выйдет, ничего не скажешь.

– Начнутся бунты – прими меры, – пожимает плечами Хальдер. – Я своих жгла. И ты жги.

– А что потом? Сгонять их в храмы насильно? Подавлять новые восстания? Оцепить лабораторию гвардейцами, поставить у алтарей круглосуточную охрану? А где взять энергию для жезлов, для защитных полей, для машин? Треть человечков поляжет в ходе бунтов, другая треть уйдёт в горы, останутся старики и детишки. Их пневмы не хватит даже на то, чтобы снабжать энергией лабораторный комплекс. Нет, воевать с теми, кто тебя кормит – это бред. Всё равно что воевать с коровами, которых собираешься доить.

– В открытую действовать всегда проще, – улыбается Хальдер. – У меня вот всё честно: я – богиня, люди – мои верные друзья и подданные. В городах открыты школы. Кто поумней – понемногу обучается азам техники... А врагов у меня нет. Они все мертвы.

Локшаа хрустит пальцами, подавляя раздражение.

– В сотый раз говорю: не сравнивай своих дикарей и моих эллинов. Когда ты им открылась, против тебя была только кучка друидов. Разумеется, они с восторгом приняли твои технические подачки. А против меня, в случае чего, поднимется весь народ. С тысячелетней культурой и религией, в которой нет места самозванцам. И я не готов сейчас строить для них школы! Зачем?!

Хальдер лениво откидывает волосы с плеча, обнажая маленькое ухо и сливочно-белую шею. Смотрит, чуть склонив голову и улыбаясь. Крылья за спиной зыбко колышутся в полумраке.

– Ты просто перестраховщик, – говорит она. – И не умеешь создавать огненный вихрь.

– Мне не нужен огненный вихрь, – фыркает он. – Я откроюсь людям, только когда действительно стану им необходим. Когда Эллада будет покрыта бетоном и сталью, когда над ней полетят вертолёты на магической тяге, когда в каждом доме будет сервобот... Вот тогда они смогут узнать, откуда на самом деле берётся их комфорт и покой. И хрен кто-нибудь пикнет. А если кто и пикнет – разряд ему в башку, прицельно. И разумное большинство сможет дальше наслаждаться благами цивилизации. Это не перестраховка, понимаешь? Это планирование и забота о ресурсах.

Ему немного неловко от своей длинной выспренней тирады. Смерть и кровь, почему он вечно должен оправдываться за принятые решения? Сперва Кадмил с его расспросами, теперь ещё и эта. Тоже мне боевой товарищ. Союзница.

– А пока высасываешь из них соки, – кивает Хальдер. – Всю пневму, небось, пересылаешь на Батим?

– Пять процентов идёт на нужды Парниса, – нехотя признаётся он. – Ещё столько же беру себе, чтобы работать. Чуть-чуть Кадмилу... И всё остальное – сюда. Один залп этого батальона, – кивает в сторону мониторов, – стоит целого дня сбора пневмы в Афинах. У тебя-то нет таких трудностей, а? Потому и беспечна, что не приходится содержать армию.

– Да-да, мы все ценим твои жертвы... И регулярно платим взносы.

«Но не делитесь пневмой, – думает Локшаа. – Никто не делится своей пневмой. Никогда».

– А что за Кадмил? – Хальдер касается пальцами лба, вспоминая. – Это, кажется, твой сын?

– Нет у меня сыновей, – морщится Локшаа. – Просто один из эллинов, которого я усилил. Результат удачного эксперимента.

– Зачем он тебе? – Хальдер потягивается, серый плащ расходится на груди, под ним – такое же серое платье с глухим воротом. – В жизни бы не стала усиливать человечков.

– Он толковый парень. Неплохо справляется там, на Земле, пока я работаю здесь. Знаешь, как он обосновал для людей слабость после контакта с алтарём?

Хальдер снисходительно усмехается.

– «И после любовной игры наступает истома», – цитирует Локшаа. – «Блаженство, что боги вам дарят, стократ благолепней соития! Соразмерно тому и расслабление, что наступает после хождения в храм». Ну ловко же придумал, скажи?

– Ах, эти твои эллины, – качает она головой. – Все-то мысли либо о войне, либо о половых функциях. Хотя для людей это норма.

– У меня последнее время тоже все мысли о войне, – говорит он нетерпеливо. – И у тебя, полагаю. Хотя тебе-то не нужно тренировать элитных воинов. Ладно, давай выкладывай, зачем пришла.

Хальдер аккуратно, беззвучно ставит пустой бокал на карминовый бархат.

– Завтра собрание, – говорит она. – Войско, оружие, стрельба – это всё здорово, конечно. Союз не удержался бы в игре без твоей армии. Содружество и Коалиция нас бы просто растоптали. Но, если начнётся заварушка, силовые действия только отсрочат общий конец. Лучшая война – та, которой не было.

Локшаа смотрит на неё. Ничего не отвечает, ждёт продолжения.

– Комната экранирована? – тихо спрашивает Хальдер.

– От телепортации? Ещё бы.

– Это и так ясно, – качает она головой. – Я имею в виду прослушку.

– Разумеется.

Хальдер встаёт, нервно стискивая руки. Подходит к монитору, смотрит на людей, застывших под моросящим дождём.

– Выступи перед собранием, – говорит она. – Ты умеешь убеждать, а Керте нужна помощь.

– Выступи сама, мы же равноправные партнеры. И убеждать у тебя получается не хуже.

Она подносит сложенные замком пальцы к подбородку, медлит, потупив взгляд.

– В зале будет Айто.

– Вот как? – Локшаа хмурится. – Ну что ж, придётся потерпеть. Или думаешь, что, если возьмёшь слово, то ваши прения перерастут в ссору бывших любовников?

Хальдер кривит губы, бесцельно водит кончиками пальцев по командному пульту.

– Айто станет меня провоцировать, – говорит она с досадой. – И выставит в поганом свете перед всеми. Скажет, что я предвзята, что преследую личные цели, хочу взять реванш...

– А ты не хочешь?

– Это не важно.

Локшаа неторопливо выливает остатки вина из амфоры в свой бокал.

– Ну так как? – Хальдер выпрямляет спину, крылья распускаются двумя полотнами текучего тумана. – Я бы попросила Тарвема, но мы с ним сейчас... Ты понимаешь. Айто и его ославит дураком. Подкаблучником, который хочет угодить вздорной мстительной птице.

Локшаа смотрит сквозь бокал на картину. Как всегда, когда он размышляет, его творения начинают жить собственной жизнью. Трава приходит в движение, волнуется под порывами ветра, солнце закрывают багровые облака. Рядом, в тёмной глубине иллюзорного зеркала, появляется чьё-то отражение, уродливый силуэт без глаз и рта. Хальдер плотнее закутывается в плащ.

– У нас есть четвертый партнёр, – произносит Локшаа. – Орсилора.

Хальдер бледно улыбается:

– Ну да, конечно. Отличная мысль. Давай попросим Орсилору держать речь против Коалиции и Содружества. С её темпераментом никакие провокации не нужны. Тебе, небось, в ней это и нравилось когда-то.

Локшаа хмыкает. Помедлив, допивает вино в три больших глотка.

– Хорошо, – говорит он, – я выступлю.

Хальдер облегчённо вздыхает. Крылья совершают взмах, рассыпая парцелы, как бесплотные искры.

– Благодарю.

Он кивает:

– Не стоит. Айто… Ха! Мне доставит удовольствие победить этого мудака в споре. Если уж я не могу победить его в открытом бою.

Хальдер присаживается одним бедром на командный пульт – в опасной близости от кнопок и тумблеров:

– Открытый бой? Сохрани тебя кровь. Наша главная задача – избежать любого боя.

Локшаа тянется за амфорой, берёт её за бока, задумчиво ощупывает простой угловатый орнамент, выдавленный по средней линии. Какое всё-таки удивительное чувство эстетики у этих человечков. Почти божественное соединение практичности и гармонии: треть – горловина, две трети – женственная звонкая утроба, ручки плавно вырастают из тулова, совсем как девичьи округлые плечи. Основание чуть меньше устья, ровно настолько, чтобы привлечь взгляд; были бы одинакового диаметра – вышло бы скучно, ровно, осесимметрично. И ведь это – не работа художника, амфору создал простой ремесленник-гончар из афинского Керамика. «Я бы не сделал лучше», – думает Локшаа.

– Войны не будет, – говорит он твёрдо. – Мы об этом позаботимся.

Хальдер неопределённо качает головой.

– Тарвем уже прибыл, – сообщает она. – Занял апартаменты напротив Мирового дворца, у него там бассейн на крыше... Кажется, его мало интересуют переговоры. Все уши мне прожужжал о своём новом открытии. Что-то химическое, какой-то эликсир, от которого люди делаются счастливыми и дают вдесятеро больше пневмы.

Локшаа издаёт безразличный звук, оглаживая дно амфоры, восхитительно шершавое.

– А Орсилора? – спрашивает он небрежно.

– Орсилора прилетела три дня назад, – Хальдер достаёт из складок плаща тончайшую сигару и откусывает кончик. – Тоже поселилась рядом с дворцом. Сидит в одиночестве, надутая и злая, как ей свойственно... Здесь можно курить?

– Тебе можно, – говорит Локшаа.

Сложный жест, словно она ловит увёртливое насекомое перед самым лицом; короткое слово на выдохе; крошечный огненный вихрь над маленькой ладонью. Хальдер прикуривает от сгустка пламени и, тряся рукой, гасит его.

– Война погубит Батим, – говорит она, затягиваясь. – Как они не возьмут в толк? Грёбаное Содружество. Грёбаная Коалиция. Неужели их не убедить? Даже Орсилора понимает...

«Кстати, об Орсилоре, – думает он, поражаясь внезапной догадке. – Вот кто мне подгадил с этой проклятой алитеей! Ну да, точно. С неё станется разработать такое. Мало было отхватить всю Лидию – эллинские земли, мои земли! – так ещё и к островам руки тянет. Не мытьём, так катаньем; решилась, видно, на диверсию. Вызвать, что ли, её на откровенный разговор после собрания? Ладно, там видно будет».

– Там видно будет, – произносит он, выпуская амфору из рук. Амфора катится по иллюзии бархата – сперва нерешительно, потом всё быстрей и быстрей – и, описав дугу, падает на пол. Брызги осколков, запах вина и смолы.

Вздрогнув, Хальдер выпускает дым из узких ноздрей. Локшаа поднимается из-за стола и встаёт рядом с ней; на две головы выше птицедевы, почти вдвое шире её в плечах.

– Надеюсь, завтра мы всё-таки до чего-нибудь договоримся... хорошего, – говорит он. – Может быть, Такорда, Виголья и их дружки в кои-то веки прислушаются к голосу разума. Умерят амбиции. Иначе всё, что нам останется в результате – Земля с дикарями-человечками. Наш сырьевой придаток.

Хальдер ёжится. Крылья за спиной почти не заметны, лишь слабо светятся контуры: размытые, нечёткие. Совершенные. «Люди, наверное, не видят этой красоты, – думает он. – Бедные простаки».

– Я пойду, – говорит Хальдер и гасит сигару о ладонь. На коже, разумеется, не остаётся следов. Та, кто повелевает огнём, не боится огня.

– До завтра, – говорит Локшаа. Она дарит ему последнюю улыбку, такую же бледную, как и все предыдущие, и выходит вон.

«Бедные простаки, – думает он опять, глядя, как исчезают за дверью призрачные крылья. – Но, несмотря на свою простоту, они каким-то образом сумели овладеть техникой блокировки пневмы. Хорошо бы Кадмилу удался его странный, рискованный план. Способный мальчик, хоть и нелепые его посещают иногда идеи. Что ж, несмотря на то, чем я его одарил, он всё ещё слишком человек».

Тут он, наконец, вспоминает о солдатах, которые всё это время стоят в строю: неподвижно, безмолвно, усталые и вымотанные после учений. Локшаа тянет руку к пульту, щёлкает тумблером переговорного устройства.

– Вольно, – разносится над полигоном его голос. – Разойдись.

☤ Глава 5. В недобрый час вернулся ты домой

Афины. Пятый день месяца таргелиона, двенадцать часов после восхода. Хороший вечер перед очень плохой ночью.

Акрион ждал у Диохаровых ворот. Солнце заслонилось городской стеной, стало тихо и прохладно, зазвенели комары. Ветер улёгся, перестала вздыхать и скрипеть под его касаниями здоровенная старая олива о двух перекрученных стволах. Стражники на воротах негромко перебрасывались репликами, поминая усопшего царя и строя планы на предстоящую после дежурства ночь. Планы эти, несмотря на общий траур, не слишком отличались от вчерашних: стражники были спокойны и даже посмеивались время от времени. Как видно, уже успели сходить в храм, получили свою порцию благодати, и горе их притупилось. Чтоб не сказать – исчезло.

«Что ж он не идёт? – думал Акрион, меряя шагами мощённый разноцветными булыжниками отрезок дороги перед стеной. – Неужели всё-таки мошенник? Неужели я обманулся? Но... как же он знал, как же он всё знал? Тогда где?.. Сказал: час до заката. Вот, пожалуйста, час до заката, ещё немного – и следующий день начнётся. А нет никого».

Потом что-то изменилось. Ещё мгновение назад было тоскливо и тошно, сердце падало в пустой груди и никак не могло упасть. Но вот за миг всё стало другим: ожил замерший ветер, последний солнечный луч раздвинул облака, вызолотил закатное небо. Крикнула поздняя чайка. Акрион обернулся и невольно вздохнул от облегчения.

Кадмил стоял у сросшихся комлей старой оливы. Через плечо был перекинут бурый дорожный плащ, на голове красовался пастуший петас – излюбленная шляпа посланника богов, знакомая любому по вазовым росписям. За спиной виднелась объёмистая сумка. Заметив взгляд Акриона, Кадмил призывно махнул рукой.

Акрион подошёл к нему, неловко переставляя ставшие вдруг чужими ноги. Собрался с мыслями и понял, что совершенно не знает, с чего начать.

Кадмил заговорил первым:

– Я так понимаю, Аполлон даровал тебе знамение?

Акрион кивнул.

– Я всё вспомнил, – глухо произнёс он.

– Полагаю, ты и малой части не вспомнил, – усмехнулся Кадмил. – Просто грубый блок разрушился под действием магии контроля... В общем, неважно. Считай, что Феб снял с твоего ума колдовские оковы. Со временем память о детских годах восстановится. Но детство давно кончилось. Если бы Аполлон хотел только вылечить твою амнезию, он бы не послал меня тебе на помощь.

– Что мне нужно сделать? – с жаром спросил Акрион, пропустив мимо ушей «амнезию» и прочие мудрёные слова.

– Вот это другой разговор, – с удовлетворением сказал Кадмил. – Пойдем, прогуляемся, по пути всё объясню.

Он хлопнул Акриона по плечу и зашагал прочь от ворот. Акрион, чуть замешкавшись, двинулся за ним.

– О-хэ, парни! – окликнул со стены стражник. – Куда же вы на ночь глядя?

– Мы поэты, добрый воин! – отозвался Кадмил. – Поэтам нынче муза положила собраться купно под сребристым лунным оком и возлияние свершить, обильно жертвы принося.

Стражник недоверчиво крякнул.

– Вечеринка будет в роще, – пояснил Кадмил, ткнув пальцем в неопределённом направлении. – Козлика зарежем, винца хлопнем с ребятами. Стихи, танцы, флейтистки, туда-сюда.

Стражник почесал в голове.

– Поэты, говоришь? Смотрите, гонорею не схватите, поэты! День-то сегодня вовсе не праздничный, царь Ликандр помер. А, да чего там, не вечно же по нему убиваться…

Дорога послушно ложилась под ноги, слюдяные песчинки поблескивали в прощальных солнечных лучах.

– Хочу принести извинения за то, что утром шарахнул тебя «золотой речью», – произнёс спустя сотню шагов Кадмил. – Обычно я так с друзьями не поступаю, но ты был просто невменяемый.

Акрион тупо кивнул. Кадмил огляделся.

– Осторожность превыше всего, – буркнул он. – Ну да вроде никто не увязался, никто не слушает... К делу. Видишь ли, дружище Акрион, есть на свете боги-олимпийцы, и есть люди. У богов свои дела, у людей – свои, но олимпийцы все-таки ребята посмышлёней вас, да и опыта побольше, потому как бессмертие – штука очень долгая. Обычно боги стараются не вмешиваться в дела людей, ибо с большим пиететом относятся к свободе выбора и воли. То есть, нам интересно, как вы сами решите действовать. Не в смысле – что на завтрак съесть, или к какой гетере пойти – а по-настоящему действовать. Когда решение повлечёт за собой серьёзные и важные последствия.

Он замолчал, будто ждал какого-то ответа. Или так только казалось – возможно, Кадмил просто обдумывал, о чём говорить дальше. Как бы то ни было, Акриону вдруг стало безумно, до отвращения стыдно. С начала знакомства вестник богов видел его либо одурманенным магией, либо рыдающим от отчаяния; да ещё эта глупая вспышка гнева тогда, утром, дома; и вот теперь он идёт рядом с настоящим живым Гермесом и, словно агрикос-деревенщина, не может двух слов связать. А ведь он – афинянин, актёр, служитель Мельпомены, сын знаменитого Киликия!

Стоило вспомнить о Киликии, как на ум спасительно пришла любимая отцовская книга.

– Людям помогает даймоний, – сказал Акрион хрипло.

– Что? – удивился Кадмил.

– Даймоний, – повторил Акрион чуть громче. Звук собственной речи придал уверенности, и он продолжил: – Внутренний голос. Про него писал Сократ. Даймоний подсказывает человеку правильные решения. Когда трудно выбирать, что сделать. Чтобы... Чтобы поступать по совести. И не жалеть потом.

Кадмил хмыкнул, глядя вперёд, туда, где синела священная Аполлонова роща.

– Да, верно. Есть такая глава в «Этиологии». Думаешь стать философом?

Он быстро, хватко глянул на Акриона.

– Да нет, куда мне, – смутился тот. – Просто отец всегда любил учение Сократа. Он и в Афины-то приехал из Аргоса, чтобы с ним познакомиться.

– И как, познакомился?

Акрион кивнул, чувствуя неуместную гордость, словно это он, а не Киликий, когда-то проделал долгий путь, чтобы увидеться с великим мудрецом.

– Они даже побеседовали. Дважды. Отец обожает про это рассказывать. Говорит, дескать, чудно было: вроде и дураком тебя обставили, и в то же время чувствуешь, что стал умнее. Он ведь, Сократ, ничему не учил особо, только задавал вопросы. Спрашивает, спрашивает, и под конец может так запутать, что откажешься от собственных слов. Хорошо хоть, книгу написал, там всё понятно. У отца есть тот свиток, в котором говорится про даймоний. Часто перечитывает, даже заучил наизусть. И мне давал учить. Сейчас, как это...

Акрион прикрыл на мгновение глаза. Жёлтый папирус, отполированные рожки свитковых стержней, летящий почерк писца, строчки, чуть загибающиеся кверху…

– «Мне бывает чудесное божественное знамение», – прочёл он по памяти. – «Вдруг – какой-то голос, который всякий раз отклоняет меня от того, что я бываю намерен делать, а склонять к чему-нибудь никогда не склоняет».

Кадмил одобрительно покачал головой. Акриону враз стало легко и благостно. Поднялась в сердце благодарность к отцу, к его свиткам. И тут же словно бы ожгло: Киликий ему не отец. Акрион убил своего отца прошлой ночью.

– И как считаешь, почему даймоний никогда не склоняет человека к чему-нибудь?

Кадмил снова глядел на него, внимательно и неотрывно. Акрион собрался с силами, отогнал чёрные мысли. Вестник богов задал важный вопрос, нельзя ударить в грязь лицом. И так довольно напортачил. Задумавшись, он пошёл тише, и Кадмил тоже замедлил шаг в ожидании его слов.

Актёрская память, как всегда, не подвела.

– «Потому что человек изначально благ», – уверенно произнёс Акрион, словно дальше читал по книге. – «С рождения он носит в себе дух, что всегда тяготеет к добру. Нужно только вовремя предостерегать людей от зла, и когда-нибудь мы станем подобны богам».

Акрион замолк, досадуя на себя за то, что процитировал отрывок целиком, не сумев вовремя замолчать. Подобны богам? Вольно же было Сократу такое писать! Ох, договоришься сейчас, дурак...

Но Кадмил, похоже, пропустил дерзость смертного мимо ушей. Он только усмехнулся и сдвинул шляпу на затылок.

– «Даймоний – вечная истина», – продолжил он, помавая рукой, как умелый оратор. – «Даймоний – правда, которая выше всего на свете, выше самого солнца. Стремление к добру нельзя объяснить, опираясь на логику. Однако умение отличать зло от добра присуще человеку с малых лет. Даймоний – это наша суть, наше божественное начало».

Голос Кадмила стал звучным и раскатистым, как утром, когда он говорил о Фебовых знамениях. По придорожной роще разнеслось эхо, из листвы выпорхнула стайка птиц, в лицо, будто вторя словам из книги ликейского мудреца, повеял ветер.

Акрион почувствовал, как встали дыбом волоски на руках. Вдоль хребта прокатился холод, горло сдавило. Воздух стал вдруг сладким на вдохе, и захотелось спеть что-нибудь из старых поэтов, настоящих: Пиндара или Гомера, или Гесиода.

Кадмил, блеснув улыбкой, легонько ткнул его кулаком в плечо.

– Сократ был прав, – весело сказал он. – Обычно мы не склоняем людей ни к дурному, ни к хорошему. На всё ваша собственная воля. Кстати, интересно, что ты вспомнил о Сократе, потому что мы как раз направляемся к его обители.

– Мы идём в Ликей? – удивился Акрион. – Но вечером там никого нет.

Кадмил поправил на плече сумку, в которой что-то глухо звякнуло.

– А нам никто и не нужен, – туманно ответил он. – Да не бойся, я ведь проводник душ. Не заблудимся.

В роще густела вечерняя дымка, пробовали звук сверчки. Дорога повернула, из-за холма вынырнул храм Аполлона, чья крыша уже давно светилась над деревьями. «Сюда? – подумал Акрион. – Молить Феба о милости?» Но храм скрылся за очередным поворотом, на прощание сверкнув розовым мрамором. Справа, за кривыми стволами олив, замелькали колонны знаменитого гимнасия, где, прогуливаясь с учениками, наставлял их в мудрости Сократ. «Сюда, в Ликей, – решил Акрион. – Сейчас свернём, и мне преподадут урок...» Но и гимнасий остался позади. Кадмил уверенно шёл вперёд, небо играло закатной киноварью. Где-то далеко кричала ночная птица, горестно и безнадёжно, словно звала давно погибших детей. Потом она замолчала, как-то вдруг, будто поняла тщетность своих усилий. Только ветер нашёптывал что-то верхушкам деревьев, и те безостановочно шептали в ответ.

Акрион успел совершенно растерять все мысли и ожидания, изнемог от неизвестности и едва сдерживался от вопроса: куда же мы идём?... Но тут Кадмил остановился, поправил ремень сумки и произнёс:

– О чём я бишь говорил? Да! Обычно боги стараются не вмешиваться в дела людей, всё так. Но бывают случаи исключительные. Под исключительным случаем я понимаю ситуацию, когда гибнет крупный общественный деятель, и его место могут занять люди, способные резко и негативно изменить ход истории. То есть, как раз наш вариант. Мы пришли, между прочим.

Он свернул с дороги и уверенно шагнул прямо в фисташковые кусты. Акриону ничего не оставалось, кроме как отправиться следом. Он пробрался сквозь пахучие жёсткие ветки, отвоевал у колючек подол гиматия, едва не потерял сандалию – и вдруг, выбравшись на свободу, обнаружил себя на краю небольшой поляны.

Здесь царила какая-то особенная, уютная красота. Кряжистые оливы с ажурными кронами расступились вокруг огромного замшелого валуна, вросшего в землю. Под ногами шелестела короткая мягкая травка. Пахло влагой – неподалёку текла речка Илисос, снабжавшая водой половину Афин. Ветви деревьев, сходясь, нависали над поляной, оставив посредине небольшой просвет, в котором золотилось вечернее небо.

– Где мы? – спросил Акрион.

– Это – место Аполлона, – ответил Кадмил. – Здесь ты узнаешь его волю и получишь благословение.

– Я думал, место Аполлона – храм, – Акрион махнул рукой назад.

– Храм – отличное место, – кивнул Кадмил, – только очень людное. Там, поди, даже сейчас околачивается пара жрецов и какой-нибудь философ. У нас же дело сугубо секретное, государственной важности. Не для посторонних глаз. И ушей. Ладно, я пойду прогуляюсь, а ты пока пообщайся.

– С кем? – не понял Акрион.

Кадмил значительно округлил глаза и, шагнув в сторону, исчез за деревьями.

Акрион огляделся. Опять появилось чувство, что его пытаются надуть. Надвигались сумерки, кругом не было ни души, Кадмил куда-то смылся, и вся ситуация, вообще говоря, располагала к грабежу или ещё к чему похуже.

В листьях олив зашелестел порыв ночного, набирающего силу ветра.

– Эй, – несмело произнёс в пустоту Акрион. – Что мне делать-то?..

– Ты должен воздать за совершённое зло, дитя.

Спокойный и звучный, голос, казалось, звучал в голове. А может, раздавался с небес. Или доносился из-под земли, или из древесных крон, или от камня – трудно было разобрать. Акрион знал только одно: это был самый прекрасный голос из всех, что доводилось слышать.

И он вовсе не походил на тот, что чудился прошлой ночью, во дворце, перед убийством царя. На самом деле, сейчас бы Акрион не спутал эти два голоса ни за что в жизни: вчерашний был колдовским мороком, коварным наветом. Этот, нынешний – божьим откровением.

– Твой отец погиб в неурочный час, – продолжили небо, земля и древесные ветви. – Что печальней всего, погиб от твоих рук.

– Я не знал! – закричал Акрион. – У меня отняли память!.. Я не знал!!

Разбуженная криком, в роще захлопала крыльями птица. Незримый собеседник хранил молчание.

– Сегодня я вспомнил, какой он был, – сказал Акрион в пустоту. – Я любил его больше всего на свете. А теперь стал отцеубийцей. Что мне делать?

– Раскаиваешься, дитя? – мягко спросил голос.

– Да! – воскликнул Акрион. – Да, да, ещё бы! Я бы всё отдал, чтобы этого никогда не было!

– Сделанного не вернёшь, – возразил голос с печалью. – Но на тебе нет вины. Как и царь, ты стал жертвой злых сил.

Акриону вдруг стало очень тепло. Показалось, что где-то далеко, на краю слуха, зазвенели маленькие кимвалы. Аполлон сказал, что на нём нет вины! Бог простил его!

– Однако впереди ещё большие беды, – говорил голос. – Ты сможешь преградить дорогу злу, если узнаешь, кто причастен к гибели Ликандра Пелонида. И покараешь виновных.

– Я готов! – сказал Акрион горячо. – Найду виновника, обещаю!

– Так будет, – заключил голос. – С этого дня твоя судьба изменится. Самая жизнь станет для тебя мщением и воздаянием. Ты будешь исполнять мою волю и вершить мой суд. Вестник же Агорей станет твоим наставником и пособником. Подойди к камню. Там найдёшь мой дар. Иди и твори, что должно.

Голос замолк. В ветвях олив прошелестел ветер, будто кто-то взлетел над деревьями – лёгкий, всемогущий, всезнающий. И снова стало тихо.

Акрион, цепляя сандалиями траву, приблизился к камню. Дар? Валун был похож на череп древнего великана: словно киклоп когда-то пал здесь, поверженный титанами. Никакого дара не было видно – если, конечно, не считать самого валуна. Сомнительно, однако, что лучезарный Феб одарил своего героя каменюкой весом добрых полсотни талантов.

Акрион в смятении обошёл камень кругом. С противоположной стороны обнаружилась глубокая расщелина. Может быть, дар – там, внутри? На ум тут же пришли скорпионы, шершни, сколопендры и прочие зверюги, которые любят укромные тёмные местечки.

Он собирается найти и покарать злодеев, погубивших отца, и боится, как мальчишка, потревожить гнездо насекомых?

Акрион, зажмурившись, сунул руку в расщелину. Там не было ни шершней, ни сколопендр. Был только сухой пыльный камень – и нечто гладкое, твёрдое, холодное на ощупь. Он схватил найденное и вытащил наружу.

В сгущавшихся сумерках тускло светился жёлтый металл. Круглый увесистый амулет был шириной с ладонь Акриона и с неё же толщиной. Пламенеющие, волнистые солнечные лучи расходились от центра к краям, а в середине гравированного солнца виделась мозаика крошечных отверстий – будто маленькое сито. Сбоку было приделано ушко, с которого свисал шнурок.

Сзади послышались шаги. Акрион быстро обернулся, но это просто возвращался Кадмил.

– Ну как? – спросил вестник богов, подходя к камню. – Говорил с Аполлоном?

Акрион молча протянул ему амулет.

– Ого! – уважительно произнёс Кадмил, дотрагиваясь до божественного дара. – Это его благословение?

Акрион кивнул.

– Феб сказал, я должен отомстить за отца, – проговорил он. Голос не слушался, прыгал, как у неопытного хориста. Акрион кашлянул:

– И ещё сказал, что ты теперь мой наставник.

Кадмил небрежно кивнул, разглядывая амулет на вытянутой ладони. Потом вернул драгоценность Акриону.

– Надень его и никогда не снимай, – посоветовал он. – Это Око Аполлона. Пока оно с тобой – бог видит всё, что ты делаешь, и может оказать помощь.

Акрион с благоговением просунул голову в шнурочную петлю. Украшение оказалось тяжёлым, но это была приятная тяжесть. Он ещё раз взял драгоценность в руки, чтобы рассмотреть, хотя света уже почти не оставалось: солнце закатилось за горы.

– Очень красиво, – восхищённо сказал Акрион.

Кадмил махнул рукой:

– Эту красоту видим лишь мы с тобой. На Око нанесена отвращающая магия, морок. Для всех это – невзрачная побрякушка, которая не имеет никакой ценности. Вроде камушка с дыркой. На случай, если встретишь кого-то, кто захочет его отнять.

– Здорово придумано, – кивнул Акрион и бережно спрятал амулет за пазуху. – Слыхал, колдуны умеют делаться неприметными. Но ненадолго, только чтобы отвести глаза кому-нибудь. А чтобы навсегда...

– Так то колдуны, – поднял палец Кадмил, – А то Феб сияющий.

– Ну да, – признал Акрион, смущённо понурив голову.

Кадмил рассмеялся.

– Не вешай нос, привыкнешь, – сообщил он. – Ты теперь герой Аполлона, на особом положении. Но, если чего надо, то смело задавай вопросы. На все отвечу. Работа такая.

Акрион кивнул, собираясь с мыслями.

– С чего же начать? – спросил он. Слова наконец-то прозвучали как надо: взвешенно и спокойно.

– Эвге! – одобрительно отозвался Кадмил. – Вот это другое дело. А сам как считаешь?

Акрион ненадолго задумался.

– Аполлон не сказал, кто стоит за гибелью отца, – произнёс он. – Видно, я должен выяснить это сам.

– Верно, – качнул головой Кадмил. – Не всё же богам за тебя делать.

– Тогда прежде всего надо вернуть себе имя, – решил Акрион. – Пойти ко двору и заявить, что я – сын царя. А потом… Может быть, в поисках убийцы поможет мать?

– Неплохо для начала, – пожал плечами Кадмил. – Семела сейчас во дворце. И там же твоя сестра, Эвника. Действуй!

В синем полумраке лицо его светилось, как серебряная монета. Акрион потоптался на месте, взлохматил волосы и, буркнув: «ну, я пошёл тогда», с оглушительным треском полез сквозь фисташковые кусты обратно на дорогу.

Они молча шли меж двух стен леса, в шуршащих ветвями сумерках. Луна ещё не взошла, но фронтон Ликея белел на фоне сине-черного неба, и колонны храма напротив несли ночную вахту, как окаменевшие солдаты. Совсем рядом ухнула сова; пролетела над головой, неслышно обнимая воздух мягкими крыльями. «Символ Афины, – подумал Акрион. – К добру». Уверенности не прибавилось, но зато сильнее стало чувство собственной правоты.

Полчаса спустя впереди замаячила плотная масса городской стены. Диохаровы ворота были, по счастью, ещё открыты.

– А всё-таки здорово, что вы с Аполлоном столковались, – вдруг сказал безразличным тоном Кадмил. – В случае отказа он бы на тебя наслал безумие. Не самая приятная штука.

– Безумие? – опешил Акрион.

– Ну да, знаешь, как оно бывает: кретинизм, припадки, слюни до пола, – Кадмил изобразил жестами. – Бегал бы голый по улицам и орал благим матом. Обычное наказание для тех, кто ослушался богов. Не все соглашаются, м-да.

– Что же... что же ты раньше не сказал? – Акрион не знал, пугаться или сердиться.

– Ну, можно было бы, конечно, – неохотно согласился Кадмил. – Только это бы ограничило твою волю к решению. Фактически, Локсий принудил бы тебя к мести. А так дела не делаются. Понимаешь, боги очень трепетно относятся к свободе воли смертных... Ну да я уже говорил.

Акрион промолчал, не решаясь вымолвить то, что вертелось на языке.

– Да ты же согласился, чего уж теперь, – пожал плечами Кадмил.

Акрион открыл было рот, чтобы всё же высказаться, но тут их позвал со стены давешний стражник:

– Эй, поэты-певцы! Чё, уже всё выпили? А флейтистки-то, флейтистки там были?

– Флейтисток мы в роще оставили, – откликнулся Кадмил. – Можешь сходить, поискать. Найдёшь – тебе тоже на флейте сыграют!

Под хохот стражников они прошли воротами в город. Афины ещё не спали. За стенами домов слышны были житейские звуки. Мирно, деловито звякала глиняная посуда, кудахтали куры, покрикивали на рабынь женщины, где-то нестройно пели мужчины: вечер был временем симпосиев. Тёмная масса Акрополя дыбилась до самого неба, и наверху волшебно светились, подобно рукотворным звёздам, два золотых пятна: наконечник стрелы Аполлона и гребень на шлеме Афины.

Дорога вокруг древнего холма была сплошь деревянной. Стоптанные, истёртые тысячами ног бруски звенели под сандалиями. Над головой чернели щелястые дощатые навесы, сквозь прорехи меж досками на путников глядели первые, ещё не в полную силу горящие звёзды. По левую руку проплывали погружённые во тьму лавки, закрытые на ночь, но хранящие дневные ароматы, так что можно было с уверенностью сказать, чем здесь будут торговать с утра: пряности, фрукты, рыба, вино, масло, сыры, лепёшки, оливки, снова масло, снова вино, снова пряности…

Навстречу нестройным беспечным шагом прошёл караул с факелами. Акрополь остался позади, дорога свернула в район Коллитос, и на фоне уже почти чёрного неба проступила знаменитая башня царского дворца.

Та самая башня, где вчера всё произошло. Вчера, только вчера.

– Ты только не давай волю чувствам, – сказал вдруг Кадмил серьёзно. – Помни: пока Семела тебя не признает и не возведёт на трон, ты – в её власти. Думаю, у тебя целая бездна вопросов к ней. И не все они простые. Не торопи события.

Акрион вздохнул.

– Она... – горло почему-то сжалось, пришлось сделать ещё один трудный вдох. – Она солгала. Утром, на агоре. Сказала, что Ликандр умер от болезни. Почему?

– Это тебе как раз и предстоит выяснить, – ответил Кадмил. – Как твой наставник, могу лишь сказать, что Семела имеет прямое отношение к тому, что произошло. Дальше – сам.

Акрион сжал кулаки.

– Я узнаю, – проговорил он.

– Только спокойно, – предостерёг Кадмил. – Не в наших... То есть, не в твоих интересах сразу лезть в драку. Иначе путь героя может закончиться, едва начавшись.

Дворцовый холм возвышался перед ними – пологий, поросший тёмно-фиолетовыми в ночи деревьями. Акрион замедлил шаг и обернулся к Кадмилу.

– Я, может, и был одурачен всю жизнь, – сказал он твёрдо, – но это не делает меня дураком. Не беспокойся, вестник Долий, буду осмотрителен. Не дам волю чувствам.

– Для друзей – просто Кадмил, – напомнил Кадмил.

– Я счастлив, что у меня есть такой друг, – искренне сказал Акрион.

Они пожали руки – древний жест, дексиосис, который означал: «У меня нет зла против тебя». Означал: «Я доверяю тебе». Означал: «Рад тебя видеть».

– Ну, иди, – бросил Кадмил. – Аполлон в помощь. Если что, я рядом.

Акрион энергично кивнул, развернулся и быстро зашагал вверх по холму. Божественный наставник ждёт от него самостоятельных действий. Что ж, пришла пора выказать характер. Вот он, герой лучезарного Феба. Следует навстречу судьбе. Один, без оглядки и страха.

Деревья по сторонам дороги хранили молчание, устав спорить с ветром.

Дворцовая ограда – каменная стена в десять локтей вышиной – была всё ближе.

Всё ближе были ворота.

Как прошлой ночью.

Всё ближе.

Акрион, чуя мерзкую слабость, подошёл к воротам и толкнул створки. Будто во сне. Вот сейчас они раздвинутся, как тогда, бесшумно и зловеще...

Створки были заперты и не подались ни на палец. Зато отворилось маленькое окошко на высоте человеческих глаз.

– Кто идет? – послышался ленивый голос стражника.

Акрион оглянулся. Кадмила нигде не было видно.

Невольно мелькнула мысль, что рукопожатие-дексиосис – это, кроме прочего, жест, которым афиняне испокон веков прощались с умершими.

– Ну? – поторопил стражник. – Так и будешь молчать? Чего припёрся-то, малый?

Акрион набрал воздуха животом, как учил Киликий, и рявкнул, словно был на орхестре перед публикой:

– Здесь сын покойного Ликандра Пелонида! Открой, чтобы я мог соединиться с семьёй!

Повисла тягостная, какая-то совсем не театральная пауза. С той стороны ворот отчётливо сплюнули.

– Иди-ка ты к херам, пока я добрый, – доверительно посоветовал стражник. – Не лучший нынче день для дурных шуточек.

– Нет, правда, – растерянно сказал Акрион. – Я его сын. Много лет...

Он в отчаянии ловил разбегавшиеся мысли, силясь придумать хоть что-нибудь дельное. Но ничего не придумывалось, и пришлось говорить, как есть.

– Я много лет рос с приёмными родителями, – сказал он беспомощно. – Меня подвергли колдовству, чтобы забыл родных отца и мать. Но теперь я обрел память и хочу увидеться с родичами... Ведь у нас общее горе.

За воротами опять сплюнули, яростно и страстно.

– Щас точно получишь, – пообещал стражник. – Меней, выйди, дай ему леща, чтоб ногами накрылся.

В окошке мелькнул свет факела, осветил на мгновение лицо. Седая борода, медвежьи брови, кривой шрам через щёку. Встрепенулась память – вспышкой, как будто в костре лопнуло толстое полено: яркий сполох, искры...

– Тебя зовут Горгий, верно? – быстро спросил Акрион. – Горгий из Мегары, да?

Стражник не ответил. Акрион торопливо продолжал:

– Ты жил на чужбине, в Тиррении. Родился в Мегаре, потом от оспы умерли родители, и тебя за долги продали мальчиком в рабство тирренам. Ты подрос, сбежал, напросился в солдаты, служил два года, потом тебя опознали бывшие хозяева и схватили. Судили, приговорили к боям на арене. Сделали из тебя лудия. Ты дрался, почти всегда побеждал. И в последней драке получил этот шрам на лице. Тогда в Тиррении был Ликандр, он видел бой. Ему понравилось, как ты сражался. Он выкупил тебя из лудиев и взял в стражу.

Из-за ворот не доносилось ни звука. Поколебавшись – воспоминание было смутным, только что ожившим – Акрион добавил:

– Ты учил меня правильно держать нож. Лезвие плашмя, большой палец сверху. И еще один раз я отбил руку у статуи, а ты видел и не сказал...

– Довольно, – голос стражника был надтреснутым, слабым. – Всё чушь мелешь, стервец.

– Взгляни на меня, – попросил Акрион. – Открой ворота, посмотри... Горгий.

Щёлкнул засов. Ворота разъехались на ладонь. Из щели выглянуло бородатое лицо. Старик вытянул вперёд руку с факелом, так, что Акрион ощутил тепло пламени и спёртую вонь горелого масла. Вспомнилось: вчера Кадмил так же освещал его лампой.

Горгий прищурился, вгляделся.

– Кронид-вседержитель, – прохрипел он. – И правда похож!

Позади, в факельных отблесках, маячило обеспокоенное лицо младшего стража.

– Мне надо к матери, – просто сказал Акрион. – И к сестре. Они здесь?

Горгий медленно кивнул:

– Здесь. Пойдём.

Ворота отворились – бесшумно и будто настороженно. Горгий зашагал к дворцу по дорожке меж терновых кустов. Справа и слева горели огни, и ещё два полыхали вдали, у высокой узорчатой двери. Ветер трепал упрямые ветки терновника, по земле метались пальчатые тени.

Сзади топал Меней. Угрожающе сопел, бестолково бренчал мечом в слишком низко подвешенных ножнах. На вид он был моложе Акриона; должно быть, недавно закончил учёбу в эфебии. «И как попал в дворцовую охрану?» – невпопад подумал Акрион.

Горгий дёрнул за кольцо. Дверь подалась, открывая чёрный зев проёма. Акрион напрягся, ожидая, что изнутри пахнёт стираксом, ладаном, ещё чем-то загадочным, вызывающим отвращение и одновременно притягательным. Но из дверного проёма тянуло затхлостью и сном – как из простого городского дома. Чужого дома, куда стучишься среди ночи, надеясь на приют и чашку молока.

Он шагнул через порог.

Всё было знакомым. Не по прошлой ночи; то есть, по ней тоже – вот чадит лампа на бронзовом треножнике, отдаются коротким эхом шаги по терракотовому полу, а справа колышется занавеска из тёмной ткани. Но всё это казалось новым и словно бы лишним. Подлинный облик дворца скрывался глубже. Так под мелкой каменной осыпью, заросшей кустарником, таится порой древний храм: изломанные ступени, пеньки колонн, обглоданные веками руины стен. Нужно лишь всмотреться, узнать.

И Акрион узнавал.

Здесь, у стены раньше стоял громадный сундук с петлями, завязанными тесьмой и запечатанными восковой печатью. Акрион любил забираться на резную плоскую крышку и представлять, что ведёт триеру на таран против вражеских кораблей. Вражеским кораблём служило обычно ложе – его ставили вон там, чуть поодаль, – и командовала им девочка, черноволосая, большая, старше Акриона. Сестра.

Вот колонны подпирают недосягаемо высокий, как в Парфеноне, потолок. Колонны были здесь и прежде, только раньше у их подножия, на огороженном квадрате пола стояла статуя. Мраморная, скупо раскрашенная, с воздетой рукой: предок, основатель рода. Царь Пелон. Когда-то Акрион взобрался по каменной ноге и дорисовал предку сурьмой ослиные уши. Сурьму взял в материнской спальне. Мать страшно разгневалась, а отец почему-то смеялся; Акриону в результате так и не влетело. Где теперь статуя? Только колонны огораживают квадрат на полу.

Горгий откинул завесь в проходе, отчего пламя факела вскинулось и затрещало, брызнуло искрами. Акрион нырнул вслед за стражником в коридор. Фрески на стенах: Геракл спускается в Аид, укрощает Кербера, приводит чудовищного пса к Эврисфею, царю-трусу, царю-ничтожеству. Даже фрески другие. Помнится, коридор был светлым: сюда заглядывали пойманные системой зеркал солнечные лучи, играли на выписанном охрою Дионисовом шествии. Здесь кривлялись сатиры, плясали менады, хохотал бог неразбавленного вина Акрат, и во главе этого буйства вышагивал, пританцовывая, кудрявый Дионис Дифирамб, вечно юный, вечно прекрасный, в вечном божественном опьянении. Почему старые фрески закрасили? Не оттого ли, что их так любил отец? Или оттого, что мать Диониса звали – как и мать Акриона – Семелой?

Акриону послышались голоса. Не настоящие голоса: они, как и фрески, и Пелон, жили только в его памяти. Пели женщины и мужчины, взявшись за руки, почти голые, разомлевшие от вина. «Явись, Дионис благой, в храм высокий, в храм святой, ярый, с бычьею ногой, добрый бык, вечный бык!» Они шли, покачиваясь от выпитого, смеялись, махали ветками плюща, венки норовили соскользнуть с растрёпанных волос, тела блестели от масла, всем было жарко, весело и волшебно. О, как весело и волшебно было здесь! Почему теперь всё не так? Почему теперь тут черно и душно, и тихо, как в склепе?

Горгий остановился. За спиной возился Меней: почёсываясь, бренчал железом. Акрион разглядел дверь в беспокойных тенях, взбудораженных огнём факела.

– Здесь, – буркнул Горгий вполголоса. Стукнул несмело костяшкой в дверь. С почтением позвал:

– Госпожа! Тут юноша до тебя дело имеет. Прикажешь впустить?

Сердце Акриона провалилось куда-то в живот и там забухало, как молотом по песку: буфф, буфф, буфф...

– Впусти! – женский голос. Голос Семелы. Такой знакомый, что ноги ослабели, как у тряпичной куклы, и в голове помутилось. Представилось, что он опять маленький, сонный, утром щурится на свет. Мама наклоняется сверху в кроватку, целует. Сразу весь становишься счастливый оттого, что она рядом, и весь день будет замечательным, и вы поедете гулять к старому гроту, как она обещала...

Он шагнул через порог просторной комнаты. Здесь было светлее, чем в коридоре: лампы чуть рассеивали тьму – но никак не могли рассеять до конца, по углам горбились тени, и потолок терялся в дымной мгле. У единственной ярко освещённой стены на кушетках за трапезным столиком лежали две женщины. В траурных пеплосах, простоволосые. Акрион узнал их: Семела и Эвника. Мать и сестра.

– Кто это, Горгий?

– Пускай он сам скажет, госпожа.

Акрион сделал шаг вперёд.

– Владетельная Семела, я – твой сын, – произнёс он.

Мать молча глядела на него. Килик с недопитым вином покачивался в отставленной руке.

– Узнаёшь меня? – спросил Акрион, обмирая.

Семела неторопливо поставила чашу на стол. Легко подавшись сухим телом, села на ложе.

– Горгий, ты на старости лет совсем повредился умом. Мой сын мёртв. Возьми этого безумца под стражу и запри внизу в камере.

Акрион быстро огляделся. Горгий, опустив глаза, медлил, тянул нерешительно руку, будто возразить хотел. Меней топтался рядом, не зная, как быть.

Утро, поцелуй, обещание, старый грот.

– Мать, помнишь, мы ездили на Пситталию? – заговорил он торопливо. – Тот островок около Пирея. И там, когда гуляли в роще, вдруг налетела гроза. Загремел гром, рабыни визжать принялись, разбежались кто куда. Потом полил такой ливень, что руку протяни – не видать было... Ты меня прижала к себе, мы побежали наугад, вглубь рощи. Очутились перед гротом. Сухая такая пещера...

– Горгий! – резко бросила Семела. – Что стоишь?

Горгий закряхтел, взял Акриона за плечо. Меней нерешительно подступил ближе.

От стены послышался стук. Эвника уронила килик: он чудом не разбился, только подпрыгнул, ударившись об пол, и закружил по узорному терракоту. Эвника не стала искать обронённое, только смотрела на Акриона тёмными пятнами глаз.

– А в пещере были светляки! Много, несколько дюжин! Слетелись туда, наверное, тоже спасались от дождя! – выкрикнул Акрион, глядя в бесстрастное лицо матери. – Красивые, как звёзды! И я ещё сказал, что это Аполлон дал нам защиту… И свет. А ты смеялась и меня обнимала. И мы сидели там, пока не кончилась гроза. И решили никому не рассказывать, потому что это был наш грот. Наш секрет...

Горгий крепко обхватил его правую руку выше локтя. Меней повторил то же с левой.

– Подождите.

Это сказала Эвника. Семела чуть повернула к ней голову: не так, чтобы взглянуть, а чтобы лишь обозначить намерение взгляда.

Эвника поднялась с ложа. Неслышно ступая босиком, подошла к Акриону, встала близко. Она была ниже, чем он помнил – не та большая девочка из детства – но всё равно очень высокая, ростом почти с него. Сестра оглядывала лицо Акриона, словно искала что-то.

И нашла.

– Ты мне сказал про тот секрет, – тихо произнесла она.

Детская припухлость черт исчезла безвозвратно. Волосы были уложены по митиленской моде. Под пеплосом, перетянутая лентами, холмилась грудь. Но глаза остались те же: светлые, как у него самого, как у отца.

Старшая сестра, сводная. От первой жены Ликандра Пелонида, умершей родами.

– Эвника, – пробормотал Акрион.– Ты правда... Ты вспомнила?

Её губы дрогнули. Но тут тишину разорвал хлёсткий звук: Семела хлопнула в ладоши. Эвника судорожно вздохнула. Горгий, ослабивший было захват, сдавил плечо с новой силой.

– Если это на самом деле мой сын, – громко сказала Семела, – то мы это выясним. Но дурацкие россказни никого не убедят. Я завтра же соберу ареопаг. Юноша предстанет перед судом. Будут испытания, испросим волю богов. И либо убедимся, что это – Акрион, которого считали погибшим… либо нет. А пока – в подвал его. Не выпускать!

Горгий, крякнув, подтолкнул Акриона к выходу. Тот, ошеломлённый, не сопротивлялся. Дал себя вывести из комнаты, проследовал со стражниками по коридору – но не обратно в зал, а в другую сторону, в густую темноту, наполненную сквозняками и шорохом.

Эхо множило звук их шагов, и казалось, что рядом идёт кто-то ещё.

Потом была лестница, и Горгий прикрикнул на Менея, чтобы тот запалил, ради Кронида, факел, а то и убиться на ступенях недолго. Меней отпустил Акриона, принялся копошиться, пыхтеть, чиркать огнивом. Невидимый во тьме факел никак не желал загораться. Помянув Тартар, Горгий сам выпустил Акрионово плечо, отобрал огниво, высек пучок искр, и, наконец, разгорелось пламя.

Акрион мог бы попытаться сбежать. Оттолкнуть Горгия, броситься, доверившись памяти, в темноту коридора. Тотчас проснулось нужное воспоминание: можно метнуться налево, там недалеко выход во внутренний дворик. Оттуда, если перепрыгнуть невысокую оградку, попадешь в сад, а через сад недалёк путь до главного входа. Он часто так делал мальчиком. Бегал по дворцу за сёстрами, прятался. Пугал, выпрыгивая из укрытия, хохотал вместе с девочками и снова убегал...

Только сейчас бежать было нельзя.

Мать его не узнала?

Или не захотела узнать?

Но почему? Если правда всё, о чём говорил Кадмил; и если Акрион действительно слышал речь Аполлона в Ликейской роще; и если память не ошиблась, подсказав ту старую историю с гротом и грозой... нет, нет, ошибки быть не может. Он узнал мамин голос и больше не забудет. Никогда. Семела – та, кто его родила и выкормила.

Но что тогда сейчас произошло?

Горгий, воздев факел, повёл Акриона вниз по ступеням. Лестница закончилась тесным сырым закутом с замшелой дверью. Горгий, со свистом дыша, просунул в скважину изогнутый бронзовый ключ, отпер, отворил. За дверью обнаружилась кладовая: обширный низкий подвал, пахнущий землёй и мышами. Вдоль стен теснились огромные амфоры с маслом, солью, мёдом, зерном – надёжно запечатанные смоляными пробками, врытые основаниями в землю.

Было ещё кое-что. Статуя предка, царя Пелона. Почти загораживая узкий проход, нелепо выставив руку, на которой не хватало двух пальцев, Пелон лежал среди амфор вниз лицом, словно поверженный олимпийцами титан. Рядом чернел массивный куб постамента с отломками мраморных ног. Кто бы ни приказал притащить сюда статую, о её сохранности явно не слишком заботились.

Акриона провели в самый дальний угол, втолкнули в маленькую комнатку с каменным полом. Половину комнаты занимали набитые чем-то мешки.

Горгий хмуро оглядел в свете факела крепкую толстую верёвку, готовясь завязать дверные кольца. Акрион потряс головой. Это всё происходит по-настоящему? Или я опять поддался наваждению?

– Горгий! – позвал он с принуждённой весёлостью. – О-хэ, Горгий! Ты же меня драться учил. Маленького. Что, правда здесь запрёшь?

Старик сплюнул.

– Ты её слыхал, – буркнул он. – Завтра суд будет. До завтра, стало быть, не выпускать.

Акрион стоял посреди кладовой, опустив руки. Горгий сердито подёргал верёвку, проверяя на прочность.

– Не в добрый час ты явился, – сказал он глухо. – Может, тут и впрямь был твой дом. Да только... А, чего говорить.

Захлопнулась дверь. Слышно было, как Горгий, сопя, затягивает узлы на кольцах. Затем послышались шаги: неровное шарканье старого стражника и косолапое «туп-туп» Менея. Шаги затихли, и Акриона объяла душная мёртвая тишина.

Он на всякий случай подёргал дверь. Верёвка держала крепко, не поддавалась ни на ноготь. Видно, сбежать не получится. В мешках, наваленных у стены, было что-то жёсткое, но податливое, вроде песка. Поспать вряд ли выйдет, да только всё лучше, чем на каменном полу. Акрион на ощупь выстроил себе неуклюжее, зыбкое ложе и примостился сверху.

Что же произошло?

Неужели он всё-таки зря доверился Кадмилу? Неужели ошибается? Или – хуже того –снова попал под действие магии, принимает за явь то, чего нет? Семела... вдруг она действительно похоронила сына много лет назад, и Акрион своим появлением разбудил в ней лишь скорбь и гнев? Вдруг всё, что он видит – ложь, и всё, что делает – ошибка?

Тяжёлый амулет перекатился за пазухой. Словно Аполлон хотел дать знак. Акрион нашарил Око, стиснул нагретый металл. Шнурок врезался в шею. Амулет был настоящим, и боль от шнурка была настоящей.

И Эвника. Её слова, её признание, лицо, голос. Это всё точно было настоящим. Сестра узнала его! И он узнал – хотя она так выросла, превратилась в красивую молодую женщину. Да, он рассказал ей тогда про светляков. Она поклялась молчать. И, как видно, сдержала клятву.

Значит, оставалось одно: мать признала Акриона, но предпочла это скрыть. Мать лгала. Солгала утром, на агоре, говоря о смерти Ликандра. Солгала сейчас, сказав, что соберет ареопаг. Не будет никакого суда. «Семела имеет прямое отношение к тому, что произошло», – слова Кадмила жгли, как змеиный укус. Возможно ли, что царица заколдовала Акриона, чтобы он убил собственного отца?

Он выпрямился, держа в руке амулет.

В этом случае легко объяснить её ложь. Кто, как не Семела, в детстве заставила его забыть родительский дом и самого себя? В её руках – волшебное искусство. Она использовала Акриона, натравила на Ликандра. И теперь боится, что правда выйдет наружу.

Похоже, утром вместо суда его ждет смерть. Или даже раньше. Может, быть, скоро. Сейчас.

«Нет, нет, – в отчаянии подумал Акрион. – Как же так, она ведь моя мать. Мать не может желать смерти сына. Так не бывает!»

Но разве может мать отречься от сына, да ещё так хладнокровно? Может ли околдовать собственное дитя, помутить его разум, принудить к отцеубийству?

У Акриона возникло странное чувство: словно бы он стал героем какой-то трагедии, вроде «Царя Эдипа» или «Арахны». Эдип ведь тоже, не зная того, убил отца, а Фаланг вынужден был доказывать Арахне их кровное родство.

А дальше их судьбы складывались всё хуже и хуже. Всё трудней и трудней.

Трудные роли угодны богам.

За дверью послышался далёкий звук. Шаги. Акрион вскочил, повалив мешки на пол. Изготовился к бою. Оружия нет; плохо. Ну да ладно. Если надо, будет бороться и без оружия. Он – герой Аполлона! Феб его не оставит!

Шаги приближались, но это была не шаркающая поступь Горгия и не валкий топот Менея. Кто-то ступал осторожно, так легко и тихо, что звук почти не был слышен из-за гулкого стука сердца.

Под дверью замерцал свет.

– Акрион! – позвали снаружи.

От облегчения голова пошла кругом.

– Эвника! – Акрион приник к двери. – Ты?!

– Я. Погоди, сейчас открою.

Некоторое время был слышен шорох: Горгий затянул узлы на совесть, и девичьим пальцам, привыкшим к веретену и флейте, нелегко было совладать с верёвкой. Затем дверь приоткрылась, и в кладовку проскользнула Эвника.

В руке у неё была лампа: такой яркой показалась привыкшим к темноте глазам, что пришлось зажмуриться от света. Эвника быстро огляделась, поставила лампу на мешки. Встала рядом, в точности как час назад, наверху. Нервно огладила складки пеплоса.

– Как... – начал было Акрион, но она перебила:

– Времени мало. Мне надо убедиться. Быть уверенной. Скажи, откуда это?

Потянувшись, расстегнула аметистовую фибулу у шеи – пальцы заметно дрожали. Лёгкая ткань скользнула вниз, беззастенчиво обнажая плечо. От ключицы до подмышки струился длинный тонкий шрам, хорошо видимый даже в скупом, прыгающем свете лампы. Старый шрам.

Воспоминание взорвалось в голове, как горшок с каменным маслом.

– Мы играли, – медленно произнёс Акрион. – Забрались на дерево и воображали, будто это корабль. Я был Ахиллом, ты – нимфой Фетидой, а... А Фимения захотела стать Пентесилеей. Амазонкой. Мы решили, что будем биться, как настоящие Ахилл и Пентесилея. Потом...

Пламя лампы тянулось к потолку тонким жалом копоти. Эвника глядела на огонь, не отрываясь, придерживая расстёгнутый пеплос. Акрион закрыл глаза. Воспоминание стало ярким, как сон перед рассветом.

– Я сказал, что амазонке нужно оружие. Фимения убежала во дворец за луком. У меня был такой маленький лук, очень красивый, отец подарил. Вам было нельзя с ним играть, вы же девочки. Но она очень хотела. Мы остались вдвоём, я расшалился, стал раскачивать ветки, кричать, что корабль попал в бурю. Потом, – он сглотнул, – потом ветка подломилась, я начал падать. Ты успела меня схватить, но поранилась о сломанный сук. До крови.

Эвника запахнула пеплос. Пальцы у неё дрожали так сильно, что она не могла справиться с застёжкой. Акрион глядел, как она, сжав губы, пытается попасть булавкой в петлю, ломает ногти, вновь и вновь поддевает непослушную ткань.

Он протянул руку и застегнул фибулу. Эвника пару мгновений глядела на лазурную каменную бляшку. Потом прильнула к Акриону и крепко сжала в объятиях. Акрион, помедлив, неловко обнял её за плечи.

– Я не стала говорить, что это из-за тебя, – пробормотала она.

Акрион кивнул:

– Нам вообще не разрешали лазить на эту маслину. Тебе и так влетело.

– А то как же. Старшая, должна быть за всё в ответе.

Она отстранилась и, улыбаясь, вытерла глаза кончиками пальцев.

– Акринаки-непоседа. Я думала, ты умер. Все думали. Расскажи, что случилось?

Акрион сцепил руки в замок.

– Я жил у приёмных родителей. Потерял память. Что произошло – не знаю. Мне говорили, это из-за колдовства. Вчера... – он запнулся.

Сказать ей? Не сказать?

«Скажи», – шепнул какой-то голос.

«Пока не стоит, – решил Акрион. – И так слишком много всего».

–...Вчера узнал, что отец погиб. Память начала возвращаться, и я пришёл сюда.

Эвника закусила губу.

– Послушай, – она прерывисто вздохнула. – Дела твои плохи. Мать сейчас говорила со мной. Отказалась тебя признать.

– Вот как, – сказал он пересохшим ртом.

– Вот так, – Эвника жалобно наморщила лоб. – Но даже если бы она тебя приняла, это бы ничего не изменило. По афинским законам, чтобы признать умершего живым, нужно свидетельство двоих его родственников. Похоже, я – единственная, кто тебя помнит. Моего голоса мало, закон есть закон. Тебе грозит суд, и... Возможно, казнь.

Пламя лампы фыркнуло, закоптило.

– Казнь?!

– А ты думал, это шутки? – почти выкрикнула она. – Думал, можно к ней запросто явиться? Сказать: радуйся, мама, я твой сынок! Да?

Акрион машинально провёл пятернёй по волосам. Вцепился в пряди. Да, он так и думал. Это же мать...

Казнь?! Да чтоб мне в Тартар провалиться!

– Что делать? – спросил он резко. – Мы можем как-то оспорить решение м... Семелы? Найти ещё людей, кто будет за меня свидетельствовать?

Эвника заломила руки, глядя на огонь лампы.

– Оспорить слова царицы, – произнесла она еле слышно. – Сам-то как думаешь?

Акрион снова дёрнул себя за волосы. Вот и конец, герой. Что же делать?

– Есть ещё Горгий, – проговорил он с безумным облегчением. – Горгий меня помнит. Он скажет! Из старых слуг кого-нибудь найдём...

Эвника криво улыбнулась.

– Нужны два родственника! – проговорила она надломленным голосом. – Горгий тебе родственник, дуралей?

Акрион качнул головой, признавая очевидное. Он вспомнил про Горгия всё: как старый стражник (вообще-то, в то время ещё вовсе не старый) брал его на утреннюю рыбалку, как гонял по палестре, как учил свистеть в два пальца...

Но, конечно, Горгий ему не родственник.

Эвника издала невнятный звук, будто мучилась зубной болью.

– Фимения, – сказала она. – Наш последний шанс – Фимения. Больше никого нет.

– Она же умерла, – опешив, возразил Акрион.

Эвника отмахнулась:

– Так думают. Как и про тебя думали. Слушай. Фимения жива. Она – за морем, в Лидии, в Эфесе. Я...

Она вдруг замолкла и склонила голову, прислушиваясь.

Акрион в тот же миг всё услышал сам.

– Идут, – выдохнул он.

Железное звяканье, неспешные шаги, мужской говор.

Акрион схватил Эвнику за плечо. Задул лампу.

– Быстро! – шепнул он. – Выходим и прячемся!

– Что...

– Ш-ш! Статуя!

Крадучись, они выбрались наружу. Акрион вытянул перед собой руку и пошёл вслепую, то и дело натыкаясь на шершавые ледяные бока амфор. Шум и голоса слышались всё ближе: стражники спускались по лестнице, приближаясь к двери в подвал. Вот остановились; зашаркали, примериваясь к замку; вот заскрежетал сдвигаемый ключом засов.

Эвника за спиной сдавленно охнула. В то же мгновение простёртые в темноту пальцы Акриона коснулись чего-то гладкого. Он лихорадочно ощупал то, что нашёл: это была мраморная ладонь лежавшего на полу изваяния. Потянув Эвнику за собой, он сделал несколько быстрых, широких шагов. Где-то слева... Где-то здесь...

Дверь заскрипела, открываясь. Стало чуть светлей, и в проступивших тенях Акрион увидел то, что искал. Постамент, увенчанный обломанными каменными ногами Пелона.

Они успели юркнуть за огромный каменный куб. Затаились, прижавшись друг к другу, стараясь выровнять дыхание.

– В крайней клетушке? – голос раздался над самой головой. Повеяло смрадом перегара.

– Да, Горгий сказал, там, где мешки навалены.

– Пойдём, глянем. Вот жопа, не терплю, когда так по ночам поднимают... Охо, амфоры сраные! Понаставили тут, не пройти!

Поругиваясь, стражники неторопливо пробирались узким проходом к дальней стене подвала. Акрион сосчитал для храбрости до пяти и выглянул из-за постамента.

От клетушки стражников отделяла дюжина шагов.

Дверь в подвал была немного ближе.

Можно успеть.

Стражники низко держали факелы, светили под ноги, неуклюже огибали амфоры. Оба были при мечах.

Акрион пригнулся и, крепко взяв Эвнику за руку, двинулся к двери. Шаг, другой, третий...

Если заденут амфору – им конец. Если споткнутся – им конец.

...четвёртый, пятый, шестой...

Если хоть один стражник обернётся – погибли. Если услышит шорох – погибли.

...седьмой, восьмой, девятый.

Если дверь заскрипит – всё пропало. Если успеют обнаружить пустую клетушку – всё пропало.

По счастью, стражники оставили дверь приоткрытой. Акрион проскользнул в проём, едва не зацепив торчащий засов. Эвника, подобрав край пеплоса, прошмыгнула следом.

Свободны!

– Сбежал!! – рёв позади. – Ищи! Где-то здесь прячется!

Они метнулись вверх по лестнице. Два десятка ступенек. Поворот направо. Бег во тьме, каждый шаг – наугад. Око Аполлона моталось на шнурке, билось о грудь. На миг показалось, что кто-то бежит следом, топоча и задыхаясь, и Акрион прибавил хода. «Не сюда!» – Эвника дёрнула за руку. Акрион обернулся: сзади никого не было. Проскочили в проём. Пустой зал, освещённый единственной лампой. Изящные ложа, складной стул. Потухший алтарь перед статуей Гестии. «Гинекей, – шепнула память. – Рядом – спальни сестёр и матери». Эвника, не сворачивая, побежала дальше. Откинула складчатый полог, и они оказались под ночным небом.

Впереди лежал сад, нетронутый круг старого леса, который тысячелетиями укутывал весь Царский холм – пока не построили дворец. Старые дубы, вереск, мягкие ёжики мха под ногами. Акрион всегда любил это место. Где-то здесь росло то самое дерево, с которого он едва не свалился, играя в Ахилла.

– Туда! – Эвника указала тонкой рукой. – Перелезешь через стену. И беги. Сможешь?

Акрион кивнул. Дворцовая ограда здесь была невысокой, поскольку почти сразу за ней холм круто обрывался вниз. Если ничего не изменилось за эти годы, Акрион с его ростом запросто перемахнёт на ту сторону. Сложней будет затем удержаться в потёмках на обрыве. Но... Аполлон поможет герою.

– Беги, – повторила Эвника, отступая. – Меня сейчас будут искать, я должна быть в спальне. Поезжай в Лидию, отправляйся в храм Артемиды Эфесской, найди там верховную жрицу Имеду. Это – Фимения.

– Фимения – жрица? – поразился Акрион. – Да ещё верховная? Как так?

– Долго рассказывать. Она тебя узнает, не может не узнать. Уговори её приехать в Афины. Теперь торопись. Спасай нас.

– От чего... От кого? – спросил Акрион, хотя уже знал ответ.

– От Семелы, – сказала Эвника, делая ещё шаг назад. – Она… В общем, она – чудовище. Да беги уже, Акринаки!

– Тревога! – послышалось изнутри дворца. – Трево-ога!!

Акрион сорвался с места и понёсся по саду, туда, где, он помнил, была стена.

«Всё хуже и хуже, – думал он на бегу. – Всё трудней и трудней. О, дай мне сил, Аполлон!»

☤ Глава 6. Не приближайся, не то разорву когтями!

Эфес. Седьмой день месяца таргелиона, три часа после заката. Прелестная, ясная, лунная ночь, которая стала бы ещё лучше, если бы была тёмной и дождливой.

– Давай ещё раз. Связываешь мне руки, да? Потом берешь меч, тычешь мне в спину. Кричишь, что поймал чужеземца. Так? И сдаёшь меня жрецам, чтобы отвели к верховной жрице Имеде. Всё верно?

Кадмил вздохнул.

– Великолепный план, – пробормотал он сквозь зубы. – Надёжный, как клепсидра.

Акрион мрачно кивнул.

– Мне тоже не нравится, – признался он. – Но, раз она не покидает храм… Значит, придётся идти туда самому.

Кадмил потёр набухший болью висок. Богам достаточно спать три-четыре часа в сутки. Совсем без сна можно продержаться пару недель. Только чувствовать себя будешь чрезвычайно паршиво. Особенно, если рождён человеком.

Кадмил не спал всего два дня, но уже чувствовал себя паршиво. Впрочем, причиной тому была не бессонница. Просто всё шло наперекосяк; в Мегаре говорят про такое – «обделались, и лодка кренится».

Вначале он подумывал поступить, как предлагал Локсий: собрать на агоре толпу, вывести Акриона на ступени Гефестова храма и объявить всем о беззакониях Семелы, которая околдовала собственного сына и загубила мужа. Выслушали бы собравшиеся афиняне самого Гермеса? Разумеется. Возненавидели бы Семелу? Вот с этим сложнее.

Как Кадмил уже говорил Локсию, эллины склонны к сомнениям и всегда требуют доказательств. Найдутся такие, кто по зрелом размышлении решат, что вся история с Акрионом – ловкий трюк, политическая игра, цель которой – посадить на трон выскочку-самозванца (и будут недалеки от истины). Сочтут, что Семелу невинно оболгали, ославят её мученицей, пострадавшей от рук заговорщиков. А там уже и бунты не за горами. Понятно, что сторонники вдовой царицы примкнут к адептам алитеи, и окаянные практики возродятся с новой силой. Результат – энергетический кризис, гнев Локсия, утрата доверия.

Одним словом, провал.

Потому-то Кадмил и отправил Акриона во дворец. Это был немного рискованный, но интересный этюд, который созрел в его голове за время полёта к Диохаровым воротам.

Прежде всего, он хотел, чтобы Акрион убедился: Семела – враг. В таком случае днём позже царский сын мог бы искренне, из глубины души сказать афинянам: «Вот ведьма, которая предала своего мужа, свой народ и даже своего сына. Властью, что положена мне по праву, я отправляю её на суд богов, ибо сам судить не могу». Можно было бы, разумеется, прибегнуть к «золотой речи» и силком заставить Акриона отречься от матери. Но потом неизбежными стали бы терзания молодого героя, больная совесть, проблемы с психикой. К чему это? Довольно того, что бедняга собственноручно зарубил отца.

Оставался, конечно, шанс, что Семела признает Акриона при встрече. Кто знает, что на уме у этой бабы. В целом, такой исход тоже мог сработать Кадмилу на руку: Акрион стал бы признанным, легитимным правителем, законным наследником рода Пелонидов.

Но всерьёз на это надеяться не стоило. Чтобы подстраховать Акриона от беды, Кадмил намеревался отправиться во дворец вместе с ним – естественно, под покровом невидимости. Заодно он рассчитывал узнать какие-нибудь подробности насчет алитеи и заговора. Семела, Эвника или кто-то из ближайших слуг, взбудораженные появлением Акриона, сгоряча могли сболтнуть лишнего, дать новые зацепки.

Кадмил был доволен своим замыслом – до поры.

И ведь вначале всё шло по плану! Акрион услышал глас Аполлона (надо потом наведаться в ту рощу и забрать репродукторы). Получил роскошный передатчик (новейшая разработка Локсия, с позолоченным, между прочим, корпусом). Воспрянул духом, почувствовал себя героем и приступил к активным действиям. Как и требовалось.

Затем Кадмил сопровождал Акриона во дворце. Незримый, шёл рядом, когда царского сына вели к Семеле. Стоял за спиной, в то время как он говорил с матерью. Крался в шаге позади, пока Акриона вели вниз, в подвал. Лишь когда Акриона заперли, Кадмил, убедившись, что герою ничто не угрожает, решил оставить его на несколько минут, чтобы подслушать разговор Семелы с Эвникой. Увы, ничего важного он не услышал; Семела говорила с падчерицей недолго и в самом недружелюбном тоне, после чего ушла в свою опочивальню. Кадмил направился обратно в подвал, чтобы выпустить Акриона, но Эвника успела раньше, и в итоге осталось лишь помочь царевичу Пелониду перебраться через дворцовую изгородь.

В целом, задуманный этюд удался: Акрион теперь убеждён в том, что его мать – чудовище. Отдельное спасибо Эвнике за финальную реплику. Похоже, она девчонка не промах.

Но законы, проклятые эллинские законы! Двое свидетелей, подумать только!

Как можно посадить на трон правителя, которого признает самозванцем любой суд, не говоря уж об афинском неподкупном ареопаге?

Ну ничего. Вот заберём Фимению домой, и Кадмил явится к Семеле лично. Так, как он являлся к Ликандру, чтобы диктовать волю Локсия.

О, это будет прекрасное зрелище! С небес спускается окутанный волшебным сиянием Гермес в золотых одеждах, в сандалиях с крыльями. Подлетает к перепуганной царице и грозно вещает: убойся гнева богов, низкая колдунья! Признай, что погубила мужа, прими вернувшегося сына и следуй за мной в Аид! (Ну, то есть, сначала в лабораторию для допроса, а уж потом в Аид). А рядышком стоят, держась за руки, бедные царственные сиротки: Эвника, Фимения и Акрион. И ждут, когда свершится правосудие. Да, это будет здорово. Если даже Семела не испугается самого посланника небес Гермеса, на неё подействует «золотая речь».

И вот желанная победа: Семелу бросают в темницу, откуда её можно по-тихому забрать в лабораторный комплекс. Для допроса с пристрастием. А, пока Локсий демонстрирует пленённой царице жуткие иллюзии, Акрион, скорбный и печальный, объявляет афинянам, что его мать – ведьма и мужеубийца, а главное – богоотступница, посмевшая заместить священные обряды мерзкими колдовскими ритуалами. За доказательствами дело не станет. Сумка с черепами и прочей дрянью всё ещё ждёт своего часа в комнате Кадмила. Нужно только улучить минутку и подбросить её содержимое Семеле в спальню.

Только сначала нам нужна Фимения. Второй свидетель.

А Фимения, как выяснилось, живёт затворницей в храме Артемиды, не показываясь на люди.

И перед храмом круглые сутки несёт караул вооружённая стража.

Воистину, «обделались, и лодка кренится».

– Кто только это выдумал, – проворчал Кадмил. – Надо же: сразу два родича, чтобы признать человека живым! А если он сирота без братьев и сестёр? А если все передохли, пока этот фальшивый мертвец где-то шастал?

– Закон ещё со старого времени, наверное, – вздохнул Акрион. – Когда войны были. Думаю, если знатный горожанин пропадал на поле боя, потом вместо него объявлялись самозванцы. Ну, и требовалась проверка. Один родич, может быть, слишком старый, или, наоборот, мал ещё своим умом соображать… Вот и решили: двое – в самый раз.

Сказав это, Акрион охнул и завозился: плоская, крытая сланцем крыша – не самое удобное ложе. Они лежали, затаившись под тенью угловой пристройки, в десяти локтях над землёй. Храм отсюда смотрелся, как игрушечный. Славное нашлось укрытие, неприметное и с хорошим обзором.

Но всё-таки неплохо бы подстелить матрасик.

– Непонятно как-то с Фименией, – немного спустя сказал Акрион. – Её ведь тоже считают мёртвой. Получается, прежде чем она сможет свидетельствовать за меня, надо признать живой саму Фимению.

– Для этого и материнского слова хватит, – отмахнулся Кадмил. – Ты законы-то читал? Написано: «если какой муж, считавшийся за мертвеца, приходит в дом свой, то потребно слово двоих близких, чтобы провозгласить его не умершим». Там не сказано «если какой муж или жена».

Кадмил не поленился заглянуть в библиотеку перед отлётом с Парниса и проштудировал свитки в библиотеке. Теперь он мог цитировать распроклятый закон с любого места, хоть задом наперёд. Толку от этого, впрочем, было немного: двое свидетелей не становились одним, хоть ты обцитируйся.

Акрион покачал головой.

– Ну, раз написано… – протянул он с почтительностью.

– Голову ниже, – прошипел Кадмил, заметив внизу движение. – Стража идёт.

Стражники, покачивая на ходу закинутыми за плечи копьями, неторопливо шли вокруг храмовой колоннады. В лиловом сиянии луны тускло светились остроконечные бронзовые шлемы, поблескивали бляшки на доспехах из толстой кожи. Мешковатые штаны были заправлены в сапоги с загнутыми носками.

– Я думал, тут такие же эллины, как в Афинах, – пробормотал Акрион. – Только говорят по-другому.

– Да ну какие же они эллины, – буркнул Кадмил в ответ. – Они – сфардены. От эллинов переняли только алфавит и любовь к выпивке.

Он и сам едва не забыл, как чудно одевается лидийский народ. Хорошо, что догадался захватить костюмы для себя и Акриона. В приметных хитонах и гиматиях они дошли бы только до городских стен. Местные не любили эллинов. Мягко говоря.

– А как же Артемида? – спросил Акрион. – Артемида ведь наша богиня. А они её тоже чтят.

– Это только имя, – объяснил Кадмил тихо. – Тысячу лет назад сфардены звали её Анасса. Потом, когда эллины приплыли сюда из Микен, оказалось, что Анасса в точности подходит под описание Артемиды. Вечно юная дева, владычица охотников и пахарей. Эллины сказали сфарденам: о, а давайте вы её будете звать по-нашему, Артемида красивей звучит, чем Анасса.

– И что?

– Убили их, конечно, – пожал плечами Кадмил. – Соображать надо, что говоришь. Но потом решили: а ведь верно, Артемида здорово звучит!

Акрион подумал.

– Это всё по правде так было? – спросил он.

– Нет, конечно, – фыркнул Кадмил.

Акрион ухмыльнулся.

– А как на самом деле?

– Хер его знает, – ответил Кадмил. – У Артемиды спрашивал, она тоже без понятия... Ладно, давай, что ли, слезать. Время теряем.

Акрион нервно, по-собачьи пригибая голову, зевнул.

– Спать охота, – пожаловался он.

Кадмил хмыкнул.

– Неудивительно, – проговорил он голосом негромким, но исполненным яда. – Утром ты целых два часа искал лодку в Пирейском порту! Вероятно, эти поиски истомили тебя настолько, что ты потом дрых весь день под скамьёй, пока я сидел на руле.

Акрион с виноватым видом хотел что-то возразить, но Кадмил его перебил:

– Пятнадцать часов! Пятнадцать долгих, жарких часов я правил в открытом море! Солнце опаляло мне голову, чайки срали на плечи. И что спросил герой, когда мы достигли берегов Лидии? «Хочешь пить, Кадмил?» «Наверное, ты устал, Кадмил?» «Тебе не жарко в волшебном костюме, Кадмил?» Нет, он спросил: «Мы уже приехали?»

– Прости, о Агорей, – смиренно сказал Акрион. – Но мы потом ещё долго шли от берега к Эфесу, а после – ждали ночи. Человек слаб...

– Ладно, – смилостивился Кадмил. – Стражники ушли. Спускаемся. Хватайся за руку.

Акрион подчинился, и Кадмил, удерживая его за предплечье, сперва воспарил над крышей, а потом плавно опустился на землю – там, куда не доставали настырные лунные лучи. Пневмы осталось немного; он основательно выдохся днём. Зато был страшно горд собой. В самом деле, кто сказал, что парцелы нужны только для того, чтобы летать? Если привязать себя за талию к скамье и покрепче упереться пятками, можно разогнать лёгкую фелуку до хорошей скорости! Под парусом они бы плелись добрых две недели. Даже жаль, что простак Акрион спал, вместо того чтобы наслаждаться путешествием.

– Руки протяни, – потребовал Кадмил, доставая из сумки верёвку.

Акрион замялся.

– Я тут подумал, – смущённо произнёс он, – может, сделаем наоборот? Ты притворишься пленником, а я отведу тебя к страже.

– И чего потом? – поднял брови Кадмил.

– Скажу, что поймал эллинского лазутчика, – задрал подбородок герой. – А когда нас проведут в храм, ты уговоришь жрецов выдать Фимению. Гермес ведь способен убедить кого угодно в чём угодно.

– Что же ты скажешь этим почтенным стражникам?

Акрион задумался.

– Искас, – начал он, – искасавэн... э-э... ирфли ки кавэ?..

Он неуверенно взглянул на Кадмила.

– Аму афалля ки-кантору сфард тро лалье, – произнёс тот, не моргнув глазом.

Акрион нахмурился, силясь перевести.

– Это значит «я веду моего пленника к жрице для очищения?» – неуверенно предположил он.

– Это значит «я придурок, который решил, что знает лидийский», – сказал Кадмил. – Вот потому-то я тебя поведу, а не наоборот. Кроме того, никого убедить я не смогу. На сторонников чуждой веры мои слова не произведут впечатления.

Кадмил немного кривил душой: вера тут была ни при чём. Просто дарованная Локсием способность действовала только на тех, кто с детства говорил по-эллински. Сколько Кадмил ни бился, сколько ни изучал другие языки, ничего так и не вышло. Как всё-таки жаль, что его силы ограничены! Впрочем, теперь, после двадцати лет лингвистических занятий, он мог бегло говорить на арамейском, лидийском, фиванском и в совершенстве владел тирренским. Мягкий, словно бы льющийся язык тирренов нравился Кадмилу больше всех остальных. Даже удивительно, что люди, которые так красиво говорят, изобрели бои лудиев и звериную травлю.

– Значит, остаётся мой план? – спросил Акрион с напускной бодростью.

– К сожалению, да, – сухо ответил Кадмил.

Акрион, мужественно крякнув, протянул руки. Кадмил накинул ему на запястья петлю и принялся связывать. Вокруг было тихо, только поодаль, в рощице, заливались цикады, да сонно гавкала в соседнем дворе разбуженная блохами собака.

Верёвка попалась толстая, задубелая.

– Послабей нельзя? – охнул Акрион. – Для виду обмотать просто. А то столько узлов...

– Это не просто узел, – ответил Кадмил. – Вот, смотри: сюда руку продеть – и свободен.

– Гляди-ка, правда! Хитро придумано.

– Гермес – бог воров, – веско сказал Кадмил. – Я знаю, как ускользнуть из любой петли... Но, вообще-то, всё должно быть по-настоящему. Иначе они увидят, что пленник связан кое-как, и просекут, что это спектакль.

– А я тут же освобожусь, меч у одного схвачу, и по башкам их!

Кадмил подавился смехом.

– Там копейщики в карауле, вояка грозный. Понаделают в тебе дырок – опомниться не успеешь. Иди давай.

Они выступили из-за угла дома, обычного эфесского дома, обитатели которого уже, верно, давно спали, не подозревая, что рядом творятся вещи исторического толка. Почти не таясь – не от кого было таиться в это позднее время – прошли кривой и узкой улочкой, между глухих стен, облитых луной.

И очутились перед лицом чуда.

У ног простиралась вымощенная булыжником площадь, а посреди площади, совершенный в мраморной неподвижности, застыл храм. Белели двумя рядами обнажённые тела колонн. Зубчатая тень лежала на ступенях. Курчавился сотнями крошечных силуэтов фриз, тянулись друг к другу величавые фигуры на фронтоне. В зыбком лунном небе остро чернели пирамидки венчавших кровлю наверший.

Храм Артемиды был прекрасен, как сама богиня.

Кадмил прочистил горло и с шелестом потянул из ножен лидийский меч – широкий, с круглым яблоком на рукояти.

– Да буду я к себе милостив, – пробормотал он под нос.

– Чего? – переспросил Акрион.

– Начали! – бросил Кадмил и протяжно закричал по-лидийски:

– Здесь негодяй, который нарушил границы страны! Отведите его к верховной жрице для очищения!

Акрион, который услышал только «эс-афалля факатварми фаттья клида и-силавад вес'фас каве и-в'дбака», оскалился и стал отчаянно ругаться на родном языке.

Из-за колонны показался стражник.

– Да-би ибхад! – заорал он. – Веди сюда!

Загомонили за стенами домов разбуженные псы. Стражник, обернувшись, махнул рукой. Из храма вышел ещё один воин. Судя по обхвату талии и общей величавой медлительности, это был начальник караула.

Кадмил подтолкнул Акриона и пошёл вперёд, держа на виду обнажённый меч. Акрион сгорбился и зашагал неровно, будто бы боролся с желанием убежать.

– Ни хрена они нам не поверят, – пробормотал он.

– Поверят-поверят. Лидийцы – народ тупой, даже богиню забыли, как звать.

«Эпоха всеобщего мира – пожалуй, самое неоспоримое преимущество власти Локсия и его приятелей, – думал Кадмил, ступая позади Акриона. – Войны – это трата человеческого материала, они невыгодны богам... Но неприязнь к чужакам никуда, конечно, не делась. Афиняне не любят спартанцев. Спартанцы не любят афинян и персов. Персы терпеть не могут спартанцев, афинян и лидийцев. А лидийцы ненавидят и персов, и спартанцев, и афинян. Так что судьба иноземца в Эфесе довольно предсказуема».

Они поднялись по храмовым ступеням. Под сенью колоннады горели чадящие факелы. У входа, сурово скрестив копья – выслуживались перед командованием – стояли двое стражников. Командование глядело на приближавшихся Акриона с Кадмилом, почёсывало брюхо, отдувалось.

Кадмил, преодолев последнюю ступень, хлопнул Акриона по плечу.

– Лазутчик! – объявил он радостно. – Грязный эллин! Берите его, воины!

– Где поймал? – спросил начальник караула сытым басом. – Почему заподозрил?

Нижняя челюсть его находилась в беспрестанном круговом движении, словно у жующего жвачку верблюда. Из-за этого казалось, что он говорит не на чистом лидийском, который был принят в Эфесе, а на каком-то деревенском диалекте.

Кадмил сдвинул на затылок войлочную шапку.

– Я по нужде ходил, господин мой, – подхалимски оскалившись, начал он. – Накануне переел инжира, ну, и прослабило. Слава Аттису, на рынке прихватило, где общий сортир стоит. Сижу, значит, над дырой, всё на свете проклял, уж солнце заходит, а никак не встать...

– Немного дела Аттису до твоей нужды,– скривился стражник. – А мне и того меньше. Как чужака поймал, говори.

– Там, в сортире, и поймал! – стукнул себя в грудь Кадмил. – Он рядом со мной сидел. Потом мы с ним разом, стало быть, закончили-то. Я, конечно, к фонтанчику поспешил руки обмыть. А он, гляжу, дальше направился. Эй, кричу, ты чего к фонтану не сходил, словно эллин какой? Они ж, известно, после большого дела ни в жизнь не моются – тёмный народ!

Стражники у дверей заухмылялись.

– А этот, – продолжал Кадмил, для убедительности отвесив Акриону чувствительную затрещину, – ничего не ответил, только зыркнул на меня – и ходу. Тут уж у меня обида взыграла. Стой, кричу, засранец! Из-за таких, как ты, богиня на нас гневается! И тут, верите, понял, что не ошибся. Потому что он, значится, ка-ак побежит! А на бегу мне вот этак показал!

Кадмил сложил кукиш и продемонстрировал его собравшимся. Стражники загыгыкали в бороды. Акрион, не понимая ни слова, стоял с гордо вскинутой головой.

Начальник ухмыльнулся:

– У эллинов оно шибко оскорбительно, знаем... И что ж ты, его догнал?

– Догнал, как видите! – Кадмил снова огрел Акриона по затылку. – Ноги ему подсёк, навалился да и скрутил стервеца. Тут он заверещал, залопотал по-своему. Врёшь, говорю, не уйдёшь. Поведу в храм Артемиды, чтоб тебя там высокая жрица очистила!

Стражники ржали. Начальник тоже посмеивался, крутя щепотью ус.

– Ладно вышло! – признал он. – Ты, гляжу, парень бойкий. За наградой приходи днём, а этого мы сейчас передадим жре...

Из-за его спины донёсся глухой, низкий, отдающий в землю скрежет. Так мог бы скрежетать клыками Кербер, разгрызая кости гиганта Гратиона. Акрион вздрогнул. Кадмил почуял, как по хребту пробежали мурашки. Даже начальник стражи сморгнул от неожиданности.

Высокие храмовые двери распахнулись настежь. Из тускло освещённого наоса выступил жрец, от макушки до сандалий закутанный в тёмный балахон.

Стражники посторонились. Жрец, раскачиваясь на ходу, приблизился к Акриону. «Смерть и кровь, – потрясённо подумал Кадмил, – вот это детина!» Существо, стоявшее перед ними, кажется, могло поспорить ростом с храмовыми колоннами. Даже высокий Акрион выглядел подростком рядом с этой громадиной.

Из складок одежды выпросталась клешнястая рука. Огромные пальцы сомкнулись на бицепсе Акриона, полностью обхватив его, как Кадмил обхватил бы девичье запястье. Акрион сморщился от боли, а жрец рванул его, едва не повалив на каменные плиты, и потащил за собой, словно лев овцу.

Акрион успел бросить на Кадмила отчаянный взгляд, но тут дверь захлопнулась – с тем же замогильным скрежетом, с каким открылась.

Несколько мгновений было тихо. Затем неподалёку завыла собака. Начальник стражи встрепенулся и мощно, с чесночным смрадом выдохнул.

– Ну, – прогудел он, надвинувшись на Кадмила брюхом, – ты это, гуляй давай. Завтра после полудня можешь за деньгами...

– Ухожу, ухожу, – поднял ладони Кадмил. – Гражданский долг исполнен, родной Эфес может спать спокойно. Лёгкого дежурства, служивые!

– Угу, – буркнул начальник.

Кадмил сбежал со ступеней, повернул и пошёл прочь самой беспечной походкой, на которую был способен.

Зайдя за угол храма, он огляделся. Вокруг никого не было – если не считать луны, как всегда, равнодушно взиравшей сверху на людскую возню. Слегка оттолкнувшись ногами, Кадмил взлетел в серебряное лунное небо. Приземлился на конёк храмовой крыши. Устроился поудобнее, поскольку ожидание, видимо, предстояло долгое. С огромным облегчением снял убийственно жаркий лидийский колпак и вынул из-за подкладки бронзовую гладкую горошину с ажурными дырочками – точь-в-точь такими же, какие украшали амулет на груди Акриона.

«Эх, – подумал он досадливо, – пропадёт ведь парень ни за драхму... Вот бы сейчас проскользнуть туда невидимкой и сделать всё самому!»

Но голова гудела от бессонницы. Муторно становилось при одной мысли о том, что нужно прятаться, красться в полутьме, напрягая оставшиеся силы и создавая вокруг себя зыбкую ауру невидимости. Сколько бы он продержался? Четверть часа, чуть больше? Нет разницы. Отыскать за такое короткое время Фимению всё равно бы не удалось. Да и найди Кадмил сестру Акриона, всё одно не сможет выйти с нею обратно. В его слабом, полу-человеческом теле не останется пневмы. Покров невидимости истощает, как ничто другое.

Пневма и сейчас была на исходе, Кадмил это чувствовал. О, как жаль, что он не умеет брать энергию у людей напрямую, без зарядного ложа! Локсий, или Орсилора, или Хальдер на его месте просто выпили бы пневму у первого встречного человека, едва коснувшись рукой – и вновь исполнились бы сил. Но Кадмил, увы, создан из другого теста. И, значит, останется на голодном пайке. А ведь ещё предстоит вернуться морским путём из Эфеса в Афины. Да и неизвестно, что ждёт впереди. Может, придётся говорить «золотой речью», летать… И потом, жрецы могут убить Кадмила. Это же больно!

Нет, рисковать нельзя.

Он пристроил горошину в левое ухо и обратился в слух.

Вначале были слышны только шаги. Тяжёлые, мерные, с шарканьем – огромный жрец. Поспешные, неловкие – Акрион. Порой ритм шагов сбивался, и тогда Акрион хрипло вскрикивал: видно, гигант силком волочил споткнувшегося в потёмках пленника. Связь понемногу слабела, звуки обрастали помехами. Кадмил догадался, что Акриона повели под землю, в тайные помещения эфесского храма, о которых когда-то рассказывал Локсий – а Локсию, в свою очередь, о них поведала Орсилора. Оставалось лишь надеяться, что магический сигнал Ока Аполлона сумеет пробиться сквозь толщу земли и камня.

Вскоре что-то грозно заскрежетало. «Никак, у них тут на всех дверях петли не смазаны?» – подумал Кадмил. Звук шагов на короткое время изменился, стал звучным и оброс коротким эхом, а потом затих.

Кадмил до звона в ушах вслушивался в тишину. Тишина, впрочем, была не полной: сквозь помехи угадывалось, как журчит неподалёку вода. «Пришли, – понял Кадмил. – Какое-то большое помещение. И... бассейн?»

Зазвенел колокольчик. Что-то приглушённо стукнуло.

Едва слышно прозвучал женский голос:

– Иду, иду! – по-лидийски, напевно.

На сей раз Кадмил не услышал шагов. То ли жрица ходила босиком, то ли была легка, как лесная нимфа.

– Кого привёл, Гигес? – тот же голос. Говорит, как поёт. Только кифары не хватает.

– Поганого эллина, госпожа Имеда. Для очищения.

«Ух, какой гнусавый, – хмыкнул Кадмил. – Заячья губа у него, что ли? Ладно; главное, что доставил Акриона к верховной жрице. Если верить Эвнике, Имеда – как раз и есть Фимения. Пока план работает, как задумано».

– Опять эллина?.. Впрочем, неважно. Привяжи к алтарю. Я сейчас вернусь.

Это планом не предусматривалось.

«Плохо дело, – занервничал Кадмил. – Куда она ушла?.. Сейчас уйти должен был как раз этот громила Гигес. Акрион тогда бы воскликнул: «Фимения, я твой брат!» И всё бы сложилось, как надо. Но не при Гигесе же кричать. Ещё тревогу поднимет, чего доброго. Тогда конец обоим: и Акриону, и его сестрице. Да, влип мой герой».

Амулет исправно передавал сопение и сдавленные ругательства жреца, пока тот привязывал Акриона. Что-то шуршало, с треском рвалась ткань. «Раздевает жертву перед закланием, – догадался Кадмил. – Главное – чтобы Око не тронул. Хоть бы маскировка не подвела...»

– Готово? – спросила вдруг Фимения, да так близко, что Кадмил, вздрогнув, едва не свалился с крыши.

– Готово, госпожа Имеда, – пробубнил Гигес. – Ножик... И чаша... Вот.

– Хорошо. Побудь здесь.

«Смерть и кровь!! Гигес, не слушай её, выйди вон!»

Защёлкало, высекая искры, огниво. Кто-то дохнул через сжатые губы, раздувая, верно, огонь в курильнице. Зажурчала вода. Звякнул металл.

Фимения запела:

О, Артемида, светлейшая из богинь,

Светоч небес и земли, сиянье луны и солнца,

Пчел и медведиц владыка, дев защита святая,

Ты изменяешь судьбы, зло становится благом.

Пауза. Странное шипение – ши, шши, шшши... Будто железная змея ползёт по камню.

«Точит нож, – понял Кадмил. – Вот дерьмо».

В правой руке – справедливость, в левой руке – доброта,

Лик твой – жизни покой и благополучие.

Как хорошо молиться тебе, как прекрасно тебя окликать!

Взгляд твой – сердечная нега, слово твоё нерушимо!

Снова полилась вода. Легко представить: Фимения наклоняется над бассейном, наполняет водой жертвенную чашу, делает шаг к алтарю...

Кадмил чуть слышно застонал. «Давай, – мысленно воззвал он к Акриону. – Сообрази что-нибудь. Какой-то знак, уловка, всё, что угодно!»

Прими, Артемида, кровь, что прольётся сейчас,

Кровь твоей жертвы на алтаре твоём...

– Стой!

«Неужели придумал что-то?!» – Кадмил зажмурился в ожидании.

Акрион – голос был слышен громко, точно он был совсем рядом – пропел по-эллински, срываясь от волнения на речитатив:

Собака сказала кошке: не злись, сестрица!

Давай-ка больше не будем с тобой спорить.

Мы же родные, идём поскорей мириться.

Лучше нам навсегда позабыть о ссоре.

Он осёкся и резко выдохнул, будто воздух стал слишком тяжёлым, чтобы дышать.

«Старая детская песенка, – подумал Кадмил. – Только слова вроде бы не те. Кажется, там было «мы же соседи». Да, точно, помню. Тогда, в Коринфе... И Мелита пела. Зачем он?..»

Ему отчего-то стало холодно, хотя ночь по-прежнему была тёплой, как козья шкура. Он крепче закутался в лидийский плащ и вдавил в ухо волшебную горошину.

Плескалась вода. Тихо звенел металл: словно кто-то держал ритуальный нож у кромки серебряной чаши, и рука, в которой был клинок, мелко-мелко дрожала.

– Гигес, – позвала Фимения еле слышно. – Эллин одержим демоном. Мы все в опасности.

Грузные, нерешительные шаги. Испуганный голос:

– Госпожа...

– Ты касался его? – спросила жрица уже громче. – Касался? Не лги мне!

– Госпожа Имеда, – жалобно загнусил Гигес, – я ведь только его привёл...

– Ты осквернён, дурак! – закричала Фимения так, что у Кадмила заложило в ухе. – Осквернил себя прикосновением к демону! Ступай прочь! Читай литанию Артемиды десять тысяч раз! Только я могу находиться рядом с этим нечистым, и, пока не закончу, никто не должен сюда входить! Понял? Беги!!

Зашлёпали, удаляясь, по камню огромные сандалии. Проскрипела и хлопнула дверь: бах!

Эхо заметалось в пустоте жертвенного зала: ах, ах, ах...

Замолчало.

Фимения негромко пропела:

Ответила кошка собаке, вся злая-злая:

Не приближайся, не то разорву когтями!

Акрион подхватил – казалось, что он поёт, улыбаясь:

Но, если мы подеремся, сестрица, знаю,

Поранимся больно, а то и ноги протянем!

Звякнул брошенный на пол нож. Фимения произнесла, как простые стихи:

Врагами были – друзьями навек стали.

Забыли беды, живём, не зная печали.

– Радуйся, сестричка Фимула, – сказал Акрион.

– Это... это точно ты? – враз охрипшим, низким голосом.

– Я, – Акрион сдавленно усмехнулся. – Знаю, говорили, что я умер, но... про тебя говорили то же самое.

– Долгая история, – послышалось в ответ. – Дай разрежу верёвку.

Зашелестело жреческое платье. Акрион вздохнул – видно, затекли спутанные ноги.

– Посиди здесь, только тихо, – велела Фимения. – Я выйду к жрецам, скажу, что демоны тебя забрали в ледяное царство. Прямо отсюда. И что мне теперь надо уединиться до утра, чтобы очиститься самой. Потом приду, и поговорим.

– Они тебе поверят?

– Они всегда мне верят. Я – любимица Артемиды.

Акрион засмеялся, и Фимения засмеялась вместе с ним.

Потом хлопнула дверь – шагов Фимении, как и раньше, не было слышно.

– О Феб-заступник! – прошептал Акрион с восторгом. – Получилось! Ты видишь? Мне всё удалось!

– Получилось, удалось, – проворчал Кадмил. «А парень-то и вправду показал себя молодцом, – подумал он. – Выкрутился. Не ожидал...»

Снова раздался стук.

– Пойдём, – проговорила вернувшаяся Фимения. – Ох, я так тебя рада видеть! Но это правда ты?

– Правда!

– Что за чудо! Дивное чудо! Аполлон, храни нас! Сейчас, погоди, я только...

И в этот миг горошина в ухе Кадмила замолкла.

Наглухо. Будто и не звучала никогда.

Кадмил озадаченно вытряхнул устройство на ладонь. Рассмотрел, как мог, в свете луны. Потряс. Подул. Постучал о черепицу. Затолкал обратно в ухо, поглубже.

Ничего.

«Неужто сел кристалл в передатчике? – подумал он в растерянности. – Как же так, ведь позавчера зарядил! На пару месяцев бы хватило! Что за ерунда?!»

Но Око Аполлона молчало, и молчала горошина, которая должна была беспрестанно принимать сигнал амулета.

– Смерть на меня, – пробормотал Кадмил сквозь зубы. – Придётся ждать, пока он вернётся.

На случай непредвиденных обстоятельств – то есть, как раз на такой вот случай – они с Акрионом уговорились встретиться на постоялом дворе у Медных ворот. Ждать условились ровно сутки, до следующей ночи.

Можно было остаться здесь. Но вряд ли Фимения выйдет из храма открыто, при стражниках. Разве что местный люд доверяет верховной жрице настолько, что она может сказать: простите, ребята, этот грязный эллин – мой брат, Артемиде угодно, чтобы мы с ним отправились через море в Афины. Так что давайте-ка поклонитесь, расступитесь, проводите нас к берегу и подтолкните лодочку, чтобы легче плыла... Да.

Кадмил вдруг неожиданно для себя зевнул и понял, что вымотался до предела.

Он скользнул с крыши, стараясь не тревожить черепицу. Грузно приземлился. Ссутулившись, придал себе вид усталый и подавленный (о, как просто это далось). Побрёл в сторону. И, достигнув белёных, словно бы светящихся под луной домов, окружавших площадь, нырнул в глубину сонных улиц, как в пучину.

Врагами были – друзьями навек стали.

Кадмил брёл по закоулкам Эфеса, безмолвным, похожим один на другой. Плыли мимо скруглённые стены, в угольных тенях чудилось движение – не то крысы сновали там, не то призраки. Крыши смыкались над головой и снова открывали просвет, на короткое время обнажая небо, восхитительно ясное, лунное, звёздное. Сияла на небе вечная Селена, ведущая за собой влюблённые звёзды – так писала про неё Сафо Митиленская, та, кто, подобно Селене, влекла к себе сонмы прекрасных любовниц. Сиял Млечный путь – свидетельство подвига Реи, которая посмела обмануть Кроноса и впустую обрызгала молоком небесную сферу, вместо того чтобы накормить жертвенного младенца. Сияли Плеяды, спутницы Артемиды – и среди них Майя, матерь Гермеса, тайная любовь Зевса Вседержителя.

Забыли беды, живём, не зная печали.

Он не мог бы сказать, когда впервые услышал песню. Мать пела эти строки, качая колыбель? Или он сам учил немудрящим стихам младшую сестрёнку? Память не сберегла даже их имён; где уж вспомнить размытую временем мелодию. И если бы не та ночь, когда Мелита...

Здесь направо или налево?

Куда он забрёл?

Кадмил порылся в сумке, вытащил компас – безделушку, которую люди изобретут лет через двести, если, конечно, им не помогут Локсий и компания. Так. Стрелка смотрит на север, а мы, стало быть, смотрим на юго-восток. Надо взять левее. Как же повернуть в этом лабиринте теней?..

Проход нашёлся быстро, словно поджидал странника – узкая щель меж двух глинобитных халуп. Здесь прямо; здесь направо; опять направо; где же выход? А, всё в порядке: широкая улица. Кажется, я сегодня вправду к себе милостив.

О, эта ночь, когда Мелита пела ему колыбельную!

Эллины верят, что прежде люди были о двух головах, четырёх руках, четырёх ногах: дважды мудрые, удвоенно ловкие и сильные создания. Но жестокий Зевс рассёк каждого напополам. И с тех пор, слабые и глупые, мы ищем свои половины, чтобы хоть на малое время обрести прежнюю мудрость и могущество.

В ту ночь они с Мелитой много раз составляли одно целое.

Под утро, когда оба насытились друг другом до предела, и сил осталось только на то, чтобы лежать, обнявшись, Мелита запела. Пела тихонько, улыбаясь, дуя ради смеха ему на лоб, а он лежал, слушал и понимал, что никакую божественную магию не променяет на это простенькое, ненадёжное счастье.

Мы же соседи, идём поскорей мириться.

Лучше нам навсегда позабыть о ссоре.

Кадмил тогда тоже пытался вспомнить: когда слышал? от кого? И тоже не вспомнил.

И не помнил теперь.

Улица привела его к городской стене. Лунный блеск изошёл на слабое свечение, с востока накатывалась заря. Он помнил это место: до постоялого двора у Медных ворот оставалось пройти пару стадиев. Протяжно и сонно перекликались стражники. Где-то неумело пробовал голос молодой петушок. Священная птица Аполлона. Птица Локсия.

«Не нужно мне от него подачек, – подумал вдруг Кадмил с тупым ожесточением. – Не хочет давать полную силу – и хрен с ним, пускай не даёт. Но вот Мелита... О придуманные боги эллинов, прошу, пусть у меня всё получится! Пусть у Акриона всё получится».

Иначе – признать свою неправоту и действовать по плану Локсия.

Иначе – опять плясать под его дудку.

Снова быть богом на побегушках.

Снова забыть про мечты, может быть, на много лет.

Кадмил шёл, ведя рукой по стене, десятки раз защищавшей Эфес от персидских, афинских и спартанских войск. Стена видела многое, и частенько ей приходилось нелегко.

Как нелегко пришлось ему в один из дней на Парнисе.

«Господин мой и учитель, – сказал он тогда, – я отродясь ни о чём вас не просил. И вот теперь прошу. Понимаю, что о многом, но зато всего один раз. Мне хватит».

Думалось: рассвирепеет? Посмеётся? Станет читать мораль? Всё равно, стерплю. Иначе как же я буду видеть, что она увядает и стареет?

Локсий, по своему обычаю, удивил.

«Подожди пять лет, Кадмил, – сказал он спокойно и даже мягко. – Сейчас я тебе отказываю, и это не обсуждается. Но ты сможешь попросить меня снова. Через пять лет».

Кадмилу казалось, что его обманули.

«Ты ведь всё равно ничего не теряешь, – говорил Локсий, и роспись на стенах кабинета текла, образуя живые картины. – Через пять лет ей будет двадцать три года. По человечьим понятиям, самочки в этом возрасте ещё сохраняют привлекательность. В полной мере».

«Зачем?» – выдавил он.

«Зачем ждать? Ну, если бы я был чутким и доброжелательным, то сказал бы, что таким образом вы проверите ваши чувства. Посуди сам: если выяснится, что вы друг другу не подходите, зачем жить вечность в разладе? Но так как я не чуткий, а просто доброжелательный, заявлю прямо: через пять лет тебе это будет до лампочки. Думаю, даже раньше. Потому что ты – бог, а разум бога выше всей этой чепухи. И выяснится, что я из-за твоей глупой, сиюминутной прихоти увеличил число своих потенциальных соперников на одного. Словом, давай не будем торопиться...»

Кадмил не поверил Локсию тогда, не верил и по сей день. Он никогда не чувствовал в сердце изменений, вызванных божественной сутью. Тело изменилось после метаморфозы – научилось летать, становиться невидимым, говорить «золотой речью», кровоточить белой влагой вместо красной крови – но в душе всё оставалось человеческим. И за пять лет менее человеческим не стало.

Как бы то ни было, эти пять лет почти истекли. Если быть точным, срок подойдёт через две недели.

И потому сейчас надо сделать всё, чтобы заслужить благосклонность Локсия. Признание Локсия. Чтобы услышать: «Молодец, Кадмил, отлично провернул важное дело, и я теперь вижу, что тебе стоит доверять во всём». Вот тогда-то настанет миг, когда можно будет просить чего угодно. Даже того, в чём уже отказано.

«Только сперва придется дождаться родов, – думал Кадмил, переставляя непослушные, гудящие от усталости ноги. – Вряд ли Локсий согласится одним махом обратить и Мелиту, и ребёнка. Этакое божественное семейство». Он хмыкнул под нос, потом вздохнул. Божественное семейство. Ведь дитя тоже нельзя оставить обычным человеком. Впрочем, пускай сперва родится – обычным человеком. Это само по себе станет большой удачей. Кадмилу пришёл на ум Минотавр: как он топает копытами по тёмным древним коридорам Лабиринта, как чешет спину о стены, сопит, ревёт, вытянув мохнатую шею. Впрочем, Минотавр – порождение женщины и быка, не женщины и бога. Быка или бога? Бык ведь тоже был непростой, волшебный. Да и Пасифая приходилась дочерью богу. Или быку? Богу-быку?..

Кадмил вздрогнул и очнулся.

Кажется, заснул на ходу. Так не годится.

Он потряс головой, развеивая сонное отупение. Да, пришёл; вот он, тот самый постоялый двор. На вывеске – надпись «У Торреба». Смешной этот лидийский алфавит. Наполовину сделан из эллинских букв, только вывернутых наизнанку.

Кадмил поднял руку, чтобы постучать. Какое счастье: он ведь заплатил вперёд за комнату. Сейчас можно будет вытянуться на лежанке, закрыть глаза и уснуть. Уснуть на блаженных, на долгих четыре часа. А то и на все шесть...

В левом ухе оглушительно взорвались помехи. Кадмил вздрогнул от неожиданности, качнулся. Прижал горошину пальцем.

И услышал голоса.

– Брат, ты с ума сошёл. Я никуда не поеду.

Треск и шипение. Невнятный, растерянный голос Акриона. И крик Фимении:

– Мне нельзя! Нельзя возвращаться! Умру в Афинах, погибну!

Помехи поглотили звук, и горошина опять замолчала.

«Не очень-то я к себе милостив», – устало подумал Кадмил.

Спать расхотелось совершенно.

☤ Глава 7. Проклятие рода Пелонидов

Эфес. Седьмой день месяца таргелиона, четыре часа после заката. Ночь всё темнее.

– О Феб-заступник! – прошептал Акрион с восторгом. – Получилось! Ты видишь? Мне всё удалось!

Феб не откликнулся. Оттого ли, что Акрион взывал к нему из недр чужеземного храма; оттого ли, что Аполлон и так знал обо всём, что происходило с героем, и не нуждался в его похвальбе; а может, оттого, что бог, как всегда, не снисходил до пустых разговоров со смертными. Так или иначе, шёпоту Акриона ответило только скудное эхо. Отпрыгнуло от каменных стен, скользнуло по глади бассейна и растаяло в сумраке, который едва могли побороть маленькие, расставленные на полу лампы.

Сбросив обрывки верёвок, Акрион вскочил с массивной каменной плиты. Чуть не наступил на нож, который Фимения оставила валяться на полу, рядом с жертвенной курильницей. Акрион был один в большом тёмном зале, если не считать статуи перед алтарём. Богиня была совсем не похожа на Артемиду, знакомую по афинским изваяниям. Та, эллинская Артемида изображалась вечно юной, беспечной охотницей с неизменным луком в руках и колчаном стрел за плечами. Лидийская же статуя походила на причудливый, изукрашенный резьбой кокон, из верхней части которого выглядывала женская голова, а чуть ниже тянулись в требовательном жесте руки. Кокон покрывали наросты странного, отталкивающего вида, похожие не то на женские груди, не то на округлые паучьи тела. В ненадёжном свете ламп казалось, что наросты эти шевелятся.

Перед лицом богини Акрион вдруг остро и неуютно почувствовал свою наготу. Одежда, слава Фебу, лежала тут же, у подножия алтаря – непривычные, душные лидийские тряпки. Но как же хорошо было снова их надеть!

Облачившись в штаны и нелепую куртку, жавшую подмышками, он спрятал за пазухой Око Аполлона. Кадмил не обманул, когда говорил, что никто не обратит внимания на амулет: Гигес не удостоил и взглядом золотое украшение. Акрион благоговейно коснулся Ока через плотную ткань. Всё в порядке; пока всё в порядке. Неужели сейчас он сможет поговорить с сестрой? И как им удастся ускользнуть из храма вдвоём – потом, когда он убедит Фимению вернуться в Афины?

Огоньки ламп согласно поклонились, послушные дуновению сквозняка. Стукнул засов на невидимой двери. Фимения появилась из темноты – беззвучная фигура, закутанная в жреческое одеяние.

– Пойдём, – сказала она. – Ох, я так тебя рада видеть! Но это правда ты? Та песенка, что мы пели детьми…

– Правда! – кивнул Акрион. Фимения заломила руки – из широких рукавов вынырнули запястья:

– Что за чудо! Дивное чудо! Аполлон, храни нас! Сейчас, погоди, я только погашу лампы.

Сестра была высокой, почти с него ростом. Акрион глядел, как она, легко склоняясь над лампами, задувает огоньки. Последнюю лампу Фимения подняла с пола – пламя отразилось в глазах двумя жёлтыми хвостатыми искрами.

– Всё, – шепнула она. – Иди за мной.

Держа лампу в протянутой руке, так, чтобы освещала путь Акриону, Фимения обошла алтарь и застывшую в ожидании кровавых даров Артемиду. Огладила стену, нащупала выступ, надавила. Каменная плита беззвучно ушла внутрь, открывая потайной ход. Фимения ступила в чернильный мрак, и Акрион последовал за ней.

Они оказались внутри коридора с неровными, грубо вырубленными в скальном массиве стенами. Фимения шагала уверенно и быстро, и стоило труда поспевать за нею. Вскоре коридор привёл их в тупик: путь преграждала небрежно отёсанная плита. Фимения потянулась вверх, навалилась телом. Щёлкнул металл. Плита поползла вниз. За ней оказалась небольшая келья.

– Вот, – внезапно дрогнувшим голосом проговорила Фимения, – здесь я… Здесь живу.

Келья была невелика: три на четыре шага. Едва ли не половину места занимал топчан, застеленный цветным, богато вышитым покрывалом. Напротив стояла статуя Аполлона – старинное, богато украшенное изваяние-курос. Весь покрытый слоновой костью, Феб прижимал стиснутые кулаки к бедрам, левая нога была выставлена вперёд правой, словно бог вечно собирался сделать шаг и вечно медлил. Изящно заплетённые волосы тускло отсвечивали литым золотом, на лице играла безразличная улыбка.

У ног статуи тлел жертвенный огонь в курильнице и стояла лампа – она-то, единственная, и освещала келью. Несмотря на открытый огонь и тесноту, воздух был свежим: должно быть, строители позаботились о вентиляции.

Фимения, как вошла, тотчас же обернулась к куросу и замерла, простирая руки и шепча благодарственную молитву. Акрион потоптался на пороге. Подумав, встал рядом с сестрой. Заглянул в глаза бога, искрящиеся, сделанные из прозрачных камней.

«Вот, Феб, – подумал он. – Ты повелел, и я сделал, что должно. Не знаю, как выйдет дальше, но я здесь. Мы здесь. И спасибо…»

Фимения вдруг бросилась на шею, обняла так, что потемнело в глазах, и расплакалась.

– Ты же… – бормотала она. – Я ведь… Не чаяла, не ждала уж… А ты приехал, из-за моря приехал… Ох, братец! Ну зачем!.. Ох… А я так рада теперь, так рада!.. Ай, чудо, чудо, Аполлон великий…

«И спасибо, что не дал умереть», – додумал Акрион. Осторожно увлекая с собой Фимению, он сел на топчан. Стал гладить сестру по волосам, шептать всякое утешительное. Помогло: вскоре она затихла, только содрогалась всем телом и всхлипывала.

Наконец, наплакавшись, отстранилась. Смущённо, по-девичьи беззвучно высморкалась в какую-то тряпицу.

– Ты, наверное, голодный, – сказала она в нос. – На, у меня тут осталось…

На свет появился початый кусок сыра и кувшинчик вина, уже разбавленного. Акрион надкусил сладкий, с фруктовым привкусом сыр и вдруг понял, как зверски хочет есть.

Фимения смотрела на него большущими глазами – точь-в-точь как у матери. Она вообще очень походила на мать: длинная шея, тонкогубый гордый рот. Строгая, классическая красота, будто по «Канону» Поликлета.

– Что с тобой случилось? – спросил он, проглотив последний, наспех прожёванный кусок. – В Афинах все думают, что ты мертва. Расскажешь?

– А разве не помнишь? – она подтянула ноги на топчан, укрыла босые ступни покрывалом. – Ты же был там, когда я… Когда это произошло.

Акрион осторожно поставил кувшин на пол рядом с топчаном.

– Я память потерял, – признался он. – Меня с малых лет взяли на воспитание в другую семью. Почему-то. Что было до этого – как отрезало. Говорят, из-за магии. Сейчас, правда, помаленьку начал вспоминать – отца, вас с матерью. Вот, песенку нашу удалось… Но многое напрочь забыл.

Лампа затрещала, с фитиля брызнули крохотные огненные капли.

– Какая странная история, – покачала головой Фимения. – Удивительная и странная.

– Не веришь? – насторожился Акрион.

– Верю, – твёрдо сказала Фимения. – Потому что со мной вышла история еще удивительнее.

– Что же стряслось?

Фимения закрыла глаза ладонью.

– Так ты не помнишь… – невнятно пробормотала она.

И принялась рассказывать – то глядя прямо на Акриона, то переводя взгляд на лампу, то устремляя глаза в низкий каменный потолок, будто там были высечены нужные слова. Часто она повторяла неосознанный жест: обхватывала себя руками, ладони ложились крест-накрест на плечи, нервно сжимались пальцы. В такие моменты Акрион словно обретал волшебное зрение и видел – сквозь года, сквозь время – маленькую девочку, которая играла с ним в саду на Царском холме.

Но той девочки больше не было.

…Дождь лил, и лил, и лил. Небо затянула хмарь, море потускнело, земля пресытилась водой и жирно чавкала под ногами. Глинобитные дома афинской бедноты размякли от влаги, тут и там в городе можно было встретить несчастных, перемазанных бурой жижей страдальцев, которые возились подле своих хибарок, тщетно укрепляя подпорками оползающие стены. Посевные поля превратились в грязь. Виноград запаршивел махровой гнилью. Оливы поникли под тяжестью мокрой листвы, дождь смыл серебряную пыль с плодов.

Жрецы по всей Элладе взывали к Зевсу-вседержителю, моля смирить непогоду. Взывали к титаниде Дионе, возлюбленной грозного Кронида – она также властвовала над тучами. Просили о помощи Посейдона – пускай шторм прогонит дождевые облака. Обращались к ласковой Деметре, хранительнице жизни: неужели ей не больно видеть гибнущие поля? И, конечно, простой люд молил о заступничестве вечно милостивого Аполлона, всеблагого Диониса, хитроумного Гермеса, кроткую Гестию. К небу вздымался жертвенный дым, богачи заказывали у скульпторов золочёные статуи и дарили их храмам, девушки шли в святилища Афродиты, чтобы посвятить богам любовные утехи.

Всё тщетно.

Приближалось время проводить Панафинейские игры. Большие Панафинеи, праздник, который положено было справлять раз в четыре года. Обычно последняя неделя гекатомбеона превращалась в нескончаемую круговерть танцев, песнопений, шествий – днём и ночью, с факелами и венками, с оливковыми ветвями и корзинами, полными даров. Резали жертвенных быков, коз, овец, сжигали малую долю ради божественного угощения, а после раздавали жареное мясо каждому, кто пришёл на празднество. Со всей Эллады съезжались атлеты и музыканты, состязались в силе и искусстве, поэты слагали песни в честь победителей.

В последний день Панафиней две процессии восходили на Акрополь. Самые прекрасные горожанки во главе с царицей отправлялись в Парфенон и облекали статую Афины роскошным расшитым пеплосом. Юноши же, ставшие победителями состязаний, вместе с царём вступали под сень Фебиона. Изваяние Аполлона они украшали священным лавром, а к подножию возлагали золотой лук, стрелы с серебряными наконечниками и усыпанную драгоценными камнями кифару.

Но какой может быть праздник, если само небо обратилось против праздника? Дождь шёл неделю за неделей, и в первой половине гекатомбеона превратился в безостановочный ливень. Ледяные струи сбивали факельный огонь, вода гасила жертвенные курения. Бычьи туши лежали на алтарях, подплывая кровью, не сожжённые, не принятые богами.

Утром четырнадцатого числа гекатомбеона, за неделю до Панафиней, горожане увидели столб дыма, поднимавшийся к небу над Царским холмом.

– Он ворвался в гинекей с факелом, ночью, – говорила Фимения. Нижняя губа её подрагивала, и билась тонкая жилка у виска. – Я спала одна, Рута болела и не могла прислуживать. Лицо у него было такое… Ну, сразу понятно, что один из тех припадков. Поднял меня с ложа, повёл на двор. Позади дворца, помнишь, стояли такие маленькие сараи… А, не помнишь. Неважно… Я не понимала, зачем это, боялась, но не спрашивала. Думала – он же не сделает ничего дурного. Думала – так надо. Он с факелом был, я говорила? Вот, к одному из тех сараев привёл. Отпер дверь. Втолкнул меня внутрь. Сильно. Я упала, ударилась головой. Не могла встать. А он… Он сказал, что Артемида велела принести меня в жертву. Сказал: «Прости».

Она замолчала, едва заметно покачиваясь.

– Отец?! – проговорил Акрион с ужасом.

Фимения с трудом кивнула.

– Бросил факел в сарай, рядом со мной. Там везде было сено, сено было… Сено, сено, сено…

Снова этот жест: руки на плечах, стиснутые пальцы.

– А потом захлопнул дверь.

Акрион длинно выдохнул. «Не может быть, – подумал он. – Отец… Как же это?»

– Я встаю, а всё плывёт перед глазами, – продолжала Фимения. – И дым. Едкий такой. И огонь уже… Навалилась на дверь. «Батюшка, кричу, батюшка, отопри!» А он, слышу, Артемиде молится. Потом дышать нечем стало. Огонь заревел. Ревел, ревел. И я кричала…

Она подтянула колени к груди, обхватила руками, спрятала лицо. Волосы рассыпались блестящим чёрным плащом.

– Артемида велела отцу принести тебя в жертву? – медленно повторил Акрион. – Зачем?

– Не знаю, – сдавленно сказала Фимения. – Он что-то ещё пел про дождь, про милость богов. Наверное, очень хотел, чтобы Панафинеи прошли, как надо.

«Обычно боги стараются не вмешиваться в дела людей, – вспомнил Акрион слова Кадмила. – Но бывают случаи исключительные».

– А дальше? – спросил он. Язык был словно из пеньки, неловкий и шершавый. Акрион пожалел, что в кувшине не осталось вина.

Фимения съёжилась ещё сильней, зарылась лицом в жреческие тряпки.

– Огонь, – еле слышно пробормотала она. – Везде. Дым. Волосы трещать начали. Кашляла, больно… Кричать не могла уже. Глаза, думала, вытекут от жара.

Акрион неуверенно протянул руку, коснулся её плеча. «Сейчас снова расплачется», – подумал он.

Фимения подняла голову. Лицо закрывали спутанные волосы, глаза припухли от слёз, но она улыбалась. Акрион с трудом подавил желание отдёрнуть ладонь – такой неуместной и пугающей была улыбка сестры. Как у мертвеца.

– А потом Аполлон меня спас, – произнесла Фимения радостно.

– Аполлон?

Она мелко закивала:

– Сразу поняла, что это он. Вышел из огня. Такой прекрасный юноша, самый красивый на свете. Взял на руки. И перенёс сюда. Вот я в сарае горю – а вот здесь. Вот горю – а вот здесь. Представляешь?

Улыбка её становилась всё шире, и нравилась Акриону всё меньше.

– Фимула, – он, не задумываясь, назвал её детским прозвищем. – Это всё ужасно, но ты уверена, что отец...

– Да как ты ничего не помнишь?! – закричала вдруг она, сбросив его руку.

В тот же миг ударило воспоминание. Точно молотом.

Ночь.

Крики.

Пламя до небес.

Мать хрипло воет, как собака, которой отрубили лапу. Мечется, рвётся в огонь. Её хватают, держат. Стражники суетятся, передают по цепочке гидрии с водой из колодцев, но Гефестово детище поглощает влагу без ущерба.

Отец… где он? Почему не командует, почему не гасит пожар вместе со всеми?

Фимения глядела в упор. Больше не улыбалась. Глаза были блестящие и злые – две чёрные ядовитые ягоды.

– Теперь вспомнил, – сказал Акрион. Говорить было почти больно. – Огонь унялся под утро. Всё сгорело, остались только стены. Крыша рухнула. Дым шёл густой. И пахло…

Она смотрела требовательно, ждала, что он скажет дальше.

– В золе нашли кости, – Акрион сглотнул. – Мать их брала, кричала, прижимала к себе. Вся чёрная от пепла. Еле отняли…

Фимения медленным, неохотным движением убрала волосы с лица.

– Феб подменил тело, – сказала она глухо. – Взял меня с собой, а на моё место положил другую девушку. Вот её, другую, вы и нашли.

Оба замолчали. Курос Аполлона безмятежно смотрел в стену поверх их голов.

– Но почему отец... – начал Акрион. – Зачем? И как он мог?

Фимения вдруг усмехнулась.

– Ты его тоже не особо помнишь, да?

– Смутно, – признался Акрион. – Я же говорил: детство вспоминается, но с трудом. И не всё сразу.

Сестра встала с топчана. Заплела волосы в небрежный узел, опустилась на колени перед курильницей. Пошевелила угли, положила сверху прозрачный слиток ладана. Нежный, поплыл по келье дым.

– Тогда слушай, – сказала она, не оборачиваясь. – Наш род проклят. Когда-то праотец Пелон оскорбил богов. Те в наказание решили наслать на него и на его потомков приступы безумия. Родовое проклятие Пелонидов – страстный гнев.

– Страстный гнев, – повторил Акрион и тут же понял. – Вот о каком припадке ты говорила!

– Да. С отцом бывало такое и раньше. Он очень… переживал из-за Панафиней. Из-за непогоды. Неделями не находил себе места. Думал, что праздник не угоден богам. Думал, что всё из-за него. И в конце концов нашёл выход.

Акрион потряс головой. Всё, что он услышал, было чудовищно. Не могло оказаться правдой. Но вместе с тем он чувствовал, что это и есть настоящая правда.

– Думаешь, Артемида на самом деле повелела тебя сжечь? – спросил он несмело.

Фимения пожала плечами. Она по-прежнему сидела, склонившись над курильницей.

– Может, повелела, – голос был тусклым, безразличным. – А может, отец сам это вбил себе в голову. Услышал во сне. Или в бреду. Кто знает?

Акрион поёжился. То, что говорила сестра, звучало почти святотатством.

– Знаешь, Акринаки, – Фимения зашевелилась, устроилась на полу свободнее, вытянула ноги. – Честно тебе скажу. Я вот верховная жрица Артемиды, уже сколько лет. И ни единожды не слышала, чтобы Артемида ко мне обращалась.

Акрион замер. Разве можно – так про богиню?!

– Но зато часто слышала Аполлона, – продолжала Фимения, и на губах её снова появилась странная, пугающая улыбка. – О да, много раз.

Драгоценный курос цепенел над ней – равнодушный, с застывшим сапфировым взглядом, устремлённым вдаль.

– Проклятие Пелонидов – страстный гнев, – говорила Фимения, покачивая головой. – Проклятие... или дар. Как посмотреть. Мужи из нашего рода совершали великие деяния под действием гнева. Пелон, разъярившись, в одиночку убил дюжину разбойников и зарубил их предводителя. Клеарх, наш прадед, озлившись на гору, вставшую на его пути, велел сровнять её вершину и построить на том месте крепость. Дед Пирос на охоте в ярости разорвал пасть льву. А отец... У него тоже такое бывало. И раньше, и в тот день.

Ладан затрещал, выпустив струйку сладкого марева.

– Он просто очень разгневался, – закончила Фимения, тихо усмехнувшись. – На дождь, на ветер, на солнце, которое не светит. И на меня. Не знаю, чем я тогда особенно провинилась, но вот так вышло.

Акрион тихо застонал. «Опять похоже на трагедию, – подумал он. – Даже не на трагедию, а на самый настоящий миф. Не знаю... Аполлон, конечно, всеблаг и милосерден, смертным не дано понять его пути. И Артемида непостижима в намерениях. Но, сдаётся, Фимения немного свихнулась от пережитого. Возможно, к её спасению причастны какие-то другие силы? Может быть, та же магия, которая меня околдовала?»

– А ещё, – подняла палец Фимения, – есть вторая часть проклятия. Которая может коснуться тебя. Лишь Пелонид способен сразить Пелонида, и сыновья будут убивать отцов, пока не прервётся род.

Акрион почувствовал, как немеют щёки. В животе заледенел вязкий ком. «Может коснуться тебя»…

– То есть, как? – он нервно рассмеялся. – Любого мужчину из нашей семьи должен убить его потомок? Это же чушь! Я… Я учил историю. Клеарх умер от старости. Пирос – от разлития желчи.

– Верно, – кивнула Фимения. – Но те, кто погибли насильственной смертью, пали от сыновних рук. Никогда не было так, чтобы Пелонида убили чужие люди. Только собственные дети. Ктесей задушил Сазона. Фроний проткнул копьём Нелея на охоте. Праотца Пелона вызвал на поединок Диодор и перерезал горло. Выходит, для любого из нашей семьи – либо собственная смерть, либо убьёт родной сын.

– Это… – голос Акриона дрожал, как будто он в первый раз вышел на орхестру и собирался прочесть монолог. – Это правда?

– Так говорят, – Фимения провела рукой над курильницей. – Но зато можно не опасаться, что умрёшь на войне, или что погубят лихие люди. Хотя войн уже давно не было, с тех пор как Феб запретил.

Акриону захотелось вскочить с топчана, заорать, швырнуть курильницу о стену, растоптать кувшин на полу. Сердце колотилось, в ушах стоял звон, перед глазами сгущалась краснота. Проклят. Проклят. И исполнил проклятие. Убийца.

Келья вдруг стала тесной, потолок вот-вот готов был рухнуть. Воздух раскалился. Что-то раздулось в груди, что-то огромное, сильное, жестокое. Оно искало выход, и выход был совсем близко. Нужно выпустить его, нужно дать свободу, пусть вырвется на волю, пусть всё сокрушит, всё раздавит! Будет легче, будет проще! Скорей! Ну!..

Раздался треск.

– Акринаки! – ахнула Фимения.

Краснота развеялась. Огромное существо в груди исчезло, как и не было. Заболели руки: оказывается, он со всей силы сжимал край топчана. Акрион растерянно поднес к свету ладонь. В пальцах были зажаты толстые щепки, занозистые края впились в кожу. Он опустил взгляд. Деревянный каркас белел свежими изломами – там, где он вырвал из древесины два куска, справа и слева. Вырвал голыми руками.

– Братец, – прошептала Фимения. – Ради Аполлона… Что с тобой?

Он отбросил щепки в угол. Вдохнул медовый дым ладана, задержал дыхание, успокаивая кровь в жилах. Выдохнул.

– Что со мной? – проговорил он. – Вот что со мной. Я много лет жил, не помня семьи. С чужими людьми, которых считал родителями…

Какой-то голос шепнул, перебивая: «Как они там? Поди волнуются из-за тебя…»

«Не время», – отмахнулся от голоса Акрион.

–…которых считал родителями, – повторил он. – Был актёром. Постигал мастерство, выступал в театре Диониса. А два дня назад увидел сон. Будто бы играл роль, как наяву. Но только это и было наяву. О Феб милосердный, не знаю, как сказать…

Дым беззвучно плясал в пламени лампы, обвивал курос, затекал под потолок. В келье стояла глухая, мертвенная тишина. Фимения сидела на полу; волосы её, длинные, смоляные, сбегали вниз до грубо отёсанных каменных плит. Глаза не источали больше гнева и яда, взгляд блуждал по лицу Акриона и словно бы искал что-то потерянное. Потерянное много лет назад.

Он рассказал ей всё. Во всём признался. Как, одурманенный, проник во дворец. Как нанёс смертельную рану отцу. Как встретил Кадмила, божьего вестника, и благодаря ему спасся. Как пришёл к Семеле, чтобы вспомнить вкус материнской любви, но вместо того узнал вкус предательства. Как с помощью Эвники бежал из темницы. Как услышал в священной роще голос Аполлона, поклявшись в ответ исполнить его волю. Наконец – как хитрость помогла им с Кадмилом обойти храмовую стражу, чтобы Акрион мог предстать перед сестрой. И спеть позабытую детскую песенку, которой они дразнили друг друга в детстве.

Не сказал только о страшном сне, в котором крылатые чудища выли посреди затерянной во мгле цветочной поляны.

Легче от рассказа не стало. Зато стало как-то спокойней, будто поведал опытному лекарю о больной незаживающей ране.

Так показалось на миг, а потом Фимения рассмеялась и хлопнула в ладоши.

– Значит, это матушка устроила! – воскликнула она. – У неё всё получилось!

«И ведь даже не сомневается, – подумал Акрион с горечью. – Одно к одному».

– Магия? – спросил он хмуро. – Мать меня заколдовала, да?

– Это была её мечта! – Фимения поднялась с пола и села рядом с Акрионом. – Она давно говорила, что хочет погубить Ликандра. И вот, всё так и вышло! Ах, матушка, ай, затейница!

Акрион почувствовал страшную усталость.

– Зачем ей это было надо? – спросил он. – То есть... Понятно, что Семела ненавидела отца – из-за тебя, из-за того пожара. Но отчего я стал её орудием? Почему не наняла какого-нибудь душегуба?

– Да ты что? – удивилась Фимения и легонько толкнула его в грудь, словно бы в детской игре. – Какого душегуба? Кто же ещё, кроме тебя, мог такое сделать? Забыл, что ли: только Пелонид может убить Пелонида.

В келье стало темнее прежнего. Отвратительно сладкий, дым ладана ударил в голову, затуманил зрение. Акриону почудилось: стены падают, медленно падают, и вот-вот похоронят его под собой.

– Акринаки, ты не виноват, – говорила между тем Фимения, поглаживая его по плечу. – Это – проклятие рода. Нашего рода. Пелониды принимают смерть от рук отпрысков, такова воля богов. Кара за грех Пелона, который оскорбил олимпийцев. И теперь мы все за это расплачиваемся. Страстный гнев, в котором мужи не помнят себя. И отцеубийство. Наказание свыше.

Её прикосновения были назойливы, докучали, как щекотка мушиных лапок. Акриону хотелось отстраниться, но он не смел обидеть сестру. Ведь только-только встретились…

Он с силой зажмурился. Спросил:

– Значит, я просто исполнял чужую волю? Волю богов?

– И волю матушки, – подхватила Фимения. – Нет сомнений, это она наслала морок. Чтобы ты видел себя благородным мстителем.

– Мстителем? За тебя хотела отомстить, так?

Фимения вздохнула. Убрала наконец-то руку с плеча Акриона.

– Не только за меня. Её молоденькой девушкой выдали замуж за Ликандра, едва тринадцать исполнилось. А тот был уже зрелым мужчиной. Оказался мерзавцем. Бил, унижал. Матушка жаждала отплатить за всё. Наверное, придумала этот план, ещё когда ты был мал. Узнала от отца, что убить Пелонида может только другой Пелонид. И вот, когда пришло время… Когда ты стал достаточно силён… Матушка проникла в твой сон. И всё случилось.

Акрион опустил голову, сжал виски пальцами. Ему казалось, что продолжается сон, отвратительное наваждение, которое привело его во дворец, и затем – сюда, в подземелье храма чужой богини. Только там была мать, которая принудила к преступлению. А здесь – сестра, готовая это преступление оправдать. Готовая признать его невиновным.

«Ты виновен», – шепнул голос.

– Сгинь! – прорычал он и ударил кулаком по топчану. Топчан обиженно скрипнул.

– Братец, нельзя так роптать, – сказала Фимения строго. – Боги наказали наш род. Смирись. Я ведь тоже, когда очутилась тут, в Эфесе, не хотела быть жрицей. Всё плакала, просилась наружу. А здешние жрецы не пускали. Они добрые, на самом деле, но могут быть очень… настойчивыми. Когда мне привели первого человека для очищения, я едва чувств не лишилась.

Акрион хмуро разглядывал собственный кулак. Грязный, с ободранными костяшками.

– Но сказали, что на меня указала богиня. У них ведь накануне умерла верховная жрица. И потом – оп! – появилась я. Вот тут, в её келье. Они решили, что это знак свыше, и стали мне поклоняться.

– Какое ещё очищение? – спросил Акрион, скривившись. Слова сестры становились всё туманней и бредовей. – Убивала людей? Убивала по приказу?

– Очищала, – упрямо сказала Фимения. – Убивали жрецы. Гигес и прочие. Но я перед этим творила ритуал. Когда боги приказывают, должно покориться.

Её глаза были похожи на глаза статуи: неподвижные, чуть навыкате, лишённые человеческого выражения. Как из мёртвого камня.

– Ну да, – кивнул Акрион. – И меня, значит, зарезали бы. Хорошо, что песенку вспомнил.

Фимения вдруг прильнула к нему.

– Что ты, что ты, – забормотала она. – В жизни бы не позволила тебя тронуть. Богиня бы не допустила. И Аполлон тоже. Это ведь бог привёл тебя сюда! Направил, надоумил, дал наставника.

Она ещё что-то говорила, гладила его по нечёсаным волосам, обнимала за плечи, но Акрион не слушал. Пытался размышлять. Рассказ Фимении казался невероятным нагромождением обвинений, жутких домыслов – но разве не всё, что происходит в последние дни, невероятно и жутко? Поверить в злой умысел Семелы было несложно: мать не признала его, да и слова Эвники тоже многого стоили.

Куда сложней верилось в злодеяния отца. Афиняне любили Ликандра, и Акрион разделял их любовь. Неужели благородный мудрый царь оказался способен принести в жертву собственную дочь? Впрочем, с этим стоило разобраться позже: не спеша докопаться до истины, найти свидетелей… Ликандр всё равно уже предстал перед судом богов. Гораздо важнее было другое. Акриону надлежало отстоять свое имя. А ещё – покарать ту, кто причастна к его невольному преступлению. Покарать Семелу.

Он сел прямо, взял сестру за запястья:

– Фимула, нам надо вернуться в Элладу. Доказать, что я – сын своего отца. Для этого нужны два свидетеля. Двое родственников, которые меня помнят. Закон такой.

Фимения глядела недоверчиво. В глазах плясал отражённый огонёк лампы.

– Мать отказалась меня признать, – продолжал Акрион. – Но Эвника обещала свидетельствовать в мою пользу. И теперь…

– Брат, ты с ума сошёл, – Фимения вскочила с топчана. – Я никуда не поеду.

Она сделала шаг назад. Полы жреческой одежды задели лампу, та опрокинулась. Свет погас.

Акрион тоже поднялся на ноги. Глаза, привыкшие к скудному огню фитиля, видели одну только темноту. Из темноты слышалось дыхание сестры, прерывистое, частое. Акрион вслепую шагнул на звук, задел ногой статую. Зашипел от боли в ушибленном пальце. Протянул руку, коснулся: волосы, грубая ткань одеяния.

Она оттолкнула руку:

– Нет! Не поеду. Едва не сгорела там, тогда. Если поеду – наверняка умру.

– Да почему… – начал он.

– Мне нельзя! – она почти кричала. – Нельзя возвращаться! Умру в Афинах, погибну!

Акрион отступил, и тут Фимения вдруг заплакала в голос. Долго не могла успокоиться, временами что-то пыталась сказать, но только сильнее растравляла себя и начинала рыдать ещё горше.

Ладан прогорел, в келье царил горький запах пережженной смолы. Глаза, привыкшие к отсутствию света, начали различать краски тьмы: рдение курильницы, гордый силуэт куроса, тёмную сгорбленную фигуру в углу – Фимению.

Акрион вздохнул. Сел обратно на топчан. Подождал, пока рыдания затихнут, а перерывы между всхлипами станут реже.

– Послушай, – сказал устало, – мне нужно плыть в Элладу. Мать меня не признала. Ясное дело, хочет править сама. К тому же, наверное, боится, что исполнится проклятие, и я стану... ну, словом, похожим на отца. Ты – моя единственная надежда. Я просто хочу вернуться в подлинную семью. Сделать так, чтобы мы были вместе.

Фимения мотнула головой.

– Нет, нет, – проговорила сдавленным голосом, – никуда отсюда не поеду. Не могу, не могу пойти против... Против Аполлона.

– Что за бред, – сказал он с чувством. – Может, Аполлон тебя спас, чтобы ты сейчас помогла всем нам. Он ведь и меня сюда привёл!

Фимения прерывисто вздохнула – раз, и другой. Потянула носом. Кашлянула.

– Акрион, – сказала она почти спокойно. – Ты очень хороший. И храбрый. Не побоялся приехать в Эфес. За мной. Но матушка, верно, не просто так отказалась тебя признавать. Может, и впрямь думает, что станешь новым тираном. А может, у неё просто свой план, в который она тебя не посвятила. Не нужно вставать на её пути. Ни мне, ни тебе. Ты ведь актёр? Ну так возвращайся на орхестру. Служи богам, дари людям радость. Твоё место – в театре. Не во дворце. А моё место – здесь.

Акрион со злостью выдохнул.

– Наша мать – ведьма, – сказал он. – Она тебя, должно быть, и спасла! Она и её колдовство. Разве Аполлон перенёс бы тебя в святилище Артемиды?

Фимения только всхлипнула в ответ. Акрион смотрел на угли курильницы. Старался ни о чём не думать. Любое размышление было отвратительно, потому что приводило к пониманию: всё кончено. Он ничего не добьётся. Не уговорит сестру ехать в Элладу. Не вернёт себе имя. Не соединится с истинной семьёй. Не оправдает доверия Аполлона и Кадмила.

– Ладно, – сказал он. – Скажи, как отсюда выйти?

– Ты… Ты уходишь? – спросила она.

Акрион скрипнул зубами.

– Нет, буду остаток жизни коротать дни в этой клетушке и спать у Фебовых ног, – сказал он язвительно, отметив про себя, что так мог бы ответить Кадмил. – Мне надо домой. В Афины. Там – приёмные родители. Небось, извелись уже. Негоже так мучить стариков.

– Да, – сказала Фимения тихо. – Да, конечно.

Серой тенью склонилась у подножия статуи. Фыркнули искры от огнива, фитиль занялся несмелым огоньком – в опрокинутой лампе ещё оставалось немного масла. Фимения полезла под топчан. Стукнуло, зашуршало. Выпрямилась: в руках свисала ткань.

– Это моё, – сказала она. – Старое. Тебе не впору, но в темноте сойдёт. Мы почти одного роста.

Жреческое одеяние с треском натянулось на плечах и оказалось коротким по низу: Акрион всё же был намного крупнее сестры. Однако сверху обнаружилось что-то вроде большого платка, которым Фимения обмотала голову Акриона, полностью скрыв лицо.

– Пойдём, – сказала она. – Выведу из храма, а дальше – сам. Мне наружу нельзя.

– Знаю, – откликнулся Акрион.

Обратная дорога показалась быстрой. Он шёл за сестрой в стоялой тишине подземелья. Лампа плескала светом на стены. Хотелось что-то произнести важное, примиряющее; жаль было, что встреча, от которой так много ждал, кончилась слишком скоро, и всё, что сказали друг другу – сплошь одни жалобы и упрёки. Он искал самые нужные слова, готовился прощаться, но никаких слов не находилось.

Фимения вывела его в зал с многогрудой статуей Артемиды и проговорила:

– Теперь – осторожно. Идём в ту дверь, никуда не сворачиваем до самого выхода. Держись так, словно знаешь дорогу. Встретишь кого – молчи, склоняй голову. И не отвечай никому. Сама буду говорить.

Акрион кивнул. Фимения пошла вперёд, а он покорно двинулся за нею. Брёл, никуда не сворачивая, силясь забыть страх, гнев, обманутые ожидания. Мир стянулся в оранжевый круг света от лампы, затвердел каменными стенами. Никто не попался навстречу: все жрецы спали в эту глухую пору, и только перепуганный Гигес, должно быть, читал литании Артемиде.

Акриону не было дела.

Он пытался вспомнить.

Почему его отлучили от семьи? Зачем стёрли память? Он был почти уверен, что виновата именно Семела, но не мог представить, что мать ради мести, ради ненависти к Ликандру замыслила убийство руками сына – и затем вынашивала злобу столько лет. Даже если так; отчего нужно было разделять ребёнка с родными, искать подложную семью, устраивать колдовской обряд? Голова гудела, Акрион спотыкался, путался в душном, замотанном вокруг головы платке. Фимения шагала впереди, и тень её кралась следом.

Вдруг сестра остановилась.

– Всё, – выдохнула она. – Вот дверь на улицу. Иди теперь.

– Фимула, – начал он, но сестра подняла руку:

– Ни слова.

Они обнялись на прощание. Лицо Фимении было мокрым.

Отстранилась резко, почти оттолкнула:

– Ступай.

И тут же исчезла во тьме.

Акрион постоял немного, вслушиваясь в немую черноту, ловя звук шагов. Но ничего не услышал: Фимения двигалась по-прежнему легко и бесшумно.

Дверь повернулась на петлях, вопреки ожиданиям, не издав ни звука. В открывшийся проём извне заструилась прохлада. Акрион застыл, ожидая, что сейчас сбегутся жрецы, навалятся, гомоня по-лидийски, потащат обратно к статуе и бассейну. Но никто не появился.

Он проскользнул наружу, затворил за собой дверь – снова тихонько. Наверное, ему благоволил сам Гермес, покровитель воров и беглецов.

Снаружи серело раннее утро. Одинокий молодой стражник дремал, опёршись на копьё – должно быть, старшие оставили новичка на часах, а сами пошли спать, наплевав на караульный порядок. Акрион прокрался мимо стражника и занёс ногу над лестницей.

– Каве!

Он замер на мгновение, борясь с желанием пуститься бегом.

– Каве! М'картид бира?

Акрион, не оборачиваясь, неопределённо махнул рукой. Что его спросили? «Ты сбежал из храма, жрец?» Кажется, так. Шутит? Или слугам Артемиды вправду нельзя выходить наружу до света? Не стоит отвечать, лучше просто пойти своей дорогой…

– Иббед аму!

«Иди сюда!» Акрион сгорбился и принялся спускаться по ступенькам. Кулаки сжались, ногти впились в саднящие ладони. Что ему надо, этому недоноску? Стоял бы и дрых дальше.

– Иббед аму! Афалля!

Быстрые шаги за спиной. Акрион развернулся, пружинисто оживая всем телом. Ткань соскользнула с головы. Стражник шёл прямо на него, держал копьё вниз наконечником. Увидев лицо Акриона, оскалился и перехватил оружие обеими руками.

Узнал.

Воздух словно затвердел, время увязло в бесконечном мгновении. Зрение стало зорким до мелочей: вот грязный мрамор ступеней, щербатый клинок копья, вот пятно ржавчины на доспехах стражника, его редкая бородёнка. Заспанная рожа, съехавший на сторону шлем, неуклюжая поступь. Мальчишка, уродец. Он был жалким и слабым, достойным презрения. И наказания. Да, наказания! Да!!

Что-то огромное снова возникло в груди. Жаркое. Сильное. Опять искало выход.

Искало и нашло.

Он прыгнул, ушёл от медленного неумелого выпада. Схватился за древко, рванул, уводя в пустоту не достигший цели удар. Подставил ногу, как учили в эфебии. Уродец-стражник грохнулся на колено, выдохнул: «г-ха»! Акрион что было силы лягнул по шлему сандалией. Шлем отлетел прочь, открыв лопоухую голову. Акрион вырвал копьё из ослабевших рук, саданул древком уродцу в зубы. Тот взвыл окровавленным ртом, а Акрион перехватил копьё и, качнувшись, вогнал клинок в бледное открытое горло.

Стражник опрокинулся навзничь. Заелозил руками по камням, приподнялся. Далеко и густо отхаркнул кровью. Медленно, будто бы устало опустился на ступеньки. Захрапел, содрогаясь, пуча в небо невидящие глаза.

Акрион бросил копьё и помчался вниз по лестнице. Сердце колотилось о рёбра, в ушах звенело. Каждый миг он ожидал крика, шума погони, свиста стрелы – но ничего не было, и никто не мешал бегству. Ступени кончились, под ногами замелькали истёртые булыжники площади. Дома маячили всё ближе, манил проход между ними, тёмная, заполненная туманом мгла…

Он ворвался в переулок. Пронёсся вдоль равнодушных, выкрашенных мелом стен. Поскользнулся, едва не упал, завернул за угол, побежал по извилистой улице. Вспугнул стайку крыс на куче мусора. По щиколотку вляпался в лужу. Свернул опять, не удержал равновесия, рухнул в грязь. Вскочил, перепрыгнул невысокий забор. Хватая ртом воздух, огляделся. Прислушался.

Тишина.

Только пробует голос петух вдалеке. Молодой, неумелый. Птица Аполлона.

«Добрый знак», – машинально подумал Акрион. Как накануне, в Ликейской роще, когда пролетела над головой сова, спутница Афины. Они с Кадмилом говорили о Сократе, а потом Феб обратился к Акриону, назвал своим героем и даровал благословение. И ночь – такая светлая, нежная стояла ночь. То было давно, словно бы годы назад…

То было вчера.

Акрион с трудом подавил безумный, рвущийся из горла смех. Какой ещё добрый знак? Что доброго – потеряться в чужом городе, где ненавидят эллинов? Что доброго – найти сестру, которую едва помнишь с детских лет, и услышать рассказ о том, как её хотел сжечь живою собственный отец? Ваш с нею отец. Твой отец.

Что доброго – узнать, что ты проклят?

В боку ломило от бега. Ожидая, пока успокоится сердце, Акрион прислонился к прохладной стене чужого дома. Дома, где спали мирные честные люди. Видели мирные честные сны. Что-то своё, спокойное, житейское. Не крылатых чудовищ, жаждущих крови, а обычные сновидения.

Сердце перестало частить. Акрион сжал голову, стараясь утихомирить мысли, туго сплетённые, точно клубок ядовитых змей. Затем отряхнул грязь с подола жреческой одежды и пошёл сквозь утренний светлый сумрак, выискивая вдали городскую стену. Стена была единственным ориентиром, который мог привести к постоялому двору, где уговорились встретиться с Кадмилом. Ходьба, тупая, размеренная, приносила покой. Змеиный клубок в голове понемногу терял ядовитую хватку. Терзало только одно: он только что убил того стражника. Не верилось доподлинно, до конца. Думалось – это так, сгоряча. Может, не убил всё же? Вдруг тот парень отойдёт от ранения, как сейчас Акрион отошёл от драки? Вдруг уже встал, пошёл к своим, те его перевязали. И скоро отрядят погоню за пришлым эллином, который поднял руку на их товарища. Может…

«Ты виновен», – сказал голос. Голос ниоткуда, голос без звука.

Акрион замотал головой. Что произошло? Как вышло, что ещё вчера он играл царя Эдипа в Дионисовом театре, а нынче проткнул кого-то копьём? Как вышло, что он так поддался злобе, поддался гневу?

Поддался гневу.

«Проклятие Пелонидов – страстный гнев».

Акрион остановился. Перед ним возвышалась городская стена, жёлтая, пыльная, сложенная из грубых камней. Он всё-таки не заблудился. Оставалось пойти вдоль стены, никуда не сворачивая, и рано или поздно найдёшь постоялый двор.

Внутри Акриона тоже была стена. Куда крепче и выше. И он так же ходил вдоль неё, ходил больше дюжины лет, никуда не сворачивая.

В небе над крышами виднелись нежные лучи восхода – простёртая ладонь Эос, ветреной богини, что проводит каждую новую ночь с новым смертным любовником. Рождался день: здесь, в Эфесе; далеко на западе, в великих Афинах; на высоком Олимпе, откуда Аполлон следил за своим героем. В этот миг на восход глядели тысячи глаз. Глядела со страхом и надеждой Эвника. Глядела её мачеха Семела, лелея известные ей одной замыслы. Глядела заплаканными после бессонной ночи глазами Федра, и глядел измученный тревогой Киликий. Солнце поднималось для всех, кто мог его видеть.

Не видели восхода только мёртвые. Ликандр, которому Акрион пронзил сердце, и безвестный стражник, которому он разрубил горло.

И Фимения, оставшаяся в подземелье, умершая для всего мира раньше собственной смерти.

Акрион сделал шаг, другой. Солнце выглянуло из-за плоской крыши, лучи коснулись лица. Он опустил голову и увидел, что руки покрыты чужой кровью. Опять.

«Ты виновен», – повторил голос.

В этот миг стена, вдоль которой Акрион шёл много лет, рухнула.

«Дай мне сил, милостивый Феб, – подумал он, опускаясь на колени среди пустой улицы. – Аполлон, дай мне сил!»

Он всё вспомнил.

☤ Глава 8. Слово за слово – и взялись за мечи

Эфес. Седьмой день месяца таргелиона, девять часов после восхода. День, который для кое-кого станет последним.

Осторожно ступая, девушка несла на голове поднос с горячим козьим окороком. В ладони у неё были зажаты ручки кувшинов: вино и вода. Первым делом она поставила на стол кувшины, затем, ловко балансируя подносом, сгрузила с него блюдо и невесть откуда достала чаши – к поясу, что ли, были приторочены? На блюде, кроме самого окорока, красовались щедро нарезанные краюхи хлеба и какие-то овощи, не то репки, не то крошечные тыквы. Мясо пахло так, что, кажется, можно было насытиться одним запахом.

Девушка ослепительно улыбнулась. Смуглая кожа, бархатные ресницы, ровные-ровные зубки.

– Сав силавад, – пропела она Кадмилу.

– Силавад виши, – откликнулся тот, подмигнув. «Как не пожелать самого лучшего такой милашке? – подумал он. – Береги себя, девочка, не попадайся на глаза богам и не ввязывайся в безнадёжные авантюры. Просто оставайся в этом кабаке, прислуживай странникам – проживёшь счастливую, и, возможно, по меркам людей, долгую жизнь».

Он проводил благодарным взглядом подавальщицу. Оторвал от мяса корочку – дымящуюся, розовую с исподу. Закинул в рот. Козлятина была жирная, нежная и густо перчёная. Кадмил спешно налил в чашу вина, добавил воды и сделал большой глоток. Стало совсем хорошо.

Мясо, вино и хлеб – что ещё надо для счастья? Ах да, неплохо, если жизнь не зависит от того, насколько чисто говоришь на чужом языке. Ещё было бы здорово не отчитываться за любой шаг тому, кого зовёшь «мой бог», не играть с людскими судьбами и ложиться спать каждый вечер. Да, пожалуй, порой мы хотим слишком многого.

Накануне Кадмил с Акрионом сняли комнату на втором этаже постоялого двора «У Торреба», что рядом с Медными воротами. Сейчас же сидели в кабаке, на первом этаже. Прочие столы пустовали: странники в эту пору редко навещали Эфес. Другое дело – осенняя пора, время охоты и сбора урожая, когда лидийцы сходились в город, чтобы поклониться Артемиде.

Акрион хмуро глядел на пустую чашу. Руки его свисали между колен.

– Ешь давай, – сказал Кадмил, макая хлеб в подливу. – Неудобно, конечно, жрать сидя, но ничего не поделаешь. Здесь так принято, придётся потерпеть.

Тот вяло качнул головой:

– Не хочу.

Говорили негромко, чтобы не привлекать внимания эллинской речью.

– Хочешь-хочешь, – подбодрил Кадмил. – Надо набираться сил для подвигов. Ты герой Аполлона или кто?

Акрион нехотя протянул руку, взял маленькую тыкву и откусил кусок. Пожевав, сплюнул под лавку.

– Говно какое-то, – буркнул он.

– Вина глотни хотя бы.

Акрион смешал и выпил. Через минуту взгляд его чуть прояснился.

– Какой я герой? – сказал он с горечью. – Родную сестру не сумел уговорить. Всего-то надо было забрать её в Элладу. И того не смог.

Кадмил пожал плечами, обсасывая косточку:

– Я её, знаешь, не могу винить. Девчонка пережила страшное потрясение. Шутка ли – чуть не сжёг живьём собственный отец! Храм – единственное место, где она чувствует себя в безопасности.

– Всё-таки надо было идти тебе, о Долий, – с трудом произнёс Акрион. – Уж ты бы справился. Убедил её…

– Ну конечно, справился бы, – мирно согласился Кадмил, подливая себе вина. – А потом бы все вернулись в Афины. И там я – оп! – возвожу тебя на трон, караю Семелу, выступаю перед ареопагом и объявляю народу, что ты – законный царь, наследник Ликандра Пелонида. Может, мне и править за тебя после этого? А, герой?

Акрион потупился.

– Не взыщи, вестник, – сказал он хмуро. – Понимаю, что должен сам вершить свою судьбу. Просто… Просто не знаю, как быть дальше.

«Всё может решиться в любой миг, – подумал Кадмил. – Надо быть готовым. Не расслабляться».

– Я тебе скажу, как быть дальше, – сказал он. – Плывёшь обратно в Элладу. Заручаешься поддержкой Эвники. С её помощью созываешь народ на агору, выступаешь и говоришь всем о том, что Семела – подлая колдунья, которая погубила мужа и отреклась от сына. Мало того: пошла против божественной воли. Извратила обряды, творила непотребства, придумала новые, грязные и отвратительные ритуалы. Ну, и всё такое прочее, как я тебе рассказывал. Афиняне обязательно тебя поддержат.

– Алитея, – помрачнел Акрион. – Ну и мерзость… Никогда бы не подумал, что можно так оскорбить богов. Неужто мать приносила в жертву младенцев?

– И других подбивала, – серьёзно сказал Кадмил. – Дай ей волю – вы бы все через пару лет жертвовали Фебу детишек. Не хотел тебе сразу говорить, чтобы не расстраивать, но, раз уж дело зашло так далеко…

– Я должен знать правду, – с жаром сказал Акрион. – Не щади меня, Агорей.

– Для друзей – просто Кадмил.

– Кадмил, – поправился Акрион. – Что ещё мне стоит знать? Говори без утайки, всё стерплю.

«Смерть и кровь, – обречённо подумал Кадмил. – Насколько легче было бы действовать открыто. Не водить за нос этого бедного простофилю… Чтоб Локсию пусто было с его вечными тайнами».

– Лучше ты расскажи о том, что вспомнил, – возразил он. – И поешь уже, наконец.

Акрион покорно взял кусок мяса, с отсутствующим видом прожевал, запил из чаши.

– Страстный гнев, – сказал он. – Наше проклятие. В тот день... С утра всё шло не так. Отец велел выпороть троих рабов за то, что плохо убрали в башне. Ну, в той, где он спать любил. Много кричал на нас, дал пощёчину Эвнике, облил из ночного горшка мать. Не помню, отчего. Зато теперь вспоминаю, что он часто себя так вёл.

– Без причины?

Акрион развёл руками:

– Трудно сказать. Я глядел на него глазами ребёнка. Дети редко могут здраво судить о поступках родителей. Вот и в то утро я не стал задумываться насчёт его гнева. Пошёл в сад, стал играть с ножиком. Бросал в дерево. Тот никак не втыкался, всё отлетал в сторону. А я хотел научиться метать нож, как Горгий.

Он вздохнул. Хотел налить ещё вина, но кувшин был пуст. Акрион принялся крутить посудину в пальцах. Кадмил махнул подавальщице, та кивнула и пошла на кухню.

– В конце концов… – Кувшин легонько позвякивал, касаясь стола. – В конце концов, нож полетел как надо. И воткнулся. Прямо отцу в ногу.

Акрион поднял глаза на Кадмила. Попытался улыбнуться, но вместо улыбки вышла болезненная гримаса.

– Он был в саду. Я не видел. Промазал мимо дерева. И попал в отца. Сильно, глубоко. Кровь полилась. Он стал жутко ругаться, погнался за мной. Я убежал, спрятался за сараями. Долго сидел, боялся выйти. Только слышал… разное. Как Ликандр звал рабов, чтобы помогли искать. Потом – как мама кричала. Он её бил, наверное. А вечером она меня нашла. И сказала…

Он замолк: к столу подошла девушка с подносом. Поставила на стол налитый доверху кувшин, забрала у Акриона пустой. Улыбнулась ему, но улыбка осталась незамеченной.

– Сказала, что мне надо уехать на время, – продолжал Акрион, когда подавальщица ушла восвояси. – Пока отец не смягчится. Говорила ещё, что надо отогнать злых духов. Привела в маленькую комнату позади спальни в гинекее. Потихоньку, втайне ото всех. Зажгла лампы, заперла дверь. Пела какие-то стихи, так, что у меня в голове отдавалось… И всё, больше ничего не помню.

Он плеснул из кувшина в чашу, долил воды и залпом выпил. Взял с блюда краюху хлеба, стал отщипывать куски, глядя, как падают крошки на столешницу. Кадмил некоторое время наблюдал за его руками. «В любой миг, – думал он. – Надо быть настороже. Не зевать. И, пожалуй, пора успокоить этого мальчишку. Может, рассказать ему сказку? Ту, которую все Пелониды так берегут от черни».

Кадмил откашлялся и постарался устроиться на жёсткой скамье поудобнее. Смерть милосердная, отчего лидийцы не взяли в привычку лежать за столом?

– Царь Пелон был известен свирепым нравом, – начал он неторопливо, – но правил мудро и всегда повиновался воле богов. Народ любил Пелона, олимпийцы благоволили к нему, и несчастья обходили царя стороной. И всю Элладу заодно.

Акрион слушал, наклонив голову. Губы едва заметно шевелились, словно он повторял про себя слова легенды.

– Так продолжалось до тех пор, – продолжал Кадмил, – пока у Пелона не вышла ссора со старшим сыном, Фолием. Тот купил рабыню, а Пелон захотел её себе. Повздорили, сорвались, слово за слово – и взялись за мечи... В общем, Пелон убил отпрыска. И не раскаялся в содеянном, поскольку был уверен в своей правоте. Однако, понимая, что совершил преступление, царь решил умилостивить богов. То, что произошло дальше, уже выходит за всякие рамки. Он вырезал и сжёг на алтаре сердце Фолия. Сказав притом, что убил сына во имя олимпийцев, дабы принести в жертву самое дорогое. Но боги приношение не оценили. Быстро посовещались и прокляли Пелона очень интересным способом: он будет подвержен припадкам страстного гнева – вроде того, который испытал, поссорившись с Фолием. О каковых припадках будет потом смертельно сожалеть. И однажды падёт от руки собственного потомка. Такие дела.

Кадмил отпил из чаши. «Уже и закат скоро, – подумал он. – Сколько можно ждать?»

– Похоже, Пелону ещё повезло, – заметил Акрион. Он вроде бы пришёл в себя. – Кара могла быть гораздо страшней.

– Ну, когда Пелон умер – верней, был убит младшим сыном Диодором – то боги приготовили в Аиде специальное местечко, – сказал Кадмил, ухмыляясь. – Дух Пелона поставили по колено в реке, а над головой подвесили плодовые гроздья. Как только покойный царь нагибался, чтобы попить воды, она утекала, а, стоило ему выпрямиться, прибывала снова. Та же ерунда происходила с плодами: стоило ему потянуться... Ну, думаю, ты понял. Я недавно виделся с Аидом и среди прочего спросил, что там с Пелоном. Аид посмеялся и сказал, что тот в прекрасной форме. Ещё целую вечность простоит.

Акрион потёр лоб:

– Как Тантал?

– Именно, – кивнул Кадмил. – Тантал ведь тоже убил сына. И пытался обхитрить богов. Похожая легенда.

«И столь же кровавая, – добавил он про себя. – Одна из самых жестоких эллинских сказок. Надо быть по-настоящему тупым, суеверным говнюком, чтобы верить в такое. И оправдывать свои зверства божественным предопределением. Как это делал покойный Ликандр. Надеюсь, сын в него не пошёл».

Акрион взмахом ладони отогнал маленькую осу, жужжавшую над каплей подливки. Оса, гудя обиженно, взмыла в воздух, но по зрелом размышлении решила, видно, не ссориться с героем Аполлона и улетела прочь.

– Подумать только, – произнёс Акрион задумчиво. – Ещё несколько дней назад был обычным молодым актёром. Подающим надежды. Честным слугой Мельпомены. Думал, моё будущее – стихи и трагедии, маски и котурны. А теперь...

– А теперь ты должен отомстить за то, что так думал, – жёстко сказал Кадмил. – За то, что отняли твою судьбу, твою семью, царское наследство. За смерть отца, за изгнание, за колдовство, жертвой которого стал.

Акрион сдвинул брови, глядя безотрывно на собственные руки, сложенные в замок, нервно подрагивающие. Лицо стало напряженным, черты огрубели. Сейчас он был особенно похож на отца.

– Семела! – имя слетело с губ, как ругательство. – Что бы ни творил Ликандр, она виновата не меньше. Только как же мне её победить? Она, видно, могущественная колдунья, раз сумела такое со мной провернуть.

«Готов парень, – подумал Кадмил с удовлетворением. – Наконец-то перестал спрашивать, что ему делать, и задал правильный вопрос. Как победить? О, не переживай, малец. Дядя Кадмил обо всём позаботится. Уже позаботился, если начистоту».

– Не так уж велико её могущество, – ответил он небрежно. – Слабенький, можно сказать любительский уровень. Семела – дилетантка, просто талантливая и, гм, неразборчивая в средствах. Ей помогли ритуалы алитеи. Провела обряд, запытала насмерть дюжину человек, вызвала демонов. И только так сумела тебя околдовать.

– Снова алитея, – с отвращением произнёс Акрион. – Как может благородная женщина быть такой злодейкой? И как она смеет утверждать, что алитея угодна богам?

Кадмил значительно выставил палец:

– Только ты сумеешь остановить злодеяния. Обличи Семелу перед афинянами, как я сказал.

– Меня признаёт только Эвника. Я – никто, самозванец. А самозванец не имеет права ни обличать, ни мстить.

– Ты – исполнитель воли Аполлона, – сказал Кадмил с нажимом. – Всё, что сделаешь, будет сделано во имя его и от его имени. Так что не дрейфь, а лучше начинай продумывать речь. Да, кстати! Аполлон просил передать тебе вот это.

Он достал из-под скамьи тряпичный свёрток, который спрятал заранее – до того, как Акрион спустился обедать. Очень полезно приходить всюду немного раньше других. Впрочем, это несложно, если ты бог, и тебе требуется всего четыре часа сна в сутки. Пока Акрион отсыпался, намучавшись за ночь, Кадмил успел многое сделать. О, многое.

Свёрток глухо звякнул, заняв место между блюдом и кувшинами. Акрион, всё ещё хмурясь, развернул тряпки.

На свет появился меч в ножнах. Акрион обнажил его: обоюдоострый ксифос с листовидным клинком. Похожий на тот, который принёс смерть Ликандру – но только с первого взгляда. В отличие от эллинских мечей, грубо выкованных из тускло-серого железа, этот был отполирован, как зеркало, и сиял, точно горный лёд. Костяную рукоять венчало золочёное навершие затейливой формы.

– Отличная вещь, – одобрительно сказал Кадмил. – Легированная сталь, зонная закалка. И заточен так, что можно оскопить комара на лету. Вы, люди, научитесь такие делать очень нескоро.

– Он волшебный? – спросил Акрион.

– Ну-у... – протянул Кадмил. – Пожалуй, в некотором смысле да. Посмотрим. Оцени, кстати, каков он в руке.

Акрион вышел из-за стола, встал в стойку. Огляделся: не заденет ли мебель? Взялся покрепче за рукоять, рубанул воздух, как учили в эфебии, крест-накрест. Кадмил ощутил на лице гибельный ветерок от клинка.

Девушка-подавальщица предусмотрительно спряталась за кухонную дверь.

– Эвге! – сказал Акрион, оглядывая ксифос. – Будто сам идёт!

– Баланс смещён к рукояти. Ваши ксифосы – малость неповоротливые штуковины. Этот половчей.

Акрион вернулся за стол. Надел через голову перевязь, вбросил клинок в ножны.

– Теперь чувствую, что готов ко всему, – сказал он задумчиво.

Кадмил, потянувшись через стол, хлопнул его по плечу:

– Ты и так был готов. Просто теперь ещё и как следует подготовлен, хе-хе!

Он засмеялся и подмигнул Акриону. Тот, однако, помрачнел. Между бровей вновь появилась складка:

– Аполлон ведь… Он же не ждёт, что я зарублю этим мать?

«Я тебе зарублю! – подумал Кадмил сердито. – Кого я тогда приведу Локсию для допроса?!»

– Ни в коем случае, – со строгостью сказал он. – Матереубийство – страшнейшее из преступлений. Всемилостивый Феб не может требовать такого.

Акрион слегка расслабился.

– Но впереди трудный путь, множество злодеев, – продолжал Кадмил. – Вот для чего бог дал тебе оружие. Будь готов сразить их.

«А то мне как-то неуютно в чужой стране без защиты, – добавил он про себя. – Особенно если учесть то, что ждёт впереди».

За последние сутки он тысячу раз успел пожалеть, что не захватил из лаборатории боевой жезл. Пускаться в опасное путешествие без оружия было безумием. Однако не меньшим (а то и большим) безумием стало бы применение магического вооружения на территории союзного государства. Один выстрел из жезла – и готово: истеричка Орсилора тут же полетит к Локсию требовать объяснений. А то и угрожать войной. Реакцию Локсия на такое развитие событий Кадмилу даже представлять не хотелось.

Акрион между тем был по-прежнему мрачен.

– Уже и так пролилось немало крови, – сказал он. – Отец… Его-то я убил таким же мечом. И тот парнишка вчера. Просто стоял в карауле. А я его заколол, как свинью. Паршиво вышло.

Кадмил поёрзал. От долгого сидения затекли ноги. Чтоб этим лидийцам в Тартар провалиться с их дурацкими скамейками.

– А на мой взгляд, вышло совсем неплохо, – отметил он. – И так понятно, что ты не отлынивал в палестре. Но справиться голыми руками с копейщиком! Молодец.

Акрион сморщился, будто снова попробовал тушёную тыкву.

– Со мной что-то сделалось, – признался он. – Злость такая вдруг накатила… И сила появилась огромная.

Он скрипнул зубами; на посеревшей коже ярко проступили точки двухдневной щетины.

– Это – проклятие, Кадмил? – спросил он осипшим голосом. – Оно так и действует, да? Страстный гнев?

«О нет, – в мыслях застонал Кадмил. – Чего доброго, он, как папаша, станет оправдывать любую дичь родовым проклятием!»

– То была помощь свыше, – сказал он назидательно. – Божественный дух снизошёл на героя в трудный миг и помог одолеть врага. Гордись! Сам Аполлон выручил! А, может, Афина или Артемида – наша, эллинская, настоящая. Вот что значит покровительство богов.

Акрион кивнул – впрочем, скорее из вежливости. Складка на лбу так и не исчезла. И скулы не спешили розоветь, хранили бледность. Он обернулся, будто ждал увидеть соглядатая. Кабак был по-прежнему пуст, если не считать подавальщицы, которая робко посматривала из-за двери на странных и опасных посетителей: ну как вновь станут размахивать мечами? Кадмил украдкой глянул в крошечное окошко, устроенное так высоко, что не видно было ничего, кроме неба. Небо хранило обычный послеполуденный цвет, не спешило темнеть. Вечер, стало быть, еще нескоро. Но время-то идёт. Когда же?..

Акрион глубоко вдохнул и резко выдохнул. Крепко вцепился руками в край стола, будто боялся упасть.

– Послушай, – сказал он. – Нужен твой совет. Мне часто… Да что там – каждую ночь снится один и тот же сон. Дурной сон. Верней, не каждую ночь, а когда засну – ну вот, как сегодня, когда пришёл под утро и проспал до обеда.

– Ясно, ясно, – нетерпеливо сказал Кадмил. – Так что там тебе снится?

Акрион ещё раз вздохнул. Лоб блестел от пота.

– Страшный сон, – выдавил он сквозь зубы. – Диковинный. Будто бы три каких-то чудища кружат подле меня. С крыльями, вроде летучих мышей, а сами ростом с человека. Не решаются подойти, но рычат, визжат, щёлкают зубами. Тянут когти. И сегодня…

Он поставил локти на стол, обхватил голову.

– Сегодня эти чудища впервые заговорили. Обвиняли в отцеубийстве. Говорили, что они – духи мщения, и будут преследовать меня всю жизнь, пока не настигнут.

«Смерть на меня, – подумал Кадмил с досадой. – Похоже, парнишка заработал невроз на почве всего, что с ним стряслось. Неудивительно. Могла ещё сказаться варварская магия Семелы. Впрочем, мы это тоже употребим себе на пользу. Ну, или хотя бы постараемся».

– Они говорили иносказательно, – сказал он мягко, но с уверенностью. – Это – эринии, посланные Аполлоном. Следят, чтобы возмездие было совершено, и не отступятся, пока не настигнут твою мать. Верней, пока ты её не настигнешь.

Акрион откинулся на спинку скамьи, хрустнул пальцами.

– Воля твоя, Кадмил, – сказал он с сомнением, – но они определённо винили меня в гибели отца.

Кадмил почувствовал во рту кислый привкус. «Повезло мне с героем. Упрямый, нервный и мнительный. Сейчас бы его оглушить «золотой речью», да пневму надо экономить. Потому как…»

На улице послышался шум: глухие крики, свист, частый топот.

«Неужто началось?» – у Кадмила прыгнуло сердце.

– Что это там? – произнёс он крайне заинтересованно. – Никак, ловят кого-то?

Акрион повернул голову, прислушиваясь.

– Не разберу слов, – сказал он виновато. – Ты же знаешь, в лидийском я…

В кабак вбежала женщина. Высокая, худая, черноволосая. В жреческой одежде. Повела огромными глазами по сторонам, встретилась взглядом с Акрионом.

– Фимения! – вскрикнул он, вставая. Запнулся о скамью, неловко подпрыгнул, едва не упал.

– Акринаки, братец! – выдохнула та. Метнулась навстречу, вытянув руки. – Бежим, скорей!

Он подхватил её, задержал в объятиях.

– Ты чего? – спросил. – Откуда здесь?

– Гонятся… – она не могла отдышаться после бега, – за мной… Бежать, бежать надо!

Кадмил спешно поднялся из-за стола. Всё, пошло-поехало веселье. Надо действовать быстро.

– Уходим! – сказал он. – На кухню, живо!

Подавальщица, приникнув к дверному косяку, наблюдала за происходящим: ей было страшновато, но интересно. Кадмил бросил девчонке монету – золотого эфесского льва.

– Беги, ворота открой! – приказал он. – Проверь, чтобы коней…

Оглушительно ахнула дверь. У входа стало шумно и тесно: в кабак, хрипло дыша от погони, вломились двое стражников.

С мечами на ремнях.

С копьями.

– Афалля! – закричал тот из них, кто был ближе.

– Братец! – вскрикнула Фимения.

Подавальщица шарахнулась на кухню.

Акрион, заслонив собой сестру, пошёл на стражников. Ксифос держал у бедра, ножны сорвал с шеи и нёс в левой руке – жалкая замена щита.

– Куда?! – заорал ему Кадмил.

Стражники выставили копья.

Кадмил схватил Фимению за плечо. Бежать за подавальщицей – прочь, на кухню и дальше во двор.

– Назад! – крикнул он Акриону. – Назад, приду…

Свист, треск: точно перед грудью в стене выросло копейное древко.

Фимения раздирающе завизжала.

Он дёрнулся назад, наступив ей на подол. Широкий рукав лидийской куртки натянулся, прибитый к стене заржавленным наконечником. «Почти попали, – пронеслось в голове. – На палец промазали». Кадмил отпустил Фимению, рванул копьё, силясь освободиться. Тщетно: намертво застряло в досках.

Фимения упала на колени и, закрыв голову ладонями, поползла в угол.

Стражник, метнувший копьё, уже подобрался близко – так, что можно было различить волоски в сивой бороде. Ворчал горлом, заносил меч. Кадмил отчаянно прянул вбок – приколотая к стене ткань держала крепко. Свободной рукой он схватил со стола кувшин и бросил противнику в голову. Кувшин разбился о шлем, по лицу бородача струйками потекло вино. Тот на миг замешкался, оглушённый ударом, а Кадмил, едва не вывихнув плечо, избавился от куртки и пинком опрокинул стол. Зазвенела посуда, брызнули осколки. Стражник отпрыгнул, оскалился.

Фимения кричала, забившись в угол.

Кадмил достал меч, надеясь, что держит его правильно (или, по крайней мере, за нужный конец). Было не страшно, только росло в груди какое-то дикое, дрянное ликование, и трясло каждую жилку.

У двери взревел Акрион. Кадмил на миг глянул туда, увидел вспышку – взмах ксифоса. Что-то длинное, крутясь, отлетело под скамью. «Обрубил копьё? Быть не может…» Лишённый копья стражник коротко, с хрипом заорал.

Бородач перепрыгнул через стол и ударил мечом, метя Кадмилу в лицо.

Кадмил машинально парировал своим клинком – как учили батимские охранники. Здесь такое было в диковину. Стражник, конечно, не ожидал: покачнулся, моргнул недоумённо. Но тут же рубанул вновь, косо, страшно. Рука тотчас онемела. Кадмил перебросил окривевший, погнутый меч в левую. Отбил выпад бородача, неловко отскочил, ударился плечом о стену.

«Всё».

Сверкнул ксифос. Стражник грохнулся на пол, в месиво осколков, объедков и разлитого вина. Из разрубленной шеи празднично брызнуло красным. Акрион гортанно зарычал, встал над поверженным врагом и, замахиваясь из-за головы, принялся рубить труп, как мясник – свиную тушу. Плескала кровь, трещали кости, отвратительно шипел воздух, покидая вспоротые лёгкие.

– Акрион! – позвал Кадмил. – Акрион!!

Тот остановил меч на полпути. Поднял голову. Лицо было замызгано кровью, волосы всклокочены. Глаза, словно варёные яйца – белые, огромные, безжизненные. И ещё он скалился, как зверь. Щерил клыки.

– Ха-х-х, – прошипел Акрион. – Х-х-хр…

Дверь вновь хлопнула. На пороге возникла великанская фигура. Грубое жреческое одеяние, мосластые лапы, плечи необъятной ширины. Кадмил сразу узнал этого человека.

Пригнув голову, чтобы не задеть потолок, у входа стоял Гигес.

Фимения всхлипнула. Заскребла ногами по полу, вжимаясь в угол, словно желала слиться воедино со стеной.

Акрион, не видя Гигеса, выпрямился. Пошатнулся. Отёр лицо, с отвращением посмотрел на красную, точно лакированную руку.

– Что… Что это? – спросил слабо.

Огромный жрец снялся с места легко, как рысь. Перепрыгнул труп стражника у двери. Отшвырнул в сторону опрокинутый Кадмилом стол. Взмахом ручищи смёл с дороги Акриона. Играючи выдернул из стены прочно засевшее копьё. Занёс над Акрионом – оглушённым, беспомощным.

«Меч», – раздался шёпот откуда-то извне.

В следующий миг Кадмил обнаружил, что стоит вплотную к Гигесу, а лидийский клинок – гнутая дрянная железка – по самую рукоять всажен в живот великана.

Гигес глянул на Кадмила сверху вниз.

«У него действительно заячья губа», – подумал Кадмил.

Жрец попятился. Опёрся на копьё, сел на пол. Потрогал эфес меча, торчавший из-под солнечного сплетения. Посмотрел на Фимению.

– Каве, – позвал он. – Имеда... Иббад бира.

Фимения застонала.

– Бира, Имеда, – прохрипел Гигес.

Свернулся на полу калачиком, подогнул ноги. Затих.

Остриё Кадмилова клинка торчало у него из спины.

– Вот именно, – буркнул Кадмил. – Пойдём домой. Все пойдём домой.

Он оглянулся. Акрион стоял на четвереньках, мотал ушибленной головой. Фимения, запутавшаяся в жреческом платье, возилась в углу, пытаясь встать.

В любое мгновение сюда могли ворваться все остальные стражники Эфеса. Сколько их там осталось? Две сотни? Три? Шума было достаточно, чтобы переполошить полгорода.

– Чтоб меня смерть поимела, – выдохнул Кадмил. Руки после драки ходили ходуном. Возвысив голос, он воскликнул:

– Суд рукопашный выбрал правых днесь! Кладница погребальная любого ждёт, кто смеет перечить благородному герою! Нет свыше нам запрета злом за зло платить, и вот повержены неправые! Свершилось!

Он протянул руку Акриону. Тот схватился, встал. Огляделся:

– Это… Это всё я?!.

– Пусть все врагами станут – был бы другом бог, – отозвался Кадмил. Силы его были на пределе. – Так следуй же стезёю Аполлона, герой!

Он закашлялся. Акрион шумно выдохнул. Глаза его приняли осмысленное выражение. Во всяком случае, хоть какое-то выражение.

– Что делать-то? – спросил он.

«До чего ж полезная штука эта «золотая речь», – подумал Кадмил.

– Уходим, – ответил он. Попытался улыбнуться, но губы дрожали, и улыбка вышла не особо выразительная. – Уходим, так как я и говорил в начале. Здесь из кухни выход был во двор, а там готовы взнузданные кони… Тьфу, опять стихами. Короче, руки в ноги и бежим!

Так и сделали. Акрион, весь в крови, шатаясь, тащил на себе полуобморочную Фимению. Кадмил шагал впереди: он заранее, утром наведался на кухню, якобы выясняя, что готовится к обеду, а на деле изучая пути отступления.

Кухня открывалась во двор. Лидийские дома были устроены по эллинскому обычаю – жилые помещения и сараи квадратом огораживали внутренний двор, перистиль. Только в афинских перистилях находилось место садику, бассейну или алтарю, а в Эфесе просто бродили по грязной земле куры, да лежали вповалку одуревшие от жары псы.

И здесь была конюшня.

В конюшне обнаружились кони. Те самые, которых Кадмил приобрёл с утра, два флегматичных мерина. Слава пневме, уже взнузданные и готовые к выезду. Один гнедой, другой – соловой масти. Третьего коня, увы, раздобыть не удалось.

Рядом с лошадьми ни жива ни мертва стояла подавальщица. В волосах застряли сухие травинки: видно, пряталась в сене, заслышав звуки боя. Кадмил сунул девчонке еще одного золотого льва, потрепал по щеке, оставив на коже карминовый след – кровь Гигеса.

– Да будут к тебе милостивы Артемида и Аполлон, сладкая, – сказал он. – Но чисто по-дружески советую: от обоих держись подальше.

Вскочил на гнедого. Крикнул:

– Ворота!

Подавальщица опомнилась, кинулась к воротам, потянула за створки. «Где её папаша? – с внезапной злостью подумал Кадмил. – Как за коняг двойную цену драть – тут как тут, а как подсобить в трудную минуту – оставил девку отдуваться». Он проследил, как Акрион помогает Фимении взобраться на коня, устраивается позади.

В любой миг могли появиться стражники. Потеряв терпение, Кадмил хлестнул поводьями своего гнедого. Гаркнул во всё горло:

– Эйя!!

Кони вылетели из ворот, едва не стоптав зазевавшихся кур. Расплескали копытами лужи, понеслись по извивам эфесских улиц. На скаку то и дело приходилось пригибаться, чтобы не задеть низкий скат крыши или верёвку с вывешенными тряпками. Откуда-то появилась свора собак – грязные, в комьях репейника, псы отчаянно лаяли, пылили за конями с пару стадиев, затем отстали, запыхавшись.

Солнце било в затылок.

Городская стена, ослепительно-жёлтая, манила обманчивой близостью, мелькала в просветах меж домами, вставала над крышами. Кони шумно, с храпом выдыхали в такт скачке. «Если жрецы подняли тревогу, – думал Кадмил, – если, кроме храмовых стражников, кто-то узнал, что сбежала верховная жрица, то ворота закроют. Придётся по воздуху. А ведь у них луки. Скверно».

Но, когда они свернули на главную улицу, мощённую гладким камнем, то увидели, что ворота открыты. Копыта гнедого и солового выбили сдвоенный ритм по булыжникам, впереди развернулась широкая площадь, и над ней – вожделенная стена. Стража на воротах была занята: отставив копья, воины деловито потрошили доверху набитую товаром повозку приезжего торговца. Примеривались, должно быть, какую содрать пошлину. Один вскинул голову, проводил взглядом несущихся во весь опор путников – но и только. Видимо, так был увлечён работой, что даже не заметил вымазанное кровью лицо Акриона.

И они вырвались на свободу.

За стеной, кажется, даже дышать стало легче – хотя, на самом деле, здешний воздух вовсе не способствовал свободному дыханию. В пригороде жил и работал мастеровой люд. Именно здесь делали знаменитый эфесский сафьян, вымачивая козлиные кожи в смеси гнилого навоза и мочи. Рядом красили шерсть для не менее знаменитых эфесских ковров. Из чего делали краску, Кадмил точно не знал, но шерсть, развешанная на просушку, воняла так, что слезились глаза. Ехали молча, не размыкая губ и стараясь лишний раз не делать глубоких вдохов. Вскоре, однако, лачуги ремесленников поредели, а затем и вовсе исчезли, уступив низким, вылинявшим от солнца кустам и разнотравью. Впереди завиднелось долгожданное море – стального цвета полоска над степью.

Вот и берег. Кадмил огляделся, высмотрел вдали оставленную примету – сломанное деревцо. «Теперь главное, чтобы лодка оказалась не месте, – подумал он. – Прятали-то в потёмках. Не дай пневма, кто-то нашёл и спёр».

Но фелука ждала там, где её оставили, в пещере под скалой невдалеке от полосы прибоя. На корме, под дерюгой лежал свёрток с волшебным костюмом. Кадмил, бормоча сквозь зубы проклятия, облачился в сырой комбинезон, пропахший потом и водорослями. Увязая в песке ступнями, вместе с Акрионом столкнул лодку на воду. Хлопнул по крупам гнедого и солового – кони порысили в степь, лишая преследователей последней возможности найти беглецов. Кадмил поглядел им вслед и залез в фелуку (притом, конечно, промочил штанины комбинезона до колен).

Всё это время Фимения, заломив руки, стояла поодаль. Смотрела в сторону, где остался Эфес.

Акрион помог ей забраться в лодку. Влез сам, взялся за вёсла.

– Только бы попутный ветер, – простонал Кадмил, садясь на корму и обвязывая вокруг пояса канат. – О владыка Аполлон, что никогда меня не слышит, услышь хоть раз, пошли попутный ветер!

Он не чувствовал в себе пневмы. Ни на драхму, ни на обол. Оставалось надеяться, что выручат запасные батареи костюма. Кадмил украдкой вынул из потайного кармана свежий кристалл, на ощупь вставил его в поясное гнездо. Сосредоточился.

Видно, пневма всё же не покинула его окончательно. Парцелы зароились на границе зрения, в лицо дохнул ветерок. Лодка ожила, двинулась вперёд.

– Ты вёсла-то не бросай, – утомлённо сказал Кадмил Акриону. – Помогать будешь.

Несмотря на усталость, он был очень доволен тем, как всё обернулось. Впереди лежал долгий путь по морю, но погода стояла тихая, и опасности не предвиделось. По возвращении в Афины Кадмил собирался ненадолго покинуть Акриона с Фименией. Пускай посидят в какой-нибудь портовой таверне, а он тем временем раздобудет лошадь, отправится на Парнис, впитает достаточно пневмы и захватит реквизит для будущего представления. Сумка с черепами, костями и куклами ещё ждала своего часа; кроме того, не помешает нарядиться в золотые одежды, как положено настоящему богу.

Ну, а затем – самое интересное. Смотаться во дворец, разбросать всякую мерзость по тайной комнатке Семелы, где она творит любительское колдовство. Затем вернуться в порт, взять Акриона, Фимению и явиться с ними ко двору. Предстать перед венценосной зарвавшейся вдовушкой. Созвать «золотой речью» всех, кто есть рядом – свидетели не помешают. Предъявить спасённых царских детей и потребовать признать Акриона.

«А потом вместе пойдём смотреть на следы чёрного колдовства, – весело думал он. – И сажать Семелу под стражу. Эвге! Всё получится! Я – Гермес-ловкач, Гермес хитроумный, Гермес мудрейший! И пусть только Локсий скажет иначе!»

Фимения сидела на носу фелуки. Кусала потрескавшиеся губы, не отрывая взгляда от берега. Пальцы беспрестанно теребили ткань жреческой одежды на груди.

– Что случилось, Фимула? – спросил Акрион, налегая на вёсла. – Отчего решила со мной ехать?

Та всё щурилась, оглядывая удалявшуюся землю.

– Сестрица? – окликнул Акрион.

– Сердце болело, – сказала Фимения с трудом. – С тех пор, как мы расстались. Будто бы непрестанно какой-то зов. Из сердца. Что нельзя оставаться в стороне, надо помочь. Даже если это против всего…

Она замолчала, поднеся руку ко рту, словно сказала лишнее. Справившись с собой, продолжала:

– И ещё… Моё преступление – то, что тебя пощадила – каким-то образом стало явным. Слава Аполлону, нашёлся жрец, который меня предупредил. Не знаю, почему. Возможно, из жалости, а может, у него тоже есть сестра… Он пришёл ночью в келью. Лица не видела – закрыл верхом одежды. Сказал, чтобы я спасалась. Сказал, что ты и твой друг остановились на постоялом дворе недалеко от Медных ворот, и чтобы я бежала к вам. Призвал быть твёрдой и покинуть храм немедля. Вместе с ним. Я ответила, что выберусь сама, ибо так безопасней, чем вдвоём, меньше вызовем подозрений. Он поверил и ушёл.

Кадмил со скрипом почесал небритую щёку, откашлялся и, перегнувшись через борт, харкнул в волны.

– Но меня сковал ужас, – продолжала, покосившись на него, Фимения. – Я колебалась слишком долго. Когда решилась внять призыву, уже позвали петь общую литанию. Пришлось идти вместе со всеми. После хотела ускользнуть, надеялась, что не заметят. Только Гигес, наверное, что-то заподозрил. Следил за мной. А потом, когда я вышла из храма, меня окликнули стражники. Я побежала изо всех сил, сумела оторваться от погони. Там такие переулки… Но меня всё равно нашли.

– Ты чуть не запорола мне всю работу, дорогая жрица Имеда, – сварливо сказал Кадмил. – Надо было уходить сразу, как сказано, а не сидеть на заднице до полудня. «Сковал ужас». Придумает тоже.

Фимения приоткрыла рот. Акрион, ошарашенный, уставился на Кадмила.

– Что? – буркнул тот. – Конечно, это был я. Герой же не справился, пришлось всё делать самому.

– Кто ты? – спросила Фимения тихо. – Ты помогаешь брату? Или замыслил худое?

Кадмил вздохнул.

– Рад представиться, – произнёс он. – Гермес, посланник богов, проводник душ. Также известен как Ктарос, Стилбон, Агорей и Долий. Для друзей – Кадмил. Да, я помогаю твоему брату. Нет, я не замыслил худое. Просто хочу, чтобы поскорее исполнилась воля Апол... Ох, да что за наказание! Акрион, держи её!

Обратив движение парцел вспять, он остановил лодку. Акрион бросил весла, подхватил сестру. Прижал к себе, похлопал по щекам. Фимения, бледная, обмякла на его груди. Руки висели, как обрубленные лозы винограда.

Кадмил закатил глаза. Ну ничего, у нашей не в меру чувствительной жрицы будет время прийти в себя. До Афин плыть долбанных пятнадцать часов. Успеет оклематься.

– Как… Как же ты проник в храм? – спросил Акрион. – Стал невидимым?

– Больно хлопотно, – хмыкнул Кадмил.– Помнишь жреческое платье, в котором ты пришёл под утро? Как раз мой размерчик.

– Ты переоделся жрецом? – с восторгом спросил Акрион.

– И спокойно прошёл в храм, – кивнул Кадмил. – Лицо сразу закрыл, чтобы не опознали чужака. Вот выйти было сложней, да. У стражников возникли вопросы. Но я сказал, что иду в бордель поклониться Афродите, а ещё дал им по львиной монетке. Пропустили и велели передать привет рыженькой Омфале, у которой родинка на бедре.

Акрион расхохотался. Выглядел он дико: весь в крови, в порванной лидийской одежде, с мечом на боку. Вдобавок сжимал в объятиях Фимению, которая всё ещё была без сознания – словно куклу с бессильно поникшей головой. Но он смеялся. Кадмил видел такое в первый раз за всё время их знакомства.

«А ведь сегодня явно проявились отцовские наклонности, – думал Кадмил, посмеиваясь с Акрионом за компанию. – Ну, или, как говорит мальчишка, проклятие рода Пелонидов. То есть, способность мгновенно приходить в буйную ярость. Ох, чую, будет в Афинах править второй Ликандр… Впрочем, проклятие там или просто дурная наследственность, а сегодня без этого нам всем пришлось бы туго».

Вдруг Акрион перестал смеяться и сказал испуганно:

– А вёсла-то! Я ж вёсла упустил!

– Всё ждал, пока ты заметишь, – ухмыльнулся Кадмил. – Клади девчонку под скамью и плыви, вылавливай. Заодно рожу умоешь, герой.

☤ Глава 9. Неужели ты хотел убить свою мать?

Афины. Восьмой день месяца таргелиона, четыре часа после восхода. Отличный день, чтобы умереть.

Пирейский порт был местом, где жили запахи со всего мира. Жаркий аромат источали пряности: перец, имбирь и корица из Гандхары, шафран и асафетида из Бактрии, либанотис с Кипра. Смолой и живицей благоухало дерево Фолойских лесов. Остро воняли клетки с египетским диким зверьём, но смрад этот терялся в поволоке финикийских благовоний – терпкий нард, ядрёная камфара, медвяной сандал. Однако сильней всего пахли сами корабли: морской солью и солнцем, дёгтем и гнилыми ракушками, моряцким потом и канатной пенькой. И над всем этим витал жертвенный дым из храмов, где благополучно окончившие тяжкий путь купцы возносили хвалу Гермесу, покровителю торговли и путешествий.

Ну, а из портовых кабаков несло вином, уксусом и луком.

Акрион стоял у маленького оконца и вдыхал эту смесь запахов, такую плотную, что, кажется, ещё немного – и воздух можно будет потрогать. Он любил Пирей. Мальчишкой, как и все, мечтал стать моряком и путешествовать по свету. Возможно, будь Киликий не актёром, а капитаном торгового лемба, Акрион повидал бы Египет, Бактрию и Гандхару. Пережил бы пару дюжин штормов, знал бы имена ветров и умел отличать их по первому дуновению. Но…

Но Семела отдала его в семью актёра.

– Братец, – раздался печальный голос, – давай уйдём.

Он обернулся. Фимения сидела на кровати, подобрав ноги. Пальцы её беспрестанно мяли и разглаживали ткань жреческой одежды, запылённой, оборванной.

– Куда? – хмуро спросил Акрион.

Она дёрнула плечами:

– Не знаю. Лучше всего – в храм. Здесь опасно.

Акрион опёр руки на пояс. Он был очень рад, что нашёл сестру после стольких лет разлуки. Но, признаться, её поведение становилось немного утомительным.

– Кадмил ясно сказал нам оставаться здесь, – сказал он терпеливо. – Обещал вернуться через пару часов. Как же мы уйдём? Нельзя ослушаться вестника богов.

Фимения дёрнула подбородком, посмотрела Акриону в глаза.

– Не верю этому человеку. Не может он быть Гермесом.

Акрион почувствовал, как поднимается в груди раздражение. И одновременно почуял досаду на себя. Из-за того, что злился на родную сестру. Из-за того, что она говорила глупости. Из-за того, что глупости эти трогали, задевали, заставляли, ну…

Думать.

– Отчего ж не веришь? – спросил он, стараясь говорить спокойно. – Вот у меня волшебные дары Аполлона. Всеведущее Око. Могучий ксифос. Их мне передал Кадмил, провозвестник Фебовой воли. Око действительно позволяет богу видеть то, что со мной происходит. А меч…

Он замялся. Меч, кажется, и впрямь был волшебным, если учесть то, что с его помощью удалось сделать. Но это было очень паршивое волшебство. И Акрион надеялся, что оно никогда больше не повторится.

– Меч тоже непростой, – закончил он. – И ещё Кадмил знает всё о Семеле, об отце, о том, что со мной было. Я, как и ты, сомневался вначале, но теперь вижу, что он бог.

Фимения тряхнула головой.

– Не верю! – сказала она громко. – Не могу сказать, почему. Но не верю! Акрион, прошу, послушай… Здесь мне плохо. Я не привыкла к городу. Давай укроемся где-нибудь.

Она притиснула ладони к щекам.

– Да где укроемся-то? – Акрион тоже повысил голос. – Мы тут укрыты надёжней всего. Кто нас найдёт в Пирее? В порту, в толкучке этой?

– В порту опасно, – она умоляюще подняла брови. – А в храме всегда покойно и тихо. Там даже богачи деньги хранят, чтобы от воров уберечь… Пожалуйста, пожалуйста, пойдём в храм! В Фебион. Заодно помолимся у алтаря Аполлону. Вместе, вдвоём.

Заломило шею – отзывалась ночь, проведённая на дне лодки. Акрион, сморщившись, помассировал затылок. Он не знал, чему верить. Кому верить. Последние три дня принесли событий больше, чем вся его жизнь; во всяком случае, та жизнь, какую он помнил. Ужасные сны, которые оборачивались явью, ужасная правда, которой он предпочёл бы любую ложь, ужасные дела, что он творил, даже когда пытался оставаться в стороне.

Кадмил… Доверять ему не хотелось. С самого начала. Но всему, что он говорил, находилось подтверждение. У Акриона действительно было две сестры, и обе знали брата. Была мать, и она помнила сына, хоть и пыталась это скрыть. Был отец, над ним тяготело проклятие, и оно теперь перешло Акриону, словно наследство – вместо дворца, власти и царских почестей. Была отцовская кровь, пролитая сыновними руками.

И всё же оставался какой-то бессловесный голос – сократовский даймоний? – что неусыпно твердил Акриону: твой Гермес – вовсе не Гермес. Не злодей, нет; и не мошенник. Он определённо обладает волшебными силами. Помогает восстановить справедливость, способен летать, говорит на многих языках, может стать невидимым и внушить свою волю. Всё так; он не дурен. Но и не благ. И божественной сути в нём не больше, чем в простаке Горгии.

«А как же речи Аполлона? – Акрион зажмурился, прислонился лбом к стене. Ведь, если что… Тогда и Аполлон со мною не говорил? И я исполняю не Фебову волю, а…»

Фимения горько вздохнула. Она всё так же сидела на постели, поджав под себя ноги, как маленькая девочка. У Акриона от жалости перехватило дыхание. «Тоже мучается, – подумал он. – Тоже сомневается». Представилось, что и у Фимении есть даймоний. Как она сказала тогда, в лодке? «Сердце болело. Слышала зов, что нельзя оставаться в стороне, надо помочь». Да, это тот голос, который всякий раз отклоняет от того, что намерен делать. Отклоняет от зла. От содействия злу.

«Даймоний – это наша суть, наше божественное начало».

– То, что нас мучает, – вырвалось у Акриона. Фимения подняла голову:

– А?

Он решительно выпрямился. Невольно поморщился, когда хрустнула спина.

– Сходим в храм, – сказал, улыбаясь через силу.

Фимения вскочила с кровати, в один прыжок оказалась рядом. Обняла, чувствительно стиснула без того больную шею.

– Братец, братец! Да, да, идём в Фебион!

Он разомкнул её руки: возможно, резче, чем намеревался.

– Не в Фебион. Слишком далеко, нельзя настолько уж рисковать. Пойдём в храм Аполлона Дельфиния, покровителя моряков. Здесь, в порту.

– Дельфиний, – Фимения поникла, ссутулилась. – Верно, до Акрополя путь неблизкий. Но он не гневается, а? Я ведь… Я его бросила там, в Эфесе. Его курос.

– Ну конечно, не гневается, – Акрион неловко коснулся сестриных волос. – Он ведь знает, что ты делаешь доброе дело.

«Припадёт к алтарю – успокоится, – думал он. – Наберётся благодати. И ослабнет. Посидим немного в стое за храмом, потом уговорю вернуться сюда. А там и Кадмил подоспеет».

Они вышли на улицу. У дверей стоял хозяин постоялого двора, одетый в дорогой, расшитый финикийскими узорами гиматий с грузиками на подоле. Несмотря на все ухищрения, одежда обтягивала жирное пузо косо и уродливо. Хозяин увлечённо болтал с каким-то моряком и не почтил вниманием выходящих. Лишь бросил взгляд, безразличный и чуть неприязненный, словно смотрел на клопов.

Акриону вдруг вспомнился Киликий – как он рассказывал, что раньше, до пришествия Аполлона, постоялых дворов в Элладе вовсе не водилось. Равно как таверн и кабаков. Были незыблемые правила гостеприимства, когда любой путник мог попроситься на ночлег в чужой дом и не получал отказа. Были симпосии богачей, куда забредали случайные гости, и никого не прогоняли, будь то философ или простой афинянин в поиске дармовой выпивки. Но после того, как Феб явился людям, эллины принялись обустраивать в полисах особые заведения, где люди за плату получали то, что раньше могли получить бесплатно. Киликий прибавлял, что такова была воля Гермеса, пришедшего с Аполлоном. Правда, при этом так подмигивал слепым глазом, что было неясно, шутит или говорит серьёзно.

Акрион повёл Фимению по центральной портовой дороге, вдаль от моря, ближе к сердцу Пирея – святилищу Аполлона Дельфиния. Сестра шла понурившись, пряча лицо от прохожих. Акриону тоже не хотелось никого видеть. И не хотелось, чтобы люди видели его. Руки ещё помнили тепло чужой крови, хранили память о том, как клинок с хрустом протыкает кожу и входит в тело. Тогда, в эфесской таверне, и раньше, на ступенях храма, и ещё раньше, в дворцовой башне…

Нет.

Когда он убил отца, то не знал, что убивает. То был спектакль. Представление, разыгранное для воображаемых зрителей. Паскудная магия Семелы, заворожившие голову чары. Нет на нём вины за эту гибель, хотя, по сути, в ту ночь Акрион совершил самое худшее из зол.

А вот зарубленные стражники – другое дело. Акрион мог бы подобрать много слов, чтобы описать чувства, им владевшие в те мгновения. Но лучше всего подходило сказанное сестрой.

«Родовое проклятие Пелонидов – страстный гнев».

Не так, как бывает, если обсчитал торговец на агоре, или чужой раб походя отдавил ногу: там лишь обида, раздражение, мелкая злость. Акрионом же владел гнев неохватной силы, сплетённый с уверенностью в незыблемой правоте. Стремление вершить суд, воля наказывать смертью. Гнев поистине был страстным, страстью он был, завладевал всем существом, как любовь. Не оставлял места рассудку. Подчинял все стремления, удесятерял силу, обострял чувства. Акрион исчезал без остатка. А, когда появлялся вновь, то видел лишь смерть и разрушение, которое учинил, пока себя не помнил.

Вот оно, проклятие Пелонидов.

«Не стану больше поддаваться, – упрямо думал Акрион, шагая мимо портовых лавочек. – Как там говорит Кадмил? Смерть на него, на это проклятие. Неважно, кем я рождён. Неважно, что натворил Пелон-праотец. У меня есть своя воля. Свой даймоний, который предостережёт в опасный миг. Нужно только как следует внимать этому голосу, внутреннему голосу, божественному. И проклятие снова станет легендой. Сказкой. В самом деле, жил ведь как-то столько лет. Ни разу не было никакого страстного гнева. Не поддамся, Аполлон мне свидетель! Буду стойким. Буду…»

– Братец, – шепнула Фимения дрогнувшим голосом. – Сзади!

И тут же раздалось из-за спины:

– О-хэ, парень! А ну, стой!

В груди колыхнулось и зашевелилось то самое, уже хорошо знакомое существо, которое нашло выход накануне, в лидийском кабаке и на ступенях храма. Акрион замедлил шаги. Рука нашла рукоять ксифоса.

– Ты, здоровяк! С девчонкой! Стой, кому говорят!

Он обернулся, заслоняя сестру, готовый защищаться. И растерянно заморгал, не зная, что делать. Вчера перед ним оказались лидийцы, вооружённые копьями, недобрые, чужие люди. И он дрался. Но разве можно выпустить из груди это страшное, горячее существо, если перед тобой стоит Горгий? Пусть даже за его спиной топчутся незнакомые воины. Пусть даже у Горгия на поясе меч.

Седой стражник, волоча ноги, подошёл к Акриону.

– Чего ж ты сбежал-то, малый? – буркнул он нерадостно.

– Так надо было, – спокойно сказал Акрион.

Горгий опустил глаза.

– Пойдём, – проговорил он и передёрнулся, словно ему жали наплечники линоторакса. – Владетельная Семела тебя ищет. Второй день всюду рыскаем, с ног сбились.

«Подвёл я Кадмила, – подумал Акрион. – Одна надежда – на Око Аполлона. Феб прежде не оставил в беде, не оставит и теперь».

– Пойдём, – согласился он.

Горгий сощурился.

– А это кто с тобой? – спросил он.

Фимения дрожала так сильно, что трепет её тела передавался Акриону. Слышно было, как стучат зубы.

– Это моя сестра, – сказал он, беря Фимению за руку. – Посмотри, сразу узнаешь. Все думали, что она сгорела много лет назад, но на самом деле произошло чудо. Вмешался Аполлон…

Горгий в сердцах хлопнул себя по бокам.

– Заврался, парень! – воскликнул он, сердито выставив вперёд бороду. – Я-то тебе верил! А ты вовсе совесть потерял, если думаешь так разжалобить царицу! Все знают, как она убивалась по дочке. Хочешь привести ей какую-то оборванку? Выдать за нашу Фимулу? Решил, с рук такое сойдёт? Подлый ты плут, вот кто! Архидия!

От срамного ругательства опять поднялась в груди душная горячая волна, забилась о рёбра. Акрион скрипнул зубами, унимая гнев. Искоса поглядел на Фимению. Та стояла, чуть заметно покачиваясь, со спиной прямой, как стрела, с лицом бледней, чем у покойницы. Под глазами лежали тени, губы были искусаны в кровь. В жреческой одежде – пыльной, измятой, точно рабский экзомис – она действительно больше походила на нищенку, чем на царскую дочь.

– Пожалеешь ещё, старик, что так сказал, – проговорил Акрион, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Веди нас во дворец. Противиться не будем. Сами туда собирались. Верно, сестрица?

Фимения не ответила, только прижала к груди ладони. Акриону вспомнились её слова: «Мне нельзя возвращаться! Умру в Афинах, погибну!» Должно быть, сейчас она испытывала смертный страх: наяву сбывался её худший кошмар.

Горгий скривился:

– Одного тебя велено привести. Девочку не возьмём, пускай гуляет, куда хочет.

Акрион выпрямился, едва сдерживая плещущую под сердцем ярость. Отнять вновь обретённую сестру? Отобрать последнюю возможность достучаться до сердца Семелы?

– Со мной пойдёт, – процедил он, сжимая рукоять ксифоса. – А нет – так и я не пойду.

Неизвестно, что Горгий увидел в его глазах. Может быть, разглядел троих лидийцев, которые не встретили сегодняшний рассвет. Или увидел мощь, дарованную Аполлоном. А может, вспомнил глаза прежнего хозяина, Ликандра, когда тот поддавался родовому проклятию и давал волю бешеной злобе. Как бы то ни было, нынешний Акрион смотрел вовсе не так, как мальчик-актёр, приёмный сын Киликия из Аргоса.

– Добро, – проворчал Горгий. – Пускай за нами тащится, коли других дел не осталось… Евтид, Полидор, не стойте, вяжите руки-то.

Воины шагнули вперёд. Один потянул за конец обмотанную вокруг пояса веревку.

– Обоим вязать? – прогудел он неуверенно.

– Самозванцу только! – рявкнул старик с прорвавшимся раздражением. – За каким хером девку связывать? Или боишься, что глаза тебе выцарапает? Да куда ты лезешь, меч сперва отбери! Евтид, помогай! Через голову, через голову перевязь тащи, у-у, дурак безмозглый…

Акрион дёрнулся, когда Евтид, похожий на двуногого безволосого медведя, потянулся к рукояти ксифоса. Ярость заколотилась в висках, стиснула грудь. Но нельзя было поддаться: ведь рядом стоял Горгий. Да и не оставалось другого пути во дворец, к матери.

Евтид, осторожно кряхтя, снял перевязь с волшебным ксифосом и повесил себе на плечо. Жилистый, угловатый Полидор – линоторакс коробом сидел на его тощем тулове – завёл Акрионовы запястья за спину. Горгий стянул их верёвкой, без жестокости, не передавив жил, но крепко. «Хоть бы Кадмил сейчас вернулся!» – подумал Акрион. Лицо онемело от гнева и унижения. Нельзя, нельзя поддаваться, нельзя…

Фимению связывать не стали, лишь толкнули в плечо – иди, мол. Далеко идти, однако, не пришлось: за углом, у корчмы обнаружились привязанные к коновязи лошади. Акрион понял, что Горгий собирался отдохнуть от двухдневных поисков, посидеть с подопечными в тени и напоить лошадей. Но хватку, должно быть, с годами не потерял: умудрился высмотреть беглеца поверх килика с вином, и бдительность оказалась вознаграждена.

Акриону помогли взобраться на коня. Перед ним усадили Фимению. Вторая лошадь досталась Евтиду с Полидором. Горгий сел на третьего, серого в яблоках жеребца и бросил:

– Поехали уже, Тартар меня забери.

Двинулись вверх по улице, к выходу из Пирея, а затем и дальше, по дороге к Афинам. Слева и справа тянулись Длинные стены, построенные давным-давно на случай большой войны с Лидией. Войны так и не случилось, и стены, соединявшие порт и город, понемногу ветшали: по верху зеленела чахлая травка, раствор между камнями вымывали дожди. Внизу теснились лавочки, где торговали всем на свете, от одежды и украшений до посуды и алтарных статуй, от лечебных мазей и волшебных порошков до кифар и ручных обезьянок.

И, разумеется, здесь продавали рабов. Тех бедняг, кому случилось задолжать чересчур много, или украсть что-то слишком ценное, или попросту родиться от рабыни. Были и такие, кто шёл в рабство добровольно. В основном, дети-сироты. Вот и сейчас на невысоких помостах тут и там можно было встретить пару-тройку худых, сплошь медных от уличного загара мальчишек, смотревших на прохожих с голодным отупением. Девочек не попадалось: их, с малолетства приученных к прядению и ткацкой работе, как всегда, разобрали спозаранку.

Акрион, чуя, как отступает злоба, глядел по сторонам. Смотреть вперёд было затруднительно, перед самым лицом покачивалась голова Фимении. «Может, сам вот так скоро буду стоять, – думал он. – Обвинят в измене, забьют в колодки – и сюда. И ещё повезёт, если останусь в Афинах, а не поеду к тирренам. А Фимения? Неужели мать и её не признает?.. Выход, наверняка есть выход. Нельзя ведь просто ждать, пока Аполлон пошлёт Кадмила на выручку! Сказано же: боги стараются не вмешиваться в дела людей, им угодно, чтобы мы сами принимали решения. Но что решить сейчас? Когда едешь, связанный, в логово колдуньи?»

– Фимула, – прошептал он.

– Да? – еле слышно откликнулась сестра.

– Ты не бойся, – Акрион собрался с мыслями. – Мы ведь к матери едем. Она тебя точно примет. Заодно и меня… может быть. Это уж как боги положат. Но тебе обрадуется. Представь: столько лет считала дочь мёртвой. А тут ты. Живая. Не бойся только, хорошо?

– Я не боюсь, – шепнула она. – Я тоже хочу её видеть ужасно. Только очень страшные эти, с мечами. И Горгий меня не признал…

– Горгий старый, – возразил Акрион. – Видать, из ума выжил. А мать непременно узнает.

– Хватит шептаться! – донёсся сердитый окрик Горгия. Выжил старик из ума или нет, слухом он обладал по-прежнему отменным.

Меж тем въехали в Афины. Акрион едва успел обернуться на Пирейские ворота – и вот уже вокруг тихий, зажиточный Коллитос, прохожие в яркой, богатой одежде, деревянные мостки хлопают под копытами лошадей.

А вот повернули к Царскому холму.

С вылинявшего неба лился зной, беспощадно давил на плечи и непокрытую голову. Башня, в которой погиб Ликандр, казалась сделанной из белого воска, готового растаять под солнечными лучами. Лошади, кивая в такт шагам, взобрались на холм и встали перед воротами.

Евтид с Полидором помогли спешиться Акриону, сняли с коня Фимению. Ворота открылись, лошадей передали подоспевшему конюху, и Горгий повёл пленников вокруг дворца. Мимо башни, мимо сада, где Акрион несколько дней назад прощался с Эвникой, вглубь пристроек. Вошли в просторный сарай, пахнущий курами, тёмный и прохладный – словно благословение после раскалённого, напоенного жаром полудня. Недолгое благословение: Горгий нашарил кольцо под ногами, ухнул с натугой, вздел крышку погреба. Из подпола дохнуло плесенью.

Горгий, покряхтывая, нащупал ногой невидимую скрипучую ступеньку.

– Огня дайте, – проворчал он.

Евтид протопал в угол, пошуршал, погремел какой-то утварью. Высек огонь. Вернулся с коптящим факелом, отдал Горгию. Тот, моргая и стараясь держать факел подальше от бороды, скрылся в погребе.

Полидор толкнул костлявым кулаком в спину. Акрион, шатнувшись, подошёл к квадратной дыре в полу, глянул вниз, разглядел жёлтый глаз факела и потрёпанный тусклый шлем Горгия.

– А сестра? – спросил. – Её вы тоже сюда?

– Разберёмся с твоей… сестрой, – отозвался старый стражник. – Полезай уже.

Акрион оглянулся на Фимению. Та ответила взглядом, полным заново проснувшегося ужаса. Но ничего не оставалось, кроме как последовать приказанию.

Он не слишком удивился, увидев знакомую кладовую: здоровенные амфоры, врытые в землю, лежащая ничком, протянувшая мраморную ладонь статуя Пелона, постамент с отломками ног. Как и в прошлый раз, Акриона провели в самый дальний угол. Как и прежде, втолкнули в маленькую комнатку, где лежали мешки с песком. Горгий повозился с верёвками на запястьях Акриона, развязал узлы. Захлопнул дверь – точь-в-точь, как тогда.

А затем в темноте растеклась тишина.

Акрион остался один.

Нигде так не чувствуется одиночество, как в темноте. И никогда не бывает оно таким мучительным, как в мёртвой тиши. Кажется, навеки попрощался с дневным светом, с шелестом ветра, звоном музыки, женским смехом, мужскими песнями. Думаешь, что погибнешь, всеми оставленный и забытый.

Но в тишине можно услышать то, что тише любого звука.

«Отшельники живут в лесу, но не считают себя одинокими, – донёсся голос. – Никто не бывает один, если с ним бог».

Голос Киликия. Не даймоний, не божественная речь. Просто слова старого актёра, который обожал «Этиологию» и цитировал Сократа при любом случае. Когда он это сказал? К чему? Неважно; Акриону было довольно того, что слова возникли в памяти.

Он коснулся всеведущего Ока. Снял амулет – впервые с того момента, как надел в Ликейской роще. Ощупью добрался до мешков, пристроил Око повыше. Долго напрягал зрение, силясь угадать золотой отсверк. Показалось – блеснуло.

«Этого хватит», – решил Акрион.

Теперь здесь будет алтарь.

Он стоял в тишине и темноте, вызывая в памяти литанию, повторяя её раз за разом, пока не затвердил до единого слова. Затем начал:

У Пифо богозданного,

Камня в Дельфах священного,

У святого оракула

Ты – о иэйэ, Пеан! –

Аполлон, обитаешь – лик

Чтимый Дия и девы Лето,

Коя дщери, – таков божественный

Промысел, – иэ, Пеан, иэ!

Там, у треножника божьего,

Лавр колебля нарезанный,

Ты приступаешь к пророчествам

Вещим, иэйэ, Пеан!

Из святилища грозного

Правду благочестивую

Лирой звонкой о будущем

Возвещаешь – иэ, Пеан!

В доле темпейском очистившись

Милостью Зевса всемощного,

Лишь Паллада уверила

Гею плодную – о Пеан! –

С пышнокудрой Фемидою,

Вняв Афины внушению,

Ты в Пифо и направился

Благовонный – иэ, Пеан!

Славимый гимнами нашими,

Дай, по обычаю божьему,

Помощь в беде, о спаситель!

Иэ, Пеан!

За дверью послышались голоса. Кто-то завозился, дёргая верёвку на двери.

Акрион успел схватить амулет и набросить шнурок на шею. Обернулся. Сощурился на свет факелов.

В каморку вошли стражники. Моргая, Акрион узнал старого знакомого, Менея, и новых – Евтида с Полидором. В отсутствие Горгия они вели себя куда свободнее. Меней, воняя пропотевшим хитоном, подошёл к Акриону вплотную и от души впечатал кулак под рёбра. Акрион согнулся, а Евтид и Полидор без церемоний схватили его за руки и растянули в стороны. Что-то жёсткое, колючее обвило предплечья, затянулось до боли. Акрион скосил глаза. Обнаружил, что запястья привязаны к кольцам, вмурованным в стену – и как раньше не заметил этих колец? Меней пинком откинул попавшийся под ноги мешок, сморкнулся на пол.

– Ох и вкатили нам из-за тебя, – сказал он чуть шепеляво. – Ох и задали. Ну и я тебе щас задам.

Он снова двинул Акриона в живот – дважды, так, что напрочь отшибло дыхание. Лягнул коленом в бедро, сперва в правое, потом в левое. Ноги подломились, Акрион повис на кольцах, давясь и хрипя. Меней отступил для замаха, примерился.

– Идёт! – испуганно шепнул Евтид. – Будет тебе!

Меней отпрыгнул к стене, споткнулся о мешок и повалился на пол. Евтид и Полидор застыли с факелами в руках по обе стороны от Акриона. Тот, наконец сумев вдохнуть, поднял взгляд к двери.

На пороге стояла царица Семела в чёрном пеплосе с узором по краю. В руке её горела лампа. Семела осмотрела каморку, задержала взгляд на Менее, который к её появлению успел встать и вытянуться столбом, прижав кулаки к бокам.

Ступая неторопливо и грациозно, царица подошла к Акриону. Поднесла огонь, всмотрелась в лицо.

– Все вон, – сказала негромко.

Стражники, отдавливая друг другу ноги и толкаясь, выбрались из каморки. Евтид, шедший последним, аккуратно затворил дверь.

Семела молча стояла напротив привязанного Акриона. Мгновения текли безвозвратно, и каждое было долгим, как вечность.

Спустя дюжину вечностей Акрион решился.

– Радуйся, мать, – сказал он неверным голосом.

Её черты не дрогнули. Густые брови, соединённые над переносицей полоской сурьмы, остались неподвижны. Рука, от пясти до локтя обвитая ажурными браслетами египетской работы, держала лампу крепко и бестрепетно.

– Узнаёшь? – спросил Акрион. Облизнул сухие губы. – Я твой сын. Ты отлучила меня от семьи, когда отец разгневался. А три дня назад заставила его зарезать. Колдовством заставила.

Семела вздёрнула подбородок. По-прежнему ничего не отвечая, глядела ему в глаза. Горящее масло трещало на кончике фитиля. Акрион издал невесёлый смешок:

– Видишь – всё помню. Всё знаю. Меня тоже убьёшь теперь?

Качнулись серьги – золотые ящерки с острыми хвостами. Царица отступила, поискала, куда пристроить лампу. Поставила на мешок. Присела рядом, устало сутулясь, глядя в пол.

– Жаль, что так вышло, – сказала она хрипловато, негромко. – Никогда не желала тебе смерти. Хоть и ты и плоть от плоти Ликандра.

Акрион снова начал чувствовать ноги. Сплюнул едкую слюну, помотал головой, откидывая упавшие на лоб волосы. Жаль? Мать сказала – ей жаль?

– Хотела всё устроить по-тихому, – Семела подняла ладонь, словно взвешивая незримый плод, и бессильно уронила руку. – Заколол бы эту сволочь, не зная, что делаешь. А потом продолжил бы жить в неведении и безвестности. И в безопасности. Ну какая мать желает зла своему ребёнку?

Что-то шевельнулось близ сердца. Точно в груди улёгся дикий зверь и дёрнул лапами, засыпая.

Семела вздохнула. Очень печально и просто, окончательно утратив царственность. Пробежала пальцами по завитым локонам, уложенным в высокую причёску.

– Но ты всё вспомнил. Ожесточился. Не спорь, это так. И сегодня шёл ко мне с оружием. Неужели ты хотел убить свою мать? Вот, посмотри.

Она указала на живот.

– Здесь ты рос и толкался пятками.

Обвела ногтем грудь.

– Здесь спал, когда родился. Пил моё молоко.

Коснулась виска.

– А здесь были все мысли о тебе, крохе. И так ты рос...

Зверь под сердцем затих.

«Она меня любила, – подумал Акрион. – Возможно ли, что любит и теперь? Сыновний долг – почитать родителей. И прощать им. Наверное, прощать всё на свете. Кадмил сказал, она виновна. Но разве отец виновен не меньше? Разве сам я виновен не меньше? Разве…»

Словно копьё, от виска до виска голову пронзили воспоминания. Она была чудесной матерью. Самой лучшей. С утра, когда просыпался в кроватке, первым делом думал о ней, и становился счастлив. Днём она находила дела для них вместе, тысячи счастливых дел. Вечером Акрион засыпал под материнский напев, а ночью видел добрые сны про неё. Никогда не был больше таким счастливым. Прекрасное время, лучшее время в жизни.

Время, которое, может быть, ещё не поздно вернуть.

Акрион скрипнул зубами.

– Не помню, как был младенцем, – выдавил он. – Помню зато многое другое. Как ты меня обнимала, играла со мной. Как сидела у ложа три ночи кряду, пока болел. Как виноград впервые дала…

Он понимал, что говорит не то, но не знал, что ещё сказать. Семела глядела в пламя лампы, и неясно было – слышит ли Акриона. В глазах, тёмных, как ночное море, плясал отражённый огонь.

– Давай… – он собрался с духом, – давай будем вместе. Одной семьёй, как раньше. Ты, и я, и Эвника с Фименией. Фимения ведь жива. Тебе сказали?..

«Мы же родные, идём поскорей мириться.

Лучше нам навсегда позабыть о ссоре», – откликнулось эхо старой песенки.

«А как же твоя другая семья? – спросил какой-то голос, едва отзвучало эхо. – Киликий и Федра? Как быть с ними? А воля Аполлона? Забыл?»

Семела пошевелилась, моргнула. Выпрямила спину, оправила волосы. Пеплос зашуршал, перетекая складками.

– Вместе, – повторила она в тон Акриону. – Но без твоего отца, да?

– Отец мёртв, – сказал Акрион растерянно, не понимая, к чему она клонит.

– Он заслужил тысячу смертей! – Семела поднялась на ноги. Голос менялся, становился холодней с каждым словом. – Он был зверем, мучителем, живодёром! И ты теперь намерен занять его место? Возглавить наш дом?

Зверь в груди шевельнулся, потревоженный.

– Я его наследник, – в замешательстве сказал Акрион. – Но речь не о том. Просто хочу...

– Знаю я, чего ты хочешь, – проговорила Семела. Голос был ледяным, как воды Ахерона. – Наследник! Мечтаешь сесть на трон. Ты такой же, как Ликандр. И похож на него, как две капли воды. Ядовитой воды. Гнилой! Проклятой!

Последние слова превратились в крик. Царица взмахнула рукой, нелепо, бесцельно. Едва не задела огонь лампы, отозвавшийся на дуновение воздуха фырчащим сполохом.

«Да она не в себе», – мелькнуло в голове Акриона.

Под сердцем ворочалось что-то большое. Больше самого сердца, больше груди.

– Как я могу не быть похожим на собственного отца? – воскликнул Акрион. Верёвки врезались в запястья: он напрягся всем телом. – Зачем говоришь такое? Я привёл тебе дочь, которую считали мёртвой. Я, твой сын!

Семела поднесла ладонь к лицу. Помедлила. Акрион подумал было, что мать плачет, но она опустила руку, и глаза её были сухими. Огромными, чёрными.

Совершенно безумными.

– Я похож на отца, – сказал Акрион, уже ни на что не надеясь. – И на тебя похож. Как все дети. Да что с тобой, мама?

Семела криво улыбнулась.

– Конечно, похож, – безразлично сказала она. Отступила назад, толкнула дверь и крикнула:

– Сюда!

В каморке тут же стало тесно от мужских тел. Евтид, Полидор и, конечно, Меней. Стражники обступили царицу, переминаясь с ноги на ногу, ожидая приказа. Мечтая о приказе.

– Сами знаете, что делать, – бросила Семела, поворачиваясь спиной к Акриону.

И существо вырвалось из груди на волю.

Полумрак, разгоняемый светом факелов, вдруг просветлел. Всё стало отчётливым и близким. Простым. Ясным.

Плохим.

И хуже всего были эти трое.

Первый, смердевший потом, заслуживал больше, чем прочие. Акрион рванулся к нему – что-то держало, отбросило к стене. Ярость обожгла кипятком, свела судорогой мышцы. Плечо откликнулось мгновенной болью, но правая рука освободилась, вырвав из стены то, что мешало. Он прянул вперёд. Зацепил пальцами, как когтями, гнусную рожу. Подтянул к себе. Обхватил визжащую плоть, сдавил, вздёрнул. Хрустнуло. Да!

Акрион уронил ослабевшее тело, потянулся к тем, что остались. Походя вырвал второе кольцо вместе с бронзовым штырём. Враги отшатнулись. Тощий шарахнулся к двери, жирный взмахнул мечом, задев стену.

Меч! Мой ксифос! Акрион зарычал, зашипел, заслонился – клинок выбил искры. Попал по штырю, что болтался, привязанный к запястью. Удача. На тебе! Наотмашь по локтю. Крик. Ксифос полетел в угол. Жирный скорчился, завыл. Прижал к животу сломанную руку. Вот тебе еще! Ногой туда же! Завалился, стих. Акрион топнул для верности по вражьей голове. Да!!

Метнулся в угол, подобрал меч. Вовремя: тощий уже убегал. Неуклюжий, зацепился о верёвочную петлю на двери. Прыжок. Рубануть наотмашь, от уха. Не вышло – броня. Ещё! По шее! Рана под клинком расцвела, раскрыла чёрную пасть. Тощий повис, ухватившись за дверь, соскользнул – вниз, в грязь, в смерть.

Да! Да!!!

Был кто-то ещё.

Акрион обернулся, держа меч у бедра, готовый казнить. Готовый наказывать. Готовый…

– Хочешь убить мать? Родную мать?

Женщина кричит. Чей это крик? Знакомый голос.

– Не подходи!

Она тянется к трупу, хватает кинжал мертвеца. Скользит в луже крови, едва не упав, выпрямляется.

– Не подходи! Не… подходи…

Полосует кинжалом воздух – неумело, из стороны в сторону.

Это мать.

Он не хочет…

Не будет её наказывать. Не будет убивать.

Нет.

Акрион бросил меч. Осторожно шагнул к Семеле. Всё кругом становилось тёмным, расползалось, утекало из поля зрения.

Ш-ширк! Кинжал задел хитон, царапнул кожу на груди. Акрион отпрыгнул назад. Машинально глянул: не сильно ли ранен? Семела, улучив мгновение, выскользнула наружу.

Сандалии застучали по твёрдому земляному полу.

– На помощь! – послышался крик. – Спасите! Спа…

Потом был странный звук, точно бросили наземь мешок тряпья. И другой – будто кто-то полоскал горло, хриплое, больное.

И снова наступила тишина.

Акрион словно вынырнул из глубокой воды. Ядовитой воды, гнилой, проклятой… Где он слышал эти слова? Кто их произнёс? Когда? Он не помнил; не помнил вообще ничего с того самого момента, когда мать сказала «И так ты рос».

Только чувствовал, что случилась беда.

В воздухе стоял гнусный, острый запах. По всему телу расходилась боль. Болели плечи и грудь, как если бы ему пытались вырвать руки из суставов. Саднил живот, ныли бёдра, горели запястья, чем-то сдавленные. Он поднёс руки к лицу, увидел примотанные верёвкой кольца, штыри в комьях штукатурки.

Огляделся.

Меней лежал у стены животом вверх. Шея была скручена так, что лицо смотрело в пол. Поодаль валялся Евтид – ещё живой, царапал пальцами наваленные горой мешки, мычал кровавым, растоптанным ртом. Лампа, чудом уцелевшая в драке, уже догорала, дверь каморки тонула в темноте. Но гаснущего света хватало, чтобы разглядеть ноги Полидора, неподвижные, согнутые в коленях, будто он до последнего мига хотел убежать от смерти.

Земляной пол влажно блестел.

Акрион вцепился ногтями в лицо, застонал. Убийца. Зверь, мучитель, живодёр. Что он наделал? Ведь твёрдо решил не поддаваться гневу! Обещал, Аполлоном клялся! И что вышло? Загубил людей! Не лидийцев даже, которые сами напали с оружием, а дворцовых стражников, эллинов, собратьев. Пусть дурак Меней бил его, связанного; не убивать же за это. Они ведь просто слуги царицы, исполняли приказ…

Семела! Что с матерью?!

Снаружи послышался шум: стук двери, голоса, шаги, бряцанье оружия. Заиграли на стене отблески света. «Туда, скорей!» – кажется, Эвника. Кто-то отвечает, кашляя по-стариковски – Горгий? И ещё – бормотание, неясные возгласы, шёпот.

Вдруг все стихли. Разом.

Акрион подошёл к двери, хлюпая сандалиями по размякшему, липкому полу. С трудом переступил через труп Полидора. Вышел в погреб.

Они действительно стояли там – у поверженной статуи, сгрудившись, держа факелы и лампы. Эвника, Горгий, ещё пара стражников. Позади – какие-то незнакомые мужчины, закутанные в богатые плащи. Среди них… Да, это был Кадмил. Единственный с бритыми щеками, прочие носили холёные эллинские бороды. И Кадмил был единственным, кто смотрел на Акриона. Остальные глядели вниз.

Статуя праотца Пелона лежала ничком. Раньше она покоилась на боку, простирая руку. Огромная каменная длань, лишённая двух пальцев, торчала на самом проходе, так что любой, кто выходил из погреба, принуждён был обогнуть её. Акрион точно это помнил, потому что два дня назад, ускользая на волю, дотронулся в темноте до ладони предка и понял, что рядом – постамент, за которым можно спрятаться от стражников.

Семела тоже нашла руку Пелона.

Должно быть, бежала в темноте, не разбирая дороги, объятая ужасом. Боялась, что сын погонится с мечом, настигнет, зарубит. Должно быть, держала кинжал перед собой остриём вверх, так же неумело, как размахивала им до этого. Налетела на мраморную преграду. Кинжал вывернулся в слабой руке, упёрся рукоятью. Вошёл остриём в грудь.

Она схватилась за каменную руку, чтобы удержать равновесие. Должно быть. Повисла, вцепившись в ненавистную статую, которую велела бросить сюда, в подземелье, после смерти ненавистного мужа. Изваяние, лежавшее неустойчиво, навалилось на Семелу – верно, было так.

И мраморная глыба вбила клинок в живую плоть.

До самого сердца.

Акрион подошёл к матери, опустился на колено. Послышались невнятные возгласы: люди увидели кровь на одежде. Не обращая внимания, он взял Пелона за огромное плечо, напрягся, сдвинул со скрежетом. Подхватил мать под спину. Вздрогнул, ощутив тепло ещё не остывшего тела. Семела мёртво откинулась назад, распахнула руки в стороны, будто желая обнять сына и не имея к тому сил. На груди, как уродливый нарост, топорщилась рукоять кинжала.

Кто-то встал рядом. Акрион поднял голову и увидел Эвнику, державшую факел.

– Она… сама? – тихо спросила сестра.

Акрион кивнул. Эвника коротко вздохнула, сосредоточенно вгляделась в запрокинутое лицо покойницы, будто стараясь хорошенько запомнить. Прикоснулась к шее, подержала руку, убрала. Шепнула:

– Хорошо.

И, обернувшись к остальным, крикнула:

– Царица Семела лишила себя жизни!

Поднялся шум: люди заговорили, негромко, но все разом, споря, ужасаясь, дивясь. Акрион не различал слов, не вслушивался. Только чувствовал угасающее тепло. И ещё чудился ему со спины чей-то взгляд.

Но что кричит Эвника?

– Вы все были в гинекее! Видели, что там творится! Эти мерзости, это колдовство! Обугленные кости! Черепа, детские черепа! Все это видели? Я спрашиваю, афиняне! Советники! Мудрые!! Все видели?

Робкий, согласный хор. «Видели… Да, видели… Да, о почтенная Пелонида… Да, госпожа…»

Чей-то взгляд. Неотрывный, пристальный. Прожигает спину.

– Зло погубило её душу! – надсаживаясь, выкрикивала Эвника. – Злом покрыла она себя! Но не вынесла встречи с чистым сердцем! И, стыдясь содеянного, покончила с собой! Встань, Акрион! Встань!

Она схватила его за плечо, понуждая выпустить тело матери и подняться. Пальцы Эвники оказались неожиданно цепкими и сильными. Акрион встал рядом с сестрой, не в силах посмотреть на людей. Не в силах встретить тот самый взгляд.

– Это Акрион Пелонид, сын Ликандра! Он долгие годы жил в изгнании. Не знал о том, кто он! Но правду не спрячешь магией! Правду не скроешь убийством! Сегодня я объявляю праздник в честь моего драгоценного брата! И в честь гибели ведьмы! Радуйтесь, афиняне! И всем расскажите о нашей радости! Радуйтесь!

Они зашумели, вначале несмело, потом всё громче, как будто радовались по-настоящему. Акрион, наконец, собрался с силами и посмотрел на них, кричащих, размахивающих факелами, звенящих оружием. Только двое молчали: старик Горгий, который не отводил глаз от Семелы, распростёртой у ног собственных детей.

И Кадмил, по-прежнему неотрывно глядевший на Акриона из-под полей пастушьей шляпы.

«Дай мне сил, Аполлон, – подумал Акрион. – Я не хотел всего этого, ты знаешь. Дай мне сил».

☤ Глава 10. Справедливости и милосердия жажду!

Афины. Восьмой день месяца таргелиона, шесть часов после восхода. День, полный непростительных, непоправимых ошибок.

Всё пропало.

Семела, единственная, кто мог знать, откуда идёт проклятая алитея, была мертва.

Его надежда была мертва.

Кадмил не умел спасать умирающих, как Локсий и прочие батимские боги: ходить на тот свет, в царство песка и палящего солнца, искать там души, только что покинувшие тело, и возвращать их к жизни. Даже выдуманный Гермес, его тёзка, носивший гордое прозвище Душеводителя, способен был лишь провожать мертвецов в Аид, но никого не выводил обратно.

К тому же, оживлять труп с разрезанным сердцем бессмысленно. Нужна срочная операция, реанимационная биокамера, магические приборы для поддержания жизни и целая куча пневмы, чтобы всё это работало. Нужен специалист не хуже Локсия и команда жрецов под его началом.

Но Локсий – на Батиме, и неизвестно, когда вернётся. А Семела уже истекла кровью и понемногу коченеет.

О, если бы знать, что так выйдет! Кадмил не стал бы тратить время на то, чтобы становиться невидимым, красться по дворцу, проникать в гинекей и разбрасывать там всякую дрянь. А ведь как радовался, что удалось раздобыть детский маленький череп. Повезло: пролетая над кладбищем Керамика, заметил старый заброшенный склеп с обвалившейся, должно быть, от землетрясения крышей. Снизился, заглянул – и был вознаграждён удачной находкой. Ведь эллины испокон века презирают некромагию и чураются приносить в жертву людей (в отличие от тех же лидийцев). Останки ребёнка в царских покоях – свидетельство мрачнейшего злодеяния, которое никогда не забудется. О, как он был рад!

А радоваться времени не было.

Не было времени и разглядывать странную вещицу, найденную рядом с ложем Семелы. Вещица фонила магией так, что почувствовал бы даже обычный человек, и явно служила для каких-то мощных воздействий, но что с того? Можно было бы вернуться за ней потом.

Если бы он только знал, что именно в этот момент дурачок Акрион, поддавшись на уговоры Фимении, выходит на улицу и шагает прямо в руки стражников! Тогда ситуацию ещё можно было спасти. Кадмил бы пулей вылетел в Пирей. Четверть часа лёту, несколько фраз «золотой речью» – и стражники мгновенно переметнулись бы на сторону молодого Пелонида. Акрион с Фименией въехали бы в Афины с почётом, сопровождаемые верным Горгием, двумя его соратниками (ныне покойными) и, конечно, мудрым Гермесом. Дальше всё пошло бы, как запланировано: публичное восстановление в правах Акриона и публичное же порицание Семелы, после чего её ждал бы допрос на нижнем этаже лабораторного комплекса.

А Кадмила ждало бы признание.

Но он опоздал, смерть милосердная, опоздал! Сидел посреди царского гинекея, окружённый черепами, довольный собой, как последний идиот. Вертел в руках занятную магическую штуковину, полагая, что в его распоряжении – всё время, отмеренное великим Кроносом. Ну, или, по крайней мере, часа два-три.

А потом в сумке вдруг ожила волшебная горошина, принявшая сигнал от Ока Аполлона. Кадмил всполошился, сообразив, что Акрион оказался где-то рядом. Стал слушать разговор (Акриона как раз вели в подвал), понял, что дело плохо. Спешно принялся срывать лётный комбинезон, потом целую вечность напяливал тряпки, которые припас для торжественного явления Гермеса.

Затем ему немного повезло: в коридоре наткнулся на Эвнику. Та нахмурилась при виде незнакомца и, судя по всему, хотела звать стражу. «Падчерица Семелы, – вспомнил Кадмил. – Дочь царя от первого брака. Ненавидит мачеху, говорила Акриону, что та – чудовище. Вот кто мне нужен».

– О благородная наследница Ликандра! – торопливо сказал он, поправляя на голове петас. – Се брата твоего наставник божественный, Гермес, посланник Фебов. Бесстрашный Акрион из Лидии убогой, из-за моря задумал умыкнуть отроковицу. («Какую ещё отроковицу? – одёрнул себя с досадой. – Фимении же двадцать три года…»). И замысел исполнен. Я свидетель: Фимения вернулась в отчий дом!

Эвника, оглушённая «золотой речью», качнулась, захлопала ресницами. Однако Кадмил и раньше бывал во дворце с визитами к Ликандру, поэтому царская дочь знала, как себя вести, встретив Гермеса. Тут же совладала с собой – склонилась в полупоклоне, воздев руки, и без запинки произнесла слова подобающего в таких случаях гимна:

Славься, о Долий, Крониона сын,

Рожденный блистательной Майей!

Благостный вестник богов, утешитель скорбей,

Несущий отраду сердцам!

– Да-да, я тебя тоже рад видеть, – кивнул Кадмил. – Так, на чём… А, да. Но горе, горе! Сердцем взгляд метни! В узилище подземном терпит муку Акрион. Коварная Семела его пленила. Собирай мужей, афинян благонравных, пусть видят, что замыслила царица. Ехидна ядовитая – не мать ей имя! А прежде погляди сюда и ужаснись. Здесь ведовства гнездо, которому прозванье – алитея.

И он распахнул дверь в покои Семелы. Эвника несколько мгновений безмолвно осматривала комнату, окидывая взглядом дохлых крыс, черепа, горелые кости, волшебных кукол, и далее по кругу. Потом сглотнула и деловито осведомилась:

– Сколько у нас времени?

– Мало, – честно ответил Кадмил.

– Советники сейчас как раз заседают в перистиле, – сказала она. – Позову, чтобы они это увидели. Я мигом.

И, подобрав подол, резво побежала вон. На выходе обернулась, крикнула:

– Я верно поняла? Фимения здесь, у брата всё получилось?

– Здесь, здесь, – откликнулся Кадмил. – Давай шевелись, Пелонида.

Эвника исчезла. «Смышлёная девка, – подумал Кадмил. – Не то что сестра…» Он вдавил в ухо горошину, прислушался. Акрион тихо читал литанию Аполлону. Ему вроде бы ничего не угрожало.

И тогда настало время второй ошибки. Кадмил счёл, что может потратить ещё четверть часа, чтобы вместе с Эвникой проводить советников в изгаженный гинекей и «золотой речью» усилить их впечатление от увиденного. Так и сделал; и вышло весьма недурно. Один из почтенных старцев выблевал весь завтрак на сандалии, другой закатился в обморок, третий принялся заикаться. «Вот вам алитея! – восклицал Кадмил. – Тёмным, мрачным силам прислуживает та, что поклоняться богам удумала неправедно!» Эвника кликнула Горгия с парочкой его молодцев, велела без лишних вопросов идти в подвал, и Кадмил, страшно довольный произведенным эффектом, повёл всех выручать героя. Которому, как он всё ещё думал, ничего не угрожало.

О, да! Конечно, Акриону ничего не угрожало! Под угрозой была Семела. Когда Кадмил спускался по лестнице, горошина в ухе начала передавать сопровождавшие бойню жуткие звуки. Кадмил запаниковал и, чтобы подстегнуть советников со стражей, выкрикнул: «Да с гневом гнев завяжет бой!» Все переполошились, принялись толкаться на узкой лестнице, мешая друг другу. В итоге спуск, наоборот, замедлился. Бестолковая суматоха продолжалась вплоть до того момента, как открылась дверь, и в свете факела они увидели мёртвую царицу. Валявшуюся под этой растреклятой статуей, чтоб на неё тыщу лет голуби гадили.

Жалкий кретин! Локсий был прав, прав, прав! Стоило прежде всего хватать Семелу и лететь с ней на Парнис. Как теперь быть? Хорош Гермес-ловкач, ничего не скажешь. Смерть на меня, смерть на мой план, смерть на весь род Пелонидов и на неуклюжую бегунью Семелу. Впрочем, последнее как раз уже и так исполнилось.

Одно утешение: умница Эвника сама догадалась, что от неё требуется. Какая речь! Как умеет чувствовать публику! Если бы по эллинским законам женщинам не запрещалось ораторствовать, он бы сам взял её в ученицы.

Конечно, выступление перед кучкой советников – это совсем не то, что планировал Кадмил. Он думал собрать полную агору, ославить Семелу на все Афины, чтобы по Элладе мигом разошёлся слушок: царица-то ведьма, загубила нашего Ликандра ненаглядного, и алитею придумала, чтобы народ извести… Впрочем, это ещё успеется.

А вот что не успеется никогда – так это узнать у покойницы, кто же на самом деле придумал ритуалы. Те самые, от которых пневма может вовсе иссякнуть.

Значит, сколько ни порочь Семелу, сколько ни подогревай слухи о её ведьмовстве, всё равно кто-то будет распространять в народе алитею. Настоящий создатель разрушительных практик. И он не остановится.

Всё пропало.

Разве что…

Разве что странная вещица, найденная у царского ложа, действительно важна так, как кажется Кадмилу. Чутьё, чутьё! Он всегда доверял интуиции.

Поэтому требовалось спешно лететь в лабораторию.

А царским детям – верней, сиротам – предстояло готовиться к торжественной церемонии.

В конце концов, поводов для торжества было предостаточно.

Все дневные события – от полёта над кладбищем до сцены в подвале над телом мёртвой Семелы – заново пронеслись в уме Кадмила, пока он надевал лётную экипировку.

– Мне надо отлучиться до вечера, – сказал он Акриону, сидевшему у стены, прямо на полу. – Убедительно прошу, не наделай глупостей, пока меня нет. Лучше вообще ничего не делай. Поболтайте с Эвникой и Фименией, у вас наверняка найдутся темы для разговоров. Воспоминания детства и так далее.

– Фимения не настроена болтать, – сказал Акрион хмуро. – И я, признаться, тоже. И с Эвникой мы уже поговорили…

Они были в башне, в комнате с балконом, недалеко от покоев Ликандра. Другого укромного места не нашлось: все носились, как угорелые, Эвника гоняла рабов и стражников, готовясь к вечернему действу, и дворец кипел жизнью, как муравейник, на который уселась свинья.

– Ну, Фимения понятно, – пропыхтел Кадмил, затягивая ремни на лодыжках, – она хотя бы помнит мать. А ты-то чего? У тебя ведь есть приёмные родители, нормальные люди. Что ты Семеле, что тебе Семела?

Акрион скривил лицо, будто задел незажившую рану.

– Я тоже многое вспомнил, – выговорил он с трудом. – Многое. И кроме того, она…

Кадмил проверил, надёжно ли сидят зарядные кристаллы в гнёздах.

– Смелей, – подбодрил он. – Не томи.

Акрион тяжело вздохнул.

– Мать не дала понять напрямик, что хочет моей смерти, – пробормотал он. – Даже когда уходила, сказала стражам: «сами знаете, что делать». Что, если они не должны были меня убить? Что, если она просто хотела…

Он не закончил и с мольбой взглянул на Кадмила. Глаза, обычно светлые, потемнели от волнения.

Кадмил поднял увесистую, потяжелевшую сумку.

– Меньше сомнений, герой, – посоветовал он. – Стражники уже загодя знали, что им делать. Выходит, она заранее решила твою судьбу.

– Зачем тогда говорила со мной? Зачем велела всем выйти? – простонал Акрион.

Кадмил взял его за плечо и крепко встряхнул. Так трясут дерево, чтобы попадали плоды.

– Да собиралась только поглядеть на тебя из любопытства! – прорычал он. – Интересно, видишь ли, стало узнать, каким вырос сынок. Прежде чем… Ну, не знаю, что можно поручить троим стражникам. Наверное, должны были накрыть стол, надеть тебе на башку лавровый веночек и пригласить танцовщиц. Сам-то как думаешь?

Акрион кивнул – но без согласия, из одного только уважения к божьему посланнику.

– Может, она хотела меня использовать в своих ритуалах, – сказал он убито. – В обрядах алитеи…

– Очень возможно, – сказал Кадмил, значительно качая головой. – Алитея – зло, которое захватило её натуру без остатка. Как знать, как знать…

Акрион понурился. Кадмил вздохнул:

– Всё, мне пора. Веди себя хорошо и готовься к вечерней церемонии. Сегодня у тебя большой день.

Он вышел на балкон и хотел было лететь, но вспомнил о вопросе, который всю прошлую ночь не давал ему покоя.

– Кстати, а как Эвника проведала, что Фимения стала жрицей в Эфесе? Она тебе не успела сказать?

Акрион повёл подбородком.

– Успела, – ответил он. – У Эвники есть вольноотпущенница, старуха Мидана. Она родом из Эфеса, ходит за Эвникой с детства, очень её любит. Пять лет назад сестра разрешила ей повидать родину. Мидана попала на праздник урожая, это вроде наших Элевсин. Горожане плясали вокруг храма, она плясала со всеми. Потом к ним вышла верховная жрица Артемиды. И Мидана её узнала.

– И вернувшись, рассказала госпоже, – кивнул Кадмил. – Да, побольше бы таких слуг… Ладно, мне пора.

Он влез на перила. Сосредоточился, вызвал к жизни парцелы.

– Без меня не начинайте! – крикнул.

Взмыл в воздух, оставив внизу Акриона, Эвнику, труп Семелы, дворец. Казалось, все трудности тоже оставались на земле, когда он вот так летел, свободный, выше птиц, под самыми облаками, чувствуя, как воздух полощет ткань комбинезона. Конечно, впечатление было обманчивым. Но крайне приятным.

До Парниса долетел быстро: попутный ветер помог. С лётной площадки, не переодеваясь, зашагал в лабораторию. К техникам. К Мелите.

– Детка, – сказал Кадмил, входя в её мастерскую, – есть нечто очень важное и очень-очень срочное. Бросай всё, что у тебя там сейчас есть, оно неважное и несрочное. Помоги мне.

Парнис, как обычно, был залит светом. В огромных окнах синело незабудковое небо. На столе перед Мелитой стояло какое-то распотрошённое устройство – вроде бы, стабилизатор магического барьера. Вился дымок, пахло канифолью. Кадмил вытащил из сумки то, что принёс, и поставил рядом со стабилизатором.

Мелита отложила паяльник и сладко потянулась.

– Что за штуковина? – спросила она с улыбкой. – Такое впечатление, что на свалке выкопали... Фу, а фонит-то как!

Она непроизвольно прикрыла живот, защищая то, что внутри. Хотя ежедневно работала с приборами, которые излучали куда больше магии.

– Вот и мне интересно, что это, – сказал Кадмил. – Нашёл у царицы в опочивальне. Подозрительная вещица и гадостная…

– В опочивальне?! – изогнув брови, Мелита одёрнула экзомис. – Значит, тебе не помешало, что у неё шея в бородавках, а груди болтаются до пояса?

– Я бы подкинул черепа к ней в сортир, – сдержанно сказал Кадмил, – но в опочивальне больше места.

– Доверься мужчине – порадуешь врагов, – горестно покачала головой Мелита и склонилась над странной находкой.

На бронзовой треноге высотой в локоть крепились одна над другой три чаши. Нижняя, чёрная от сажи, со следами пепла на дне, явно служила, чтобы разводить огонь. Размером она была с килик для вина. Выше располагалась вторая ёмкость, чуть меньше первой, со множеством отверстий. Внутреннюю поверхность её покрывал налёт, оставлявший на пальцах отвратительные жирные следы. Венчала конструкцию самая маленькая чаша, не более пригоршни в объёме. Снаружи она была покрыта орнаментом, сюжет которого смутил бы даже вакханку. Особенно выделялась одна крупная деталь – символика, можно сказать, бросалась в глаза. Изнутри к стенкам присохло бурое вязкое месиво, источавшее запах тухлятины.

– Не знаю, что тут варили, – сказал Кадмил, – но ингредиентов было немало. Явно добавляли кровь. И гиппоманес – конями смердит. И ещё что-то животного происхождения. Вон, шерстинки: может, крысиная шкура? А посередине клали какую-то смолу или мастику, чтобы огонь её нагревал отдельно от смеси.

– Гиппоманес? Что это?

– Вещество, получаемое из околоплодного пузыря кобылы, – любезно пояснил Кадмил.

– О-о-о… Постой-ка, я недавно… Да! Есть!

Она подпрыгнула на стуле, хлопнула в ладоши.

– Фавий! Такой хилый, прыщавый, из аналитиков – помнишь его?

– Допустим, – осторожно сказал Кадмил.

– Да ты должен помнить, он недавно хотел бежать домой, но напоролся на барьер… У него тогда же устроили обыск и нашли связной аппарат. Передатчик. Он сам сделал, болтал по ночам с каким-то приятелем из Афин. И знаешь что?

Она подбоченилась и победно взглянула на Кадмила.

– Этот Фавий спёр на кухне лошадиные потроха! Теперь понятно, зачем.

– На кухне разделывали лошадь? – удивился Кадмил. – Откуда у нас беременная лошадь?

– А откуда у нас беременные жрицы? – усмехнулась Мелита. – Ладно, шучу. Словом, теперь я понимаю, что, ему, скорей всего, нужен был этот… Гиппоманес. Для передатчика, видимо.

– Он что, не мог собрать нормальный прибор? – поморщился Кадмил. – Без народных методов?

Мелита энергично пожала плечами:

– Наверное, не хотел воровать детали. Боялся, что я недосчитаюсь и подниму тревогу. Кстати, что-то его уже дня три нигде не видно. Не сбежал ли?

– Кто знает, – протянул Кадмил задумчиво. Мелита редко говорила о доме и о жизни, которую вела до того, как попала в лабораторный комплекс. А если и говорила, то в весьма резком тоне. Пятнадцати лет от роду она по воле родителей угодила в дельфийский храм: старой пифии требовались помощницы, которым со временем суждено было занять её место. Вдоволь надышавшись ядовитыми испарениями в пещере оракула, Мелита была рада-радёшенька принять приглашение Кадмила на Парнис. Здесь она с удовольствием обучалась батимским технологиям, возилась с машинами. Можно сказать, обрела призвание. И презирала всех, кто хотел бежать из комплекса.

Кадмил щёлкнул по бронзовой лапе треноги, выполненной в виде человеческой ступни:

– Значит, гиппоманес нужен для дальней связи. Кровь – понятно, для чего: настройка на оператора и катализатор действия. А что могли класть здесь, посередине? Что-то маслянистое. По запаху похоже на маковое молоко.

– Скорей всего, так и есть, – Мелита принюхалась. – Фавий признался, что болтал с приятелем во сне. Наверное, внутри второй чаши нагревали состав для погружения в транс. Сонное зелье.

– Нацедил крови с гиппоманесом, положил снотворное, запалил – и на боковую, – Кадмил потёр ладони. – А крысиная кожа – чтобы сдерживать реакцию и не отъехать в Аид. Неплохо. Выходит, Семела с кем-то связывалась… Вот бы узнать, с кем.

Мелита задумчиво потёрла указательным пальцем о большой. Прищурилась, глядя в окно.

– Знаешь, а ведь можно отследить канал, – проговорила она. – Ну, не сам канал, а его азимут.

Кадмил почувствовал, что готов взлететь без помощи парцел.

– То есть, ты сможешь сказать, в каком направлении шла связь?

– Примерно, – Мелита порывисто поднялась, со скрипом отодвинув стул. Подошла к стеллажу с приборами у двери. – Да где же он… Когда надо, всегда куда-то девается… Ага!

Вернулась довольная, с зеркально отполированным шаром на витом шнурке.

– Детектор, – сообщила она. – Сейчас гудеть будет.

Привстав от нетерпения на цыпочки, опираясь свободной рукой на стол, она принялась водить прибором вокруг треноги. Шар осветился изнутри, послышался тихий гул. Мелита закусила губу, между бровей легла складка: шар медленно плыл по кругу, подрагивая на шнурке. Кадмил ждал, боясь дышать.

– Вот! – она застыла, склонившись над треногой. Волосы падали на лицо. – Здесь! Видишь? Он аж дёргается! Уф, тяжело…

Шар едва заметно покачивался. Гул слышался чуть громче прежнего. Кадмил взял со стола паяльник и нацарапал жалом метку на боку чаши. Мелита с облегчением выдохнула и отложила детектор. Снова огладила чуть дрожащими руками живот – движением быстрым, но заботливым. Словно богач на шумном рынке, который проверяет, не достался ли ворам спрятанный кошель.

– Так, – сказал Кадмил. – Значит, с этой стороны сигнал мощнее всего?

Мелита сдула со щеки непослушный локон.

– Не сам сигнал, а его след. Вспомни, как эта штуковина стояла, – посоветовала она. – Там, где ты её нашел. В опочивальне.

Кадмил зажмурился, восстанавливая в памяти положение кровати в комнате гинекея. Тренога нашлась у изголовья. Торчала она там довольно давно: на полу остались зеленоватые следы от бронзы. Внимание Кадмила привлекла именно та самая заметная деталь орнамента на верхней чаше. Потому что деталь эта во всех своих анатомических подробностях была повёрнута к ложу Семелы. Значит, если учесть, что ложе стоит напротив окна, а окна в гинекее обращены к югу, то…

Он открыл глаза, взял треногу и подошёл к окну. Повертел прибор так и этак. Сомнений нет: если воссоздать изначальное положение, то метка, оставленная паяльником, будет смотреть прямо на восток.

– Смерть и дерьмо, – выдохнул Кадмил.

– Чего случилось? – Мелита убрала волосы со лба, покрытого жемчужинками пота.

– Семела связывалась с кем-то, кто находился к востоку от Афин, – торжествующе произнёс Кадмил. – А что у нас к востоку от Афин? А?

Мелита склонила голову набок.

– Море? – предположила она. – Острова?

– Не только море, – кивнул Кадмил, ухмыляясь. – Дальше, любовь моя, дальше! Острова не в счёт, там только горы и дикие козлы.

– Дальше? За морем? Лидия. Эфес.

– Вот! – заорал Кадмил так, что она вздрогнула. – Эфес! Ну конечно! Артемида, мать её, Эфесская! И храм Артемиды с лабораторией!

– Орсилора? – нахмурилась Мелита. – Думаешь, царица Семела вела беседы с самой владычицей Лидии?

– Не иначе. Всё сходится! Локсий часто говорил, что Орсилора зарится на его территории. Да и характер у неё, сама знаешь какой.

– Ну, я её видела-то пару раз в жизни, – Мелита хмыкнула. – Она мне показалась довольно милой.

– Зато я её вижу постоянно. Истеричная вздорная баба. С неё станется изобрести разрушительные практики, только чтобы ослабить Элладу. И прибрать к рукам владения Локсия. А помогала ей в этом Семела. О, пневма благая, как же всё сходится!

Он уронил треногу на пол и заключил Мелиту в объятия.

– Смотри-ка, нежности какие, – упёрлась та ладошками ему в грудь. – Царица, значит, уже не в счёт? Это потому, что Орсилоре помогает, или просто разлюбил?

Кадмил принуждённо рассмеялся.

– Царица мертва, детка, – сказал он с неохотой. – Царица мертва.

– Да ладно! – ахнула Мелита. – Бедный царь, вот переживает, поди!

– И царь мёртв. Уже три дня.

– И царь тоже?! Что ж делается-то. Это… – она понизила голос. – Это Локсий велел их… ну, того?

– Нет-нет, – поспешно сказал Кадмил. – Локсий тут ни при чём. И вот что: если он вернётся, не надо ему говорить, что царица померла, хорошо? И про эту жаровню тоже. Вообще ничего не рассказывай.

– Когда бы я рассказала-то, – возразила Мелита, кладя голову Кадмилу на плечо. – Он в мастерские почти не заходит. Да и чего ему со мной разговаривать. Мы, смертные – богам игрушки…

– Очень красивые игрушки, – проворковал Кадмил, на ощупь развязывая пояс экзомиса. – И очень смышлёные.

– Ладно, – улыбнулась она. – Ладно…

Через час он на полной скорости летел в Афины.

Конечно, это была Орсилора. Эх, кабы знать наперёд! Ведь только накануне сидел на крыше её храма. Теперь придётся туда возвращаться. Что ж, неплохой повод лишний раз поглядеть на признанное чудо света. Да, если бы только люди знали, что творится в подземном бункере рядом со святилищем Артемиды, они бы расширили свой скучный список чудес.

Похоже, именно там, в лабораториях Орсилоры, и родилась алитея. В самом деле: для того, чтобы разработать практики, которые позволяют контролировать пневму в людских телах, необходимо знать, что такое пневма, и зачем она нужна. Иметь представление о том, как человеческая жизненная энергия уходит через храмовые алтари к лабораториям богов. Владеть технологиями, основанными на пневме. Обладать такими познаниями в медицине и магии, которые современные люди не могут даже вообразить.

Словом, нужно быть богом. Могущественным пришельцем с Батима.

О, если бы всё делать в открытую! Если бы Локсий не был таким упрямцем и перестраховщиком, которому везде мерещится опасность заговора и бунта! Взять, к примеру, Хальдер Прекрасную, владычицу гэлтахов. Подданные знают, что отдают пневму богине. А богиня лучше подданных знает, что делать с пневмой. Если какой-нибудь глупец в этом усомнится и перестанет ходить в храм, глупца сожгут. Вместе со всей его деревней, чтобы неповадно было. Простая, легко приводимая в действие схема, а главное – отлично работает.

Вот только Хальдер строит для гэлтахов школы с монастырями, и монахи в монастырях изучают техническую магию. А Локсий не строит для эллинов ничего, и все земные разработки уходят на Батим.

Возможно, начальству виднее. Возможно, афиняне и впрямь не обрадуются, если им сказать: знаете, дети Эллады, вот вы поклоняетесь Аполлону, а он не совсем Аполлон, он просто очень талантливый учёный из другого мира, которому нужна ваша жизненная сила. Так что вы, пожалуйста, ходите в храмы и припадайте к алтарям. Меняться будем, как всегда, честно: вы нам – пневму, мы вам – четверть часа блаженства и час слабости во всём теле. И перестаньте баловаться сомнительными практиками. А то у нас на Парнисе вычислители работать не будут…

Да, может выйти неловко. Причём, если толпа придёт штурмовать лабораторию, то отстреливаться будет нечем, поскольку энергия для жезлов тоже берётся из людской пневмы. Нет пневмы – нет зарядов. Локсий-то уйдёт на Батим, он может шагать между мирами. А куда деваться нам с Мелитой?

Вытянувшись, как стрела, Кадмил подлетал к Афинам. Летел, понимая, что опаздывает. Для церемонии, наверное, уже всё готово. Эвника затвердила слова речи. Акрион переоделся в парадный хламис. Фимению утешили и объяснили, что нужно сказать.

Кстати, о Фимении. Надо будет потом задать ей пару вопросов. Орсилора, в отличие от Локсия, не посвящает в свои тайны жрецов, но Фимения-то не простая жрица, а верховная. К тому же, она несколько лет, фактически, не выходила из храма. Могла чисто случайно услышать или увидеть что-нибудь важное. Связанное с алитеей. И – Семела! Царица могла связываться во сне не только с богиней, но и с дочерью. А где Семела – там заговор.

Впрочем, это потом, потом. Сейчас главное – церемония. И она пройдёт, как задумано. Должно же хоть что-то, наконец, пройти, как задумано!

«Ну, а завтра, – думал Кадмил, пролетая над Ахарнскими воротами, – снова отправлюсь в Лидию. Найду способ пробраться в эфесскую лабораторию. Стану невидимым, разведаю, что успею. И обязательно спрячу по углам дюжину крошечных машинок. Тех, новеньких, которые записывают звуки. А потом, через три дня вернусь и заберу их. Среди всего, что запишут эти малютки, обязательно найдутся улики. Доказательства того, что Орсилора причастна к нашим бедам».

Проще было бы, конечно, спрятать в лаборатории Орсилоры не записывающие устройства, а передатчики. Вот только наша божественная соседка почувствует сигнал такой мощности в два счёта. И отследит азимут так же, как это сделала Мелита. Так что придётся рисковать шкурой ещё раз, когда придётся забирать эти штуковины.

Опасно? Да, опасно.

Но пойти на доклад к Локсию и признаться, что провалил расследование? Сказать, что подозреваемая мертва? Предъявить в качестве главной зацепки перепачканную тухлой кровью жаровню?

Немыслимо.

К тому же, если Кадмил прав, то назревает серьёзный политический скандал. Правительница соседней страны посягает на энергетические ресурсы Эллады. Причём делает это таким способом, который ставит под угрозу власть богов на всей Земле. Что, если алитея распространится, как чума, по соседним странам? Что, если люди узнают правду и просто перестанут отдавать пришельцам жизненную силу? Даже Хальдер не сможет никого сжечь, если у неё не останется пневмы.

Словом, надо действовать быстро и осторожно. Локсий вернётся через три дня. Времени хватит. Не может не хватить.

– Да буду я к себе милостив, – пробормотал Кадмил, снижаясь над дворцом.

Никем не замеченный, он приземлился на балконе Ликандровой башни. Сорвал с плеч сумку, вытряхнул свёрнутый руками Мелиты хитон и багряный плащ – вот теперь самое время для роскоши! Переоблачился, зашнуровал таларии, нахлобучил любимый петас – на удачу.

Что ещё? А, да, едва не забыл. Какое же божественное явление без молний? Он нашарил на дне сумки короткий боевой жезл, увенчанный бронзовыми фигурками сплетённых змей. Его собственный, личный жезл. Вот теперь всё готово. Что ж, вперёд.

Они ждали в дворцовом перистиле. Двадцать советников ёрзали на складных стульчиках, обмахивались подолами гиматиев, тщетно силясь развеять послеполуденную жару. Стражники, неподвижные, словно древние куросы, стояли караулом – в броне, в начищенных шлемах, с копьями и при мечах. В глубине двора зеленел лавровыми ветвями наспех сооружённый навес, деревянная стоя. Под навесом, в душной безотрадной полутени изнывал Горгий: то и дело приподнимал шлем, смахивал с лысины пот, отдувался, тряся бородой. Он стоял, прислонясь к свежеструганной опоре, боком к троим виновникам торжества, которые сидели в креслах, принесённых из царских покоев.

Справа была Эвника. Волосы уложены в причёску, похожую на капитель храмовой колонны, заколоты тирренским золотым гребнем. Пеплос – нарядный, пурпурный – подпоясан шёлковым поясом с кистями. Лицо накрашено густо, ярко, брови подведены сурьмой. В ушах качаются серьги… Да, верно, это серьги Семелы, крошечные, свернувшиеся кольцами ящерки. Эвника сидела свободно, облокотившись на ручку кресла, глядя на носки сандалий. В руке она держала оливковую ветвь, которой вяло помахивала перед собой, прогоняя одуревших от солнца мух.

Слева усадили Фимению. Кудри её были собраны тяжёлым обручем из электрума и, будто смоляной водопад, ниспадали с макушки на спину, укрытую ярко-зеленой праздничной тканью. Лицо хранило отрешённое, как у египетской статуи, выражение. Уголки бледных губ едва заметно тянулись вверх, но взгляд, неподвижный и тяжёлый, стремился куда-то страшно далеко, будто бы искал того, кого больше не найти в этом мире. Кадмил почувствовал неловкое душевное движение. Жаль Пелониду. В отличие от Акриона, Фимения хорошо помнила Семелу; и, в отличие от Эвники, любила её. Готовилась, должно быть, уже встретиться с матерью после стольких лет разлуки, но – подвал, клинок, статуя. Не позавидуешь.

Между сестёр сидел Акрион. С выпрямленной спиной, крепко держась за подлокотники, будто кресло было не кресло, а колесница, готовая рвануться вскачь. Волосы ему уложили не хуже, чем сёстрам, смазали маслом, украсили свежим венком. Белоснежный хламис скрепляла серебряная застёжка. Из-под левого плеча виднелась рукоять волшебного ксифоса. На груди, поверх одежды сверкало золотом всезнающее Око. Акрион хмурился, собирал лоб морщинами, ступня безотчётно притоптывала по деревянному помосту.

За его спиной маячили три девушки, вооружённые музыкальными инструментами. Одна вертела в руках двойную флейту-авлос, другая рассеянно начищала подолом шёлковой накидки крошечные медные кимвалы. Третья, кифаристка, от нечего делать тенькала струнами, настраивая инструмент.

Все ждали бога.

И бог явился.

Сперва в небе ударила молния. Была она бледной при свете дня, и гром вышел нестрашный, приглушённый. Но на земле все встрепенулись и задрали головы, высматривая долгожданного Гермеса. Послышались возгласы, кто-то ахнул. Советники, как по команде, поднялись со стульев.

Кадмил, раскинув руки, держа на отлёте жезл, спускался с небес. Он ещё пару раз нажал клавишу, спрятанную в рукояти оружия, заставляя разряды с треском ветвиться в воздухе. Без костюма полёт выходил медленным и величавым – в самый раз для торжественного появления. Стоял штиль, и полы багряного плаща под весом вшитых в подол грузиков спадали неподвижно, будто высеченные из мрамора.

Акрион тоже поднялся с кресла. Протянул руки, помог встать сёстрам. Фимения при виде Кадмила улыбнулась ему просто и печально – как старому другу, который без слов поймёт, что творится на душе. Эвника же, не отрываясь, смотрела на Кадмила широко распахнутыми глазами. Словно на спасителя.

Ноги коснулись земли точно в центре перистиля. Актёрским плавным движением Кадмил заткнул жезл за пояс, вскинул ладонь в приветствии:

– Радуйтесь, афиняне! Гермес, небесный глашатай, к вам прибыл!

Шорох богатых одежд, общий вздох. Советники, стражники, Горгий, Акрион, Эвника, Фимения – все воздели руки. Музыкантши подхватили инструменты, полилась мелодия, такая нежная, что кажется, источала благоухание. Кадмил сдвинул петас на затылок, поманил к себе царских детей.

Те приблизились. Акрион шагал неловко, заметно волнуясь: тяготился величием момента. Эвника не шла – плыла, бёдра колыхались с обольстительной скромностью. Она улыбалась светлой улыбкой, свойственной человеку, у которого исполнилась самая сладкая мечта. Фимения выступала неторопливо, и во всей её фигуре читалась та неповторимая смесь достоинства и смирения, которую с годами приобретает любой жрец высокого сана.

– Празднуем днесь возвращенье сирот в отчий дом! – воскликнул Кадмил, поворачиваясь к советникам. – Вот Фимения славная. Чудом её Аполлон всеблагой от огненной смерти избавил, а доблестный брат, Акрион, из лидийского вызволил плена. Эвника, достойная дева! Признала ли сердцем сестру? Сомнения нет ли в тебе, Фимению ты Пелонидой готова назвать?

– Я готова! – громко, в тон отозвалась Эвника. – Она мне сестра!

Кадмил мысленно хлопнул в ладоши. Сейчас он просто говорил стихами, не используя «золотую речь». Эвника прониклась настроем и сумела подхватить.

– Диво, о диво, – продолжал он, обращаясь по-прежнему к советникам. – Неизъяснимая радость, сплелись после долгой разлуки объятья родства! Взгляните, о мудрые, юноша здесь перед вами, бесстрашный и стойкий. Чарами мрачными был околдован, забыл он родительский дом, отца благородного, милых сестёр. Ныне заклятье развеялось, память вернулась к нему.

Он вынул из-за пояса жезл, направил на Акриона.

– Перед людьми и богами свидетелем буду! Вот царский сын, вот законный наследник Ликандра, потомок Пелона. Должен он править Элладой, словам Аполлона послушный. Сёстры счастливые, брата признайте ж родного!

– Признала! – откликнулась Эвника. Нашла руку Фимении.

– Признала! – повторила та, словно эхо: голоса сестёр звучали схоже, как пение двух соседних струн кифары.

Советники негромко, одобрительно зашумели. Кто-то выкрикнул невпопад: «Эвое!»

«Вот и чудно, – подумал Кадмил. – Хоть здесь удалось навести порядок». Он дал парцелам поднять себя в воздух. Завис над стоей, подняв руку с жезлом.

– Высшая воля исполнилась! – вскричал он. – Да будет царём Акрион!

Сверкнула молния, ахнул звук разряда. Советники закричали вразнобой: «Славься, Гермес!» «Душеводитель, радуйся!» «Акрион! Акрион!» «Эвге!» «Царю Пелониду слава!»

«Всё, – Кадмил перевёл дух. – Теперь в башню, переодеться, и можно возвращаться в лабораторию. Эфес ждёт…»

– Стойте! – крикнул кто-то. – Выслушайте! Стойте!

Советники смешались, принялись вертеть головам в поисках того, кто посмел прервать веселье. Музыка рассыпалась и смолкла.

Близ входа в перистиль, под низкой аркой стоял человек в простом сером гиматии. Бритая голова, свёрнутый набок нос, запавшие глаза на загорелом простом лице. К нему подбежали стражники, схватили за плечи, но человек не делал попыток вырваться.

У Кадмила от дурного предчувствия заныли зубы. Он опустился на землю, перехватил ловчее жезл.

– Кто ты? – спросил он властно. – Как смеешь помехою быть торжеству?

– Я свидетель преступления, – ответил тот. – Акрион Пелонид – убийца. Он зарезал царя Ликандра три ночи назад. И я это видел.

Поднялся гвалт. Все разом завопили, кто-то силился прорваться к человеку в сером гиматии, стражники, пытаясь быть деликатными, отпихивали чрезмерно ретивых, тоже кричали… Кадмил из всех сил стиснул рукоять жезла. «Застрелю, – подумал он. – Как паршивого пса, застрелю. Потом «золотой речью» шарахну всех этих старикашек, чтобы мозги из ушей вытекли, чтобы забыли, как их звать, чтобы помнили только одно: Акрион – царский сын и царь Эллады. И всё будет снова в порядке»… Он поднял жезл и прицелился, чтобы испепелить жертву, но тут послышался возглас Акриона:

– Это правда!

Кадмил дёрнулся всем телом. Оглянулся.

Фимения смотрела на Акриона, ломая руки. Эвника комкала в ладони пучок оливковых листьев, оборванных с ветки, лицо её было острым и некрасивым, и она тоже смотрела на Акриона, щурясь, как против сильного морского ветра. Акрион же глядел спокойно, только грудь вздымалась часто, словно он только что трижды обежал вокруг палестры.

«Молчи, – мысленно взмолился Кадмил, – ради пневмы, молчи, остолоп!»

– Это правда, – повторил Акрион. – Приведите его сюда, пусть расскажет, что видел.

Советники расступились. Стражники провели человека в сером гиматии по перистилю, толкнули наземь. Тот, потеряв равновесие, упал на колени. Обритое темя оказалось прямо под прицелом змеиных голов, венчавших жезл в опущенной руке Кадмила.

– Назови себя, – потребовал Кадмил, отчаянно борясь с желанием нажать на спусковую клавишу.

– Я знаю, кто он, – проговорил Акрион, становясь рядом. – Отцовский вольник, каламистр. Сегодня делал мне причёску. И сёстрам тоже. Ты – Вилий, так?

– Так, господин, – Вилий склонил голову, не поднимаясь с колен.

– Говори, – сказал Акрион. – Да погромче говори, чтобы все слышали.

«Двадцать советников, – подумал Кадмил со спокойствием отчаяния. – Десять стражей, Горгий, трое девок с музыкой и этот проклятый Вилий. В жезле хватит заряда ещё на полсотни выстрелов. Перебить всех, что ли? Скажу потом, что были заодно с Семелой…»

– В пятую ночь таргелиона… – начал Вилий.

– Громче! – рявкнул Акрион. Вилий вскинулся.

– В пятую ночь таргелиона я был в дворцовой башне, – начал он, возвысив хриплый голос. – Возвращался от… От порне. Моя комната – рядом со спальней покойного царя. Он рано вставал и любил, чтобы я причёсывал его сразу после пробуждения. Так что в ту ночь я поспешил к себе, как только закончил дела в городе. Когда шёл мимо опочивальни Ликандра, увидел свет. И там… Там были вы, господин. С мечом в руке. И царь, мёртвый… Уже.

В перистиле стояла знойная тишина. Только высоко вверху, под самым солнцем, разливалась песня невидимого с земли жаворонка.

«Семела, наверное, всё предусмотрела в ту ночь, – горько подумал Кадмил. – Убрала с пути Акриона стражников, велела рабам сидеть по каморкам и не высовываться. Но этого шлюхохода упустила из виду… Странно, почему я его тогда не заметил? И потом, Акрион не стоял над трупом с мечом в руке. Меч засел в груди Ликандра, точно помню. Стоп, да этот засранец врёт! Его там не было!»

Кадмил нахмурился, готовясь к обличительной речи, но Акрион снова опередил.

– Я убил царя, – сказал он отчётливо и звонко.

Послышался общий возглас: полувскрик, полувздох.

– Я убил собственного отца, – продолжал Акрион, – но не по своей воле. В ту ночь мной завладело колдовство. Не знал, где нахожусь, думал, что играю роль в спектакле. Что Ликандр – такой же актёр. А меч, ненастоящий, не причинит ему вреда. И, не ведая, что делаю, погубил родителя.

«Дурак, – подумал Кадмил. – Честный, правдивый дурак. Теперь не миновать суда. Созовут ареопаг, раструбят весть на всю Элладу. Весь народ будет знать, что царский сын – отцеубийца».

– С того дня мне нет покоя, – сказал Акрион, и голос его дрогнул. – Не могу спать, не могу радоваться. Каждую ночь вижу эриний. Готов принять любую кару за то, что сделал. Лишь бы искупить вину. Лишь бы не мучиться так…

Собравшиеся загомонили. Озабоченно переговаривались советники, бормотали что-то друг другу стражи, Горгий подозвал кого-то из подопечных и забубнил ему на ухо. Даже музыкантши принялись шушукаться, закрываясь ладонями и оглядываясь на Кадмила. Молчали только Фимения, Эвника и Акрион. И Вилий, проклятый лжец, тоже хранил молчание. Вот бы и вовсе ему не раскрывать рта…

«Ну, довольно», – решил Кадмил. Он перевёл жезл в режим огня и пустил вверх широкую, ревущую струю пламени. Старики разом пригнулись, защищая лысины от жара. Кто-то взвизгнул и повалился ничком. Шум стих. Эх, выручай, счастливая шляпа…

– Справедливости и милосердия жажду! – воскликнул Кадмил, взлетая над перистилем и широко распахивая руки. – Справедливости и милосердия!

При звуках «золотой речи» все, как один, выпрямились и замерли. Вытянулись в струнку стражники. Застыли столбами, выпятив бороды, советники. Позади стои оцепенели девушки – три Хариты в прозрачной одежде. Царские дети также не двигались, только смотрели, запрокинув головы, на вестника-Гермеса. С болью на искажённом лице глядел Акрион, с горестной надеждой – Эвника, со страхом – Фимения.

– Увы, увы! Сей муж порфироносный изведал зла от козней колдовских! – проревел Кадмил, указывая жезлом на Акриона. – Слепым орудьем стал преступной воли. Обагрилась рука безвинная безвинной кровью. Горе! Послушный чарам матери, искусной в ведовстве, сын поразил отца. Преступник? Да. Злодей? О, тысячу раз нет! Пускай глаза души сверкают, зоркие, пусть милосердие и справедливость торжествуют.

Советники таращились на него, как козье стадо. «Почти готовы», – мелькнуло в голове Кадмила. Он глянул на Акриона. Тот внимал словам божественного посланника с прежней гримасой страдания на лице. «Не успокоится ведь, пока не получит, чего хотел, – раздражённо подумал Кадмил. – Ох и трудно с ним будет. Хотя, впрочем…»

– О мудрые, внемлите! – завёл он с новой силой. – Хоть чародейки гнусной замысел всему виной, преступника не можно безнаказанным оставить. Сим повелеваю: пусть во искупленье подвиг совершит. Пусть статую добудет Аполлона в эфесском храме. Ту, что девяносто Олимпиад тому назад похитили лидийцы из Пирея, из храма покровителя морей, Дельфиния. Бесстрашный Акрион на родину пускай вернёт священный курос. Тем он докажет нрава благородство и храбрость духа. И, возвратившись, станет первым среди вас, очищенный и, значит, невиновный!

Перистиль взорвался криками. «Да! Да!» «Подвиг! Подвиг во искупление!» «Проклятие ведьме!» «Акрион!» «Честь Гермесу мудрейшему!» «Акрион! Акрион!» «Эвое!» (Далось же ему это «эвое», старому пьянице). «Не виновен! Не виновен!» «Гермес-покровитель!» «Пелониды, радуйтесь!» «Акрион!»

И, все вместе:

– Ак-ри-он! Ак-ри-он! Ак-ри-он!!!

«Вот так-то, – думал Кадмил, медленно пролетая над толпой. – Все любят, когда решения принимает кто-нибудь другой. Тут и обычный ритор бы справился, а уж с моими способностями и вовсе легко получилось».

– Ступайте же к афинянам, мужи! – напутствовал он старцев. – Несите весть отрадную: нашелся сегодня царский сын! Поведайте, что долгом своим он счел вернуть пирейскую святыню. И что престол займёт, лишь только волю горнюю исполнит.

Кадмил завис над аркой, ведущей во дворец. Сделал паузу, убедился, что все глаза обращены к нему.

– Но более – ни слова! – прошипел он, погрозив для вящей убедительности жезлом.

Советники, обрадованные, напуганные и всё ещё обалдевшие от «золотой речи», направились к выходу. Кадмил подождал, пока старцы покинут перистиль, и, подлетев к стое, приземлился рядом с Акрионом и его сёстрами.

Тут же был Вилий: всё так же стоял на коленях, не решаясь подняться.

– Горгий, – весело позвал Кадмил начальника стражи, – поди сюда, верный ты пёс.

Горгий выпучил глаза и, печатая шаг, приблизился.

– Славься, о Долий, Крониона сын… – начал он, сбился и глотнул воздух. – То бишь… Вестник, рожденный… Благостный…

– Ну-ну, дружище, – хлопнул его по шлему Кадмил. – К чему церемонии. Небось, не первый день видимся.

На самом деле, так близко Горгий стоял к Кадмилу впервые. Но он действительно командовал почётным караулом всякий раз, когда царская семья удостаивалась божественного визита, так что лицезреть Гермеса было для него не в новинку.

– Вот что, воин, – сказал Кадмил. – На сегодня служба закончилась. Иди в казарму, да забери своих бравых ребят. И девочкам скажи, что свободны. Музыки больше не будет.

Горгий по-армейски вскинул ладонь, салютуя.

– Блистательный Гермес, – он понизил голос, – а с этим что делать? Может, того… в темницу? На всякий случай?

Кадмил посмотрел на Вилия. Тот сгорбился под серым плащом; виднелась лишь костистая бритая макушка, загорелая до цвета старой бронзы.

– За что же так? – ухмыльнулся Кадмил. – Человек не побоялся предстать перед вестником богов. Открыть всем правду. Он молодец, его нельзя в темницу… Ты ступай, мы сами разберёмся.

Горгий ещё раз отсалютовал, резко повернулся. Дал знак прочим стражникам, поманил девушек. Звеня доспехами, направился к выходу.

Спустя несколько вдохов в перистиле остались только Акрион, Эвника и Фимения. И, разумеется, Вилий.

– Ну? – обратился Кадмил к Акриону. – Что скажешь, герой? А, господин Длинный-Язык-Без-Костей?

Акрион был спокоен и даже улыбался.

– Ты справедливо рассудил, Душеводитель, – сказал он. – Благодарю. Клянусь перед богами вернуть похищенный курос в Пирейский храм Аполлона. Я сегодня же отправлюсь в Лидию…

– Па-па-па! Не так быстро! – Кадмил ткнул его пальцем в грудь. – Отправимся завтра, вместе. Даже под моим присмотром вечно умудряешься напортачить. Воображаю, что будет, если тебя оставить одного.

– Вместе?! – Акрион поклонился. – Буду счастлив идти за небесным наставником.

«И правда недурно я придумал, – порадовался Кадмил. – Небольшой геройский подвиг. Мальчишка решит, что искупил вину перед отцом, и станет покойно спать по ночам. Народ будет носить его на руках после возвращения со статуей. А я тем временем загляну в лабораторию Орсилоры. Одним махом все трудности…»

Эвника смущённо кивнула Кадмилу.

– Ты и впрямь спас нашего непутёвого братишку, Долий, – сказала она. – Не знаю, как благодарить… Сейчас распоряжусь насчет гекатомбы – тебе, и Фебу, и Майе.

– С гекатомбой лучше подождать, – посоветовал Кадмил. – Пока из Лидии вернёмся.

– Как повелишь, – согласилась Эвника. Она избегала смотреть на Акриона, улыбалась Кадмилу вежливо и натянуто.

Фимения также склонила голову:

– Славим Гермеса, многоумного бога! Спасибо, что спас брата. И спасибо, что помог вернуться в отчий дом. Здесь… – Она обхватила себя за плечи, повела взглядом, собираясь с мыслями. – Наконец-то смогу служить Аполлону. Открыто. Жрецы Фебиона – они ведь меня примут, да?

Последние слова прозвучали жалобно, с мольбой.

– Ещё бы не примут, – отозвался Кадмил. – Царская сестра на месте верховной жрицы – лучше не придумаешь! Любые расходы напрямик из казны…

Фимения по-прежнему держала руки крест-накрест на плечах. Вблизи было заметно, что веки её припухли, как бывает после долгих слёз. Всё-таки она сильно горевала из-за гибели Семелы. Кадмилу даже захотелось сказать что-нибудь в утешение. Да только что тут скажешь? «Жаль, что так вышло с твоей матерью, но она была ведьмой и работала на соседнее государство, уж прости, всё равно пришлось бы до смерти запытать её на допросах в лаборатории, поэтому, выходит, кинжал и упавшая статуя – не самый плохой вариант: и быстро, и не очень больно, и есть, что похоронить»… М-да.

Фимения вдруг подняла взор и посмотрела долго и пристально, будто услышала его мысли. Она была сейчас очень похожа на Семелу. Кадмилу стало не по себе. Словно покойница глядела глазами дочери с того света.

Надо всё же будет поговорить с бывшей верховной жрицей Артемиды. Наедине. И чем скорее, тем лучше.

– Кстати, об Аполлоне, – сказал он бодро. – Дельфиний, которого украли лидийцы, стоит у тебя в келье, верно? Акрион рассказывал. Это тот самый драгоценный пирейский курос, я не ошибся?

Фимения кивнула.

– Жрецы знали, что я молюсь Аполлону, – проронила она. – Там, в Эфесе. Упросила их отдать статую мне. Хотели разломать, чтобы переплавить золото, но я не дала.

– Вот ведь варвары, – с чувством сказал Кадмил. – Ну да не беда. Вернём твой курос, будешь перед ним молиться…

– И вот тогда можно гекатомбу устроить! – ввернул Акрион.

Несмело улыбаясь, он хлопнул Эвнику по плечу. Та вскинулась, сбросила братнину руку.

– Ты! – процедила с яростью.

Акрион попятился. Эвника топнула ногой и пошла на него.

– Ты соображал, что болтаешь?! – воскликнула она, замахиваясь. – И почему мне не сказал? Почему не сказал, спрашиваю?

– Я... – Акрион всё пятился, пока не упёрся спиной в опору стои. – Прости. Прости.

– Ты правда его убил? Правда? – Эвника хлопнула Акриона по щеке так, что по перистилю заиграло звонкое эхо. – Нашего отца? И ждал, пока это скажет… какой-то брадобрей? Ты мог признаться, дюжину раз мог!

– Ты его любила, – покачал головой Акрион. – Я боялся тебя ранить.

– А ты не любил?!

– И я, – сказал Акрион. – Сама ведь знаешь.

Эвника помедлила, стоя перед братом – высокая, почти с него ростом, разгневанная, в яркой праздничной одежде. Кадмил думал, что она ещё раз ударит Акриона, но вместо этого Эвника крепко его обняла.

– Прости, – сказал он ещё раз.

– Заткнись, – буркнула она.

Фимения быстро посмотрела на Кадмила, словно извиняясь, и поспешила к брату с сестрой. Акрион протянул ей руку, принял в объятия, и они застыли без движения, вместе, втроём, крепко прижавшись друг к другу – царственные сироты, во власти которых была вся Эллада от Ионии до Лесбоса. Но не было такой власти, которая могла бы вернуть им Ликандра и Семелу. Тирана и предательницу, безумца и ведьму, чудовище и… другое чудовище. Отца и мать.

Кадмилу отчего-то стало холодно. Мороз пробежал по коже, будто в зимний день, хотя солнце шпарило так, словно Гелиос сегодня выслуживался перед Зевсом и хотел показать, на что способен. Сироты. Дети без родителей. Смерть, неумолимый Танатос, крылатая тварь с железным сердцем. Забрал их, забрал всех. Развалины домов, дым, трупы. Тишина, мёртвая тишина. Один, навсегда один. Пал мятежный Коринф, пал от божьего гнева…

Он судорожно втянул сквозь зубы пахнувший лавровой листвой воздух. Вздор. Не стоит. Это было очень давно, пора уж забыть. Как забыл имена родителей. Как забыл их лица.

Теперь он – бог, хитроумный и ловкий, бог удачи и красноречия, покровитель торговцев и путников.

Работа! Работа! Пора домой, на Парнис. Нужно собираться в дальнюю дорогу.

И надобно позаботиться о нашем новом друге. Вилий, любитель правды и дешёвых шлюх-порне. Мастер завивать волосы и появляться в самый неподходящий момент. Нам о многом предстоит поговорить, дружище. О том, кто тебя подослал, кто подговорил обличить Акриона. О том, кто ставит мне палки в колёса, кто не обрадовался гибели Семелы и теперь готов на всё, лишь бы в Элладе начался кризис власти. Пойдём же, покажу тебе твой новый дом, камеру на нижнем этаже. Там малость туго с удобствами. Но не стоит переживать, это ненадолго…

Он шагнул к сгорбившемуся на горячем песке Вилию, покрепче ухватил за шиворот серого гиматия, рванул вверх. И остолбенел.

Вилий грузно перевалился набок. Рот и подбородок укрывала густая пена – точно каламистр отрастил седую бороду. Лицо вздулось, на лбу проступили чёрными змеями вены. Глаза, налитые кровью, краснели ярче граната.

Кадмил коснулся шеи Вилия, пытаясь нащупать биение жил. Выругался под нос. В лабораторной библиотеке хранились несколько свитков Гиппократа с авторскими рисунками. Вилий в его нынешнем состоянии отлично бы послужил моделью для картинки к свитку «О смертельных ядах». Каламистр был мёртв – уже, похоже, с четверть часа.

Кто бы его ни подослал, он действовал решительно.

Или она?

Такие штучки вполне в духе Орсилоры.

– Акрион, – позвал Кадмил, выпрямляясь. – Глянь-ка.

Царские дети обернулись, все трое. Эвника ахнула. Фимения прикрыла рот ладонью. Акрион нахмурился и шагнул к мертвецу. Склонился, изучая.

– Что с ним? – спросил. – Отравлен?

– Ну уж явно не зарезан, – сухо сказал Кадмил. – Похоже, дело твоей матери кому-то не даёт покоя.

Акрион выпрямился во весь рост. Он был мрачен, на челюстях вздулись желваки:

– Опять алитея?

– Да, алитея, – подтвердил Кадмил. – Отправляемся в Лидию завтра на рассвете. Найди лодку, выспись, наточи меч.

Акрион оглянулся на сестёр. Фимения стояла, прижав руки к груди, и шептала что-то – вероятно, молилась. Эвника закусила во рту костяшку пальца и смотрела на Вилия широко раскрытыми, потемневшими глазами.

– Наточи меч, – повторил Кадмил. Потом кашлянул, добавил глухо: – И к родителям загляни, к приёмным. А то волнуются, наверное...

Интерлюдия 2. У меня никогда не было младшей сестры

Батим, Мировой дворец. 2195453 сутки, 829 минута. Удобный момент для неудобных слов.

«Когда-то над этой крышей было голубое небо, – думает Локшаа. – Когда-то здесь царил свет. Теперь мы смотрим сквозь закопчённое стекло на сплошную пепельную хмарь. Стоило ли вкладываться в прозрачную крышу? Расчёты, материалы, экран. Лучше бы построили Дворец под землёй. Меньше бы напоминал о старых временах».

Он чувствует на себе взгляд: в кресле справа сидит Тарвем. Его взгляд невозможно не почувствовать, это как щупальца, заползающие в мозг. Даром что Моллюск незрячий.

Локшаа поворачивает голову. Показалось. Тарвем восседает, выпрямив спину, будто кол проглотил; дымящиеся глазницы обращены к трибуне. Слушает. А может, притворяется – было бы что слушать. Да, верно, притворяется: вот и блокнот в руках. Моллюск что-то пишет, не глядя, стилосом. Небось, прокручивает в уме очередной мысленный эксперимент. Строит формулы, прикидывает соотношение реагентов и энергию активации. Настоящий учёный, жаль, что такой затворник. Было бы интересно поработать вместе.

Орсилора, которая сидит позади Тарвема, действительно смотрит на Локшаа. Прямо-таки дырку готова провертеть чёрными хищными глазищами. Как она всё-таки красива, когда злится. А злится она всегда. Вот и сейчас – так и рвётся устроить скандал. Хоть с чужими, хоть со своими. Всё равно, с кем.

Не сегодня, милая. Локшаа вежливо улыбается Орсилоре и смотрит влево. Хальдер утонула в кресле, слишком глубоком, слишком просторном для девы-птицы. Завернулась в плащ, закуталась в призрачную ткань крыльев, клонит голову к груди. Неужели дремлет? Нет, куда там: ресницы трепещут, вздрагивают тонкие ноздри. Нервничает. Ещё бы. Ей, наверное, сейчас тяжелей всех. Не считая, конечно же, Керты.

Смерть на меня, отвлёкся. Что там за шум на трибуне?

–…И хотелось бы подчеркнуть, что в данной ситуации мы не обсуждаем справедливость санкций, применённых к владетельной Керте. Меру возмездия за её проступок установил трибунал. Судебные решения не обсуждаются. Наша задача – распределить территории Лефны, которые в силу опять-таки решения трибунала подлежат отчуждению в пользу Содружества и Коалиции. Вместе с человеческими ресурсами.

Интересно, почему Такорда не поднимется на трибуну сам, а заставляет выступать от имени Коалиции эту девочку. Как её зовут, Лакурата? Молоденькая, неопытная, голос чуть ли не срывается.

А вот от Содружества выступает сам Веголья. Матёрый волк, вожак стаи. Верней сказать, матёрый змей, вожак… чего там у змей бывает, гнездо? Клубок?..

– Владетельная Керта была осуждена за промышленный шпионаж, и репарации соответствуют только этому её преступлению. Теперь же, когда мирные жители Содружества атакованы подданными Керты, мы требуем пересмотра судебных решений. Если понадобится – нового трибунала.

– Протестую!

Это, конечно, Керта. Не удержалась. Зря. Лакурата на трибуне морщится, качает коротко стриженной головой. Веголья смотрит презрительно. Изо рта на миг показывается и тут же прячется что-то блестящее, черное, гибкое.

– Шпионаж? Совершенно оскорбительная формулировка! – Керта привстаёт в кресле. –Признания моих людей получены под давлением! Я сама испытывала давление!

– Скажите ещё – магическое воздействие!

Айто. Смазливый блондин с татуированной рожей, прихлебатель Вегольи. Как обычно, кричит прямо с места. Что ж, легко быть горластым и наглым, когда за спиной – Содружество. Пусть даже ты мелкая сошка, которую взяли в долю только из-за того, что в твоих землях много отличных курортов, и Веголье жалко было их бомбить.

– Керта, вы отправляли к нам лазутчиков-смертников и присваивали чужие разработки! –патетически восклицает Айто. – Как это ещё назвать? Шпионаж!

– Прошу прекратить оскорбления! – Керта стучит кулаком по подлокотнику кресла.

– Коллеги, требую порядка в зале собраний! – громыхает председатель, старый Нонке.

Локшаа закатывает глаза. Превратили-таки совещание в базарную склоку. Подлец Айто провоцирует всех с самого начала и, смерть свидетель, понемногу добивается своего. Ещё пара таких выпадов – и переговоры сорваны. Непонятно только, зачем он это делает. Не от скуки же.

Тарвем поворачивает бесстрастное лицо с дымящимися провалами глаз:

– Ты хотел выступить. Сейчас самое время.

– Да разве его услышат в этом гаме? – рычит Орсилора с тихим бешенством.

– Обождём, – отвечает Локшаа, сбивая щелчком пылинку с форменных брюк. – Пускай сперва утихомирятся. Тогда скажу.

– Так весь день просидеть можно, – фыркает Орсилора.

Хальдер вздыхает – еле слышно, тонко. Мучительно.

Лакурата на трибуне пытается вернуть разговор в прежнее русло:

– Коалиция считает пересмотр дела нецелесообразным. В Лефне имел место локальный конфликт. Независимая комиссия сочла его делом рук террористов. Это силы сопротивления, местные жители, которые не желают распада страны. Их деятельность заслуживает самого сурового пресечения, но не стоит видеть за каждой террористической атакой волю уважаемой Керты.

– Это её подданные! – кричит Айто. – Богиня в ответе за своих подданных!

– Коллеги, коллеги! – Лакурата не выдерживает, наклоняется к микрофону, так, что голос, усиленный аппаратурой, становится бубнящим и гулким. – Мы все помним, чем может обернуться для Батима открытый конфликт. Так вот, ситуация в Лефне… Коллеги, прошу внимания! Она может стать началом конфликта…

– …Да, мои подданные! – разносятся по залу слова Керты. – Я в состоянии разобраться со своими людьми! Не лезьте в мою страну, Айто!

– Вы потеряли все права на страну, когда попались на воровстве чужих разработок! – смеётся Айто.

Гигантским мягким комом обваливается тишина. Нонке наконец-то воспользовался правом председателя на использование «сферы немоты». Гудит над притихшим собранием: «Соблаговолите учесть… Для эффективного достижения целей настоящего заседания… Только участвующие в голосовании представители… Представители, на чей голос наложено вето, считаются участвующими на правах наблюдателей…»

Спорщики нехотя опускаются в кресла: Айто – блудливо ухмыляясь татуированными губами, Керта – нервно потирая руки. Она никогда не была красавицей, но сегодня выглядит просто ужасно. Запавшие глаза, тусклая кожа, волосы похожи на гнездо неряшливой большой птицы. И похудела, кажется, ещё больше с тех пор, как её видел Локшаа; а это было всего неделю назад.

Веголья и Лакурата сходят с трибуны. У них кончилось время, отведённое на выступление, а ничего по существу так и не решено. Веголья, однако, выглядит довольным, словно всё идёт по намеченному плану. Чего не скажешь о Лакурате, которая едва не плачет от досады и унижения. Локшаа немного жаль её. Да, война может начаться хоть завтра, хоть сейчас, из-за любой мелочи. Очень верные слова, очень правильные. Лакурата, несмотря на молодость, дальновидная и умная девочка. Именно поэтому её никто и не слушает. Никто никогда не слушает молодых. И тем более – умных. Поживи сперва, дитя, наберись опыта, набей шишек. Научись скрывать свой ум: так безопасней. И однажды, лет через шестьсот, когда вокруг останутся сплошь дымящиеся от магии руины, ты выйдешь из бункера и скажешь тем, кому не посчастливилось выжить: «Я ведь говорила…»

Почему всё-таки Такорда сам не выступает от имени Коалиции?

Из раздумий выводит толчок в плечо. Орсилора протянула руку за спиной у Тарвема и тычет Локшаа в бицепс, туда, где пришит шеврон. «Ну, давай же! – словно бы говорит её яростный взгляд. – Чего медлить?!»

Локшаа, дождавшись, когда добубнит председатель, поднимает над головой сигнальный шар. Вспышка белого света. Нонке вглядывается в зал:

– Слово предоставляется владетельному Локшаа, хранителю Изумрудной поймы, хозяину Верхних степей, господину Каменного леса, главнокомандующему армией Северного Торгового Союза.

Локшаа неторопливо шагает к трибуне. Напоказ, зная, что все смотрят, одёргивает китель: да, друзья, всё верно, я появился на собрании в военной форме, давайте не будем забывать, что у Союза есть армия… По пути он встречается с идущей на своё место Лакуратой, расстроенной, растерянной, разбитой. Одобрительно кивает девушке. Получает взамен взгляд, полный такой горячей признательности, что становится неловко. Ох уж этот южный темперамент.

Поднимается на трибуну, обводит взглядом зал.

Справа – правители Содружества. Невозмутимый Веголья, нагло скалящийся Айто, Шиква с непомерно большой головой на тонкой дряблой шее, мальчишка Амотуликад. Представительный красавец Ведлет поигрывает серебряной тростью. В облике каждого есть что-то змеиное. Вот компания подобралась…

Слева – Коалиция. В первом ряду расположился Такорда, рядом виднеется бледным пятном лицо Лакураты, за нею сидит покрытый перьями Голард. Тут же занимает два кресла огромный Петаша, а на ухо ему что-то нашёптывает полупрозрачный, будто из мутного стекла сделанный, Кито. Несуразные они все какие-то, как ни крути. Если бы не Такорда, сидели бы там же, где прочие мелкие божки, на галёрке.

Да, на галёрке. Вон там, наверху, рядом с Каипорой, Монзо, Увиалом и прочими. Ишь, притихли, малые мира сего. Подумывают, верно, кому бы подороже продать свой никчемный суверенитет. А кто поумнее – прикидывает, как скоро придётся повторить судьбу Керты и отдать свои земли Содружеству либо Коалиции.

Немногочисленные соратники Локшаа традиционно застолбили места в центре зала. Словно бы подчёркивая нейтралитет Союза. Тарвем сидит по-прежнему прямо, слепые глазницы следят за чем-то ведомым ему одному. Орсилора от нетерпения готова превратиться в нечто большое и страшное: волосы стоят дыбом, из пальцев выросли когти, царапают подлокотники кресла. Лучше бы ей держать себя в руках, Нонке не потерпит трансформаций во Дворце. Хальдер, как и раньше, выглядит безучастной. Только трепещут кончики туманных, сотканных из парцел крыльев.

И, наконец, под самой трибуной, на позорном месте обвиняемой, сидит Керта. Спасибо Нонке, не стал включать охранное поле, иначе было бы совсем, как в суде.

Ну что ж, начнём.

– Властвуйте, коллеги! – усиленный динамиками, многократно отражённый от стен и купола, звук собственного голоса кажется чужим. – Буду краток и постараюсь придерживаться фактов. Как известно, после судебного процесса над владетельной Кертой были определены репарационные суммы, выплатить которые она оказалась не в силах. По закону, в таком случае её территориальные и человеческие ресурсы отходят пострадавшим сторонам. То есть, Коалиции и Содружеству. Обе организации соблюдают свои интересы и твердо отстаивают позиции в спорных вопросах. Однако я призываю всех собравшихся к конструктивному диалогу. И, возможно, к компромиссному решению.

Он делает маленькую паузу. Собраться с мыслями, перевести дыхание, обозначить новый абзац речи.

Этой крошечной паузой, конечно, спешит воспользоваться Айто.

– Что же вы предлагаете? Хотите, чтобы Содружество отозвало претензии и оставило Лефну Коалиции?

И не надоело ему кричать. Жалкий лизоблюд. Передёргивает чужие слова, чтобы выслужиться перед Вегольей. А сам Веголья молчит, выжидает. Гадюка этакая.

– Как представитель нейтрального объединения, – говорит Локшаа учтиво, – я не имею права поддерживать ни одну из сторон.

Айто скалится. Зубы у него мелкие, треугольные.

– Мы по-прежнему выдвигаем требования об отчуждении в свою пользу Приморских Марок, – чеканит он. – И согласия на прокладку сети зарядных башен к бухте Истабан через Южную Лефну.

– Оспариваю! – это Лакурата. – В таком случае Коалиции остаётся только северная Лефна. Заболоченные и засоленные почвы. Непригодные для промышленной инфраструктуры и сельского хозяйства…

– Тишина в зале! – бухает Нонке.

Айто и Лакурата замолкают. Вид у обоих такой, словно они лично получат всю пневму от населения Марок, и готовы драться за это до смерти. Эх, молодёжь. Да ведь сливки в любом случае снимут Веголья с Такордой. «Устроили балаган, – думает Локшаа с раздражением. – Хорошо, хоть Керта утихомирилась…»

– Владетельный Айто, – вежливо произносит он, – вы сейчас говорите от имени Содружества?

Айто теряется. Впрочем, тут же и находится:

– Я защищаю интересы Содружества как глава страны, являющейся его полноправным участником.

– Похвально, – Локшаа разрешает себе лёгкую дружелюбную улыбку. – Однако я бы хотел обозначить основные тезисы, прежде чем вступать в полемику. Если владетельные Веголья и Такорда не против.

Веголья по-прежнему хранит молчание. Молчит и Такорда. У кого-нибудь другого можно было бы постараться прочесть эмоции по лицу. Но у Такорды нет лица с тех пор, как он добровольно лишил себя тела, превратившись в стабилизированный сгусток чистой энергии. Его и видно-то еле-еле: мерцание над креслом, зыбкая дымка пневмы в воздухе.

Айто косится в сторону Вегольи. Похоже, маленькому говнюку теперь боязно тявкать вперёд начальства. Что ж, маленький говнюк, если возражений нет, продолжим.

Время для главного козыря.

– Северный Торговый Союз, который я представляю, – говорит Локшаа, – будучи всесторонне признанной нейтральной организацией, предлагает альтернативное решение проблемы. Решение состоит из трёх пунктов. Первый пункт: уважаемая Керта даёт согласие на прокладку сети зарядных башен Содружества к бухте Истабан в Южной Лефне. Второй пункт: Кертой предоставляются исключительные права торговым и промышленным представителям Коалиции в Приморских Марках на неограниченный срок.

– Исключительные права?

О, наконец-то Такорда вступил в разговор! Этот голос, раздающийся словно бы у тебя в голове, вызывающий отвратительную щекотку прямо за глазами. Эти мёртвые интонации. Эта бесполая отстранённость.

– Конкретные условия будут обсуждаться сразу по достижении договорённостей, – быстро говорит Локшаа, – однако предполагается, прежде всего, освобождение от налоговых сборов и организация свободной таможенной зоны.

– Насколько мне известно, хозяйственное благополучие Лефны базируется на таможенной политике, – звучит в голове голос Такорды. – Предложенные вами меры приведут к экономическому коллапсу страны.

– Мы это предвидели, – говорит Локшаа как можно мягче. – Отсюда и следует третий пункт нашего предложения. Северный Торговый Союз предоставит Керте льготный займ в трудносинтезируемых металлах и минералах. Часть суммы пойдёт на стабилизацию экономики. Также за счёт займа будут полностью выплачены репарации Содружеству и Коалиции. Согласно первоначальному решению трибунала.

Шум, бормотание, негромкие возгласы. Керта, съёжившись на позорном месте под трибуной, смотрит на Локшаа снизу вверх, и в рыжих её волосах пробегают крошечные искры. Локшаа переводит взгляд в зал и встречается глазами с Хальдер Прекрасной, владычицей Горной Обители, повелительницей Серебряных, Медных и Стальных земель. Тех самых земель, что так богаты трудносинтезируемыми металлами и минералами.

– Щедрое предложение, – замечает с места Веголья. Голос холоден, как холодна, должно быть, его кожа, покрытая мелкими, едва заметными чешуйками. – Полагаем, однако, что займ будет предоставлен владетельной Керте не безвозмездно.

– Считаю, это не подлежит обсуж… – начинает Керта, но Локшаа поднимает палец.

– Естественно. Мы оговорили условия заранее. Главное из них – вступление Лефны в Северный Торговый Союз.

Зал наполняется гулом. «Вот я и сделал это, – думает Локшаа. – Выхватил добычу из лап двух хищников, которые готовы были подраться за неё насмерть. Остаётся надеяться, что они не загрызут меня самого».

Веголья щурит змеиные глаза, быстро облизывается тонким языком. Айто растерянно косится на Веголью, не зная, стоит ли бросаться в бой. Такорда безмолвно парит над креслом, в перламутровой дымке пробегают сполохи.

Первой решается заговорить, как ни странно, Лакурата.

– Ни Содружеству, ни Коалиции, значит? – саркастически вопрошает она. – Отхватите себе здоровенный кусок земли, и думаете, что все будут довольны? А как быть с террористами, которые позавчера сожгли три сотни человек?

– Мы всё же надеемся, что предложение, напротив, удовлетворит и Содружество, и Коалицию, – говорит Локшаа, чуть улыбаясь. – Прокладка энергетической сети, таможенные и налоговые льготы, полная выплата репараций – это как раз то, на что претендовали обе стороны. Ну, а Союз… Союз, если угодно, получает страну-партнёра с убыточной экономикой. Финансовую дыру. Так сказать, инвестируем в будущее. Очень отдалённое будущее.

Керта кривится. «Всё, как договорились, дурёха, – думает Локшаа. – Мы даём тебе шанс сохранить страну целой. Даём шанс спасти людей от рабства и остаться богиней. Нужно только пойти на небольшие уступки. На махонькие, в сущности, уступки».

– Ловко придумано, – встревает Айто. – Мы-то хотели себе Лефну в постоянное пользование. А получим шлюху, которая раздвигает ноги и перед Содружеством, и перед Коалицией!

Керта бледнеет, оглядывается.

– Коллеге Айто выносится предупреждение! – ревёт Нонке. – Недостойное поведение в зале собраний!

Локшаа, поджав губы, с благодарностью кивает Нонке. «Змеёныш никак не успокоится, – думает он. – Видно, поспорил сам с собой, что выведет Керту из себя. Что ж, мудила, сейчас я тебя опережу».

– И последнее, – говорит он деловито. – Только что прозвучал вопрос: как быть с террористами? Мы выдвигаем владетельной Керте дополнительное условие для присоединения к Союзу. Это ввод в Лефну союзной армии, которая уничтожит повстанческие группировки. Лидеры движения будут схвачены и подвергнуты показательной экзекуции.

Керта вскакивает с кресла. Кричит:

– Ты не говорил такого! Это мои подданные! Я не собираюсь отдавать их на публичную казнь!

Тут же откликается Айто:

– Террористы не имеют подданства! Это серийные убийцы, которых необходимо уничтожить!

Нонке:

– Тишина в зале! Тишина!!

Вновь падает «сфера немоты». Несколько минут длится вынужденное молчание. Все переглядываются, перемигиваются, обмениваются знаками. Странное зрелище: несколько десятков могущественных существ, враз потерявших то, чем обладает любой слабый человечек – возможность говорить.

Наконец, сверкает сигнальный шар Такорды. В голове Локшаа – и, он знает, в голове каждого из присутствующих – звучит голос:

– Как полномочный представитель Экваториальной Коалиции, рекомендую тщательно рассмотреть предложение Северного Торгового Союза. Суть проекта приемлема, необходимо проработать детали. Благодарим владетельных Локшаа, Хальдер, Тарвема и Орсилору за их участие в урегулировании спорной ситуации. Предлагаю завершить сегодняшнее собрание, а завтра приступить к обсуждению означенного соглашения.

Веголья взмахивает шаром:

– Как полномочный представитель Содружества Равных, поддерживаю позицию владетельного Такорды. В целом, план Союза также нас устраивает. Владетельной Керте считаем нужным напомнить, что она обладает ограниченным правом голоса в силу санкций, наложенных Всеобщим Трибуналом. Если коллега Локшаа закончил выступление, полагаю собрание завершённым.

Локшаа коротко кивает. Все встают и не торопясь устремляются к выходу. Айто семенит подле Вегольи, за ним с тростью наперевес идёт Ведлет, и вид у него такой, словно он раздумывает, не огреть ли змеёныша этой тростью по загривку. Такорда плывёт, не касаясь пола, под радужной дымкой задумчиво ступает Лакурата, позади топчутся прочие вожди Коалиции. Вероятно, слушают Такорду: он может говорить с любым числом собеседников, оставаясь неслышимым для прочих. Следом за Коалицией выходит Союз. Орсилора бешено жестикулирует, что-то говорит Тарвему, тот коротко отвечает, не переставая строчить в блокноте. Хальдер идёт за ними, поблекшие крылья почти не видны в ярком искусственном свете. За Союзом толпой валят мелкопоместные божки.

Только Керта остаётся на своём месте под трибуной: ссутулившись, разглядывает ногти. Узкие плечи вздрагивают. Плачет? Локшаа с минуту колеблется, раздумывая, не подойти ли к ней, но решает, что всему своё время. Сбегает с трибуны и, пропустив вперёд Нонке, выходит наружу, в Янтарную гостиную Дворца.

Здесь свежо после душного зала собраний. Из-под далёкого, как небо, потолка гроздьями свисают люстры. Окна затянуты плющом. Всюду полированное дерево, зеркала, бархат. И, разумеется, янтарь: инкрустации в паркете, витражи в оконных проёмах, мозаичные панно цвета дикого мёда на стенах. Точно грибы, из пола растут одноногие столики с закусками. Льётся мелодия; в центре зала играет на затейливой многострунной лютне музыкант. В толпе, отягощённые подносами, лавируют стюарды. Боги собираются парами, тройками. Слышен смех, выкрики, звенят бокалы. Негласное правило: никаких разговоров о делах после собрания.

Локшаа подхватывает бокал, находит столик, где собрались трое соратников. Перед каждым стоит выпивка, посреди столика красуется блюдо с крошечными канапе. Локшаа втискивается между Орсилорой и Тарвемом. Орсилора издаёт приветственный возглас. Тарвем протягивает руку.

– Отличная работа, – рокочет он. – Ты им всем показал!

Рукопожатие у него, как всегда, очень сильное. И ледяное на ощупь.

– Как там Керта? – спрашивает Хальдер безразлично.

Локшаа пожимает плечами:

– Сидит в одиночестве. Я так понимаю, переживает из-за своих подданных. И вообще, ей несладко пришлось. Решил не трогать пока.

Орсилора бесцеремонно хватает за рукав проплывающего мимо официанта, берёт бокал вина, осушает залпом, бросает на поднос, берёт ещё и поворачивается к столику.

– Наглая девчонка, – фыркает. – Мы пришли на помощь. Сберегли для неё земли и людишек. Ей бы в ногах у нас валяться.

– Союз не остался внакладе, – негромко гудит Тарвем, глядя на Орсилору дымящимися провалами глаз. – Если бы Веголья с Такордой знали, что там на севере Лефны…

– Тихо ты! – едва не поперхнувшись вином, шикает Орсилора. – Услышат!

– На севере Лефны – заболоченные и засоленные почвы, – смеётся Локшаа. – Непригодные для промышленной инфраструктуры и сельского хозяйства. Все это знают. Верно, Хальдер?

Хальдер кивает, опустив глаза.

– Всё верно. Непригодные.

«Никаких месторождений, – весело думает Локшаа. – Никаких рудных пластов глубокого залегания. Никаких залежей трудносинтезируемых минералов. Ещё раз, на случай, если Такорда вдруг научился читать мысли: ни-ка-ких».

Орсилора подпирает рукой подбородок. Сейчас, в подпитии, она ещё красивей. Матовая кожа, высокие скулы, бездонные чёрные глаза – почти без белков, как у зверя.

– А ведь ты давно знала, милая, – задумчиво мурлычет она. – Не могла не знать. И молчала.

Хальдер берёт канапе, отправляет в рот. Пригубив вино, смотрит поверх бокала в толпу. Вскидывает брови:

– Глядите, вон Айто. Кажется, его ругают.

Локшаа бросает взгляд за плечо. Действительно, позади, у входа в зал, стоят лицом к лицу Веголья и Айто. Невозмутимый, как и во время заседания, Веголья что-то тихо говорит подопечному. Айто бледен, точно варёный кальмар – видно даже сквозь паутину татуировок.

– Приятно оставить с носом зарвавшегося идиота, – произносит Хальдер.

– Не злорадствуй, дорогая, – возражает Орсилора. – Он всего лишь выслуживается перед новыми хозяевами. Так же, как всего пять лет назад выслуживался перед тобой, если мне не изменяет память.

Хальдер отставляет недопитый бокал.

– Уже поздно, – говорит она спокойно. – Я пойду. Тарвем, где можно шагнуть в Разрыв? Не помню, как тут всё устроено.

– Я провожу, Прекрасная, – галантно отвечает Тарвем. – Коллеги…

Локшаа кланяется в знак прощания. Орсилора небрежно машет ладонью, делая вид, что занята выбором канапе. Тарвем берёт под руку Хальдер, и они уходят – прочь из Янтарной гостиной, в поисках комнаты, где Нонке оставил канал, свободный от телепортационных щитов.

– Сучка, – бурчит Орсилора. – Похотливая пернатая дрянь.

– Ну-ну, – говорит Локшаа. – Что это ты? Никак тоже запала на Моллюска?

– Я ни на кого не западала уже много лет, – огрызается Орсилора. – У меня работа.

– Если быть точным, два года и три месяца, – ухмыляется Локшаа.

Орсилора пристально на него смотрит:

– Ты что, дни считал?

– У меня просто хорошая память на приятные вещи, – притворно вздыхает он.

Орсилора, смеясь, бросает в него шпажкой от канапе.

– Эх ты, – она заводит руки за голову, показывая алебастровые подмышки. – Ладно, пойдем, покажешь мне свои статуи... Только выждем немного. Не желаю встречаться с Моллюском и его курицей.

Локшаа пожимает плечами.

– Как угодно.

Орсилора хмурится:

– Кстати, о Хальдер. Тебе не кажется странным, что она так и не подошла к Керте? Ни разу не перемолвилась словечком. Ни сейчас, ни неделю назад, когда мы обо всём договаривались.

Локшаа одним глотком допивает вино. Слишком сладкое, слишком крепкое. Сейчас бы разбавленного ледяной водой родосского.

– Хальдер согласилась принять Керту в Союз, – говорит он, облизывая губы. – По-моему, этого более чем достаточно. Особенно после того, что натворила Керта. Не считаешь?

– Понятия не имею. У меня никогда не было младшей сестры.

☤ Глава 11. Участь смертных

Афины. Девятый день месяца таргелиона, первый час после восхода. Отличный день для морского путешествия. И очень плохой день для всего остального.

– Мы-то знали, что это случится, сынок. Вот будь Зевс свидетель, знали! Но чтобы так… Не чаяли никогда. Думали, сам догадаешься, что ни на меня, ни на старика не похож. Или ещё что. А оно вот как вышло. Ох, сыночек…

Федра, конечно, плакала. Притискивала Акриона к неохватной груди, похлопывала, как маленького, по голове. Причитала, частила жалобной скороговоркой, то в голос, то низким горячим шёпотом. У ног, метя пыль хвостом, вертелся дворовый пёсик, взлаивал в тон хозяйке. От Федры пахло молоком, свежими лепёшками, оливковым маслом, ромашковым настоем для волос. Пахло домом.

– Ну мама, – бормотал Акрион, – ну будет, да что уж, оставь. Мама, да всё хорошо. Ну…

Было отрадно произносить это простое, с детских лет примелькавшееся слово. Вчера он единственный раз назвал так Семелу и не мог того себе простить. Как только повернулся язык, как нашлось место в сердце для той холодной, чужой, бессердечной покойницы? Когда вот же она – мама.

– Явились к нам люди, все одетые богато, хорошо. Принесли тебя, спящего. Говорят, вот вам дитё. Кто да откуда – не ваше дело. Я гляжу: такой малютка красавец! Такой славный! Взяла на руки и целый день не отпускала. А ты весь день-то и спал. Только к ночи проснулся. Заплакал сперва, закричал, в угол забился. Ну, я тебя – на колени, да колыбельную петь. Ты и утих. Потом этак ко мне приник и снова спать…

Акрион чуть слышно вздохнул. Он пришёл в отчий дом до рассвета. Выдержал всё, что последовало за встречей. Сперва – родительская радость: сын нашёлся! Потом – гнев: где бродил, отчего не дал о себе знать? Затем – прощение: поистине, были причины, чтобы забыть на время о родных. После – раскаяние: столько лет не говорили правду, таили от сына подлинную его историю… Наконец – признания, объятия и слёзы, слёзы, слёзы. Солнце взошло, развеялся утренний туман, а Акрион всё сидел рядом с матерью на вынесенной во двор скамейке, слушая и узнавая подробности, которых, в общем-то, знать не хотел.

– А мы-то со стариком уж вовсе отчаялись надеяться, что у нас детки будут. И Деметре жертвы приносили, и Гестии, и Гименею. Даже в Элевсин ездили, и я там, дура старая, на Фесмофориях плясала с молодухами. Всё зря. И тут – такой подарок! Решили, что это боги нам тебя, сжалившись, подарили. Но, видно, за любой подарок богам положено платить. Да не жертвами, а вот так вот, в одночасье. Ох, что делается… Что делается-то…

Наконец, Федра, напричитавшись, нажалобившись, отпустила его и заспешила на кухню. Зычно, хозяйкиным голосом кликнула рабынь, грохнула чем-то железным: сына надобно собрать в дорогу. В опасную дорогу, дальнюю. Акрион украдкой вытер щёку, мокрую от материных слёз. Поднялся со скамьи. Оглянулся.

Киликий стоял у забора, что разделял – или соединял, как посмотреть – два двора, двор Акриона и двор родителей. Старческие руки замком сцепились на ручке клюки, белели костяшками. Борода, обычно вдоволь умащенная маслом, сейчас торчала седым колтуном. Поймав взгляд Акриона, Киликий улыбнулся. Без радости, через силу. Уголок губ его подрагивал.

– Так-то, – сказал он, натужно кашлянув. – Вот такие дела…

Пустил петуха на последнем слове, отвернулся, пряча глаза – правый, здоровый, и левый, заплывший бельмом.

Акрион сам не заметил, как прянул к отцу. Как-то вдруг, разом очутился рядом с ним, сжал в объятиях лёгкое стариковское тело. Задохнулся от жалости и любви. Искал слова, чтобы сказать всё, что было на уме: ведь столько ролей сыграл, столько красивых стихов учил назубок. Кажется, на любой случай мог бы вспомнить подходящую строку. Но ничего не вспоминалось.

– А я… Я про тебя Гермесу рассказывал, – наконец, проговорил он, сглотнув, и отступил на шаг.

Киликий снова кашлянул, рассмеялся хрипло и коротко.

– Вон, значит как, – сказал он, похлопав Акриона по руке. – Самому Гермесу? И что ж рассказывал?

Акрион смущённо улыбнулся:

– Как ты в Афины приехал, чтобы с Сократом беседовать. И про свиток твой тоже.

Киликий недоверчиво поднял брови:

– А что, Гермес читал Сократа?

– Читал? Да он наизусть «Этиологию» знает! – воскликнул Акрион, радуясь, что увёл отца от горьких дум. – Я только про даймоний ему прочёл по памяти – а он подхватил, слово в слово.

– Смотри-ка, – покрутил головой Киликий. – Вот ведь мудрец был Сократ. Подлинно достойный. Даже богам про него известно.

Он вдруг встрепенулся, пристукнул клюкой.

– Я же тебе хотел прочесть оттуда. Сейчас. Сейчас-сейчас…

И захромал в дом. Акрион, оставшись в одиночестве, с внезапной тоской оглядел знакомый – лучше всего на свете знакомый – двор. Низенькая галерея-пастада, алтарь Феба, сарай с облупившейся под самой крышей штукатуркой. Кусты рододендрона у забора, что роняют последние цветы. Земля усеяна яркими лепестками, и пёстрые куры роются в них.

Теперь его дом не здесь, и даже не по соседству. Теперь он будет жить во дворце. С сёстрами и советниками, с сотней рабов и прислужников. Хочет ли он этого? Будет ли это хорошо?

Стукнула клюка, зашуршал папирус. Вернулся Киликий со свитком.

– Вот, послушай, – единственный зрячий глаз суетливо шарил по строчкам, и второй, слепой, послушно, хоть и бесполезно, повторял движения собрата. – Где же… А, вот. Нашёл. «Требуется очень сильный дар провидения, чтобы как-нибудь невзначай, полагая обрести благо, не вымолить себе величайшего зла, когда боги расположены дать молящему именно то, о чем он просил». Понимаешь?

– Нет, – честно ответил Акрион. – То есть, сознаю то, что хотел сказать Сократ. Но не возьму в толк, к чему ты это сейчас...

Киликий нахмурился.

– Трудно говорить о таких вещах, – признался он. – Видишь ли, тебя можно считать счастливейшим из людей. Наставник – сам Гермес, а путь указывает не кто иной, как Феб. Но… они – боги, Акрион. У них свои понятия о жизни, о смерти, о вечности. Будь настороже, блюди себя. Любой шаг в компании бога может оказаться важным испытанием.

Акрион опустил голову.

– Спасибо, папа, – сказал он медленно. – Я… Я буду осторожен.

Через полчаса он вышел со двора, одетый в дорожный плащ, с плотно набитой сумкой за плечом. На душе было гадостно. Снова появилось странное, пугающее чувство, что попал в какой-то старый миф. Вот теперь нужно совершить подвиг, чтобы искупить вину и вернуть себе царство. Отчего же он не чувствует себя героем? Отчего же в сердце его только скорбь и тяжесть вины?

Прошлой ночью вампирши-эринии стали ещё страшней прежнего. Кружились над головой, когтили стоячий воздух потустороннего мира. И ещё они обрели способность говорить. Обвиняли Акриона в смерти Ликандра, в гибели Семелы. «Виновен, виновен, виновен! – визжали они. – Наш, наш, наш!» Он кричал в ответ, что неповинен. Что отца убил, не помня себя, под действием чар, а мать наткнулась на собственный кинжал. Боги, да ведь Акриона даже рядом не было в этот миг! Но вампирши не унимались: «Наш, наш, навеки наш!»

В ужасе он проснулся и долго не мог уснуть. Комкал простыни, лежал с открытыми глазами в дворцовой прохладной опочивальне. Хотел ведь идти к родителям с вечера, но страшная сморила усталость, едва ноги волочил, сил хватило лишь добрести до постели во дворце. Неудивительно – после всего, что стряслось... Да только эринии не дали выспаться.

«О, дай мне сил, Феб, – измученно подумал Акрион. – Они ведь отстанут, когда я верну твой курос в Дельфы? Скажи мне, дай знак…»

Знака не было.

Зато был Кадмил.

Божий посланник ждал, прислонившись к стене соседнего дома. Уплетал лепёшку, заедал из пригоршни сушёным инжиром, поглядывал на небо и в целом имел вид поистине божественно умиротворённый.

Рядом стояли, прядая мохнатыми ушами и одинаково подогнув заднюю ногу, две взнузданные кобылы гнедой масти.

– Простился? – спросил Кадмил, когда Акрион приблизился.

– Простился, – вздохнул Акрион. Похлопал по сумке: – Они мне поесть в дорогу собрали...

Кадмил сунул в рот остатки лепёшки.

– Вот сразу видно: не тот родитель, кто родил, а тот, кто воспитал, – жуя, одобрительно сказал он. – Я с собой тоже кой-чего прихватил. В лодке лежит. Живы будем – не помрём. Ну что ж, поехали в Пирей.

Они сели на лошадей и двинулись по улице. Солнце светило уютно и негорячо, с агоры слышались крики торговцев. Справа белела между домами великанская глыба Акрополя, над вознесёнными в небо статуями богов кружили чайки. Новый день начинался в Афинах, и многим он сулил куда больше счастья, чем Акриону.

– Ну, и о чём ты говорил с родителями? – спросил Кадмил. – Впрочем, можешь не отвечать, это личное.

Акрион поправил ремень сумки.

– Отчего же, – сказал он осторожно. – О Сократе говорили.

– Вот как? – удивился Кадмил.

– Ну, верней, не только о нём, – признался Акрион. – Мама рассказала, как меня принесли в дом. В тот же день, когда Семела отняла память. Оказывается, родители… То есть, Киликий и Федра даже не знали, чей я сын. Догадывались, конечно. Похож ведь. Но им никто не сказал наверняка.

– Похож – это не то слово, – подтвердил божий вестник. – Я вот сразу узнал. Вы с Ликандром – что один человек, только у тебя лицо поглупей. И без бороды.

Он засмеялся. Акрион выдавил принуждённый смешок.

– Киликий учил, что хороший актёр должен бриться, – сказал он. – Отец и сам ходил безбородый, пока не отошёл от дел.

– Актёры же выступают в масках, – пожал плечами Кадмил.

– Легче вживаться в роль, – объяснил Акрион. – Если надо сыграть женщину. Или мальчика. И потом, борода из-под маски всё равно видна.

– Надо вам уже баб на орхестру пускать, – нахмурился Кадмил. – Как-никак, девяностые Олимпиады на носу. Аполлон премудрый давно уж повелел смертным устраивать представления в любой праздник. Не то что раньше – раз в год собрались в театре, и хватит. Стало быть, можно ввести и другие новшества. Как тебе такое: женщина-актёр? А?

Акрион покосился на Кадмила: не подначивает ли, по своему обычаю? Но Кадмил был, кажется, совершенно серьёзен.

– Не знаю, – сказал Акрион с сомнением. – А как женщины будут мужские роли играть?

Кадмил прыснул со смеху, хлопнул в ладоши. Захохотал так, что шарахнулись, скандально каркая, вороны с ближних крыш.

– О, Зевс всеблагой, – вымолвил он сквозь смех, – обязательно расскажу Локсию. Всё, дружище Акрион, уговорил! Будут вам в театре бабы.

Акрион несмело хмыкнул, пытаясь сообразить, когда это он уговаривал Кадмила на такое сомнительное мероприятие. Но тот не дал подумать вволю.

– Так что же о Сократе? – спросил, всё ещё посмеиваясь. – Должно быть, отец первым завел разговор? Он ведь у тебя начитанный муж.

Акрион набрал было воздуху для ответа, но прикусил язык. Рассказать живому, настоящему богу про отцовские опасения? Мол, в «Этиологии» написано, что с вашим братом надо держать ухо востро? Ну нет. Ещё не хватало дерзить Гермесу.

– Да вот, – он лихорадочно перебирал всё, что помнил из Сократовой мудрости, – папа напомнил то место, где насчёт возмездия…

– Возмездия? – Кадмил одобрительно кивнул. – В самый раз, подходящая тема. Ты несёшь возмездие злодеям!

– Я? – Акрион стушевался. – Ну, это конечно…

Эринии.

Хлопанье крыльев. Бледные истоптанные цветы нездешней земли.

Визг, раздирающий уши. «Виновен, виновен, виновен».

– По мне самому возмездие плачет! – вырвалось у него.

Кадмил поглядел искоса:

– Всё не можешь простить себе ту ночь? Когда убил Ликандра?

Акрион не ответил.

Кадмил какое-то время ехал молча. Впереди виднелись Пирейские ворота: Афины, а с ними и отчий дом, оставались позади.

– «Человек несправедливый и преступный несчастлив при всех обстоятельствах», – заговорил Кадмил негромко. Тон его был серьёзным, бог больше не улыбался. – «Но он особенно несчастлив, если уходит от возмездия и остается безнаказанным, и не так несчастлив, если понесет наказание и узнает возмездие богов и людей». Отец напомнил тебе эту главу?

Акрион чуть двинул головой: ни согласно, ни отрицательно. Не мог врать Гермесу-душеводителю. Но как жалили слова Кадмила! Как кстати пришлись. Как болезненно кстати…

– Сократ говорил о природном умении различать добро и зло, – произнёс Кадмил задумчиво. – До него были софисты, которые учили, что всеобщей истины нет, и он их посрамил. Доказал, что добро – это непреложная истина, которую хранит в своём сердце любой из смертных. Но всё это применялось к людям, чья воля свободна. К людям, которые сознательно выбирают жизненный путь. А что, если человек находится под глубоким влиянием чужих идей? Что, если эти идеи навязаны теми, кто далек от слов «добро» и «зло»? Что, если сами понятия добра и зла подменены, извращены? Истолкованы так, как это удобно… кому-то ещё?

Он пристально поглядел на Акриона.

– Ты… – Акрион смешался. Потом сообразил. – Ты обо мне? О том, что я был околдован? Не знал, где подлинная правда, и оттого не знал, где добро и зло?

Кадмил отвёл взгляд.

– Примерно да, – сказал он угрюмо.

Акрион задумался. Они ехали вдоль Длинных стен, древних, замшелых, ветхих. В густой тени раскладывали свой скарб купцы, работорговцы выводили на помосты живой товар, прогуливались в ожидании клиентов ранние порне. Стены видели многое – куда больше, чем то, что довелось увидеть Акриону за последние несколько дней. Но, пожалуй, не нужно было прожить столько же, сколько стояли стены, чтобы отличить хорошее от дурного. Отличить свежий товар от лежалого. Рабство от свободы. Свидание со шлюхой от настоящей любви.

– Я понял, – сказал Акрион с затаённой радостью. – Это всё неважно. Кто угодно почувствует разницу. Самый ловкий обманщик, самый гнусный разбойник – они осознают зло, которое совершили. И либо раскаются…

Он взглянул на Кадмила и осекся. Вечно насмешливое, лицо бога потемнело, словно бы от самых тяжких мыслей. Лоб пересекли морщины, уголки рта опустились. Впрочем, Кадмил, заметив, что на него смотрят, тут же тряхнул головой и беспечно улыбнулся.

– Либо раскаются, либо – что? – спросил он.

– Либо… – Акрион развёл руками, – погибнут, наверное. Ведь так?

Кадмил хмыкнул и, перегнувшись через лошадиный бок, сплюнул в пыль.

– Конечно, погибнут, – сказал он легко. – Рано или поздно. В конце концов, такова участь всех смертных, а?

Акрион засмеялся. Всё было в порядке. Гермес просто хотел преподать ему урок – и преподал. А что Акрион по недомыслию урок не понял – это уже только его, Акрионова беда. Впрочем, авось, ещё выдастся случай понять.

Они проехали в молчании весь остаток дороги между Длинных стен до Пирея и дальше, через Пирей к гавани. Кадмил был занят думами, божественными размышлениями, которых Акрион, скорей всего, не смог бы постичь, даже если бы старался изо всех сил – по причине ограниченности человеческого разума. Поэтому он не пытался вызвать Кадмила на разговор. Тем более что собственные мысли не давали покоя. Кололи, терзали, жгли.

«Не знал правды, – твердил про себя Акрион, как заклятие. – Не видел правды. Меня захватила воля Семелы, и кровь отца – на её руках. А сама Семела? Кто повинен в её гибели? Наткнулась на статую. Убила – буквально! – сама себя. Но почему тогда так тошно, словно бы сам её зарезал? И эринии, проклятые чудовища, они тоже винят меня в её смерти. Да, я впал в буйство, она испугалась, выбежала без огня в темноту, и от этого случилось всё дальнейшее. Только ведь и само буйство – это проклятье Пелонидов, моего преступления здесь опять-таки нет. Отчего же так погано на сердце?!»

Что-то коснулось ноги Акриона. Вокруг шумел порт, как всегда, полный моряков, торговцев, снующих туда-сюда рабов, мастеровых в пыльной одежде – и нищих. Слепой попрошайка, сидевший у дороги, тянул вслед путникам сложенные пригоршней ладони, хрипел беззубым ртом: «Монетку, добрые люди, не найдётся ли монетки?»

Акрион содрогнулся при виде его покрытых струпьями век. Натянув поводья, остановил лошадь, нашарил в сумке кошель и бросил нищему серебряную чешуйку гемиобола. Тот благодарно забормотал, а Акриону вспомнился другой слепец, Эдип, невольный отцеубийца. «Те, кто не знает, что такое зло, стремятся не к нему, а к тому, что кажется им благом, оно же оказывается злом», – писал Сократ. Эдип, как и Акрион, не знал, кого убивает; он хотел защитить свою честь, восстановить справедливость, стремился к благу. Так же и Акрион, стараясь как можно лучше сыграть роль, желал добра.

«На словах просто различить хорошее и дурное, – с тоской подумал Акрион. – На деле же осознаёшь всё слишком поздно. Ох, если бы знать тогда, знать всё заранее! Только сейчас понимаю, что Сократ имел в виду, когда говорил, что знание – величайшая добродетель».

Тем временем под лошадиными копытами скрипнули доски причала, вокруг замаячили лодочные невысокие мачты. Фелука, которую накануне вечером присмотрел Акрион, покачивалась на волнах, привязанная к массивным, позеленевшим от морской влаги бронзовым кольцам. Тут же, на причале стоял её хозяин, загорелый рыбак, одетый в обтерханный, точно у раба, гиматий – прямо на голое тело.

Кадмил, спешившись, коротко переговорил с хозяином, дал ему пару серебряных сов. Спрыгнул в лодку, призывно махнул рукой.

– Залазь, первейший из граждан! – крикнул он. – Времени до ночи мало, Кронос ждать не умеет!

Первейший из граждан… Намеренно ли Кадмил процитировал Софокла, или просто к слову пришлось? Как бы то ни было, натренированная память Акриона ухватилась за строчку и принялась разматывать нить монолога. «Сойдя в Аид, какими бы глазами я стал смотреть родителю в лицо иль матери несчастной? Я пред ними столь виноват, что мне и петли мало!» Слова бились в голове, пока Акрион широкими гребками выводил фелуку на большую воду, пока, прощаясь, глядел на исполинские, утренней дымкой затянутые силуэты Афины и Аполлона. «А город наш, твердыни, изваянья священные богов, которых я себя лишил, несчастный! Я первейший из граждан здесь…»

– Суши вёсла, – велел Кадмил. Он успел надеть диковинное чёрное платье и возился, привязывая себя за талию к скамье верёвкой. – Сейчас поедем с ветерком.

Акрион покорно кивнул. «О, если б я был в силах источник слуха преградить, из плоти своей несчастной сделал бы тюрьму, чтоб быть слепым и ничего не слышать. Жить, бед не сознавая, – вот что сладко…» Он уложил вёсла вдоль бортов, сел, покрепче упёршись ногами в днище.

Что-то щелкнуло внутри Кадмилова костюма. Лодка тронулась и пошла, набирая скорость, всё быстрей и быстрей. Акрион сощурился, отёр лицо от морских брызг.

– Если хочешь, можешь дрыхнуть, как в прошлый раз, – разрешил Кадмил. – Толку от тебя в дороге всё одно никакого. Подай-ка сюда только вон тот пузырь, а то на солнышке нагреется.

Акрион передал ему мех с разбавленным вином, лежавший под скамьёй. Кадмил взвесил мех в руке, приложился, сделал глоток. Тряхнул волосами, гикнул. Лодка рванулась вперёд, присела на корму, из-под носа вырвались буруны.

– О-хэ! – воскликнул Кадмил. – Этак еще до темноты долетим!

Акрион кивнул и полез под лавку, где лежала свёрнутая коровья шкура. Укрылся с головой, поёрзал в поисках удобного положения. Грудь и спину ломило после давешней вспышки в дворцовом подвале, когда он вырвал из стены крюки, к которым был привязан – и после всего, что случилось затем. После страшной, отвратительной бойни. «Но речь вести не должно о постыдном. Богами заклинаю: о, скорей меня подальше скройте, иль убейте, иль в море бросьте прочь от глаз людских!» Иль в море бросьте прочь от глаз людских… Он тихо застонал – как стонут от сильной боли, не желая того.

– Эй, – позвал Кадмил негромко.

Акрион выпростал голову из-под шкуры. Кадмил глядел просто, без насмешки.

– Я знаю, каково тебе сейчас, – сказал он.

«Знает? – недоверчиво подумал Акрион. – Сын самого Зевса, бог хитроумия и озорства? Как он может знать о таком?»

Кадмил кивнул, словно услышал его мысли.

– Это пройдёт, – сказал он. – Если станет совсем паршиво, просто помни, что это пройдёт. Забудешь. Привыкнешь. Правда.

Акрион качнул головой, не зная, что ответить. Снова укрылся шкурой.

Лодка подрагивала, разрезая волны. Пахло смолой, солью, мокрым деревом, рыбьей чешуёй. На корме вновь послышалось бульканье, затем Кадмил замурлыкал под нос песенку. Акрион без особой охоты прислушался.

Собака сказала кошке: не злись, сестрица!

Давай-ка больше не будем с тобой спорить.

«Он тоже её слышал?» – мелькнуло в голове. Хотелось подняться, спросить. Но деревянное ложе качалось, баюкая, успокаивая. Последние несколько суток Акрион спал урывками: в его сны вторгались эринии, визжали, гнали по туманному полю, заросшему бледными цветами…

…Он вздрогнул всем телом, выпав из дремоты. Спросонья показалось, что перед глазами – кожистое крыло чудовища. Акрион в ужасе забился, оттолкнул от себя то, что заслоняло лицо. Но это была просто коровья шкура, жёсткая, мохнатая и довольно пахучая. А снаружи глядело весёлое солнце, Аполлонов дар.

Акрион вздохнул. Закрыл глаза.

И потерялся в тёплом полумраке.

Врагами были – друзьями навек стали.

Забыли беды, живём, не зная печали.

Когда он проснулся, было темно и тихо. Лодка больше не покачивалась и, похоже, никуда не плыла. Акрион откинул шкуру и увидел над собой звёздное ночное небо.

– Проснулся? – донеслось с кормы. – Ну ты и горазд Гипноса славить!

Акрион потянулся, чувствуя, как, несмотря на неудобную позу, славно отдохнуло всё тело. Даже боль в растянутых мышцах почти прошла.

– Мы уже в Лидии? – спросил он, садясь.

– В Лидии, в Лидии.

В грудь толкнулось что-то холодное и мягкое – мех с вином. Акрион взял мех, в котором, судя по весу, плескалось на самом дне. С удовольствием отхлебнул. Завертел головой, пытаясь что-либо различить в темноте. Вдалеке теплились огоньки жилых домов. Где-то брехали собаки, тонко и весело ржал жеребёнок.

– А где море? – спросил Акрион с удивлением.

Кадмил издал довольный смешок:

– На этот раз я лучше подготовился. Оказывается, здесь есть речка, называется Каистр. Вот по ней мы и поднялись, пока ты спал. Клянусь Кронидом! Ты так храпел, что всех лягушек распугал по дороге.

Они оба негромко рассмеялись. Странно, но на душе у Акриона значительно полегчало. То ли помог долгий сон, то ли он и впрямь начал привыкать, как предсказывал Кадмил.

Акрион поболтал мех и допил остатки.

– Так куда же мы приплыли? – спросил он. – И… Прошу прощения, Долий, но мне бы отлить. Где тут можно?

Кадмил – тёмный силуэт на корме фелуки – сделал широкий жест рукой:

– Мы в паре стадиев от Эфеса. Что же до ссанья, то весь Каистр к твоим услугам, эллин! Надо сказать, воняет эта речушка так, что небольшое вливание ей пойдёт лишь на пользу.

Всё ещё смущённо посмеиваясь, Акрион встал на носу лодки и справил нужду в кромешной темноте, ориентируясь на плеск воды. Кадмил тем временем запалил на корме факел и принялся чем-то шуршать, издавая невнятные возгласы. Лодка чуть покачивалась.

– Держи-ка одёжку, – сказал он спустя минуту.

– Опять местными притворяться будем? – спросил Акрион, принимая узел тряпья.

– Лучше, – хохотнул Кадмил и завозился в темноте. – Напяливай давай.

Акрион развернул платье. Грубая ткань, длинные полы.

– Это… жреческое? – догадался он. – Чтоб не признали в храме?

– Точно. Тебе коротковато, но ночью и так сойдёт.

Переоблачившись, они вытащили лодку на берег и, освещая факелом дорогу, отправились туда, где горели домашние огоньки, вблизи оказавшиеся пастушьими кострами у городских стен. Ворота, разумеется, были уже закрыты на ночь. Кадмил, подойдя к стене, протянул руку. Акрион, вспомнив прежние их полёты, ухватился и был тотчас вознесён на высоту двух дюжин локтей, а затем возвращён на землю, уже в пределах Эфеса. Кадмил порылся в сумке, извлёк какой-то невиданный прибор. Помедлил, глядя на круглую, источавшую волшебное зелёное свечение диковину со стрелкой внутри.

– Туда, – он ткнул пальцем в направлении вонючего переулка. В переулке, словно откликаясь, пискнула крыса. – Вперёд, герой Аполлона! Только ступай потише, здесь стража на каждом углу.

Ночной Эфес в этот раз был другим. Тёмным, безлунным, безлюдным. Ни одного стражника, вопреки опасениям Кадмила, они не встретили. Чем теснее громоздились вокруг городские улочки, тем сильней давила на уши тишина. И тем тяжелей становилось на сердце. Так бывает, когда проснёшься утром и, ещё не осознав себя, не покинув пределы Морфея, вспоминаешь смутно: накануне случилась беда, нечто дурное, из-за чего весь грядущий день пойдёт не так. Спустя миг память о вчерашнем вернётся, и захлестнёт горе: предал друг, или погиб родич, или разбилась любовь. Но и эти мгновения между сном и невыносимой явью – они отравлены. Так отравлено было каждое мгновение ночи в Эфесе. Смутным предчувствием несчастья. Тревожным томлением.

Храм Артемиды тоже изменился. Акрион помнил светлые, облитые луной колонны, резные навершия, угловатые тени на ступеньках. Сейчас перед ним, закрывая звёзды, вздымалась мертвенная чёрная громада. Колонны походили на ноги чудовища, готовые раздавить человеческую букашку, осмелившуюся потревожить покой богини. Акрион задрал голову, силясь различить, где заканчивается каменная тьма, и начинается тьма небесная. Вздрогнул: еле видные, грозные фигуры над фронтоном были точь-в-точь эринии, готовые слететь и растерзать святотатца.

Кадмил тронул его за плечо:

– Что, струхнул? Не робей. Это же не настоящей Артемиды храм. Моя-то сестричка, конечно, не стерпела бы, что к ней вламываются в святилище. А Анассу бояться не нужно. Жалкое подобие нашей эллинской красавицы. Даже из лука стрелять не умеет.

Он тихо хихикнул. Акрион содрогнулся. Они стояли там же, где в прошлый раз, перед тем как разыграть сценку для начальника стражи. Площадь, мощённая булыжником, казалась в темноте мрачным озером, какие, по легендам, бывают в Аиде. Вокруг храма, усиливая впечатление, ползли огоньки – словно не стражники вышагивали там, а плыли души мёртвых, обречённые на вечную скорбь.

– Второй раз прежняя уловка не сработает, – пробормотал Акрион. – Через двери нас не впустят.

– Не впустят, – согласился Кадмил. – И, тем более, не выпустят, особенно с драгоценным куросом. Вон как бдят служивые. Сторожат со всех сторон. Только про одну сторону забыли. Хватайся за руку.

Они взмыли в небо – будто хотели дотронуться до звёзд. Промелькнули внизу огни, пронеслась в опасной близости статуя над фронтоном. Кадмил завис над крышей и аккуратно приземлился. Акрион отпустил руку, покачнулся на шаткой черепице.

– За дело! – велел Кадмил. – Только не шуми.

Стали разбирать черепицу, складывая её тут же, на конёк. Из прорех в кровле забрезжил свет: внутри храма горели факелы. Когда неровное, с зубчатыми краями отверстие достигло двух локтей в ширину, Кадмил вновь велел Акриону держаться крепче, и они медленно слетели вниз, в наос.

Внутри никого не было, все жрецы спали по своим кельям. На стенах горели факелы – скудно, давая больше копоти, чем света. Посреди храма грозно вздымалась каменная Артемида. Голова богини терялась в багровом сумраке, видны были только простёртые руки, которые будто бы тянулись к незваным гостям, желая схватить, задушить, раздавить. Грудь статуи усеивали круглые наросты – не то множественные сосцы, не то уродливые украшения.

Акрион огляделся.

– Меня в прошлый раз вели туда, – сказал он сдавленным шёпотом и показал вглубь наоса. – Там подземный ход.

– Эйя! – откликнулся Кадмил. – Указывай путь. Только голову получше замотай. Не ровен час, попадётся кто навстречу. Я-то невидимым стану, а ты…

– А я немым притворюсь, – хрипло сказал Акрион, пытаясь улыбнуться. Кадмил беззвучно хохотнул, и они, обойдя белую плиту алтаря, направились к двери, ведущей в подземный ход.

Им никто не встретился. Ни в узком коридоре, где стены блестели, отражая свет лампы, которую Кадмил вручил Акриону. Ни в тайном святилище, где журчание воды ломалось каменным бойким эхом, а чернокаменная статуя – малая копия той, большой, что стояла в наосе – глядела на пришельцев с бессильной злобой. Акрион долго ощупывал стену за спиной Артемиды, каждый миг безотчётно ожидая, что изваяние оживёт, повернётся и обрушит на него всю мощь божественного гнева. Наконец, нашарил тайный выступ, надавил, и каменная плита скользнула внутрь.

Пройти полстадия по тайному ходу. Найти рычаг на грубо обтёсанной базальтовой стене. Щелчок, скрежет, дуновение ветра.

Тайная келья Фимении. Запах благовоний не успел выветриться, и ещё пахнет жильём – ношеной одеждой, едой, дыханием. Пахнет сестрой.

– Вот, – сказал Акрион, ставя лампу на пол. – Это он. Аполлон Дельфиний.

Курос блеснул сапфировым оком, улыбнулся мудрыми, безразличными губами.

Кадмил оттеснил Акриона плечом, деловито ощупал бок изваяния. Постучал костяшками. Курос отозвался гулким тупым звуком.

– Хвала пневме, – сказал Кадмил непонятно и с облегчением. – Традиционная техника. Слоновая кость и золото на деревянной основе. Весит, должно быть, не больше трёх талантов. Вынесем.

Акрион оглянулся. Почему-то не хотелось покидать тесную келью. Хотелось, наоборот, сесть на топчан, разжечь курильницу, помолиться Фебу. Подумать, помедлить. Он нашарил за пазухой Око, стиснул в ладони. О, Аполлон всеблагой. Видишь: я вдали от дома, в логове врага. На сердце у меня – смятение и страх. О, дай мне сил, Аполлон, всего немного. Чтобы обрести покой. Чтобы снова знать, где добро, а где зло. Чтобы искупить то, что сделал. Дай сил, милосердный боже…

– Пошевеливайся, времени в обрез, – заворчал Кадмил, перекидывая сумку на бок и доставая моток прочной верёвки. – Обвязывай, да покрепче.

Верёвка скользила вокруг деревянного тулова, обложенного слоновой костью, петляла подмышками, собиралась змеиными кольцами на шее.

«Прости нас, Дельфиний, – мысленно попросил Акрион. – Неподходящим образом мы с тобой обращаемся. Но по-другому никак. Скоро вернешься домой, в Пирей. Люди обрадуются…»

Кадмил протиснулся к очагу. Вынул из сумки нечто маленькое, загадочное. Наклонился, втиснул в щель между камнями. Акрион хотел спросить: что там? Но не посмел.

«Деяния божественные вне разумения смертных, – подумал он. – Кадмил знает, что делает. Я и так слишком много донимаю его вопросами. И всё время пользуюсь его помощью. А сам-то для успеха ровно ничего не совершил. Оно понятно: Гермес – как и положено, хитроумный. Мудрый. Печётся обо мне. Настоящий друг… Если, конечно дозволено бога назвать другом. Но как-то это всё неправильно».

Он завязал последний узел. На конце верёвки была сделана петля – видно, Кадмил позаботился заранее.

«Я будто бы не хозяин своей судьбе».

– Ну что? – нетерпеливо спросил Кадмил. – Готово? Наклоняй, подхвачу.

Они несли драгоценный курос по тайному ходу. Несли мимо статуи Артемиды, и многогрудая богиня простирала длани, желая удержать тех, кто осквернил святилище, похитил драгоценность. Несли мимо звенящих вод бассейна, всё дальше и дальше, всё выше и выше. Несли в потёмках, потому что лампу пришлось погасить – не хватало рук держать её. Несли, пересиливая боль в натруженных спинах, несли, дыша сбивчиво и тяжело, несли, перешёптываясь и еле слышно бранясь под нос.

Трижды они делали передышку, и каждый раз Кадмил что-то вынимал из сумки. Что-то крошечное, округлое. Надёжно прятал: у кромки бассейна, над дверной притолокой, под каменной плитой. Затем вновь брался за статую, и путь продолжался.

Наконец, пришли. Тихо скрипнула дверь, качнулось пламя факелов. Кадмил с Акрионом снова очутились в наосе, позади статуи и алтаря. Наверху манила чернотой дыра в кровле. Обещала свободу, избавление, искупление.

– Так, – задыхаясь, прошептал Кадмил, – вон туда тащим, где крышу разобрали.

Они добрели до статуи. Поставили Аполлона наземь. Кадмил с хрустом выпрямился, растёр поясницу.

– Всё, спектакль окончен, – сказал он. – Долбаные жаркие тряпки!

Лидийская куртка полетела на пол. За ней отправились свободные шаровары. Под одеждой Кадмил был облачён в волшебный костюм, перетянутый ремнями. На поясе топорщились массивные, устрашающего вида крюки.

– Ну что, дружище Акрион, – сказал он, подмигнув в полутьме. – Те остолопы снаружи сторожат храм, чтобы никто ничего не вынес через выход. Ну, а мы-то умнее, так?

– Мы не понесём статую через выход, – Акрион потёр саднившие мышцы груди.

– Точно! – просиял Кадмил. – У нас есть роскошный верхний вход… Только кое-какую мелочь осталось сделать. Я мигом.

Он взлетел под крышу, оказавшись вровень с лицом Артемиды. Извлёк из сумки очередную мелкую диковину и принялся запихивать богине в ухо.

– Да чтоб тебя, – бормотал он невнятно. – Вываливается… Сейчас…

Акрион вдруг почувствовал щекой дуновение сквозняка. Показалось? Нет; вот и пламя факела на миг легло почти плашмя.

В смятении он огляделся. Рука потянулась к мечу.

– Кадмил! – позвал Акрион шёпотом.

Но тот не слышал. Сморщив лицо, висел в воздухе у головы изваяния, тщетно стараясь уместить в мраморной ушной раковине загадочную побрякушку. Акрион прислушался. Сквозь пыхтение Кадмила и потрескивание факелов отчётливо прорезались шаги. Частые, дробные. Кто-то бежал, и бежал не один.

– Кадмил! – прошипел он. – Сюда идут!

На сей раз божий вестник услышал. Завертел головой, ловя приближавшиеся звуки. Изменился в лице. Слетел вниз, протянул руку:

– Хватайся, живо!

– А статуя? – Акрион схватил конец верёвки, сунул Кадмилу.

– К херам статую! Полетели!

Он потянул Акриона за плечо. Тот отчаянно дёрнул к себе верёвку. Набросил петлю на крюк, свисавший с Кадмилова пояса.

– Нет! – рявкнул Кадмил. – Брось!

Над ухом будто свистнула тростниковая флейта. Ветерок обдал лицо. Еще свист. Треск, дрожащий деревянный звон. Акрион сморгнул: из спины Аполлона, расщепив дерево и слоновую кость, торчала стрела.

– Смерть на вас! – прошипел Кадмил. Выхватил из-за пояса уже знакомый Акриону жезл, с которым был на церемонии. Направил в дальний, тёмный конец наоса. Громыхнуло мощно и звучно, хоть и вовсе непохоже на подлинный гром. И одновременно плеснуло белым светом: точно маленькое солнце взорвалось, высветив все углы, отбросив резкую угрожающую тень от статуи на стену. Кто-то истошно, будто наизнанку выворачиваясь, принялся вопить.

– Ходу, ходу, ходу! – заорал Кадмил, поднимаясь в воздух. Акрион что есть мочи вцепился в его предплечье.

Прицепленная к поясу Кадмила верёвка натянулась.

– Ах ты дурак! – божественный посланник попытался сбросить петлю с крюка. Тщетно: петля держалась крепко, одной рукой было не совладать. За другую же руку цеплялся Акрион.

– Засранец, сказал ведь: брось!

Акрион, стиснув зубы, мотнул головой. Статуя заскребла по полу, накренилась. Кадмила повело в сторону.

– Пропадём из-за тебя, дубина!!

В волшебном костюме раздался щелчок, и их вновь ощутимо потянуло вверх. Вращаясь и покачиваясь, Аполлон поплыл в пустоте, поднимаясь следом за своими спасителями.

Свист – точно флейта, треснувшая флейта. Тупой удар: опять попали в курос.

– Жопа, – деловито сказал Кадмил и что-то сдвинул на рукояти жезла.

В тот же миг Акрион ослеп от молнии, которая родилась над самой головой, и оглох от грома. Жезл грохотал, выхаркивая разноцветные вспышки. Никто больше не отвечал стрелами: лучники то ли все погибли, то ли разбежались, устрашившись небесного огня.

Наконец они поднялись к крыше, пролетели сквозь отверстие в черепице.

И помчались прочь.

Ветер свистел в ушах. Далеко внизу плыли огни. Акрион не знал, сколько времени длился полёт, но ему хватило сил продержаться до того мига, когда Кадмил снизился, и статуя приземлилась на влажную, мягкую почву.

Впрочем, далеко не такую мягкую, как хотелось бы.

–…чем думал, придурок?! – услышал Акрион, когда звон в ушах развеялся. – Сказано тебе: оставь этот проклятый курос! По нам стреляли! Ты хоть понимаешь, что такое баланс масс? Представляешь, каково это – управлять энергетическими потоками, целиться из оружия и тащить за собой полдюжины талантов веса? И всё одновременно!

Акрион встал. Зашипел от боли в растянутой лодыжке. Кроме того, несусветно болели окаменевшие от долгой хватки руки, горели мышцы в груди, и мерзко пищало в левом ухе.

Но он был совершенно счастлив.

– Я понял, что сейчас произошло, – сказал Акрион торжественно.

Лицо Кадмила смутно белело в темноте, и выражение его было неясно. Но божий посланник затих, словно ожидая услышать нечто важное.

– Если рядом бог, любой шаг может оказаться испытанием, – проговорил Акрион, гордясь собой. – Так сказал Киликий, когда провожал меня в дорогу. До этого момента я лишь слепо шёл за тобой, Долий. Но только что наступило мгновение, когда нужно было проявить себя. Проявить волю к победе. Я понял, что боги хотят проверить мою стойкость. И не отступился, даже когда ты велел бросить статую. Вроде бы велел. Я понял. Да.

Кадмил хранил молчание – едва различимый тёмный силуэт с бледным пятном лица.

– Верно ведь? – робко спросил Акрион. – Тебе же ничего не угрожало. Видано ли – чтобы смертные ранили Гермеса! А вот я должен был выказать храбрость. Но это только сейчас понятно, а тогда… В тот миг я думал только о том, чтобы спасти курос.

Кадмил вздохнул.

– Ладно, – сказал он. – Экзамен ты выдержал. Поздравляю. Молодец.

Акриону стало так радостно, как никогда не бывало даже в храме, у алтаря.

Да! Гермес хвалит его! Божественный наставник доволен, а значит, доволен и сам Феб!

Кадмил, однако, не проявлял особого довольства. Он с тихим ворчанием ощупывал костюм сзади. Щелчки, раздававшиеся при этом, звучали слабо и как-то болезненно.

– Вижу, твоя проделка не удалась, как задумано? – виновато спросил Акрион. – Ты ведь что-то там прятал, я видел.

– Как сказать, – буркнул Кадмил. – Пару сюрпризов я им оставил. Ни в жизнь никто не найдёт, даже сама Ор… Анасса. Но нас обнаружили. И ещё эта стрельба… Смерть и кровь! Будет жуткий скандал. Одна надежда, что они выдадут себя разговорами меж собою – до того, как Локсий меня сожрёт. И, надеюсь, разговоры попадут на запись.

Акрион сочувственно кивнул, хоть не понял ни слова.

– Тащим статую в лодку, – приказал Кадмил. – Вон туда, где кусты. И отчаливаем, пока целы. Здешняя хозяйка, может, и не Артемида, но шуток тоже не понимает.

Травы хватали их за лодыжки. Топкая почва пружинила под сандалиями, как губки, что добывают ныряльщики с острова Калимнос. Тьма, казалось, глядела тысячей невидимых глаз, дышала в спину, готовилась напасть – но не нападала на похитителей. Ибо тьма боится света, а их вела воля Аполлона, который сам есть свет.

Легкая фелука ощутимо просела под тяжестью куроса, когда они погрузили статую на дно. Поглядывая на устройство со стрелкой внутри, Кадмил тихонько повёл лодку по извилистой речке и рискнул прибавить хода только после того, как очутились на большой воде.

В море.

А потом взошла луна.

В серебряном свете Акрион смог разглядеть стрелы, что торчали из спины Аполлона. Гнездились они прочно, на совесть всаженные опытными и злыми стрелками. Аж дух зашёлся, когда представил, что одна такая могла попасть по живому.

Кадмил, будто бы угадав мысли Акриона, дотянулся с кормы, щёлкнул по оперению:

– Повезло тебе, дураку.

– Со мной был сам Гермес, – скромно сказал Акрион. – И Фебово благословение.

Кадмил фыркнул и достал из-под скамьи бурдюк.

– Путь неблизкий, – сообщил он. – Помнится, родители собрали тебе в дорогу съестного? Давай-ка выпьем и пожрём. Не пропадать же добру.

И добро не пропало.

О, как же они отпраздновали свою удачу!

Позднее, вспоминая ту ночь – и день, что за нею последовал – Акрион никак не мог взять в толк: неужели они с Кадмилом пили всю дорогу до самого Пирейского порта? Но заново выстроить в памяти всё, что происходило на море, так и не удалось. В голове прочно засело только одно – было весело.

Ну, и ещё вспоминались разные мелочи. Верней, тогда казалось, что это – мелочи. Позже, когда всё стало иначе, Акрион переменил мнение. Впрочем, изменился и он сам.

Но в ту ночь время перемен ещё не наступило.

Так что они праздновали, и было весело.

Пусть принесут в кувшинах вина,

Влаги бурлящей пусть принесут!

…Предрассветная мгла, отблеск факельного света на змеиных головах, круглый набалдашник, издающий запах грозы. Медные змеи обвивают рукоять двойной спиралью, к хвостам на концах прикреплён загадочный витой шнурок, который тянется под одежду Кадмила.

– Так вот он, знаменитый керикион! – произносит Акрион с чувством. – А мне можно из него… ну, бахнуть?

Кадмил смеётся.

– Не получится, – вертит головой. – Настроен только на меня. Из-за этого лишь два режима. Третью схему некуда было девать. Зато! Зато ступенчатая регулировка мощности. И экомо… экономичность расхода.

Акрион кивает, в который раз не поняв ни слова.

– Подарок Аполлона, – говорит благоговейно, вспоминая мифы.

– Точно, это Локсий подарил, – Кадмил прицеливается из жезла за борт, выпускает маленькую молнию. Через мгновение выхватывает из воды оглушенную рыбину. – Сказал: потеряешь – голову оторву…

Сила вина несказанна: она и умнейшего громко

Петь, и безмерно смеяться, и даже плясать заставляет.

…Луна закатилась, брезжит рассвет.

– Ну я же прошел провёрку? Так? Я ведь достоин? Так?

Кадмил размахивает куриной ножкой:

– Ты и был достоин! Понимаешь? Вот как родился! Так ср-разу достоин. Потому что ты кто?

– Кто?

– Ты – царский сын и царь Эллады! – куриная ножка устремляется в бледнеющее небо.

Акрион с трудом размышляет.

– Зачем же тогда ист… испытания? – вопрошает он с пристрастием. – З-зачем вот это… Это вот всё?

– А, ну это… – Кадмил задумывается, впивается в мясо зубами. – А это, дружище Акрион, чтобы ты сам понял: вот, я достоин. Ясно?

– Угу, – с сомнением кивает Акрион. Впрочем, вино тут же помогает развеять не только сомнения, но и саму их причину: глоток из меха – и уже не помнишь, над чем мгновение назад так напряжённо думал.

Кадмил бросает обглоданную косточку в море, вытирает пальцы о грудь волшебного костюма.

– Хорошие вы ребята, – говорит он вдруг. – И ты, и сестрички твои… Я ведь с Фименией поболтал тогда малость. Ну, после церемонии.

– О чём? – удивляется Акрион.

– Да так, – Кадмил берёт у него из рук мех, полощет рот вином, прежде чем проглотить. – Уф… Хорошо. О чём болтали? А, ерунда. Спросил её, не помогала ли она вашей матери с алитеей.

– Ты… чего?! – голова идёт кругом, и не только выпитое тому причиной.

– Ну а что, – пожимает плечами Кадмил. – Почему бы не спросить? Да только она не при делах оказалась. И врать бы не смогла. «Золотая речь», знаешь ли, штука безотказная.

– Ты… Как… – Акрион не может собрать мысли воедино. Но очередной глоток вина немного прочищает голову, и он, переведя дух, с ужасом произносит:

– Ты её подорз… Подозревал?!

– Подозревал, – кивает Кадмил. – Но теперь уж нет. Славная девчонка. Хоть и тронутая малость.

Акрион пытается обдумать услышанное. Обдумывание ему решительно не даётся. Кадмил считал, что Фимения – пособница Семелы… Ну и ну. И ничего ведь не сказал!

– А куда это мы заплыли? – любопытствует Кадмил, оглядываясь. – Острова какие-то кругом. И где этот засратый компас?..

Добрые речи ведите, за чашей веселою сидя,

И избегайте душой всяческих ссор и обид.

…Зной, полдень, хлопающий навес над головой.

– Акрион! О-хэ! Опять дрыхнешь, а? Эй, первейший из граждан…

– Не-е…

– А я вижу: дрыхнешь! Сейчас… Сейчас опять заблудимся. Следи за компасом. Слышь?

– А чего я-то? Тут это… Буквы какие-то. Не эллинские. И вообще непонятно. Не для смертных, видать.

– Что там непонятного-то, вот стрелка, вот… дай, покажу. Непонятно ему. Дай. Вот, гля... гляди. Ик-к!

– Ой!

– Держи! Дер-ржи!!

Звонкое бульканье, нежный плеск волн, шелест бриза. Сдвоенное, тяжёлое молчание.

– Не у-дер-жал…

Правдив, говорят, язык у вина, значит, будем

Правдивы и мы, сладким вином опьянившись.

…Солнце клонится к закату. Чайки – розовые, черноголовые – дерутся из-за рыбы над притихшими волнами. Это пирейские чайки; дом уже близко.

– Вообще родители у меня самые лучшие. Вот самые. Что папа, что мама. И… И не знаю вообще. А эти… Не з-знаю. Они уже умерли, конечно. Нельзя плохо говорить. Но такое… Такое чувство, что родные – не те. А эти. П-понимаешь?

Кадмил размашисто кивает. Спохватившись, ловит нетвёрдой рукой тулью петаса, едва не слетевшего с головы. Делает глоток из меха – кажется, это последний мех из всех, что они взяли. Остальные пусты.

– Понимаю, – говорит Кадмил убежденно. – Я-то... Я, видишь ли, сам рос не у своих родителей.

Лицо его красно от ветра, солнца и выпивки.

Акрион некоторое время тупо разглядывает сиреневую полоску суши на западе. Потом догадывается: в памяти всплывает миф, история рождения Гермеса.

– А, т-ты имеешь в виду Зевса? Твой отец Зевс бросил тебя вомбл… Во младен-чес-тве? Ну… Ну зато твоим наставником был Аполлон! Сам Локсий!

Кадмил усмехается криво и невесело:

– Да уж, с наставником мне повезло…

В воде ты лишь своё лицо увидишь,

В вине узришь и сердце ты чужое.

Большего Акриону так и не удалось вспомнить: остальное путешествие навсегда потонуло в винных парах. Вероятно, за время пути оба, и Кадмил, и Акрион, успели поспать; но когда именно это случилось, он бы сказать не мог. Воистину, их вела воля Аполлона, потому что, выпив несколько мехов не слишком разбавленного вина, утопив компас и постоянно забывая следить за солнцем, они всё-таки пришли в Пирей – хоть и много позже, чем предполагалось.

Глубокой ночью.

Что ж, небольшая задержка во времени – ничто, если можешь сказать: я пил с самим Гермесом!

Стояла тихая полночь, причал был пуст. Кряхтя и отдуваясь, Кадмил тяжело воспарил над фелукой и вытянул курос из лодки на пристань. После чего грохнулся задницей на мокрые доски, обхватил голову и шумно застонал.

Акрион в который раз попробовал вытащить стрелу из статуи. Бесполезно: наконечники сидели намертво, будто молотком вколоченные.

– Попортили Феба, гады, – пожаловался он.

У него тоже гудела голова, а пристань, кажется, ходила под ногами ходуном, вызывая отчётливую тошноту.

Кадмил посмотрел на курос сквозь пальцы.

– Ничего, – буркнул он. – Так даже лучше. Видно, что герой рисковал шкурой. Подвергался опасностям.

Он встал и сильно пошатнулся. Подобрал за ремень сумку.

– Так, – сказал он. – Делаем вот что. Сейчас несём эту красоту в храм Дельфиния. Тут недалеко, справимся. Ставим прямо на алтарь. Ты остаёшься в храме, а я лечу из последних сил в Афины. Собираю народ, говорю: радуйтесь, афиняне, герой вернулся, победой осиянный, и так далее. Веду их сюда, торжественно предъявляю героя вместе со статуей. Главное, позу прими повеличественнее… Ну, да ты профессионал, не мне тебя учить. И – дело в шляпе. Все ликуют и веселятся, у Эллады есть новый любимый царь, да ещё и лидийцам нос натянули. Думаю, обратно люди понесут тебя на руках.

– А, может, просто во дворец отвезём? – слабо предложил Акрион.

Кадмил поморщился.

– Не, – возразил он. – Так не годится. Бог и его герой вернулись с победой! Что им теперь – нанять повозку, запрячь осла и топать пешкодралом во дворец, как каким-то водовозам? Дешёвка. Народу потребны зрелища! Особенно если дело государственное.

– Согласен, – истово кивнул Акрион.

После чего повернулся и сблевал точнёхонько в несчастную фелуку, стоявшую у причала.

Качаясь и наступая себе на ноги, они протащили курос по пустынным улочкам Пирея. Сумка болталась у Кадмила на шее, хлопала по бедрам. Божественный посланник часто икал и ругался под нос. Боком, сипя от натуги, они взошли по двум дюжинам ступеней храма Аполлона Дельфиния, победителя чудовищ, покровителя моряков.

Скучавший у входа стражник направил было на них копьё, но Кадмил утомлённо сказал ему:

– Доблестный страж, се творится (ик!) деянье благое. Гнев усмири свой, оружье оставь. И помоги уже (ик!) эту дуру занести, а то руки отваливаются.

После чего стражник уронил копьё и резво бросился помогать: втащил, по сути, на собственном горбу Аполлона в храм, поставил на алтарь, зажёг лампы на стенах. Затем Кадмил велел ему «бдеть, не смыкая зениц, в карауле почётном», и стражник деревянной походкой отправился наружу.

Кадмил и Акрион, отступив на шаг от алтаря, оглядели плод совместных усилий.

Курос стоял на высокой мраморной плите. Истыканный стрелами, с облупившейся местами костяной оболочкой. Но тем не менее прекрасный и величественный. Сапфиры зрачков сияли в свете храмовых ламп, на губах играла вечная мудрая улыбка.

– Ну, вот и всё, – отряхивая ладони, сказал Кадмил. – Здесь ты и встретишь ликующих подданных, царь Акрион Пелонид. Думаю, за час управлюсь их сюда пригнать.

Он оглядел своё покрытое пятнами, засалившееся платье.

– Жаль, одет не совсем по случаю, – признал он. – Ну и насрать, ночью никто не разберётся.

Он улыбнулся – не привычной лукавой усмешкой Гермеса, а по-доброму, совсем как простой человек. Может быть, немного пьяный. Но довольный сделанной работой и тем, как всё вышло.

Акрион протянул руку, и Кадмил ответил пожатием. Это был всё тот же старинный эллинский жест, дексиосис, который означал: «Мы славно потрудились». Означал: «Все беды позади». Означал: «Ты мой друг».

– Спасибо тебе, – сказал Акрион.

Кадмил кивнул, поправил ремень сумки на плече, развернулся и пошёл к выходу.

– Странно, – проговорил он, выглядывая наружу. – А где же этот вояка?

Он сделал ещё шаг и очутился на ступенях.

Раздался свист – пропела треснутая флейта.

Кадмил вскрикнул и упал, будто сбитый с ног огромным невидимым кулаком. Сумка отлетела в сторону.

Акрион, рванув из ножен меч, выбежал наружу. Склонился над Кадмилом.

Тот лежал лицом вверх, ошеломлённо глядя в небо. Из груди, на ладонь ниже левой ключицы, торчало оперённое древко стрелы.

– С-с…– прошипел он. – С-сзади…

Акрион резво повернулся, но голова вдруг взорвалась болью. Ночная тьма стала непроглядной, а звёзды разом ринулись в глаза, словно сорвались с небесных сфер. Он повалился на ступени, и из тьмы со всех сторон посыпались удары. Били по бокам, по голове, по локтям, когда он пытался защититься. Потом перевернули на живот и связали руки за спиной.

Глаза заплывали, во рту копилась кровь. Акрион силился пошевелиться, но вышло только слегка повернуть голову. Он видел чьи-то сандалии. Видел дубинку, которая раскачивалась перед самым лицом. Видел факел на стене храма.

И лежащего поодаль Кадмила со стрелой в груди.

Кадмил застонал и поднял руку с жезлом – слабую, дрожащую руку. К нему подскочил человек, вооружённый дубинкой. Схватился за керикион, чтобы отобрать, но тут же с воплем выпустил жезл.

– Ты чего? – спросили над ухом у Акриона.

– Раскалённый, архидия! Как есть раскалённый!

– Ну так выбей.

Мелькнула дубинка. Кадмил закричал, керикион вылетел из его руки и, дребезжа, грохнулся на камни.

– Слышь, – сказал ещё кто-то, – а ничего, что мы вот так перед самым-то храмом?

– Дык не в храме же, – возразил голос над ухом Акриона. Хриплый, раскатистый, с начальственной ленцой. – В храме, известное дело, нельзя. А мы на ступеньках. Тут хоть всех поубивай. Боги не в обиде, га-га-га!

– Ну, этого-то не убьём.

– Не убьём, – согласился хриплый разбойник. – Вон какой здоровый! Хоть в гребцы, хоть в лудии! Сотни две дадут, не меньше. И того… За убой не уплачено. Уплачено за другое.

Смех на несколько голосов. Акриона ещё раз двинули по рёбрам.

– Кто? – проклокотал, давясь, Кадмил. – Кто вас послал, сволочь? Кто зап… ла... тил?

Смех утих.

– Тебе-то что? – спросил хриплый. – Ну, баба одна. Сестра вот этого красавца.

Снова удар – теперь, для разнообразия, в бедро. Акрион, однако, даже не почуял боли, ошеломлённый услышанным. Сестра?! Что за чушь? Неужели…

Внезапно Акриону припомнился Вилий, брадобрей, который так не вовремя явился со своим рассказом и так странно погиб, когда потребовалось рассказать больше. Кто-то подговорил Вилия прийти на церемонию – а затем, убоявшись возмездия за неудавшийся заговор, отравил. Кто мог такое сделать? Кто-то, кому не нужен был Акрион на троне. Кто-то, кому он мешал.

И тут же мгновенно в памяти возникла Эвника. Гневная, в праздничном пеплосе. «Ты правда его убил? Нашего отца?» И – другая Эвника, с лицом, скрытым полутьмой, нагнувшаяся над покойной мачехой: «Она… сама? Хорошо». И – Эвника, которая смотрит на труп Вилия, смотрит пристально, словно желая удостовериться, что тот мёртв, что больше ничего не скажет.

Кто станет царствовать после гибели Ликандра?

Его наследник, Акрион.

А если Акрион исчезнет?

Тогда – наследница. Не Фимения, конечно: жрицы не правят государствами, их удел – служение богам. А вот Эвника может выйти замуж и разделить с мужем престол. Участвовать в собраниях. Возглавлять праздничные шествия. Рожать царских наследников. Быть царицей Эллады.

– Су… ка… – прохрипел Кадмил. – См-мерть… на… вас… кр-ровь… и… смерть…

Он шевелился, загребал рукой, пытаясь подтянуть к себе керикион за витой шнур.

– Живучий, падаль, – говорящий сплюнул. – Кто он таков-то?

– Сказывали – пройдоха какой-то, – отозвался хриплый. – Да какая разница? Жаба, пойди, успокой его.

– Насовсем, что ли?

– А хоть бы и насовсем. На кой он нам сдался с дырой в бочине? Покажи, что умеешь.

Тот, кого назвали Жабой, шагнул к распростёртому божьему посланнику. Пнул в челюсть – голова Кадмила мотнулась, запрокинулась, открыв горло. Жаба наступил Кадмилу на плечо, покачался для устойчивости на ногах.

В свете факела сверкнул клинок.

Раздался омерзительный звук, будто с высоты наземь уронили кочан капусты.

По ступеням, лениво вращаясь, прокатился облепленный волосами шар – отрубленная голова Кадмила. Из рассечённой шеи плеснуло белым.

«Бессмертная кровь, – зазвучали в ушах Акриона гомеровские строки. – Влага, какая струится у жителей неба счастливых». Больше он не слышал ничего, потому что кричал. Кричал изо всех сил, во всё горло.

Кричал, пока разбойники пятились в страхе от белой лужи, что растекалась по ступеням. Кричал, пока его, испуганно бранясь, волокли прочь от храма, во тьму. Кричал, пока его били, пока вязали ноги. Кричал, пока не перевернули на спину. Гнев, страстный гнев, его проклятие и дар, такой нужный сейчас, ворочался под сердцем – и никак не мог вырваться наружу, потому что ужас был сильней гнева.

Он успел увидеть их лица. Увидеть, как главарь замахивается дубинкой. Как дубинка летит прямо в темя.

И тьма проглотила его целиком.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

Часть вторая

☤ Глава 1. Я – царский сын и царь Эллады!

Вареум. Конец месяца гекатомбеона, около пяти часов после восхода. Трудно сказать точней.

Шагни вперёд.

Ударь мечом.

Верни меч за щит.

Шагни назад.

Держи щит на плече.

Снова вперёд.

Ударь мечом.

Верни его за щит.

Назад.

Щит – на плече, не опускай.

Опять вперёд...

Учебный, грубо выкованный меч был невыносимо тяжёл. Его специально сделали таким, чтобы лудии, тренируясь, укрепляли руку. Перед настоящим боем дадут обычные, лёгкие мечи, и драться будет просто. Если, конечно, можно назвать простой драку, в которой тебя обязательно попытаются убить.

Шаг вперёд.

Удар.

Верни меч.

Шаг назад.

Держи щит.

Повтори…

Щит Акриону, как и прочим мирмиллонам, выдали боевой. Весил он едва ли не пол-таланта – длинный, выпуклый, с бронзовым куполом посредине. Зато и защищал почти всё тело, оставляя врагу только левую лодыжку да голову. Впрочем, голова будет в шлеме. А лодыжку закроет понож. На тренировку ни шлема, ни поножа не выдавали, потому что чучело, которое Акрион бил мечом вот уже второй час, не собиралось бить в ответ.

Шагни.

Ударь.

Верни.

Держи.

Повтори…

Пот засыхал на спине колючей коркой, солнечный жар вытягивал последние силы. Лязганье железа и меди, деревянный стук щитов, хриплые, обессиленные выкрики – звуки эти душным облаком стояли над школой. Вокруг бились с чучелами такие же новички, как и Акрион. Силились поразить своих неживых противников то в голову, то в бока, тыкали в грудь, подрезали бесчувственные соломенные ноги, отступали, наскакивали.

Вперёд.

Бей.

Назад.

Держи, не опускай.

Опять вперёд…

Мечи имелись не у всех. В первый день, после пробной драки кому-то досталось копьё, иным вручили трезубцы. Щиты были разных форм и размеров – и также далеко не у всех. Мирмиллон не должен вооружаться так же, как гопломах, иначе зрителям будет неинтересно смотреть на драку; у мирмиллона есть только короткий меч, и ему приходится подбираться к врагу поближе, чтобы уязвить, а гопломах может держать противника на расстоянии с помощью длинного копья. Зато уж если мирмиллон сблизится с гопломахом, последнему станет туго: вблизи копьём сражаться трудней…

За спиной слышался голос ланисты Меттея:

– Колите старательней, мертвецы! Рубящий удар редко бывает смертельным. Важные части тела защищены бронёй и костями. Если вы делаете укол, вам надо вонзить меч на ладонь, чтобы убить человека. Всего на ладонь! Но смотрите, куда бьёте, мертвецы. Цельтесь лучше…

Шаг.

Укол.

Назад.

Держи.

Повтори…

Два с лишним месяца назад Акриона, закованного в кандалы, вместе с прочими рабами привели из порта сюда, в школу лудиев. Им велели построиться и ждать. Бритоголовый, грузный, со шрамом на подбородке Меттей встал перед строем. Сказал, что их ждёт новая, интересная жизнь. Сказал, что он – ланиста, учитель бойцов. Затем велел выходить по одному и биться палкой с плечистым ветераном школы. Смотрел, как дерутся голодные, грязные, измождённые двухнедельным морским переходом рабы. Акрион был ещё слаб, раны, нанесённые в драке перед храмом Дельфиния, не зажили. Но, стоило взять в руки палку и увидеть широкую наглую рожу врага, как что-то в груди поднялось. Не страстный гнев Пелонидов, нет; просто обычная человеческая злоба.

Через несколько мгновений ветерана с разбитой головой оттаскивали в сторону, а Меттей, хрипло похохатывая, говорил: «Мирмиллон, настоящий мирмиллон. Добрый лудий получится!» У Акриона отобрали палку, загнали в строй, а он, слыша, как бухает кровь в ушах, тупо дивился – какой ещё мирмиллон? Ведь по-эллински «мирмиллон» – это «рыба».

На следующий день, когда выдали учебное вооружение, он понял, в чём здесь дело. Шлем, украшенный гребнем и закрытый со всех сторон, действительно походил на рыбью голову. Сходства добавляли маленькие круглые прорези для глаз. А когда Меттей, пощёлкивая плетью, заставил облачённых в броню новичков бегать вокруг двора, оказалось, что внутри шлема совершенно нечем дышать. В этом также крылся расчет устроителей игр: мирмиллон, хорошо вооруженный и защищенный, должен в бою терять силы от жары и нехватки воздуха. Точно рыба, вытащенная на сушу.

– Живей, мертвецы! Немного осталось, скоро сможете пожрать!

Вперёд.

Ударь.

Вернись.

Держи.

Опять вперёд…

Акрион успел привыкнуть, что его называли мертвецом. Новоприбывших рабов заставили в первый день обучения дать клятву. «Я мёртв для всего мира. Отныне жизнь моя принадлежит хозяину, который волен сечь меня розгами, жечь огнем и убивать железом». Вместе с двумя дюжинами прочих новобранцев Акрион стал лудием – воином, который до самой смерти обречён сражаться перед толпой на арене. Здесь, в чужой земле, среди чужого народа, ему предстояло только одно: погибнуть. И, возможно, очень скоро.

Но он не собирался умирать.

«Отвоевал престол, – думал Акрион, дыша сквозь оскаленные зубы. – Соединился с семьёй. Доказал право на трон. Дурак, доверчивый дурак».

Вперёд.

Удар.

«Эвника, – думал он, вгоняя меч в разлохмаченную солому. – Родная сестра. Без сердца, без стыда. Гарпия. Как можно было так обмануться? И как было не обмануться?»

Назад.

Вернуть меч.

Держать щит.

«Во что бы то ни стало, – думал Акрион, моргая, чтобы согнать пот с бровей. – Вернусь. Во что бы то ни стало. Должен вернуться. Хотя бы просто чтобы отомстить. И увидеть родителей».

– Довольно! – рёв Меттея. – Сдавай оружие!

Акрион с неистовым облегчением опустил на землю щит, едва не придавив босую ступню. Закинув нагретый солнцем клинок на плечо, побрёл к оружейной.

Квадратный двор бойцовской школы огораживали двухэтажные здания с плоскими крышами. На первом этаже, кроме оружейной, помещались кухня, столовая, общая спальня лудиев и мастерская. Второй этаж занимали покои Меттея, казарма стражи и большая комната, в которой обитал костоправ – она же служила операционной. Длинные строения с крошечными окошками были сложены из простого жёлтого камня. Единственной уступкой красоте стал чахлый плющ, высаженный под окнами Меттея. Ну, и колоннада белого мрамора, которая окружала стены снаружи – впрочем, чтобы её увидеть, нужно было сперва там, снаружи, оказаться. Все четыре угла квадрата, образованного школьными зданиями, венчались башенками, где денно и нощно несли дежурство вооружённые луками стражники. И ещё полдюжины стражников ходили в карауле внизу – также круглые сутки.

Акрион каждый день строил планы побега. И каждый день приходил к выводу, что бежать будет крайне сложно.

Вот, например, сейчас. Допустим, он сдаст меч и щит, выйдет из оружейной и, пока все будут собираться на обед, прокрадётся к воротам. Что дальше? Ворота высокие, просто так не перепрыгнешь. Даже если бы удалось разжиться где-нибудь верёвкой, привязать крюк, закинуть на ту сторону и подтянуться на самый верх, его сразу заметят лучники в башнях. А если случится невероятное, и Акриона не подстрелят в первые несколько мгновений, то надо помнить, что школа стоит на высоком холме, и с этого холма надо будет бежать вниз. Бежать по выжженной солнцем голой земле, являя собой чудесную мишень для стражи. По такой цели не промахнётся и слепой.

Сколько ни придумывай планов, все они никуда не годятся. Нужен особый случай.

Только вот какой?

Щит волочился по песку, оставляя глубокую борозду. Перед Акрионом враскачку шагал Спиро, жилистый невысокий эллин. Их везли на одном корабле и вместе привели в школу.

И на рынке они, конечно, тоже стояли рядом.

Вареум, столица Тиррении, на первый взгляд показался Акриону отвратительной пыльной дырой. Второй и последующие взгляды не улучшили впечатления. Да и какими они могли быть, эти впечатления, у скованных цепью рабов, которых привезли по морю в загаженном трюме, с тем чтобы выставить на продажу тут же, в портовом невольничьем рынке?

Акрион стоял тогда на помосте под ветхим навесом, почти не дававшим тени. Мухи вились перед лицом, воздух казался мутным от жары и зловония. Помост был довольно высок, но разглядеть с этой высоты удавалось только рыночные палатки, покрытые выцветшими тентами. А за палатками терялись вдали бесконечные нагромождения двух- и трехэтажных домов.

И всё. Это был Вареум, величайший – по слухам – город, основанный гордыми тирренами. Не было видно ни храмов, ни садов. Лишь на далёком холме белела приземистая колоннада. И возвышалась посреди города, словно попирая ногами убогие кривые домишки, исполинская статуя существа со змеиной головой. Акриону она показалась даже выше афинских покровителей.

– Тиния, – буркнул кто-то рядом с Акрионом. – Главный бог тирренов. Покровитель молний, строительства, гаданий и зрелищ.

Это и был Спиро. Неизвестно, как повернулась бы судьба Акриона, если бы не этот чернявый мужик с желчными ухватками.

– Брюхо выпяти, – посоветовал Спиро тогда. – И на ногу припадай. А то живо на корабль гребцом возьмут. В гребцах больше года не протянешь. Слишком красивый.

Акрион ещё раздумывал, удастся ли провести опытных покупателей такими дешёвыми трюками, как в толпе близ помоста возникло движение. Из людского водоворота вынырнул одетый в лиловый плащ пожилой мужчина с бритой головой и шрамом на подбородке. За его спиной маячили телохранители.

– В гребцы брать пришли? – шепнул Акрион углом рта.

Сосед прислушался. Мужчина со шрамом о чем-то негромко беседовал с работорговцем – хозяином посудины, на которой их везли.

– Не, это не в гребцы. Ланиста. В школу набирает.

«В школу? – мысли разбегались, толком подумать не выходило. – Может, нужны рабы-педагоги, чтобы приглядывать за детишками, как у нас в Афинах? Несложная работа, и удрать легко…»

Бритоголовый мужчина поднялся на помост и сказал:

– Велксе – скире сен! Воины – шаг вперёд!

Акрион, как и любой, кто прошёл выучку в эфебии, умел обращаться с копьём и щитом. И, конечно, с мечом – о, лучше бы он никогда не касался меча! «Набирают в войско, – пронеслось в голове. – При чём тогда школа?.. А, ладно, лишь бы не в гребцы!»

И он сделал шаг, сморщившись, когда кандалы задели стёртую до мяса кожу на щиколотках.

– Ой, дурак, – негромко, но явственно произнёс чернявый сосед, оставшийся на месте. Акриону тут же захотелось вернуться в строй, но было поздно: бритоголовый развалистой походкой направлялся прямиком к нему. «Может, им нужны наставники по боевым ремёслам в школе? – лихорадочно соображал Акрион. – В любом случае, быть воином лучше, чем гребцом. Воинов не приковывают к веслу. Не заставляют годами жить в вонючем трюме. Воину, опять-таки, легче украсть оружие и сбежать…»

Покупатель подошёл к Акриону. Пощупал бицепсы, хлопнул по животу, так что сами собой напряглись мышцы. Бесцеремонно ухватил за нижнюю челюсть, повернул из стороны в сторону лицо, покрытое разноцветными синяками.

– Драться обучен, крейке? – спросил он. – Вижу, дрался.

Акрион кивнул.

Бритоголовый хмыкнул. Ступил в сторону, задержался перед чернявым соседом. Тот ссутулился, съёжился и, кажется, больше всего сейчас хотел стать невидимым.

– Ты тоже крейке, – сказал человек со шрамом, оглядывая его. – Не старый. Уши переломаны. Значит, воин. Все крейке – хорошие воины. Беру.

– В Тартар тебя, полудурок неуёмный, – заворчал сосед, когда покупатель отошёл подальше. – Из-за тебя оба подохнем! Вот что тебе было на месте остаться?

У него действительно были сломаны ушные хрящи: похожие на сушёный инжир, они выдавали во владельце опытного борца. Носу тоже досталось, и, как видно, не раз – кончик глядел на сторону.

– Куда нас взяли? – прошептал Акрион, понимая, что снова что-то сделал не так.

– Скоро увидишь, болван, – сплюнул сосед. – Сам всё и увидишь.

С тех, кого выбрал бритоголовый, сняли ножные кандалы и надели взамен ошейники, скованные единой цепью. Народу набралось около двух дюжин, и только двое оказались «крейке» – так здесь называли эллинов. Акрион и Спиро. Затем был долгий, медленный поход по Вареуму, полный жажды, жары и боли от ран. И только когда они взошли на тот самый холм, который был виден с помоста, и прошли под колоннаду, и увидели тех, кто тренировался во дворе…

Вот тогда-то Акрион всё и понял.

Отчаяние родило злобу, злоба помогла победить в испытательном бою. Отчаяние и злоба помогали каждый день на протяжении всего времени, что довелось провести в школе. Они стали настоящими друзьями Акриона – отчаяние и злоба. А врагом стала тоска. Тоска по родителям, по свободе, по Элладе.

По Кадмилу.

Кем бы он ни был.

«Бессмертная кровь, – думал Акрион, сидя за обеденным общим столом и глядя на грубо оструганные доски. – Влага, какая струится у жителей неба счастливых. Бессмертная кровь… Белого, белого цвета, я точно видел. Эти подонки – они тоже увидели. И испугались, когда поняли, что, возможно, убили бога. Но разве бога могут убить смертные? А Кадмил умер, совершенно точно умер. Кто же он был на самом деле? Неужели я с самого начала оказался прав, и меня всё это время дурачил ловкий плут? Но он летал! Творил чудеса! Открыл мне правду о семье, помогал, не раз спасал от гибели. Мы с ним удирали от погони и тащили статую в храм. И у него была белая кровь…»

На обед, как всегда, дали густую похлёбку из ячменной каши и бобов, разваренных до состояния лохмотьев. За два месяца Акрион успел возненавидеть эту бурду всем сердцем. Кормили от пуза; повара до краёв наплескивали в чашки комковатое варево, чтобы лудии набирали вес, заплывали жирком. Опытные бойцы, учил Меттей, всегда обладают плотным телосложением, потому что жир защищает от ранений внутренние органы. Акрион не разжирел на меттеевых харчах, только окреп: сказывался молодой возраст.

Давясь, он проглотил последний комок каши. Залпом выхлебал мерзкое пойло – отвар из костной золы, который заставляли пить, чтобы меньше было переломов на тренировках. Потянулся было к чаше с сушёными фруктами, но его руку оттолкнул Спиро. Проворно сграбастав всё, что оставалось в чаше, чернявый паскудник встал из-за стола и пошёл прочь. Акрион сплюнул ему вслед, чувствуя, как зола хрустит на зубах.

До послеобеденных занятий оставалась пара часов. Хотелось провести это время в покое и одиночестве. И, по возможности, в тени.

Акрион вышел из столовой и поплёлся в угол двора, туда, где под невзрачными акациями лежали вповалку товарищи. Мысли бежали по привычному кругу. «Если Кадмил убит, значит, он не был богом. Допустим; тогда все мои приключения от начала до конца – плод хитрости ушлого пройдохи, который притворялся Гермесом. Но зачем ему это? Что он мог выгадать от того, что я взошел бы на трон? И откуда тогда чудесный меч, волшебный амулет, керикион, стреляющий молниями?..»

Эх, полно, да не приснилось ли ему всё? Меча больше нет, амулет сорвали с шеи разбойники у храма Аполлона Дельфиния – не помог даже морок, обращавший драгоценность в жалкую побрякушку. А керикионом Кадмил не смог воспользоваться в тот самый миг, когда это было нужней всего. Акрион вновь ощутил полузабытый ужас; вспомнилась голова, что катилась по залитым белой кровью ступеням. Но ужас этот был смазанным, притушенным. Возможно, он оплакивал бы Кадмила горше, если бы не проклятая жара, муштра, дерьмовая кормёжка и перспектива умереть на чужбине от рук незнакомцев под рёв толпы.

«Опять делаю, что скажут, – думал Акрион, со злостью щурясь на плавящееся в зените солнце. – Вначале был послушной куклой в руках Семелы. Потом отправился за Кадмилом, считая, что исполняю волю Аполлона. Теперь готовлюсь умереть на потеху господам. Вечно играю роль в чьей-то пьесе. Актёришка. Тьфу. Хватит. Я – Пелонид! Царский сын и царь Эллады! С этого момента не буду плясать под чужую дудку. Сбегу, найду дорогу домой и сделаю всё по-моему!»

Он с размаху уселся под акацию, втиснувшись между Спиро и ещё одним новобранцем, безбородым мальчишкой откуда-то из Лидии. Лидиец испуганно заёрзал, стремясь освободить немного места. Спиро не пошевелился. Акрион в ярости стукнул по стволу акации.

– Двигайся! – гаркнул он.

Из листьев посыпался какой-то сор. Крупная черная птица снялась с ветки и, едва не задев Акриона по макушке, полетела прочь. Акрион вздрогнул: хлопанье крыльев напомнило сон, который привиделся ночью. Опять. В сотый раз. Кошмар, где его окружали крылатые чудовища. Снова тянулись когтистыми лапами и обвиняли в убийствах...

– Птичку испугался? – послышался глумливый голос.

Акрион с ненавистью зыркнул в сторону Спиро. Тот широко ухмылялся, показывая дыру на месте верхних передних зубов.

– Видел, как ты сегодня чучело убивал, – продолжал Спиро. – Этак ты скоро любое чучело победишь. Молодец.

Акрион рассвирепел.

– Иди в жопу, – прошипел он. – Завали хлебало!

– У, страшно! А не завалю – чего будет? Подерёмся?

Акрион стиснул челюсти. Он уже дрался со Спиро, дважды, доведенный его насмешками до белого каления. Оба раза Спиро побеждал. Оба раза после драки их высекли плетьми. До плена Спиро был учителем борьбы на островке Кефалиния – и, похоже, отменным учителем. Он запросто избегал атак Акриона, уворачивался, оставляя вместо себя пустоту, оказывался вдруг за спиной, ловил болючим захватом, валил наземь, упирался в сведённые лопатки острой коленкой. Неудивительно: на стороне Спиро был двадцатилетний опыт и постоянные тренировки. А на стороне Акриона мог оказаться лишь страстный гнев, проклятие Пелонидов.

Но проклятие так и не вырвалось на волю – ни в первый раз, ни в другой. Порой Акриону казалось, что он вообще потерял способность разражаться ужасными вспышками гнева. Наверное, это было к лучшему.

– Ну ничего, деточка, – сюсюкая, продолжал Спиро, – тебе Гермесик поможет. Из Тартара вернётся и поможет.

– Отвали и сдохни! – взорвался Акрион. – Я тебе рассказывать-то не хотел! Ты всё сам из меня вытянул!

Спиро покатился от хохота.

– Вестник богов! – смеялся он. – Развёл тебя на кражу статуи! Спёр, припрятать хотел, а потом его же подельники самого и зарубили! А тебя – в рабство! Ну ты осёл, пацан!

Акрион вскочил и в бешенстве зашагал по солнцепёку – прочь, куда угодно, только бы подальше от этого зубоскала. Когда их привели в школу, Акриону не с кем было даже перекинуться словечком: большинство рабов говорили на тирренском, который он учил в музической школе, но успел здорово позабыть. Так отрадно было встретить соотечественника! Они поболтали пару дней, урывками, между изнурительными упражнениями, беготнёй и сном. Истосковавшийся по эллинской речи Акрион размяк, разоткровенничался и сдуру открыл Спиро свою тайну. С той поры ему не было покоя от издевательств.

– Слышь, ты богам-то помолись, – донёсся сзади голос Спиро. – Вдруг у тебя хер в волшебный ксифос превратится, и ты им всех до смерти затрахаешь!

Акрион вбежал в оружейную. Знаками потребовал у раба тренировочный меч. Выходя, споткнулся о порог, едва не упал.

Стражник у входа схватил за плечо:

– Сэру, фурте пул?

«Стой, куда собрался?» – понял Акрион.

– Лине мастарна баттуэрэ, – выдавил он по-тирренски. И прибавил на родном языке, боясь, что его не поймут: – Учиться драться…

Стражник осклабился.

– Лине млакас, маним. Учись лучше, мертвец.

Поднимая с каждым шагом облачка рыжей пыли, Акрион ушёл в дальний угол двора. Выбрал чучело из тех, что не успели окончательно размочалить утром. Встал в стойку и принялся метелить соломенного врага тупым мечом в ожидании, пока рука не онемеет от ударов, а лёгкие не запросят пощады.

Зачем только открылся этому криворожему поганцу? Спиро сразу поднял Акриона на смех. Три года назад он потерял семью во время урагана на Кефалинии и с тех пор не верил, что богам есть какое-то дело до смертных. А любого, кто полагал иначе, считал дураком. Акрион в глазах Спиро был трижды дурак: из-за того, что верил в доброту богов, из-за того, что дал себя обвести вокруг пальца ложному Гермесу и, наконец, из-за того, что до сих пор упорствовал в своих заблуждениях.

Меч свистел, раздваивая воздух.

На песок падали клочья соломы.

Чучело крякало при каждом ударе, пружинило на врытом в землю шесте.

«Это испытание, – думал Акрион, сжимая скользкую от пота, дурно сработанную рукоять. – Боги хотят, чтобы я проявил волю. «Нам интересно, как вы сами решите действовать». Так говорил Кадмил… Возможно, для этого всё было подстроено так, будто Кадмила убили? Может статься, он на самом деле жив и сейчас наблюдает за мной с Олимпа вместе с Аполлоном? Как-то сложно, однако. Он мог бы просто сказать: всё, дальше сам, отныне я тебе не помощник. Послушал бы я? Разумеется. Но при первой же серьезной опасности схватился бы за амулет и попросил о помощи Феба. Наверное».

Он перевёл дух. Взял меч в левую – вдруг ранят, и придётся сражаться слабой рукой?

Снова полетела солома.

«Ведь Киликий предупреждал: любой шаг в компании бога может оказаться испытанием. Вот оно, испытание. Я – царский сын и царь Эллады. Избранник богов. А быть избранным – не значит идти легким путём. Вспомнить Геракла. Вспомнить Персея... Да. Я обязательно сбегу! От меня зависит судьба всей страны. Я просто должен выжить и вернуться. Чтобы покарать тех, кто меня предал. Занять трон, который мне принадлежит. Да! Да!»

Хрипло дыша, Акрион отступил от чучела – верней, от нескольких пучков соломы, которые чудом ещё держались на столбе. Выронил на песок погнутый меч, упёрся в колени. По животу и рёбрам, оставляя следы на пыльной коже, стекал пот.

«А если я и не тот, кем себя считаю... Тогда всё равно сбегу. Вернусь домой – мама и папа, должно быть, уже все глаза выплакали. Боги, как же я по ним тоскую. Только бы увидеть их ещё раз. Только бы не умереть на потеху толпе. О, дай мне только сил, Аполлон. Дай мне сил».

– Всем строиться, мертвецы! – раздался вдалеке протяжный крик Меттея.

Акрион подобрал меч, смахнул с шеи пот и потрусил по горячему песку к оружейной. Что-то случилось? Почему их собирают? Вокруг тоже все бежали: лудии спешили на построение, стражники занимали места по углам двора, рабы сломя голову носились между столовой и казармами. Даже Меттей торопился куда-то, резво ковыляя на кривых ногах и обмахиваясь краем плаща.

Едва Акрион успел встать в строй, как послышалось сиплое пение бронзовых труб. Двое рабов, едва не падая от усердия, проворно раскатали прямо по земле пушистую ковровую дорожку, конец которой пришёлся аккурат ко входу.

Створки ворот дрогнули и медленно поползли в стороны. Все замерли: лудии в строю, рабы под навесом казармы, стражники у стен и на постах, устроенных в высоких башенках.

Меттей степенно прошествовал по ковру и застыл, протянув вперёд руку с растопыренными пальцами.

– Славься, дорогой кузен Тарций! – выкрикнул он. – Приветствую тебя сердечно!

В ворота вступила небольшая процессия. Сперва, бренча оружием, вошли телохранители-копейщики. Полированная бронза доспехов сверкала так, что Акрион зажмурился – и то продолжал видеть под веками сполохи. Затем показались рабы, которые несли высокие носилки, забранные ослепительно-белой тканью. Носилки опустились наземь; из них, сопя, выбрался исключительной толщины человек – вероятно, тот самый Тарций, которого Меттей назвал кузеном (если, конечно, Акрион верно перевёл слово «ати-рува»). Наконец, последними во двор вступили трое лучников с короткими мечами на поясах – и тут же разошлись в стороны, взяв хозяина в безопасный треугольник.

Тарций был одет намного богаче Меттея. Необъятное тело укутывал пурпурный плащ, верхняя часть которого прикрывала голову. Акрион помнил, что подобная одежда здесь называется «тогой», и что носить её могут только полноправные граждане Тиррении. Кожа на руках толстяка блестела, туго перетянутая золотыми браслетами – ни дать ни взять, обвязанный для копчения и смазанный маслом окорок. На пальцах сияли кольца, так щедро усыпанные каменьями, что Акрион вновь зажмурился от блеска. В довершение всего, когда Тарций двинулся вперёд, из-под тоги мелькнула шнуровка золотых сандалий.

Меттей неловко заключил кузена в объятия, и они обменялись поцелуями в щёки.

– Жопы ещё друг дружке отлижите, кинеды, – буркнул по-эллински Спиро, стоявший рядом с Акрионом.

– Слыхал, у тебя пополнение? – лениво спросил Меттея Тарций. – Давно привезли?

– В начале аклуса, – ответил Меттей. – Они ещё только учатся. Хотешь взять кого-то для представления?

Тарций щёлкнул пальцами. Подскочил раб, подал чашу с орехами. Толстяк закинул в рот пригоршню съестного и, жуя, направился к выстроившимся лудиям. Переваливаясь на ходу, как раскормленная утка, побрёл мимо строя. Глядел в лица, сплёвывал шелуху на драгоценный ковёр.

– Ну что они заморенные у тебя какие-то все, – брюзжал он. – Посмотреть не на что. Ты их для (Акрион не понял слова) готовишь, что ли? Нашим-то консулам как раз (снова непонятное слово) подавай.

– Тренируются усердно, вот и худы, – пожимал плечами Меттей, следовавший рядом. – А консулу Пинию, я слышал, нынче мальчики в теле больше по нраву…

– Знаешь, что я про твоего Пиния думаю? – хохотнул Тарций. Дальнейшая его речь осталась от Акриона сокрытой, поскольку ни одного слова он разобрать не сумел. Меттей, выслушав, тоже усмехнулся. Тут они дошли до того места, где стояли Акрион и Спиро.

– О! – оживился Тарций. – Какие красавцы! Это кто?

– Это воины-крейке, – ответил Меттей. – Мирмиллон и гопломах.

Толстяк поморщился.

– Не-е, – протянул он. – Ты совсем, что ли, нюх потерял? Какой мирмиллон, какой гопломах… Гопломах должны быть силачом! Горой мускулов! Мирмиллон – ещё сильнее! А эти больно жилистые. Поджарые, гибкие. Типичные рыболовы.

– Мой опыт… – начал было Меттей, хмурясь.

– Тем более, у нас вечно рыболовов не хватает, – лениво продолжал Тарций.

– Кузен, они уже начали обучение с другим оружием.

– Переучишь, – Тарций навис над Меттеем всей закутанной в пурпур тушей. – Я сказал.

– Как угодно, – пробормотал Меттей, отводя глаза. Тарций скривил рот в усмешке. Не глядя запустил опустевшей чашей через плечо. Раб из свиты метнулся и, проявив чудеса ловкости, поймал брошенное.

– И это… – толстяк снова пощёлкал пальцами, отчего кольца издали бренчащий звук. – У Стумпиевой вдовы нынче похороны. Смекаешь, что к чему?

Меттей дёрнул подбородком:

– Похороны? Я думал…

– Что ж ты думал? – насмешливо спросил Тарций. – Кто твой покровитель? Из чьей школы мне ещё бойцов брать?

– Ты прав, – коротко сказал Меттей. – Я забыл. Ошибся.

– А ты не забывай, – назидательно велел Тарций, тыча Меттея в грудь. – Сегодня дашь дюжину новичков. Пускай покажут, на что способны.

– Любезный кузен, они ведь не доучены.

– То они у тебя обучены, то не доучены, – отмахнулся Тарций. – Вздор, всё вздор. Пускай характер проявят.

Он оглянулся на строй лудиев.

– Да! И вот этих двоих рыболовов выпусти. Попляшут с трезубцами. Заодно поглядим, на что я полтыщи золотых дельфинов потратил.

Меттей поднял было ладонь, готовясь возразить, но Тарций поймал его за локоть, отвёл на пару шагов в сторону, сойдя ради этого с ковра на песок, и принялся что-то втолковывать, говоря тихо и неразборчиво. Меттей морщился, качал головой, пытался вставить слово, однако Тарций тут же перебивал. При разговоре он всё время придвигался к кузену, сокращая и без того малое между ними расстояние, в то время как Меттей отступал стеснёнными короткими шажками, силясь это расстояние увеличить. В результате оба медленно перемещались по кругу, словно в неуклюжем танце.

Наконец, как видно, всё было сказано. Тарций потрепал по щеке Меттея, стойко вытерпевшего непрошеную ласку, и забрался в носилки. Рабы задёрнули полог, взялись за ручки, дружно ухнули. Процессия двинулась из школы тем же порядком, что явилась.

Лязгнули, закрываясь, ворота.

Меттей помедлил, глядя невидящим взором вслед Тарцию и его свите. Затем вернулся, встал перед строем. Прочистил горло.

– Вы слышали, мертвецы! – надтреснутым голосом сказал он. – Ты, ты, ты... Ещё вон там… Два, три… семеро. Ну, и вы, крейке, оба. За мной. Сейчас соберем оружие, доспехи, отрядим повозку. И поедем на похороны. Кое для кого дело и впрямь обернётся похоронами, так что не зевайте. Остальным приступить к занятиям!

Он взмахнул рукой и заковылял прочь.

На плечо Акриона обрушился крепкий хлопок.

– Ну что, рыболов херов, – сказал Спиро, щербато скалясь. – Вот и пришёл наш час. Самое время воззвать к твоему Гермесику, чтоб помог. Хуже не будет, отвечаю. Хуже вообще быть не может.

Акрион сбросил его руку с плеча.

– Причём здесь похороны? – спросил он. – Какие похороны?

– А, ты не знаешь? – мрачно развеселился Спиро. – У тирренов есть старинный обычай. Устраивать игры лудиев на похоронах знатных людей. Чтобы, значит, богачу не в одиночку на тот свет отправляться. Вот мы как раз на такие похороны и едем.

Акрион стиснул зубы. «Дождался, – подумал он с горечью. – Дотянул. Хотел бежать, а теперь придётся сражаться насмерть. Но, может, это и есть та возможность, о которой я молил? Бежать – по дороге на арену, бежать с арены, бежать после боя… Если, конечно, окажется какое-то «после». О, дай мне сил, Аполлон!»

– Сходи-ка посри, пацан, – посоветовал Спиро. – Потом захочешь, а некогда будет.

☤ Глава 2. Голова на плечах

Парнис. День без числа и времени.

Вначале была темнота.

Безраздельная, бескрайняя, безначальная.

Огромное, неизмеримое ничто, забвение забвения, несуществование несуществования.

Так, в темноте и небытии прошла вечность.

Потом в сердце вечности зародилась крошечная песчинка боли. Такая ничтожная, что страшно было глядеть на неё. Мельчайший атом в центре безбрежной тьмы. Это казалось ужасным. Незаконным. Чудовищным.

Затем боль начала расти. Боль стала временем, потому что разделяла миг нынешний и миг прошедший. И каждый новый миг был хуже того, что оставался позади.

Вскоре боль заполнила собой всё, и ничего, кроме неё, не осталось. Боль обрела форму. Обрела чувства. Обрела память – память о боли.

Обрела жизнь.

Темнота развеялась, превратившись в ледяное небо с колючими звёздами, которые не давали света. Звёзды падали, становились твердью, покрытой мёртвым песком. Песок громоздился холмами, стлался до невидимого горизонта, уходил в черноту, сам становился чернотой.

Нужно было сделать шаг. Невыносимый, исполненный боли шаг. Но для этого требовались все силы во вселенной, а сил не оставалось. Ни на вдох. Ни на взгляд. Ни на мысль. В самом дыхании, в зрении, в уме – везде гнездилось столько страдания, что хотелось вернуться в ничто. Навсегда. Пустота и забвение казались теперь очень неплохим вариантом по сравнению с болью.

Но он не мог вернуться.

Ему не давали.

Что-то поддерживало его зыбкое, сотканное из мучений существо. Не позволяло раствориться, уйти обратно во мрак. Он напрягся, пытаясь освободиться; ничего не вышло, только сильней стали муки, из которых он теперь состоял. Хотелось закричать, заплакать, попросить пощады. Но не было ни рта, ни лёгких, ни горла. Лишь чёрная пустыня ждала его шагов, и ледяные звёзды безразлично глядели на то, что с ним стало.

Тогда, не зная, как быть по-другому, он шагнул вперёд и побрёл к горизонту.

Чем дольше он шёл, тем светлей становилось вокруг. Звёзды блекли и пропадали, на песке проступали контуры невиданных, опасных растений – он обходил их и следовал дальше, переставляя созданные из боли ступни, размахивая созданными из боли руками, поднимая к небесам созданное из боли лицо.

Так прошла ещё вечность. Дольше прежней, потому что путь в этой вечности был отчаянием, время – пыткой, и жизнь – гибелью. Но за отчаянием и муками мнился кто-то извне. Неясный. Сильный. Надёжный. Хотелось воззвать к нему, пробиться сквозь черное небо, разметать звёзды. Тщетно; оставалось лишь идти вперёд, к незримому, бесконечно далёкому окоёму.

А потом взошло солнце.

И пустыня пропала.

Пропала вся, разом, будто стёрли рисунок на стекле, которое заслоняло настоящий мир. Он смог открыть глаза – по-настоящему. Сделать вдох – по-настоящему. И по-настоящему, хоть и очень тихо, застонать, вспомнив всё, что случилось.

Тело покоилось в жидкости, источавшей слабый химический запах. Над головой возвышался матовый колпак, из-за которого лился свет. Тихий гул пронизывал всё кругом. На лицо что-то давило, при каждом вдохе глубоко в горле ощущалась мерзкая жёсткая помеха. Но – о чудо, о блаженство – боль чуть отступила, будто часть её растворилась в волшебной влаге.

И ещё очень хотелось встать.

Кадмил, потревожив плеснувшую жидкость, поднял руку, шевельнул перед глазами мокрыми, исхудавшими пальцами. Простое это движение родило тошноту. Хотел повернуть голову, но не вышло: что-то по-прежнему держало лицо, будто морской краб схватился за нос, растопырил цепкие ноги по щекам. То была маска, и он принялся бороться с нею, сдирая ремни, кашляя, хрипя и пытаясь выблевать трубку, засунутую глубоко в горло. Тисками схватывало затылок и шею, резало ржавой пилой кадык, простреливало челюсть. Он не сдавался и наконец сорвал проклятую маску, после чего какое-то время отдыхал, ловя ртом воздух и пересиливая мучительные волны дурноты.

Тронул грудь, нащупал ямку напротив сердца. Неохотно, со страхом провёл рукой по шее. Бугристый шрам кольцом охватывал горло и замыкался на затылке. Сзади, во впадине под черепом, пульсировала горячая лава. Растекалась по спине, жгла поясницу, поджаривала кости ног. Кипела в лёгких, отстукивала в сердце. Распухала в голове.

Отдышавшись, Кадмил вытянул руки и надавил на колпак. Зашипело, лязгнуло. Матовая полупрозрачная крыша его колыбели поползла в сторону, открывая мраморный потолок с горящими осветительными кристаллами. Хватаясь за борта, он сел. Вдохнул прохладный чистый воздух, жутко раскашлялся – до удушья, до писка в судорожно сжатой гортани. С трудом перевёл дух. Обнаружил ещё одну трубку в соответствующем месте. Со стоном избавился от неё.

Хотел позвать жрецов – из горла вышел нелюдской, жалкий хрип. Кадмил огляделся. Увидел рядом металлический столик, на столике – поднос, стетоскоп, какие-то щипцы. Схватив стетоскоп, он раздражённо и со страхом застучал по подносу.

Через несколько мгновений вбежал жрец-медик в белой накидке.

– Мой бог! – выпалил он, склонившись. – Какая радость! Вы очнулись!

– Х-х… – просипел Кадмил. – Х-х-вды-ы…

Ему тут же принесли воды, и он, проливая на себя, давясь и кашляя, напился. Глотать было, против ожидания, не больно; напротив, чувствительность горла оказалась хуже обычного, и оттого поначалу становилось неясно, попадает ли вода, куда нужно.

Медики стояли и благоговейно смотрели, как он пьёт.

– Х-х-дежд-ху, – пролаял он, отставив чашу.

Жрецы переглянулись.

– Мой бог, – начал один, – вам ещё не стоит…

Кадмил запустил в него стетоскопом.

– О-х-дежду! – на сей раз вышло много лучше.

Ему помогли облачиться в хитон, кое-как обернули вокруг тела гиматий, зашнуровали сандалии. Встав, он пошатнулся; тут же подскочил медик, подхватил, как старика, за плечи, но Кадмил отпихнул его и, сопя от напряжения в подгибающихся ногах, вышел из комнаты.

Как и предполагалось, он находился на пятом этаже, в лаборатории Локсия. В одной из комнат, которые никогда не отпирались на его памяти; ну, теперь зато известно, что тут спрятано. Знаменитая реанимационная биокамера Локсия и впрямь сотворила чудо. Потому что Кадмил точно помнил…

Он вздрогнул и привалился к стене, тяжело дыша через нос, ожидая, пока пройдёт тошнота. Да, он помнил. Удар, который сотряс, кажется, весь мир. Боль, расколовшая ночное небо. Отвратительное небывалое бесчувствие – тело есть, и его нет, оно есть, и в то же время нет... И всё кружится, вертится, мелькает перед глазами. А последнее, что видишь – собственный обезглавленный труп.

Кадмил согнулся в бесплодном спазме. Выждал, пока отступит боль, что растеклась по позвоночнику. Перевёл дух, поправил трясущейся рукой складки гиматия на плече.

Стражники у двери – хорошо знакомой двери – испуганно косились на него, но оставить пост не смели.

Кадмил выдохнул сквозь сжатые зубы. Кивнул стражникам.

И постучал.

– Открыто, – послышалось изнутри.

Что ж, оставалось только войти.

Локсий сидел за столом, просматривая свитки. В окне кабинета сияло утреннее свежее небо. Картины на стенах были сегодня сплошь пейзажами: морская гладь, белая косточка маяка на зелёном берегу, какая-то нездешняя степь с лазурным отливом. Изваяния стояли у входа, свирепо глядя сквозь прорези мраморных шлемов. Мужчина и женщина: Арес и Афина Паллада.

– Мой бог, – прохрипел Кадмил.

Локсий поднял взгляд.

– А, Кадмил, проснулся! Садись.

Приглашение оказалось как нельзя кстати, потому что перед глазами Кадмила принялись расцветать чёрные хвостатые кометы. Он дошаркал до стола и, не целясь, грохнулся в свободное кресло. Вытер липкий холодный лоб подолом гиматия, жадно перевёл дыхание: воздуха в кабинете оставалось на пол-вдоха. Кадмилу было так худо, что он даже не чувствовал обычной эманации Локсия, тяжёлого и одновременно вдохновляющего присутствия божественной силы.

– Долго… я? – выдохнул он, когда чёрные кометы убрались восвояси.

Локсий аккуратно свернул свиток, отложил в сторону и развернул следующий.

– Сегодня десятый день гекатомбеона. С тех пор как тебя подобрала Орсилора, прошло два месяца.

– Два месяца! – хотелось вскрикнуть, но вышло хриплое кукареканье, как у старого петуха. Локсий кивнул, не отрываясь от свитка. Кадмил откашлялся и уже тише спросил:

– Орсилора? Подобрала?

Свиток проворно скрутился в спираль, почуяв свободу. Локсий сложил пальцы домиком и впервые посмотрел в глаза Кадмилу.

– Тебе очень повезло. Дважды. Во-первых, я в тот день вернулся с Батима, хотя собирался пробыть там ещё неделю. Во-вторых, после того, как ты вломился в эфесский храм, жрецы Орсилоры доложили ей о твоём безобразном поступке. Она, понятное дело, рассвирепела. Пустилась за тобой вдогонку с детектором магического поля, летела до самого Пирея. И отыскала. Ты был уже мёртв, остывал. Орсилора связалась со мной, описала ситуацию. Я пошёл за тобой в Разрыв, а она тем временем перенесла тело и голову сюда, на Парнис, и сложила всё в биокамеру. Вытребовав для этого у меня допуск в лабораторию.

«Я пошёл за тобой в Разрыв»… Кадмилу вспомнилось небо, полное острых звёзд, серый песок, опасные чёрные стебли, вьющиеся по земле. Батимские боги называли это место «Разрывом». Временная обитель душ, область посмертия, откуда ещё можно вернуть умирающего. Можно вернуть – если ты бог. Настоящий бог, такой, как Локсий. «Это уже во второй раз, – с трудом признал Кадмил. – Он спас меня дважды».

Он попытался улыбнуться и качнул головой. Затылок откликнулся на движение новым лавовым потоком.

– Орсилора сложила меня в биокамеру? Кха… Неслыханная доброта. Не иначе, хотела дождаться, пока я оживу… Кха-кха! Чтобы открутить мне башку… Кх-ха!! Собственными лапами.

Локсий хмыкнул:

– Вполне вероятно. Она была в страшной ярости, я её такой не видел с тех пор, как... Гм, ну, в общем, давно.

Кадмил снова откашлялся. Кажется, ему становилось лучше. Жар, что расходился от шеи до поясницы, утихал, к ногам возвращалась подвижность. Порой начинало частить сердце, но на это, пожалуй, и вовсе не стоило обращать внимания. Стрела, пущенная с нескольких шагов в грудь, знаете ли, не слишком хорошо влияет на сердечный ритм.

Локсий задумчиво смотрел на Кадмила, крутя большими пальцами. Взгляд был одновременно строгий, отстранённый и какой-то оценивающий. Это пугало куда больше криков и жутких иллюзий. Которых Кадмил ждал уже чуть ли не с нетерпением.

– Я... – он сглотнул насухую. – Со мной всё нормально?

Локсий пожал плечами.

– Думаю, да. Надо бы провести осмотр, но, судя по тому, что ты сам ходишь и разговариваешь, клинически ты более-менее здоров.

О, дивная манера замолкать тогда, когда больше всего ждут продолжения!

– Но? – не выдержал Кадмил.

Локсий испустил долгий вздох и откинулся в кресле.

– Я ограничил твои возможности. Сделал слабее. Хочу, чтобы ты перестал носиться как угорелый и творить бесчинства. Чтобы посидел на месте, подумал и сделал выводы.

Сердце пропустило удар и запрыгало с удвоенным рвением, разгоняя по жилам огонь. В глазах всё поплыло, разъехалось, завертелось. Кадмил сжал кулаки, так что отросшие ногти впились в ладони.

– Вы сделали меня слабее? Как? За что?

Локсий внезапно оскалился. Хватил по столу кулаком:

– За что? За что?! Ты хоть понимаешь, что мог спровоцировать политический скандал? Орсилора имела право пойти на Элладу войной! И только в счёт старой дружбы этого не сделала. Больше того: она тебя спасла! Но, конечно, потребовала, чтобы ты понёс наказание. И я не вправе был ей возразить.

Пейзажи на стенах затянуло сплошной бурой мутью. Кадмил мельком глянул на потолок. Статуи были там – многоногие, с роговыми отростками, с клешнями, лепились к светильникам, готовые напасть. Он перевёл взгляд на лицо Локсия и вздрогнул: узоры перетекали по коже верховного бога, сходясь в жуткие маски, личины ярости.

– Что вы сделали? – хрипло спросил Кадмил.

Локсий сердитыми, резкими движениями рук скомкал в кучу разбросанные по столу свитки. Выругался, смахнул свитки на пол.

– Тебя пришлось собирать по частям, – гневно проговорил он. – Буквально. У меня был полный доступ ко всем жизненным функциям. Я воспользовался этим в твоих же интересах, чтобы ты не вогнал себя в могилу. Опять.

– Что вы сделали? – спросил Кадмил снова. Горло перехватило, он осёкся. – Что я… теперь могу? И чего не могу?

Локсий шумно выдохнул.

– Ты не можешь летать, пользоваться «золотой речью» и становиться невидимым, – сказал он. – Я оставил тебе повышенную способность к регенерации. И умение накапливать пневму. Без этого не удалось бы восстановить тело. Но зарядным ложементом тебе пользоваться запрещено, имей в виду.

Лава затопила голову, ударила в поясницу, дошла до ступней. Кадмил зажмурился, глубоко дыша, ожидая, пока станет легче.

К тому времени, как он открыл глаза, Локсий успел подобрать один из свитков и с отвращением вглядывался в начерченные жрецами-аналитиками диаграммы. Узоры на коже побледнели. Картины вновь изображали мирные пейзажи. На статуи Кадмил решил не смотреть – сама мысль о том, чтобы повернуть голову, вызывала судорогу.

– Это навсегда? – спросил он.

– Посмотрим, – проронил Локсий. – Как покажешь себя. Увижу, что ты достоин снова стать богом – возможно, верну что-нибудь из умений. Но пока ты сумел продемонстрировать только глупость и безответственность.

Кадмил молчал, пытаясь осознать услышанное. Не может летать. Нет «золотой речи». Нет невидимости. Фактически, он стал обычным смертным. То, к чему привык с детства, что считал естественным и даже недостаточным для настоящего бога – всего этого больше нет.

А главное – как же теперь без пневмы?! Без зарядного ложа, без подпитки, без чистейшего, высшего наслаждения?..

Может, напомнить Локсию о заслугах? Объяснить, ради чего спланировал операцию, рискнул жизнью?

– Что с алитеей? – выдавил Кадмил. – Мой план сработал? Культ дискредитирован? Удалось очернить Семелу?

Локсий сделал неопределённый жест, будто бы огладив воздух перед собою:

– Что до Семелы – вышло в точности, как ты хотел. Весть о ритуалах с мёртвыми младенцами разошлась по всем Афинам. Теперь ею пугают детишек на ночь.

– Значит, моя задумка помогла? – спросил Кадмил с отчаянной надеждой.

Локсий поморщился:

– Ни хрена не помогла. Показатели проседают каждую неделю. Пневмы в этом месяце – на десять процентов меньше, чем в прошлом. Всё пошло по новой. И в Лидии то же самое.

– В Лидии? – ошеломлённо спросил Кадмил. – Откуда такие сведения?

– Да всё оттуда же! – рявкнул Локсий. – Едва я закончил тебя оперировать, как на меня набросилась Орсилора. Подняла крик чуть ли не при жрецах. Как мы могли шпионить на её территории! Как посмели подозревать! Я объяснил, что не имею отношения к твоим идиотизмам. Тогда она немного унялась и рассказала, что у неё та же проблема. Какие-то практики, из-за которых люди перестают давать пневму. Орсилоре пришлось допросить кучу народа, но она так и не смогла найти зачинщиков.

– Почему же она сразу не пришла к нам? – проскрипел Кадмил.

– А вот тут я её прекрасно понимаю, – Локсий взмахнул рукой со свитком. – Ситуация была неоднозначная и допускала различные толкования. Орсилора не обратилась к нам по той же причине, по которой мы не обратились к ней. Подозревала нас в саботаже. Как бы то ни было, разногласия позади. Теперь мы работаем с ней в паре. И оба понимаем, что разработка таких техник – чистой воды самоубийство, особенно если запускать их в соседней стране. Логичней предположить, что это гадит кто-то из наших отдалённых коллег. Такорда, Айто, Ведлет. А может быть, один из тех, мелких с Приканского континента. Шиква, Каипора или ещё кто...

Кадмил упёрся сандалиями в ковёр, чтобы кабинет перестал тошнотворно кружиться. Вот и всё. Конец расследованию, конец планам. Конец всему.

В голове сквозь раскалённые волны пыталась пробиться некая мысль. Новая мысль. Кадмил сосредоточился, обхватил для устойчивости подлокотники кресла.

– А вы не рассматриваете версию, что это может быть сопротивление? – спросил он дребезжащим голосом.

– Чьё сопротивление? – сощурился Локсий. – Кому сопротивление?

– Сопротивление людей, – голос слушался всё лучше; видно, сказывалась милостиво оставленная Локсием божественная регенерация. – Кому-то очень не по душе то, что на Землю заявились существа с другой планеты и забирают у людей пневму.

Локсий посмотрел снисходительно.

– Чтобы так сопротивляться, надо иметь доступ к технологиям, которыми владеют только боги, – заметил он. – И обладать знаниями, которыми обладают только боги. Знаешь, не стоило тебе сюда тащиться сразу после того, как очнулся. Иди-ка отдохни, поспи. И начинай думать над своим поведением.

Кадмил ещё крепче вцепился в подлокотники и встал.

– Мой бог, – он склонился, насколько позволила ломота в пояснице.

Локсий махнул рукой, вновь погружённый в чтение свитка.

Кадмил вышел. У двери ноги подкосились, и он впопыхах схватился за копьё Афины. Едва не растянулся, конечно: копьё было иллюзорным, как и всё остальное. Как картины на стенах. Как его былое могущество.

Затворив за собой дверь, Кадмил двинулся к выходу с этажа. Больше здесь было нечего делать. Он скорей подохнет, чем даст опять уложить себя в биокамеру. И скорей проглотит собственный язык, чем явится к Локсию с признанием ошибок.

«Отдохни, поспи. Подумай над своим поведением».

О нет, он не будет спать. Довольно снов; хватит валяться в волшебной водичке. Он докажет, что достоин быть богом. Докажет, что Локсий неправ. И заставит его вернуть способности.

Да, смерть и кровь, да!!

Кто-то сидел на лестничных ступеньках. Маленькая фигурка съёжилась в комок, пряча лицо в рассыпавшихся волосах.

– Мелита! – удивленно окликнул Кадмил.

Она вскочила, подбежала, бросилась на шею. Обняла так, что он вскрикнул. Плача, принялась целовать его щёки, губы, глаза.

– Я так боялась, – всхлипывала она, – думала, что ты умер, ждала, ждала, ты всё не просыпался… Думала, уж не проснёшься… О боги, боги, как же долго…

Кадмил обнял Мелиту, борясь с желанием повиснуть, держась за её плечи.

– Зря боялась, – прохрипел он. – Меня не так просто убить, ха!

– Тебя очень просто убить, дурачок, – сердито шмыгая носом, отозвалась она. – Я всё знаю. Если бы Локсий не вернулся с Батима, и если бы не Орсилора…

Со слухом делалось что-то странное: голос Мелиты то отдалялся, то становился громче, словно под порывами ветра. Зрение тоже не давало скучать. Кристаллы под потолком мельтешили, норовя сложиться в мозаику, переливались радугой, весело раскачивались. «Похоже, придётся всё же прислушаться к совету Локсия, – вяло подумал Кадмил. – Но только один раз. Только разочек…»

– Любовь моя, – с трудом сказал он, – мне, кажется, стоит прилечь.

Она подставила плечо, и Кадмил, пошатнувшись, вцепился в её одежду.

– Пойдём, – пропыхтела Мелита, – провожу тебя в покои и уложу в постель. Ты совсем белый и шатаешься.

– А что, – усмехнулся он запекшимися губами, – насчет постели хорошая мысль. Может быть...

– Я спала с богом, – перебила Мелита, – но никогда не хотела спать с трупом. Сперва приди в себя, потом уж начинай.

Они стали спускаться по лестнице – ступенька за ступенькой. Ноги вновь налились горячей болью, спину разломило, и Кадмил со стыдом признался себе, что без Мелиты ему пришлось бы, скорей всего, ползти. У входа на четвёртый этаж силы оставили его окончательно. Воздух превратился в кисель, каждое движение давалось с неимоверным трудом. В какой-то момент он обнаружил, что больше не ковыляет, опершись на плечо Мелиты, а сидит, прислонившись к стене, и виноградные листья щекочут лицо.

Словно приглушенные толстой периной, глухо звучали чьи-то крики, шум, топот. Над Кадмилом склонились стражники, которые, он помнил, охраняли зарядную комнату. Подхватили подмышки, взяли за ноги. Понесли. «Теперь вам, ребятам, придётся охранять каморку от меня самого», – сказал он с усмешкой. А, может, не сказал; никто не дал понять, что его слышит. На границе взгляда мелькало бледное, некрасивое от жалости лицо Мелиты. Или то было лицо одной из статуй в галерее?

Наконец, солнечный свет померк, мраморный потолок, маячивший перед глазами, сменился знакомыми деревянными стропилами. Кадмил понял, что очутился в своих личных покоях. И с наслаждением вздохнул, почуяв под лопатками простыни родной кровати.

Кто-то в белом мял его предплечье, говорил опасливым полушёпотом. Мелита горячилась, чего-то требовала, кажется, даже грозила. Затем в сгиб локтя воткнулась игла.

И вскоре всё пошло на лад.

Горячий кисель растворился в дуновении ветра. Боль, ошейником сжимавшая горло, утихла, стало легко дышать. Кадмил поискал глазами Мелиту – позвать, взять за руку, поблагодарить – но в комнате никого не было. Его оставили в покое.

Он раскинулся на кровати, потянулся всем телом и какое-то время пребывал в истоме, без мыслей, без тревог. Ждал сна, но сон не шёл. Вместо того, напротив, голова прояснилась, а затем появился некий мощный и жизнеутверждающий позыв, что требовал немедленного утоления.

Каковой позыв и был утолён, благо комнатку со всем необходимым предусмотрительно спланировали близ спальни.

Вернувшись, Кадмил с кряхтением улёгся поверх простыней и принялся размышлять.

Нужно как можно скорей вернуть всё, что потеряно.

Нужно заставить Локсия признать неправоту.

Нужно восстановить репутацию.

Быстрей всего это выйдет, если самому докопаться до истоков распространения алитеи. Найти её авторов – подлинных авторов – и предоставить Локсию. Придётся, конечно, попотеть, особенно теперь, когда лишён божественных сил.

«Да и хрен с ними, с силами, – думал Кадмил, глядя в сумрак. – Не могу летать? Не умею становиться невидимкой? Потерял дар убеждения? Плевать. Зато снова есть голова на плечах. Язык слушается, руки-ноги тоже. Немного времени, и Локсий не просто вернёт мне способности – он будет молить о прощении, старый, тупоумный, самовлюблённый колдун».

Итак, опять алитея. С чего бы начать? Орсилора, похоже, и вправду ни при чём. Если бы она планировала ослабить и захватить Элладу, то не стала бы возвращать Кадмила к жизни и объединяться с Локсием, а немедленно объявила бы войну. Нет, Орсилора невиновна. В таком случае, остаются два предположения.

Первое – вмешательство кого-то из соседних правителей. Эту версию можно сразу отбросить. Во-первых, её уже разрабатывает Локсий, а, во-вторых, она неверная. Кадмил до последнего не хотел этого признавать и упорствовал, творя разорения в Эфесе, но факт есть факт: ни один пришелец с Батима не будет создавать практики, которые подрывают могущество богов. Всё равно что пилить сук, на котором сидишь. Культ, ставший известным в одной из земных колоний, рано или поздно разойдётся по соседним странам, и в результате ударит по всем подряд – в том числе, и по тому, кто его придумал. Скажем Орсилоре спасибо за то, что открыла глаза на очевидное, и на том закруглимся.

Гораздо интереснее другая версия: алитею придумали люди. Борцы человеческого Сопротивления. По какой-то причине они не могут раскрыть всем остальным правду о богах; видимо, боятся, что тогда могущественные хозяева перейдут к карательным мерам, и начнётся массовое кровопролитие. Но Сопротивление нашло способ сделать людей непригодными для выкачивания пневмы. Алитея ослабляет богов, делает их уязвимыми, лишает энергии. Весьма умно. Скорее всего, распространение практик – всего лишь подготовительный шаг борьбы. Если так, то действовать надо решительно и быстро.

Вот с этой мыслью и начнём работать. Время изящно спланированных акций, увы, осталось позади. Не судьба теперь носиться по воздуху между Парнисом и Афинами. Не выйдет диктовать царям божественную волю «золотой речью». Придётся спуститься к людям и заняться тяжким, грязным и, чего уж там, опасным расследованием.

Значит, нужна поддержка. Союзники.

Кадмил закряхтел и осторожно потёр ладонью зудящий шрам на шее.

Где найти союзника?..

Да был один такой. Славный малый, актёр. Жил себе без печали, играл в Дионисовом театре, пользовался каким-никаким успехом у публики. Пока вдруг не понадобился собственной матери в качестве палача. И в том ещё полбеды; может, и выкрутился бы как-нибудь, всё-таки афинский ареопаг известен своей справедливостью. Но нашему актёру встретился на пути некий весьма расторопный бог. И бог этот решил устроить весёлую игру, шикарный спектакль, в котором парню отводилась вроде как главная роль. Царская роль.

А закончился спектакль совершенно не по-царски. Засадой, смертным боем и, скорее всего, рабством. Разбойники явно собирались продать Акриона на невольничьем рынке. «Хоть в гребцы, хоть в лудии! Сотни две дадут, не меньше».

«С этого и начну, – решил Кадмил. – Надеюсь, Акрион всё ещё видит во мне Гермеса. Смерть и кровь, я и впрямь виноват перед парнем. Нужно немедля отправляться на поиски. Если он ещё жив, то вместе и трон ему вернём, и с предательницей поквитаемся».

Кто же нанял головорезов? Главарь сказал, что их послала сестра Акриона. У Фимении не было повода вредить брату. В самом деле, тот приплыл за ней в Лидию, спас от стражи и Гигеса, вернул в Афины. Теперь она живёт во дворце и служит Аполлону в величайшем храме Эллады. Фимения может быть только благодарна Акриону за всё, чем теперь обладает. Кроме того, исчезновение брата для неё совершенно невыгодно. Если бы Акрион, как планировалось, занял престол, то Фимения бы точно сыр в масле каталась. Как же: ненаглядная сестричка правителя! А теперь Эвника выйдет замуж за какого-нибудь пришлого эфора, и тот, может статься, вовсе невзлюбит Фимению. По крайней мере, уж точно не станет заботиться о ней так, как это делал бы Акрион.

И, главное – Кадмил ведь успел с нею поговорить. После церемонии, перед тем, как лететь на Парнис. «Правду открой, Пелонида, не вздумай лукавить. Честного алчу признанья, ответствуй, не лги!» Оглушив бледную, измученную Фимению «золотой речью», он принялся задавать ей вопросы – много вопросов. Но главных было три.

«Являлась ли тебе Артемида? Знаешь ли, что такое алитея? Связывалась ли с матерью колдовским способом?»

«Нет, о Долий. Не знаю, о Долий. Никогда, о Долий».

Кадмила также интересовала история её спасения из подожжённого Ликандром сарая, однако Фимения на все лады твердила одну и ту же историю: прекрасный юноша Аполлон взял её из огня и перенёс в Эфес. Здесь явно постарался кто-то изрядно поднаторевший в магии перемещения – возможно, та же Семела – но это было уже не так важно. Важным оказалось другое: Фимения доказала свою непричастность к преступлениям матери. Никто не смог бы врать, находясь под действием «золотой речи». Особенно – эта несчастная девушка с изувеченной психикой.

Нет, Фимения не могла нанять разбойников.

Остаётся Эвника.

И вот у неё мотивов хоть отбавляй. Стать женой нового правителя, который займёт место пропавшего Акриона. Избавиться от брата, страдающего припадками гнева. Но это всё второстепенное, а главное – верность делу Сопротивления. После смерти Семелы Эвника заняла её место; теперь это ясно, как дважды два. Затаилась. Подыграла Кадмилу. Изобразила радость на церемонии во дворце, при этом подослав Вилия с обличительной речью. А затем, воспользовавшись удобным случаем, нанесла удар, ликвидировав разом и одного из богов, и незадачливого претендента на трон.

О, гидра, грайя, горгона! А ведь так отрадно было, что хоть кто-то из семейки покойного Ликандра способен трезво рассуждать и не теряет голову в сложном положении. Ах, умница! Как говорит! Как чувствует публику! В какой-то момент Кадмил даже пожалел, что правителем Эллады не может стать женщина – Эвника явно превосходила брата сообразительностью и хладнокровием.

Что ж, ум у Эвники и впрямь весьма живой. Кадмил с Акрионом всего-то перекинулись парой слов – тогда, после церемонии, над трупом Вилия. «Опять алитея?» «Да, алитея». Эвнике этого оказалось достаточно, чтобы понять: брат и его божественный наставник являют собой прямую угрозу заговорщикам. Впрочем, наверняка простак Акрион до того успел поговорить с сестрой о Семеле и её чёрной магии. И о проклятом культе. Бедный царевич не знал, что Эвника была связана с заговорщиками, как и её мачеха.

И поплатился свободой.

«А я едва не поплатился жизнью, – мрачно думал Кадмил, ощупывая ямку на груди. – Эвника, разумеется, в курсе, что мы – никакие не олимпийцы, и что Гермеса, с которым дружил её брат, можно убить так же, как любого смертного. Вот и заказала меня разбойникам. Ты мне за всё ответишь, Пелонида, бешеная сучка. За небытие, за раны, за отобранные силы. Кровью клянусь. И расскажешь, на чью мельницу льёшь воду. Расскажешь, кто научил тебя и Семелу алитее, кто возглавляет Сопротивление. Кто заварил всю эту кашу. Жду не дождусь нашей встречи».

Он вдруг зевнул.

Ладно. Это всё подождёт до утра. Утром придёт пора быть ловким, находчивым и смелым. Утром он проникнет в хранилище (кстати, каким образом?) и возьмёт всё, что пригодится в мире людей – деньги, магическую технику, боевой жезл. Потом придётся преодолеть охранный барьер (тоже непростая задачка), спуститься с горы в долину. И это – только начало. Самое трудное начнётся потом.

Потом.

Сейчас надо поспать.

Кадмил потянулся, скривился от боли в хребте – и задел кончиками пальцев нечто матерчатое, стоявшее у изголовья кровати. Нечто очень знакомое. Почти родное.

Конечно, это была его сумка. Сумка, с которой он никогда не расставался, прочная, вместительная, снабжённая удобными ремнями, пригодная, чтобы брать в полёт. Должно быть, когда Орсилора подбирала Кадмилов труп со ступеней храма Аполлона Дельфиния, она захватила и то, что валялось рядом: сумку и жезл. В самом деле, не оставлять же людишкам на поживу высокие технологии. Странно только, что разбойники не позарились на добычу. Жезл они, понятно, забрать не сумели – тот обжигал, будто раскалённый, любого, кроме хозяина. А вот сумку могли и присвоить…

Кадмил потянул за ремень. Сел на постели. Поморгал, ловя последний свет уходящего дня. Нет. Никто бы не позарился на эту заскорузлую, сплошь залитую кровью ветошь. Сумка была безнадёжно испорчена. Проще заказать у кастеляна новую, чем отстирывать эту ржавую тряпку.

О, а вот и его счастливая шляпа. Кадмил хмыкнул, поглаживая кожаную тулью. Петас, наверное, ещё удастся спасти. Да, не так уж и грязен. Кровь можно оттереть. Смотри-ка, всю жизнь считал Орсилору тупой психопаткой, а теперь обязан ей жизнью. И вещички сберегла…

В сумке что-то брякнуло. Он вскинул брови, пошарил внутри. Вытащил пару прозрачных шариков – записывающих жучков. Хотел тогда спрятать их под алтарём Артемиды, да не сложилось: началась стрельба. Штук пять, впрочем, остались там, в Эфесе. Наверное, до сих пор работают – без цели, без толку. Если их, конечно, не отыскала Орсилора.

Кадмил вздохнул. Дурацкая была затея…

И бросил шарики в угол.

Тут же он пожалел об этом: один из шариков, стукнувшись о мраморный пол, включился и принялся воспроизводить всё, что записал.

«Ну, этого-то не убьём».

«Не убьём. Вон какой здоровый!..»

Грубый смех, звуки ударов.

Кадмил сморщился, чувствуя мгновенный прилив тошноты.

«Кто вас послал, сволочь?»

«Тебе-то что? Ну, баба одна. Сестра вот этого красавца…»

«Живучий, падаль…»

«…Жаба, пойди, успокой его».

С бешено колотящимся сердцем Кадмил слушал то, что последовало затем. Шаги. Свист меча – это был ксифос, который он подарил Акриону, стальной, острый, как бритва.

Мерзкий звук разрубаемой плоти.

Крик Акриона.

Снова голоса, испуганные, удаляющиеся.

И всё. Молчание.

Кадмил сидел на кровати, чувствуя, как наливается огнём кольцо шрама на шее. Не было сил двинуться с места; он продолжал слушать записанную тишину, которая порой прерывалась шорохом помех. Шелестом утреннего бриза. Далёкими жалобами пирейских чаек.

И в тот миг, когда он уже собрался встать, чтобы подобрать проклятый, некстати включившийся жучок, швырнуть его в окно и никогда больше не слышать звуков собственной смерти – в этот миг из шарика донёсся голос Орсилоры.

Богиня пребывала в гневе. Обнаружив труп Кадмила, она принялась ругаться последними словами – на переливчатом, звучном языке Батима. Потом вызвала по прибору связи Локсия и стала браниться уже с ним. Локсий отвечал тоном раздражённым и встревоженным. Вскоре к голосам богов присоединился свист ветра: видимо, к тому времени Орсилора поднялась высоко в небо. Окружённая искристым облаком парцел, она летела к лаборатории. Несла тело Кадмила. Его голову. Его вещи. И без устали препиралась с Локсием – со старым другом, союзником, кажется, даже любовником.

Кадмил внимал, затаив дыхание.

Когда звучание оборвалось, он встал, поднял с пола жучок и, сжав пару раз между пальцами, перемотал запись, чтобы пустить заново. Убедиться, что не ошибся, что не стал жертвой морока.

Он не ошибся. Магический шарик добросовестно воспроизвёл всё, о чём говорили боги в ту ночь. Каждую фразу, каждое слово, каждый звук.

После Кадмил долго лежал на постели, глядя в потолок. Шевелил губами, морщился, когда раны давали о себе знать.

«Это всё меняет, – думал он. – Меняет всё… И не меняет ничего. Прошло столько лет, что впору забыть. Я и забыл. А нельзя было. Стоило помнить. Помнить всё до последней мелочи».

Он только что узнал главную тайну Локсия. Но совершенно не представлял, что ему делать с этой тайной.

Как бы то ни было, его ждала очень трудная работа.

☤ Глава 3. Вновь на орхестре, как в былые времена

Вареум. Конец месяца гекатомбеона, около восьми часов после восхода.

Огромные, выше мужского роста колёса мерно скрипели. В повозке было душно, пахло лошадьми, прелым сеном, немытыми телами лудиев. Пахло страхом. Солнце заглядывало в щели крыши, сколоченной из кривых досок, на полу играли жёлтые весёлые пятна, и казалось немыслимым, что в такой погожий день тебя везут умирать.

«Вот и снова на орхестре окажусь, – думал Акрион. – Может, в последний раз… Ох, не время себя жалеть. Как выбраться, как бы выбраться?..»

Он в сотый раз огляделся. Потолок и борта повозки были сработаны грубо, но крепко. Доски – в палец толщиной. Не сломать, не сбежать. Разве что вместе навалиться? Рядом, на лавках вдоль бортов сидели его товарищи: одиннадцать человек, молчаливые и мрачные. Кто-то шевелил губами, взывая к богам, кто-то беспрестанно притопывал ногой, кто-то нервно чесал уже докрасна расчёсанную шею. Кроме Спиро, почти все были тирренской крови; только в углу жались, одинаково обхватив руками плечи, двое темнокожих эфиопов.

Акрион начал было сочинять в уме речь, чтобы подговорить лудиев к побегу, но понял, что не может от волнения связать по-тирренски и двух слов. Кроме того, сердце подсказывало, что подбить на бунт этих угрюмых, обреченно глядящих парней не смог бы и Кадмил с его «золотой речью». Испуганные, лишённые надежды, они просто ждали, когда всё закончится – пусть бы и смертью, лишь бы закончилось как-то.

«Может, удастся сорваться, когда выпустят из повозки? – Акрион для пробы напряг мускулы ног, пожалев, что не щадил себя на утренних занятиях. – Это же, наверное, самый центр Вареума. Затеряюсь в толпе...»

Словно бы услышав его мысли, Меттей, сидевший снаружи на козлах, постучал по крыше:

– Эй, мертвецы! Не заснули там? Уже почти приехали!

«Скоро как», – ужаснулся Акрион.

Меттей покряхтел, кашлянул, сплюнул.

– Вон чего родич мой удумал, – негромко пожаловался он вознице. – Отправил на арену новичков. Я ему говорю: не доучены ещё, все полягут, (последовали несколько слов, которых Акрион не знал). Твои же деньги за каждого уплачены! Возьми опытных бойцов, ветеранов. Возьми Спулия, Гензу…

– А он? – спросил возница с вялым интересом.

– А он – делай, мол, что говорю. Я тут хозяин, а ты (непонятное слово).

Лениво свистнула над головами лошадей плеть.

– Дурак твой кузен.

– Да не скажи, – вздохнул Меттей. – Наверняка поставил против своей же команды. Часто так делает. Если большие деньги на кону – не жалко пару-тройку новичков потерять.

– Вон как, – равнодушно удивился возница. – А если всю дюжину потеряет? Это ж целое состояние... Ну, для меня, к примеру.

Меттей что-то негромко пробубнил. Его собеседник присвистнул.

– Да-а... За такие деньги и целую команду угробить не жаль.

Повозка свернула в узкий переулок. Послышался отдалённый шум, похожий на гул моря. Верней, шум слышался и раньше, но теперь стал таким явственным, что нельзя больше было его не замечать.

«Арена?» – подумал Акрион.

Меттей с горечью произнёс:

– Два месяца впустую. Лучше бы он своих конюших на битву выпустил.

– Так это ж сразу все поймут. Конюшие вовсе драться не умеют.

– И то правда.

Возница усмехнулся:

– Вот как мне папаша говорил… Богатеи все одинаковы. Только выдумки у них разные.

– Выдумки у них тоже не сильно отличаются, – проворчал Меттей. – Одно (непонятное слово) на уме.

Они замолчали. Окованные медью колёса стучали по булыжникам. Повозка тряслась так, что ныли потроха. Шум сделался ближе, стали различимы высокие гнусавые звуки труб, буханье барабанов. Протяжно завывал глашатай: голос звучал раскатисто и гулко, будто кричали в большую амфору, но слов было, конечно, не разобрать.

Акрион стиснул голову руками, вцепился в волосы. «Что же я наделал, – подумал он. – Зачем тогда послушал Кадмила, зачем вернулся во дворец, зачем поехал в Лидию… Теперь что – смерть? Вздор, не может быть. Надо просто что-то придумать, что-нибудь сделать, прекратить всё это. А что? Нельзя же, как в детстве, сказать: я не играю, я пошёл домой. Нужно найти лазейку. Улучить миг. Я ведь не связан, на ногах нет колодок. Надобно быть готовым, быть готовым, быть готовым… Но к чему?»

Ему было страшно – по-настоящему страшно, так, что леденели пальцы и сводило живот. Если бы не Спиро, Акрион бы, наверное, завыл от ужаса и тоски, но не хотелось унижаться перед этим отвратным типом. Да и перед остальными лудиями тоже. «Дай мне сил, Аполлон. И дай хоть какой-нибудь знак…»

Повозку накрыла тень. Акрион вгляделся в щель между досками и сообразил, что они въехали в закрытое помещение. Колёса перестали стучать, тряска затихла. Повозка качнулась: Меттей спрыгнул на землю и, пройдя к задней части кузова, загремел ключами.

– Вылезайте! – крикнул он, отперев дверь.

Встать оказалось трудно, будто ногами обменялся с соломенным чучелом: ломкими стали ноги, неуклюжими. Акрион спрыгнул на песок и, напрягшись, огляделся. Бежать!..

Но бежать было решительно некуда.

Их привезли в обширный зал размером с добрую конюшню. Ворота, через которые въехала повозка, были закрыты и заложены толстым брусом. Единственным выходом из зала оставалась невысокая арка. В проёме арки виднелся ослепительно-белый песок арены, и дальше – вздымающиеся ступенями зрительные ряды.

Вдоль стен зала стояли, как раскрашенные изваяния, солдаты – с копьями, щитами, в доспехах. Плохо. Даже если Акрион бросится очертя голову на арену, его убьют, метнув копьё. Да и потом, как бежать с арены? Там кругом толпа.

Безнадёжно.

Четверо рабов сгружали с повозки оружие: двое залезли наверх и подавали поклажу оставшимся внизу. Тускло звякали мечи – не тренировочные, настоящие, острые и лёгкие. Торчали из мешковины наконечники копий и трезубцев. Гудели, сталкиваясь, обитые бронзой щиты.

Рядом стояла ещё одна повозка, очень похожая на ту, в которой привезли Акриона и его товарищей. Из кузова по одному выпрыгивали лудии с хмурыми лицами. «Вторая команда, – догадался Акрион. – Враги».

– Венитэ! Стройся! – послышался окрик чужого ланисты, высокого худого старика. И тут же хрипло откликнулся Меттей:

– Стройся, мертвецы!

Послушные жестам хозяев, они встали один за другим, причём впереди Акриона, как всегда, оказался Спиро. Рядом выстроилась команда противников. «Сейчас выдадут оружие и доспехи, – Акрион подобрался, ощутив холод под ложечкой. – Прорваться к воротам? Нет; прикончат, пока буду отпирать. Бежать на арену? Там наверняка ещё больше солдат. Что делать, что делать, Аполлон?..»

Но рабы, взвалив свертки с оружием на плечи, остались позади лудиев. Солдаты подошли к ним, взяли под стражу. Ещё четверо солдат заняли места впереди строя, рядом с ланистами.

И все замерли.

Никто не шевелился, не давал команд. Будто бы приехали сюда, чтобы вот так выстроиться в две шеренги и стоять в молчании. Акрион почувствовал, что вот-вот лишится рассудка: из всего случившегося за день – да и за последние несколько месяцев – это нелепое ожидание было ужасней всего. Хуже одиночества, горше печали по дому, тяжелей морского путешествия и мучительней рабских колодок. «Может, вот он, знак Аполлона? – лихорадочно соображал Акрион. – Бог дарует время, чтобы я воспользовался заминкой и сбежал? Но как?! Впереди – солдаты, позади – солдаты, ворота заперты. Меча и щита нет. Похоже, оружие дадут только перед самым боем. Что же делать?..»

Снаружи бурлила толпа. Акрион вдруг сообразил, что шум точь-в-точь походил на тот, который он всегда слышал в скене, переодеваясь перед спектаклем. В прежние времена, когда жил, счастливый, не зная тайн и не совершая зла. От этого сердце стиснула такая тоска, что захотелось согнуться пополам и упасть на песок. И проснуться...

Да только это – не сон. Во сне приходят эринии, хлопают крыльями, пронзительно кричат, тянут когти. Каждую ночь. Каждую, каждую ночь. Нет, это не сон. Просто явь для Акриона теперь ещё страшнее сна.

В этот миг снаружи взвыли трубы. Застучал барабан. Все вздрогнули: даже солдаты, даже Меттей. Глашатай проревел что-то по-тирренски – слов опять было не разобрать – и ланисты двинулись вперёд, на арену. Лудии нестройно, неохотно переставляя ноги, зашагали следом.

Выйдя из-под арки, Акрион разом ослеп и оглох. Ослеп от солнца, от раскалённой белизны песка, от блеска золотых статуй. Оглох от грянувшего рёва тысяч зрителей, от грохота барабанов, пения труб. Моргая, он принялся оглядываться; такого зрелища видеть никогда не приходилось.

Театр был огромен. Округлой формы арена – неимоверных размеров, в сотню раз обширней привычной Акриону орхестры. Бесконечные, поднимающиеся к самому небу каменные скамьи театрона. Щедро украшенные изваяния в проходах, многие – со змеиными головами богов, прочие – с человечьими: должно быть, именитые правители Вареума. Сетчатая загородка вокруг арены высотой в дюжину локтей. Разноцветный тент над верхними рядами, натянутый на длинные, нависающие над зрительными рядами мачты.

И, конечно, люди. Кричат, свистят, топают, стучат по перилам, машут табличками, жуют орехи, пьют вино, спорят, делают ставки. Веселятся. Ждут ещё большего веселья, ждут боя. Крови.

Вновь запели трубы, и оглушительно, перекрывая шум публики, взревел глашатай. Теперь Акрион разобрал несколько слов: нечто напыщенное, про похороны, вечную славу и геройскую смерть. Прозвучали имена Меттея и Тарция, затем, кажется, чьи-то ещё. Зрители встречали каждое имя новым взрывом криков и свиста. В руках глашатая сияла, отражая солнце, большая медная воронка. Акрион слышал раньше об этом изобретении, которое тирренам вроде бы даровали боги. Звук самого слабого голоса благодаря хитроумному устройству становился невообразимо громким. В Элладе такими воронками не пользовались: актёры брезговали ими из-за того, что медный, гулкий призвук скрадывал интонации и портил игру.

Глашатай закончил речь, и музыка взвилась к безоблачному, сизому от жары небу. Незнакомый ритм, странная, прыгающая мелодия. Тиии-да, ти-да, та-та, тиии-да, ти-да, та-та… Люди принялись топать и вопить в такт. Акрион скрипнул зубами: звуки впивались в уши, барабаны стучали словно бы по самому черепу. А этот общий крик, голодный, жадный, гнусный! Тиррены действительно пришли посмотреть, как он будет умирать? Им такое нравится? Они хотят видеть, как он будет пропускать удар за ударом, а потом, весь в крови, упадёт, и его прикончат? Это у них вместо спектаклей?!

Акрион понял, что больше не боится.

Он был зол.

«Никто сегодня меня не убьёт, – подумал он, щерясь, точно одичавший пёс. – Я – Акрион Пелонид, царь Эллады. Одолею врагов, потом сбегу и вернусь домой. А, как сяду на престол, отправлю в Вареум лазутчиков, чтобы сожгли этот сраный театр дотла. О Аполлон, дай мне сил. Только не для бегства дай. Для боя».

Тем временем их процессия успела сделать круг по арене, вернуться к арке и вновь скрыться в зале. После яркого дня здесь было почти темно. Пока глаза Акриона привыкали к сумраку, солдаты протопали в угол и отперли низкую незаметную дверь. Из проёма потянуло сквозняком. Внутри темнели два округлых хода, ведущие в тоннели: налево и направо.

Бойцы чужой команды скрылись в левом тоннеле. Меттей, повелительно взмахнув рукой, шагнул в правый. Двое солдат прошли следом – пригнув головы, чтобы не потревожить гребней на шлемах.

– Живей! – донёсся из тоннеля окрик Меттея. – За мной!

Лудии повиновались. Акрион отчаянно заозирался: бежать?! Но сзади маячила ещё пара солдат, и большие ворота по-прежнему были на запоре. Спастись же бегством через арену смог бы лишь Кадмил с его способностью летать: не было иного способа преодолеть высокую сетчатую загородку, разделявшую воинов и зрителей.

Ветер, что сквозил из тоннеля, отчетливо пах мертвечиной.

Спиро, шедший впереди, оглянулся, сверкнул щербатой ухмылкой:

– Помрёшь героем, артист. Добро пожаловать в траханый Аид.

Стиснув зубы, Акрион нырнул вслед за Спиро в узкий, выложенный неровными камнями ход. По стенам горели редкие лампы, чадили, смердели гарью. Над головой нависал низкий дощатый потолок. Сквозь щели между досками то и дело тонкими струйками сыпался песок. «Мы под ареной? – Акриона передёрнуло. – Как же наверх попадём?»

И тут же увидел в расширившемся проходе вереницу кабинок, забранных решётками. Сбоку каждой кабинки громоздился механизм: зубчатое колесо, сцеплённый с колесом вал из цельного древесного ствола, натянутые канаты, блестящие от работы рукоятки. «Подъёмники, – догадался Акрион. – Киликий рассказывал. Чтобы актёры, как по волшебству, на орхестре появлялись… Тьфу – не актёры. Лудии».

– Стоять! – скомандовал Меттей. И снова: – Стройся!

Лудии вытянулись в ряд. Послушные жесту, подбежали рабы, изнемогающие под тяжестью свертков с вооружением. С лязгом и грохотом уронили свёртки наземь. Меттей принялся выбирать оружие и доспехи для каждого из подопечных, вполголоса давал советы. Рабы суетились, подбирали по длине мечи, помогали надеть броню, затягивали ремешки.

У Акриона свело живот. Если раньше в голове ещё жила маленькая, дурацкая надежда, что обойдётся без боя, то теперь стало ясно: не обойдётся. Всё было совершенно серьёзно. Их готовили к драке. К смерти.

Солдаты стояли тут же, опёршись на копья. Вполголоса перебрасывались пустыми, обыденными словами – о своём, о дежурствах, о строгом начальнике караула, о похлёбке, что ждали на ужин. Они были заняты службой: сопровождали лудиев на похороны. И, не задумываясь, проткнули бы копьём любого, кто попытался бы сбежать. Так же равнодушно, как сейчас болтали про казённую жратву и строгое начальство. Запросто.

Акриона хлопнули по плечу. Он вздрогнул, поморгал: Меттей стоял перед ним, угрюмо глядя из-под насупленных бровей.

– Тарций велел снарядить тебя рыболовом, – проворчал он. – Это не то, к чему ты привык. Так что придётся переучиваться на месте.

Подошёл раб, развернул свёрток, подал трезубец на длинном, в четыре локтя древке. Пока Акрион оторопело изучал странное оружие, больше похожее на увеличенную до нелепых размеров рыбачью острогу, ему бросили под ноги короткий кинжал – заржавленный, тупой даже с виду. Рядом с кинжалом на покрытый грязным песком пол шлёпнулся какой-то лохматый, спутанный свёрток.

Второй раб, тот, что нёс доспехи, подступил слева и принялся натягивать на руку Акриона длинный, доходящий до плеча стёганый рукав-наруч.

– Мастер Меттей! – не выдержал Акрион. – Я упражнялся с мечом!

Спиро, который стоял следующим в ряду, глумливо хихикнул.

– Я упрязнялься с мецом! – передразнил он тонким голосом.

Никто больше не засмеялся. Меттей поглядел на Спиро без выражения, потом вернулся взглядом к Акриону.

– Знаю, – сказал он. – Но кузен сказал вооружить тебя, как рыболова.

Он забрал у Акриона трезубец. Повернулся боком, встал в стойку – похожую на копейную, правая нога позади, левая согнута в колене, оружие смотрит вперёд и вверх.

– Держать – вот так.

Сделал выпад, другой. Ударил невидимого врага сверху.

– Колоть – вот так. В лицо. В ногу. За щит. В ногу. В лицо. За щит.

Тяжело дыша, вернул Акриону трезубец. Подобрал с пола свёрток, встряхнул. Лохмотья неожиданно и послушно развернулись в редкую сеть с шариками грузил по краям.

– Против тебя выйдет мирмиллон, – сообщил Меттей. – Бьётся коротким клинком, будет стараться подойти ближе и ударить. В начале боя постарайся набросить на противника эту (непонятное слово). Держишь в левой руке. Метать нужно вот так.

Сеть взлетела в воздух, звякнула грузилами о потолок, выбила песочную струйку. Раб, подававший оружие, невольно попятился, но поздно: сеть спеленала руки, окутала голову. Раб взбрыкнул коленями и с размаху сел на задницу.

Меттей подошёл, грубыми рывками освободил его от пут. Свернул сеть, швырнул под ноги Акриону.

– Если промахнёшься – не подбирай. Только потеряешь время. Бросил, и всё. Попал, не попал – забудь и дерись.

Раб, надевавший на Акриона доспехи, тем временем закончил с наручем и принялся пристёгивать наплечник. Увесистый, снабжённый квадратным бронзовым щитком, наплечник этот закрывал немалую часть обзора с левой стороны. В то же время, щиток вряд ли мог защитить от удара голову: едва доходил до уха.

«Справа такой же будет?» – с хмурой надеждой подумал Акрион.

Но раб, затянув ремешки, шагнул дальше, к Спиро. Стало быть, наплечник, наруч – и это всё? Все доспехи?!

– Главная твоя задача, – проговорил Меттей, – не подпускать противника на длину меча. У тебя нет щита. Уворачивайся, отпрыгивай, (непонятное слово). Мирмиллон скоро выдохнется.

Он глянул на Спиро:

– Слышал, крейке? С тобой то же самое... Да! Если сильно повезёт, и удастся накрыть сетью голову врага, по правилам вы победили. Добивать не нужно.

Акрион стоял, не веря в то, что происходит. Он раньше видел, как тренируются лудии-рыболовы, но одно дело видеть, а совсем другое – почувствовать всё на собственной шкуре. У него отобрали меч – единственное оружие, которым он мало-мальски владел – а взамен не дали даже обычного, нормального копья! В эфебии его учили обращаться с длинным копьём-дори. То были простые, строевые приёмы, но Акрион, возможно, справился бы и в единоборстве. Да только ему всучили дурацкий, неловкий трезубец с тяжким перевесом к острию. И бесполезный в бою с мечником кинжал. В довершение всего – чудовищно неудобная сеть, с которой вообще непонятно, что делать.

А вместо щита и шлема напялили грубый, толстый рукав, не защищавший ничего, кроме руки и мешавший согнуть эту самую руку в локте. И – верх издевательства – кусок бронзы, что прикрывал лишь плечо и шею, причём только с левой стороны.

В груди зародилось жжение. Как будто хотелось захохотать или разрыдаться, только сильней. Акрион глубоко вздохнул, сжимая древко трезубца. Дёрнул плечом, приноравливаясь к весу бронзового щитка. Ещё посмотрим, чья возьмёт. Я – царский сын и царь Эллады. Акрион Пелонид, герой Аполлона. Встань у меня на пути! Ну, давай! Встань, чтобы умереть!

Тем временем Меттей, видя, что все подопечные вооружены, занял место перед строем.

– Слушайте, бойцы! – крикнул он хриплым, словно бы заржавленным голосом. – Так вышло, что мой драгоценный кузен, консул Тарций в мудрости своей велел устроить вам первый бой сегодня. Вы можете думать, что не готовы. А я скажу: херня!!

Последнее слово Меттей выкрикнул так громко, что зазвенело в ушах. Обвёл взглядом лудиев. Лицо его было красным, злым.

– Херня это всё! – заорал он. – Вы никогда не будете готовы! Каждый раз, выходя на арену, будете думать, что не хотите умирать! И обсираться от ужаса, и звать маму. Так напомню вам, что вы дали клятву умереть за школу, и уже признали себя мертвецами!

Он замолк, нелепо мотая головой, будто кто-то невидимый дёргал его за нос. Лудии стояли понурившись, молча. Было слышно, как шумно сглатывает сосед Акриона. Не Спиро – тот стоял слева, не издавая ни звука, – а другой, с правого плеча.

– Нынче будете драться бок о бок, все одновременно, – продолжал Меттей, сбавив тон. – Дюжина вас, остолопов, против дюжины ланисты Фраксия Спурны. В начале боя каждый пусть найдёт себе противника и бьётся один на один. Поняли?

Лудии молчали. Кто-то в конце строя часто, с надрывом икал – как видно, от ужаса.

– Поняли, стало быть, – заключил Меттей. – И запомните две вещи, (непонятное слово), если не хотите, чтобы вас засекли насмерть после боя. Первое: не вздумайте, слышите, не вздумайте драться скопом, это против правил! Один на один. Здесь похороны, а не кабацкая свара.

«Один на один, – повторил про себя Акрион. – Ладно. Так даже лучше. Честный бой, сила против силы. Убью. Кто бы там ни оказался – убью. Другого выхода нет…»

Жжение в груди становилось всё сильней и нестерпимей. Хотелось двигаться, действовать. Драться.

– И второе, – Меттей прищурился, скривил, как от кислятины, рот. – Вы должны проиграть. Такова воля моего дорогого кузена. Это будет несложно, поскольку у Фраксия сильные воины, не чета вам. Так что запомните: получили рану, потекла кровь – на колено и палец вверх! Вам даруют жизнь, на похоронах публика жалостливая. Не вздумайте геройствовать, полудурки! Иначе ребята Фраксия вас разделают. Как жертвенных коз. Но и сдаваться с ходу нельзя, а то публике станет скучно. Поняли, мертвецы? Одно ранение, падаете на колено и палец вверх! А теперь марш по подъёмникам!

Акрион подобрал сеть, взвалил на плечо. Грузила стукнули по лопаткам. Кинжал он заткнул за широкий пояс, затянутый поверх набедренной повязки – больше на теле, кроме смехотворной брони, ничего не было.

Бред. Немыслимо. В бою нужен шлем и поножи. А главное – щит! Какой поединок без щита?! Чем отбивать меч, как теснить врага, как его оглушить? Сетью, что ли, перед носом размахивать, чтобы со смеху упал?.. Акрион оглядел прочих лудиев. Всем, кроме него и Спиро, выдали щиты: мирмиллонам – большие, от колена до шеи, скутумы, гопломахам – эллинские круглые асписы. Как раз такие, с какими обучали сражаться в эфебиях.

«Меттей велит сдаться, – вилась в голове назойливая, ядовитая мысль. – Сдаться, как подобает послушному рабу. Сдаться и остаться в живых. Чтобы жрать ячмень с бобами, рубить чучела и выходить на арену. Чтобы убивать, пока меня самого не убьют. Как раба. Меня – царского сына».

Внутри всё звенело от напряжения. Акрион забрался в клетушку подъёмника, дощатый пол дрогнул под ступнями. Рядом встал Спиро. В руках у него тоже был трезубец. Сеть свисала с шеи, как свадебное ожерелье, кинжал куда-то запропастился. Спиро поймал взгляд Акриона и захихикал – будто козёл заблеял.

– Это тебе не чучелам жопы драть, пацан, – проговорил он, шепелявя сильней обычного. – Сейчас все с Аидом повидаемся.

Рабы подошли к механизмам, взялись за ручки в ожидании сигнала. Меттей поглядел на них вскользь, открыл рот, собираясь отдать приказ, но, видно, вспомнив что-то, вполголоса обратился к одному из солдат. Тот выслушал, утирая вспотевший под шлемом лоб. Повёл плечом, невнятно ответил.

Акрион скрипнул зубами.

– Справлюсь, – сказал он негромко, но твёрдо. – Все справимся.

Спиро издал булькающий звук.

– Ты совсем дурак, что ли? Поверил Меттею, что нас пожалеют и отпустят? Врёт он всё, архидия. На похоронах тирренам нужны жертвы. Проводники в мир иной, чтобы покойнику было не скучно в одиночку. Ни хера они нас не пощадят. Только не на похоронах.

В тёмной, душной клетушке, кажется, потемнело ещё сильней, и совершенно нечем стало дышать. Акрион, борясь с мгновенным этим удушьем, хотел возразить Спиро, спросить, откуда он знает про тирренские похороны. Но тут откуда-то издалека – сверху, с арены – послышался долгий звук трубы.

– Поднимай! – заорал Меттей.

«Нет! – выкрикнул Акрион. – Стойте! Так нельзя! Это неправильно!»

Он на самом деле это выкрикнул – молча, в уме. Не произносить же такое вслух, чтобы доставить всем удовольствие. Особенно Меттею и Спиро.

Рабы налегли на рукояти. Подъёмник дёрнулся и поехал вверх.

Спиро хмыкнул:

– Если твой Гермесик ждет момента, чтобы тебя спасти, можешь ему шепнуть, что сейчас самое время.

Механизм скрипел жалобно, как будто оплакивал заранее тех, кто поднимался в клетушке.

– Нам конец, если ты не понял, – добавил Спиро и вдруг нервно зевнул – как кот, широко раззявив пасть.

Над головой со стуком откинулась крышка. Полились струйки песка. Акрион зажмурился, чтобы защитить глаза, а, когда снова открыл их, увидел арену.

Публика ревела. Звук этот, казалось, сдавливал со всех сторон, выжимал, словно мокрую губку. Зрители махали руками, орали, улюлюкали. Лица, обращённые к арене, были разными – мужскими, женскими, юными, зрелыми, бледными, смуглыми – но каждое светилось одной и той же радостью. Радостью от грядущего кровопролития.

Акрион за пару мгновений обвёл их всех взглядом, а затем глаза его устремились вперёд, туда, где, вытянувшись в цепь, стояли лудии ланисты Фраксия. Дюжина бойцов, которым предстояло сегодня сойтись с командой Меттея – Акрион уже видел их мельком во время общего шествия, но тогда всё его существо занимали мысли о побеге. Теперь же он мог рассмотреть противников как следует.

У них было то же самое вооружение – щиты, мечи, копья, даже трезубцы – и та же броня, что у товарищей Акриона. Но сразу становилось ясно: эти – настоящие воины. Опытные убийцы, прошедшие через несколько десятков игр. То, как они стояли, смотрели, даже то, как дышали; во всём чувствовалась спокойная уверенность бывалых хищников. Уверенность в том, что не их сегодня унесут мёртвыми с арены.

И они были здоровенными. Акрион только сейчас понял, зачем его кормили до отвала и тренировали до упаду: чтобы стал вот таким, с руками-брёвнами, ногами-колоннами, с мощной грудью и непробиваемым животом. Поликлет, ценивший юношескую грацию, никогда не стал бы ваять кабаньи туши тирренских лудиев. Но этих чудовищ не заботила красота. Их делом была смерть.

Справа мелькнуло что-то белое. Шум, как по команде, утих. Акрион покосился и увидел пожилого, обрюзгшего тиррена в светлой тоге, поднявшего длинную, выкрашенную белилами палку. «Судья, – сообразил Акрион. – Сейчас начнётся…»

– Бойцам сойтись! – гаркнул судья и опустил палку, как бы прочертив воображаемую линию между командами.

Труба испустила протяжный, оглушительный вой. Барабаны зарокотали, словно переговариваясь: тамм-та, тумм-та, тамм-та, тумм-та. Трубы подхватили ритм, музыка полетела над ареной, быстрая, угрожающая. Лудии Фраксия тронулись с места и, шагая в ногу, принялись надвигаться на команду Акриона. Толпа подняла гвалт, что-то выкрикивал глашатай с воронкой, и от страшного шума мутилось в голове едва ли не больше, чем от страха.

Акрион неотрывно смотрел на того, кто приближался к нему: массивного, коренастого мирмиллона. Огромный щит закрывал воина от глаз до колен, тускло сиял на солнце готовый к удару меч. Глухой круглый шлем с гребнем желтел начищенной бронзой. «Как такого победить? – пронеслось в голове. – Или хотя бы ранить? Он же весь за щитом, как за стеной…» Мирмиллон подобрался уже так близко, что можно было разглядеть бесчисленные зарубки на поверхности шлема. «Дай сил, Аполлон, – беспомощно подумал Акрион, перехватывая трезубец, как эллинское дори, чуть позади середины. – Дай сил хотя бы понять, что делать. Драться для виду, чтобы пощадили? Или пощады всё равно не будет? Тогда что ж – убивать? А потом?..»

Барабаны грохотали, мешали думать. Тамм-та, тумм-та, тамм-та, тумм-та.

В этот миг метнулся вперёд Спиро. Гопломах, подступавший к нему, сделал выпад копьём, но Спиро увернулся и одним прыжком оказался позади врага. Опутал сетью наконечник копья. Ушёл от удара щитом. Заехал трезубцем по шлему гопломаха. Всё вместе заняло каких-то пару мгновений.

Затем на Акриона напал мирмиллон.

Он вдруг оказался совсем рядом. Коротко, быстро кольнул из-за щита. Акрион едва успел отскочить, мирмиллон ударил ещё: сбоку, сверху, снова сбоку. С каждым ударом он подвигался ближе, наседал. Акрион отпрыгивал назад, держа перед собой трезубец. Древко скользило в потной ладони, тройной наконечник перевешивал кпереди. Оружие было неповоротливым, непослушным. Не для одной руки.

Мирмиллон внезапно скользнул вбок, рубанул широко, с размаху, целясь в плечо. Акрион отшатнулся, потерял равновесие, еле устоял. Шагнул в сторону и сощурился: солнце полыхнуло в глаза. Ослеплённый, он в отчаянии взмахнул сетью, надеясь, если не пленить врага, то хотя бы выиграть время.

И попал.

Сеть зацепилась за меч, спутала руку мирмиллона. Тот задёргался в попытках освободиться, но тщетно: только грузила бряцали по щиту. «Есть! – сверкнула мысль. – Теперь он мой! Безоружный!» Акрион потянул сеть, отводя трезубец для мощного удара. Он забыл про сомнения, про слова Меттея о пощаде, про слова Спиро о том, что Меттей врёт. Хотел только скорей поразить врага, воткнуть железо в открывшийся бок. Сейчас! Сейчас!

Забывшись, он рванул сеть изо всех сил. Но мирмиллон внезапно бросил упираться. Пользуясь тем, что Акрион тянул его к себе, подскочил вплотную, держа огромный щит перед собой, как таран. Щит плашмя врезался в грудь Акриона, выбил дух. Трезубец, жалко звякнув по дубовой доске, вырвался из руки и улетел куда-то в сторону. Акрион пробежал несколько шагов, едва успевая переставлять ноги. Растерянно огляделся.

И понял, что проиграл бой.

Трезубец валялся в дюжине шагов справа от него, наполовину занесённый песком. Рядом, то и дело наступая на древко, дрались Спиро и его противник, гопломах. Акрион рванулся было к трезубцу, но мирмиллон угадал намерение и в два быстрых шага преградил путь. Лёгким, небрежным движением сбросил с меча сеть. Поддел ногой, отшвырнул подальше. И, враскачку, словно вбивая ноги в землю на каждом шагу, пошёл на Акриона.

Акрион вспомнил про кинжал, который заткнул за пояс перед выходом на арену. Каким-то чудом кинжал до сих пор не выскользнул. Жалкий клинок длиной в две ладони едва ли способен был помочь против тяжеловооружённого мирмиллона с его щитом. Но больше ничего не оставалось. Акрион взял кинжал, как учил Горгий – лезвие плашмя, большой палец сверху. И, выставив перед собой руку, защищённую наручем, пошёл навстречу смерти.

Тамм-та, тумм-та, тамм-та, тумм-та.

Мирмиллон не замедлил шага. Только поднял щит выше, закрывшись почти полностью. Трезубцем можно было бы попытаться уколоть его в незащищённую ступню или ударить сверху, но кинжалом? Акрион в отчаянии закружил около мирмиллона, надеясь зайти со спины. Бесполезно: тот просто поворачивался, всё время держась лицом к Акриону. То и дело с молниеносной быстротой жалил мечом из-за щита, заставляя отпрыгивать. В какой-то миг после такой атаки он замешкался. Опустил щит ниже подбородка, открыл шею. Ловя возможность, Акрион метнулся вперёд, выставив кинжал, но что-то заплело ноги, и он грохнулся на песок.

Сеть. Это была его же проклятая сеть.

Огромная фигура закрыла солнце. Мирмиллон пнул по руке, выбил кинжал. Акрион дёрнулся было, чтобы перекатиться, уйти – но враг наступил на грудь, выдавливая из лёгких воздух. Акрион захрипел. Принялся сучить спутанными лодыжками, бить кулаком по жёстким поножам противника. Впустую: тот был огромен, тяжёл, неколебим. Красуясь перед публикой, мирмиллон подбросил меч, перехватил его остриём книзу. Замахнулся.

Кто-то налетел на него сбоку, сбил с ног. Повалил навзничь. Вскочил, приставил трезубец к горлу.

Спиро!

Сеть наконец-то удалось сбросить. Тяжело дыша, Акрион поднялся. Подобрал кинжал. Подобрал сеть – чтоб ей в Тартар провалиться. Подскочил к мирмиллону и набросил сеть на голову поверженного врага.

«Если удастся накрыть голову, по правилам вы победили. Добивать не нужно».

Тамм-та, тумм-та, тамм-та, тумм-та. Зрители вопили так громко, что почти заглушали барабаны, но рокот пронизывал воздух, отдавался в животе. Заводил. Будоражил.

– Победа! – не слыша себя, заорал Акрион. – Мы победили!

Спиро сверкнул глазами из-под пыльных спутанных волос. Костяшки его кулаков были разбиты в кровь, рёбра ходили ходуном. Трезубец упирался средним остриём в кадык мирмиллону, и тот лежал, не шевелясь. Лишь тянул вверх руку с выставленным указательным пальцем: молил о пощаде. Меча не было видно; выронил, должно быть, при падении. Позади виднелся лежащий без движения гопломах – противник Спиро. Нелепо вывернутая рука со щитом мёртво покоилась на песке. Рядом в луже крови валялось копьё.

– Остановить бой! – раздалось позади.

Акрион обернулся. Судья в белой тоге махал в воздухе палкой. Ко рту он приставил воронку, которую отобрал у глашатая, и голос звенел оглушительной медью.

Барабаны и трубы нестройно замолкли. Публика притихла, слышались только отдельные выкрики, которых Акрион не понимал. Лудии, сражавшиеся парами, опустили оружие и замерли, окружённые клубами поднятой в драке пыли.

Судья подошёл к Акриону и Спиро.

– Против правил! – закричал он, тыча палкой Спиро в грудь, отталкивая его от поверженного мирмиллона. – Против правил! Один на один!

Спиро скривил губы. Мирмиллон сбросил с лица сеть и, тяжело опираясь на щит, поднялся на ноги. Акрион невольно отступил на шаг. Сжал рукоять кинжала, спрятал клинок за бедро.

– Вон с арены! – скомандовал судья, обращаясь к Спиро, и указал палкой под арку. – Иди к ланисте. Получишь плетей от солдат! Кто нарушил правила – того секут плетьми. Понял? Ступай.

Спиро помедлил. Бросил трезубец под ноги судье. Повернулся и сделал шаг. Один-единственный. Больше не успел.

Мирмиллон качнулся всем корпусом, тяжеленный щит взлетел в воздух. Дубовая, обшитая кожей кромка угодила Спиро в затылок. Раздался тупой, тошнотворный стук.

Спиро рухнул лицом вниз и остался лежать без движения.

Зрители взорвались воплями.

Ноги Акриона вдруг стали сильными, а руки – лёгкими. Ноги сами подскочили к мирмиллону, а рука вонзила кинжал. В глазное отверстие шлема, без промаха.

Клинок вошёл до середины и застрял. Акрион отпрыгнул, а мирмиллон медленно, будто движение было для него невыносимо тяжёлым, дотянулся до головы, выдернул кинжал и, пуская тонкую, с брызгами струю крови, упал рядом со Спиро.

Воздух вдруг стал жёстким и твёрдым, будто Акрион очутился внутри бриллианта. Мгновения тянулись неторопливо, и глаза успевали замечать множество мелочей, не видных до этого. Распоротая ткань наруча, куда, верно, достал клинком мирмиллон. Вонзившийся в землю меч неподалёку. Рисунок древесных волокон на рукояти трезубца. Родимое пятно у Спиро подмышкой. Кровь на краю огромного щита. Небрежно выбритая, дряблая шея судьи. Солнечный блик на клинке копья. Дрожащие от ветра пучки перьев, венчавшие шлем погибшего гопломаха.

Что-то хорошо знакомое, большое, горячее повернулось в груди. Сила. Она вернулась к Акриону – будто и не пропадала. Сила просилась на волю. Хотела смерти. Чужой смерти. Хорошей, правильной, нужной смерти. Да. Да.

Судья, кажется, что-то кричал – то ли Акриону, то ли другим бойцам, то ли публике. Что-то про дерзких крейке. Про тех, кто нарушает правила благочестивых игр, посвященных похоронам. Кажется, он требовал справедливости. Справедливости хотел и Акрион: он жаждал справедливости, хотел упиться ею, омыть лицо, обагрить руки.

И ещё было что-то про честный бой. Бой для нарушителя. Дальше Акрион бросил разбирать. Тирренские слова мешались в голове, теряли смысл. Кроме того, были другие звуки. Громче. Важнее.

В ушах снова и снова раздавался стук, отвратительный, глухой: мирмиллон бил щитом по затылку Спиро. Слышался и другой звук, страшный, влажный хруст: разбойник отрубал голову Кадмилу. Ещё звук, тихий, но от этого не менее жуткий: лопалась кожа и расступалась плоть Ликандра под остриём ксифоса. Акрион слышал, как ломались позвонки Менея, как дробились кости Евтида, как хрипели эфесские стражники. Слышал смерть.

И всё это тонуло в рокоте оживших барабанов. Тамм-та, тумм-та, тамм-та, тумм-та.

Он вдруг очутился один. Все остальные отбежали прочь, образовав круг. Рядом был меч – клинком в земле. Был труп со щитом, зажатым в мёртвой руке. Акрион подхватил меч, прыгнул к убитому. Рванул щит, окованный бронзой эллинский аспис. Мертвец держал цепкой хваткой. Дай! Взмах мечом: отлетели отрубленные пальцы. Щит остался у Акриона. Рука с трудом протиснулась в кольцо с изнанки асписа – мешал распоротый наруч.

– Бойцам нападать! – далёкий, смутный крик. – По одному!

Сила, тлевшая в груди, ярко вспыхнула.

Здесь не было невиновных. Не было. Каждый заслуживал наказания.

Первый – мирмиллон – поднял меч, обежал кругом Акриона, подпрыгивая, мерзко рисуясь перед зрителями. Щит у него был большой, как у того, кто убил Спиро. Акрион выжидал, хотя сила в груди обжигала, требовала красного, свежего, сладкого. Мирмиллон ринулся в атаку, ударил щитом, но Акрион, скрипя зубами от ненависти, подставил свой аспис. Отшвырнул врага. Падай! Ну! Тот попятился, раскинул руки, чтобы удержать равновесие. Открылся на миг потный, заплывший от обильной кормёжки торс. Акрион метнулся, вложив в бросок всю кипящую силу. Х-ха!! Мирмиллон повис на мече. Остриё вышло из левого бока, измазанное в крови и жёлтом жире. Готов! Да! Да!!

Гулкий шум ударил по ушам: зрители ликовали. Акрион выпустил рукоять меча, отшатнулся, предоставив мирмиллону падать, содрогаться, умирать. Наказан. Готов. Но этого мало, нужно наказать прочих. Хорошо, что к нему уже шёл другой. Гопломах.

Акрион в два прыжка оказался возле мертвеца, у которого отнял щит. Подобрал копьё – такое же, как у противника, доброе эллинское дори. Нацелил на шлем гопломаха – блестящую маску, гнусную рожу с провалами глазниц. Ты будешь наказан, жестоко, немедленно. Сейчас же. Иди, иди сюда, сволочь!

Они закружили, выставив копья, почти скрещивая их, ловя малейшее встречное движение. То и дело каждый совершал короткий, пробный выпад и тут же отдёргивал оружие. Гопломах напал первым. Крикнул, резко сбил древком копьё Акриона книзу и тут же, на обратном движении, ткнул наконечником вперёд и вверх, целя в голову. «Нет!» Акрион в последнюю долю мгновения повернулся. Удар, скользнув по щиту, пришёлся в бронзовую пластину наплечника.

«Повезло! Боги помогают!» Акрион оскалился от ярости. Напрягся всем телом, метнул копьё. Со всей силы, что кипела в жилах. Гнев! Вышло неудачно: наконечник проткнул врагу бедро. Тот глухо заорал внутри шлема, упал на колено, выронил копьё. Поднял руку с дрожащим выставленным пальцем. Пощады? Ему?! Акрион подскочил, зажал ручку асписа, крутанулся вокруг оси, ударил ребром щита по шлему – сокрушительно, страшно. Крик оборвался. Гопломах повалился на песок, выставив перед собой напряжённые, выпрямленные в локтях руки с уродливо сведёнными щепотью пальцами. Несколько раз кивнул головой в смятом шлеме, словно соглашаясь с кем-то незримым, и распластался по песку.

Акрион подобрал его копьё. Рука ещё гудела от удара, но щит остался цел. Ничего не было слышно, кроме шума толпы. Толпа. Сборище визжащих свиней. Свиньи с червями вместо мозгов. Они тоже виновны, виновны больше всех. И до них он доберётся. Как можно скорее. Только закончит здесь, на арене.

Мелькнула тень над головой. Акрион машинально взмахнул копьём. Тень окутала наконечник, рванула оружие из руки. Акрион от неожиданности выпустил древко. Заревел дико, как зверь. Сеть! Опять она! Оставили без копья, снова обезоружили! Тень свистнула над головой во второй раз, но он был настороже, увернулся, и сеть улетела куда-то за спину, не причинив вреда.

Вот он, соперник. Рыболов, худший из всех. Акрион ринулся вперёд. Плевать, что нет копья. Раздавлю щитом. Порву зубами. Забью в землю. Не уйдёшь!

Но рыболов оказался проворней. Ушёл от Акрионова прыжка и принялся молотить трезубцем: справа, слева, наискось, тычком. Бил древком, как дубиной, вращал оружие, чтобы обрушить со всего маху. Он был огромным – выше Акриона – и не жирным, как прочие лудии, а крепким, мускулистым. Невообразимо ловким и сильным. Акрион хрипел от ненависти, пятился, закрывался щитом. Трезубец лязгал о бронзу. Зрители кричали, неистовствуя, чуя: вот оно, ради чего пришли! Самое славное! Самое весёлое! Не просто убийство – зрелище.

Акрион отскочил, чтобы выиграть расстояние, найти потерянное дори. Но рыболов прыгнул к нему, не отставая. Ударил внезапно, сверху, пользуясь огромным ростом. Акрион судорожно взмахнул щитом, кое-как отбил трезубец: острия царапнули кожу на голове. Копья всё не было под ногами. Не было! Аспис вдруг стал тяжёлым, неподъёмным. Колени, мгновение назад напоенные злобной силой, дрожали от натуги. В голове шумело, и это был не тот шум, что издавали зрители. С каждым мигом Акрион делался слабее.

Так же, как слабел его гнев.

Он словно бы перегорел, как лампа, в которой кончилось масло. То же чувство испытываешь после четверти часа у алтаря Аполлона. Только бог даёт блаженство, а Акрион чувствовал лишь боль. Болели избитые, перегруженные мускулы. Болели стёртые ноги, горела кожа ладоней, саднили лёгкие. Словно боги взглянули на него, одарили силой, а теперь…

Теперь отвернулись.

Гнев сделал кровь ядом, и этот яд медленно убивал Акриона. Лишал воли, растекался по членам, претворял плоть в камень.

Он в очередной раз отразил щитом трезубец. Ударил изо всех сил, вскрикнув от отчаяния. Рыболов попятился, перебросил оружие в левую руку, потряс ушибленными пальцами. В тот же миг Акрион увидел под ногами вожделенное дори. Нагнулся, чтобы поднять.

И упал.

Хотел вдохнуть – и не смог. Хотел встать – не сумел. Только и хватило сил перекатиться на спину и смотреть.

Рыболов шагнул к нему: опасливо, пружинисто, думая, видно, что это – уловка. Осмелев, прокрутил в воздухе перед собой трезубец с погнутыми, затупившимися остриями. Замахнулся было, но скривил лицо. Опустил оружие, навёл Акриону в горло. Остриё надорвало кожу, по шее побежала струйка крови.

Тамм-та, тумм-та, тамм-та, тумм-та… Тамм.

Барабаны замолкли – разом, будто барабанщиков застрелили из луков.

– Жизнь или смерть? – прокричал рыболов грубым, сорванным голосом, обращаясь к толпе.

– Тезери! – выкрикнул кто-то из театрона. «Убей», – понял Акрион. Тут же десятки голосов поддержали: – Тезери! Те-зе-ри! Те-зе-ри!!!

Они кричали радостно, с ликованием, так же, как всего пару месяцев назад толпа во дворце кричала: «Акрион! Акрион!»

«Федру жаль, – подумал Акрион вдруг. – И Киликия. Помоги им, Аполлон. Раз уж мне не помочь».

Рыболов медленно, не торопясь отвёл для замаха трезубец. Всех лудиев учили красиво наносить последний удар. Как-никак, для этого зрители шли в театр.

«А всё-таки я сделал по-своему, – подумал Акрион почти спокойно. – Я не раб, я свободен, я сделал всё по-своему. Я – царский сын и царь Элла…»

☤ Глава 4. Сострадание есть немощь

Парнис. Одиннадцатый день месяца гекатомбеона, час после восхода, то есть примерно за две недели до описанных выше событий.

Время на Парнисе узнавали по настенным часам. Удивительное дело, но многие жрецы, впервые попавшие в лабораторный комплекс, больше всего поражались не сиянию осветительных кристаллов, не защитному полю и не горячей воде, текущей из труб в купальнях. Это всё вполне укладывалось в их представления о божественной обители: повседневная роскошь, обязанная происхождением магии. Магии необъяснимой, но и не требующей объяснений. А вот механические часы, которые работали от заведённых пружин без всякого волшебства, потрясали новобранцев сильней прочих чудес. Эллины чтили науку и знали цену её достижениям.

Часы в спальне Кадмила были почти бесшумными, с большим квадратным циферблатом. Цифры и стрелки светились в темноте зелёным, а резная деревянная рамка изображала какой-то неведомый сюжет с участием атлетически сложенных людей в батимской одежде. Эти часы Локсий привёз из своего родного мира десять лет назад, и с тех пор их ни разу не пришлось подводить.

Сегодня Кадмил впервые подумал, что часы испортились. Когда он проснулся и по привычке, едва открыв глаза, бросил взгляд на стрелки, то обнаружил, что обе, и большая, и малая, сошлись на двенадцати. «Не мог же я проспать всего час, – подумал он. – Заснул ведь около одиннадцати… Стоп, а почему так светло?»

Он потянулся, зевнул. Скривился, ощутив странное неудобство в шее, и тут же всё вспомнил. А, вспомнив, сообразил: светло в комнате из-за того, что за окном сияет солнце. Он проспал не четыре часа, как привык, а тринадцать.

Тринадцать!

Тело, лишённое божественных способностей, потратило впустую больше половины суток.

Кадмил длинно, шумно выдохнул, раздувая щёки. Привыкай, бывший вестник богов. Теперь будешь, как прочие человечки, ходить по земле и спать от заката до рассвета. «Золотая речь» станет обычными словами, слабым ветром, исходящим от губ. Невидимость придётся оставить бесплотным духам. И, главное – забудь о пневме. Это удовольствие больше не для тебя.

Он рывком сел на ложе, крякнув от ломоты в шее. «Ну и ладно, – пальцы осторожно тронули шрам на горле. – Ладно. Нет способностей – обойдёмся без них. Локсий говорил что-то про регенерацию. Кажется, заживает всё и впрямь быстро… Однако неужели совсем-совсем ничего не осталось?»

Как был, босиком, в не подпоясанном хитоне, Кадмил вышел на балкон. Хмуро поглядел вниз, на заросли маслин и терновника, казавшиеся отсюда, с огромной высоты, сплошным серебристо-зелёным ковром. Протянул руку за перила. Незримая стена упруго встретила ладонь, ожгла предупреждающей, несильной болью. Вот, значит, каково приходится жрецам, запертым на Парнисе защитным полем. Что ж, глупо было думать, что Локсий забудет перенастроить барьер.

Как насчёт всего остального?

Он сосредоточился, подобрался. Вверх! Лететь! Ну же, давай! Сдвинул брови, сощурился, ловя на краю зрения мельтешение парцел. На миг показалось – увидел их: рой полупрозрачных точек, чьё знойное трепетание раньше поднимало его ввысь. На миг показалось – тело стало лёгким, воздух прянул в лицо, и ноги перестали чуять землю. Он зажмурился, расправил плечи, подставил лицо солнцу… Но, когда открыл глаза, то увидел, что по-прежнему стоит на балконе, босиком на мраморном полу.

Кадмил в сердцах плюнул через перила и мрачно проследил, как плевок стекает по невидимой стене. Локсий говорил, внутри каждого человека скрыт неповторимый шифр, по которому можно отличить одного от всех прочих. Этот же шифр есть и в крови, и в слюне, и в прочих жидкостях тела. Слабого, никчемного, жалкого людского тела. Похоже, ни одна, даже самая малая часть Кадмила не могла теперь покинуть Парнис.

Вздохнув, Кадмил вернулся в покои и позвонил в колокольчик. Прежде чем вступать в единоборство с судьбой, следует привести себя в порядок. А то ведь так и уснул вчера, не отмывшись от этой дряни, в которой плавал два месяца кряду.

Вскоре дверь отворилась, впустив раба с одеждой, полотенцем и бритвенными принадлежностями. Поклонившись, раб зашёл в купальню, проворно разложил на краю раковины бритву, мыло и помазок, повесил на крючки всё, что нужно было повесить, и собрался было уйти восвояси.

– А ну-ка погоди, – велел Кадмил. – Встань вон там, у стенки.

Раб покорно застыл, глядя перед собой. «Невидим, невидим, – подумал Кадмил с трепетом. – Нет меня здесь. Только солнце играет на полу, только простыни сбились в кучу на кровати, только ветер шевелит занавеску. За окном парит чайка, в углу паук чинит сети, под потолком вьётся муха, которая скоро пойдёт пауку на завтрак… А больше здесь никого нет, нет, нет».

Кадмил щёлкнул пальцами. Раб, всё так же смотревший прямо вперёд, встрепенулся и моргнул.

– Видишь меня? – спросил Кадмил.

– Да, мой бог, – отозвался раб.

Кадмил из всех сил сконцентрировался, закусил губу. «Нет меня! Нет меня! Фреску за моей спиной отлично видно, потому что меня здесь нет! Треснувшую плитку, черную, с молочной прожилкой под моими ногами – и её видно прекрасно, потому что меня нет! Не отбрасываю тень, не занимаю места, не дышу, не издаю звуков! Меня нет!!»

– А теперь видишь? – спросил он напряжённо.

– Да, мой бог, – ответил раб.

– И всё время видел?

– Что видел, мой бог?

– Меня, – процедил Кадмил сквозь зубы.

– Да, мой бог.

Кадмил перевёл дух. «Смерть и кровь, – подумал он. – Похоже, Локсий и впрямь забрал всё подчистую. Ну, осталось попробовать лишь одно». Он прочистил саднившее горло.

– Нет, человече, – произнёс он внушительно, – зрил ты лишь покинутую келью, приют без жителя. Постель пустую, стол и солнца свет, что лился из окна – меня не видел ты!

Раб молчал.

– Ну, что скажешь?– спросил Кадмил, понизив голос. – Был я здесь?

– Когда, мой бог?

– Сейчас!..

– Да, мой бог, – раб помялся, явно не понимая, чего от него хотят. Потом неуверенно добавил: – Вы всю ночь тут были. Госпожа Мелита велела дежурить под дверью на случай, если вам занеможется, и я слышал, как вы храпели...

– Всё, ступай, – буркнул Кадмил.

Раб страдальчески сдвинул брови:

– А вам не занеможется?

– Прочь с глаз моих!

Раб опрометью кинулся вон.

– И принеси пожрать! – крикнул Кадмил ему вдогонку.

Шрам жутко чесался, шею ломило по кругу, вдоль хребта ползли огненные мурашки. Кадмил хлопнул дверью купальни, пустил горячую воду и принялся яростно намыливаться.

«Вот паскудство, – думал он, вертясь под струями. – Ничего не осталось, ничегошеньки. Ну, хоть голос восстановился, и на том спасибо. Пойду-ка сейчас к Мелите. Вместе что-нибудь сообразим».

Желудок требовательно заурчал. Кадмил сглотнул слюну. Он вдруг понял, что голоден, да так, как не бывал голоден уже много лет. Организм, не получив обычной порции пневмы, отчаянно требовал энергии – хоть какой. Торопливо соскоблив бритвой неряшливую двухмесячную бороду, Кадмил выключил воду, оделся и хотел вернуться в покои – там, судя по звукам и запахам, рабы как раз накрывали на стол. Но не удержался, протёр ладонью запотевшее зеркало. Посмотрел на себя.

Из зеркала глядел незнакомец. Мокрые отросшие волосы обрамляли бледное лицо с проступившими от худобы скулами. Меж бровями залегла складка, которой раньше не было. Розовый шрам, похожий на безобразное ожерелье, охватывал горло. Всё это зрелище Кадмилу совершенно не понравилось. Более-менее приемлемо выглядели только глаза: взгляд был какой надо, злой и решительный. Впрочем, впечатление портили тёмные полукружья под нижними веками.

Кадмил почесал шрам, скривился (незнакомец скривился в ответ) и пошёл завтракать.

Умяв камбалу, запечённую с луком, и заев рыбу целой горой лепёшек с зеленью, он почувствовал себя значительно бодрее. Последняя лепёшка на блюде оказалась самой румяной. Кадмил раздумывал, стоит ли присоединить её к товаркам или пощадить, и тут дверь в покои отворилась. Он не поднял голову, думая, что это вернулся раб. Лишь перелил остатки ледяной воды из амфоры в килик, чтобы оставить чашу при себе, когда унесут посуду.

Но то была Мелита. Мягкая ладонь легла ему на плечо, волосы защекотали шею.

– Поел уж? – спросила она. – А я посмотреть хотела. Люблю смотреть, как ты ешь.

– Ещё налюбуешься, – сказал он, ухмыльнувшись, и с трудом повернулся, чтобы встретить её губы поцелуем. Мелита обошла изголовье, устроилась рядом на ложе, уютно подобрала ноги.

– Как ты?

– В полном порядке, – ответил он бодро. – Точно в Аргосе говорят: «шёл за шерстью, а вернулся стриженым», ха-ха-ха!

– Не стриженым вернулся, а обезглавленным, – вздохнула она. – Ох, не представляешь, как я наплакалась. Каждый день у биокамеры сидела. А ты лежал под водой, как мёртвый, и никаких улучшений. Трубки из раны во все стороны торчали. Наверное, Локсий ни над кем так не старался.

– Ещё как он постарался, – проворчал Кадмил, тут же растеряв показную бодрость. – Обратно меня в человека превратил, ты ведь знаешь?

– На время же, – умоляюще возразила Мелита. – Не навсегда!

– Неизвестно, – покачал он головой. – Может, на очень долгое время. Считай, что почти навсегда.

– Да и плевать, – Мелита прижалась к нему, погладила по мокрым волосам. – Мне даже легче будет знать, что ты рядом. Нигде не летаешь, не лезешь под стрелы, сидишь здесь спокойно. У меня под бочком…

Кадмил закрыл глаза. О придуманные боги эллинов, как же она его любит! Наверняка понимает, что теперь рухнули все надежды, что ему почти наверняка не суждено вновь стать Гермесом. И уж точно ничего не светит ей самой. Но всё равно надеется на счастье, пусть обычное, маленькое. Длиной в короткий человеческий век. Да и сейчас уже счастлива: был бы рядом Кадмил, и ворочался бы в животе ребёнок. Кстати, когда им там, детям, положено начинать двигаться? Наверное, позже. Вообще, неизвестно, что там растёт, и как будет ворочаться…

Мелита придвинулась к нему, неторопливо и сладко поцеловала в губы. Легонько огладила кончиками пальцев лицо. В несколько маленьких поцелуев спустилась вниз по шее и осторожно коснулась губами шрама. Кадмил издал тихий протяжный вздох. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы она продолжала. Но вышло бы нечестно: то, что предстояло сказать, нужно было сказать сейчас. Он сосчитал до двух дюжин и, набрав побольше воздуха, произнёс:

– Любовь моя, мне нужен доступ к хранилищу.

Мелита замерла. Медленно отстранилась и села, опираясь на руку, так что выглянуло из-под складок гиматия голое плечо.

– Зачем это? – спросила она.

Кадмил тоже уселся на ложе, неловко задев ногой столик, отчего жалобно звякнула посуда.

– Локсий и Орсилора думают, что алитею разработали боги, – объяснил он. – Такорда, или Ведлет, или кто-то ещё. По всей вероятности, тот, кто правит наиболее отдалёнными странами. Потому что практики очень опасны и могут привести к энергетическому коллапсу.

– И что? Пусть думают, тебе-то какое дело?

Цвет глаз Мелиты менялся от случая к случаю. При ярком солнце он был светлым, как ореховая скорлупа. Ранним утром, когда только-только проснулась – зеленовато-коричневым, как морские водоросли. Если злилась, огорчалась или боялась – тёмным, словно старое вино, выдержанное в пифосе с просмоленной пробкой.

Сейчас её глаза были черней обугленного дерева.

– Локсий ошибается, – сказал Кадмил убеждённо. – Я уверен, что мы имеем дело с сопротивлением людей. С организованной, серьёзной силой. И необходимо спуститься с Парниса, чтобы это доказать. Провести расследование. Выяснить… – он запнулся, словно хотел выговорить что-то непристойное, – выяснить правду.

Мелита опустила глаза и уставилась на блюдо с объедками.

– Вот как, – проронила она.

Кадмил машинально взглянул на блюдо и перевёл взгляд обратно на её лицо, которое словно бы опустело, лишилось эмоций. Мелита молчала, не двигаясь. Только мелко подрагивали кончики волос, завитые смоляными пружинками.

– Сегодня первую ночь спала спокойно, – сказала она тихим, невыразительным голосом. – Первую ночь за два месяца. Думала: вот ожил, выздоравливает. Думала: наконец-то ему ничего не грозит. Наконец-то побудет со мной. А тебе, значит, в хранилище нужно? Больше ничего не нужно тебе?

Кадмил вздохнул и осторожно потёр шрам. Шею снова заломило.

– Я бы хотел обратно свои силы, – признался он. – И ещё – чтобы ты стала, как я. В принципе, этого хватит.

Мелита сморгнула, откинула с лица волосы. Знакомым, почти детским жестом, от которого сердце Кадмила сжалось. Вот такую же растерянную, едва не плачущую девчонку он когда-то забрал из храма дельфийского оракула. Тогда она обрела новый дом, новые знания, новых друзей. А потом обрела любовь, которая стала, кажется, важнее всего прочего – и знаний, и друзей, и дома.

И теперь боится эту любовь потерять навсегда.

– Один раз уже тебя оплакала, – сказала Мелита ломким голосом, будто бы услышала его мысли. – Второй раз не выдержу. Понимаешь?

Он покорно кивнул.

– У тебя же отобрали способности. Погибнешь ведь... – растянула дрожащие губы, помотала головой. – Нет, не отпущу. Не могу.

Кадмил взял её за руку, сжал пальцы – холодные, точно она купалась в ручье:

– А я не могу так жить.

Он слегка испугался, услышав собственные слова, потому что не хотел говорить ничего такого. Даже думать не хотел. Но вот – поди ж ты – сказал.

– Это... – он сглотнул. – Это всё равно, что стать калекой. Прости, тебе такое слышать ужасно… И унизительно, наверное. Но я не в силах быть человеком. Теперь – не в силах.

Мелита отняла руку, сгорбилась, подперев кулаками подбородок. На скрещенных лодыжках играли солнечные зайчики, отражённые от оконных стёкол. Внизу, под полом, на третьем этаже звучали мерные глухие удары: в лаборатории шёл какой-то эксперимент. Хотелось что-нибудь сказать Мелите, утешить, успокоить. Но слова умирали, не родившись. Он сам был причиной её горя. Здесь не помогла бы и «золотая речь». Кадмил машинально считал доносившиеся из-под пола звуки, с каждым ударом чувствуя себя всё гаже. Он и забыл, каково это – чуять за собой вину. Будто побывал в нефтяной яме, пропитался едкими нечистотами, и самому себе противен от зловония, и никуда от него не деться.

Спустя сотню ударов наступила тишина: эксперимент, должно быть, кончился. Мелита тяжело, прерывисто вздохнула.

– Тебя ведь всё равно не остановить, – сказала она. – Да?

Кадмил пожал плечами:

– Если скажешь остаться – останусь.

«Вот ведь ляпнул, – подумал он тут же с отвращением. – Хуже не придумаешь. «О, взгляни, как я несчастен и виноват! Так и быть, поступлю по-твоему, чтобы ты тоже была несчастной и виноватой». Наверное, жизнь с Локсием сделала меня таким. Привык играть людьми. Всеми, постоянно, даже Мелитой. Смерть на меня, как же это бездарно».

Она искоса глянула на него. Усмехнулась и тут же всхлипнула.

– Чего ты? – удивился он. Мелита запрокинула лицо, помахала ладонью, чтобы высушить слёзы:

– Так смотришь, будто… Ах, не знаю. Как ребёнок, у которого отняли все игрушки.

Кадмил растерянно нахмурился. Мелита покачала головой:

– Да не терзайся. Я отлично понимаю, как тебе плохо.

– Правда? – недоверчиво спросил он.

– Правда.

– Ты самая моя любимая игрушка, – сказал Кадмил серьёзно.

– Ну, допустим... Ещё что-нибудь скажи.

– Самая умная, самая красивая игрушка. Ты же знаешь.

– Это уже говорил.

– Когда это… А, да, точно. Говорил. Ты… Ты самая дорогая моя игрушка. Дороже жизни, дороже всего.

Она вдруг протянула руку, схватила его ладонь и притянула к себе.

– Ого, – только и сказал Кадмил.

– А ты думал, – пробормотала Мелита. – Я два месяца терпела, и ещё неизвестно сколько терпеть придется, так хоть сейчас... Давай, ну!

Шуршали простыни, скрипело ложе. Где-то далеко снаружи протяжно кричала чайка. Солнце, вдоволь наглядевшись на любовников, скрылось за окном, и небо налилось послеполуденной нежной синевой. Время текло всё медленней и медленней, а потом застыло в одном-единственном прекрасном мгновении, ради которого стоило родиться на свет. И, если бы они могли, то сделали бы это мгновение бесконечным. К сожалению, такое невозможно, ибо, хоть Эрос и великодушен, но Кронос неумолим. Поэтому мгновение кончилось.

Впрочем, можно было всё повторить заново.

Они и повторили.

Позже, когда нашлось дыхание для слов, они принялись разговаривать. Говорил в основном Кадмил: рассказывал про путешествие в Эфес, про ночь, когда лишился головы, про людское сопротивление, про Эвнику, про свой план, про то, что хочет найти Акриона – если тот ещё жив, конечно. Он рассказал обо всём. На удивление, это заняло не столь много времени.

– И что ты хочешь взять из хранилища? – спросила Мелита, закинув руки за голову и глядя в потолок.

Солнце успело скрыться за склоном Парниса, в окно веяло дыханием Коринфского залива. Кадмил, опершись на локоть, полулежал рядом с Мелитой. Им не было тесно, поскольку она частенько приходила сюда, и он позаботился о ложе подобающих размеров.

– Что я хочу? – он начал загибать пальцы. – Мой жезл. Детектор магического поля. Пару пригоршней кристаллов, заряженных, естественно. Денег побольше. И ещё «лиру».

– «Лира» – это хорошая мысль, – Мелита кивнула. – Сама хотела предложить… И всё?

Кадмил подёргал себя за ухо.

– Я бы взял ещё много чего полезного, – признался он. – Но идти придётся налегке. Кроме того, в Тиррении не стоит лишний раз применять наши устройства. Если Веголья почует пиковые напряжения поля у себя в стране, то может выйти на связь с Локсием – будь тот хоть на Земле, хоть на Батиме…

Мелита щёлкнула пальцами:

– Кстати, Локсий ведь сейчас на Батиме. Слыхала, отбыл в страшном гневе. Что-то там происходит нехорошее.

– Да? – обрадовался Кадмил. – Отлично. Значит, сбежать будет несложно.

– Это точно, – Мелита вздохнула. – Ладно. Пойду достану, что смогу.

Она села и принялась искать на разворошенной постели хитон.

– Что значит «достану»? – поднял брови Кадмил. – Я сам всё могу достать. Только нужен доступ. Ты ведь техник…

– Да все уже знают, что Гермес – больше не Гермес! – воскликнула Мелита, обернув к нему раздражённое, враз потемневшее лицо. – Все, даже рабы! А уж стража – и подавно. Ты правда думаешь, что тебя пропустят в хранилище, даже если я его вскрою?

Кадмил почувствовал, как щёки закололи тысячи серебряных иголок: видно, побледнел. Тут же, конечно, заломило шею – похоже, без этого теперь никуда.

– Все… знают? – выдавил он.

– У нас сплетни – быстрей ветра, – проворчала Мелита. – Так что сиди здесь, я всё сама сделаю.

«Даже рабы, – подумал он с горечью. – Наверное, даже этот, который был здесь с утра. А всё – «мой бог, мой бог»… По привычке, должно быть. Интересно, как скоро меня перестанут звать богом?»

– Сама-то как в хранилище войдёшь? – спросил он.

Мелита споро обёртывала себя гиматием:

– Придумаю что-нибудь.

– Детка, это опасно, – начал он.

– Ст'архидия му! – она резко встала, ударив пятками в пол. – Так что? Жезл, детектор, кристаллы, деньги и «лира». Всё?

– Этого хватит, – кивнул он. – Хотя погоди. Верёвка! Локтей десять длиной или больше. Сможешь раздобыть такую?

Мелита сжала губы, скупо кивнула и вышла. Кадмил прислушивался к её шагам, пока не затих последний звук. «Ст'архидия му, – губы сами раздвинулись в улыбке. – Надо же. Давно эти стены не слышали доброй эллинской брани».

Он вздохнул, набросил хитон и с чувством некоторой обречённости подпоясался. Порылся в сундуке, что стоял у изголовья, нашёл старый гиматий неброского тёмно-синего цвета и удобные, крепкие дорожные сандалии. Оделся. Обулся. Подумав, достал из сундука короткий нож батимской стали и прицепил ножны к поясу: пригодится.

Напустив на себя беспечный вид, Кадмил высунул голову из-за двери. Он ожидал увидеть стражников, но галерея была пуста. Видно, Локсий так полагался на защитный барьер и прочую технику, что не озаботился добавочными мерами предосторожности. «Ну и зря, старый ты козёл», – подумал Кадмил мстительно.

По галерее гулял ветерок. Расставленные через равные промежутки вдоль перил, сияли гладким мрамором статуи Клото, Лахесис и Атропос. Три Мойры, три богини судьбы, что охраняли его обитель вот уже лет десять. Каждая стояла на высоком, массивном постаменте. От этого казалось, что и сами богини выше любого смертного, выше их чаяний и страхов. Раскрашенные лица были исполнены насмешливой мудрости, руки застыли в царственных, мягких жестах.

В искусстве точка зрения порой играет решающую роль. Да и не только в искусстве.

Кадмил подошёл к Лахесис, обхватил её под коленками, напрягся. Камень заскрежетал по камню, богиня качнулась, опасно накренилась, грозя завалиться на святотатца. Но Кадмил был начеку: подставил плечо, ловко перехватил изваяние за талию и, натужно пыхтя, опасаясь разбить, спустил на землю. Лишённая постамента, Лахесис оказалась высотой с ребёнка. Зато весила она больше, чем взрослая женщина среднего сложения. Камень тяжелей плоти. И это очень полезное его свойство.

Всё так же пыхтя, морщась от ломоты в затылке и хребте, Кадмил затащил статую к себе в покои. Он всё-таки переоценил божественную регенерацию: сумел отволочь богиню на балкон и прислонить к перилам, но после этого пришлось едва ли не четверть часа отдыхать, выжидая, пока перестанет колотиться сердце, и утихнет пульсирующая боль в позвоночнике. Нагретые солнцем оливы, устилавшие землю далеко внизу, волнами источали терпкий, душный аромат. Отдышавшись, Кадмил снова побрёл в галерею – за Атропос.

Мелита вошла как раз в тот момент, когда он вытащил на балкон третью статую. Клото, самая юная из Мойр, удивлённо глядела поверх перил на восточный склон Парниса, которого раньше никогда не видела. Что ж, милая, скоро ты с ним познакомишься ещё ближе.

– Держи, – Мелита скинула с плеча сумку, точь-в-точь похожую на его старую, только без пятен крови. В сумке звякнуло. – Всё там.

Кадмил с нетерпением раздёрнул завязки, отодвинул в сторону моток верёвки, что лежал поверх всего прочего. Рукоять жезла будто бы сама прыгнула в руку; блеснули глаза бронзовых змей, свернувшихся вокруг излучателя. Рядом нашёлся футляр с кристаллами, которые аж светились от переполнявшего их заряда. Запоздало подумалось, что распознающую схему оружия могли перенастроить. Однако, судя по тому, что рукоять не обожгла Кадмила при первом же касании, Локсий позабыл о настройках – в спешке или по небрежению.

Ну, а больше всего места в сумке занимала «лира». Она и впрямь была похожа на музыкальный инструмент: большая, с половинку арбуза, полусфера, из которой сверху выдвигались антенны эмиттера. Весил этот диковинный прибор немного, но энергию потреблял, как большой лабораторный автоклав. Зато Кадмил в любой момент мог связаться с Мелитой. Далеко не у всех богов имелись такие замечательные штуки: Локсий, изобретя новейшее устройство связи, одарил им только своих ближайших союзников.

– Пользуйся осмотрительно, – проронила Мелита. – Когда включишь, фонить будет на полстраны. Веголья, может, и не заметит, но, если Локсий будет дома…

Она поёжилась.

– Знаю, – кивнул Кадмил. – Это на крайний случай.

Сбоку от «лиры» покоились увесистые мешочки, полные афинских сов и тирренских дельфинов – лучших друзей человека от Вареума до Лесбоса. Рядом был втиснут пахучий свёрток.

– Лепёшки и вяленая баранина, – пояснила Мелита. – Ты ведь даже не подумал, что захочешь кушать, да?

– Не особо, – признался Кадмил. – Забыл, что людям надо есть постоянно… Ого, мех! Вино?

– Вода.

– И то славно. А где детектор поля?

Мелита качнула головой:

– Не нашла. Похоже, Локсий забрал с собой. Тебе очень надо?

Он обессилено опустился на пол, прислонившись спиной к перилам.

– Надо. Прямо-таки необходимо. Хотел с его помощью искать передатчик, который дал Акриону. Смерть на меня, что же делать без детектора?

Мелита закусила губу. Кадмилу стало неловко.

– Извини, – сказал он, поднимаясь на ноги. – Ты много всего собрала. Да ещё так быстро…

Они обнялись. Кадмил вдруг ощутил смутное беспокойство. И вправду быстро. Даже слишком быстро, если подумать.

– Кстати, – пробормотал он, оглаживая её плечо сквозь тонкую ткань гиматия, – а как это тебе так легко удалось пройти в хранилище? Встретила знакомого охранника?

– Угу… Вроде того.

– Не иначе, соблазнила, – произнёс Кадмил со смешком. Но смех вышел деланным, а собственные слова поразили его с неожиданной силой. Раньше, когда он был богом, то не знал ревности, поскольку и в мыслях не держал, что Мелита может ему изменить. Теперь же… Теперь всё стало иначе.

Мелита вдруг напряглась всем телом и высвободилась из объятий.

– Соблазнила! – произнесла она с такой ледяной гордостью, что Кадмил вздрогнул. – Ещё чего! Зачем мне смертные… когда есть ты?

Что-то незнакомое словно бы приоткрылось в её облике на миг, и тут же скрылось обратно. Кадмил, кашлянув, потёр затылок, куда опять вонзились сотни невидимых иголок.

– И то верно, – сказал он, снова привлекая её к себе. – Голову мне, может, и отрезали, но ниже пояса я по-прежнему божественно прекрасен…

Мелита упёрлась ему в грудь ладонью.

– Вот что, – сказала она твёрдо. – Иди уже. Узнай, кто во всём виноват, помоги этому твоему Акриону. И постарайся побыстрее. Гермес ты или кто?

Кадмил кивнул и всё-таки её обнял. В ответ Мелита стиснула его изо всех сил, вцепилась в спину ногтями и шумно задышала над ухом.

– Ещё кое-чего не нашёл,– проговорила она, разжимая руки. – Там, в сумке.

Он нагнулся над сумкой. Действительно, пропустил. На самом дне, придавленная полусферой «лиры», лежала старая кожаная шляпа.

– Да ты её почистила! – воскликнул Кадмил, извлекая петас на свет. – Здорово!

– Почистила, – криво улыбнулась Мелита. – Кровь почти вся оттёрлась. Только вон там, сзади пятнышко.

– Ну и пёс с ним, – решительно сказал Кадмил. – Теперь снова носить можно… Эй, а тут что?

Из тульи выпала горошина приёмника.

– Ба! – подняла брови Мелита. – Как это я её пропустила?

Кадмил покатал горошину на ладони.

– Кажется, я знаю, как обойтись без детектора, – пробормотал он. – Приёмник-то будет ловить сигнал от передатчика. Детка, это действительно счастливая шляпа. А ты просто чудо.

– Чудо, чудо, – она махнула рукой. – Скорей делай, что задумал. Не ровен час, Локсий вернётся… Кстати, а что ты задумал?

Он объяснил.

– С ума сошёл! – завопила Мелита. – Не смей! Не пущу!

Кадмил крякнул.

– Я и сам не в восторге, – признался он. – Но иного выхода нет. Барьер ведь настроен меня удерживать…

– Всё равно! – она возмущённо всплеснула руками. – Должен быть другой способ.

– Прикидывал уже, – пожал плечами Кадмил. – Но для всех прочих способов первым делом нужно отключить барьер. А это может сделать только Локсий.

Мелита прижала ладони к губам, не сводя с него потемневших глаз.

– Только Локсий, – повторила она невнятно. – Только Локсий…

– Ну да, – кивнул Кадмил. – Причём, даже я не знаю, где он прячет контрольную аппаратуру. И надо торопиться. Ну что? Уговорил?

Мелита помотала головой.

– Какой ужас, – жалобно сказала она. – Я не буду смотреть…

Кадмил поцеловал её в щёку.

– Я тоже не буду, – заверил он. – Закрою глаза. Теперь, сделай милость, помоги мне с этими грёбаными статуями.

Вдвоём они затащили трёх Мойр на перила. Помощи от Мелиты было, разумеется, немного; Кадмил просто хотел, чтобы она занялась делом и успокоилась. Кажется, подействовало. Через четверть часа, когда всё было готово, Мелита перестала охать и причитать и даже помогла ему обвязаться верёвкой – надёжно, вокруг туловища, через грудь крест-накрест и подмышками. Свободные концы верёвки Кадмил обмотал вокруг шей Клото, Атропос и Лахесис.

– Вот, стало быть, как выглядит нить судьбы, – усмехнулся он, надевая ремни сумки поверх верёвочных петель. – Так и знал, что в мифах всё приукрасили. Обычный канат, ничего особенного.

– Боги, – простонала Мелита, глядя на него. – Я… Я просто не могу…

Он сел на перила спиной к пустоте. Барьер тут же отреагировал – боль въелась в затылок, обхватила плечи. Пока ещё нестрашная, несильная, словно бы предупреждающая: дальше ни на пядь. Не то будет хуже.

Кадмил поморщился. Кашлянул:

– Знаешь, тебе и вправду лучше идти. Побудь в комнате. Похрапи погромче. Пускай, если кто пройдёт снаружи, подумает, что я…

– Да знаю, как ты храпишь, – Мелита попыталась улыбнуться, но не слишком успешно. –Всё равно тут останусь. Вдруг что-то… совсем плохое случится?

– И чем ты мне тогда поможешь? – мягко спросил он.

– Уж придумаю что-нибудь.

Кадмил вздохнул.

– Ладно, – сказал он. – Прощай, любовь моя. Скоро вернусь.

Они поцеловались. Мелита, стиснув ладони, отступила назад, к дверям в покои.

– Да буду я к себе милостив, – сказал Кадмил весело.

Она разомкнула губы, словно собиралась что-то сказать, но только беспомощно потрясла головой и отступила ещё на шаг.

Кадмил подмигнул ей. Широко развёл руки, обнял статуи: справа – Лахесис, слева – Атропос и Клото. Так пьяный парень на празднике притискивает к себе хихикающих девчонок. Тела богинь были тверды и неожиданно холодны. Кольца верёвки врезались в ладони, перила казались узкими, точно клинок меча.

«Да буду я к себе милостив…»

Он с силой качнулся и полетел вниз – спиной вперёд, прижимая к себе изваяния Мойр. Небо перевернулось, в глаза ударило низкое вечернее солнце. На мгновение показалось, что вернулась способность летать; он успел улыбнуться, несмотря на боль, которая стиснула тело со всех сторон. «Сработает, – мелькнула мысль, – получится!»

И получилось, но получилось очень погано.

Кадмил знал, что расчетливый и бережливый Локсий не мог позволить себе тратить чересчур много энергии на питание барьера. Верховный бог спроектировал защитное поле достаточно мощным, чтобы удержать человека, который бросится на него всем телом. Но оно не годилось против длительного напора большой силы; поэтому Локсий сделал ставку на болезненность излучения. Никто не смог бы преодолевать сопротивление поля достаточно долго, чтобы выбраться наружу. Проще говоря, сквозь барьер можно было прорваться, обладая мускулами быка и чувствительностью растения. На деле же ни один человек не мог бороться с защитным полем дольше нескольких мгновений, так как боль была слишком сильной.

Что значит «слишком сильной», Кадмилу довелось узнать только теперь.

Барьер, окружавший здание незримой сферой, затормозил его падение в дюжине локтей от земли. Кадмил почувствовал себя мухой в капле смолы. Ему не грозила опасность разбиться о скалы: первая часть плана сработала, как надо.

Со второй возникли трудности.

По задумке, тяжеленным Мойрам полагалось своим весом увлечь беглеца за собой и быстро протащить сквозь поле: неодушевлённые объекты проходили невидимую преграду беспрепятственно. Спрыгнув с балкона, Кадмил должен был приземлиться в нескольких шагах от стены. Поверхность барьера, имевшая форму шара, здесь загибалась вверх. Очутившись на земле, Кадмил вырвался бы из объятий поля и получил свободу.

К сожалению, трёх статуй оказалось недостаточно. Ну, не то чтобы совсем недостаточно – он всё-таки двигался вниз.

Двигался со скоростью неспешно ползущего муравья.

Мука была невообразимой. В сто, в тысячу раз хуже, чем тогда, в Разрыве. Пока он летел вдоль барьера, ещё можно было терпеть, но здесь, внизу, поле взялось за него по-настоящему. Кости превратились в раскалённые угли, внутренности раздавливал огромный кулак, кожа горела, будто облитая кипящей кислотой. Разум тоже подвергался атаке. Кадмил был совершенно уверен, что ему причиняют настоящий, непоправимый вред. Барьер убивал его, калечил, в мозгу лопались оболочки, только что сросшийся позвоночник разрывался на части. Мало того: боль с каждым вдохом удваивалась. Мало того: нельзя было пошевелить и пальцем, а гортань, кажется, превратилась в кровавые лохмотья и не могла произвести ни звука.

Мало того! Сверху, с балкона смотрела Мелита. Глаза её были огромными, полными ужаса. И это ещё больше усугубляло пытку. «Хватит! – думал, нет, мысленно кричал Кадмил. – Довольно!! Пожалуйста, всё, что угодно, пусть я умру, пусть исчезну навсегда, только бы это кончилось, пусть это кончится, пусть это кончится!!!»

И это кончилось.

Тяготение наконец превозмогло силу барьера. Кадмил проскочил сквозь проклятую сферу и грохнулся наземь. Здорово приложился спиной и локтем: звякнул, ломаясь, мрамор статуи. Но это была ерунда. Главное – исчезла боль. Как будто никогда не существовала.

Кадмил долго лежал, дыша всей грудью, не имея сил пошевелиться. «Лучшее из чудес, – думал он вдохновенно, – величайшее благо, бесконечное счастье. Не-боль. Странно, что ни в одном языке нет такого слова. Слова, чтобы описать блаженство, когда у тебя больше ничего не болит. Надо исправить этот недочёт. Придумаю и научу эллинов. Пусть у нас будет единственный язык, в котором есть «не-боль». А что, недурно звучит. Может, так и оставить?.. Ох, как же мне хорошо».

Кадмил поднял глаза и увидел, что Мелита всё ещё стоит на балконе. Неимоверным усилием поднял трясущуюся руку.

– В-всвпорядк, – произнёс он, цепляя зубы одеревенелым языком. – Всполучилсь!

Голос был похож на хриплый собачий лай. «Неудивительно, что Фавий три дня отлёживался, – подумал Кадмил. – Наверное, обычного человека такое приключение убьёт. Или оставит слабоумным. Но у меня же есть божественная регенерация, так, старина Локсий? Ну-ка, встаём! Помирать некогда!»

Мелита махнула в ответ, сумев каким-то образом передать в одном коротком жесте целый букет эмоций: облегчение, беспокойство, тень пережитого страха и нервозное нетерпение – что-то вроде «иди уже, а то заметят».

Он попытался встать – безуспешно. Предпринял новую попытку, дёрнувшись всем телом. Ничего не вышло. Запаниковав, рванулся изо всех сил, и только тогда понял, что всему виной верёвка, которая в полёте закрутилась вокруг статуй и намертво притянула его к Лахесис вместе с её мраморными сёстрами. Хорошо, что с этой стороны стена лабораторного комплекса была сделана глухой, без окон. В противном случае стражники увидели бы, как Кадмил барахтается на спине, точно огромный жук, и затащили бы его внутрь.

Непослушные пальцы нашарили на поясе нож. Батимская сталь со скрипом перепилила верёвку, и Кадмил, перевалившись на живот, пополз между низкорослыми оливами прочь от лабораторного комплекса. Встать он всё ещё не мог, да это было и к лучшему: при одной мысли о том, чтобы вновь коснуться защитного поля, Кадмила пробирала дрожь.

Он отполз от здания на полсотни шагов, перевёл дух и осмелился, наконец, подняться. Ноги, хоть и слабые в коленках, держали сносно. Обернувшись, Кадмил увидел лишь покрытый разнотравьем гребень горы. Барьер не только препятствовал тем, кто пожелал бы покинуть комплекс; он ещё и маскировал здание от посторонних глаз. Заплутавший пастух, поднявшийся по склону, не увидел бы здесь ничего, кроме скал, вереска и олив. Те же, кому не повезло наткнуться на барьер, принимали внезапный приступ боли за каверзы местного гневливого демона. И, оробев, бежали прочь, обратно в безопасную долину.

Кадмил послал воздушный поцелуй в небо – туда, где, как он думал, была Мелита – и захромал прочь.

Солнце скрылось за курчавой макушкой Парниса. Склоны, поросшие лесом, сменялись склонами, поросшими кустарником. Изредка попадались белые каменистые осыпи. Идти вначале было тяжко: донимала шея, ныл ушибленный о голову Мойры локоть, норовила сползти с плеч сумка. Отчего-то казалось несправедливым, что путешествие, полное настоящих опасностей и приключений, начинается со скучной, изматывающей, многочасовой ходьбы.

Но постепенно стало легче. Кадмил размеренно, глубоко дышал вечерним воздухом, густым от благоухания фисташковых кустов и олеандра. Всюду копошилась жизнь: мелькал в кустах заячий хвост, струились по камням тёмные змейки, ползали между кочек черепахи, вытягивая старческие тонкие шеи. Один раз из-под самых сандалий выбежала куропатка, и за нею – выводок птенцов, кургузых, крепко сбитых, размером почти с мать. Кадмил от неожиданности рассмеялся, а птицы, топоча лапками по земле, скрылись за ближайшим валуном. Всё вокруг странным образом успокаивало сердце: и то, что звери не боялись человека, шедшего по их владениям, и то, что склон становился более пологим, и то, что небо постепенно темнело.

Вскоре он уже с трудом различал, куда ставит ноги. Над громадиной Парниса сияла одинокая Геспер – «та звезда, что в небе всех звезд прекрасней». Кадмил был согласен с Сафо: пожалуй, ни одно светило не сияло для него с небес прекраснее, чем Геспер в этот вечер, в первый вечер его великого похода за свободой и могуществом. Однако, света от звезды было маловато, а другая любимица Сафо – Луна – восходить не спешила. Пришла пора устраиваться на ночёвку. С этим были согласны и гудящие ступни, отвыкшие от ходьбы за два месяца вынужденного отдыха (удивительно, что он вообще держался на ногах, но это, как видно, было ещё одним следствием усиленной регенерации). Желудок также подавал весьма недвусмысленные знаки. И довольно громкие.

Кадмил развёл костёр. Сидя у огня, поел баранины с лепёшками, запивая водой из меха. Затем растянулся на траве: земля всё ещё хранила дневное тепло. «Не опасно ли вот так валяться всю ночь под открытым небом? – пронеслось в голове. – А вдруг медведь?» Особого беспокойства, правда, не ощущалось: ну медведь и медведь, подумаешь. Лишь бы не Орсилора в своём зверином облике… Подумав, Кадмил всё-таки достал из сумки жезл и положил рядом, после чего закинул руки за голову и безмятежно уставился на проглянувшие звёзды. Время шло, медведи не показывались. Лишь тявкали в скалах лисы да, охотясь, бесшумно пролетела один раз над головой сова. «Символ Афины, – подумал Кадмил. – Верил бы в эллинских богов – решил бы, что к добру».

Когда из-за скал выглянула луна, он повернулся на бок, заснул и увидел во сне, что Мелита родила лисёнка.

Утро принесло удачу. Через пару часов после того, как Кадмил спустился с горы, его нагнала повозка. Молодой агрикос, виноградарь из Менидиона, вёз амфоры с вином, чтобы торговать на рынке у Длинных стен. Парень, похоже, страшно скучал в одиночестве и так обрадовался нежданному попутчику, что откупорил одну из амфор, приготовленных для продажи. Дорога показалась Кадмилу короткой, словно он не тащился по земле, а летел по воздуху, как встарь. Он болтал о том, о сём с виноградарем, потягивая вино, и незадолго до заката они въехали, распевая песни, в Ахарнийские ворота Афин. Кадмилу жалко было расставаться с дружелюбным агрикосом, и ещё жальче – с его амфорами. Но время не ждало. Он хотел скорей пуститься на поиски. Начать стоило с Пирейского порта: ведь именно там на них с Акрионом напали подосланные Эвникой разбойники.

Несмотря на довольно позднее время, порт был полон людьми. У причала стоял под разгрузкой огромный лемб, рабы выводили из трюма лошадей и спускали по трапу на берег. Лошади выражали протест. От конского ржания, стука копыт, человеческой брани, воплей чаек и прочего гвалта можно было оглохнуть. Тут же бродили разносчики еды, прохаживались дешёвые порнаи, сновали какие-то скользкие личности в обтрёпанной одежде. Из храмов пованивало горелым мясом – моряки приносили жертвы, благодаря богов за счастливое возвращение из похода.

Словом, вечерний порт жил своей обычной суетливой, шумной и довольно пахучей жизнью – той, которая всегда нравилась Кадмилу. И трудно было представить, что кто-то из этих людей, простых, занятых ежедневными заботами, участвовал в Сопротивлении. Таил секреты алитеи, вынашивал замыслы против богов. Как знать, может, вон тот торговец, скучающий над нераспроданной рыбой – он каждую ночь исполняет запретные ритуалы; смазливая девчушка в хитоне, разрезанном до верха бёдер – она тайными знаками созывает заговорщиков на ночные сборища; кузнец, подошедший перекинуться с ней парой слов – он куёт оружие для готовящегося восстания…

«Рано или поздно, – думал Кадмил. – Рано или поздно мы найдём всех. Много ли их будет? Не придётся ли хватать и казнить каждого пятого эллина? Воображаю, во что тогда превратится моя милая страна: царство запуганных сломленных человечков под железной пятой бога-тирана. Не лучше ли было сразу открыть всем правду, как это сделала Хальдер? Ах да, государственная необходимость, нужды Батима, энергетический кризис. Смерть на тебя, Локсий, старый, хитрый, трусливый говнюк… Однако займёмся поисками».

Он вынул из шляпы горошину приёмника, сунул в ухо. Нахлобучил петас поглубже, чтобы не сбили ненароком в толпе. Обернул край гиматия вокруг шеи: лучше выглядеть чуточку старомодно, чем выставлять на всеобщее обозрение жуткий, хорошо запоминающийся шрам.

И началась охота.

Обгладывая нанизанную на палочку жареную кефаль – опять проснулся голод – Кадмил бродил по рыночным рядам, заглядывал в храмы, не упускал случая навестить каждую портовую харчевню. Он знал, что горошина, настроенная на постоянный приём сигнала, оживёт, как только окажется достаточно близко от Аполлонова Ока. Если существует на свете какое-никакое везение; если заряд не иссяк; если те, кто напали на Кадмила с Акрионом, оставили украшение при себе; если они после этого не покинули Афины, чтобы промышлять разбоем в чужом краю; и, наконец, если Кадмилу посчастливится наткнуться на них во время своих хаотичных блужданий – то приёмник заработает, укажет на похитителя и станет первым шагом на пути к победе.

Но приёмник молчал.

Молчал на пристани, где, сведя с трапа последнюю упирающуюся лошадь, рабы приступили к погрузке. Молчал на базаре, откуда один за другим расходились охрипшие за день торговцы. Молчал на маленькой площади перед храмом Аполлона Дельфиния, ступени которого до сих пор уродовало ржавое пятно. Молчал в публичном доме, покуда Кадмил отражал натиск любезной и настойчивой его хозяйки. Молчал у стен ночлежки для моряков, где резались в кости и орали сразу три песни одновременно. Молчал повсюду.

«Целый день, – думал Кадмил, скрежеща зубами. – Целый долбаный день впустую! Локсий может вернуться в любой момент. Отправится меня искать. И уж наверняка отыщет быстрее, чем я найду передатчик. Если его вообще ещё можно найти. Может статься, амулет разбит, или продан какому-нибудь египетскому купцу, или лежит на дне моря вместе со скелетом разбойника. В последнем случае можно порадоваться, что так вышло с разбойником, но, к сожалению, слой воды полностью экранирует сигнал, и радость моя будет отравлена. Н-да, затея, кажется, выходит не слишком надёжная. Может, завтра попытать счастья на агоре?»

Между тем стемнело. Нужно было искать место для ночлега. В Афинах нашлось бы не меньше дюжины славных постоялых дворов, где за пару оболов удалось бы выспаться до утра, не опасаясь, что тебя прирежут среди ночи. Но человек, при свете звёзд отправившийся из Пирея в Афины, рисковал узнать слишком много нового: например, как выглядят его собственные кишки, или, скажем, сколько плетей получает в день гребец на тирренском торговом судне. Разумеется, так же могла закончиться и ночёвка на пирейском постоялом дворе, однако с чуть меньшей вероятностью.

Пришлось вернулся в квартал, где были устроены ночлежки. Первую Кадмил отверг: когда он приблизился к двери, та распахнулась, и изнутри вылетел моряк с проломленной головой. Видимо, утрата одного из участников никак не повлияла на ход драки, потому что звуки ударов и ругань в дымной полутьме за порогом не прекратились. Следующая ночлежка тоже не вызывала доверия, поскольку у входа стояли и тихо разговаривали трое очень крепких и очень плохо одетых парней. Кадмил нащупал в сумке рукоять жезла, но парни только проводили его задумчивыми взглядами и вернулись к разговору – похоже, специально ждали кого-то. Кадмилу совершенно не хотелось стать свидетелем чужих злоключений, и он направил стопы к следующему постоялому двору. Здание выглядело чуть приветливей прочих, изнутри доносился пьяный, но мирный гомон, крошечные окна тепло светились. «Зайду», – решил Кадмил.

Тут же он встал, как вкопанный, потому что приёмник в ухе очнулся и зашипел помехами.

А потом сквозь помехи прорвался грубый голос:

– Хозяин, заснул? Не видишь – килик пустой. Наливай, не зевай!

И смех, который Кадмил узнал бы даже через тысячу лет.

Послышалось угодливо-виноватое бормотание хозяина, журчание вина, прерываемое шелестом и треском, ещё какие-то звуки. Кадмил стоял, чувствуя, как по спине ползёт волна мурашек, а затылок схватывают незримые тиски.

Спотыкаясь, он двинулся вперёд, к постоялому двору. Помехи тут же стали громче; приблизились и прочие звуки.

– А мне вина? – капризно протянул женский голос. – Нерей, пусть мне тоже нальёт!

В ответ послышался всё тот же смех – рокочущее, нутряное «га-га-га».

– Ты здесь, чтобы бухать, что ли? – отсмеявшись, спросил тот, кого назвали Нереем. – За это не уплачено. Уплачено за другое!

– Ну Нерей! – обиженно заныла порне.

– Ладно, – смилостивился тот. – На вот, всё равно не лезет больше. Допивай и приступай...

Кадмил подкрался к дому. Привалился спиной к стене, пегой от обшарпанной известки. «За убой не уплачено. Уплачено за другое». Это был он. Тот разбойник, который дал приказ снести Кадмилу голову. Главарь банды.

Во рту пересохло, руки мелко тряслись. Шею стягивало раскалённое кольцо, шрам зудел, хребет то окатывало холодом, то жгло кипятком. «Живучий, падаль. Пойди, успокой его. Покажи, что умеешь». Он принялся дышать медленно и мерно, чтобы сосредоточиться на предстоящем. Горошина в ухе передавала хриплые возгласы, издаваемые Нереем, и женские стоны – не слишком убедительные. Кадмил сполз по стене на землю, вытащил из сумки жезл. «Покажи, что умеешь». Сердце бешено колотилось, в ушах звенело. Страшно хотелось пить.

Он нашарил прыгающим пальцем ребристую клавишу на рукояти жезла. Спокойно. Спокойно. Не нажми случайно! Сейчас не время. Сейчас надо сдвинуть клавишу назад. Вот так, хорошо. Теперь – влево, до упора, на пять щелчков. Отлично. Теперь – на один щелчок вправо. Готово. Парализующий разряд. Остаётся ждать. Остаётся ждать. Остаётся…

Дверь распахнулась.

– Эй, мы на два обола договаривались! – голос капризной порне. – Ты только один дал!

– Обойдёшься! – опять это «га-га-га». – Сиськи сперва отрасти!

Порне начала визгливо ругаться, а Нерей, похохатывая, шатаясь и бренча оружием, двинулся в ночь.

«Покажи, что умеешь».

Кадмил поднялся, шагнул из-за угла и устремился следом. Как только он увидел Нерея со спины, то пришёл в такую ярость, что боль улетучилась, а сердце перестало прыгать и заработало ровно, как лабораторный насос. Всё из-за того, что на боку разбойника болтался низко пристёгнутый меч. В руке Нерей нёс чадящий факел, который давал достаточно света, чтобы различить костяную рукоять, увенчанную золочёным навершием затейливой формы. Это был – да, точно! – тот самый ксифос, что Кадмил подарил Акриону. «Ах ты сволочь, – бешено подумал Кадмил. – Ну, держись. Только бы случай удобный подвернулся».

Случай не заставил себя ждать. Разбойник, бурча под нос, шагал вдоль разномастных ночлежек, затем свернул в проулок, вышел на пристань и побрёл к покосившемуся, зеленоватому от лунного света лодочному сараю. Неизвестно, что намеревался делать Нерей – заночевать в этом сарае, отлить у стены или просто полюбоваться на замшелые доски. Кадмил не дал ему сделать ничего из перечисленного. Быстро оглядевшись и уверившись, что пристань пуста, он направил жезл в голову разбойника и нажал на спусковую клавишу.

Раздался треск, вылетела молния. Нерей уронил факел, выгнулся и упал навзничь – как бревно, с гулким стуком. Клокоча горлом, выпустил струю рвоты. Кадмил подскочил, набросил на ноги разбойника петлю (это была, конечно, не та замечательная верёвка, которую дала Мелита, но и на пирейском рынке удалось разыскать не хуже). Связал свободным концом руки Нерея за спиной. Подтащил его, хрипящего, к сараю – легко, как куклу; злость придавала сил. От души пнул легко отворившуюся дверь. Бросив добычу в дальнем, самом тёмном углу, Кадмил перевёл дух и вернулся на улицу.

Пристань по-прежнему была безлюдна. Приглушённые расстоянием, звенели вопли гуляк – так далеко, что даже не удавалось разобрать, мужчины кричали или женщины. Кадмил подобрал факел, раздул не успевшее погаснуть пламя и вернулся в сарай. Очень, очень аккуратно прикрыл дверь. Сунул жезл за пояс. Воткнул факел в щели между досками над пленником. Сел рядом.

Нерей слабо сипел, зыркал опухшими глазами. Кривил рот в попытках заговорить, но Кадмил знал, что разговаривать после того, как получил в голову парализующий разряд, нелегко. Нерею стоило дать передышку. Передышку перед весьма сложной ночью.

Кстати, пока он не очухался, надо бы избавить его от неправедно нажитого добра.

«Слава Локсию, – думал Кадмил, отстёгивая от разбойничьего ремня ворованный ксифос. – Это ведь он изобрёл маленькие, с кулак, передатчики. Надо будет потом его поблагодарить. Сразу после того, как принесет извинения».

Отложив ксифос подальше, он взялся за Око Аполлона, болтавшееся на груди разбойника. Рванул изо всех сил. Нерей замычал, когда шнурок батимской работы врезался в шею. Кадмил покачал головой, рванул сильнее. Ещё. Ещё! О! Оторвал.

– Т-ты кто? – прохрипел Нерей, корчась от боли. – Ч-чего надо?!

«Покажи, что умеешь».

Кадмил поднёс амулет к факелу. Огонь нежно лизнул позолоченное солнце.

– Помнишь, откуда это?

Нерей, сопя, как простуженная овца, кивнул.

– Помнишь того парня, с которого это снял? – продолжал Кадмил.

Разбойник шумно сглотнул:

– Может быть.

– Может быть, говоришь... – задумчиво произнёс Кадмил.

Он не спеша размотал обёрнутый вокруг горла край гиматия. Выдернул из стены факел. Поднёс к лицу, ощутив на щеке жаркое дыхание огня.

– А меня помнишь? – спросил он со всей мягкостью, на которую был способен.

Нерей разглядел шрам на шее и выпучил глаза.

– Кибела, спаси! – пролепетал он. – Тебя же… Тебя убил Жаба! Голову отрубил! Ещё тогда, кровь… Белая кровь! Ты… не человек! Ты демон, да? Мстящий дух? Явился, чтобы… чтобы меня мучить?!

Кадмил вернул факел на место.

– Вообще, я хотел только задать пару вопросов, – сообщил он. – Но ты подал отличную идею.

Он достал из-за пояса жезл. Сдвинул клавишу назад; отсчитал пять щелчков вправо, до упора. Режим теплового излучения, минимальная мощность.

Нажал клавишу.

Между бронзовыми головами змей вырос алый побег пламени.

Нерей глядел на жезл, вытаращив глаза. Смрад его дыхания, казалось, заполнил весь сарай.

– Как любит говорить мой учитель, сострадание есть немощь, – поведал Кадмил. – Что ж, я сейчас немощен, как никогда в жизни. Однако никакого сострадания не чувствую. Странно. Ну-ка, напомни: по чьему приказу вы на нас охотились?

– Сестра! – торопливо выпалил Нерей. – Нас наняла его сестра. Сказала, что мы… не должны его уби… Убивать. Что должны увезти в другую страну. К-как можно дальше. Так, чтобы он того… Долго не мог вернуться.

– Сама доброта, – цокнул языком Кадмил. – До чего трогает эта семейная забота. Как выглядела сестра?

– Высокая, черноволосая… вроде.

– Вроде? – неприятно удивился Кадмил.

– Т-там темно было, как в жопе! – зачастил Нерей. – Мы встретились в этой… в харчевне, в третьем часу, как с-солнце закатилось. С ней был холуй, вот с ним базарили, она почти и не говорила ничего. Только в конце сказала, мол, смотрите, ну… не убейте брата. А сама далеко от лампы сидела…

– Да, дружище Нерей, пока от тебя толку мало, – Кадмил помахал жезлом, отчего пламя фыркнуло и побледнело. – Имени своего она, конечно, не назвала?

Разбойник так дернул головой, что стукнулся затылком об пол. «Похоже, так и не узнаю, Эвника это или Фимения, – подумал Кадмил. – Обе они высокие, обе черноволосые… Впрочем, ставлю свой петас, что шрамами я обязан старшей сестричке».

– А про меня она что-нибудь говорила? – спросил он.

– Про тебя, господин… Про тебя… – глаза разбойника забегали, заметались от факела к жезлу. – Сказала, дескать, если сможете, то валите этого пройдоху…

– Понимаю, – Кадмил повёл плечами. – Весьма разумно с её стороны. Ну, и вы, разумеется, послушали высокородную сестрицу? Куда вы дели моего товарища?

– Мы... Мы решили, что глупо просто так возить туда-сюда здорового парня. Я продал его работорговцам.

«Что ж, не так уж плохо, – пронеслось в голове Кадмила. – Акрион попал в рабство, но ещё может быть жив».

– Кому именно продал? – спросил он. – Имя?

– Не знаю... – Нерей, похоже, немного расслабился. Во всяком случае, перестал заикаться. – Я просто нашел судно работорговцев. Спросил капитана. Сказал, что у нас есть товар. Он сказал – мол, ведите. Сторговались на сотне драхм...

Кадмил скривился: шею снова разломило болью.

– Про сотню драхм информация, спору нет, бесценная, – произнёс он, потирая шрам. – Но меня сейчас больше интересует, как называлось судно.

Он сдвинул клавишу на щелчок влево. Лепесток пламени из красного стал белым.

– Не... Не помню! – в отчаянии крикнул Нерей. – Разве упомнишь такие мелочи?

Боль охватила шею и поползла вниз по спине.

– Хорошо, – сухо сказал Кадмил. – Я надеялся, что ты так ответишь.

«Покажи, что умеешь, – огонь плясал между змеиными головами. – Покажи, что умеешь. Покажи…»

Интерлюдия 3. Предатель

Батим, 48 квадрат Северного полушария, также известный как Пустошь. 2195516 сутки, 642 минута. Ещё один мирный день.

Пустошь. Безбрежное море травы лазурного цвета. В небе, как всегда, текут пепельные тучи. Линия горизонта, где лазурь смыкается с пеплом – яркая, тонкая. Кажется, неведомый гигант-художник подчеркнул её кистью. Наметил широкими мазками клубы серой хмари над головой, щедро замешал синеву трав. Добавил косые росчерки – начинается дождь.

Локшаа знает, что композиция требует контраста. Вот он, контраст: чёрная яма, прямоугольный провал в земле. Двое солдат в грязной полевой форме, стоя на дне, выбрасывают лопатами на поверхность новые порции влажного, пахнущего тленом песка. Лазурные травы кругом безжалостно смяты, погребены под кучами грязи. Яма очень маленькая, если сравнивать с бескрайней Пустошью. И в то же время очень большая – для того, кто в неё ляжет.

Локшаа знает, что композиция требует доминанты, главного элемента. Безусловно, главный элемент – это завёрнутое в брезент тело на переднем плане. Неподвижное, безмолвное, но ещё живое тело, хоть и упакованное, как подобает мертвецу. Впрочем, это противоречие легко исправить. (И они исправят. Они исправят всё).

Композиция, наконец, обязывает тщательно проработать средний план. Сейчас на среднем плане – транспортёр, могучая бронированная машина. В механической утробе, горячей от долгой поездки, пощёлкивает, остывая, двигатель. Из-под грубых колёс тянутся вдаль полосы раздавленной синей травы. А перед транспортёром стоят трое главных героев композиции: Локшаа, Хальдер и Тарвем. Не стоит недооценивать средний план. Часто там бывает самое важное.

Локшаа заглядывает в яму. Солдаты полностью скрылись в ней, тяжело дышат, долбят лопатами плотную почву. Края могилы – да, пожалуй, стоит называть вещи своими именами – края могилы ровные, как отмеренные по линейке. Собственно, они и отмерены по линейке. Дисциплина – прежде всего.

– Оставить копать! – командует он. – Вылезайте.

Солдаты закидывают лопаты наверх, выбираются из ямы, цепляясь за осыпающуюся кромку. Встают навытяжку возле транспортёра. Локшаа оглядывается на коллег. Хальдер смотрит вдаль, за горизонт, курит, выпуская дым нервной, направленной вниз струйкой. Из-под наброшенного на голову капюшона выбилась каштановая прядь, влажная от дождя, скрученная тугой спиралью. Тарвем встречает взгляд Локшаа пустыми дымящимися глазницами. Крупные, породистые черты хранят непроницаемое выражение. Кажется, его совсем не смущает дождь: коротко стриженные волосы слиплись от воды, капли стекают по вискам, но он не утирает лица.

– Начнём? – спрашивает Тарвем глубоким басом.

Локшаа кивает.

– Развернуть брезент! – велит он.

Солдаты идут к длинному, лежащему на земле свёртку. Подойдя, медлят, переглядываются, но всё же почти разом наклоняются и откидывают края тяжёлой ткани. Торопливо отступают на несколько шагов назад.

Айто мотает освобождённой от брезента головой, тяжело дышит. Локшаа ждёт потока брани, возмущённых криков, угроз. Мольбы о пощаде, наконец. Но Айто молчит. Только оглядывает их троих, кривя татуированные губы. Под глазом – ссадина, длинный нос распух.

– Сколько сырья пропадает, – говорит Тарвем с сожалением. – Может быть, всё-таки…

Хальдер мотает головой.

– Нет, – произносит она твёрдо. – Ты обещал.

– Обещал, – Тарвем издаёт глубокий вздох. – Хорошо.

– В яму его, – машет рукой Локшаа.

Солдаты снова переглядываются и опять медлят – на этот раз дольше, несколько секунд. Непозволительно.

– Выполнять! – чеканит Локшаа.

Они неуклюже берутся за брезент и волокут Айто к могиле. На физиономиях проступает ужас. Оба солдата молодые, лет двадцати, значит, служат недавно. У одного – пухлый мальчишеский подбородок, скулы с пятнами румянца. Щёки второго усеяны веснушками.

– Им ничего не грозит, – бормочет Тарвем. – У него скованы руки.

Локшаа раздражённо пожимает плечами:

– Грозит, не грозит. Какая разница? Приказ есть приказ. Нынче же обоих в карцер.

Айто летит вниз, с глухим ударом приземляется на дно могилы. Солдаты вновь вытягиваются рядом с транспортёром. Хальдер отбрасывает окурок, подходит ближе. Заглядывает в яму. Смеётся – негромко, со злостью.

Локшаа встаёт подле неё. Картина действительно забавная, и он тоже невольно усмехается, глядя, как Айто изо всех сил пытается освободить руки. Тщетно. Три пары наручников держат запястья скованными за спиной. За двести лет жизни Айто так и не научился полноценно управлять пневмой. Он сейчас может произнести хоть все свои магические формулы разом; без жестов это будут просто слова. Видно, потому и молчит. Щенок. Змеёныш. Маленькая гадина...

Локшаа стискивает ладони и вдруг замечает, что узоры на коже исчезли, а вместо них вспыхивают искры: вышла из-под контроля иллюзия. «Гнев отвлекает, – думает он. – Надо держать себя в руках». Усилием воли заставляет искры погаснуть. Тянется к нагрудному карману форменного кителя, достаёт листок бумаги – хорошей, мелованной бумаги с чёрным прямоугольником текста и печатями.

– Смотрите, коллеги, – говорит он, держа листок в вытянутой руке. – «Секретный дополнительный протокол к Всеобщему договору о ненападении. Заключен между Владетельным Айто, господином Прибрежного сектора Содружества, с одной стороны, и Экваториальной Коалицией, с другой». Я-то думал, секретность подразумевает более... хм, секретное название. Ну, что-то вроде «Протокол Ноль». Или «План Волчья Стая», ха-ха!

Хальдер подхватывает его смех. Даже Тарвем издаёт короткий ухающий хохот. Айто молчит.

– «План Продажная Тварь» подойдет лучше, – говорит Хальдер, перестав смеяться.

Она подбирает комок глины и с силой бросает Айто в лицо. Тот вздрагивает от удара, щурится, моргает: грязь попала в глаза.

– Ты, конечно, рассчитывал выйти сухим из воды, – продолжает Хальдер. – Думал: случись что, Коалиция тебя отмажет. Даст убежище. Ну, милый... представь, мы тоже об этом подумали.

– Грязный предатель, – рокочет Тарвем. – Поделом злодею му́ка.

Локшаа продолжает вчитываться в документ. Капли дождя легко размывают строчки: это лишь копия, снятая на множительной машине. Оригинал спрятан в надёжном месте. Вода превращает буквы в фиолетовые кляксы, но текст всё ещё можно прочесть. Длинные, громоздкие фразы, за которыми прячется самый простой и самый гнусный смысл. Так всегда: чем ниже подлость, тем сложней слова, которые её скрывают.

– «Нижеподписавшиеся обсудили в строго конфиденциальном порядке вопрос о разграничении сфер обоюдных интересов, – произносит он, – в случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Лефны». Вот как у вас это называется. Территориально-политическое переустройство.

– Это называется «война», – гудит Тарвем.

Локшаа качает головой, глядя в глаза лежащему на дне ямы Айто.

– Ты уже решил, что бойня неизбежна, – говорит он. – И рассудил, что нужно быть на сильной стороне. Даже не подумав о том, чтобы этой силе противостоять. Ведь войны можно избежать, до сих пор можно! И мы всё для этого сделаем. Если, разумеется, не будут мешаться такие подонки, как ты.

Айто молчит.

– Могли погибнуть тысячи! – говорит Тарвем. – Сотни тысяч! Из-за тебя. Понимаешь?

Айто молчит. Хальдер шипит ругательства под нос.

– «Касательно территорий Лефны со стороны Владетельного Айто подчеркивается интерес к северной её части, от Верхнего Хребта до бухты Истабан. Со стороны Экваториальной Коалиции заявляется о полной политической незаинтересованности в этих областях», – дочитывает Локшаа и, скомкав, бросает листок в могилу. Бумага падает Айто на грудь и там остается лежать, медленно расправляясь.

– А что так мало задумал отхватить? – спрашивает Хальдер. – Только север? Отчего не захотел прибрать к рукам всю страну?

– Я так понял, они делили Лефну поровну с Коалицией, – замечает Тарвем. – И, похоже, наш друг узнал кое-что о рудных пластах глубокого залегания на севере. Догадываюсь, от кого.

– Сволочь! – цедит Хальдер. Призрачные крылья за спиной делают широкий взмах.

Локшаа отряхивает руки: после листка они кажутся грязными.

– Еще кто-нибудь хочет что-то сказать? – спрашивает он. – Напоследок.

– Я хочу кое-что сделать, – произносит Хальдер. – Эй, Айто, любовничек! Тебе хорошо видно?

Она поворачивается к могиле боком и, прижавшись к Тарвему всем телом, целует его – непристойно, глубоко, взасос. Айто глядит, не отрываясь. Слышно его дыхание, тяжелое, неровное.

«Довольно», – думает Локшаа и машет солдатам:

– Закапывайте!

Те подхватывают лопаты. Мокрый песок сыплется в яму – на ноги Айто, на живот, на грудь. Хальдер выскальзывает из объятий Тарвема и, утерев рот, жадно смотрит.

И тут Айто, наконец, разражается криком.

– Слепые черви! – вопит он. – Кретины! Трусы! Еще вспомните меня, когда весь Батим будет гореть в огне! И вы вместе с ним! Небо станет красным, как кровь рабов! Рабов-людишек! Ты сгоришь, Локшаа, сгоришь! Только кости останутся! А ты, моллюск, истечешь кровью, до последней капли! А тебя, шлюха, убьёт один из нас!..

Песок попадает Айто в рот, он принимается кашлять, хрипеть и давиться. Солдаты продолжают закапывать могилу – страх подстёгивает их, придаёт движениям суетливую сноровку. Звуки делаются глухими, прерывистыми, переходят в стоны. Затем становится тихо. Только слышно, как скребут и стучат лопаты.

Через несколько минут всё заканчивается. Передний план: небольшой холм свежей земли, смятая, истоптанная трава. Задний план: пепельные тучи, размытый дождём горизонт. Средний план: трое богов, которые совершили возмездие.

Хальдер тяжело вздыхает.

– Спасибо, что согласились сделать по-моему, – говорит она. – Локшаа, передай, пожалуйста, Орсилоре мои извинения. Знаю, она была против.

– Передам, – кивает Локшаа. – Хотя… Айто заслужил такое. Мнение Орсилоры – глупая прихоть. Богам не пристало сострадание. Сострадание есть немощь.

– Всё-таки зря растратили неплохой ресурс, – басит Тарвем. – Могли бы утилизировать его у меня в лаборатории. Считай, целая бочка валлитинара. Но раз ты решила…

Хальдер качает головой:

– Всё носишься со своим экспериментом? Да, мудака можно было убить по-другому. Но когда я думаю, что Керта... Что он с ней...

Локшаа трогает её за плечо.

– Керта погибла не зря. Если бы не она, мы бы не узнали об этом паскудном протоколе. Настоящее геройство. Иначе не скажешь.

Хальдер зажмуривается.

– Это ведь я, я велела ей шпионить за Айто, – сквозь зубы говорит она. – И я не была рядом с ней, когда она попалась. Когда он её вот так же закапывал. Когда...

Развернувшись, она идёт прочь – быстро, потом ещё быстрее. Затем пускается бежать. Крошечная фигурка на фоне огромного лазурного поля и огромного свинцового неба.

– Отойдём, – рокочет Тарвем. – Пусть даст себе волю.

Они, пятясь, отступают от свежей могилы. Солдаты продолжают стоять по стойке «смирно» у транспортёра, не понимая, что сейчас произойдёт.

– Прямо, двести шагов, бегом! – кричит Локшаа. Солдаты срываются с места.

Хальдер успела отбежать на порядочное расстояние. Вдруг она высоко – на три своих роста – подпрыгивает и повисает в воздухе, расставив руки крестом.

– Сейчас, – бросает Тарвем.

Призрачные шлейфы парцел за спиной Хальдер обретают плоть, темнеют, обрастают перьями. Миг – и на месте женщины возникает громадная чёрная птица. Распахивает крылья, бьёт длинным хвостом, разевает зубастый клюв. Кругами набирает высоту. Она так огромна, что могла бы без труда унести в когтях транспортёр. Ветер, разбуженный её полетом, швыряет в лицо Локшаа пригоршню дождя. Затянутые мглой небеса разрывает громовой клёкот, в котором непостижимым образом слышны мягкие женские рыдания.

Хальдер поднимается выше и выше. Тем, кто остался на земле, кажется, что она уменьшается в размерах; какими же маленькими видятся они исполинской птице оттуда, с высоты? Достигнув туч, она закладывает вираж: набегающий ветер колышет маховые перья. Каждое перо – размером с вертолётную лопасть.

– Нам стоит быть дальше, – замечает Тарвем. Они отступают ещё. Становятся рядом с солдатами. Те, открывши рты, глядят на богиню в небе.

Вынырнув из свинцового облака, Хальдер складывает крылья и срывается вниз. Тело её – точно снаряд: гладкое, обтекаемое. Она пикирует неотвратимо, как сама смерть. Когда до земли остаётся всего ничего, Хальдер с рёвом выдыхает магическую формулу. На месте, где стоял транспортёр, вырастает огненный столб, увенчанный багровым облаком. Оглушительный хлопок крыльями – и птица, распластавшись, проносится над головой Локшаа. Порыв ветра заставляет пригнуться. Локшаа невольно заслоняет глаза ладонью, а, когда опускает руку, видит, что огненный столб превратился в смерч, подпирающий небо. Пламя гудит, волны жара дышат в лицо, тучи над головой медленно заворачиваются исполинской спиралью, втягиваясь в огненную воронку. Транспортёра больше нет; машина стала пеплом, дымом, брызгами расплавленного металла.

Издалека доносится клёкот, полный ярости и боли. Хальдер унеслась к самому горизонту. Превратилась в точку с двумя штрихами-крыльями.

– Она не вернётся, – говорит Тарвем. – Пора и нам идти.

Локшаа ещё с минуту глядит на огненный вихрь. Она всё сделала правильно. Уничтожила улики. Земля превратится от жара в стекло, и никто не сможет узнать, что здесь было. Хорошо, что лазурная трава не может гореть даже в этом пекле. Хальдер говорила, что растительность Пустоши стала такой в день, когда небо навсегда исчезло за пеленой туч.

– Да, – произносит Локшаа. – Пора. Надо найти «колодец».

Они молча шагают бок о бок. «Колодец» – односторонний портал. Узкий канал в сплошном экране, созданном башнями защиты. В экране, который не позволяет телепортироваться с Пустоши (или, наоборот, телепортироваться на Пустошь). О том, где Хальдер открыла «колодец», знают только Локшаа и Тарвем. И, когда они уйдут, портал навсегда исчезнет.

Солдаты идут позади. Тоже молчат: устав запрещает разговаривать в присутствии командира. Если нужно, они могли бы спросить разрешения. Но они не спросят.

Тарвем прерывает тишину первым:

– Плохи дела. Нашим дорогим коллегам действительно охота поиграть в войну. Любой малейший повод, любая искра...

Локшаа пожимает плечами:

– Значит, главная задача – не давать им повод.

– Попробуем, – задумчиво произносит Тарвем. – Но, кажется, всем подряд не терпится начать это… территориально-политическое переустройство.

Ещё полсотни шагов в молчании.

– Договор о ненападении, – говорит Локшаа. – Мы этого добились, и мы его сохраним.

Тарвем хмыкает:

– Если они не узнают о том, что мы сегодня сделали.

– Не узнают. К тому же, никто не будет долго искать такую сволочь, как Айто. Думаю, в Содружестве подозревали, что он работает на обе стороны. Его землю и людей распределят между Вегольей, Ведлетом, Шиквой и прочими. А в Коалиции просто решат, что он попался Содружеству, и будут сидеть тихо, не высовываясь.

Тарвем ступает твёрдо, незрячие глаза устремлены вдаль.

– Не будут они сидеть тихо. Если уже делят Лефну, значит, настроены серьёзно. Возможно, и наши земли поделили. Нужно усилить разведку. И готовить диверсии. Против Такорды, против Голарда, Кито.

– Диверсии? – хмурится Локшаа.

– Можно попробовать их рассорить, – пожимает плечами Тарвем. – Разъединить Коалицию. Подкинуть компромат или вроде того. Наверняка что-то найдётся, если поискать как следует. Впрочем, я не силён в подрывной тактике. Может, подключить к делу Орсилору?

Локсий закладывает руки за спину, покачивает головой в такт шагам.

– Рассорить, – задумчиво повторяет он. – Подкинуть компромат… Нет. Это как раз и будет повод к войне. Просто она начнётся не там, где планирует Такорда. Он-то готовит удар против Содружества. Но, если Веголья прознает, что Коалиция ослаблена внутренними раздорами, то обязательно ударит первым. Или даже не Веголья. Бьюсь об заклад, Айто был не единственным, кто пытался снять сливки с обеих крынок. Батим – как клубок змей, готовых начать драку.

– Нынче одной змеёй стало меньше, – ворчит Тарвем.

Он вдруг замедляет шаг. Оглядывается на солдат, которые идут следом с лопатами на плечах, соблюдая расстояние, предписанное уставом.

– Об этом никто не должен знать, кроме нас, – произносит Тарвем с сожалением. – Ни одно живое существо.

Солдаты быстро переглядываются. Локшаа кивает:

– Да, понимаю.

Руки Тарвема молниеносно удлиняются, превращаясь в блестящие, чернильного цвета щупальца. Миг – и солдаты повисают над землёй. Напружинившись, стригут воздух мучительно выпрямленными ногами, царапают пальцами по скользкой плоти, обвившей их шеи, раздавливающей мышцы, ломающей трахеи, мозжащей позвонки. Тарвем держит хватку, пока тела не обмякают, затем роняет их на песок – две кучи тряпья и безжизненного мяса.

– Прошу прощения, – говорит он, возвращая рукам человеческую форму. – Это всё-таки твои люди. Сегодня же пришлю взамен новых...

– Не стоит, – морщится Локшаа. – Всё в порядке. Издержки есть всегда.

Оставив трупы позади, они подходят к условленному месту. В сухую погоду «колодец» невидим, но сейчас в воздухе повисло марево дождевых капель, и можно различить полупрозрачную колонну, что тянется от земли до облаков. Как воображаемый центр лазурных земель, как бесплотный памятник пустоте.

Прежде чем войти в «колодец», Тарвем останавливается и поднимает ладонь в прощальном жесте.

– Ни одно живое существо, – напоминает он. – Даже твой приёмный сын с Земли. Как его зовут – Гермес?

– Кадмил, – отвечает Локшаа с лёгким раздражением. – Но он мне вовсе не сын. И уж всяко я ничего ему не скажу. Зачем бы это?

☤ Глава 5. Среди тирренов будь как тиррен

Вареум. Пятый день от конца месяца гекатомбеона, четыре часа после восхода. Жара, духота и смерть.

Он понял, что опоздал, как только ступил на берег, едва не поскользнувшись на трапе, мокром, пёстром от смоляных пятен.

Вареум был весь как помойка. Пыльная, вонючая, бесконечная помойка с омерзительно безвкусной статуей Вегольи, торчащей посреди города. Когда-то беломраморный, а теперь грязно-жёлтый от вековых наслоений пыли, Веголья смотрелся золотарём, который гордо попирает собранную кучу дерьма. Дерьмом был Вареум, дерьмом были его правители, дерьмом была вся его история. Дерьмом был и сам Веголья, вконец развративший тирренов. Тиррены знали своего верховного патрона под именем Тиния – он, как и Локсий, подделывался под местного выдуманного божка. Покровителя молний, строительства, гаданий и зрелищ. Вот так, всё сразу, ни больше, ни меньше.

Боги по-разному распоряжались людскими судьбами. Хальдер, например, строила школы, где понемногу учила своих гэлтахов основам технической магии (а тех, кто учился плохо, по слухам, сжигала). Локсий основал множество театров и велел почаще устраивать представления. Насытившись зрелищами, эллины давали откачать из себя куда больше пневмы для батимских нужд. Орсилора возродила в Лидии древние мистерии с плясками, жертвоприношениями и бесстыдными ритуалами, которые лидийцы очень любили и исполняли с большой самоотдачей.

Тиния-Веголья научил подданных насмерть драться на арене. В принципе, это была та же идея, что у Локсия и Орсилоры: разогнать человеческую пневму с помощью сильных переживаний, а потом выдоить. В принципе.

Справедливости ради стоит заметить, что тиррены неплохо справлялись и до прихода Вегольи. Здесь с давних пор было принято давать мертвецам проводников в мир иной. Проводниками становились несчастные рабы покойного, а, чтобы пришедшим на похороны не было скучно, рабы убивали друг друга самостоятельно. Начало этому славному обычаю положили этруски – самое многочисленное племя Тиррении. Позже его подхватили прочие народы: латины, умбры и сабиняне.

Веголья придал старинной традиции невиданный размах и сделал бои лудиев основным культурным событием в жизни своих подопечных. Весьма частым событием. Бойцы дрались по праздничным дням, а праздников у тирренов было не меньше, чем у эллинов – добрых пять дюжин в год. Кроме того, бои устраивались по случаю назначения на пост уважаемых людей, в честь бракосочетания уважаемых людей, рождения ребёнка у кого-нибудь из уважаемых людей, при долгой засухе (чтобы умилостивить богов и потешить уважаемых людей) и при долгих дождях (с той же целью). Ну, и конечно, оставались похороны – старый добрый обряд, без которого было немыслимо проводить уважаемого человека в последний путь.

Короче говоря, в Тиррении едва ли не каждый день кого-нибудь прилюдно убивали.

А потом шли в храмы и припадали к алтарям.

Красота.

Кадмил прибыл в порт Вареума с рассветом. Снял комнатушку на постоялом дворе. В углу комнаты, под здоровенным сундуком, выломал из пола пару досок, спрятал отобранный у Нерея ксифос и мешочки с афинскими совами. Затем навестил рыночные ряды – следовало позаботиться о том, чтобы его повсюду принимали за тиррена. Повезло: удалось быстро разыскать лавку торговца тканями и купить роскошную ярко-зелёную тогу. Тут же, в лавке, сноровистая рабыня запеленала Кадмила по всем правилам вареумской моды. Особенно удачным оказалось то обстоятельство, что верхнюю часть тоги было принято накидывать на голову. Шрам при этом полностью скрывался под тканью.

А потом начались поиски.

Казалось бы, чего проще – найти в порту торговое судно? Разбойник Нерей перед смертью умудрился вспомнить название: «Саламиния», торговый шестнадцативесельный лемб, который регулярно возил рабов из Эллады в Тиррению, возвращаясь с грузом дерева, лошадей или чего ещё удавалось взять. Шестнадцать вёсел – значит, лемб серьёзный, большой, полсотни локтей в длину. Его, наверное, видно издалека. Да что там – любой портовый оборванец знает, где какой корабль пришвартован! Стоит позвенеть мелкими монетками в горсти, и тебе всё покажут, а заплатишь побольше – так и проведут.

В действительности вышло иначе. Порт Вареума был огромным, больше Пирея, больше, кажется, самих Афин. Кадмил добрых три часа слонялся по пристаням, всматриваясь в полустёртые надписи на смолёных, крашеных, обитых свинцом или обросших ракушками бортах. Оборванцы, на которых он возлагал такие надежды, требовали денег вперёд, а, получив монету, либо бросались наутёк, либо тыкали пальцем в случайном направлении и божились, что искомая «Саламиния» стоит на якоре у соседнего причала. Где, разумеется, никакой «Саламинии» не оказывалось. Зато было полно других судов – лембов, келетов, керкуров, тирренских корбитов, лапидариев и прочих посудин. Лес мачт, частоколы вёсел, провяленные на солнце свёртки парусов.

«Опоздал, – думал Кадмил. – Опоздал… И для чего все эти скитания, мучения, двухнедельный морской переход? Чтобы снова стать верным слугой Локсия? Пусть летучим, невидимым, владеющим «золотой речью», но – слугой…»

Впрочем, была ещё Мелита. Если всё получится, как задумано, Локсий исполнит обещание и обратит их обоих. А это уже совсем другое дело.

И будущий ребёнок. Кадмил всё чаще ловил себя на том, что воображает: каким родится дитя? Почему-то хотелось надеяться, что это будет сын. Должно быть, всему виной было человеческое тело; пока Кадмил оставался богом, его редко занимали подобные думы. Теперь же что-то изменилось. По десятку раз на дню он обращался умом к тому нерождённому, непознанному, что вызревало в чреве Мелиты. Странное будоражащее тепло разливалось в жилах, когда Кадмил думал о младенце. Да, это, верно, человеческая суть; люди, чей век короток, а радости – просты, только и помышляют, что о размножении.

И ещё стоило продолжать поиски, чтобы помочь Акриону.

Нехорошо вышло с этим парнем, как ни посмотри.

И Сопротивление, не стоило забывать о Сопротивлении! Может быть, даже здесь, в Вареуме люди практикуют алитею. Может быть, когда Эвника окажется в лабораторных застенках, и Локсий обрушит на неё всю мощь ужасающих иллюзий, то мы, наконец, узнаем, кто руководит людскими бунтарями. И избавим Землю от заговорщиков. Кого тогда будут чествовать, кого наградят божественными способностями, кого не минует слава? Кадмила, конечно же.

«Слава палача, – мрачно думал Кадмил, вышагивая по причалу. – Слава ищейки и соглядатая. Слава того, кто попрал надежду этих бедолаг… Смерть на меня, какая чушь лезет в голову».

«Саламиния» нашлась, как назло, в самом дальнем углу порта. Обычное с виду судно: чёрные от смолы бока, одинокий столб мачты. На носу красовались нарисованные глаза – для защиты от злых сил, ну и просто, чтобы корабль видел, куда ему плыть.

С причала на палубу был перекинут трап.

Кадмил взошёл на борт. Тент, которому надлежало вздыматься туго натянутой крышей, безжизненно обвис, точно стираный хитон на верёвке. Лавируя между тяжёлыми складками вылинявшей ткани, Кадмил вышел к корме. Здесь обнаружились два человека.

Первый был рабом. Загорелый до кирпичного цвета, одетый лишь в набедренную повязку, он возил по палубе губкой, изредка обмакивая её в наполненный грязной водой глиняный горшок. Когда раб, не вставая, переползал на новое место, чтобы продолжить свой сомнительной пользы труд, слышалось звяканье: ноги были в кандалах. От кандалов к мачте тянулась цепь. Длины её хватало, чтобы позволить узнику перемещаться по палубе, но не доставало, чтобы броситься за борт и утопиться. С первого взгляда становилось ясно, что этот человек последний раз ел досыта несколько лет тому назад.

Второй сидел на складном стуле под тентом, вытянув ноги и лениво расчесывая пятернёй длинную курчавую бороду. Судя по золотым перстням и гиматию из тонкой шерсти, это был капитан судна. На покатом животе бородача балансировала миска с виноградом, рядом со стулом примостился винный кувшин.

– Радуйся, почтенный мореход, – произнёс Кадмил, подходя. – Это твой лемб?

Бородач не обратил на Кадмила ровно никакого внимания, а только крикнул рабу:

– Вон там, у борта пятно осталось! Ещё раз пропустишь – заново всю палубу заставлю драить!

Раб, не поднимая головы, пополз на четвереньках к борту. Бородач закинул в рот горсть винограда и, жуя, буркнул невнятно:

– Ну, чего?

– Ты капитан этого судна? – терпеливо спросил Кадмил.

– Я – кивернет, помощник. Капитан – в отлучке, на берегу.

– Где именно на берегу? – Кадмил твёрдо решил, что не выйдет из себя. По крайней мере, пока не узнает, где искать Акриона.

– А Пифон его знает, пошёл куда-то пьянствовать. Поищи в портовых борделях, авось найдёшь.

– Как он выглядит?

Кивернет почесал брюхо и со смаком выпустил ветры.

– Выглядит-то капитан наш хорошо, – проворчал он, – а тебе зачем?

– Ищу раба, которого вы везли из Афин в Вареум пару месяцев назад. Это мой родич, хочу выкупить.

– Ба! – Бородач соизволил обратить взор на Кадмила. – Так ты чего, наш, что ли?

– Да, я эллин, – сказал Кадмил. – Что, не похож?

– Похож, вроде… А чего вырядился, как какой-то местный хер?

– «Среди тирренов будь как тиррен», – сдержанно процитировал Кадмил старую пословицу.

– Ну ладно, – кивернет заметно смягчился. – Так тебе, выходит, не капитан надобен. Я ж на «Саламинии», считай, первый человек. Тисанд меня зовут. Лучше капитана всё знаю. И за курсом слежу, и за картами, и учёт товара тоже веду… Помогу, в общем. Только такая помощь денежек стоит. Денежки-то есть?

Кадмил представил, как достаёт из сумки жезл, специально пристроенный таким образом, чтобы можно было выхватить за одно мгновение. Как переводит жезл на малую мощность и стреляет. Как загорается борода этого Тисанда, а сам он катается по палубе, воет и просить пощадить... Но выстрел – это скачок энергии, а скачок энергии моментально заинтересует Веголью.

Поэтому Кадмил, скрипя зубами, извлёк на свет мешочек афинских сов и помахал перед носом кивернета.

– Другое дело, – кивнул тот. – Ну, пойдём.

Он выгреб остатки винограда из миски, запихнул в рот, а миску вдруг швырнул в раба, попав тому точно в лоб. Полетели осколки. Раб повалился на спину, схватился за голову. Из-под пальцев потекла кровь: видно, рассекло кожу.

– Будешь знать, падаль, как жратву воровать! – гаркнул Тисанд. Подхватив кувшин, махнул Кадмилу: – Пойдём в трюм!

Кадмил спустился по кривенькой лестнице под палубу. Напоследок глянул на раба: не помер ли от начальственной ласки? Но раб не помер. Он сидел, взявшись за разбитый лоб, кровь заливала скулу, и во взгляде, обращённом вслед кивернету, было столько горячей ненависти, что хватило бы растопить ледяные горы Тартара.

– Ходи осторожней, – распорядился Тисанд. – Грязно тут. Коней возим часто.

Описать состояние трюма словом «грязно» было всё равно что назвать Олимп пригорком. Кадмил, в целом, представлял, как должно выглядеть место, где две-три недели кряду обитает табун лошадей, но полагал, что уборка по прибытии в порт назначения должна исправить ситуацию. Да только ситуацию никто, похоже, исправлять не собирался. Под сандалиями хлюпало. В воздухе было черно от мух, проклятые насекомые вились перед самым лицом и норовили забраться под одежду. За дощатой выгородкой натужно кашляли в несколько голосов гребцы: само собой, капитан и не думал выпускать их на берег.

Зазевавшись, Кадмил обо что-то запнулся и едва не грохнулся на днище, покрытое пахучей жижей. Мухи взвились вокруг беспокойным роем.

– Я же сказал – осторожней! – произнёс Тисанд так укоризненно, словно это Кадмил был виновен в том, что трюм загажен до предела. Оглянувшись, Кадмил увидел, что причиной его падения едва не стала походная наковальня, укреплённая на массивной колоде. Наковальня была вся позеленевшая и избитая, сверху валялись инструменты – молот и клещи. «Должно быть, здесь заковывают гребцов, – хмуро подумал Кадмил. – А тех, кто плохо себя ведёт, забивают в кандалы и отправляют драить палубу на солнцепёк, как того беднягу наверху. Интересно, много ли он украл еды, чтобы такое заслужить? Не иначе, спёр какую-нибудь плесневелую лепёшку. Да, наш друг Тисанд воистину ведёт себя, как тиррен. Как отборный тиррен».

На носу, где было почище, обнаружился закуток. Тисанд, втянув брюхо, протиснулся в дверной проём. Кадмил, брезгливо подобрав край тоги, переступил порог и очутился в тесной каморке, треть которой занимал объёмистый сундук, ещё треть – сам Тисанд, а оставшееся место вошедшему приходилось делить с утлым столиком.

Бородач приложился к кувшину, поставил его на столик и, пощёлкав огнивом, запалил подвешенную к потолку лампу. Завозился с верёвкой, что скрепляла петли на крышке сундука. Затем долго рылся в свитках, заполнявших сундучное нутро, при этом часто пуская ветры. Кадмилу было всё равно: нюх его, не справившись с ароматическим напором трюмного воздуха, утратил чувствительность.

– Нашёл! – Тисанд бросил на столик свиток. – Вот этот рейс. Сейчас глянем.

– Акрион, – сказал Кадмил. – Тот, кого я ищу. Его зовут Акрион, сын Ликандра.

Тисанд гулко расхохотался:

– Ещё скажи, как мамку его звали, ха-ха! Мы имён не записываем. Купят новые хозяева – назовут, как захотят. Ох, не могу, ха-ха-ха!

Он смеялся искренне, взявшись за бока. Лицо побагровело, живот под плащом ходил волнами. Кадмилу подумалось, что жезл, в общем-то, сам по себе отличное оружие, даже если из него не стрелять: достаточно засветить как следует этому жирному пердуну по башке.

– Если бы я платил тебе за смех, добрый человек, то уже разорился бы, – вежливо сказал он. – Но, хвала богам, я плачу за сведения, так что уж постарайся их как-то добыть.

– Ладно, ладно, – Тисанд хохотнул ещё разок, отёр пот со лба и развернул свиток. – Говоришь, он эллин? В тот рейс мы везли не так много эллинов, всего пятерых. Так... Один устроил драку по дороге, пришлось выпороть, а он и сдох... Двоих продали в бордель, но они ещё совсем мальчонки были, братья. Ты же одного искал? Ну, значит, не они. Так. Осталось ещё двое. Ага, вот: десять рабов продано ланисте Меттею Ацилию в Вареуме. Среди них пара тех самых эллинов. Оставшихся.

Он аккуратно свернул свиток:

– Больше ничем помочь не могу.

– Как выглядел тот, кого выпороли? – вдруг что-то встало поперёк горла, и засвербел проклятый рубец.

– Да как выглядел... не помню уж. Я его, признаться, хотел только поучить, но он, видишь, хилый оказался. Капитан мне за него тоже плетей всыпал.

– Черноволосый? Высокий? Глаза светлые? – Кадмил потёр занывший затылок и вдруг вспомнил ещё примету: – Короткий шрам вот тут, на ноге?

– Нет, тот был коротышка, ещё ниже тебя. Шрам... Эвге! Небось полюбовник твой, что ты такое помнишь. Ха-ха-ха! Зевсом клянусь, не родича ведь ищешь, а? Гы-гы-гы!

Кадмил почувствовал, что неудержимо свирепеет.

– Кто такой этот Меттей Ацилий, которому продали эллинов?

– Я ж говорю: ланиста. Мастер, что готовит лудиев. Тренирует бойцов, у него школа на холме за городом.

Кадмил бросил на стол горсть монет:

– Благодарю, дружище мореход. От души желаю, чтобы всё добро, которое ты сделал, когда-нибудь к тебе вернулось. Навряд ли ты это заметишь, но всё равно желаю.

Тисанд осклабился – поначалу немного неуверенно, потом вновь разразился смехом, словно понял шутку.

Кадмил вышел из каморки. Вслед ему нёсся хохот, гребцы за выгородкой кашляли. По пути он снова запнулся о наковальню, причём здорово ушиб лодыжку. Это привело его в такую ярость, что захотелось тут же выхватить жезл и понаделать в бортах дырок, пустив долбаное корыто ко дну. Но тут взгляд Кадмила упал на клещи, валявшиеся поверх наковальни, и в голову ему пришло кое-что получше.

На палубе прикованный раб всё так же тёр губкой палубу. Кадмил остановился рядом, с наслаждением вдохнул чистый морской воздух, чувствуя, как постепенно возвращается обоняние. Раб продолжал работу: пытался замыть кровавые пятна, не обращая внимания на то, что кровь всё ещё капала с лица на доски. Кадмил быстро огляделся. Никого. Тисанд, должно быть, остался в каморке, чтобы привести в порядок свитки. Что ж, стремление к порядку похвально и достойно награды.

Клещи с лязгом грохнулись на палубу – тяжёлый, грубо сработанный инструмент, увенчанный мощными изогнутыми челюстями. Как у сколопендры, только бронзовыми. И не такими острыми. Но зато намного прочней.

Раб вздрогнул, отшатнулся. Тупо уставился на клещи.

– Сам с цепью справишься? – спросил Кадмил. – Или помочь?

Раб глянул снизу вверх. Корка засохшей крови, покрывшая лицо, натянулась и потрескалась, когда он ощерил зубы в диковатой улыбке и, всё ещё не веря удаче, коротко кивнул.

– Ну вот и займись, только поскорее, – бросил Кадмил и зашагал к трапу. «Похоже, моё пожелание Тисанду нынче пригодится, – подумал он весело. – Смерть и кровь, опять жрать охота! Сколько же люди тратят времени на еду…»

Наскоро утолив голод в портовой харчевне, он отправился за город, туда, где виднелся холм – а на холме в дрожащем от жары воздухе плавала колоннада школы Меттея Ацилия.

В голове толклись и звенели тирренские слова. «Ми ам меле, – думал Кадмил. – «Я опоздал». Ан аме тезе – «он погиб». Ан амусе луди – «он стал бойцом». Ан амсе этера – «его сделали рабом»… Забавно: этера – «раб», этерау – «чужеземец», этери – «клиент». Похоже, чужеземцы для тирренов делятся на клиентов и рабов. Причем грань настолько тонкая, что даже слова разные придумать не озаботились. А что, в этом есть смысл: вот ты приехал в Вареум, сошел с корабля. Ты – этерау. Пошел в бордель, заказал выпивку и девочек: теперь ты – этери. Наутро деньги кончились, а ты в пьяном угаре разбил статую и заблевал дорогие фрески. Нужно отрабатывать долг, добро пожаловать в этера. Изящно и лаконично. Славный язык, как ни крути».

На полдороге к школе Кадмил запоздало сообразил, что стоило, пожалуй, купить в порту лошадь. Холм оказался существенно дальше, чем мерещилось вначале. Но возвращаться не хотелось: и так много потратил времени. «Всё привычка летать, – сумрачно размышлял Кадмил. – Лошадь, ха! Раньше и в голову бы не пришло заботиться о такой ерунде… Ладно, авось, Акрион найдётся в этой школе, и путешествие моё благополучно закончится. Обратно до порта и пешком можно доковылять».

Взбираясь на холм, он изрядно вымотался. Тога неплохо продувалась ветерком, но от пыли не было спасу: мелкая, всепроникающая, она набивалась под одежду, липла к потной спине, разъедала кожу, витала в воздухе, не давала дышать. Кадмил, ругаясь, замотал лицо краем тоги, оставив открытыми лишь глаза, но это не слишком помогло.

И ещё он чуял, что опоздал – всем существом, всем телом, начиная со своей многострадальной, отрубленной и вновь пришитой головы, и заканчивая гудящими от долгой ходьбы ногами.

«Мелита, – думал Кадмил. – Ребёнок. И Акрион. И Сопротивление…»

У ворот школы скучали двое солдат в тусклых бронзовых нагрудниках. Пыли здесь было особенно много.

– Ми сукри анта ланиста Меттей Ацилий, – пробубнил сквозь ткань тоги Кадмил. При этом он отметил, что фраза «мне надо видеть ланисту Меттея Ацилия» родилась в голове сразу на тирренском, минуя перевод с эллинского. Так всегда бывало, когда он приезжал в другую страну. Через какое-то время начинаешь думать на чужом наречии.

Солдаты переглянулись.

– Мастер на похоронах, – сказал тот, что стоял справа, рыжий и лопоухий.

– На каких ещё похоронах?.. – начал было Кадмил, тут же сообразив, что это означает.

– Похороны консула Стумпия Цереллия. Вдова устроила, – подал голос солдат слева, с большущей родинкой над бровью. – В театре лудии дерутся.

У Кадмила снова зачесался шрам, а вдоль спины забегали горячие мурашки.

– Давно ли дерутся? – спросил он.

Солдат с родинкой зевнул и, прищурив глаз, глянул на солнце. Кажется, пыль ему совершенно не докучала.

– Не так уж давно, – сказал он утешительно. – С полчаса назад уехали.

– Да ты ступай в театр Тинии, господин, – посоветовал его напарник. – Меттея всяко не упустишь. Он там будет допоздна. Потом намечается пир, и ланисты тоже остаются.

Кадмил мысленно плюнул (потому что, когда лицо закрыто тряпкой, не очень-то поплюёшься) и развернулся прочь от школы.

– Поторопись только, – донеслось ему вслед. – Бой скоро кончится, а после боя Меттей всегда напивается в говно.

Кадмил остановился. У него родилось крайне нехорошее предчувствие.

– Парни, – обратился он к солдатам, – а скажите-ка, вы ведь здесь давно служите?

– Да года два уж, – ухмыльнулся рыжий.

– Небось, всех гладиаторов помните?

– Ну... – рыжий заколебался. – Новичков-то всех не упомним, они мрут часто. А ветеранов знаем, конечно.

– У вас же тут есть такой высокий, чернявый крейке? Глаза серые… Шрам на ноге ещё.

Солдаты заухмылялись.

– Шрам на ноге, ишь ты, – хмыкнул тот, который с родинкой. – Полюбовник твой, что ли?

Кадмил сделал глубокий вдох и медленно выдохнул сквозь ткань.

– Пусть будет полюбовник. Его продали за семейные долги, ну а я подкопил денег и хочу выкупить. Не скажешь, тут ли? Акрионом зовут.

Солдат с родинкой сочувственно цокнул языком, а его рыжий приятель печально вздохнул:

– Увезли как раз твоего Акриона. Дерётся нынче. Беги, авось успеешь.

Подобрав подол тоги, Кадмил ринулся прочь от школы, вниз по холму. Туда, где белела городская стена. «Ми ам меле, – стучало в висках. – Ан амусе луди. Ан аме тезе…». Сумка с жезлом, кристаллами и «лирой» бестолково хлопала по бедру. Ткань на голове размоталась и летела за спиной, как дурацкий флаг.

«Что делать? – в панике думал Кадмил. – Что вообще можно сделать?» Сейчас он прибежит в театр. Выйдет к арене. Увидит мёртвое тело – труп того, кого сделал героем. Того, кому задурил голову, накормил ложью и заставил играть в свою собственную тайную игру... Впрочем, вздор! Он успеет! Он как раз успевает к началу боя, если их только что увезли, надо только найти возницу с быстрым конём! Почему, почему он сразу не купил лошадь?!

Ворота были нараспашку. Кадмил, хватая ртом воздух, вбежал в город, огляделся. Пыль, гомон, снующие туда-сюда люди. Надписи на грязно-жёлтых стенах, каменная мостовая с отчётливой колеёй, оставленной тысячами колёс. Четырёхугольный бассейн, фонтанчик, увенчанный маленькой – но от этого не менее отвратительной – статуей Вегольи. Солдаты, с безразличным видом скучающие у караулки.

– Служивые! – крикнул Кадмил. – Как к театру Тинии пройти? Опаздываю, на похороны спешу!

Старший из солдат усмехнулся:

– Там уже, поди, вовсю дерутся... Ступай прямо до конца улицы, затем повернёшь налево. Увидишь за домами театр. Ну, и иди прямо к нему. Театр большущий, не пропустишь.

– Долго идти-то? – с тоской спросил Кадмил.

Солдат пожал плечами:

– Да порядочно.

– А конюшни где-нибудь рядом имеются? – Кадмил озирался, не только не видя чего-либо подобного конюшне, но и не чуя поблизости лошадиного запаха (впрочем, обоняние всё ещё были притуплено после утреннего визита в трюм «Саламинии»).

– Конюшни – там, – солдат неопределённо махнул рукой и отвернулся. Похоже, он полностью растратил запас дружелюбия и не собирался более помогать чужаку – выучившему язык, нарядившемуся в дорогую одежду, но всё равно оставшемуся пентюхом, который не знает, где в Вареуме находится театр Тинии. Не говоря уж о конюшнях.

Кадмил побежал по улице, огибая прохожих, разбрызгивая лужи, которые, несмотря на засуху, хранили в себе грязную зацветшую воду. Едва не налетел на пожилую тётку с высоченной причёской. Толкнул раба, медленно катившего перед собой нагруженную капустой тачку. Свернул в тёмный и вонючий переулок, проехался по грязи, выбежал на маленькую площадь, где был такой же бассейн с фонтанчиком, что у входа в город. Рядом росло одинокое молодое деревце.

Кадмил остановился у бассейна, схватился за деревце, чтобы не упасть, и зачерпнув воды, плеснул в лицо. Лёгкие горели, колени подкашивались, спину раздирало тупыми крючьями, затылок корёжило клещами. Он поднял взгляд и едва не закричал от отчаяния. Солдат не обманул: отсюда действительно был виден театр. Здание поднималось над домами, как грозовая туча – гигантское, мрачное, округлое. Невообразимо далёкое. В воздухе у колоннады верхнего этажа вились чайки, глядевшиеся отсюда крошечными белыми точками.

До театра было, навскидку, дюжины три стадиев. Даже если бежать сломя голову по улицам Вареума – этому смрадному лабиринту, полному развилок и тупиков – то попадёшь на похороны не раньше, чем через час. Кадмил с остервенением рванул себя за отросшие волосы.

Не успеть! Ми ам меле! Опоздал! Опоздал!!

Мелита.

Ребёнок.

Акрион…

Раздался мирный, спокойный перестук копыт, и на площадь из узкого переулка вышел конь. Обычный, рыжей масти, с белым пятном на лбу. Это было похоже на чудо. Кадмилу даже померещилось, что лошадь идёт к нему по своей воле – послание самой судьбы. Тут же он, впрочем, заметил мальчишку, ведущего коня под уздцы.

Кадмил рванул завязки сумки, сломав ноготь. Подскочил к остолбеневшему мальчишке, втиснул в маленькую грязную ладонь монеты – дюжину золотых дельфинов, больше, чем дадут на любом рынке Вареума.

– Продай коня! – прохрипел Кадмил.

Мальчишка отдёрнул руку. Деньги шлёпнулись наземь.

– Он не мой! Он моего господина, Энка Цециния!

Конь фыркнул с отчётливой пренебрежительной интонацией. «Сопляк сейчас орать начнёт, – подумал Кадмил с остервенением. – Стражники сбегутся… Как же не хватает «золотой речи». Что ж, на худой конец, сгодятся монеты из того же материала».

Он зачерпнул золото горстью, швырнул под ноги мальчику – деньги рассыпались, тускло блестя в пыли.

– Здесь хватит, чтобы купить для твоего господина троих коней. Да в придачу нового раба, посмышлёней!

Мальчишка бросился на колени и принялся подбирать монеты. Кадмил вскочил на коня. Тот снова фыркнул, помотал головой, но остался спокоен, не пытаясь сбросить незнакомого седока. «Славная зверюга», – Кадмил похлопал по бархатной шее. Обернулся к мальчишке, всё ещё собиравшему деньги:

– Если ты не совсем туп, то прибережёшь пару дельфинов для себя. А то и больше. Или вообще заберёшь всё.

Мальчик глядел снизу вверх, открывши рот. Кадмил сжал ногами лошадиные бока, стегнул уздечкой:

– Пошёл!!

И началась скачка. Конь летел стрелой, копыта звонко били в мостовую. Кадмил едва успевал следить за силуэтом театра, который то скрывался за домами, то вновь выныривал из-за крыш, показываясь во всём омерзительном великолепии. Ближе… Ближе… Сейчас направо, в проулок – прощения просим, господин, ничего, потом отстирается! Еще ближе! Теперь налево. Стоп, здесь тупик, тпр-р, назад! Хороший мальчик, а теперь скачи, скачи, у нас мало времени, совсем нет времени. Я купил тебя за кучу золота, можешь считать себя самым дорогим конём во всей Тиррении, только скачи, ради пневмы, не подведи!

Вдруг кривобокие домишки расступились, сверкнуло сквозь мутные облака солнце – и тут же скрылось за каменной громадиной. Кадмил осадил скакуна, задрал голову. Театр вздымался к небу, точно скала, точно исполинская застывшая волна, готовая обрушиться, похоронить под собой полгорода. Словно бурное море, шумела толпа зрителей внутри огромного здания, и, подобно прибою, рокотали барабаны. Тамм-та, тумм-та, тамм-та, тумм-та… Барабанам вторили трубы, выводя тревожный, назойливый мотив. Бой, похоже, был в самом разгаре.

Кадмил спрыгнул с коня у огромных ворот. Толкнул; заперто. «Опоздал, – подумал он в который раз. – Или нет? А если успел? Если он еще не начал драться? Что я, собственно, собираюсь делать? «Золотой речи» у меня больше нет – да она и не сработала бы, как надо, на тирренском языке. Взлететь с Акрионом я теперь тоже не смогу. Стрелять из жезла по солдатам? Небезопасно, да и глупо: об этом моментально узнает Веголья».

Публика вдруг заревела, раздался многоголосый свист, многоногий топот. Кадмил встрепенулся: почудилось, что сквозь шум толпы слышен голос Акриона. Да, это точно по-эллински. «Ники, кердисаме!» «Победа, мы победили!» И тут же – на тирренском. «Серисе пакна!» «Остановить бой!»

Кадмил ещё раз толкнул ворота – что было сил. Впустую. Он зарычал от бесплодного бешенства. Мельком огляделся: вокруг на огромной площади – никого. Все, должно быть, в театре, наслаждаются зрелищем… О, если бы можно было стрелять из жезла!

«А ведь их там тысячи, – вдруг осенило его. – Тысячи раззадоренных бойней человечков, в каждом из которых кипит пневма. За пару часов представления они накопят больше энергии, чем можно собрать в Афинах за целый день. И вся эта энергия в их телах сейчас фонит почище лабораторной силовой установки! Смерть и кровь, а ведь это удача!»

Он выхватил из сумки жезл, выбрал режим разряда, перевёл клавишу в крайнее положение и, отступив от ворот, выстрелил. Сверкнуло, грохнуло. Разбитые створки бессильно разъехались. От обугленной дыры посредине пошёл дымок.

Конь обиженно взвизгнул, брыкнул ногой и затопотал прочь. Кадмил криво ухмыльнулся. Вот так, Веголья. Даже если бы ты стоял тут же, змеюка ты поганая, то не почувствовал бы всплеска на общем диком фоне. Заметить выстрел из жезла подле театра – всё равно что разглядеть вспышку от огнива рядом с полыхающим костром.

На арене кто-то одиноко вопил: «Против правил, против правил!» Кадмил, опомнившись, вбежал в разбитые ворота, заморгал, ошеломлённый прохладной полутьмой. Это не вход для зрителей; сюда, скорее всего, привозят лудиев перед боем. Да, вот же арка, ведущая на арену. И яркий жёлтый свет в проёме.

Он подобрался к арке и выглянул наружу.

Песок. Кровь. Толпа. Воины. Музыканты. Трубы и барабаны – они теперь молчали, трубы и барабаны. Зато кричал судья. Одетый в белое, этот жирный тиррен тыкал палкой в грудь чернявого невысокого лудия – с виду типичного эллина. Как видно, несчастный нарушил какое-то идиотское правило (интересно, какие могут быть правила в повальном смертоубийстве?) Рядом, опершись на огромный щит, стоял ещё один лудий, огромный мирмиллон. Кругом – прочие бойцы, замершие в угловатых позах, ещё хранивших напряжение битвы. И среди них – конечно, Акрион. В лёгком, бестолковом доспехе рыболова.

– Живой, – проворчал Кадмил. Он вдруг почувствовал такое облегчение, что сам удивился. Но облегчение это длилось недолго. Чернявый эллин бросил оружие, развернулся и шагнул по направлению к арке, где стоял Кадмил, а мирмиллон живо подался вперёд, взмахнул щитом и нанёс страшный удар по затылку эллина.

Тот упал.

Зрители заревели от восторга.

Акрион прыгнул к мирмиллону и ударил – тем особенным, с оттяжкой движением, которое безошибочно даёт понять, что в руке зажат нож. Мирмиллон грохнулся наземь, брызгая кровью. Обычно нож несёт медленную смерть, но, если удачно попасть, враг умрёт быстро. Акрион попал крайне удачно: клинок вонзился в глазное отверстие шлема и добрался до мозга.

Судья принялся кричать что-то про дерзких крейке. Про тех, кто нарушает правила благочестивых игр, посвященных похоронам. Зрители тоже начали орать, перекрывая вопли судьи, но Кадмилу удалось разобрать, что тот требовал справедливости. Требовал честного боя. Честного боя для бесчестного крейке!

Грянула опять музыка: тамм-та, тумм-та, тамм-та, тумм-та.

Кадмил вцепился в нагретый солнцем камень, которым была облицована арка. Честный бой?! Да на арене добрая дюжина воинов! Вот Акрион подхватил торчащий из песка меч. Вот вырвал из руки мертвеца щит. Вот оглянулся – Кадмил разглядел белки выкаченных глаз, огромные, безжизненные. Искажённое гневом лицо. И ещё Акрион скалился, как зверь. Щерил клыки.

Всё, как тогда, в Лидии, в кабаке, где их настигла погоня. Только теперь против Акриона стояли не двое увальней-стражников, а опытные, натасканные убивать лудии.

– Бойцам нападать! – раздался крик судьи. – По одному!

Здоровенный лудий – такой же мирмиллон, как и тот, что валялся, зарезанный, на арене – поднял меч, побежал вокруг Акриона, кривляясь и подпрыгивая. Внезапно повернул, налетел, ударил щитом. Акрион подставил свой щит, оттолкнул врага. Ну и силища! Да, это снова один из его припадков, как у покойного Ликандра. Мирмиллон попятился, раскинул руки, ловя равновесие. Акрион ударил так быстро, что Кадмил не заметил меча. Мирмиллон повис, корчась, на клинке, взмахнул рукой, тщетно пытаясь достать до острия, вышедшего со спины.

Толпа в театроне взорвалась криками. Но Кадмил видел: Акриону не выстоять против всех. К нему уже спешил другой боец, копейщик-гопломах. Сразу видно – этот не будет рисоваться, как его дураковатый предшественник. Будет драться по-настоящему.

Барабаны гремели: тамм-та, тумм-та, тамм-та, тумм-та. Шею опять сдавил ошейник боли. Кадмил словно бы слышал слова в голове, произносимые знакомым голосом, в котором звенело холодное недоумение. То был голос Локсия.

Что ты собрался делать, глупый, опоздавший неудачник? Выйти на арену? Крикнуть «Стойте, вы убиваете законного царя Эллады»? Ты больше не владеешь «золотой речью», не можешь летать, вообще ничего не можешь. Стоит отказаться от дурацких идей.

Акрион подбежал к мертвецу, у которого прежде забрал щит. Поднял с земли копьё – такое же, как у врага, длинное, со сверкающим наконечником. Завертелся вокруг противника, готовый броситься, угадывая миг для атаки. Оба делали пробные выпады, подлавливали друг друга и никак не могли подловить.

Перестань. Остановись. Уходи прочь. И не смотри туда, не смотри. Его все равно не спасти, этого человечка, ничего уже не поделать. Сострадание есть немощь. Ты ведь знаешь.

Гопломах напал первым. Гикнул, ударил по копью Акриона и моментально – обман! – взмахнул древком, метя в голову. Кадмил невольно задержал дыхание. Но Акрион в последний миг увернулся. Копьё со скрежетом проехалось по щиту.

Это бессмысленно. Вернись к Мелите и живи с ней тихо и мирно в ожидании, пока тебя простит твой бог. Последуй доброму совету.

Акрион метнул копьё. Попал гопломаху в бедро – пробил насквозь, клинок вылез наружу. Гопломах упал на колени, поднял руку с выставленным пальцем, моля о пощаде. Акрион не внял мольбе. Прыгнул к поверженному бойцу, крутанулся и размозжил вражескую голову кромкой щита. И застыл, тяжело дыша, согнувшись. Уже вымотался, хотя ещё, верно, не отдавал себе в том отчёта. Силы были на пределе.

А сзади подкрадывался новый, свежий противник. Рыболов с сетью наготове.

Не высовывайся, не блажи, не рискуй. Это не твой бой, твой бой давно проигран. Ты опоздал, опоздал, опоздал.

Кадмил вдруг вспомнил сумку. И то, что было в ней. То, что нашёл там, когда лежал на ложе в парнисских покоях. То, что узнал о Локсии.

Да, можно оставить умирать этого парня, которого втянули в гибельную игру ради чужой выгоды. Можно уйти и вернуться на Парнис. Можно забыть обо всём и тихо стареть в ожидании, пока Локсий простит и бросит подачку. Можно – и, пожалуй, так будет благоразумней всего…

Мелита.

Ребёнок.

Акрион.

«Они пришли за представлением, – подумал Кадмил, до ломоты в пальцах стискивая рукоять жезла. – Значит, устрою им представление. Среди тирренов буду как тиррен... Встречайте хитроумного Гермеса, суки».

Глупо, произнёс голос Локсия.

– Ст'архидия му, – пробормотал Кадмил.

Все театры Тиррении устроены одинаково. Зрительные ряды, вздымающиеся к небесам. Овальная, покрытая песком арена. Высокая загородка, отделяющая зрителей от бойцов. И – обязательно – гипогеум: сложная система галерей под ареной. Там хранится оружие, там держат в клетках зверей для травли. Там же, в гипогеуме, устроены лифты. Публика любит, когда бойцы возникают из-под земли, как по волшебству.

Кадмил нырнул в тёмную нору, в тоннель, который вёл к коридорам гипогеума. Побежал по извилистым проходам, полагаясь на приглушённый рокот барабанов и пение труб. Чадили редкие факелы, сыпался сверху песок сквозь доски арены. Попавшиеся навстречу рабы жались к стене, пугливо склоняли головы перед незнакомым богато одетым господином. Так; вот и лифты. И наверху, над головой – самый центр побоища, если судить по топоту и по песку, льющемуся сплошными пыльными потоками.

Кадмил вскочил на помост лифта – деревянная площадка рискованно закачалась под ногами.

– Эй, вы! – обратился к рабам. – Поднимайте меня!

Садясь на чужого коня, Кадмил и мысли не допускал, что тот может понести или скинуть седока. Был уверен в себе. С лошадьми такое хорошо работает. С людьми тоже может сработать – если эти люди замордованы до состояния домашней скотины и привыкли подчиняться приказам господ в дорогой одежде. Несколько мгновений рабы, усиленно соображая, глядели на Кадмила, а он глядел на них. «Это какой-то неизвестный начальник, который требует чего-то странного. Если сделать, как он хочет, нас потом могут наказать», – отражалось в глазах рабов. «А если не сделать, как я хочу, то я вас накажу прямо сейчас», – отвечал им взглядом Кадмил.

Сердце успело сделать десяток ударов. Рабы не двигались с места, и Кадмил успел подумать, что человек всё-таки сильно отличается от лошади… а потом барабаны замолкли. Разом, будто всех барабанщиков застрелили из жезлов.

– Жизнь или смерть? – прокричал кто-то прямо над головой.

– Тезери! – откликнулись издалека. – Убей!

И мгновенно подхватили прочие:

– Тезери! Те-зе-ри! Те-зе-ри!!

– Поднимайте, черви! – заорал Кадмил не своим голосом.

Человек действительно сильно отличается от лошади. Люди гораздо лучше понимают язык криков и угроз. Разом вздрогнув от Кадмилова вопля, двое рабов подскочили к лифту и налегли на рукояти ворота. Утлый, сколоченный из досок помост дрогнул и поехал вверх. Кадмил глубоко вдохнул, чтобы унять боль в затылке и успокоить огненные волны, плывущие по хребту.

– Поднимете – и ждите! – спохватившись, крикнул он. – Ждите, поняли? Как топну дважды – опускайте!

Один из рабов, не прекращая вертеть ручку, торопливо кивнул. Крышка над головой откинулась, открывая ослепительный квадрат неба. Песок пролился струйками вниз, в темноту, в лицо пахнуло горячим ветром.

И Кадмил медленно, с торжественной плавностью поднялся из-под земли на арену.

Он широко улыбнулся многотысячной толпе. Поднял ладони в щедром приветственном жесте, так же, как делал это, являясь эллинам в облике Гермеса. Неторопливо повернулся кругом, чтобы никого не обделить вниманием, чтобы все хорошенько разглядели этого загадочного незнакомца, который осмелился прервать зрелище на самом интересном месте. Он хотел удивить их. Охладить их пыл. Посеять в душах сомнение. Может, всё идёт, как задумано? Может, появление человека из-под земли – часть игры?

Повернувшись, Кадмил увидел лежащего на земле Акриона. Руки раскинуты, бока ходят ходуном, щит валяется в стороне. Дюжий рыболов всё-таки одолел его. Занесённый трезубец мог опуститься в любой момент.

Надо было действовать.

– Остановитесь! – воскликнул Кадмил властно и непреклонно.

Увы, получилось слишком тихо – для такого огромного пространства. Будь он в нормальном эллинском театре, построенном для нормальных эллинских спектаклей, каждое слово, даже сказанное шёпотом, донеслось бы до самых дальних рядов. Но это был театр смерти, и здешние строители мало заботились об акустике.

Послышался общий негромкий ропот. Все вокруг пока ещё не сообразили, что к чему. Зрители думали, что наблюдают часть представления. Судья думал, что Кадмила наняли сумасбродные эдиторы, устроители похорон. Эдиторы думали, что всё это – какая-то хитрость, задуманная ланистами, чтобы подстроить заранее оговорённый исход боя. Ланисты думали… Да неважно, что они думали. Важно, что солдаты, окружавшие арену, не думали вообще. Они ждали приказа, чтобы пустить в ход копья, мечи и луки. И приказ этот вот-вот готов был слететь с уст эдитора, или ланисты, или судьи – смотря кто первый опомнится.

В общем, от смерти Кадмила отделяло всего несколько мгновений.

– Воронку мне, – велел Кадмил, небрежно протянув руку.

Глашатай неуверенно приблизился, подал требуемое. Он, как и рабы, боялся наказания и привык слушаться богато одетых людей.

– Граждане Вареума! – воскликнул Кадмил, поднеся ко рту устье воронки. – Свободные, благородные граждане Вареума! Слушайте меня, слушайте!

Вот теперь его услышали. Звучный, металлический голос разнёсся по всему театру, отразился от вогнутых стен, вернулся ухающим эхом: «слушайте… слушайте…» Толпа затихла. Зрители, лудии, солдаты, музыканты, судья – все смотрели на него.

Кадмил набрал воздуха в грудь. Губы на вкус отдавали медью.

– Мы собрались здесь, чтобы воздать почести покойному Стумпию Цереллию! – голос обрёл силу, зазвучал, почти как будто он пользовался «золотой речью». Почти, но не так, совсем не так. – Вспомним его! Вспомним, каким он был великодушным! Справедливым! Честным! Щедрым!

Зрители заволновались, зашелестели, точно роща под порывом ветра. Громко разрыдалась сидевшая на почётном месте женщина в роскошном наряде – вдова? О, сколько колец и браслетов! Похоже, щедрость покойного Стумпия Цереллия поистине не знала границ.

– Мы все видели, как храбро дрался этот юноша, – продолжал Кадмил, указывая на поверженного Акриона, над которым всё ещё стоял занесший трезубец рыболов. – Как отомстил за товарища! Как бился потом один против многих! Он герой! Разве дело – наказывать за геройство? Разве эта арена – не для героев?!

Одинокий крик с верхнего ряда:

– Верно говорит!

– Верно! Верно! – ещё голоса. Деревянная рассыпчатая дробь: люди вразнобой застучали сандалиями по перилам в знак одобрения. Кадмил взмахнул рукой и, надсаживаясь, прокричал:

– Будь жив сегодня Цереллий – разве допустил бы он такую несправедливость?

Несколько голосов:

– Нет! Нет, не допустил бы!

– Ура Цереллию! – среди толпы всегда находится пьяный идиот, который орёт громче всех. – Ура! Ура-а-а!!

– Так даруем же прощение пылкому воину! – торжествующе крикнул Кадмил. – Отпустим его с миром!

– Миссио! – завопили несколько голосов. Кажется, те же, кто минуту назад кричали «убей». – Миссио! Миссио!!!

Рыболов отвёл трезубец, равнодушно отошёл в сторону. Акрион встал, с трудом, отгребая ладонями песок. Зашатался, едва не упал, мутно глядя из-под спутанных волос, слипшихся от крови и пота.

Кадмил втиснул воронку глашатаю в руки, взял Акриона за плечо.

– Становись рядом, – прошипел на ухо.

Акрион неловко, оступаясь на ровном месте, взошёл на лифтовую площадку. Обернулся туда, где ничком лежал его мёртвый приятель. Зрители восторженно ревели. Судья хмурился, жевал губами, но не мог ничего поделать. Воля публики даровать побежденному жизнь у тирренов считалась неоспоримой. Ещё бы: ведь так люди, которые пришли глядеть на массовое убийство, могли почувствовать себя великодушными и справедливыми.

А это способствует выработке пневмы.

Кадмил дважды топнул по деревянной площадке подъёмника, не разобрав стука в шуме толпы. Тем не менее, рабы, как видно, услышали сигнал. Механизм дрогнул и заработал, унося под землю бога и его героя неторопливо и торжественно, как и положено на хорошем представлении.

– Ну, чего встали? – услышал Кадмил раздражённый голос судьи. – Деритесь, падаль!

Крышка над головой закрылась. Барабаны загремели с новой силой, раздался лязг оружия и топот, с дощатого потолка посыпался песок. «Обошлось!» – ликуя, подумал Кадмил.

Но обошлось не вполне.

Рабы вдруг отбежали от механизма к стенам, кланяясь и вразнобой бормоча. Кадмил поморгал, силясь привыкнуть к чадящему хилому свету факела, и разглядел того, кого они приветствовали. Скрестив руки на груди, перед лифтом стоял коренастый мужчина лет пятидесяти. С бритой головой и шрамом на подбородке. Одетый в тёмную – кажется, лиловую – тогу.

А за его спиной, пригнув головы, чтобы не задеть низкого потолка, маячили двое рослых солдат.

– Кто ты такой, и откуда взялся? – неприветливо спросил мужчина.

– А сам-то кто будешь, дружище? – осклабился Кадмил.

– Это мастер Меттей, – вдруг хрипло подал голос Акрион. – Ланиста.

«Очень плохо», – подумал Кадмил.

– Любезный, – произнёс он деловито, – тебя-то мне и надо. Я бы хотел выкупить этого бойца.

Меттей не пошевелился.

– Я не продаю лудиев. Они – собственность моего кузена, Тарция Ацилия. И не понимаю, зачем тебе нужен этот крейке. Он строптив и плохо выучен.

– Это мой старый друг, – поднял брови Кадмил. – Он по ошибке попал в рабство. Хочу вернуть свободу благородному человеку.

– Полюбовник твой, что ли? – по-прежнему хмуро уточнил Меттей.

Солдаты заухмылялись. Над головой приглушённо орали зрители – тысячи людей, которые излучали всё тот же устойчивый, непробиваемый фон сырой человечьей пневмы. Кадмил мягко улыбнулся.

– Уважаемый ланиста Меттей, – сказал он. – Изволь на пару слов за угол? Неловко как-то при солдатах про такие вещи говорить.

Меттей пожал плечами.

– Стерегите лудия, – бросил он солдатам и шагнул назад, туда, где коридор поворачивал и под углом соединялся с другим коридором.

Кадмил последовал за ним. Здесь тоже был факел, ещё более чадливый и вонючий, чем тот, у лифта. Меттей встал под светом и опять воинственно скрестил руки на груди. Он, верно, ожидал, что Кадмил будет его подкупать. Или обещать какие-нибудь услуги. Или сулить полезные знакомства. Что ещё можно ждать от хорошо одетого господина, которому в голову взбрела любовная прихоть?

Кадмил не торопясь развязал тесёмки, сунул руку в сумку и нашарил рукоять жезла. Пять щелчков почти не были слышны за глухим рёвом толпы.

– Вот что, друг Меттей, – сказал он. – Все большие театры устроены одинаково. Из гипогеума должен быть выход. Тот, куда сволакивают мертвецов. И ты его мне сейчас покажешь.

– Чего это… – начал Меттей.

В следующую секунду он повалился на спину, вопя и держась за ногу. Кадмил быстро сдвинул клавишу обратно, развернулся к проходу. Стражники вбежали – один за другим, коридор был узок для двоих.

Жезл громыхнул. Молния угодила первому стражнику в грудь, вышибла брызги металла из доспеха, отбросила назад. Второй споткнулся о труп товарища, застыл на мгновение, ошеломлённый вспышкой и грохотом. Кадмил выстрелил ему в лицо: шлем разлетелся кручёными бронзовыми лоскутами, безголовое тело отлетело к стене.

Меттей стонал сквозь зубы, не пытаясь встать. Зрители орали, барабаны били. Наверху, разумеется, никто ничего не услышал. Кадмил помедлил немного, ожидая, что появятся рабы, и с сожалением думая, что их также придётся застрелить. Но никто не появился. Тогда он перешагнул через тела стражников, морщась от вони обугленных потрохов, и заглянул за угол.

Рабов и след простыл. Акрион стоял, горбясь, привалившись к опоре подъёмника. При виде Кадмила он выпрямился и вопросительно мотнул головой.

– Пойдём, – сказал Кадмил. – Можно.

Они вернулись в боковой коридор.

– Вставай, – велел Кадмил Меттею, для убедительности хлопнув жезлом того по заднице.

Меттей, хватаясь за стену, поднялся. Ничего особенного, отметил Кадмил, от разряда даже на тоге дырок не осталось.

– Теперь веди к выходу, – сказал он. – К тому выходу, который для мертвецов, смотри, не спутай! А то сам мертвецом станешь.

Жезл качнулся, указывая на солдат. Меттей булькнул горлом, снял со стены факел и захромал вглубь гипогеума. Акрион скользнул по трупам безразличным взглядом и двинулся вперёд, волоча ноги. Коридор следовал за коридором, каморка – за каморкой. Шум толпы, музыка и звуки боя становились всё глуше.

Наконец, пришли к низким воротам, запертым снаружи.

– Здесь, – выдавил Меттей. – Вот... Дверь.

– Ключ есть? – спросил Кадмил, толкнув створки. Спросил без особой надежды: для таких ворот требовался здоровенный бронзовый стержень в форме буквы «дзета» с локоть длиной. Очевидно было, что ничего подобного у Меттея при себе нет.

– Откуда у меня ключ, колдун? – прохрипел Меттей, подтверждая догадку. – Он только у эдиторов!

«Что ж, одним выстрелом больше – одним меньше, – подумал Кадмил. – Либо фон, излучаемый толпой, действительно маскирует всплески энергии, либо Веголья прилетит сюда прямо сейчас. В любом случае, если не выбраться, нам конец. Зарядов на всех солдат не хватит».

Он отступил на шаг и выстрелил. Ворота распахнулись, полетели обломки досок, одну створку сорвало с петель. Меттей вскрикнул, схватившись за лицо – видно, задело щепкой. Из разверстого проёма хлынул тёплый сквозняк. Стало светло: ворота вели в переулок, сдавленный между двумя приземистыми стенами.

В переулке, хвала пневме, никого не было.

– Выходи! – скомандовал Кадмил Акриону и слегка подтолкнул его наружу. Меттей, чувствуя, что в его услугах больше не нуждаются, попятился обратно, в гипогеум.

– А ну стоять! – Кадмил вскинул жезл. Меттей замер. «Хорошо бы для верности заменить кристалл другим, свежим, – подумал Кадмил. – Ладно, авось, на один выстрел хватит».

Акрион обернулся.

– Что… Что ты хочешь сделать? – спросил он тусклым голосом.

– Долго объяснять, – пробормотал сквозь зубы Кадмил, – но мне нельзя оставлять свидетелей.

Он поймал переносицу Меттея в прицел между бронзовыми змеиными головами. Ланиста сделал короткое, судорожное движение рукой, будто хотел заслониться, но понял тщетность своего намерения. Из оставленной щепкой царапины на скуле сочилась кровь.

– Нет, – вдруг сказал Акрион.

– Нет? – Кадмил от удивления опустил жезл. Меттей пошатнулся. Лицо его было серым, как протухший сыр.

– Нет, – Акрион оскалил зубы в нерадостной улыбке. – Он нам нужен.

– Зачем? – Кадмил нахмурился.

Акрион улыбнулся шире:

– Долго объяснять.

☤ Глава 6. Кто желает идти за царём?

Вареум. Предпоследний день месяца гекатомбеона, три часа до восхода. Мгла перед рассветом.

Акриону снова снились эринии. В этот раз он не проснулся, потому что вампирши, против обыкновения, не нападали, а просто сверкали глазищами из темноты, прячась вокруг. Словно ждали чего-то. Так гиены окружают издыхающего льва в ожидании, когда можно будет наброситься. Он смотрел на них, ловя движения уродливых теней во тьме, угадывая кошачье мерцание зрачков.

Потом, хвала богам, растолкал Кадмил: пришёл черед сторожить Меттея, чтобы не сбежал.

Акрион почти с благодарностью кивнул Кадмилу, принимая стражу. Закутался в роскошную, лилового цвета тогу, которая пахла благовониями и чужим потом, сел под окном на стул и принялся размышлять, глядя на жирную спину прикорнувшего в углу Меттея. Единственную кровать занял Кадмил – храпел, лёжа вверх лицом, открыв рот, словно собирался поведать потолку самые важные тайны. Третьи сутки подряд они жили в этой маленькой комнатёнке на постоялом дворе, и Акрион давно перестал задаваться вопросом, подобает ли богу храпеть, как обычному смертному. Почему бы, собственно, и нет?

Бог может умереть.

Богу можно прострелить сердце и отрубить голову.

И он всё равно оживёт, а затем придёт и поможет тогда, когда помочь уже невозможно.

Ну так отчего бы ему не храпеть, богу-то?

На улице протяжно заорали. Пьяный голос во всё горло распевал хвалу Тинии, моля об игорной удаче. Если, конечно, Акрион верно понял намозолившее слух тирренское наречие. В любом случае, Тиния не мог пропустить такую громогласную молитву, разве что был глухим. Пение длилось недолго: закричала пронзительно женщина, затем раздался сочный звук, который, раз услышав, не спутаешь ни с чем – шум выплеснутых помоев. Пьяный ругнулся и, неровно шаркая сандалиями, удалился, а женщина выпалила ему вслед ещё с десяток неизвестных Акриону слов, после чего завалилась, верно, обратно в постель, не тратя попусту драгоценные часы предутреннего сна.

Акрион вздохнул. Тронул рукоять меча, что покоился на коленях и, казалось, тоже спал в обтянутых кожей ножнах. Это был его меч, тот самый ксифос, полученный от Кадмила в Лидии – сколько? Год назад? Десять лет? Да нет, и трёх месяцев не прошло. Потом напали разбойники, отобрали волшебный ксифос и Око Аполлона, продали Акриона в рабство. А теперь Кадмил вернул всё утраченное – и меч, и Око, и свободу. «Благодолен! Бездолен не будет он в грозе грядущих зол!» – вспомнились стихи Софокла. Акрион покачал головой. Похоже, он и вправду благодолен, ведомый самим Гермесом, охраняемый самим Аполлоном.

Какой стыд, что он мог хоть на миг усомниться в богах. Какой стыд, что боги стали свидетелями его сомнений. Не могли не стать: они же всеведущие. И какое облегчение, что Аполлон вместе с Кадмилом нашли в сердцах довольно милосердия, чтобы его простить…

Наверное, так полагалось бы думать.

Но отчего-то он не чувствовал ни стыда, ни облегчения. Словно сердце переполнилось всем, что довелось испытать за последнее время. Порой казалось, что он всё ещё лежит на смердящем кровью песке, слыша рёв толпы и ожидая смерти. «Должно быть, потом станет легче, – думал Акрион. – Дома, в Афинах. Когда вернусь, когда займу своё место. Когда сделаю всё по-своему».

На улице снова раздался крик: стражники, обходя улицы, возвещали время. Акрион поморщился. Он устал от Вареума. Устал от его народа, порочного, шумного, кровожадного, поклонявшегося жестокому богу. Устал от изнуряющей духоты, от жёлтой пыли, которая денно и нощно витала в воздухе, проникала под одежду, пятнала кожу, скрипела на зубах. Устал от того, что все вокруг хотят его убить. И он тосковал по дому. Аполлон милосердный, как же он тосковал! Акрион закрыл глаза, чтобы не видеть убогой комнатки с заплёванными стенами. Хотелось на миг вызвать в памяти солнечный тихий дворик в Афинах. Самый лучший, самый родной дворик, квадратный перистиль отчего дома…

У него получилось.

Распахнулось над головой афинское небо. Повеяло оливковым дымом, сытным духом готовых лепёшек, крепким запахом курятника. Вот солнце встаёт над домами, подмигивает из-за Акрополя, играет бликами на шлеме Афины, на луке Аполлона. Вот чайка замерла в небесах, неподвижно раскинув крылья, сверкая белым животом. Шелестит под сонным ветерком куст рододендрона, тявкает дворовый пёс. Из глубины дома слышен голос Федры. Такис пришёл с рынка, хромает через двор с корзинкой, полной овощей. Откуда-то сверху тенькает кифара: Киликий, по своему обычаю, сидит на крыше, наигрывает мелодии, пока жара не погонит вниз, в андрон, к Сократовым свиткам…

Но тут же возник перед глазами другой дом, другой перистиль. Строгие колонны, мелкий песок, солнце глядит сквозь листву деревьев на Царском холме. Мать – настоящая мать, Семела – ведёт Акриона за руку к алтарю Гестии. Они преклоняют колени, Семела сыплет на курящийся алтарь прозрачные, как слёзы, зёрна ладана. Негромко запевает:

Средь святых святую владычицу Гестию восславим!

О ты, Олимпа и земли царица,

ты владеешь срединным лавром пифийским,

Святыми плясками правишь ты в храме высоковратном,

Радуясь в сердце пророчествам и златой Аполлона кифаре,

Когда бог, веселясь, на лире на семизвучной бряцая,

Гимнами почитает бессмертных!

Маленький Акрион подтягивает, как умеет, оканчивает вместе с матерью строчки. Струится, омывая статую Гестии, ладанная дымка. Солнце поднимается выше, молитва замирает на устах Семелы, она поднимает голову, вслушивается, будто бы ждёт чего-то. И ожидание её вознаграждается. Слышатся тяжёлые шаги, знакомые шаги. Мать вздрагивает и жмурится, невольно вжимая голову в плечи. Акрион оборачивается, чтобы встретить взгляд отца…

На улице вновь кто-то закричал – хриплым, безобразным голосом.

«Проклятый город, – со злостью подумал Акрион. – Проклятые тиррены. Ни часа в тишине».

Побеспокоенный, звучно всхрапнул Кадмил, брыкнул нетерпеливо ногой, перевернулся набок и засопел под нос, досматривая, верно, какой-нибудь небывалый сон. Что, интересно, может сниться богу? Уж наверняка не вампирши и не бледные цветы загробного мира. Быть может, он видит во сне родителей? Величавого Зевса, кроткую Майю? Боялась ли она Зевса? Вряд ли; скорей уж, опасалась мести ревнивицы-Геры.

Меттей в своём углу тоже завозился, простонал, отмахнулся от дурного сновидения. Акрион напрягся, готовый в случае чего дать отпор – всё-таки ланиста был бойцом, пусть старым, пусть пленённым и сломленным, но всё ещё опасным. Однако Меттей, как и Кадмил, не проснулся. Акрион вытянул затекшие ноги, поправил меч на коленях и тихо вздохнул.

О, Афины. О, Федра, о, Киликий. Хотелось прямо сейчас бежать в порт, наняться гребцом на первый попавшийся лемб и, не щадя спины, грести несколько недель кряду, пока судно не придёт в Пирей.

Но оставалось ещё одно важное дело. Необходимое.

И Акрион в сотый раз принялся обдумывать план.

Темнота выцвела, уступила место рассветному полумраку. Улица наполнилась суетливым городским шумом. Солнечный луч протиснулся сквозь окошко под потолком, мазнул по стене и угас – должно быть, утро было облачным. Внизу, на кухне зазвенел, упав, медный котёл, послышалась брань. В соседней комнате кто-то тихо стонал, и было неясно, от боли или от похоти.

Акрион думал. Искал слабые стороны. Подгадывал, что могло пойти не так. Выходило неутешительно: план весь состоял из слабых сторон, и всё подряд могло пойти не так. Начиная с той страшной ночи, когда погиб Ликандр, Акриону не раз приходилось рисковать. Он пришёл во дворец к матери-колдунье. Несколько раз пересёк море на утлой лодке. Притворился вражеским лазутчиком перед лидийцами. Сдался на милость Горгия, чтобы переступить дворцовый порог в последней попытке вернуть материнскую любовь. Пробрался в храм Артемиды и украл священный курос. Летел по небу, осыпаемый стрелами. Сражался на арене против целой команды воинов.

Но тогда у него не было выбора…

На кровати зашевелился Кадмил. Потянулся; негромко, раздражённо застонал. Какое-то время он лежал, вяло растирая шею и мерно, по очереди сгибая ноги в коленях. Потом зевнул, слез с ложа и поплёлся вон из комнаты. Босые подошвы шлёпали по грязному полу.

Меттей тоже пробудился. Повозившись, сел в своём углу и принялся глядеть в стену. Он весь прошлый день просидел так и, похоже, не собирался говорить ни слова. Что ж, его право.

Акрион снова погрузился в размышления.

…Да, тогда у него не было выбора. А сейчас он мог просто сбежать в Элладу, чтобы там начать всё заново. Снова слушаться Кадмила, снова идти туда, куда направят, делать то, что скажут. Царский сын. Царь Эллады. Да. Ничего зазорного, конечно, нет в том, чтобы повиноваться богам. Но только не пора ли начать думать самому? И делать что-то самому.

«Сколько уже крови пролито, – мелькнула мысль. – Не навредить бы ещё сверх того». Акрион покачал головой. Верно; пришлось совершить много зла. Он умертвил отца. Стал виною смерти матери – как ни крути, это так. Загубил немало других людей: в Эфесе, в Афинах, здесь, в Вареуме. Но притом всякий раз исполнял чужую волю – волю Семелы, волю Аполлона… да хоть волю эдиторов в тирренском театре смерти. Так, может, хватит действовать по указке? Может, пришло время брать жизнь в собственные руки?

Разве не сказал Кадмил, что богам угодно, когда люди сами совершают выбор? Не зря ведь Аполлон преподал Акриону этот урок. Лишил наставника, позволил попасть в рабство, заставил биться за жизнь. Будто дал понять: боги не станут оберегать от всех напастей, ты сам должен идти вперёд и бороться с судьбой.

И сейчас Аполлон ждёт, что герой сделает следующий шаг.

Акрион прислушался к себе. Беззвучный голос молчал. Да и неудивительно: ведь Сократ говорил, что даймоний лишь отклоняет от зла, «а склонять к чему-нибудь никогда не склоняет». К добру человек стремится сам по себе, потому что такова его суть.

Нужно избавить Элладу от правления предательницы.

Нужно искоренить гнусную алитею.

Нужно исполнить волю Аполлона.

Это и было добро. Правда, Акрион не ощущал ко всему этому стремления. Им владела тоска по дому, глодала сердце ненасытная вина перед родителями. Звучал в ушах рёв толпы – «тезери, тезери!» – и, стоило закрыть глаза, чудились умирающие лудии. Сражённые его рукой. Всё это делало сердце нечувствительным, ни для чего больше не оставляло места в груди. Но царь и не обязан повиноваться сердечным порывам. Царь обязан делать то, что должно.

То, что выбрал для себя сам.

Хлопнула дверь: вернулся Кадмил. Не с пустыми руками вернулся, с едой – должно быть, успел заглянуть на кухню. Божий посланник ногой подвинул к кровати шаткий стол, поставил облезлую амфору, рядом утвердил голову сыра. Достал из складок тоги диковинный блестящий ножик, разделил сыр пополам. Улёгся на кровать, отхлебнул из амфоры.

Акрион покосился на Меттея. Ланиста всё так же сидел в углу, не шевелясь, глядя пустыми глазами перед собой. Сбегать или нападать он явно не собирался. Акрион накинул через плечо перевязь с ножнами, подвинулся к столу. За время, проведённое в Тиррении, он привык есть сидя.

Кадмил протянул амфору.

– Ну, что? – спросил он. – Руки-ноги работают? Ничего не болит?

В амфоре было молоко. Акрион отпил глоток и взял свою долю сыра. Подумал, отломил треть и бросил Меттею на колени. Тот, сохраняя отсутствующее выражение на лице, подобрал кусок.

Сыр был комковатым, солёным и отдавал хлевом.

– Руки болят немного, – жуя, признался Акрион. – От меча, от копья. Бил же со всей силы. И плечо тоже – от щита. Но не страшно. Вчера хуже болело.

Кадмил задумчиво покивал.

– А позавчера ты совсем дохлый был, – заметил он.

Акрион вспомнил, как они пришли сюда три дня назад. Впереди, едва переставляя подгибающиеся ноги и изо всех сил стараясь не упасть, шагал он сам – завёрнутый в богатую лиловую тогу Меттея, под которой скрывалась набедренная повязка лудия. Следом шёл Меттей, хромающий, в одной тунике (так тиррены называли хитон). Замыкал шествие Кадмил – с жезлом-керикионом, направленным Меттею в спину. Таким порядком добрались до порта. Разыскали постоялый двор, где утром остановился Кадмил. Ввалились в комнату, и Акрион, обрушившись на ложе, моментально очутился под сенью морфеевых крыльев. Сон был крепким, как смерть, без единого сновидения. Даже эринии не докучали в ту ночь. Утром впервые за долгое время он проснулся отдохнувшим.

Потом поели, и Кадмил достал из-под пола свёрток с вещами, которые отобрали у Акриона разбойники. Гнев божий настиг нечестивцев, волшебные дары вернулись к герою. Акрион принял возвращённый меч, надел на шею Око Аполлона, а потом рассказал Кадмилу о своём плане. О плане, что родился в голове, пока Меттей вёл их по гипогеуму к воротам для вывоза мертвецов.

Выслушав, Кадмил заулыбался. «Молодец! – сказал он тогда. – План, конечно, полное говно, никуда не годится. Но ты молодец!»

И они начали работать. Для начала, отринув с десяток вариантов, вывели схему действий – самую простую и потому безотказную. Затем придумали речь, которую надлежало говорить Акриону. Кадмил перевёл её на тирренский, и Акрион до полуночи повторял чужие слова, пока не охрип – чтобы не запнуться в самый важный момент. Потом вызвали на разговор Меттея. Ланиста отвечал коротко и угрюмо, но понял, что от него требовалось, и смирился со своей участью.

На следующий день Кадмил ушёл спозаранку и вернулся, только когда стемнело. Тащил на плече мешок, туго бренчавший набитым нутром. Переступив порог, усталым, но довольным тоном сообщил, что всё вышло как нельзя лучше, и что вот теперь Акрионов план стал неплох. И подлежит исполнению. «Как только это проклятое тело выспится», – добавил он непонятно и тут же захрапел, растянувшись на ложе. Акрион развязал мешок и обнаружил там свёрток дорогой пурпурной ткани, а под свёртком оказался солдатский доспех.

После они менялись всю ночь, чтобы сторожить Меттея, который позарез был необходим для плана. Живым.

И вот теперь время, похоже, настало.

– Пора, – сказал Акрион. – Иначе упустим момент.

Кадмил опрокинул амфору над открытым ртом, ловя последние капли.

– Хорошо, – сказал он, облизнувшись по-кошачьи. – Тогда к делу. Основная трудность – отступление. Уйти нужно будет незаметно и быстро. Потому что вслед могут отправить погоню.

– Ты не сможешь перенести нас по воздуху, или… не знаю, сделать невидимыми? – спросил на всякий случай Акрион.

Кадмил качнул головой:

– Всё хотел сказать… Лучезарный братец Аполлон осерчал на меня. Дескать, слишком часто вмешиваюсь в твои дела. Настаивает на том, чтобы ты впредь справлялся своими силами. Где это возможно.

«Вот оно! Всё верно! Боги смотрят. Боги ждут, когда я сделаю шаг».

На лице Кадмила промелькнуло странное выражение. Такое бывает у юноши, который в палестре подвернул ногу, но старается не хромать. Что ж, у богов – свои пути и свои споры.

– Значит, нужен корабль, – сказал Акрион.

– Корабль есть, – ответил Кадмил небрежно. – Шестнадцативесельный лемб. Называется «Саламиния». Я вчера вечером договорился с капитаном.

– Эвге! – радостно воскликнул Акрион, и тут же осёкся, вспомнив. – «Саламиния»?! Это же то корыто...

– …на котором ты сюда прибыл. Оно самое.

Память услужливо распахнула перед глазами тёмный, загаженный трюм. Заныли помятые разбойниками рёбра, подвело желудок. Пол под ногами качнулся, как корабельное днище, и накатила вязкая тошнота.

– Что ж, понимаю твою неприязнь, – Кадмил поднял брови. – Только, знаешь ли, не так просто найти моряка, готового участвовать… в том, что мы собираемся провернуть. Капитан «Саламинии» тоже был не в восторге, когда я изложил дело. Но, говорят, у него серьезные проблемы с командой. Кто-то убил его кивернета и выпустил всех рабов-гребцов. В команде остались только вольнонаёмные: проревс, келевст и повар. Так что наши услуги придутся очень кстати.

– Убили кормчего и освободили гребцов? – Акрион пристально посмотрел на Кадмила. – Неудача для капитана. И удача для нас. Никак, ты постарался, о Долий?

– Я?! – Кадмил сделал оскорблённое лицо. – Ну, знаешь! Гермеса вечно норовят приплести ко всякому блудняку, но ты, юноша, перешёл все границы… Я лишь заключил с капитаном сделку. К обоюдной выгоде. И велел закупиться провизией для путешествия.

– Всё ясно, – Акрион невольно улыбнулся разбитыми, едва начавшими подживать губами. Кажется, Кадмил всё-таки обошёл запрет божественного старшего брата. – Как бы то ни было, корабль у нас есть. Мешкать больше нечего.

– Речь не забыл? – прищурился Кадмил.

Акрион набрал побольше воздуха в грудь и повторил всё, что выучил, без единой запинки.

– Годится, – дослушав, кивнул Кадмил. – Открывай мешок, наряжаться будем.

Они покинули постоялый двор во главе с Меттеем. Вновь задрапированный в свою роскошную лиловую тогу, чисто выбритый и умытый, Меттей шёл портовыми улицами, вздёрнув голову с гордой обречённостью. Следом, не отставая, шагал Кадмил. Шляпа была надвинута на глаза, в складках новой, пурпурного цвета тоги прятался керикион, готовый изрыгнуть молнию. Замыкал маленькое шествие Акрион в солдатской броне. На голове крепко сидел шлем – тирренский, остроконечный, скрывавший лицо. Ксифос похлопывал по боку, Око Аполлона отягощало шею приятным, забытым весом. Мышцы бёдер, помня напряжение боя, отзывались ломотой на каждый шаг. Но, в сущности, можно было потерпеть.

Шли быстро, подгоняемые возбуждением и охотой поскорей совершить задуманное. Миновали портовые ворота. Протолкались через городские задворки, ещё более грязные, чем весь остальной Вареум. Очутились за стеной, где на глинистой, растресканной почве изо всех сил росла чахлая травка, порыжевшая от солнца.

По-прежнему шли быстро.

Кадмил молчал. Молчал и Акрион.

Вот холм, вот белая колоннада наверху. Солдаты у ворот школы ещё далеко; уже ближе; уже заметили путников, смотрят из-под ладоней... Акрион сощурился, пытаясь разглядеть лучников на угловых башнях, но солнце слепило глаза. Облака, собиравшиеся утром, развеялись, и Вареум томился в назойливых объятиях духоты.

Когда до школы оставалась сотня шагов, Кадмил скомандовал по-тирренски:

– Сэру!

Меттей остановился так резко, что из-под сандалий поднялись венчики пыли. Кадмил приблизился к нему вплотную.

– Что говорить, помнишь? – осведомился он, показав из-под края тоги обвитый змеиными головами наконечник керикиона. – Глупостей делать не будешь?

Меттей скривился, собрав складками одутловатую щёку.

– Помню, – прохрипел он. – Не буду.

Кадмил покивал.

– Хорошо, – сказал он. – Ещё раз повторю, на всякий случай: стоит только нажать вот на эту штуку, и ты превратишься в горелое мясо. Как те двое, в гипогеуме. Выстрелить я смогу прежде, чем кто-нибудь успеет натянуть лук. Если мне что-то не понравится – стреляю. Если услышу от тебя хоть одно лишнее слово – стреляю. Если замечу, что подаёшь своим молодцам какой-то знак, или если мне покажется, что подаёшь – стреляю. Так что уж окажи милость, веди себя так, чтобы мне ничего не показалось.

Меттей опустил глаза. Акрион поправил ксифос на перевязи, кашлянул.

– Может, всё-таки устроим, как я вначале предлагал? – спросил он Кадмила по-эллински. – Приставим к его горлу меч, крикнем стражникам, чтобы открыли ворота… Так проще. Мне кажется.

Кадмил с серьёзным видом кивнул:

– Конечно, проще. И вон тем ребятам на башнях, – он повёл рукой в направлении школы, – им тоже будет гораздо проще нас застрелить. Что они и сделают. Потому как, даже если допустить на миг, что они страшно любят Меттея и не захотят его смерти… В общем, это солдаты, и у них есть начальство. Пропустят в школу вооруженных незнакомцев – получат таких плетей, что месяц на животе спать будут.

– Согласен, – Акрион с силой выдохнул. – Ладно, действуем.

Они двинулись вверх по дороге. Солдаты глядели на них, не отрываясь: и те, кто стояли у входа, и другие, на башнях, с луками наизготовку. Чем ближе становилась школа, тем явственней Акрион ощущал, что его доспехи оставляют открытыми очень много мест, в которые может вонзиться стрела. Руки ниже плеч. Бедра. Икры. Колени. Горло…

Когда до ворот осталось несколько шагов, солдаты встали навытяжку и разом проорали:

– Аве, мастер ланиста!

Меттей отсалютовал ладонью.

– Открывайте, – велел он хрипло. – Да проходите внутрь, а потом заприте. У нас инспекция. Консул, э-э… Консул Авлий Висаний с проверкой службы.

Солдаты, как один, впились взглядами в Кадмила. Похоже, они ничего не слышали о консуле Авлии Висании, но боялись выказать политическое невежество. Кадмил повторил жест Меттея, небрежно вскинув руку.

– Вели трубить общий сбор, Ацилий, – сказал он с начальственной томностью. – Заодно погляжу, как дисциплина налажена.

– Общий сбор! – крикнул Меттей надломленным голосом.

Один из солдат, рыжий, с оттопыренными ушами, поднёс к губам рожок, висевший на поясе. По двору разнёсся чистый звук, троекратно повторился, замолк.

Кадмил встал рядом с Меттеем и, скорчив недовольную мину, сложил руки на груди. Керикион при этом он, не особо скрываясь, держал таким образом, что тот был направлен наконечником прямо Меттею в голову.

Акрион стоял чуть позади Кадмила, от души надеясь, что шлем, закрывавший лицо, не даст солдатам узнать бывшего лудия. Но те были слишком заняты, чтобы разглядывать стражника, приставленного к консулу. Хмурые, они спускались с башен, выстраивались в шеренгу, негромко перебрасывались словами, с опаской поглядывали на Кадмила. Из казармы выбегали те, кто отсыпался после ночного дежурства, нахлобучивали на бегу шлемы, присоединялись к товарищам.

– Все пришли? – негромко, углом рта спросил Кадмил, когда последний солдат встал в строй.

– Да, – выдохнул Меттей.

– Не тебя спрашиваю, – процедил Кадмил. – Акрион?

Акрион внимательно осмотрел шеренгу, пересчитал воинов. Всего пятнадцать человек. Вон тот, с краю, как-то выпорол его и Спиро, но не со зла, а по велению ланисты, после драки. Прочие не запомнились ничем – даже имён в памяти не осталось. Он ещё раз пересчитал: пятнадцать, всё верно. Ни один не прячется.

– Все здесь, – подтвердил он.

– Хорошо, – пробормотал Кадмил и велел Меттею: – Говори!

Кроме солдат, во дворе почти никого не было. Только на боевой площадке вяло, вполсилы рубились деревянными мечами двое новичков-лудиев, да ещё четверо сидели в тени под акацией. «Куда все подевались? – мелькнуло в голове Акриона. – Ах да, мы же похитили ланисту! Какие могут быть тренировки без мастера…»

– Бойцы! – надсаживаясь, прокричал Меттей. – Консул Висаний прибыл, чтобы проверить несение караульной службы. Начнёт с досмотра оружия. Дабы никто не смог утаить ни малейшего изъяна, приказываю… – он осёкся, прокашлялся и закончил скороговоркой: – Приказываю оставить на месте доспехи и вооружение, а затем выдвинуться в кладовую. Где и пребывать до окончания инспекции.

Солдаты не двигались с места. То ли ожидали ещё какой-то команды, то ли неслыханный приказ не укладывался в служивых головах. Бросить оружие и панцири? Свои, купленные на собственные деньги? А затем, словно наказанным рабам, томиться в кладовке? Да что это за инспекция такая?!

– Ну и ну, – протянул Кадмил негромко, но так, чтобы слышно было в строю. – Достойная выучка, Ацилий, ничего не скажешь. Раздолбаи!

– Выполнять! – рявкнул Меттей. – Копья, луки, мечи – сюда, ко мне! Броню – вон там оставить! Живо!

Раздался лязг доспехов. Солдат с круглой родинкой над бровью, напоказ по-строевому впечатывая в землю подошвы сандалий, подошёл к Меттею и сложил у ног ланисты копьё. Рядом легли меч и кинжал. Оставшись без оружия, солдат повернулся на месте, отшагал тем же преувеличенно чётким манером в сторону и принялся разоблачаться: снял шлем, расшнуровал поножи, потянул через голову панцирь.

Его примеру последовали остальные. Блестящая, гремучая горка железа перед Меттеем росла на глазах, и глухо звенели, падая наземь, доспехи чуть поодаль. Оставшись в туниках из некрашеной ткани, бойцы становились обратно в шеренгу. Глядели прямо перед собой, старательно пряча на обветренных, загорелых лицах стыд и гнев.

– А теперь – в кладовую! – крикнул Меттей, когда последний из солдат вернулся в строй. – Направо! Вперёд марш!

С поникшими плечами, мрачные, воины повернулись и побрели через двор. «Никак, сработало?! – подумал Акрион, боясь поверить. – Сами отдали оружие и сейчас дадут себя запереть…»

Вдруг из строя выскочил привратник – рыжий паренёк с малиновыми оттопыренными ушами.

– Мастер Меттей! – завопил он. – Это не консул! Я вспомнил! Он приходил третьего дня, искал одного из лудиев! Это самозванец, мастер! Он тогда закрыл лицо, но я узнал голос!

– И верно! – поддержал второй, с родинкой над бровью. – Тот самый чужак! Полюбовника, значит, искал, а теперь консулом заделался!

Солдаты остановились. Пятнадцать пар глаз уставились на Кадмила.

Всего на несколько мгновений.

А потом взгляды, как один, устремились к брошенному оружию.

– Что там мелет этот червяк? – произнёс Кадмил громко и презрительно.

«Сейчас! Аполлон ждет, что я справлюсь! – мелькнуло в голове Акриона. – Боги смотрят!»

Он выхватил ксифос, сгрёб Меттея за плечо и приставил меч к горлу.

– Все в кладовую! – крикнул он, молясь Мойрам, чтоб не наделать ошибок в тирренских словах. – Все в кладовую, иначе я его зарежу! Это кузен Тарция Ацилия! Умрёт он – умрёте вы! Тарций вас всех казнит! За то, что не уберегли родича! Ну, живей! Пошли!

– Неплохо, – вполголоса заметил Кадмил, стоявший рядом. Он держался по-прежнему спокойно. – Только не «рехена», а «рена», а то получилось не «казнит», а «трахнет». Но так даже лучше.

Солдаты не двигались.

– Чего вы задумали? – крикнул тот, у кого была родинка. – Вас поймают и затравят львами!

– Отпусти мастера! – поддержал его другой, постарше, с сединой в волосах. – Не дури!

– В кладовую! – проорал Акрион. – Считаю до трёх! Раз!..

Солдаты зароптали. Кадмил шагнул к Меттею и ткнул ему жезл под ребро.

– Два, – тихо произнёс он, щёлкнув клавишей.

– Делайте, как он сказал, дурачьё! – вскрикнул Меттей. – Быстро! В кладовку!

– Вот умник, – одобрил Кадмил.

Солдаты не двигались с места.

– Два с половиной, – шепнул Кадмил.

– В кладо-ов-ку-у!! – завыл Меттей. – Пошли, скоты! Ма-а-арш!!

Седой солдат плюнул наземь.

– Идём, ребята, – буркнул он. – Сами слышали, мастер ланиста приказал. Ну их всех к (непонятное слово), в самом деле.

И первым, развернувшись, побрёл прочь. Следом зашагали его товарищи – нестройно, поднимая пыль, бранясь под нос. Чёрный прямоугольник дверного проёма поглотил их одного за другим. Только лопоухий паренёк, который шёл последним, поворотился было, но запнулся и, едва не упав, поспешил за остальными.

– А теперь, – сказал Кадмил, закрывая кладовую на засов, – зови своих воспитанников, дружище Меттей! Да вон, гляжу, они и сами собираются, ха!

И впрямь: у дверей казармы, привлечённые криками, стояли лудии. Не слишком много, десятка два; из-за их плечей выглядывали те, кто не решился выйти наружу. На другой стороне двора, под акацией нервно переминались с ноги на ногу новички, не зная, что делать дальше. К ним подтянулись двое, дравшиеся до этого на площадке, один из них что-то настойчиво выспрашивал у товарищей, шептал, сводя брови и морщась. Ему не отвечали, смотрели на Акриона.

Акрион отпустил Меттея. Ланиста потёр горло – на коже осталась красная, подтекающая кровью полоса от клинка. Подобрал брошенный рыжим солдатом рожок. Отрывисто, без лихости протрубил сбор.

Лудии повалили из казармы. Акрион никогда не видел их всех вместе, поскольку даже на тренировки выходили не разом, а по очереди, чтобы друг с другом бились равные по опыту. Теперь он в замешательстве смотрел на толпу, которая всё прибывала и прибывала, так что непонятно было, как столько человек поместились в приземистом узком здании. Он знал, что в школе держат примерно двести лудиев; сейчас, когда двор полнился мрачного вида мужчинами в похожих бурых туниках, казалось, что их, по меньшей мере, вдвое больше.

Акрион снял шлем, чтобы его могли узнать, но все смотрели настороженно и недоверчиво. Никто не задержал взгляда, никто не окликнул.

– Венитэ! – прокаркал Меттей. – Стройся!

Мастер – всегда мастер, даже если ему угрожают смертью. Бойцы, переговариваясь вполголоса, выстроились перед казармой тремя рядами.

– Действуй, – бросил Кадмил Акриону. – Я его подержу.

Медленно, напоказ, чтобы все видели, Кадмил извлёк свой диковинный нож и поднёс к кадыку Меттея. Пятясь, отвёл того в сторону. Ланиста, сжимая побелевшие губы, водил глазами из стороны в сторону, словно видел школьный двор впервые.

Лудии стояли смирно. Ждали, что будет. Только в заднем ряду давешний новичок бормотал бесконечные вопросы, и на него кто-то шикал, подталкивая локтём. По двору гулял ветерок, закручивал сор в крошечные пыльные вихри. На солнце наползло одинокое, словно из прозрачного шёлка сотканное, облако, но жара легче не стала.

Акрион несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул – как учил давным-давно Киликий. На миг ощутил себя, будто встарь, актёром, который готовится произнести монолог. Лудии были его зрителями. Школьный двор стал орхестрой. Кадмил – устроителем спектакля…

Наваждение рассеялось.

Это не театр. Это по-настоящему.

Значит, и сыграть надо по-настоящему.

Трудные роли угодны богам…

Акрион расправил плечи, вздёрнул голову, точно изображал правителя – Эдипа или Лая. Поднял руку: бормотание в заднем ряду смолкло.

– Братья! – раскатисто воскликнул он. – Я пришел вас освободить. Я – Акрион Пелонид, сын царя Эллады, законный наследник престола, даю вам свободу. Солдаты сложили оружие и сдались. Идите за мной на волю!

Затверженные тирренские фразы эхом метались между каменных стен. «Рува! Ми анкана этта цере! Ми ам Акрион Пелонид, эс клан ка Эллада лауксум…» Странно, но раньше, когда он проговаривал речь перед Кадмилом, всё звучало как-то по-другому. Теперь на Акриона смотрели без малого двести пар глаз, и тщательно выверенные, звонкие слова разбивались об эти взгляды. Так утренние волны разбиваются о матёрый береговой утёс.

Стоило ему замолкнуть, как заговорили лудии. Все разом – тревожно, смутно. Кто-то крикнул – конечно же, по-тирренски:

– Куда же мы пойдем? Нас поймают и обратно приведут!

– И плетьми запорют, – отозвались из заднего ряда.

– А то и похуже!

– За побег-то знаешь, чего будет? Ко львам бросают за побег!

«Они спросят, – сказал Кадмил накануне, – обязательно спросят. И ты ответишь». Акрион внезапно ощутил непреодолимое желание отступить на пару шагов. Он привык быть дальше от публики. Сейчас люди стояли слишком близко – так, что он слышал бурчание в их животах.

– Всех, кому некуда идти, я зову с собой! – прокричал он. – Мне нужны верные воины! Храбрые! Свободные! Вы отправитесь со мной за море и поможете вернуть престол!

Лудии перебрасывались словами на плохо знакомом Акриону языке. Те, кто помоложе, посматривали несмело, исподлобья. Старшие глядели иначе: с открытым недоверием, почти насмешливо. «Они не будут готовы, – сказал Кадмил. – Никто не будет готов». Акрион, конечно, и не рассчитывал, что вчерашние товарищи ринутся за ним по первому зову. Но они, кажется, вовсе не собирались на свободу! Он вдруг почувствовал себя мальчишкой, впервые выступающим на орхестре. Бездарным, неумелым юнцом, которого зрители не хотят видеть. И слушать.

– Кто послужит правому делу? – возвысил голос Акрион. – Кто готов завоевать славу? Драться и победить! Стать героем! Кто, воины?! Шаг вперёд!

Бормотание стало громче, будто он разворошил улей. Но ни один не шагнул к Акриону. Напротив, около дюжины, а то и больше, растолкав соседей, покинули строй и вернулись в казарму. Акрион помнил их: ветераны, прошедшие через множество боёв, заслужившие известность и даже сумевшие скопить немного денег. В отличие от большинства лудиев, они не были собственностью Тарция и дрались на арене по собственной воле.

Спину Акриона щекотали медленные струйки пота, под ложечкой родился скользкий холодок. «Ничего, – мелькнуло в голове, – ничего, прочие останутся. Сейчас, нужно только повторить воззвание. Сейчас…»

Но вслед за ветеранами потянулись в казарму юноши – пятеро или шестеро. Они проталкивались сквозь строй, озираясь, потирая ладонями плечи. На физиономиях застыл тоскливый страх. Их тоже можно было понять. Забитые мальчишки, навсегда потерявшие доверие к людям, они и мысли не допускали, что могут изменить свои судьбы.

– За мной, бойцы! – изображать браваду становилось всё тяжелей. Дыхание сбивалось, горло норовило дать петуха, и к тому же, кажется, он перевирал тирренскую грамматику. – Воля ждёт! Решайтесь! Шаг вперёд!

Те, кто остались, медлили, не в силах сделать выбор: последовать за ветеранами или поверить молодому бунтарю. Акрион вглядывался в лица лудиев, ждал ответа на свои слова. Ждал напрасно. Он начинал понимать, в чём тут дело. Эти парни не так давно пахали землю, ковали железо, торговали скотиной. Иные и вовсе родились рабами. Здесь, в школе их кормили, давали одежду и кров, били сравнительно редко. И они до сих пор были живы, несмотря на то, что порой рубились насмерть. Они верили в собственную удачу, надеясь выжить и дальше. «Не стало бы хуже», – словно бы говорили их глаза, их лица, даже их позы – безвольные руки, повисшие плечи, согнутые шеи.

Акрион держал в запасе ещё одно средство, чтобы их увлечь. Крайнее средство. Но это было совсем не то, чего он хотел.

– Шаг вперёд, герои! – повторил он в последний раз, уже не веря, что кто-то отважится.

Один из оставшихся спросил грубо и громко:

– Что нам за корысть идти? Драться-то мы и здесь дерёмся!

– Всё одно помирать! – поддержали его. – Тут хоть сытыми помрём!

Выхода не оставалось. Акрион пришёл дать лудиям свободу, а они готовы были предпочесть рабство. Что ж, настал черёд того самого крайнего средства. «Если ничего не сработает, попробуй подкупить их, – сказал Кадмил напоследок. – Запоминай: ипа алпну питэ алика…»

– Кто хочет щедрой награды? – гаркнул Акрион.

Ответом был нестройный гомон.

– Кто желает стать свободным гражданином? Гражданином Афин?

Гомон стал громче.

– Обещаю каждому, кто пойдет со мной, земельный надел и службу при дворце! – голос, отвыкший от сценической речи, готов был сорваться. «Нельзя дать слабину. Нужно завладеть ими». Последнее средство должно было подействовать, ведь не мог же ошибиться сам Гермес, бог торговли.

Лудии заговорили, зашумели – уже по-другому, по-новому. Кто-то выкрикнул:

– А не врёшь?

Вдруг с другого конца строя откликнулся голос, надтреснутый, знакомый:

– Не врёт! Всё правда! Он – царский сын, я слыхал!

– Даю слово! – выкрикнул Акрион. «Кто это сказал?.. Неважно. Теперь или никогда!»

Он выхватил ксифос, воздел над головой:

– Слово царя!! Кто желает идти за царём?! Вперёд, воины! Вперёд, за наградой!

«Сейчас сработает! Сейчас закричат в ответ. Над головами взлетят кулаки. Развернутся плечи, засверкают глаза…»

Ничего такого не случилось. Только прозвучал тот же слабый надтреснутый голос:

– А чего, я бы пошёл. Землица своя будет, и консулы не достанут. Пойдем, ребята, ну?

И тогда это, наконец, произошло. Неловко ухмыляясь, оглядываясь, один из лудиев – смуглый парень, с которым Акрион не раз стоял в паре на тренировках – сделал шаг и неловко отсалютовал по тирренскому обычаю.

– Готов, – сказал он, кашлянув. – Желаю, стало быть, идти.

Тут же к нему присоединились те, кто был справа и слева. Сжав рукоять ксифоса, стараясь не выдать лицом чувств, Акрион следил, как лудии один за другим выходят из строя. «Готов», – голенастый, курчавый юноша с крупным носом. «И я желаю», – мужчина постарше, невысокий, чьи руки по локоть были синего цвета – верно, совсем недавно работал красильщиком тканей в Эфесе или ещё где. «И я тогда тоже», – светловолосый здоровяк, должно быть, пленный фракиец. «Я пойду». «И я». «Иду»… Будто смуглый парень дал сигнал остальным.

Увы, иные поняли этот сигнал совсем по-другому. Многие ушли в казарму – словно нуждались в разрешении и теперь получили его. Ушли ждать, когда всё кончится, когда вернутся привычные хозяева и привычная жизнь. Побудка, завтрак, тренировка, обед, тренировка, ужин, сон. И лишь иногда – бой.

И таких было большинство.

Спустя четверть часа во дворе с Акрионом осталось всего тридцать семь человек. Он дважды пересчитал их, не веря. Да, верно: три дюжины и ещё один. Так мало. Ничтожно мало.

Что ж, другое войско набрать неоткуда.

– Братья! – он пошёл вдоль строя. – Берите оружие! Надевайте броню! Идите на склад, выбирайте, что по нраву. Когда будете готовы – собирайтесь здесь! И мы пойдём в порт! Там нас ждёт корабль! Там ждёт свобода! Ждёт слава и богатство!

Они всё ещё мешкали отчего-то. Смотрели на него, не трогаясь с места. Курчавый юноша несмело растягивал рот в ухмылке, его сосед, нервничая, переминался с ноги на ногу. Смуглый парень, подпирая локоть рукой, поскрёб между лопаткок.

А, точно. Они ведь привыкли к командам.

– Мовэтэ! – рявкнул Акрион. – Вперёд, марш!

Это сработало. Лудии заторопились, двинулись к груде оружия посреди двора. Воровато примеряя на себя панцири и шлемы, разобрали солдатскую амуницию. Затем, осмелев, вынесли на кулаках двери оружейной. Вчерашние рабы спешно хватали копья, мечи и броню, помогали друг другу облачаться. Двое переругивались, споря из-за новенького кинжала – вроде бы шутливо, но с затаённым страхом.

Меттей угрюмо взирал на всё это, стоя у стены. Кадмил больше не угрожал ему клинком, однако держал на прицеле керикиона.

Акрион подошёл к ним. Через силу улыбнулся Кадмилу, почувствовав, как натянулись саднившие корочки на губах:

– Вышло в точности, как ты говорил.

Кадмил скупо хмыкнул:

– Да уж, собрали мы войско.

Акрион отметил это «мы». Бог мог бы сказать – «собрал ты войско», с обычной едкой усмешкой. Но не сказал.

– Ну и народец, – продолжал Кадмил, морща нос. – Если бы я не угрожал зарезать любезного Меттея, они бы на тебя как пить дать набросились. Чтобы получить потом от мастера ланисты награду за спасение. Лишнюю плошку говённой похлёбки за ужином.

– Думаешь? – Акрион нахмурился и тут же спохватился: ещё чего придумал, спорить с богом! Но Кадмил посмотрел в ответ как-то совсем не по-божественному. Взгляд его был болезненным, тоскливым. Под запавшими глазами виднелись круги, как у простого смертного, который плохо спал и вымотался за день. Край тоги, обёрнутый вокруг шеи, развернулся, открыв неровную борозду шрама.

«Это великий Гермес? – мелькнуло в голове Акриона. – Вечный шутник и выдумщик, способный провести самого Аполлона? Неужели он и раньше таким был? Впрочем, бред. О чём только думаю…»

Кадмил моргнул, провёл рукой по лбу, будто смахивая комара. Наваждение рассеялось.

– Гляди, идёт кто-то. Кажется, это к тебе.

Акрион обернулся и увидел невысокого человека в плохо пригнанной солдатской броне. Голову его укрывали тряпичные бинты, лицо было тёмным и одутловатым, точно у бездомного пьяницы. Акрион нахмурился, не узнавая, но человек вдруг широко осклабился, показывая дыру на месте верхних передних зубов.

– Смотрю, боги тебя всё-таки не забыли, пацан, – проговорил он по-эллински. Голос его звучал всё так же надтреснуто, как и в строю.

– Спиро! – воскликнул Акрион. – Живой!

Они разом протянули руки и обменялись дексиосисом – рукопожатием, по которому любой, кто родился в Элладе, узнает сородича.

– Спасибо, что спас тогда, – сказал Акрион.

– Да мелочи, – дёрнул плечом Спиро. – Я ж не знал, что меня за это так по башке огреют, хе-хе… Ба, мастер Меттей! Как же славно тебя видеть, срамной ты кинед!

Он отвесил издевательский поклон ланисте, при этом пошатнувшись и едва не упав. Меттей отвернулся.

– А вас как величать, господин? – обратился Спиро к Кадмилу.

– Это – Гермес, вестник богов, – сказал Акрион сдержанно. – Он забрал меня с арены, когда я уже попрощался с жизнью.

– Ну, дела, – произнёс Спиро, приглядываясь к Кадмилу – без особого, впрочем, трепета. – Славься, о Долий-Душеводитель! Большая честь для простого человека вот так встретить олимпийца. Славься, о Агорей хитроумный. Славься, о Ктарос велеречивый…

Кадмил промолчал.

– А где остальные? – спросил Акрион. – Которые… ну, были с нами?

Спиро махнул рукой.

– Перебили всех, – проскрипел он. – Я сам-то едва очухался. Меня вместе с прочими волокли на труповозку, думали – дохлый. А у эдиторов, чтоб их Кербер драл, есть обычай. Проверять мертвецов калёным железом. Это, значит, чтобы никто не прикинулся трупом и не утёк. Ну, и меня приложили – а я оттого очнулся.

Он показал свежий, в блестящих пузырях ожог на лодыжке.

– Как дёрнусь! Как взвою! – губы снова раздвинулись, демонстрируя дыру меж зубов.

– И что ж, тебя пощадили? – покачал головой Акрион.

– Коли раб живой – значит, надо вернуть хозяину, – развёл руками Спиро. – Кинули меня на тележку, замотали башку, чтобы, стало быть, последние мозги не вытекли. И привезли сюда. Для выздоровления и получения положенных плетей от ланисты. А тут – вы. И вот я не в Аиде и плетьми не битый. Считай, дважды повезло!

Он подмигнул Акриону.

Между тем лудии вновь собрались посредине двора – облачённые в доспехи, при оружии. Они заметно повеселели. Здоровяк-фракиец басовито хохотал, рядом улыбался кудрявый юноша. Остальные, впрочем, смотрели довольно хмуро: всё ещё боялись, как бы чего не вышло. Половина Акрионова войска носила вычурную, блестящую, но скудную броню, рассчитанную на театральный бой – наручи, поножи, душные закрытые шлемы мирмиллонов и гопломахов. У тех, кому не посчастливилось разжиться солдатским доспехом, торсы были открыты: в оружейной попросту не нашлось нагрудников. Лудиям в бою не полагалось ни линоторакса, ни панциря. Но у всех имелись щиты: эллинские либо тирренские, тяжёлые, надёжно прикрывавшие тело.

Издав невнятный возглас, Спиро скрылся в оружейной и тут же вернулся, волоча за собой круглый аспис.

– Держи, пацан, – шепеляво, чуть задыхаясь сказал он Акриону. – Вдруг враги, а ты, считай, с голой жопой.

«И то верно, – спохватился Акрион. – Забыл совсем!»

– А ты как же? – спросил он, просовывая руку в скобу на изнанке щита.

Спиро криво усмехнулся.

– Мне б нынче на ногах устоять, не то что такую махину переть, – сказал он. – Ежели чего, за тобой спрячусь.

Кадмил сухо кашлянул.

– Давай, Акрион, командуй, – сказал он. – Надо спешить. Мы с нашим другом пойдём позади.

Он щёлкнул Меттея по бритому затылку. Акрион кивнул и, перехватывая поудобнее аспис, зашагал к воротам.

– За мной! – крикнул он, оказавшись снаружи.

Лудии устремились на волю. Возникла толчея, послышались возгласы, раздались грубые, отрывистые смешки. «Варна, (непонятное слово), ногу отдавил!» «Ну и ты мне отдави… У, шуток не понимает!» «Могу вторую отдавить ещё». «А копьём в глаз хочешь?» Прочего Акрион не мог разобрать. Близкая свобода, как видно, будоражила недавних рабов, настраивала на лёгкий лад. Больше всех по-прежнему веселился светлоголовый фракиец.

«Нужно было сперва их построить, – пришла запоздалая, досадная мысль. – И вообще, надо бы строже, а то не совладаю…»

Акрион отступил, пятясь, в смятении оглядывая свой отряд, который походил на разбойничью шайку – кое-как вооружённую, шумную. Хотел скомандовать «Стой! Стройся!» Помедлил, сплюнул. Сердце прыгнуло, будто шёл по узкому мостику над стремниной. Не ослушаются ли? А как быть, если ослушаются?.. Он уже совсем собрался отдать команду, когда лудии вдруг разом затихли, словно им с размаху залепили рты кляпами. И в тяжёлом молчании Акрион услышал, как что-то прозвенело у него за спиной. Так звенит хорошо наточенное железо в крепкой руке.

Он обернулся.

На пыльной дороге, подходившей к воротам, двумя рядами стояли солдаты. До них было примерно двадцать шагов. Спереди держались плечом к плечу копейщики, одетые в бронзовые панцири и шлемы. Высокие щиты сомкнулись непробиваемой стеной крашеного, усеянного заклёпками металла. Из узких щелей между щитами глядели жала копий.

А во втором ряду были лучники. Со стрелами, наложенными на тетиву.

Один из лудиев позади Акриона выбранился. Другой испустил долгий стон – скрипучий, отчаянный. «Ми та кнаре! – произнёс кто-то. – Так и знал!» Акрион, не оборачиваясь, вскинул руку.

– Сэру! – скомандовал он враз пересохшим ртом. – Стоять!

Просто, чтобы показать, что владеет ситуацией.

Хотя, разумеется, ситуацией здесь владел совсем другой человек.

Во вражеском строю возникло движение. Растолкав лучников и раздвинув стену щитов, вперёд выступил богато одетый толстяк. Это был Тарций, кузен Меттея. Приглядевшись, Акрион разглядел позади солдат пышные носилки, на которых принесли вельможу.

– Кто-то из ветеранов успел в город сбегать, – вполголоса заметил Спиро, невесть когда успевший подобраться и встать рядом с Акрионом. – Настучали, суки, хозяину. Что ж, сами виноваты. Надо было двигаться живей.

Тарций поднёс к блестящим от помады губам медную театральную воронку. Ближайший солдат опустился перед ним на колено, заслонил скутумом брюхо повелителя. Тот нетерпеливо оттолкнул край щита.

– Куда это вы собрались? – раздался брюзгливый, усиленный воронкой голос. – Никак, погулять захотелось?

Браслеты на запястьях Тарция сверкали, соревнуясь в блеске с серьгами.

– Я – царь Эллады! – крикнул в ответ Акрион. – Эти люди свободны, они идут со мной! Их ждёт щедрая награда и богатая жизнь!

На самом дне сердца трепыхалась надежда, что лудии, услышав такое, разразятся торжествующим кличем. Но фразы, наспех выдернутые из затверженной накануне речи, прозвучали пусто и нелепо. Похоже, это почувствовал не только Акрион, поскольку лудии не проронили ни слова. Ни один из них.

– Ну вот ещё, – недовольно сказал Тарций в воронку. – Какой еще царь? Какая Эллада? Он же бредит, бойцы. Ему третьего дня дали по башке, вот и возомнил невесть что. Ни в какую Элладу он вас не поведёт. Дойдёте до порта, разгромите пару борделей, упьётесь, и вас повяжет стража.

Среди лудиев поднялся тёмный глухой ропот. Акрион стиснул зубы. «Почему он до сих пор не отдал приказ меня застрелить? – пронеслось в голове. – Наверное, боится, что ребята тогда озвереют и бросятся в атаку… Зря боится, пожалуй. А может, хочет взять живым, чтоб запытать потом до смерти?»

– В порту ожидает корабль! – он взмахнул рукой. – Две недели морем – и мы у цели!

Затем он рискнул обернуться. Три дюжины бойцов толпились у ворот школы, сжимая празднично украшенное оружие, прикрывшись узорчатыми щитами. Кто-то говорил с соседом, кто-то кряхтел, кто-то бурчал под нос. Смуглый парень хмурился, фракиец кривил физиономию в зверской гримасе, силясь понять, что же сейчас произойдёт. Ближе всех стоял курчавый юноша, на чьём заострившемся от ужаса лице особенно был заметен крупный нос. Юноша не двигался, только всё время водил глазами – смотрел то на Тарция, то на Акриона, то на вражеские щиты.

– Предлагаю вот что, – вновь заговорил Тарций, обращаясь по-прежнему к лудиям. – Вы сейчас возьмёте этого дурачка-крейке и отдадите солдатам. После этого мы всё забудем и продолжим тренировки. А вечером я пришлю бочонок лучшего вина. И все за ужином напьются вволю. Действуйте!

Лудии не двигались с места. Ропот их становился всё громче. Они вот-вот могли решиться… Решиться на что?

Акриону вдруг показалось, что он падает в бездонную яму. Затея от начала до конца была дурной; теперь он понимал это с жестокой ясностью. Хотел сделать по-своему. Освободить рабов. Вернуться на родину во главе войска. Показать богам, на что способен… Несчастный актёришка! Да ты сейчас погибнешь.

И погубишь других людей.

Снова.

– Тарций врёт! – отчаянно подбирая слова, крикнул он лудиям. – Не верьте! Вас бросят львам!

«Аполлон? Кадмил? Боги, помогите дураку!»

Словно в ответ на его мольбу, из-за ворот, толкая перед собой Меттея, вывалился Кадмил.

– У нас твой кузен, слышишь, жирный мудила! – крикнул он Тарцию, размахивая ножом. – Отзови солдат, или я его выпотрошу!

– Да пожалуйста, – беспечно отмахнулся Тарций. – Я Меттея и сам отравить хотел. Две тысячи дельфинов из-за него потерял намедни. На хрена такой ланиста нужен?

Кадмил оскалился. Его шляпа-петас сбилась на затылок, край богатой тоги волочился по земле.

«Вот и вся божественная помощь. Заслужил. Я это заслужил».

Кровь стучала у Акриона в ушах. Тарций ждал, улыбался напомаженными, мясистыми губами, пощипывал золотую серьгу с синим камнем. Солдаты позади него целились – кто в Акриона, кто в Спиро, кто в лудиев. В небе висело обморочное мутное солнце, над стенами Вареума вдалеке стояла пыльная дымка.

– Ин’ка мир амсе? – негромко, но отчётливо произнёс кто-то за спиной. – Ми свал алпну, кам аме цере алпну…

«Как быть-то? – понял Акрион. – И жить охота, и на свободу охота…»

На этот раз существо в груди не ожило. Не было гнева, не было вокруг никого, кто заслуживал наказания. И ненависти не было. Он просто понял, что должен сделать. Единственное, что оставалось сделать после всего, что случилось.

«Дай мне сил, Аполлон, – подумал Акрион, набирая полную грудь горячего воздуха. – В последний раз!»

– Цереум! – закричал он во всё горло. Все тирренские слова разом вылетели из головы, осталось только это одно: «свобода». – Це-ре-у-ум!!

Через миг Акрион обнаружил, что бежит, держа перед собой обнажённый ксифос. Он нёсся прямо на солдат, на копья, на стену щитов, метя в центр её, туда, где стоял Тарций.

– Стой! – голос сзади: вроде бы, Кадмил.

Над ухом знакомо свистнула треснутая флейта. Стрела! Что-то хлёстко ударило в аспис. Ещё стрела!

– Цереум! – взревел с новой силой Акрион.

Остаться на вершине? Смерть. Сдаться Тарцию? Смерть. Принять бой? Тоже смерть. Но это – то, что выбрал сам. «Боги смотрят, – билось в голове. – Сделал по-своему. Царский сын. Царь Эллады…»

И тут он понял, что бежит не один. Рядом, справа, слева – повсюду мелькало оружие, сверкали щиты, доспехи. Лудии бежали за ним. Вместе с ним. Кто-то упал, срезанный стрелой, но прочих это не остановило. Впереди была свобода, и они стремились к ней все разом. Огромной, общей лавиной катились вниз по дороге. На врага.

До стены из скутумов оставалось всего ничего, когда Тарций взвизгнул и, неловко толкнув прикрывавший его щит, попятился за спины лучников – ломая строй, мешая стрелять. Воин, что защищал Тарция, пошатнулся, открывшись. Акрион с разгона врезался ему в грудь, разбил зубы рукоятью ксифоса. Высверк слева – копьё! Акрион пригнулся. Наконечник скользнул по щиту и воткнулся вражескому лучнику в грудь ниже ключицы. Брызнула кровь, лучник захрипел. Солдат дёрнул копьё, застрявшее между рёбер соратника. Почему-то он был без шлема. Акрион раскроил ему череп.

Кто-то толкнул в спину. Перед самым носом возникла орущая, перемазанная кровью рожа Тарция. Качнувшись от удара, Акрион нашёл ксифосом брюхо вельможи. Клинок въехал в мясо легко, незаметно для руки. Тарций выпучил глаза, пустил изо рта красную жижу, запрокинулся и стал падать, увлекая Акриона за собой. Тот едва успел выдернуть меч. Увидел занесённое копье. Отбил асписом древко, рубанул по пальцам. На обратном движении с размаху распахал остриём меча чужое горло. Развернулся, чтобы встретить нового противника…

И обнаружил, что бой кончился.

На земле валялись щиты, оружие, поодаль громоздились перевёрнутые носилки. И повсюду взгляд находил мертвецов. Находил умирающих. Их было много – кто в солдатской броне, кто в театральных доспехах. Многих изуродовали так, что не разберёшь, на чьей стороне они сражались. Среди прочих был мужчина с синими по локоть руками, лежавший на самой середине дороги. Ему разрубили лицо – поперёк, от уха от уха. Рядом, по-детски поджав ноги, скорчился на боку светловолосый фракиец. Из-под лопатки торчал наконечник копья, которое пронзило лудия насквозь. Он стонал, редко и с горловым клёкотом: захлёбывался кровью.

Те, кто остались в живых – их оказалось около двух дюжин – бродили среди трупов. Горбясь, рвали железом уже и без того иссечённые тела врагов. Срывали с поверженных броню, отрубали пальцы, чтобы снять перстни. Один из них подошёл к фракийцу, взглянул тому в лицо и, покачав головой, с усилием задвинул в ямку под белобрысым затылком кинжал.

Акрион, тяжело дыша, огляделся в поисках Кадмила. Нашёл: стоя у края дороги, тот вытирал клинок ножа краем пурпурного одеяния. Спрятав нож, Кадмил поднял голову, встретился глазами с Акрионом, и лишь тогда тот понял, что они победили.

Акрион уронил щит, ставший вдруг невыносимо тяжёлым. Обтёр ксифос о тогу мёртвого Тарция и вернул оружие в ножны: это удалось лишь с третьей попытки, руки тряслись.

– Велксе! – крикнул он сиплым, неродным голосом. – Рува…

Но те, кого он назвал бойцами и братьями, продолжали грабить мёртвых. Они не слышали либо не слушали. Ими ещё владела горячка драки.

Что-то шевельнулось в груди. Тронуло сердце когтями, заворочалось в поисках выхода. «Нет, – подумал Акрион в смятении, – нет, не сейчас. Это – мои воины».

Он подобрал воронку Тарция. Избитые бока её чернели от пыли, смешанной с кровью. «Хоть бы не сломалась! Хоть бы работала». Акрион напряг живот, взял дыхание. Хороший актёр умеет кричать громко. По-настоящему громко, так, чтобы услышали на самом далёком ряду театрона.

– ВЕНИТЭ!!!

«Стройся!» Медный голос раскатился над холмом, оглушил, ударил по головам. Лудии вскинулись, принялись озираться, кто-то присел от неожиданности. Трое, бывшие ближе всех, шатнулись прочь, поднося руки к ушам. Стоявший поодаль курчавый парень выронил меч, которым пытался срезать с трупа наручи. Смуглый юноша загородился рукой, как от сильного ветра. Акрион, опустив воронку, обводил бойцов взглядом, ни на ком не задерживая глаз, но и никого не пропуская. Они смотрели на него в ответ: одни – с замешательством, другие – с удивлением, третьи просто пялились, тупо и бессмысленно.

Кадмил стоял в стороне, пряча за спиной правую руку. Должно быть, он готовился сжечь всех керикионом в случае бунта. А, может, просто заломило поясницу – кто знает?

Кадмил молчал. Разумеется, молчал. Ведь он дал слово Аполлону.

Сердце стукнуло ещё раз. Ветер сыпанул в глаза пылью.

И лудии дрогнули. Смешались, попятились. Молча, один за другим, выстроились в линию. Как перед тренировкой в школе.

Застыли.

Акрион бросил воронку наземь и пошёл вдоль строя.

– Ты, ты, ты и ты! – он отвешивал хлопки по затянутым в стёганые рукава плечам. – Взять раненых и положить на носилки. Вы, восемь человек, понесёте. Остальным (он повысил голос), остальным – построиться в колонну по двое! Мало времени, нужно быстро идти в порт! В порту ждёт судно, на котором поплывём в Элладу.

Он отступил на пару шагов. Кажется, всё сказал без ошибок.

Осталось только одно.

– Вы готовы идти за царём?!

Воины заорали так, что Акрион оглох на несколько мгновений. Кричали все разом.

– Мовэтэ! – команда потонула в общем вопле, но они услышали.

Раненых подобрали – в их числе оказался Спиро, который был жёлт лицом, словно мёртвый, и шатался, точно пьяница. Восемь самых дюжих лудиев взвалили на плечи носилки Тарция. Затем отряд пустился в путь – колонной по двое, с Акрионом во главе.

Топча линялую траву, под палящим равнодушным солнцем они следовали вокруг городской стены. В Вареум Акрион вступить не рискнул: не стоило смущать горожан (а в особенности – стражников) зрелищем шествия вооружённых окровавленных бойцов. Да это было и ни к чему. Близился вожделенный порт, небо над городской стеной резали корабельные мачты. Чайки, яростно хохоча, дрались в воздухе из-за пойманной рыбы. Лудии шли, повторяя путь, который утром проделали Акрион и Кадмил.

Вскоре их обступили лачуги бедняцкого квартала. Местные, завидев отряд воинов, прятались за глиняными стенами халуп, задёргивали служившие вместо дверей тряпки. Из каждой щели следили за лудиями испуганные глаза, и даже собаки – облепленные репьями, запаршивевшие доходяги-псы – торопились убраться с дороги, остерегаясь лаять. Акрион ждал, что вот-вот из-за угла появится караул, и придётся опять драться. Но, видно, стража этот район вниманием не баловала. Да и то: зачем охранять тех, с кого нечего взять?

Им так никто и не встретился. Немного погодя лачуги остались позади, над головой проплыла балка портовых ворот, и Акрион повёл своё маленькое войско к пристани. Шли между харчевнями и постоялыми дворами, между борделями и храмами, посвящёнными Тинии, между рыночными навесами и складами. Тяжёлый щит оттягивал предплечье: будь это обычный пехотный аспис, можно было бы повесить его за спину на специальном ремне, но у театральных щитов таких ремней не имелось. Бросить апсис Акрион не решился. Мало ли что.

Кадмил шагал рядом, придерживая сумку левой рукой, отмахивая правой. Молчал.

Должно быть, он был доволен.

«Получилось! – Акрион ещё не смел радоваться, но радость сама расходилась по жилам, играла, как молодое вино. – Живой. Боги смотрели… И живой. И сделал по-своему. Получилось! Живой!!» Он хотел быть строже к себе, принуждал к бдительности, опасался какой-нибудь особенно злой неудачи, которая стала бы для всех последней. Но… Вокруг был порт. Почти такой же, как родной Пирей. И даже пахло вокруг, как в Пирее: деревом, смолой, гнилью, солёной водой, жертвенным дымом, пряностями, навозом. И море – море было такое же, как на родине. Синее и бесконечное. Акриону то и дело чудилось, что он вернулся домой. Однако дом был ещё далеко.

Спустя полчаса на самом дальнем причале отыскали шестнадцативесельную «Саламинию». Капитан, стоявший на носу с киликом вина в руке, выпучил глаза, когда палуба загудела под ногами лудиев. Акрион вспомнил его, вспомнил путешествие, голод, качку, грязь и вонь. Что-то толкнулось в груди, царапнуло сердце. Но на сегодня довольно было смертей. К тому же, здесь и так недавно побывал беспощадный Танатос. Близ мачты валялась цепь с разомкнутыми кандалами, доски были заляпаны чем-то бурым. Похоже, действительно случился бунт. И наверняка не обошлось без Кадмила, как бы он ни отпирался. Акрион знал, что божественная помощь иногда принимает довольно причудливый облик.

Раненых положили на палубу. Спиро – у него был какой-никакой опыт по части боевых увечий – принялся за перевязку. Ему помогал курчавый юноша, рвал кинжалом чью-то тунику на бинты. Спиро кряхтел, ругался по-эллински. Раненые тоже кряхтели и ругались; по счастью, тяжёлых среди них не обнаружилось.

Наконец, самые крепкие лудии спустились в трюм, сели на вёсла, и «Саламиния» медленно, неровно – грести никто толком не умел – но неудержимо и безвозвратно отчалила, оставив за собой на воде чистую полосу среди плавучего портового мусора. В трюме жутко смердело, однако никто не роптал. Всё-таки они теперь были свободны, а за свободу всегда приходится чем-то платить. И хорошо, если не жизнью, как это вышло с белобрысым фракийцем, красильщиком и ещё десятком тех, кто остался лежать у дороги перед школой. Они, конечно, были обречены; может быть, им оставался всего день, и назавтра их бы убили на арене. Но кто даст цену одному непрожитому дню?

Акрион долго стоял на корме, глядя, как удаляется, мутнея в пыльном воздухе, берег Вареума. Смотрел на громадину театра, нависшую над кособокими жёлтыми домишками. Провожал взглядом каменного исполина, который попирал город, точно собирался раздавить его обитателей.

Погони не было.

Им удалось уйти.

Держась за голову, подшаркал Спиро. Встал рядом, вцепился в натянутый вдоль борта канат.

– Оторвались, – прохрипел он в лад мыслям Акриона и показал берегу кукиш. – Эх, жаль, не успели красного петуха пустить!

Акриону вспомнилось, как еще три дня назад он перед боем мечтал о том же. «Отправлю в Вареум лазутчиков, чтобы сожгли театр», – клялся тогда. Но сейчас он больше не хотел жечь и убивать. Хотел только вернуться. Обрести имя. И восстановить правду.

«Живой. Получилось. По-своему».

У самой кормы плеснуло, из воды показался чёрный, как лаком облитый, плавник. Рядом – второй, третий. Длинные тени играли с морской пеной, струились, вертелись, дразня светлыми животами.

«Дельфины, – подумал Акрион. – К удаче». Губы сами зашептали морскую молитву, знакомую по свиткам Киликия:

Сын Ино, Меликерт, и владычица светлая моря,

Ты, Левкофея, от бед верно хранящая нас!

Вы, нереиды и волны, и ты, Посейдон-повелитель,

И легкокрылый Зефир, ветер кротчайший из всех!

Благоволите ко мне и до гавани милой Пирея

Целым по глади морской перенесите меня…

Заскрипели доски. Из трюма на палубу вылез Кадмил. В руках у него был мех с вином: похоже, капитан, послушный приказу божьего вестника, исправно закупился провизией. Кадмил от души хлебнул из меха, облокотился на борт по правую руку от Акриона и тоже посмотрел на берег.

– Ветер попутный, – заметил он. – Если повезёт, через пару недель будем в Афинах.

– Как же нам может не повезти, – учтиво возразил Спиро, – если с нами сам Агорей, бог счастливого случая?

Кадмил сплюнул в волны.

Какое-то время они втроём наблюдали удаляющийся тирренский берег.

Акрион вдруг вспомнил.

– А Меттей-то? – спросил он. – Куда Меттей подевался?

Кадмил кашлянул и сморщился.

– Мастер ланиста любезно закрыл меня телом, когда начали стрелять, – сообщил он. – Правда, при этом орал и вырывался, но потом ему всадили стрелу в глаз, и он стал поспокойнее.

– Эвге! – кивнул Спиро с одобрением. – Надеюсь, обоих братьев Ацилиев сейчас трахают гекатонхейры в Тартаре.

– Можешь не сомневаться, – проворчал Кадмил. Снова сплюнув за корму и попав в дельфина, он развернулся и, массируя на ходу шею, ушёл на нос корабля.

Акрион глубоко вдохнул морской воздух. Глянул на Спиро. Тот покосился:

– Ну, чего?

– Спас ты меня, – смущённо сказал Акрион.

– Уймись, пацан, – отмахнулся тот.

Они снова принялись глядеть на Вареум, уже совсем далекий, с игрушечными кораблями, пришвартованными у игрушечной пристани, с крошечными домиками и карликовой статуей Тинии. «Что-то меня ждёт на родном берегу?» – думал Акрион.

– На братишку ты моего похож, – вдруг выговорил Спиро с показной ленцой. – Братишка у меня... Такой же недотёпа кучерявый. Был.

Под кормой шлёпнул плавником по воде дельфин. Акрион кивнул своим мыслям. «Снова даймоний, – подумал он. – Спиро и сам бы не мог объяснить, отчего так поступил. Просто совершил добро, а добро не нуждается в оправдании. И брат для Спиро – только предлог».

– Очень тирренов уважал, – снова заговорил Спиро. – Был купцом, часто ходил по морю в Вареум с товарами. Много знал про эти места, нам рассказывал, когда дома бывал. Да. Ну, они-то, тиррены, его и убили в конце концов.

Акрион не нашёлся, что сказать.

– Слушай, насчёт Кадмила... – произнёс Спиро с той же ленивой интонацией.

– Ну?

Спиро оглянулся и, наклонившись к Акриону, негромко спросил:

– Ты ведь не всерьёз веришь, что этот ловкач – сам Гермес?

☤ Глава 7. Твоя рука повинна в сем увечье

Афины. Четырнадцатый день месяца метагейтниона, пять часов после заката. Ненастная ночь.

Над Афинами шёл дождь.

Невидимые в темноте капли сеяли по лицу, по рукам, просачивались сквозь тяжёлую, огрубелую от влаги ткань гиматия. Сандалии вязли в лужах, кожаные ремешки отсырели и натирали щиколотку. Ни один огонёк не грел дождливую городскую тьму, ни один звук не доносился из-за стен: афинские лачуги все, как одна, обратили к путникам покрытые штукатуркой спины и дремали, храня под крышей сонное тепло.

Даже стражников не было видно. В такую ночь и воры не кажут носа на улицу, и пьяных забияк на агоре не отыщешь – так зачем честному блюстителю порядка вылезать из караулки? Только меч заржавеет, знай оттирай потом. Враги? Не смешите, какие могут быть у Эллады враги. Аполлон-миротворец, да разит без промаха его лук, положил конец распрям, раз и навсегда. И спасибо ему – иэ, Пеан! – и хорошо, что до рассвета ещё далеко. Можно поспать, пока всё спокойно…

Кадмил был весьма доволен погодой.

Дождь избавил от опасностей, которых трудно было бы избежать в ясную ночь. Об этих опасностях Кадмил начал думать ещё в море, едва скрылись из виду проклятые берега Тиррении. Безусловно, Акрион совершил неплохой ход, освободив лудиев из школы ланисты Меттея Ацилия (ныне, хвала пневме, покойного) и обратив их в свою маленькую личную армию. Взять дворец штурмом и силой захватить власть – самый простой способ стать правителем. Эллины на протяжении тысяч лет использовали этот надёжный метод и настолько подробно описали его в исторических свитках, что трудно было сделать что-то не так. В самом деле:

1. Привести к дворцу воинов.

2. Вломиться внутрь.

3. Сделать так, чтобы тебя не убили.

4. Объяснить предыдущему правителю, что он больше не правитель.

5. Править.

Отличный план, особенно если у тебя в подчинении есть двадцать пять вооружённых человек. Правда, Эвника тоже наверняка подготовилась к встрече. Небось, тысячу раз раскаялась в глупом своём милосердии – отдала приказ разбойникам не убивать брата, а только увезти невесть куда. Что за дурацкая прихоть! Как бы то ни было, она должна отдавать себе отчёт, что Акрион рано или поздно может вернуться. Поэтому, как пить дать, дворец охраняют десятки стражников. Да в придачу в казармах дрыхнет ещё столько же. Но мы их постараемся не разбудить раньше времени. Гераклит писал: «Для бодрствующих существует один общий мир, а из спящих каждый отворачивается в свой собственный». Так пускай же пребывают в своих собственных прекрасных мирах, пока мы меняем к лучшему этот, общий.

Тем же беднягам, которым нынче ночью выпало нести караул, придётся солоно. На стороне Акрионова войска – внезапность и темнота. И, конечно, разумное планирование – спасибо дядюшке Кадмилу.

Но как провести в Афины отряд лудиев? Как не привлечь внимание стражи на воротах? Как подобраться к дворцу? Вопросы мучили Кадмила безостановочно, каждый день двухнедельного морского пути.

И на все эти вопросы благосклонно ответила дождливая ночь.

Кадмил был очень признателен дождю. В самый раз вознести хвалу выдуманным эллинским богам, отвечающим за стихии – Зевсу, Посейдону, Деметре, Дионе и прочим. Впрочем, для этого у нас есть Акрион. Молится при каждом удобном случае, сердяга. Вот и пускай молится, хуже от этого не станет…

Да, Кадмил был доволен.

Ну, то есть, настолько, насколько может быть доволен тот, кто постоянно страдает от боли в шее и позвоночнике. Тот, кто собирается возглавить смертельно опасный штурм хорошо защищённого дворца. Тот, кто надеется вернуть милость Локсия, представив доказательства людского заговора, о котором лишь строит догадки. Тот, кто по щиколотку в ледяной воде бредёт навстречу неизвестности, когда мог бы сейчас мирно спать в объятиях Мелиты…

Мелита.

Ребёнок.

Вот ради чего он это делает.

«Всё получится, – думал Кадмил, упрямо смахивая дождевую влагу со лба. – Снова стану богом. Буду летать и смогу жить тысячи лет. И она будет летать со мною – тысячи лет. И тот, кто родится – он тоже когда-нибудь сможет летать с нами… Всё получится. Осталось немного. Осталось чуть-чуть».

Вот только шляпу он потерял. Видимо, ещё в Вареуме. Любимый петас, который Мелита дала в дорогу, валялся теперь невесть где, и с отросших волос, оставшихся без привычного укрытия, назойливо текла на плечи вода. Впрочем, Кадмилу было плевать на дождь и холод. Он приближался к цели. Почти всё, что было задумано, удалось – и удалось почти так, как задумано. Нужно только ворваться во дворец, разыскать Эвнику и вернуться с нею на Парнис.

Ну, а шляпа – это всего лишь шляпа. Мелочь.

Новую сошьют.

Отряд двигался медленно, чтобы не создавать лишнего шума. Зыбкие контуры маячили во мгле, ноги – босые и в сандалиях – шлепали по грязи, лязг бронзы и бряцанье железа тонули в нескончаемом шелесте дождя. Воины молчали. Порой кто-то сдавленно чихал, продрогший, но в целом было довольно тихо.

Они прибыли в Пирей на закате. Занюханной портовой таверне никогда не случалось вмещать столько вооружённых людей. Лудии тесно сидели за столами, глотали горячую похлебку с ливером, кто-то дремал, набираясь сил перед ночным броском. Кадмилу дремать было некогда: оставив бойцов вместе с Акрионом в таверне, он отправился к портовому рынку, чтобы узнать новости.

Новостей, впрочем, было немного. Три месяца назад, в начале таргелиона посреди храма Аполлона Дельфиния обнаружилась драгоценная статуя, истыканная стрелами. Как видно, её вернул молодой, только что обретённый Афинами царь Акрион: исполнил, стало быть, геройскую клятву. Акрион, однако, пропал без следа и, хоть сёстры Пелониды отправили верных людей на поиски, найти его до сих пор не удалось. В народе ходила молва, что боги в награду за подвиг взяли его на Олимп.

Тем временем советники начали склонять старшую Пелониду к замужеству, поскольку Эллада нуждалась в царе. Свататься к Эвнике приезжали знатные юноши из Афин, Фив, Аргоса, Дельф – словом, со всей Эллады. Царевна вначале отсылала их прочь (ломалась для виду, понял Кадмил), но в итоге выбрала спартанского эфора Клеомена.

В точности, как задумывал Локсий.

Свадьбу назначили на первый день боэдромиона. То бишь, оставалось всего две недели. Кадмил и Акрион успели вовремя: ещё немного – и у страны появился бы новый лидер, чью власть оспорить было бы нелегко даже наследнику Ликандра. Никто не имеет права низложить царя, если он правит законно.

Да, они успели вовремя.

И теперь шли ко дворцу.

Вёл отряд, разумеется, Акрион. По праву вождя и по праву того, кто отлично ориентируется в афинских переулках, поскольку с детства знает каждый камень в Коллитосе, Керамике, Милете и прочих районах-демах. Кадмил тоже хорошо знал Афины. Но, к сожалению, лучше находил дорогу, когда смотрел на город с высоты стадия над землёй. И днём.

Кадмил шагал справа от Акриона.

Слева шёл Спиро.

Он теперь постоянно держался рядом, этот вертлявый поганец. Кадмил отчаянно сожалел, что Спиро остался в живых при бегстве из Тиррении. Нельзя, конечно, забывать, что он спас Акриона во время боя в театре. Да, Спиро оказался полезен. Но он был совершенно невыносим с его уродливой ухмылкой, вечными шуточками и с хамской манерой звать будущего царя Эллады «пацаном».

А, главное, он, похоже, догадывался о том, что божественный наставник Акриона – никакой не божественный.

«Может быть, при штурме его ещё раз стукнут по голове?» – с тоской думал Кадмил.

– Спиро, ты уверен, что готов драться? – тихо спросил Акрион, словно услыхав мысли Кадмила. – Сил хватит?

– Хватит, – донёсся хриплый шёпот. – Башка у меня крепкая. Побаливает иногда, но для дела сгожусь. Хочу, понимаешь, быть в центре событий. Чтоб присматривать за делами. Как вспомню, что ты предлагал в начале – хохот разбирает.

Кадмил привычно подавил раздражение. «Еще несколько часов, – подумал он. – Всего несколько часов. Штурм закончится, я заберу из дворца Эвнику, вернусь на Парнис и впредь буду видеть всех этих человечков только в редких случаях, когда Локсий задумает послать меня к Акриону с приказами. Акрион славный парень, конечно. Но все прочие у меня уже в печёнках сидят. И ты, ушибленный, в первую очередь».

– Всё-таки, если я просто поговорю со стражниками, есть возможность, что они меня узнают, – терпеливо сказал Акрион. – И добровольно откроют ворота…

– Верно, есть такая возможность, – вмешался Кадмил. – А еще имеется неплохая возможность получить стрелу через бойницу. И угадай-ка, что случится вероятней всего? Не забудь, стражники служат Эвнике. Они наверняка предупреждены о том, что ты можешь вернуться.

– Прав Агорей! – восхищённо-льстивым тоном отозвался Спиро. – Сразу видно божественный ум.

Кадмил поджал губы.

– Пристрелят они тебя, пацан, – продолжал Спиро. – По-хорошему, надо бы кому-то перебраться через стену и потихоньку их зарезать.

– Исключено, – твёрдо сказал Акрион. – Предлагаешь начать путь правителя с убийства подданных? Хорош же я буду царь! Нет, надо, чтобы их оставили в живых. Только оглушили, как тех, у ворот.

– Тогда всё во власти нашего покровителя-олимпийца, – с огромным уважением сказал Спиро. – Как же здорово, что у него есть волшебный керикион!

Кадмила передернуло – то ли от холодных струй дождя, пробравшихся за ворот хитона, то ли от издёвки в голосе Спиро, спрятанной бесконечно глубоко, но от этого ещё более ядовитой. Он потянулся к голове поправить шляпу. Пальцы наткнулись на мокрые волосы, и Кадмил, ругнувшись сквозь зубы, опустил руку.

Да, у Пирейских ворот удалось сработать чисто и незаметно. Пятеро стражников дремали в караулке, и, когда один из них выглянул с факелом, то едва успел удивиться тому, какая толпа валит в Афины среди ночи. После чего получил парализующий разряд в голову. Рядом с ним легли остальные четверо. Лудии связали служивых по рукам и ногам, оттащили в караулку и оставили приходить в себя. Утром придёт начальник – развяжет.

– А что с теми, которые охраняют покои? – не унимался Спиро. – Те, что внутри? Они-то будут драться насмерть. Их тоже того… оглушить? Может, ещё уложить помягче, чтобы бока не намяли?

Акрион явственно скрипнул зубами.

– Я понимаю, что без жертв не обойдётся, – сказал он. – Просто хочу, чтобы их было как можно меньше.

Дорога между тем пошла в гору: они приближались к Царскому холму. Кадмил обернулся туда, где в шуршащей дождём темноте угадывалась фигура Акриона, и хотел ещё раз обговорить план наступления. Но не смог произнести ни слова.

Накатила странная дурнота. Обожгла шею, ударила в виски. Дождливая тьма вокруг стала ещё чернее, и Кадмил ощутил чудовищную, неодолимую тоску, будто вернулся в край посмертия. В Разрыв.

Так уже бывало. Впервые он испытал подобное ещё в Вареуме, когда ввалился с Акрионом и Меттеем на постоялый двор. Позднее, в школе лудиев, это повторилось. И на «Саламинии» было два раза. Словно бы опять глядел в лицо пустоте и забвению, брёл под ледяными звёздами к горизонту, одинокий, заплутавший, потерянный в бескрайнем Ничто.

Прежде такого Кадмил за собой никогда не замечал.

Прежде – то есть, до того, как…

«Нет, нет, – подумал он в панике, – нет, чушь!»

…До того, как перестал быть богом.

«Я просто умер, а потом ожил, – взмолился Кадмил неведомо кому. – Просто вернулся оттуда, откуда не возвращаются. Такое, видно, не проходит без последствий. И вот они, последствия. Это излечится. Обязательно излечится!»

«Ты и раньше умирал, – возразил неведомо кто. Спокойный голос звучал в голове, будто отвечая на вопрос, который Кадмил боялся задать. – Умирал, когда был мальчишкой. И ничего такого не происходило, хотя Локсий вытащил тебя из Разрыва, так же, как сделал это снова, месяц назад. Просто ты изменился – с тех пор, как был запуганным ребёнком из погибшего Коринфа».

«Нет!»

«Да. Ты знаешь, что изменился, и не в лучшую сторону».

«Прочь! Сгинь!»

«Ты совершил много зла».

«Я делал то, что должен был делать!»

«Ты делал то, что считал нужным. И это было зло. Теперь ты чуешь его под сердцем. Сколько людей ты убил? Сколько изменил судеб? И ради чего?»

«Смерть и кровь, заткнись!!»

«А человеческое Сопротивление? Если ты прав в своих догадках, и если Эвника расскажет о заговоре Локсию, то жертв его гнева будет не счесть. И это тоже ляжет на твои плечи…»

–…Кадмил?

Он очнулся. Вытер влагу с лица. Проклятый дождь. Проклятая погода. Проклятые человечки.

– Да? – в горле драло и першило, будто проглотил морского ежа. – Что?

– Ворота заперты, – Акрион протянул руку, едва видимую в темноте. – Ты перелетишь через стену? Нужно оглушить стражу керикионом.

Дворцовая стена зыбко белела в паре дюжин шагов впереди. Отряд прибыл на место. Кадмила охватило почти непреодолимое желание разнести ворота разрядом высшей мощности – вместе со стеной, стражниками и парадными дверями дворца. Но не для того он две недели кряду разрабатывал план штурма.

– Стойте здесь, – сказал Кадмил. – Один пойду.

Стена высотой в два мужских роста – не препятствие, когда умеешь летать. Если у тебя отняли способности к полёту, преодолеть такую преграду сложнее, но всё ещё возможно: ведь ты предусмотрительно запасся верёвкой с крюком (на «Саламинии» в подобном барахле не было недостатка). Беда в том, что в голове твоей стучит боль, как будто мозг превратился в горячий камень, а позвоночник поджаривает незримое ледяное пламя, и перелезать через вертикальные плоскости в таком состоянии не очень-то легко. Ну, а вовсе невыполнимым становится это упражнение, если вдобавок к перечисленному тебе нужно вскарабкаться на грёбаную стенку так, чтобы стражники по ту сторону не услыхали твоего кряхтенья и стонов.

«На кой хрен я всё это делаю? Ах да, Мелита. Ребёнок. И я снова смогу летать. Проклятие, как же не хватает былых умений именно сейчас».

Однако Кадмил справился. О, смерть, и кровь, и пневма, он справился. Правда, пришлось отойти подальше, чтобы лудии во главе с Акрионом не увидели его жалких потуг. Затем он бесконечно долго, мучительно карабкался вверх, обжигая ладони о верёвку, исходя по́том, тихо сипя от натуги и боли. Немного посидел наверху, хватая ртом влажный, пахнущий землёй и терновыми ягодами воздух.

Поправил сумку за плечами и беззвучно соскользнул на землю.

Окно караулки подмигивало жёлтым глазом, звало обещанием тёплых овечьих шкур и вина с пряностями. Кадмил смотал верёвку, достал жезл, пробежал по топкой, пружинистой земле вдоль стены. Очутившись перед караулкой, деликатно постучал в дверь.

– Кого там боги несут? – заскрежетал старческий голос. – Чего ещё надо? Мильтиад, ты, что ль?

Дверь распахнулась. На пороге стоял белобородый стражник – морщинистое лицо ещё хранило строгость для неведомого Мильтиада, но глаза уже распахивались, ширились восхищённым узнаванием.

– Радуйся, Горгий, – сказал Кадмил без выражения.

Старик воздел руки в приветствии.

– Славься, о великий Гермес, – запинаясь, начал он, – Крониона сын… Это… Рожденный Майей… Блистательный…

– Угу, – кивнул Кадмил.

Молния ударила Горгия в грудь. Старик упал, как падает полупустой мешок с яблоками – словно бы осыпался на пол. «Хоть бы не помер», – подумал Кадмил и встретил разрядом второго стражника, увальня, что успел вскочить из-за стола и косолапо метнуться ко входу. Увалень бухнулся на пол почти одновременно с собственной неоконченной трапезой: кувшином вина и головкой сыра. Он почти дотянулся до увесистого изогнутого ключа, висевшего на стене. Кадмил снял ключ, заткнул за пояс и отступил обратно за порог, очутившись вновь под колкими струями дождя. Притворив дверь, он перемотал кольца верёвкой – той самой, которая помогла ему преодолеть стену. Нет нужды связывать бедняг. Скоро здесь всё будет кончено.

Скоро вообще всё будет кончено.

Кадмил налёг на брус засова, сдвинул в сторону, чувствуя, как железные петли снимают податливую стружку с разбухшей от влаги древесины. Пинком распахнул ворота.

Лудиев не было видно.

Надо дать им знак. Знак Гермеса. Такой, чтобы они поняли.

Молния рванулась из жезла вертикально вверх, исчезла в тучах, на миг осветив Кадмила, стоявшего в проёме открытых ворот. Через несколько мгновений его окружили лудии, сосредоточенные, молчаливые. Многие успели обнажить мечи и перехватить по-боевому копья.

Акрион выплыл из мокрой тьмы, приблизился высоким хищным призраком.

– Давай веди их, – буркнул Кадмил. – Твой ведь дворец.

Акрион помедлил, вглядываясь в лицо Кадмила.

– Как уговаривались, да? – произнёс он. – Бей, кого встретишь, только не убивай. И так наверняка много людей поляжет.

Кадмил прокрутил жезл в пальцах, разбив моросящую дождевую завесу. Легко сказать: не убивай. «Парень, видно, всё так же верит в моё божественное бессмертие, – сердито подумал он. – А ведь несносный Спиро прав: те, кого я встречу, будут драться насмерть. Глупо вот так погибнуть в двух шагах от цели…»

– Будем действовать по обстоятельствам, – сказал он. – Для начала надо бы внутрь пробраться.

Но с этим повезло: ключ, найденный в караулке, отпер дворцовую дверь бесшумно и споро. Внутри было черным-черно, даже по сравнению с тьмой, что давила снаружи. Кадмил яростно поскрёб зудевший шрам.

– Да буду я к себе милостив, – пробормотал он и добавил чуть громче: – Оставь двоих у входа, и пойдём.

Жечь факелы было нельзя: враз заметят. Столпившись гурьбой в зале, бойцы выжидали, пока глаза не свыклись с мраком, затем двинулись вглубь дворца – напряжённые, озирающиеся, готовые ко всему. Акрион за время путешествия на «Саламинии» вычертил план дворца и заставил каждого вызубрить все комнаты и переходы. Теперь любой из лудиев мог сказать, где он находится, и сколько шагов осталось до следующего поворота. Они подготовились, о да; и подготовились хорошо.

Шли порядком, который придумал Кадмил (на самом деле, не придумал, а узнал когда-то от батимских стражников Локсия). Как только на пути встречалась дверь, двое бойцов, вооружённых луками, становились по бокам от проёма, а третий распахивал дверь пинком и тут же отпрыгивал. Лучники, выждав немного, входили, пригнувшись, внутрь. Первый, со стрелой, наложенной на тетиву, метил направо, второй лучник следовал за первым и выцеливал полумрак по левую сторону от двери. Если бы внутри таились в засаде стражники, им бы пришлось худо.

Но стражников отчего-то не было.

Навстречу воинам вскидывались с лежанок сонные рабы. Получали пару тумаков в живот или по голове, ложились, скрючившись, под ноги захватчикам. Порой кто-нибудь коротко вскрикивал, но ему добавляли пинка, и снова водворялась тишина, которую нарушало только страдальческое сопение: лудии наскоро вязали рабов, затыкали рты подвернувшимися под руку тряпками и шли дальше.

Комната сменяла комнату, дверь распахивалась за дверью, новые рабы и слуги валились на пол, отползали к стенам, воздевали руки, моля пощадить. И – ни единого стражника, вообще никого, кто держал бы при себе оружие или хотя бы стоял на часах. Словно и не ждала Эвника возвращения мстящего Акриона, словно и не готовилась к битве.

Могла ли она быть столь беспечной?

Время от времени Акрион делал знак, и все замирали. Чутко прислушивались к шорохам, чтобы быть настороже, если кто-то задумал бы напасть на отряд сзади.

Однако никто не нападал.

В коридорах Кадмил выступал впереди отряда, держа перед собой жезл, а по бокам от него шли лучники, целясь крест-накрест. За ними неотступно крался с мечом наголо Акрион, и ещё позади – вся остальная орава. Они готовы были к любой опасности, к любой драке.

Но драки не было.

Дворец, казалось, мирно спал, и ни одна душа – вроде бы! – не собиралась дать им отпор. Лишь несчастные, ничего не соображающие спросонья рабы попадались навстречу. Кадмил весь извёлся, ожидая, что закричат воины, зазвенит бронза, запоют над головой стрелы. Но было тихо. Только дождь шептал из-за окон бесконечную колыбельную всем, кто мог её слышать.

А потом они добрались до женской половины, и пошло веселье.

Началось с того, что у входа в гинекей наконец-то обнаружилась стража – в лице троих молодых парней. Видимо, Эвника не слишком много внимания уделяла дисциплине, потому что стражники на посту устроили самый настоящий симпосий. Развалившись на подстеленных шкурах, они резались в кости. Рядом стояло блюдо с фруктами, и тут же на складных стульях сидели две девушки из числа царской обслуги. Девушки следили за игрой, тихонько ворковали меж собою. Копья стояли у стены, в углу.

Кадмил сделал знак лучникам, тщательно прицелился и нажал клавишу.

Тишина рассыпалась вдребезги, как разбитая амфора. Молния фыркнула, вонзилась в голову стражнику. Тот выгнулся напряжённой дугой, лягнул ногами блюдо. Девушки вскочили, завизжали на два голоса. Уши Кадмила будто бы губкой заткнули – так был силён этот плотный, вибрирующий звук. Он поймал в прицел меж змеиных голов второго стражника, но кто-то толкнул под руку, и молния ушла в потолок. Копьё длинной тенью мелькнуло перед глазами. Позади отчаянно заорали. Жезл изрыгнул ворох молний, тупо щёлкнула рядом тетива. Девичий визг оборвался.

Зато послышались испуганные возгласы изнутри гинекея.

Акрион прыгнул вперёд. Стражники у его ног лежали вповалку, один – со стрелой в горле. Девушки жались к стенкам.

– Сестра! – загремел Акрион. – Ищите сестру! Не проливайте кровь! Эвника нужна живой!

И он первым исчез за дверью.

Бойцы с радостными воплями устремились следом.

– Смерть на меня, – буркнул Кадмил, прокладывая дорогу в людском месиве, крикливом, мешкотном, исполненном острого железа и угловатой бронзы. Лудии расступались, стараясь дать дорогу: знали, что с ними идёт на штурм живой бог. Ещё на корабле он устроил небольшое представление, в котором был задействован жезл, светящиеся кристаллы, ворох пакли и пара добровольцев из числа зрителей-лудиев. Когда огонь удалось потушить, а добровольцев отпоили вином, ни у кого не осталось сомнений, что Кадмил – и есть самый настоящий Гермес-Душеводитель.

И очень хорошо, потому что сейчас лишь трепет перед божественным посланником (хорошо вооружённым) удерживал эту банду вчерашних рабов от немедленного повального грабежа и массового изнасилования рабынь. Лудии всерьёз боялись Кадмилова гнева. Ведь тиррены, по сути, верили в тех же богов, что и эллины, только называли их на свой лад. Зевс у них был Тиния, Гера – Унона, Афина – Менрва, Аполлон – Аплу. Ну, а тирренского ловкача-Гермеса звали Турмусом. Кстати, он же заправлял и загробным царством…

…Но как, во имя придуманных богов, они смогут отыскать Эвнику, если не знают, как та выглядит?! Акрион не понимает, о чём просит. «Сейчас эта стерва сбежит, – думал Кадмил, расталкивая лудиев. – Накинет рваный хитон, чтобы приняли за рабыню, и смоется через какой-нибудь тайный ход. Я бы, во всяком случае, так и сделал на её месте. Проклятье, хотели ведь всё обставить по-тихому. Поди поймай теперь Эвнику в этой сутолоке!»

В гинекее летали по стенам тени от факелов, метались, крича, перепуганные девушки. Мраморная Гестия, склонив голову, взирала на своё разорённое царство. Блики от ламп прыгали по каменному лицу, и казалось, что богиня шевелит губами, проклиная воинов, посмевших ворваться туда, куда мужчинам входить запрещено.

Лудии, конечно, не осмеливались чинить насилие при будущем царе и его могущественном наставнике. Но, как ни крути, это были мужчины, которые давно не видели существ противоположного пола. И сейчас они радостно ревели, хватали перепуганных девчонок, тискали, мяли, рвали тонкую ткань хитонов – словом, вели себя не лучшим образом. «Это всё на руку Эвнике! – в отчаянии думал Кадмил, вглядываясь в мелькавшие, искажённые ужасом женские лица. – Где же она? Надо сказать Акриону, чтобы велел перекрыть все выходы…»

В этот момент Акрион оглушительно закричал по-тирренски – он вообще здорово научился орать на бойцов, видно, сказывалась актёрская практика:

– Ко мне! Все ко мне, живо!

Лудии неохотно послушались. Выпустили из объятий помятых, плачущих рабынь, подобрали обронённые щиты, подтянулись к вождю. Акрион, возвышаясь над воинами (в большинстве своём, они были обычного для тирренов небольшого роста), объявил:

– Мы ищем мою сестру! Ищите Эвнику, не трогайте больше никого! Мне нужна Эвника!

«Да они не знают её в лицо, дубина!» – хотел выкрикнуть в досаде Кадмил. Но тут от дальней стены, где чернел проход в спальни, послышался женский голос:

– Акрион! Братец!

Голоса лудиев, плач рабынь, лязг железа и бронзы – всё затихло.

Она стояла рядом со алтарём, сжимая в ладони рукоять кинжала. Другой рукой теребила складки пеплоса на груди. «Смело, – оценил Кадмил. – Не удалось, верно, сбежать, и решила встретить судьбу. Что ж, тем лучше для нас».

– Ты живой, – сказала Эвника, и пламя факела, затрепетав от сквозняка, осветило её лицо. Она улыбалась радостно и удивлённо, будто была в самом деле счастлива видеть Акриона. – Ты живой, боги! Ты пришёл!

– Пришёл, – откликнулся Акрион. Он растолкал окружавших его воинов и двинулся к сестре.

«Кинжал! У неё кинжал!» Кадмил прицелился в Эвнику, но та уронила оружие на пол и, едва не споткнувшись, с разбега бросилась Акриону на грудь.

– Акринаки, Акринаки! Ах ты, непоседа, братишка, милый мой братец! – бормотала она, обнимая его за шею и целуя в щёки. – Я же столько людей разослала, чтобы тебя искали! А ты – ты сам пришёл! Фимула-то, Фимула рада будет! Живой, боги, боги милостивые, живой!..

Акрион взял её за запястья и с силой оттолкнул. Эвника пошатнулась. Удивлённо нахмурилась, всё ещё улыбаясь. «Неплохо сыграно, – усмехнулся Кадмил. – Впрочем, чего ещё ждать от той, кто давно играет не последнюю роль в Сопротивлении?»

– Возьмите её, – сказал Акрион.

Тут же подоспели двое бойцов – лудии за две недели научились немного говорить по-эллински и поняли команду, которую Акрион, забывшись, произнёс на родном языке. Крепко схватили Эвнику под локти. Она вскрикнула от боли и неожиданности:

– Вы чего? Эй, что за шутки? Акрион, это твои солдаты?..

– Перестань! – оборвал тот. – Можешь не стараться. До утра посидишь в подвале, там, где я сидел. А утром решим, что с тобой делать. Будет суд.

– В подвале? – Эвника растерянно огляделась. – Суд? Ты в своём уме? За что?

– Ты прекрасно знаешь, за что, – ответил Акрион. На скулах его ходили желваки. – Прекрасно знаешь. За то, что притворялась… За то… А, архидия!!

Он хрипло зарычал, стиснул виски сжатыми кулаками. Эвника ахнула.

– Продала меня разбойникам! – выкрикнул Акрион. – Ты, сестра! Как только… Как ты смогла такое? Мы же росли вместе! Я был в плену! Меня столько раз хотели убить! Меня бы и убили, если… если бы не друзья. А-а, хватит, хватит! Уведите её, уведите в подвал!

– Что за чушь? – закричала Эвника. Голос звенел, как слишком сильно натянутая струна кифары. – О чём ты говоришь, кто тебе такое сказал?!

Акрион выдохнул, провёл по лицу ладонью.

– Они сами признались, – сказал он почти спокойно. – Те разбойники, которых ты подкупила. Они тебя сдали. Всё, не хочу больше ничего слышать. Уведите её! Да обращайтесь бережно, это моя сестра. Несмотря ни на что. Скуна лукаре ми зива!

– Постойте, – беспомощно сказала Эвника. – Погоди, Акрион…

Лудии, которые держали её за руки, нерешительно двинулись с места. Эвника охнула, оступилась.

– Фурте скуна лукаре анкас зива? – спросил один из них, курчавый паренёк с крупным восточным носом.

– А, да, вы же не знаете, где подвал, – буркнул Акрион. – Кадмил, прошу, покажи им дорогу. Я должен найти Фимению.

Кадмил шагнул вперёд. Эвника вгляделась.

– Гермес? – подбородок дрожал. – И ты здесь? Милостивый, прошу, вразуми брата…

Кадмил фыркнул от злости. Задрал голову, ткнул пальцем в шею, туда, где зудело и ломило весь вечер:

– На вые сей и днесь алеет шрам! Твоя, жено, рука повинна в сём увечье, хоть не твоей рукой оно причинено…

Он осёкся. Все вокруг глядели на него: Акрион – удивленно, лудии – с непониманием, Эвника – с ужасом. «Гадство, – подумал Кадмил, досадуя. – Опять забыл... Неловко вышло». Боль стукнула в голове, да так, что рука сама потянулась к затылку.

– Пойдем-ка в подвал, милая, – сказал он, морщась. – Там тебе самое место после всего, что ты сделала. И с Акрионом, и со мной.

– Не может быть! – крикнула Эвника. – Да что такое происходит?!

Тут наконец, не удержавшись, она расплакалась – громко, навзрыд, как несправедливо обиженный ребёнок. Акрион отвернулся. Кадмил снял со стены пару факелов и, массируя шею, повёл лудиев в подвал – хорошо знакомой дорогой. Эвника плакала, пока они вчетвером ступали по тёмному коридору, плакала, спускаясь по лестнице, плакала, когда её ввели в подвал. И только когда очутилась в камере, пол которой был засыпан песком, чтобы скрыть когда-то пролитую кровь – только тогда Эвника затихла и лишь всхлипывала, пока Кадмил собственноручно завязывал верёвку на петлях.

– Стерегите хорошенько, – велел он лудиям на прощание. – Если всё пойдёт, как надо, через часок-другой я её заберу. Будет звать, угрожать, обещать награду – не слушайте. Будет кричать, что умирает – не верьте. Попросит встречи с братом – наплюйте. Она хитра, как змея, и опасна, как сколопендра.

Лудии стукнули мечами по щитам.

– Аве, Турмус! – пролаяли хором.

Кадмил хмыкнул: его всегда забавляло, как тиррены коверкали имя Гермеса. Собрался было идти, но поднял палец:

– Да, совсем забыл. Если вы, вояки, её по какой-то причине упустите… Я вас убью. Для начала. А потом встретимся в Аиде. Или, как вы его называете, в Мундусе. Вы всё поняли?

Оробевшие лудии вылупили глаза и часто закивали.

– То-то, – сказал Кадмил удовлетворённо, подхватил один из факелов и пошёл прочь. У двери он, не оборачиваясь, крикнул: – Да не вздумайте её снасильничать! Яйца Керберу скормлю!

– Аве, Турмус! – жалобно отозвались лудии.

Усмехнувшись, Кадмил принялся подниматься по лестнице.

«Так рыдала, паршивка, – думал он, покачивая головой. – Может, и впрямь не виновата? Хотя, если не она, то кто? Фимения? Смешно даже думать. Вот женщины бывают! Змеи, а не бабы… Ладно. Прочь сомнения и глупую жалость. Это победа. Победа! Осталось только допросить Эвнику – по всем правилам, с пристрастием, с обязательным применением магических декоктов. Ба, а ведь улететь-то я с ней не смогу. Нужен транспорт какой-нибудь с Парниса. Смерть на меня, совсем не продумал эту часть плана. О Мелита, мне вновь нужна твоя помощь!»

В сумке, что висела за плечами, будто бы в ответ на мысленный призыв, колыхнулась «лира». Как всё-таки здорово, что Мелита притащила тогда со склада эту громоздкую штуковину. Даже не верится, что протаскал её с собой целый месяц напролёт, от Афин до Вареума и обратно. Теперь, наконец, можно задействовать «лиру» и запросить подмогу с Парниса. Фонить, конечно, будет страшно. Если Локсий вернулся на Землю, он мгновенно поймёт, что Кадмил сбежал и пользуется магической техникой, наплевав на запреты. Да и выстрелы из жезла не могли остаться незамеченными. Но теперь это уже неважно: ведь в руках Кадмила – Эвника. Главная фигура человеческого Сопротивления, ключ к разгадке тайны алитеи, предательница, притворщица, гидра, грайя, горгона! Посмотрим, как ты запоёшь в руках Локсия, дрянь!

«И посмотрим, как запоёт сам Локсий, – думал Кадмил, переводя дух. Ступеньки кончились, вдали замаячило светлое пятно входа в гинекей. – Посмотрим, что скажет этот надутый колдун, когда я представлю доказательства его тупизны! «Подумай над своим поведением»? «Перестань носиться как угорелый и творить глупости»?! Ха, как бы не так! Однако надобно набраться терпения. Победа уже у меня в руках. Осталось сыграть последнюю сцену. Мелита. Ребёнок. Летать…»

Откуда-то вдруг потянуло чистым дождевым духом. Кадмил остановился посреди коридора, держа факел в вытянутой руке, чтобы масляный чад не лез в лицо. Издалека слышался рык Акриона, раздающего команды, ему вторил скрипучий голос Спиро – и здесь оказался в гуще событий, доходяга! Бряцало оружие, перекрикивались лудии. Кажется, они искали Фимению и никак не могли найти. Кадмил внезапно почувствовал огромную усталость. Ему отчаянно не хотелось возвращаться к людям. Хотелось побыть в тишине, остудить голову… И услышать голос Мелиты.

Он двинулся в сторону. Откинул полог. Прошёл коротким тамбуром и очутился во внутреннем дворике.

Тучи сгинули. В чистом, омытом дождём небе под серпом Луны неподвижно чернел гребень древесных крон. «На открытом месте сигнал будет сильней, – подумал Кадмил, скидывая сумку и развязывая тесёмки. – Всего-то полторы сотни стадиев. Эх, и всполошится Локсий… Если он, конечно, на Земле».

Он достал прибор, утвердил округлое основание на сырой почве. Выдвинул антенны эмиттера: получилось и впрямь похоже на музыкальный инструмент, только без струн. Сдвинув пластину на корпусе, набрал код вызова. Затаил дыхание, слушая шорох помех.

«Лира» ожила.

– Лабораторный комплекс Парнис, покои Солнцеликого Локсия, – произнёс искажённый динамиком голос Мелиты. По тону чувствовалось, что она улыбается.

– Мелита! – воскликнул Кадмил. – Как же я рад тебя слышать, любовь моя.

– Ох, – она рассмеялась, облегчённо и нервно. – Наконец-то! Хвала Крониду! Ты не в беде? Не ранен?

– Не ранен, не в беде, и, более того, преуспел, – заявил он, также посмеиваясь. – Даже обидно, что ты сразу предполагаешь худшее.

– Я просто ужасно волновалась, – ласково сказала Мелита, – и тоже, тоже очень рада тебя слышать.

– Не представляешь, какая тут кутерьма, – Кадмил развёл руками, хотя знал, что она не увидит жеста. – Просто голова кругом... Слушай, а Локсий здесь? На Земле?

– Надеюсь, кутерьма не закончится, как в прошлый раз, – вздохнула Мелита. Затем голос её зазвучал близко и горячо: она нагнулась к микрофону. – Да, Локсий на Земле. Отбыл с визитом к Орсилоре. Долго прихорашивался, потом прихватил амфору с вином и улетел. Думаю, будет нескоро, ха!

– Старый козёл ускакал к подружке? – Кадмил тоже развеселился. – Вот это номер! Я тут, понимаешь, вершу историю, меняю судьбу Эллады… А он, значит, бросил работу и отправился на свидание!

– Не бросил, а делегировал управление комплексом новому ассистенту, – сказала Мелита деловитым тоном.

Кадмил, ещё усмехаясь, по инерции кивнул.

А потом понял.

Понял – но не поверил поначалу.

– Это... ты? Новый ассистент – ты?

По спине прокатилась ледяная волна, мир покачнулся и выправился.

– Я, – просто сказала Мелита.

– Он тебя...

– Обратил, – подхватила Мелита, и её голос задрожал. – Кадмил, я не сказала, хотела подождать, пока ты вернёшься, сделать сюрприз, но ты позвонил, и...

Кадмил издал оглушительный ликующий вопль.

– О-хэ!! Да хрен с ними, с сюрпризами, детка! Это же потрясающе! У-ху-ху!

– Да, – откликнулась Мелита, и опять было слышно, что она улыбается. – Это потрясающе. Иначе не скажешь. Представляешь, могу теперь творить иллюзии…

– Как Локсий? Эвге!

– Ну, не как Локсий, конечно, но тоже кое-чего получается. И память стала, как у машины.

– Вот это да!

Кадмил ощутил какое-то странное, незнакомое чувство. Нечто вроде щекотки в самом сердце. Вроде пузырьков воздуха в голове. Такого он никогда не испытывал раньше. Похожее, конечно, было – когда они впервые поцеловались с Мелитой, или когда первый раз взлетел… Но всегда что-то мешало, что-то тянуло к земле. А теперь – нет.

Он был счастлив.

Полностью, совершенно счастлив.

– Но у меня, видишь, теперь дела и ответственность, – говорила Мелита, стараясь быть серьёзной. – Так что, если что-то важное, то можешь мне... Нет-нет, ты прямо вот должен мне сказать. И я слушаю!

– А, – беспечно произнёс полностью счастливый Кадмил, – да ничего особо важного. Совершили с ребятами дворцовый переворот. Арестовали узурпаторшу. Сейчас вот передохнём – и устроим коронацию нового царя. Обычная рутина.

Мелита засмеялась.

– Ты опять спас Элладу, – сказала она.

– Да, я опять спас Элладу, – согласился, ухмыляясь до ушей, Кадмил. – Слушай… Теперь серьёзно. Я тебя люблю. И я счастлив за нас. За вас с маленьким и за себя. Только мне нужна помощь. Надо как-то переправить Эвнику на Парнис…

Он осёкся. «За вас с маленьким»?

– Да, – сказала Мелита, – да. Я тоже тебя люблю. Давай, за тобой прилечу? Я теперь летать умею.

Шрам горящим кольцом охватил горло. По спине побежали огненные мурашки.

– А… ребёнка? – произнёс Кадмил. – Ребёнка Локсий тоже обратил?

– Я потом расскажу, – со старательной беззаботностью сказала Мелита.

– Что… что?

– Я потом расскажу, – повторила Мелита. Беззаботность в её голосе стала окончательно искусственной.

Кадмил ждал, цепенея. Боль стукнула в темя и стала расти, упираясь в висок.

– Ладно, – Мелита вздохнула. – В общем...

– О, проклятье, – сказал Кадмил.

– Да, – сказала она очень спокойно. – Обращение – это метаморфоза всего организма. Очень серьёзные изменения. Ну, ты понимаешь: состав крови, всё остальное. Локсий предупредил, что я его не сохраню.

– И ты...

– И я согласилась, – ему показалось, он видит, как Мелита пожала плечами. – А что делать было? Гляжу – настроение у него хорошее, весь аж лучится, что-то там у них на Батиме вышло, как надо… Ну, я и подластилась. Говорю: мой бог, вы говорили, можно будет... А он глянул так оценивающе, и говорит: можно. Так и быть, уболтала. Мне всё равно новый помощник нужен. Только, говорит, с ограничениями. И плод потеряешь, это наверняка.

– Архидия, – прошептал Кадмил, глядя невидящими глазами в звёздное небо поверх древесных верхушек.

– Ну, и вот, – неловко закончила Мелита.

Ночной ветер зашелестел в лесу, просыпал дождевую влагу с листьев. Сонно тенькнула разбуженная птица, и снова наступила тишина. Только слышался невнятно из дворца голос Акриона.

– Ну ты чего, – сказала Мелита. – Зато какие возможности…

– Это же был наш сын, – перебил Кадмил. – Подождали бы, пока родится. Или дочь.

– Ну конечно, – фыркнула Мелита. – Может, в следующий раз Локсий про меня вспомнит через сорок лет, когда я старухой стану. Если вообще вспомнит.

Кадмил сжал гудящие виски пальцами.

– Ты когда-нибудь слышала, чтобы богини рожали?

– Да, представь себе, богини рожали, – упрямо сказала Мелита. – Я раньше читала про такое, и Локсия тоже спросила. Он сказал, что фертильность после обращения иногда сохраняется. Совсем-то за идиотку не надо меня держать. У Локсия и Орсилоры на Батиме есть сын, ты не знал?

– Нет, – в другое время эта новость взбудоражила бы Кадмила, но сейчас ему было плевать. Кажется, ему теперь вообще на всё стало плевать.

– Кадмил, – сухо произнесла Мелита, – я понимаю, ты переживаешь. Уже, наверное, настроился стать папой, и так далее. Но порадуйся, пожалуйста, все-таки за меня хоть чуть-чуть.

– Я радуюсь, – сказал он. – Только, помнится, ты тоже вроде как настраивалась... стать мамой.

– А стала богиней, – сказала Мелита.

– Да, – согласился Кадмил. – Богиней.

Они замолчали. Дубы прошелестели, потревоженные ветром, и тоже смолкли, будто ждали, что скажут люди. «Лира» потрескивала помехами, исправно передавая тишину на расстояние в полторы сотни стадиев. Как будто для этого требовалось сложное устройство – слышать, как молчит другой человек.

– По-дурацки вышло, – буркнула, наконец, Мелита. – Не надо было тебе вот так говорить.

– Какая разница, как говорить, – сказал Кадмил. – Разве дело в словах... Ладно. Мне идти надо.

– Иди, – сказала Мелита, – раз надо. За тобой вылететь?

– Не стоит, – произнёс он с трудом. – Утром куплю лошадь и приеду. Если вернётся Локсий, передай, что буду к полудню.

– Ладно. До скорого.

– До свидания... моя богиня, – сказал Кадмил.

Помехи затихли. Связь оборвалась.

Кадмил аккуратно сложил антенны «лиры». Не торопясь, спрятал её в сумку и затянул тесемки. Постоял, задумчиво раскачивая ремень, точно маятник в батимских часах. Хотелось швырнуть сумку об стену, чтобы хрустнул и разлетелся на осколки гнусный прибор, похоронивший его счастье. Но «лира» не была ни в чём виновата. И Мелита ни в чём не была виновата. Ни Кадмил, ни Локсий – никто не был.

Просто боги отличались от людей.

Как она гладила живот! Как закрывала глаза, прижимая ладонь к отяжелевшей плоти и ожидая первых толчков! Кадмил старался не слишком обнадёживать Мелиту: всё-таки неизвестно, что будет. Редкий случай, небывалая беременность. Но она уже придумывала имена – отдельно для мальчика, отдельно для девочки. Однажды он ненароком подслушал, как Мелита разговаривала с будущим младенцем.

А самое главное – изменились её глаза. Взгляд порой становился особенным, как у поющих детей, прозрачным, устремлённым в такую даль, куда Кадмил при всём желании не смог бы заглянуть. Она уже любила этого ребёнка, не родив, не увидев.

Что ж, зато теперь умеет летать и творить иллюзии.

Даже если бы плод удалось сохранить – что с того? У Локсия и Орсилоры есть сын. Где-то там, на Батиме. Кадмил всю жизнь провёл рядом с Локсием, и тот ни разу не обмолвился о сыне. Боги устроены по-другому.

«Через пять лет тебе это будет до лампочки, – так он сказал тогда. – Думаю, даже раньше. Потому что ты – бог, а разум бога выше всей этой чепухи».

Боги устроены по-другому. У них белая кровь, они живут по нескольку тысяч лет и проводят время, занимаясь наукой и войной. Тот голос, о котором говорил Акрион в ликейской роще, даймоний – это не божественный голос. Сократ ошибался. Даймоний слышат только люди. Даймоний – правда, которую ты сам знаешь о себе. Правда о том, что такое добро, и что такое зло. Она выше гордости, выше любых убеждений, выше всего на свете, выше самого солнца.

Но разум бога выше правды. Вот и Мелита, став богиней, изменилась. Нет больше той девочки, которая влюбилась и понесла от Гермеса. Меняется любой, в чьих жилах течёт белая кровь. Влага, какая струится у жителей неба счастливых…

«И ты изменился», – сказал Кадмилу голос.

«Да».

«Причём далеко не в лучшую сторону».

«Шёл бы ты, а?»

«Не выйдет. Ты столько бед наворотил, что будешь слушать меня очень долго».

«А вот и нет, – сердито подумал Кадмил. – Я нашёл Эвнику. Скоро Локсий вновь сделает меня богом. И ты исчезнешь».

Голос промолчал. Его предназначение заключалось в том, чтобы отклонять от того, что Кадмил бывал намерен делать, а склонять к чему-нибудь – это он не умел. Не склонял и теперь. Только хранил сдержанное, обвиняющее молчание.

Кадмил закинул сумку за плечо и шагнул обратно в разверстые двери тамбура. Лабиринт дворцовых коридоров принял его в тёмные, душные объятия.

Где же все?

Акрион хотел найти Фимению. Интересно, нашёл ли? Впрочем, вряд ли с нею что-то сталось. Эвника должна была понимать, что робкая младшая сестрёнка – не помеха на пути к трону. Стало быть, ничего плохого Фимении не сделала. Наверняка.

Навстречу Кадмилу по коридору прошёл отряд лудиев. Возглавлял бойцов, как ни странно, Спиро с факелом в руке и с неизменной гадкой ухмылкой на роже. Увидев Кадмила, чернявый паршивец склонился в чрезвычайно почтительном поклоне – ещё чуть-чуть, и пропахал бы носом пол. Кадмил не удостоил поклон ответом.

«А зачем это Локсию обращать тебя в бога, – задумчиво спросил голос, когда лудии скрылись за поворотом, – если у него уже есть ассистентка?»

Кадмил застыл, будто в лесу с разгону попал в густые заросли и завяз в ветвях.

Голос был прав.

Раньше Локсий не спешил превращать Мелиту в богиню из-за того, что отчаянно не желал увеличивать, как он говорил «число потенциальных соперников». Верховному богу был необходим лишь один помощник. Всегда. И, когда Кадмил выказал себя плохим помощником – строптивым, своевольным, с привычкой лезть в государственные дела – Локсий низложил Кадмила до обычного смертного. А взамен взял на побегушки Мелиту.

Второй слуга ему теперь без надобности.

«И подумай, будет ли Мелита, такая, какой она стала сейчас, просить Локсия превратить тебя в бога? – продолжал голос. – Да хотя бы и просила. Локсий вряд ли согласится вернуть тебе способности. Уж больно ты далеко зашёл в своём непослушании. Тебе ведь ясно сказали: сиди и не высовывайся, подумай над поведением. А ты?»

– А я разыскал корень человеческого Сопротивления, – сквозь зубы прошипел Кадмил.

«И что? Будешь дальше из кожи вон лезть, чтобы найти источник алитеи? Давай, старайся. Может, и найдёшь. В таком случае, благодаря тебе у наших хозяев всегда будет вдоволь энергии. Веголья продолжит выкачивать пневму из тирренов, которые ходят в театр смотреть на убийства. Орсилора и Хальдер смогут без помех плести интриги на Батиме. Тысячи людей-заговорщиков погибнут. А тебе за это лет через двадцать снова разрешат летать в душном костюме, выполняя хозяйские прихоти. Великолепный план, дружище Кадмил. Надёжный, как клепсидра».

Похоже, даймоний Кадмила не знал, что предназначен лишь отклонять от дурных дел. Он дерзил, издевался и норовил поддеть побольнее. Интересно, даймоний Акриона такой же?

«Да какой ещё даймоний, – возразил голос. – Это ты сам с собой разговариваешь, придурок».

Кадмил поскрёб ногтями шею. Сощурился: впереди теплился свет, должно быть, от факелов на женской половине. Он побрёл к жёлтому пятну, покачиваясь, цепляя сумкой за стены.

«Спуститься в подвал, – думал Кадмил, чувствуя, как волны огня и холода прокатываются по хребту. – Прогнать тирренских олухов. Развязать верёвку на двери. Сказать: ты свободна, Пелонида. Беги, твори хаос, готовь человечков к большой войне с теми, кто называет себя богами. Да не забудь: меня убивать не нужно, я больше не бог и, видимо, никогда им не стану».

Мысль была, как остро заточенный клинок, или как заряженный под завязку жезл. Так и хотелось испытать её в действии.

«Да, но эта сука меня убила!»

– Му эприксе т'архидия, – прошипел он. Удивительно, как хороша бывает людская брань. Особенно когда остаётся лишь ругаться. Ведь сейчас, что ни сделаешь, станет только хуже.

Кадмил подошёл ко входу в гинекей и с некоторым удивлением обнаружил, что это вовсе не гинекей. Тяжкие думы и тьма дворцовых коридоров сыграли шутку, выведя ночного скитальца прямёхонько к тронному залу. Огромное, с недосягаемым потолком помещение терялось в полумраке, который едва могли разогнать редкие факелы на стенах. У входа застыли двое рослых лудиев с копьями.

Акрион в задумчивости прохаживался у дальней стены. Трон афинских царей, конечно, не походил на золочёный резной престол какого-нибудь египетского правителя. Это было массивное сооружение на высоком ступенчатом постаменте, грубо высеченное из цельного куска мрамора. Изголовью древний скульптор придал волнообразные очертания, так что занявший своё место царь выглядел как бы осенённым языками огня – или потоками водопада.

Больше в тронном зале ничего не было. Ни единого предмета мебели. Ни одной статуи. Лишь роспись на стенах с известным сюжетом: Аполлон сходит с Олимпа и провозглашает людям весть о всеобщем мире. Кадмил поглядел на плоский профиль нарисованного Аполлона и вдруг вспомнил, как лежал на кровати, полумёртвый, в тот день, когда очнулся от небытия. Вспомнил, как нашёл в изголовье старую сумку. И то, что было в ней.

Он подошёл к трону и устало опустился на нижнюю ступень постамента.

Акрион, не говоря ни слова, всё так же расхаживал от одной стены до другой. Ножны ксифоса хлопали его по бедру.

Кадмил не стал нарушать молчания, поскольку ему было совершенно нечего сказать. Так они и молчали вдвоём – один сидя, другой в непрестанном движении – пока не вошёл Спиро. Этот босяк даже ходить умудрялся по-хамски: не шагал, как все люди, а крепко, враскачку вколачивал в землю ступни.

– Нашли? – вскинулся Акрион.

– Фимению? Не-а, – качнул головой Спиро. – Да не волнуйся так, отыщется сестричка твоя. Я зато вон чего надыбал.

В руке его блеснул царский венец. Кадмил прежде видел этот убор на голове Ликандра. Старинная диадема из электрума в виде сплетённой в кольцо лавровой ветви. Тонкая вещица и очень красивая. Даже удивительно, что эллинские мастера сумели такое сделать несколько сотен лет тому назад.

– А где все прочие? – спросил Кадмил без всякого интереса. – Небось, девок портят да сундуки потрошат?

– Прокл и Генион стоят на воротах, о хитроумнейший из богов, – начал Спиро, как всегда, с преувеличенной почтительностью. – Вар и Клавдий стерегут тронный зал у дверей, ты их должен был видеть. Ещё пять двоек заступили в караул по дворцу. Остальные разместились в казарме. Старшим по казарме назначили Арзу, он смотрит, чтобы чего не натворили. Местных солдат мы пока проводили в подвал... ну, тоже чтобы чего не натворили. Завтра выпустим.

– Акрион! – позвал Кадмил. – Не боишься, что твои молодцы разнесут дворец?

Акрион рассеянно вертел в руках царскую диадему.

– Не разнесут, – отозвался он. – Я сказал, что любого, кто станет мародёрствовать, лично обезглавлю.

Кадмил недоверчиво заломил бровь.

Спиро хохотнул:

– Они его ещё в Вареуме боялись, о Душеводитель. По всей школе только и болтали, что про героя, который в одиночку перебил половину команды Фраксия Спурны. Кое-кто до сих пор готов обоссаться, коли герой косо посмотрит! Так что будут смирными, как овечки. По крайней мере, до утра.

Акрион вздохнул.

– Где же Фимения? – пробормотал он. – Сердце у меня не на месте…

– Да что ты заладил: Фимения, Фимения! – всплеснул руками Спиро. – Ничего с ней не станется. Лучше примерь-ка этот веночек. И тащи уже жопу на трон. Ты теперь самый что ни на есть законный правитель. Ну? Чего ждёшь?

Акрион, кривясь, точно от кислого вина, посмотрел на Кадмила.

«И правда, куда подевалась вторая сестрица? – подумал тот. – Как-то это подозрительно. Подозрительно и нехорошо… А, к херам. Это больше не моя игра. Удалось вернуть Акриону престол, и то ладно. И хватит с меня».

Он вяло махнул рукой:

– Давай, Акрион. Садись на трон и возложи на голову диадему. Ты действительно царь Эллады. Теперь здесь всё твоё.

– Вообще-то, это делается по-другому, – неохотно сказал Акрион. – На закате, в присутствии советников и знатных афинян. И ещё жрецы приносят жертву...

– Что, будешь ждать до заката? – хмыкнул Спиро.

– Ну, надеть венец можно и сейчас… – пожал плечами Акрион. – Наверное.

– Вот и действуй, – посоветовал Кадмил, поднимаясь и подхватывая сумку. – Повеселись, ощути вкус победы. На тебя смотрит сам Аполлон, неужели ещё требуются какие-то свидетели?

Акрион подумал. Тряхнул головой:

– Ладно.

Неторопливо взойдя по ступенькам, он встал спиной к трону и, держа перед собой диадему обеими руками, словно боялся уронить, громко проговорил:

– По праву прямого наследника Ликандра Пелонида я, Акрион Пелонид, объявляю себя царем. Да будут свидетелями мне всеблагой Аполлон и премудрый Гермес.

Кадмил кивнул ему, глядя снизу вверх. Спиро щербато осклабился.

Акрион медленно воздел венец над собой и опустил на голову.

А потом сел на трон Пелонидов.

С полминуты ничего не происходило.

– Ну что ж, – принуждённо улыбаясь, сказал Акрион, – вот я и царь.

– О-хэ! – выкрикнул Спиро. – Это дело!

Он сунул пальцы в рот и оглушительно свистнул. Акрион рассмеялся и неловко похлопал по мраморным подлокотникам.

«По крайней мере, правительственный кризис нам больше не грозит, – морщась, подумал Кадмил. – Осталось выбить из Эвники признание. Или… или просто вернуться на Парнис, пока Локсий не заметил моего отсутствия. Пускай эту стерву судит её собственный брат. Пускай эллины и дальше борются против богов. А я буду тихо доживать людской век. Научусь пить неразбавленное хиосское, играть на кифаре и писать стихи. И уж всяко держаться подальше от Локсия. Ещё можно будет спать с настоящей богиней – пока ей не надоест. Да я же просто счастливчик».

Ему хотелось завыть.

Акрион вдруг перестал улыбаться. Широко раскрыв глаза, он огляделся: так может оглядываться человек, которого в собственном доме застиг пожар. Будто вокруг – сплошное пламя, и некуда деться. И вот-вот сгоришь.

– Что со мной? – выговорил он со страхом. – Где я?

«Плохо дело, – подумал Кадмил. – Похоже, опять один из тех припадков». Волна огненных мурашек прокатилась вниз по спине и тысячей ледяных уколов вернулась обратно к затылку.

– Чего блажишь? – удивлённо спросил Спиро. – Ты в Афинах, во дворце. Кого по голове стукнули, меня или тебя?

Акрион поднялся с трона. Ощерился, выхватил ксифос и сбежал со ступеней. Рубя воздух мечом, закружился по залу; Кадмил и Спиро едва успели отскочить, чтобы не попасть под клинок.

– Прочь! – закричал Акрион. – Уйдите, твари, я вам не дамся!

«Плохо дело, – снова подумал Кадмил, пятясь, так чтобы оставаться позади безумца, и нащупывая в сумке рукоять жезла. – Видно, придётся парализовать беднягу. Плохо, плохо дело!»

Но тут Акрион застыл со странным выражением на лице, будто слушал кого-то. Затем поник плечами, начал негромко, бессвязно бормотать. Лицо его подёргивалось, он то и дело подносил ладони к ушам, словно желая защититься от нестерпимого шума.

Спиро осторожным шагом подобрался к Акриону и вынул меч из безвольной руки. Хмуро взглянул на Кадмила, не зная, что делать дальше. Кадмил также приблизился к Акриону, напряг слух. «Что теперь будет?.. – услышал он. – Преследовать меня... Невиновен... Герой Аполлона... Не убивал её, не убивал... И отца... найду способ».

«Это не припадок, – понял Кадмил. – Это куда хуже! Гораздо хуже».

– Нет! – вскрикнул вдруг Акрион. – Невиновен и требую суда! Пусть меня судит Аполлон. Гермес Душеводитель – мой друг... Поможет вернуться.

– Проклятье, – пробормотал Кадмил.

Спиро зашипел горлом, как кот.

– Я верю в справедливость, – внятно произнёс Акрион, глядя слепыми глазами в разрисованную стену. – Лучше смерть, чем безумие.

Он неловко шагнул в сторону, согнул ноги в коленях. Кадмил схватил его за плечо, желая поддержать, но Акрион завалился набок и, очертив ладонью широкий полукруг, упал навзничь. Диадема покатилась в сторону, дребезжа, словно была сделана из обычного железа.

– Эй! – каркнул Спиро.

Обронив сумку, Кадмил бестолково потянул Акриона за руку – помочь подняться, как побеждённому напарнику в палестре. Но рука была бессильной, неживой, и всё тело налилось тупой тяжестью, словно под скользкой, враз похолодевшей кожей была не плоть, а слежавшаяся земля. На бледном лице Акриона застыло усталое отвращение. Голова запрокинулась, волосы разметались по полу. Щиток кирасы задрался и стоял горбом, открыв беззащитный живот.

Кадмил видел это раньше. Такой же была Семела, напоровшаяся грудью на кинжал. Таким же был Ликандр, зарезанный собственным сыном. И прежде, другие люди – все они выглядели одинаково, когда…

(Пал Коринф, пал!)

Когда умирали.

– Да нет, – забормотал Кадмил, опускаясь на колени, – нет, это вздор, как он может… Только что мечом махал. Акрион! Чтоб меня... Акрион!!

Затряс его – так будят зимой пьяницу, заснувшего на мёрзлой земле. Хлестнул по щекам, слева, и справа, и опять слева, не щадя. Ничего не добился. Приложил ладонь к горлу и искал, искал, искал трепещущую жилку; но не находил. Голова Акриона моталась, мертвенно тяжёлая на податливой шее. Серпики белков тускло блестели из-под век.

«Лететь, – невпопад, бестолково думал Кадмил, – лететь на Парнис. Проклятье, я же больше не летаю! Позвать на помощь Мелиту. И в биокамеру его, в биокамеру… Нет, как без Локсия? Локсий в Эфесе, с Орсилорой… Вызвать? Да он не станет... Но как тогда? Что делать? Что делать?!»

«Ничего, – сказал голос. – Уже ничего нельзя сделать. Ты знаешь».

Акрион лежал на щербатом мраморе, неподвижный и безучастный ко всему. Будто спал.

Только он не спал.

Кадмил онемелой рукой сдёрнул с пояса нож. Поднёс клинок к полуоткрытым губам Акриона. В отполированной батимской стали, как в зеркале, отразилось дрожащее пламя факелов. Он глядел и ждал, ждал и глядел. Хоть бы затеплилось облачко на холодном клинке. Хоть бы намёк на дыхание, на жизнь.

Напрасно.

Сталь осталась чистой.

– Умер? – сердито произнёс Спиро.

Кадмил перевёл дух и сел на пол.

– Да, – сказал он не сразу. – Да. Умер.

Голова раскалывалась от боли. Кадмил выронил нож и стиснул виски пальцами.

Один. Остался один.

Смерть, крылатый Танатос, тварь с неумолимым сердцем. Забрал их, забрал всех. Теперь забрал Акриона. И нерождённого ребёнка Мелиты. Тишина, мёртвая тишина. Один, навсегда один. Пал мятежный Коринф, пал…

Он и раньше был один, только не замечал этого. Бог всегда одинок, даже если рядом кто-то есть; но одиночество богу не помеха. Локсий и Орсилора сходились и расходились, прижили сына. Могут даже сейчас быть вместе, но это – одиночество вдвоём.

О, эта вечная борьба, божественная борьба! Кто сильнее, кто хитрей, кто первым изобретёт новое оружие, кто захватит больше земель, соберёт больше пневмы.

О, Мелита! Даже она влезла в гонку за первенство. И выиграла. Теперь она – богиня, теперь её судьба – бороться с прочими. Бороться за право быть самой одинокой. Она и в этом преуспеет, выиграет у всех, наверняка.

А Кадмил проиграл.

Он проиграл. Локсий отвернулся от него, Мелита потеряла дитя и стала другой, Акрион мёртв.

Один. Остался один и проиграл.

Кадмил испустил долгий, неровный вздох. Словно хотел выдохнуть вместе с воздухом всю тяжесть из груди. Но, конечно, тяжесть осталась. Осталась и боль – каменный шар в голове, ядовитые когти в шее, раскалённые спицы в хребте.

Спиро присел рядом. Осторожно, стараясь не делать шума, положил меч Акриона на мраморный пол.

– Как же так, пацан? – спросил он негромко.

Кадмил кашлянул: в горле резало, будто глотнул песка.

Пал мятежный Коринф, и Танатос опять торжествует. Хоть бы вернуться туда, в ничто, в темноту. В забвение, в несуществование. Будь проклят Локсий, проклят, проклят. Зачем вернул оттуда? Да ещё дважды…

Спиро тронул за плечо:

– Это явно не то, чего ты хотел, верно?

Кадмил медленно, преодолевая ломоту в шее, повернул голову. Спиро смотрел мрачно и пристально, от гадкой ухмылки не осталось и тени. Из-за его плеча виднелись лица лудиев, тех, которые были поставлены сторожить тронный зал. Теперь они заглядывали внутрь, пытаясь понять, что происходит, и чем это может для них обернуться.

– Нет, – через силу ответил Кадмил. – Я хотел совсем не этого.

Спиро кивнул.

– Мне вообще-то всё равно, – сказал он, – но, может, расскажешь теперь, кто ты на самом деле?

☤ Глава 8. Время явиться на суд Аполлона

Афины. Четырнадцатый день месяца метагейтниона, семь часов после заката. Кромешная тьма.

– Давай, Акрион, – махнул рукой Кадмил. – Садись на трон и возложи на голову диадему. Ты действительно царь Эллады. Теперь здесь всё твоё.

Акрион нерешительно повертел в руках царский венец. Отцовский венец. Вспомнилось, как сверкала диадема на голове Ликандра – ещё молодого, чернокудрого. Казалось, электрум до сих пор хранил тепло, оставшееся с той поры. Среди выкованных из белого золота листьев искрились гранями изумрудные ягоды. Не просто украшение – знак высшей власти и долга. Знак праотца Пелона.

Отчего-то надевать диадему не хотелось.

В сердце творилась полная неразбериха, мешанина чувств. Сильней всего была стыдливая горечь: ведь Акрион убил отца. Как же теперь носить то, что носил он? Будто бы разбойник снял драгоценность с зарезанного путника. Стыду вторило сомнение – вправе ли тот, кто прожил всю жизнь актёром, стать царём Эллады? Всю жизнь… Да какая это жизнь? Двадцать лет, мальчишка, вчерашний эфеб, ничего не знает, кроме стихов. Разве что мечом может рубить, и то, если впадёт в безумство. Сомнение подогревалось неловкостью оттого, что Кадмил, вестник богов, взирал на Акриона с выражением глубокого разочарования. Он вообще в последнее время часто выглядел так, словно сомневался в успехе задуманного дела, да и в пользе их общих скитаний. Но сейчас лицо Кадмила было прямо-таки воплощением усталости и печали.

И, наконец, страх. Страх совершенно беспричинный, но неотступный. Так чутьё шепчет бывалому охотнику: берегись, где-то рядом – опасный зверь, которого тебе не одолеть. Держи лук наготове, а лучше беги прочь. Танатос не дремлет.

Почему-то казалось, что корень опасности крылся в диадеме.

Да, Акриону отчаянно не хотелось её надевать.

– Вообще-то, это делается по-другому, – сказал он, чтобы потянуть время. – На закате, в присутствии советников и знатных афинян. И ещё жрецы приносят жертву...

– Что, будешь ждать до заката?

Акрион поднял глаза. Встретил знакомую щербатую усмешку Спиро. Наткнулся на мрачный взгляд Кадмила. Они ждали: друг, который спас ему жизнь, и бог, который привёл его к царскому трону.

– Ну, надеть венец можно и сейчас… Наверное.

– Вот и действуй, – Кадмил встал со ступеней престола, подхватил съехавший с плеча ремень сумки. – Повеселись, ощути вкус победы. На тебя смотрит сам Аполлон, неужели ещё требуются какие-то свидетели?

Амулет, будто напоминая о себе, звякнул по доспеху. «А ведь верно! – спохватился Акрион. – Аполлон тоже ждёт! Что это я…»

– Ладно, – он тряхнул головой. Осторожно, боясь споткнуться и испортить момент, взошёл по ступенькам. Повернулся лицом к Кадмилу и Спиро, торжественно поднял диадему на уровень глаз, держа обеими руками.

– По праву прямого наследника Ликандра Пелонида, – громко сказал он, – я, Акрион Пелонид, объявляю себя царем. Да будут свидетелями мне всеблагой Аполлон и премудрый Гермес.

Кадмил с одобрением кивнул. Ухмылка Спиро разъехалась ещё шире.

Венец вдруг стал страшно тяжёл. «Словно выкован из преступлений», – мелькнула непрошеная мысль. Акрион стиснул зубы и, напрягшись, возложил диадему на голову.

В тот же миг тяжесть пропала, а сердце наконец-то унялось. Развеялись сомнения, стыд и страх. Акрион с облегчением вздохнул и опустился на трон Пелонидов.

Это было его место.

Тихое спокойствие наполнило грудь, по мускулам разлилась сила. Его место! То единственное, к какому готовила судьба. Здесь Мойры назначили ему быть от рождения. Здесь он проведёт жизнь. Здесь будет править, заботясь о людях Эллады и повинуясь богам.

Его трон. Его дворец. Его страна.

– Ну что ж, – сказал Акрион и смущённо улыбнулся. – Вот я и царь.

– О-хэ! – выкрикнул Спиро. – Это дело!

Он свистнул по-уличному, как мальчишка на агоре. Акрион расхохотался, хлопнул ладонями по подлокотникам трона.

И вокруг стало темно.

Вначале Акрион решил, что сквозняк задул факелы на стенах. Но, оглядевшись, сообразил: факелы ни при чём. Кромешная тьма не давала разглядеть даже собственные руки, и всё же было ясно, что он больше не в тронном зале. И не в Элладе. Тьму наполняли шорохи и стоны – не людские и не звериные. Пахло гарью и тленом. В мире, где живут смертные, ничего похожего не найти.

– Что со мной? – пробормотал Акрион, уже, впрочем, понимая, что произошло. И, уже догадавшись, куда попал, выдохнул:

– Где я?

Захлопали крылья.

Акрион вскочил на ноги, выхватил меч: хвала Аполлону, ксифос по-прежнему висел на перевязи. Шум раздавался со всех сторон – знакомый, страшный, отвратительный – и, послушная влажным хлопкам, стала развеиваться тьма. Чернота обратилась туманной хмарью. Под ногами мокро хрустнули стебли цветов. Акрион бросил взгляд вниз: да, это были те самые чахлые растения с бледными, точно веки утопленника, соцветиями. Те, которые он видел во сне каждую ночь.

Асфодели.

Цветы мёртвых.

Он развернулся, взмахнул мечом, надеясь поразить чудовищ. Но ксифос раз за разом впустую рассекал серый сумрак. Асфодели ложились под сандалии растоптанным месивом, туман зыбился перед глазами, запах гари и тухлятины не давал вздохнуть до конца.

Затем раздался визг. Пронзительный, сверлящий, он ввинтился в уши, достал до сердца. Тут же из мглы выступили три силуэта: как всегда, одновременно. Собачьи пасти были разинуты, крылья топырились гнилыми лоскутами. Волосы на уродливых шишковатых головах шевелились, как клубки живых червей. И все три гадины визжали. Оглушительно, дико, непрестанно.

– Прочь! – закричал Акрион. – Уйдите, твари, я вам не дамся!

Он прянул вперёд, достал остриём ксифоса вампиршу, что подобралась ближе всех. Клинок не встретил сопротивления, нога поехала по склизкой каше из раздавленных асфоделей. Акрион с трудом устоял, повернулся, рубанул по второму чудищу: столь же тщетно. Они были созданы из плоти, они воняли мертвечиной, от крыльев веяло смрадным ветром. Но Акрион не мог причинить им вреда.

Он застыл, тяжело дыша, окружённый эриниями. Визг, не прекращавшийся ни на мгновение, был мучителен до боли. Кажется, ещё немного – и Акрион потеряет рассудок от пытки. Он зажал уши, но это не помогло.

«Мы преследовали твой род от самого начала».

Акрион дёрнулся всем телом. Эринии по-прежнему визжали, щеря клыкастые пасти, но их речь возникала сразу в голове, минуя уши. Поэтому он слышал каждое слово, продолжая страдать от нестерпимого крика. Кажется, к нему обращалась та тварь, чьё тело сплошь покрывали губчатые чёрные наросты.

«Весь род, – продолжала эриния, – от Пелона до Ликандра. Вторгались в их сны, терзали кошмарами. Доводили до исступления».

Акрион зажмурился, стиснув зубы. «Сейчас оглохну, – подумал он. – Человеческое ухо не может выдержать такого. Оглохну и перестану их слышать».

«Потом они умирали, – подхватила другая вампирша, с зелёными длинными клыками и дырявыми крыльями. – Уходили в Аид, оставив после себя следы зла ещё худшего, нежели оставляли их отцы. А мы становились сильней. Чем больше беззаконий творили Пелониды, тем больше росла наша ярость».

«Проклятие рода, – добавила третья эриния, вывалив сочащийся ядом раздвоенный язык. – Проклятие падало на любого из отпрысков Пелона. А что они делали, чтобы искупить злодеяния предков?»

«Ничего!» – отозвалась первая тварь.

«Ничего!» – расхохоталась вторая.

– Я не знал о том, кто я, – сказал Акрион. – Меня отлучили от родителей!

Но эринии не услышали. Или сделали вид, что не слышат. Он и сам не различал свой голос, утопавший в пронзительном крике трёх глоток.

«Сейчас, упившись твоими преступлениями, мы сильны, как никогда, – слово опять взяла первая тварь. – Ты – отцеубийца и матереубийца в одном лице. Прежде мы не могли тебя тронуть, потому что имеем власть лишь над царями. Теперь на тебе венец, а под тобой – престол. И ты наш».

«Ты наш»,– хором повторили все втроём.

«Ты убил отца».

«Из-за тебя погибла мать».

«Ты надел царский венец. Ты наш!»

Они начали приближаться. Хлопали крылья, но Акрион ничего не слышал, кроме непереносимого, чудовищного визга. В который раз он зажал уши, но это не помогло: звук раздирал голову изнутри.

– Что теперь будет? – прохрипел он. – Вы станете преследовать меня всю жизнь?

«Да. Мы будем с тобой каждый миг, днём и ночью, пока не обезумеешь от нашего пения».

– Я невиновен! – застонал Акрион. – Я – герой Аполлона. Бог велел отомстить за убийство отца! Велел призвать мать к ответу! И я не убивал её! Не убивал! И отца – не убивал! Это было наваждение!!

«Ты воткнул меч ему в грудь, а потом смыл отцовскую кровь с ладоней. Наваждение или нет, ты убил его собственными руками».

– Я найду способ вас изгнать!

Эринии захохотали: словно целая стая гиен залаяла в голове.

«Как же ты нас изгонишь, дурак, если мы – внутри твоего разума? Эта тьма вокруг – её видишь только ты. На самом деле ты стоишь посреди тронного зала и лепечешь под нос чепуху. Друзья тебя видят безумцем. Безумцем ты и окончишь жизнь».

Акрион отнял ладони от ушей и выпрямился.

– Нет! – сказал он, не обращая внимания на раздирающий визг эриний. – Я – царский сын и царь Эллады! Невиновен и требую суда! Пусть меня судит Аполлон. Он подтвердит, что на мне нет родительской крови. И вы уползете туда, откуда пришли!

Вампирши опять засмеялись.

«Мы можем привести тебя на суд Аполлона, – сказала одна из них и облизнулась змеиным языком. – Но живые смертные не поднимаются к вершине Олимпа. Ты умрёшь, и Гермес проведёт тебя дорогой мёртвых на суд. А потом, если Аполлон сочтет тебя невиновным, то отправит в поля Элизиума. В противном случае, ты окажешься в Аиде. Рядом с Пелоном».

Акрион нашёл силы усмехнуться:

– Гермес Душеводитель – мой друг и наставник. Мы сражались плечом к плечу. Когда Аполлон меня оправдает, Гермес поможет вернуться в мир живых…

Эринии засмеялись ещё страшнее.

«Ты так веришь в своего друга?»

– Я верю в справедливость, – сказал Акрион, не отводя взгляда от узких зрачков чудища. – И верю, что лучше смерть, чем безумие.

Он надеялся, что эринии не могут проникнуть в его мысли, потому что на самом деле с каждым днём всё больше сомневался в надёжности Кадмила. Но кругом клубилась мгла, бескрайняя и вечная, и визг чудовищ готов был лишить Акриона рассудка. «Всё, что угодно, – думал он, – всё, что угодно, лишь бы это прекратилось».

«Ты сам выбрал!» – хором провыли вампирши.

В следующий миг они разом прыгнули на Акриона. Крылья распахнулись и закрыли весь мир, смрад наполнил лёгкие. Он упал на ковёр из раздавленных цветов, успел почувствовать, как его горло рвут игольные клыки, и хотел закричать. Но не смог.

Потому что перестал быть.

Осталась лишь темнота.

Безраздельная, безначальная.

Огромное, неизмеримое ничто, забвение забвения, несуществование несуществования.

Так, в темноте и небытии прошла вечность – или, возможно, один миг…

…А потом Акрион начал быть снова.

Эринии исчезли. Он лежал, наслаждаясь покоем, отдыхая от боли и страха, чувствуя, как возвращается сознание. Так, пробуждаясь утром, постепенно вспоминаешь, что случилось накануне.

Только сейчас он вспоминал собственную жизнь.

Кроватка из чёрного дерева. Лицо матери. Голос отца. Светляки в гроте. Маленький лук со стрелами в колчане сафьяновой кожи. Дым над дворцом. Горгий учит держать нож. Эвника ловит за руку. Большие деревья и мягкий мох в царском саду. Чадящие лампы в гинекее. Мраморная Гестия. Крепкий сон. Незнакомый дом, запах лепёшек. Федра прижимает к покатому боку. Киликий вслух читает свиток. Такис доит козу. Театр Диониса. Прометей. Борьба в палестре, мелкий песок, ослепительное небо. Эфебия. Поцелуй худенькой Фотины. Первый глоток вина. Первый симпосий. Роль Эдипа. Котурны и багряный хламис. Крики зрителей. Роль Ипполита. Роль Фаланга. Роль Ореста. Странное представление в ночи. Клинок, пронзающий грудь Ликандра. Кадмил в диковинном костюме. Эфесский храм. Слёзы Фимении. Дворцовое подземелье. Мёртвая Семела. Снова храм, многогрудая статуя Артемиды. Морское путешествие. Белая кровь на ступенях, отрубленная голова Кадмила. Рынок рабов в Вареуме. Толпа и арена, барабаны и трубы. Гнев, и бой, и нежданное спасение. Освобождённые лудии, бегущие вниз с холма. Морское путешествие. Дворец, погружённый во тьму. Венец из белого золота. Визг эриний. Смерть.

«Смерть!»

Акрион вскочил на ноги. Вокруг, сколько хватало глаз, простиралась тёмная пустыня. Туман рассеялся; прозрачный воздух был холоден и не пахнул ни гарью, ни мертвечиной – ничем. Асфодели исчезли, только серый песок стелился до самого горизонта, еле слышно шурша, когда приходил ветер. Приземистые растения пятнали склоны песчаных дюн, а сверху, из непроницаемой черноты глядели крошечные незнакомые звёзды.

«Смерть. Это смерть. Я в Аиде…»

Он был не одинок. Из песчаного шелеста, из шороха ветра соткались шаги. Акрион вгляделся в темноту и обнаружил, что к нему приближается путник с огнём в руке. Закутанный в плащ, он шёл по пустыне размеренной неторопливой поступью, и при каждом шаге на лодыжках поблескивали крошечные золотые крылья. Низко надвинутая шляпа скрывала лицо. За плечом висела сумка.

У Акриона от радости ослабли колени.

– Кадмил! – он заторопился навстречу. «Как же я мог сомневаться? Гермес, мой наставник, мой друг. Не бросил в беде! Не бросит и дальше!»

Но, чем ближе становился божий вестник, тем меньше Акрион его узнавал. Кадмил всегда ходил быстро, словно готовясь в любой миг взлететь, а сейчас шёл не спеша и будто бы задумавшись. Держался Душеводитель обычно так, точно ему принадлежала вся Эллада, да и прочий мир в придачу – но теперь опущенные плечи и склонённая голова выказывали лишь терпеливое смирение. И ростом, кажется, стал выше; и шире в плечах…

– Кадмил? – в смятении повторил Акрион, приблизившись к путнику.

Тот поднял голову. Факел в руке осветил лицо, до сих пор скрытое полями шляпы. Незнакомое, чужое лицо. Красивое: прямой тонкий нос, дерзкий разлёт бровей. И странное: глаза – как две чёрных пропасти, а губы готовы не то сложиться в усмешку, не то исторгнуть проклятие.

– Меня знают и под этим именем, Акрион, царский сын, – сказал путник. Голос его, спокойный и звонкий, тоже был незнакомым. – Ты вызвался на суд Аполлона. Я провожу.

Он сделал жест, простой, но в то же время величественный. Будто одновременно приглашая и приказывая следовать за собой. Не повиноваться было невозможно, и Акрион зашагал рядом по серому шелестящему песку.

«Должно быть, это подлинный облик Гермеса, – мысли путались, толкались, как слепые щенки в корзине. – Среди людей он принимает вид попроще, и ведёт себя так, чтобы никто не заподозрил… Но зачем? Странно. Впрочем, всё странно. Я же умер! Вот что странней всего. Умер – но говорю и чувствую. И думаю. Хотя так ведь и положено; умерев, мы лишь становимся бесплотны. Но остаёмся собою. А Кадмил становится… другим. Потому что он бог. Уместно ли теперь заговорить с ним? Он же мой наставник, и ответит, несмотря ни на что. Да; спрошу. А что спросить?»

– Долго ещё идти? – вопрос вырвался сам собой и получился глупым. Впрочем, Кадмил (теперь его, наверное, стоило всё-таки называть Гермесом) тут же откликнулся:

– Не слишком долго. Столько, сколько нужно.

«Как это?» – не понял Акрион. Но ответ наставника тут же вылетел из головы: взору открылось удивительное зрелище. Должно быть, раздумья на какое-то время совсем поглотили Акриона, поскольку он не заметил момента, когда местность вокруг изменилась.

Пустыня кончилась. Теперь они шли по бескрайнему лугу, сплошь покрытому бледными цветами. «Снова проклятые асфодели, – мелькнула мысль. – Неужели Гермес привёл меня обратно к эриниям?» Но здесь не было тумана, и воздух оставался чистым. Темнота с каждым мгновением отступала. Акрион глянул на небо, ожидая увидеть солнце, или луну, или всё те же ледяные крошечные звёзды – и не увидел ничего. Буквально ничего. Здешние небеса были пусты. Без цвета, без глубины, они простирались в незримую высь, и жуть брала смотреть на эту бесконечную пустоту.

«Так и должно быть, ведь мы в Аиде, в подземном царстве. Под землёй не может быть неба. О, Аполлон…»

Вокруг бродили души.

Они плыли по асфоделевым лугам, почти прозрачные, не приближаясь к Акриону ближе, чем на стадий. Впрочем, расстояния тут всё время причудливо искажались. Нельзя было с уверенностью сказать, как далеко летит призрак – вроде бы до него сотня шагов, а вроде и можно коснуться рукой. Но чувствовалось: они все страшно далеки друг от друга, и сблизиться им не суждено.

Тем временем земля под ногами ощутимо пошла под гору. Бледные цветы уже не стлались ковром, а цвели островками, открывая глинистую, потрескавшуюся и как будто выжженную землю. Местами на этой бесплодной почве росли низкие, корявые деревья с редкими листьями. Вдалеке что-то тускло блестело. «Река? – Акриону было холодно, причём холод этот шёл изнутри. – Лета? Или Стикс? Да, но как же…»

– Кадмил! – окликнул Акрион. – Разве мы не должны подниматься на Олимп?

«Да и откуда же Олимп в Аиде?!» – сообразил он с запоздалым ужасом.

Кадмил (если это был он) ответил всё тем же голосом, спокойным и чужим:

– Я проведу тебя к Олимпу, не беспокойся. Но сначала мне нужно исполнить обязанность проводника душ. Кое-что тебе показать.

– Показать? – сердце Акриона должно было торопиться, однако не отзывалось вовсе. Приложив руку к груди, он не почувствовал биения. «Так и положено, наверное, – подумал Акрион. – Я ведь умер!»

Но испугаться в полной мере не успел, поскольку увидел человека.

Совсем рядом.

Это был лидийский стражник. Без шлема, с распоротым горлом, из которого непрестанно сочилась на доспехи кровь. Стражник не выглядел бестелесным, как прочие призраки – только очень бледным, точно тело его изваяли из воска. Он стоял, не двигаясь, и смотрел на Акриона мёртвыми, чуть раскосыми глазами. Ни гнева, ни укоризны не угадывалось во взгляде. Лишь закоченелая трупная отрешённость.

Акрион попятился и пошёл прочь, то и дело оборачиваясь. Стражник смотрел вслед, не пытаясь настичь или окликнуть, и эта неподвижность, эта немота пугали сильней, чем если бы он поносил своего убийцу последними словами или бросился бы вдогонку.

Гермес шагал вперёд по едва заметной тропе между редеющих асфоделей. Акрион спешил за ним, а по сторонам тропы, точно путевые столбы, ждали мёртвые. Те, кого он убил.

Двое лидийских воинов напротив друг друга. У первого обрубленная кость торчит на месте плеча. Второй изранен, словно его пытался разделать безумный мясник: проломлена скула, глаз пузырём навис над щекой, из раскроенной груди лезут клочья лёгких.

Трое стражников в эллинской броне, один за одним. Меней со свёрнутой, как у цыплёнка, багровой шеей. Евтид – со сплющенным от удара черепом, локоть согнут в обратную сторону, и кровь сочится изо рта. Полидор – жуткий, без головы, между плеч остался лишь запекшийся пенёк.

Вот блестят бронзой доспехи мирмиллона. В глазницу его по рукоять загнан кинжал. Рядом другой мирмиллон, насаженный на меч, как овца на вертел. И с ними – гопломах в промятом от удара шлеме, с развороченной раной на бедре.

Вот солдат-тиррен с ровно снятой макушкой: будто деревянной фигуре стамеской стесали голову. Рядом – его соратник, чьи ледяные губы плотно сжаты, но рана на горле широко раскрыта, и солдат как бы смеётся вторым ртом, который ему прорезал Акрион.

Вот консул Тарций со вспоротым животом. Из разреза свисает петля кишок, и Тарций безучастно поддерживает собственные внутренности, словно подол тоги…

Акрион смотрел.

Шёл дальше.

Смотрел опять.

И опять следовал за Гермесом.

А они все встречали его тусклыми, заледеневшими глазами, и Акрион чувствовал на себе их взгляды даже тогда, когда очередной мертвец оставался далеко позади.

«Я сожалею, – хотел сказать Акрион. – Я не хотел. Защищался, или был в помрачении, или исполнял волю богов». Но он знал, что слова здесь, в Аиде, значат меньше, чем ничего, и молчал.

И мёртвые тоже молчали. Приветствовали его молчанием, молчанием провожали. Молчали вслед.

Акрион не был перед ними виновен. Любой закон оправдал бы того, кто убивал, защищая собственную жизнь. «Нет свыше нам запрета злом за зло платить», – кажется, это говорил Кадмил.

Только вот даймоний – совесть Акриона, голос божественного начала – нашёптывал обратное. Что зло – это всегда зло. Что отобрать жизнь – всегда дурно, какими бы обстоятельствами это ни сопровождалось. Что ни стражники, ни лудии, ни солдаты не были виноваты в том, что их послали убить Акриона: они так же исполняли чужую волю. И ещё голос не давал забыть о гнусном наслаждении, которое приходило, когда проливалась чужая кровь. Каждый раз.

Тем временем асфодели исчезли вовсе, а земля стала сырой. Гермес взошёл на пологий пригорок и остановился.

Акрион взобрался следом и обнаружил, что стоит на обрывистом берегу реки. Тяжёлые маслянистые волны расходились по воде, пена крутилась в водоворотах, ветер чертил узорчатую рябь на стремнине. Подобно воздуху и земле, вода в Аиде ничем не пахла. Акрион не ощущал ни сладкого запаха влаги, ни затхлого душка тины, ни аромата речных цветов. Это была мёртвая река.

– Ахерон, – подал голос Гермес. – Поток скорби. Покойники, испившие из Леты, теряют память о прожитых годах. Забвение – благо. Но это благо – не для всех. Те, кто не заслужил забвения, попадают сюда. На берег Ахерона.

Акрион всмотрелся вдаль. Посредине течения виднелся островок. А на островке…

– Подойдём ближе, – пригласил Гермес. – Путь наш почти закончен.

Осторожно ступая по волглому берегу, Акрион поравнялся с каменистым островом, торчавшим из воды. Там стоял человек, прикованный за лодыжки цепью к каменной тверди. Вода омывала его ступни, над головой раскинуло ветви дерево. С ветвей свисали яркие плоды, неуместные здесь, в стране смерти: фиолетовый восковой инжир, тугие гроздья винограда, глянцевые маслины. На глазах Акриона прикованный человек потянулся к плодам – робко, безнадёжно. О, как он был худ и истощён! Обтянутые кожей, топорщились рёбра, ходили ходуном куцые крылья лопаток, вздувались мослы локтей.

Ветви дерева с животным проворством вздыбились, поднимаясь на недосягаемую высоту. Несчастный без сил опустился на корточки, собрал тело в костлявый ком. В отчаянии зачерпнул иссохшей ладонью у ног; но волны Ахерона, только что катившиеся через камень, расступились с неуловимой живостью, свойственной воде, и пригоршня человека осталась пуста. Прикованный испустил стон – тихий, но такой жуткий, что Акрион содрогнулся.

– Пелон, – прошептал он и невольно протянул руку, словно мог коснуться страдальца, преодолев расстояние в полсотни локтей. – Праотец…

– Верно, – кивнул Гермес. – Царь Пелон тяжко оскорбил богов. И терпит наказание – он и весь его род. Пойдём дальше, ему ничем не поможешь.

Акрион, не в силах оторвать взгляд от Пелона, прошёл несколько шагов. Почувствовав тепло на лице, обернулся. Увидел неподалёку огромное колесо, укрепленное горизонтально. Колесо быстро вертелось, обод его горел, и вместе с колесом горел и вертелся распятый на нём человек.

– Диодор, – проговорил Гермес. – Он первым в вашем роду стал отцеубийцей. Вызвал на поединок Пелона и зарубил мечом.

Диодор не кричал: видно, в горле сгорело всё, что могло производить звуки. Он выгибался, корчился, охваченный суетливыми языками пламени. Из разинутого в беззвучном вопле рта вырывался огонь.

– А вот остальные Пелониды, – сказал Гермес. – На них лежало проклятье рода, на каждом. И каждый мог бы искупить вину предков, если бы захотел. Но вместо этого только усугублял эту общую вину. Впрочем, тебе, наверное, уже сказали.

Акрион, не видя, куда ступает, шагал среди мучеников. Вот кто-то – прапрадед Иерон? Да, Иерон. Бьётся в собственной блевотине, возит почерневшим лицом по земле, а рядом с чашей яда наготове стоит эриния, и раздвоенный язык змеится между раззявленных в ухмылке губ. Вот другой – прадед Клеарх? Да, Клеарх. Воет, разрываемый львами, и коршуны метят ему в глаза. Каждая отметина от звериных когтей, от птичьих клювов быстро зарастает, и на зажившей коже появляются новые раны. Вот ещё один – дед Пирос? Да, Пирос. Громоздит камень на камень, пытаясь соорудить башню, но, едва башня достигает высоты человеческого роста, камни рушатся, и Пирос принимается собирать их вновь…

– Мы пришли, – вдруг сказал Гермес. – Взгляни вон туда, Акрион, царский сын.

Палец божьего посланника указывал на другой берег Ахерона. Река здесь была мелкой, как ручей у самого источника, и вода слюдяной плёнкой струилась по ребристой песчаной отмели. На том берегу вздымался крутой утёс. В скальной расщелине были заключены два человека.

Акрион узнал их, как и прочих.

– Отец, – выдохнул он. И повторил громче: – Отец!

Ликандра опутывали цепи. Грубые звенья впивались в тело, терзали кожу до мяса, стягивали плоть. И он был не один. Накрепко примотанная к супругу цепью – лицом к лицу – рядом с ним стояла Семела.

– Мать, – прохрипел Акрион.

Его родители изнемогали от удушья, от тесноты, от язв. Но больше всего они мучились присутствием друг друга. Скованные, Ликандр и Семела силились отстраниться, отворачивались, натягивали цепь, чтобы оказаться хотя бы на палец врозь.

Сейчас, когда их позвал Акрион, оба разом обернулись. Было видно, как по телам, смешиваясь, течёт и уходит в землю кровь. Пробитая мечом грудь Ликандра была плотно прижата к груди Семелы, где алел укус кинжала. Того самого, на который она наткнулась, убегая от обезумевшего сына.

Акрион, волоча ноги по воде, перешёл вброд реку. И встал у скалы, не зная, что сказать, что сделать.

Они глядели на него молча. Как и все мёртвые, которых он встретил по пути сюда.

«Сойдя в Аид, какими бы глазами я стал смотреть родителю в лицо иль матери несчастной? Я пред ними столь виноват, что мне и петли мало!»

Акрион стиснул зубы. Даже здесь донимает актёрская память. Что толку от стихов? Разве мог Софокл знать, каково это – смотреть в лицо убитому отцу?

Гермес неторопливо приблизился. Сел рядом на отполированный рекой валун.

– Они.. долго будут так стоять? – слова давались Акриону трудно, как будто говорил на чужом языке.

– Они здесь навсегда, – ответил Гермес.

– Я могу им помочь как-нибудь? Что-то сделать?..

– Ты уже сделал всё, что мог, – бесстрастное, словно из меди выкованное, лицо Гермеса совсем не походило на вечно ухмыляющуюся физиономию Кадмила, к которой привык Акрион. – У Ликандра и Семелы много чего скопилось на совести. Убийства, предательства, вечная ненависть. Но, как и у всех смертных, у них была возможность искупить то, что они натворили. Добрыми делами, жертвами, раскаянием. Только, к сожалению, так вышло, что ты привёл их к смерти. Теперь они здесь, и больше ничем не смогут облегчить свою участь.

Топкая земля под ногами пошла зыбью.

– Я? Это сделал с ними… я?

Гермес пожал плечами:

– Кто угодно может убить человека, но никто не знает, какие дела мог ещё совершить убитый. Ты прикончил многих людей. Думал, что тебя ведет Аполлон? Но меч-то был в руках у тебя самого. Не у Аполлона.

Акрион стиснул зубы. «Ошибка, – подумал он. Мысль была тяжёлой, как камни, из которых силился построить башню несчастный Пирос. – Ошибка! Все мои геройства. Все путешествия, все старания. И вся жизнь».

Тусклый свет Аида стал ещё слабей. Акрион опустился на землю, прижал ладони к груди, чтобы ощутить, как бьётся сердце. Но, конечно, ничего не ощутил. Он тоже был мёртв, как и родители. «Ошибка. Ошибка. Опоздал, навсегда опоздал, совсем!»

Двигаясь по-прежнему неторопливо, Гермес скинул с плеча сумку и достал лиру: потертый черепаший панцирь, натянутые на тростниковую раму жилы. Инструмент, сработанный грубовато и прочно, выглядел очень старым. Старинным. Возможно, это была самая древняя лира на земле.

– Мы уже готовы отправиться на Олимп, – сказал божий вестник Акриону, скорчившемуся на песке, – но, наверное, ты ещё хочешь побыть здесь, с родителями. Не спеши. Я пока сыграю песню. Она без слов, но так даже лучше.

Он начал тихо наигрывать мелодию, печальную и простую. Отчего-то казалось, что песня была такой же древней, как лира. Одна из первых на свете.

Акрион, не отрываясь, смотрел на родителей, но видел их не такими, как сейчас – измученными, бледными тенями. Он видел отца, смеющегося, полнокровного мужчину: как он радуется первенцу, поёт ему песни, качает на колене. Мастерит сыну лук, подсаживает на лошадь, учит ездить верхом. Возится с карапузом, поддаётся в шутливой борьбе.

Он видел мать: как она берет на руки орущий, замотанный в пеленки комок и впервые прикладывает к груди. Баюкает в колыбельке. Учит разговаривать. Учит ходить на поляне в царском саду, между огромных задумчивых дубов. Купает в бронзовом чане и хохочет вместе со служанками, когда мальчик брыкается, обрызгав её.

Как же они были молоды и прекрасны. Как любили сына. Как любили друг друга.

Мелодия смолкла, и видение растаяло в мёртвом воздухе.

– Время явиться на суд Аполлона, – сказал Гермес, поднимаясь с валуна и пряча лиру в сумку. – Пойдём, дитя.

Акрион качнул головой:

– Не пойду. Не могу идти.

– Придётся. Сам видишь, здесь – обитель страданий. Единственный способ выбраться отсюда – предстать перед Фебом. Иначе останешься тут навсегда.

– Не могу я предстать перед Фебом, – сказал Акрион, сердито вытирая щёки. – Мне всё теперь ясно. Мой даймоний... Даймоний всегда знал, что я – убийца, а разум вроде как искал оправдания… А, не важно.

Гермес кивнул, словно подбадривая.

– В общем, разуму я больше не верю, – Акрион скрипнул зубами. – Он вечно врёт, а даймоний говорит правду.

– Ложь и разум родились одновременно, – признал Гермес. – Но разум – как нож. Способен приносить и пользу, и вред. Может прокормить, а может и убить. Вопрос в том, как им пользуешься.

– Наверное, да. Только я, видно, не умею с ножами… – Акрион смешался. Было стыдно от ерунды, которую наговорил, и страшно – от того, что ещё собирался сказать.

Гермес ждал, скрестив руки на груди. Казалось, он мог простоять так вечно.

– Так или иначе, мне не место на Олимпе, – закончил Акрион. – Но я… Я хочу говорить с Аидом.

– С Аидом? – Гермес отчего-то перевёл взгляд поверх головы Акриона. Всмотрелся вдаль. – Владыка Аид не разговаривает со смертными.

– Я должен его увидеть, – обмирая от собственной наглости, настаивал Акрион. – Хочу просить за отца и мать.

Гермес развёл руками:

– Бессмысленно. Хозяин царства мёртвых не знает жалости. Не умеет он жалеть.

– Всё равно, – упрямо сказал Акрион. – Нужно попытаться. Хотя бы попытаться. Можешь провести к нему? Прошу, тебя ведь недаром зовут Душеводителем!

Гермес закинул сумку с лирой за спину. Вздохнул.

– Не знаешь ты, о чём просишь, – сказал он. – Но да, я помогу.

Они принялись спускаться вниз по течению Ахерона, оставив позади Ликандра и Семелу. Временами на пути попадались другие души, и для каждой была уготована своя пытка. Тут был человек, облепленный ядовитыми мухами, которые прогрызали кожу и откладывали яйца в плоть. Был другой, наполовину обращённый в дерево, чьи ноги-корни гнили, погруженные в болото нечистот. Были прочие – те, кто горели, задыхались, утопали, и не могли сгореть, задохнуться или нахлебаться воды так, чтобы умереть, наконец, окончательно и получить покой.

Но больше всего Акриона поразила участь неведомого старца, который сидел перед мешком соломы и плёл из неё бесполезную хрупкую верёвку. Распухшие, покрытые волдырями руки двигались механически, взгляд был рассеянным и обращённым в себя. Позади старца стоял отвратительного вида осёл и пожирал только что сплетённую верёвку, ненасытно жуя и скаля острые, загнутые, совершенно не ослиные зубы. Когда Акрион проходил мимо, то услышал, как мученик бормочет под нос. «Леокадия, Леокадия, – всхлипывал он. – Родная, душа моя, прости, прости!» Кем приходилась старцу та Леокадия, отчего он молил о прощении, зачем тут была верёвка с чудовищным ослом? Неведомо это было и пугало оттого ещё сильней.

Река становилась шире и полноводней, души встречались всё реже, а почва утратила влагу; напротив, при каждом шаге поднимались облачка пыли, и казалось, что это тени путников оживают, пытаясь следовать за ними. Затем стали попадаться каменные осыпи, большие и малые, и вскоре земля исчезла под покровом гранитных обломков, которые коварно подстилались под ногу, с тем чтобы в последний момент вывернуться. Скалы по берегам вздымались выше и выше, порой оставляя взору только узкую полоску серой пустоты над головой. Пустота эта отражалась в речной морщинистой глади, и казалось, что скалы, несмотря на свою жестокость, безопаснее, чем две полосы небытия, что слепо таращились на Акриона сверху и снизу.

Гермес шёл впереди, не оборачиваясь, безошибочно выбирая дорогу между россыпей валунов. Золотые крылья талариев сверкали перед глазами – единственные яркие пятна в этом бесцветном краю. Акрион не знал, сколько времени уже шагает по камням, и не смел спросить, долго ли ещё идти, помня прежний Гермесов ответ: «столько, сколько нужно». Усталости не было; да и как может устать тот, чьё сердце не бьётся? Но нарастало с каждым шагом муторное томление, и одолевала всё сильней неизбывная, мертвящая тоска.

Внезапно Гермес остановился. Акрион, зазевавшись, едва не толкнулся ему в спину: неловко оступился на вёртком камне, шатнулся назад, взмахнул руками, ловя равновесие, и чудом устоял. Божий вестник, не замечая этой суеты, глядел вверх. Придерживал рукой кожаный петас – старый, исцарапанный, с пятнами на тулье – другой же рукой подтягивал норовивший соскользнуть с плеча ремень сумки.

Акрион тоже поднял взгляд. И застыл, ошеломлённый.

Над ними поднималась исполинская скала. Человек был рядом с ней как пылинка. Каждая трещина, каждая складка на теле этого гранитного чудовища могла вместить сотню таких, как Акрион. Если бы каменная твердыня простёрлась на земле, то пришлось бы идти несколько часов, чтобы достигнуть вершины.

А у подножия покоилась груда валунов – громадная, с Акрополь размером.

– Аид, повелитель царства мёртвых! – закричал Гермес в небесную мглу. – Я привёл к тебе смертного!

Земля дрогнула, издала низкий стон. В лицо дохнуло воздухом, жарким, спёртым. Валуны пришли в движение, вздыбились, словно ожившая лавина.

С рокотом и гулом лавина двинулась вперёд. Очертания её текли, менялись, складываясь в нечто узнаваемое – и бесконечно жуткое. Мгновение спустя Акрион понял, что это – огромный пёс. Трёхглавый пёс.

Кербер.

Над Акрионом склонилась оскаленная морда, составленная из камней. Раскрылась пасть, окрашенная багровым отсветом. Повеяло жаром. В глубине глотки рдела зернистая лава.

Он заслонился от пекла рукой. Крикнул, глядя вверх – мимо псовой головы, туда, где терялась в пустоте вершина скалы:

– Владыка Аид! Молю, выслушай! Я пришёл просить за родителей, которые терпят муку в твоём царстве!

Головы Кербера загородили небо с трёх сторон. Раздался рык: Акрион не слышал его – ощущал всем телом, как множественные удары. Пёс не хотел, чтобы хозяина беспокоила смертная букашка. Пёс хотел крови.

– Владыка Аид! – От жара трещали волосы. – Отпусти отца и мать! Они уже настрадались, заплатили за то, что сделали! Отец всю жизнь испытывал припадки гнева. Но это из-за родового проклятия! А мать помешалась от горя и сбилась с доброго пути! Пожалуйста, они не виноваты, отпусти их в Элизиум!

Кербер разинул пасти. Раскалённые валуны его тела надвинулись, готовые раздавить Акриона. Казалось, вот-вот расплавится нагрудник брони, вспыхнет кожа, вытекут глаза. И Акрион, зажмурившись от страха, закричал – закричал то, что нашёптывал даймоний.

– Это я должен быть там вместо них! Я убил отца, из-за меня погибла мать! Я верил, что исполнял волю богов, а сам только делал то, что считал нужным! Чтобы утолить гордость! Чтобы стать царём! Чтобы оставить имя в веках! Я хуже их! Прошу, казни меня вместо родителей! Я плохой человек! Отпусти их! Возьми меня!

Жар растаял. Акрион упал на колени, хватая ртом ледяной, сладкий воздух. Самому не верилось: неужели только что назначил себя в жертву Аиду?! Но, кроме себя, больше жертвовать было нечего. Да и как бы он мог провести здесь вечность, зная, что рядом мучаются мать и отец?

Затем нечто снизошло с неимоверной высоты. Оно было, как гром; но не гром, а его противоположность. Оглушительное, всеобъемлющее безмолвие. Незримая гигантская рука тишины опустилась сверху и накрыла царство мёртвых на пару мгновений.

И всё закончилось.

Кербер снова лежал неподвижной осыпью камней у подножия исполинской скалы. Воды Ахерона текли прочь с тяжёлым плеском.

– Он ответил тебе, – сказал Гермес спокойно, но с лёгким удивлением. – Клянусь, дитя, ты сумел до него докричаться. Аид согласен. Он отпускает твоих родителей... И берёт тебя вместо них.

Акрион поднялся с колен, тяжело дыша. Как ни странно, на теле не осталось ожогов, и волосы были целы.

Гермес тронул за плечо:

– Пойдём.

Они двинулись обратно, вверх по течению реки. Под ногами по-прежнему ворочались камни, подставляли острые обломки, выщёлкивались из-под ступней. Но Акриону было всё равно. В ушах звучало эхо собственных слов. Жертва. Он принёс себя в жертву. Навсегда… Это должно было повергать в отчаяние, однако почему-то, наоборот, приносило спокойствие. «Так правильно, – думал он, чувствуя, как внутри что-то укладывается, оседает. – Так справедливо. Единственное, что осталось сделать. После всего, что уже сделано». Временами накатывала ледяная волна ужаса перед муками, которые ожидали впереди, но этот ужас был извне, он приходил и уходил, словно ветер на поверхности моря, а в глубине души царил покой.

Впервые за всё время, что прошло с того дня, когда Акрион убил отца.

Вскоре каменистая земля сменилась землёй выжженной и пустынной, а затем – влажной и топкой. Скалы больше не громоздились двумя неприступными стенами по берегам реки. Вновь показались страждущие души. Старец, что плёл бесконечную и бесполезную верёвку. Мученик, пожираемый ядовитыми мухами. Тот, чьи ноги превратились в корни и гнили в болоте. И прочие, прочие, кому не было числа, и не было конца их страданиям.

Акрион смотрел на них по-новому. «Вот они, – думал теперь, – мои товарищи по несчастью. Те, кто, как и я, платят за то, что сделали. Вот те, чей даймоний навеки успокоился». Река угрюмо плескала, будто пела Акриону прощальную песню. Гермес шагал впереди, как и раньше, уверенно и не спеша.

Наконец он остановился. Акрион глянул в сторону и увидел знакомое место. Блестела подёрнутая рябью отмель, уродливо вонзался в небеса утёс с тесной расщелиной, где недавно стояли, прикованные друг к другу, Ликандр и Семела.

Теперь расщелина пустовала.

Только цепи с разомкнутыми кандалами лежали на тёмном от крови граните.

Будто ждали.

– Мне... туда? – спросил Акрион.

Голос дрогнул. Стало жутко – до тошноты, до того, что потемнело в глазах. Вечность мук. Вечность! Он застыл, не в силах шевельнуться, точно сам превратился в камень, мёртвый и неподвижный, как скалы вокруг.

И тут же нахлынуло отвращение. Оно было сильней ужаса. Акрион почувствовал такое презрение к самому себе, так стало мерзко от жалкого своего страха, что он стиснул зубы, напряг спину и шагнул на отмель.

К утёсу.

Ледяная вода Ахерона вспенилась у лодыжек. Холод пробрал до самого сердца, запер дыхание, сковал суставы. Акрион застонал. Сделал шаг, с трудом вырвав ногу из воды. Шагнул ещё, вскинул глаза: далеко ли до берега?

Увидел у скалы смутный силуэт. Женский силуэт.

Раздался плеск. Гермес, явно не чувствуя холода, неторопливо приблизился и встал рядом на отмели.

– Ты всё-таки неплохой парень, – сказал он мягко. – Да, набедокурил порядочно и загубил с дюжину людей. Но видал я и много кого похуже. Зато у тебя получилось по-настоящему раскаяться. И сделать очень трудный выбор. При других обстоятельствах, конечно, твоя история закончилась бы здесь, поскольку невозможно помочь тому, кто сам назначил себе казнь. Но выйдет по-другому.

Женский силуэт стал ярче, как будто сгустился дым, из которого он был соткан. Акрион, не чуя окоченевших ног, изо всех сил всматривался, пытаясь разобрать черты призрака.

– Видишь ли, – сказал Гермес, – ты не единственный, кто сделал выбор.

Акрион, наконец, узнал ту, что стояла у скалы. Это была Фимения – такая же бледная, как и все души здесь.

Ужас вновь сдавил грудь. Ужас не за себя – за сестру.

– Что стряслось? – спросил Акрион, с трудом шевеля ледяными губами. – Фимения не вышла меня встречать во дворце... Она тоже погибла?

– Она узнала о твоей гибели и решила спуститься в загробное царство, – ответил Гермес. – И, как ты, попросила Аида о замене. Только сделала это по-другому. Старый способ – так было заведено у ваших предков-пеласгов. Предсмертный ритуал.

Фимения, полностью обретшая плоть, склонила голову. Волосы рассыпались, закрыли лицо.

– Я не буду с ней меняться, – Акрион задохнулся. – Моё решение – остаться здесь! Я должен держать ответ за то, что сделал!

– Невозможно, – качнул головой Гермес. – Она провела обряд, воззвала к Аиду, и тот принял жертву. Фимения мертва. А ты будешь жить. Твоё тело в афинском дворце ещё не остыло.

Мир внезапно поблёк вдвое сильней прежнего. Выцвел в паутинную серость, в облачную белизну. Акрион рванулся вперёд, к сестре, но и Фимения, и скала, у которой она стояла, вдруг оказались очень далеко – на расстоянии стадия, нет, десятка стадиев; превратились в точку на пустом горизонте. Вода поднялась до колен, до пояса, до горла. Холод стиснул Акриона со всех сторон, сознание смешалось. Донеслись, затихая, слова Гермеса:

– Чтобы отвечать за свои поступки, совсем необязательно быть мёртвым...

Прозвенела лира.

Заплакала женщина.

И вода захлестнула его с головой.

Всё стало, как в сумбурном кошмарном сне. Акрион повис без опоры в пространстве, где не было ни земли, ни неба, ни темноты, ни света – да и самого воздуха, кажется, не было. Какие-то существа с оскаленными рожами носились рядом, грозные с виду, но не причинявшие вреда. Затем всё наполнилось сверкающими точками черноты – именно так, чернота сверкала, радужно переливаясь, и оставалась притом чернотой. Точки захватили Акриона и повлекли вниз. То есть, стало ясно, что это именно «вниз», хотя ещё миг назад все направления были равны меж собой, и ни верха, ни низа не могло существовать. Акрион почувствовал, что падает со страшной скоростью, а потом и в самом деле упал. Но не разбился; только почувствовал, что оглушён.

Поднявшись на ноги, он увидел кругом знакомое зрелище: песок, пустынные дюны и небо, исполненное звёзд. Ветер толкнул в спину. Опять прозвучали струны далёкой лиры, будто музыка звала за собой. Акрион прислушался и побрёл на звук.

Он шёл очень долго, огибая опасные кусты на песке, а музыка не становилась ближе. Струны пели, мелодия была смутно знакомой. Акрион пытался вспомнить, где слышал её раньше, и одновременно – вспомнить, как оказался здесь, во тьме, под звёздами. И в тот самый миг, когда он узнал мелодию, беспощадная память подсказала всё остальное.

Он упал, забился на песке, как выброшенная из сетей рыба. Отец! Мать! Сестра! Акрион раздирал грудь ногтями, силясь протолкнуть в лёгкие хоть глоток воздуха – тщетно. Он хрипел, метался, колотил пятками о песок, чувствуя, что пришёл конец. И тогда звёзды вдруг стали нестерпимо яркими, а тьма рассыпалась на оглушительные осколки.

– Держи! Ноги ему держи!

– Да держу… Не вертись, пацан! Эй, там, у дверей! Воды сюда!

– Набок, набок поворачивай…

– Тихо, тихо… Ну и силён! Так… Так. Кажется, всё. Унялся.

– И то верно. Уф. У-у-ф-ф! Акрион! Эй! Акрион!

Кто-то тряс его и звал – очень знакомым голосом. Ноги придавило чем-то тяжёлым. Над головой виднелся расписанный потолок тронного зала, и прямо на Акриона с потолка смотрел Аполлон-Миротворец. Смотрел с обычной улыбкой, мудрой и безразличной.

– Акрион! – гаркнул в самое ухо Кадмил и тут же пожаловался: – Беда, не слышит…

– Я слышу, – еле ворочая языком, сказал Акрион и закашлялся.

– Слышит! – заорал Кадмил. – Спиро, он очнулся!

– Очнулся?! – донёсся другой знакомый голос, и тяжесть в ногах пропала. – Эвге! Знай наших! Эллина так просто не возьмёшь! Живой!

«Живой, – повторил мысленно Акрион. – Живой... Очнулся…»

Топая сандалиями, прибежали лудии, стоявшие у дверей зала. Принесли полную амфору. Акрион, ухватив Спиро за руку, сел, глотнул воды. Зачерпнул, смочил лицо. Всё было каким-то ненастоящим, ничтожным – после Аида, Ахерона, призраков…

После Гермеса.

И только воздух был настоящим. Живым. Акрион дышал и не мог надышаться.

– Что произошло? – лицо Кадмила, всё ещё испуганное, норовило расплыться пятнами. – Ты был, как мёртвый. Что случилось?

– Произошло… – голос не слушался, хрипел. – Случилось… Важное. И я правда. Мёртвый. Был.

– Видимо, разновидность летаргии, – непонятно пробормотал Кадмил. – Или краткосрочной комы.

– Может, тебя по голове приложили, а мы не видели? – допытывался Спиро. – Вспомни, не прятался тут ещё кто?

Акрион поднял тряскую, онемелую ладонь. Кадмил и Спиро разом замолчали.

– Я был мёртв, – повторил Акрион. – И много чего видел. Ахерон. Кербера. Души предков...

Он с натугой вдохнул.

– И душу Фимении. Она тоже. Тоже мертва. Только… Не вернётся. Не как я. Не сможет.

– Ерунда! – перебил Кадмил со своей обычной самоуверенной ухмылкой. – Наверняка просто испугалась шума и убежала, ты её знаешь…

– Ну, – вторил ему Спиро. – Брось, всё хорошо. Мы просто плохо искали, найдется твоя сестрица.

Акрион мотнул головой:

– Нет, умерла. Надо найти тело. Попрощаться. Но можно не спешить. Потому что…

Он ещё несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Кадмил и Спиро смотрели на него. Отчего-то они больше не спорили. Поверили? Решили, что Акрион не в себе, и его не переубедить? Неважно. Важным было сейчас совсем другое.

– Можно не спешить, – он сделал паузу, чтобы собрать в голове скачущие мысли. – Фимении уж не помочь. И, раз спешить некуда… Ответь мне, Кадмил. На вопрос. Это очень… Нужно.

– Какой вопрос? – Кадмил ещё улыбался, но улыбка была погасшая, точно он знал, о чём его спросят.

«О, будь свидетелем, Аполлон!»

– Я тебя видел, – сказал Акрион. – Гермес… Гермес Душеводитель. Как положено, встретил. Меня встретил, мой дух. В загробном царстве. И знаешь… Знаешь? Это был не ты. Ни обличьем. Ни… Ни голосом. Этот Гермес – он… Он не походил на тебя. Ни капли. Теперь скажи... Кто ты?

☤ Глава 9. Если Феб от меня отвернётся

Афины. Четырнадцатый день месяца метагейтниона, восемь часов после заката. Близится утро, последнее для многих.

– Теперь скажи... Кто ты?

Бледный, с недужной испариной на лбу, Акрион глядел пристально, без упрёка, но так, что под этим взглядом невозможно было промолчать. Лудии вышли минутой назад, и в огромном зале с высоким расписным потолком остались только Кадмил, Акрион да Спиро. Они сидели втроём на полу перед самым троном.

«Кто ты?»

Вот оно, случилось – то, чего всегда так боялся Локсий. Смертный не верит богам.

Кадмил прикрыл глаза. Человеческое тело, слабое и ненадёжное, вымоталось до предела. Оно желало спать, спать долго, часов десять или больше. И совершенно не желало слышать вопросов, что требовали немедленного ответа. Это было вовсе не то тело, к которому Кадмил привык за долгие годы, но, видимо, перемен к лучшему ждать не стоило.

«Как же я устал, – подумал он. – Как же надоело это вранье, бесконечное и бессмысленное. Как надоела придуманная Локсием дурацкая роль».

– Я бы тоже послушал, как оно всё на самом деле, – послышался скрипучий голос Спиро. – Не знаю, в чём тут секрет, но если ты – Гермес, то я готов сожрать свои сандалии вместе с подошвами.

Кадмил вздохнул. Совсем недавно он постарался бы устранить Спиро из жизни Акриона. Сплавил бы куда подальше, устроил какой-нибудь нелепый несчастный случай. Например, нападение разбойников... («Как сделала Эвника», – мелькнула непрошеная мысль). Да, Эвника одобрила бы такое решение. Или можно просто поссорить Акриона со Спиро: такое решение одобрил бы Локсий. А проще всего – подстеречь назойливого паршивца в безлюдном месте и сжечь разрядом из жезла. Так сделала бы Хальдер. Впрочем, Хальдер не обеспокоилась бы поиском безлюдного места. Её никогда не заботили свидетели. Даже наоборот: жечь неугодных она любила при как можно большем скоплении народа. Такой вот стиль руководства.

Акрион по-прежнему смотрел в упор, не отводя глаз. Он всё ещё был похож на покойника – прозрачной выцветшей кожей, неживой гладкостью черт… Кадмил собрался с мыслями. Привычно поймал за хвост пришедшую на ум уловку.

– Это несложно объяснить, – сказал он. – Ты, дружище Акрион, лежал при смерти. Подсознание – или, как его называл Сократ, даймоний, – подсунуло тебе странное и нелепое видение. Должно быть, ты в последнее время много думал о том, правильно ли поступаешь. Гадал, по верному ли пути тебя ведет наставник. И не скрывается ли за его личиной некто коварный и злонамеренный. Или, возможно, кто-то ещё мог высказать такие мысли. (Кадмил бросил косой взгляд на Спиро, который, однако, никак не отреагировал). Вот и привиделся тебе... скажем так, идеальный Гермес. Голос твоей больной совести. И та же больная совесть подкинула в смертный сон покойных родителей. Такие дела.

Акрион моргнул и нахмурился. Спиро издал странный возглас – среднее между смехом и кряхтением. Оба они не проронили ни слова. Точно ждали, что ещё может сказать Кадмил.

«Не могу так больше, – подумал он вдруг. – Хватит. Можно было бы сейчас обратить всё себе на пользу. Не только развеять его сомнения, но и укрепить доверие. Но теперь я вижу, к чему ведёт эта проклятая игра. И не желаю в ней больше участвовать. Ст'архидия му».

Всё сошлось в этот миг. Всё, о чём говорил голос внутри головы. О чём говорил когда-то Локсий. Всё, вокруг чего вертелись мысли последнее время.

О, эта вечная борьба!

«Ты делал то, что сам считал должным. И это было зло».

Жертв божественного гнева будет не счесть.

«А тебе за это снова разрешать летать, выполняя хозяйские прихоти».

Боги устроены по-другому.

«Влага, какая струится у жителей неба счастливых…»

Даймоний – правда, которую ты сам знаешь о себе.

«Разум бога выше правды».

Столько лет усилий и надежд. И вот чем всё кончилось.

«Один. Остался один и проиграл».

Проиграл.

«…Кто ты?»

– А знаешь что? – Кадмил потёр невыносимо зудевший шрам. – Твое подсознание в одном было право. Я – не Гермес. Вернее, не тот Гермес, которому здесь поклоняются. Хотите знать, кто я? Ладно, расскажу.

Взгляд Акриона изменился. Так смотрит больной, которому пообещали скорое выздоровление, или хотя бы облегчение от лекарства. «С чего начать? – мысли путались, по спине растекались волны жара, сменяемые потоками холода. – С истории о Батиме? О тех, кто с незапамятных времён ходят между мирами? О существах, которые пьют жизненную силу людей, чтобы стать ещё сильнее? Хотя нет, это слишком длинно. Начну с главного: начну с себя. Да, пожалуй, так лучше всего. Скажу: я родился много лет назад в Коринфе…»

Перед глазами вдруг с солнечной ясностью возникло видение. Одноэтажный домик, коза на крыше, старая олива посреди двора, и в тени оливы – мужчина, склонившийся над жужжащим кругом. Он был гончаром, отец Кадмила. Гончаром из Коринфа. Память, спавшая много лет, проснулась.

Из сумки, что лежала поодаль, раздался звон лиры – надтреснутый, приглушенный.

Кадмил вздрогнул.

«Мелита?!»

Лира продолжала звенеть. Акрион и Спиро переглянулись.

«Это Мелита, – сердце подпрыгнуло и заторопилось. – Точно она. Зачем вызывает? Попросит прощения? Скажет – ребёнка удалось сохранить? Или просто признается, что хотела меня испытать и всё выдумала? О смерть милосердная, как бы это было здорово – узнать, что всё это глупая выдумка, никчемная выдумка...»

– Я сейчас, – проговорил он, вставая. Подхватил трезвонящую сумку. Быстрым шагом покинул зал. За порогом, в коридоре, не выдержав, перешёл на бег. Влетел в первую же комнату, где робко светилась крошечная лампа. Спугнул забившегося в угол раба. Дёрнул завязки, извлёк помятый, дребезжащий всем, что только может дребезжать, аппарат: верно, «лира» разбилась, когда сумка упала на пол. Торопясь, выдвинул тростинки антенн и с хрустом вдавил кнопку на треснувшем боку.

– Да! – крикнул. – Да, слушаю!

– Кадмил, – послышался знакомый голос.

Совсем не тот, что он ожидал.

– Мой бог, – произнёс Кадмил враз одеревеневшими губами.

– Да, я твой бог, – откликнулся Локсий. – Хорошо, что ещё помнишь.

– Рад вас слышать, – выдавил Кадмил.

– Оставь, – отрезал Локсий. – Ты не рад. Ты сбежал, воспользовавшись моим доверием и добротой. Ослушался своего создателя и учителя. Я велел тебе оставаться в лаборатории, когда уходил на Батим. Сказал, чтобы ты поразмыслил над своими поступками. Подумал над последствиями. И что я узнал, когда вернулся?

– Я... – начал было Кадмил, но Локсий перебил:

– Когда я вернулся, меня ждало известие от Вегольи. От худшего врага. В Вареуме произошло необычное событие. Восстание лудиев под предводительством эллина. Эллину помогал странный человек, вооружённый боевым жезлом. Те, кто видели прибор, не могли знать, что это боевой жезл, но описали его достаточно подробно, чтобы узнал сам Веголья. А ещё нашли шляпу, которую обронил тот человек. И угадай, что? В шляпе был спрятан портативный приёмник. Один их тех, что спроектировал я. Здесь, на Парнисе.

Кадмил молчал.

– Где ты? – требовательно спросил Локсий.

– В Афинах, – врать не было смысла.

– Немедля выдвигайся на точку эвакуации в Ликейской роще. Я буду через два часа и заберу тебя в лабораторию.

Кадмил облизнул губы.

– Учитель, – он набрал воздуха. – У меня был план действий...

– Молчать.

Кадмил осёкся. Локсий помедлил – в покорёженной «лире» трещали помехи.

– Ты превзошёл себя в глупости и своеволии, – сказал он. – На Парнисе я буду тебя судить. Сегодня же. Жди в Ликее и приготовься встретить судьбу.

«Лира» замолкла, словно умерла. Кадмил выпустил её из рук, и устройство грохнулось на пол. Корпус развалился, с жалобным звоном брызнули во все стороны детали. Между антенн, затрепетав, выгнулась лиловая крошечная молния – и пропала.

«Судить? – Кадмил глядел на лампу, что стояла в углу, на лепесток пламени, увенчанный лохматой бахромой копоти. – Он собирается меня судить? Зачем? Чтобы предать смерти? Отобрать-то больше нечего: божественных сил не осталось, нерождённый ребёнок мёртв, а любимая превратилась в нечто вроде самого Локсия... Вроде меня самого – каким я был до недавней поры. Да, возможно, он меня убьёт. Или заключит в тюрьму – бессрочно, как это принято у него дома. На Батиме признают только пожизненное заключение. В любом случае, меня ждёт нечто весьма поганое».

Бежать? Скрыться, пока не поздно? Вздор. В Элладе Локсий с помощью своих приборов разыщет и муравья, а просить убежища не у кого: обоих правителей ближних стран Кадмил тяжко оскорбил действием. И Орсилору, и Веголью. Есть, правда, ещё Ведлет на севере и Шиква в Египте, но они – союзники Вегольи. Да, выхода нет. Рано или поздно попадёшься, можно только отсрочить час возмездия.

«Не хочу прятаться, – решил Кадмил. – Хватит унижений, довольно я побегал по его поручениям, чтобы бегать ещё и от его гнева. Нет, надо достойно – как он там сказал? Да, встретить судьбу. Как всегда, цветисто до оскомины… Ладно. Значит, осталось ещё одно важное дело. Правда, после этого дела Локсий меня точно убьёт, безо всякого суда. Но лучше умереть из-за того, что сделал нечто важное и полезное. А не из-за того, что ослушался вздорного старого пердуна».

Стены коридора будто бы сжимались, когда он шёл обратно. В хребте поселилась стылая ломота, шрам горел, меж висков стучало. Стоило поспешить. Два часа – не слишком долгое время. Придётся быть кратким.

Войдя в тронный зал, Кадмил увидел, что Акрион и Спиро по-прежнему сидят на полу и ждут. Он устроился напротив, подобрал ноги, скривившись, когда от неосторожного движения стрельнуло в шее.

– Простите, друзья, – сказал он. – На чём я остановился?

– Сказал, что ты – не Гермес, – напомнил Спиро. – Или какой-то не такой Гермес.

Кадмил усмехнулся.

– Да, верно, – проговорил он. – Дело было так. Я родился много лет назад в Коринфе, в семье гончара…

Он рассказал им обо всём. Немного торопился – хоть и не ждало впереди ничего хорошего, опаздывать в Ликей не хотелось. Мало ли что взбредёт в голову разгневанному Локсию? Однако рассказывать пришлось не так уж много. Как он потерял родителей, когда пал Коринф. Как очутился на Парнисе. Как встретил Локсия, как узнал о Батиме, о пневме, о новых алтарях в старых храмах. О том, почему люди испытывают блаженство, припадая к этим алтарям, и что отдают взамен. И о том, на какие цели расходуется собранная пневма.

Затем пришла очередь самого трудного. Пришлось объяснить, зачем понадобилось возводить Акриона на трон и смещать Семелу, какую угрозу создавали – и создают – обряды алитеи. Чем алитея опасна для всей божественной братии.

Это было тяжко и, в общем-то, стыдно.

Но Кадмил закончил рассказ, ничего не утаив. А потом затих, ожидая, что скажут в ответ.

Некоторое время тронный зал был наполнен молчанием – словно стоячей водой.

– Они забирают нашу пневму себе? – спросил наконец Акрион, ещё бледный, но уже меньше походивший на мертвеца.

– Да, – сказал Кадмил.

– И заключают её в кристаллы, а кристаллы переносят в другой мир? На – как его? На Батим?

– Да, – сказал Кадмил.

Акрион задумался.

Спиро почесал подмышку.

– Нехорошо, – заключил он. – Даже пасечник пчёлам оставляет немного мёда. А они всё подчистую...

– Пасечник, – перебил Акрион, глядя в упор на Кадмила, – строит ульи и помогает пчёлам перезимовать. Отсаживает новую матку и даёт ей свой улей. Отгоняет шершней. Лечит от гнили. А что делают для людей эти… Так называемые боги?

Кадмил промолчал. Хальдер, хотелось сказать ему, Хальдер заботится о подданных. О тех, кого не сжигает живьём.

– Ну, – подал наконец голос Спиро, – Аполлон-Миротворец прекратил войны в Элладе. Это ведь твой Локсий был, верно?

Перед глазами поплыли руины Коринфа. Великий эллинский мир. И великие казни – для тех, кто ему противился…

А затем Кадмил вспомнил о том, что нашёл на дне сумки.

– Да, – сказал он. – Богам невыгодны войны. Люди реже ходят в храмы, разрушают их, убивают друг друга. Это сильно уменьшает количество пневмы.

Акрион покачал головой. Спиро вздохнул.

Кадмил прочистил горло.

– Мне плевать на то, что со мной сделают, – сказал он. – Честно говоря, теперь мне плевать вообще на всё. Не хочу быть богом. Жалею, что был им. Но... Через час я встречаюсь с Локсием. И скажу, что вы теперь знаете правду. Думаю, мне удастся выторговать хоть какую-нибудь выгоду для людей прежде, чем сдохну.

Акрион с грустью улыбнулся.

– Всё устроено совсем не так, как ты говоришь, – сказал он. – Я спускался в царство мёртвых, видел там Аида, Гермеса, Кербера. Настоящие боги – не ты и не твои хозяева. Настоящие боги живы и смотрят на нас с Олимпа. А вы перед их лицом так же слабы, как и мы.

Кадмил не нашёлся, что сказать в ответ.

Акрион, упираясь в пол кулаками, поднялся на ноги. Пошатнулся, но устоял. Подобрал с пола ксифос и вложил его в ножны.

– И это бог помог тебе сделать меня царём, – закончил он, глядя на Кадмила сверху вниз. – Не твой Локсий. А мой Аполлон.

– Твой Аполлон далеко, а Локсий гораздо ближе, – возразил Кадмил и завозился, пытаясь встать. Ноги затекли и не слушались. – И, поверь, намного опаснее…

Спиро помог ему подняться.

– Да, понимаю, – Акрион потряс головой. – Ох, никак не могу поверить во всё это…

– Злишься? – спросил Кадмил.

– Честно? – Акрион скривился. – Да, злюсь, конечно. Ничего не хочется больше, чем восстановить культ алитеи. Сделать практики обязательными для каждого. Разослать жрецов во все соседние страны. И обрушить ваше могущество. Это было бы… Ну, как в мифе. Эллины ведь всегда побеждали тех, кто их хотел завоевать.

– Чаще-то всего мы друг друга побеждали, – проворчал Спиро. – Потому как воевали между собой всю дорогу.

Акрион махнул рукой.

– Да, я бы хотел так сделать, – продолжал он. – Но вижу, к чему это приведёт. Гнев Локсия и прочих… пришельцев. Война, какой раньше не бывало. На весь мир. Погибнут тысячи людей. Сотни тысяч. Да и что мы получим, даже если победим? Будем вновь молиться Аполлону, а не Локсию в облике Аполлона? Но все и так молятся Аполлону. И я буду молиться ему в моей душе. Потому что, – Акрион с силой провёл рукой по волосам, – потому что если его воля такова, чтобы какие-то могущественные лжецы помогали нам жить в мире… Значит, я должен принять такую волю.

«Он здорово изменился, – подумал Кадмил, глядя на Акриона. – Когда же это случилось? Когда дрался на арене в Вареуме? Или позже, когда повёл лудиев в атаку на строй солдат? Да нет, тогда он ещё был прежним. Мальчишкой. Актёром, который играл заранее написанную роль. А теперь стал другим. Когда же?..»

– Умный ответ, – сказал он осторожно. – Признаться, я ждал чего-то другого.

– Чего ждал? – спросил Акрион хмуро.

– Не знаю, – Кадмил пожал плечами. – Например, что придёшь в это своё состояние страстного гнева и снесешь мне башку…

– Я открою людям правду, – перебил Акрион. – Они должны знать, зачем нужны храмы. Должны знать, что нужны богам. И неважно, как зовут этих богов – Локсий и Орсилора, или Аполлон и Артемида. Люди должны знать правду.

Спиро подал Акриону венец из электрума.

– Держи, пацан, – сказал он. – Заслужил. Теперь уж точно.

Акрион взял диадему, но надевать не спешил. Лицо его вдруг исказилось.

– Я спускался в Аид, – сказал он с трудом. – Видел там Гермеса. Видел родителей. И... и сестру. Фимения мертва. Мертва.

Кадмил покачал головой.

– Мне пора идти, – сказал он. – Думаю, с ней всё хорошо...

Он не договорил. Кто-то бежал по коридору. Босые ноги шлёпали по каменным плитам, слышалось сбивчивое дыхание вперемежку со стонами и всхлипами. «А вот и Фимения, – подумал Кадмил. – Перепугалась, небось, шума, когда лудии ворвались во дворец. Спряталась где-то, послала на разведку рабынь. Девчонки донесли, что это пришёл любимый братец. И вот она, несётся его встречать». Он хмыкнул: по крайней мере, хоть кому-то нынешняя ночь принесёт радость. В самом деле, не мог же Акрион в коматозном бреду провидеть гибель сестры…

В зал вбежала девушка. Незнакомая, русоволосая, одетая в простой экзомис. «Рабыня, – сообразил Кадмил. – С севера, видно. А где Фимения?»

– Беда! – воскликнула рабыня. Споткнулась, упала на колено, вскрикнула от боли. – Беда! Госпожа… Скорей! Беда!

Акрион навис над ней – сумрачный, тёмный лицом.

– Кто твоя госпожа? – спросил он.

– Пелонида, Фимения Пелонида! – девушка плакала, сжимала руки в замок. – Идём! Скорей!

«Диковинный акцент, – отстранённо подумал Кадмил. – Из Твердыни или ещё откуда-то?»

– Веди! – бросил Акрион.

Она вскочила и, заливаясь слезами, побежала из комнаты. Бежала неумело, расставив руки, прихрамывала на каждом шагу. Акрион вышел следом – ему не нужно было переходить на бег, чтобы догнать рабыню.

Кадмил и Спиро переглянулись.

– Не ошибся он, похоже, – произнёс Спиро печально. – Неладно что-то с сестрёнкой. Пойдём, что ли?

В коридоре они тотчас нашли путь – манило светлое пятно, до которого было не более дюжины шагов. Поспешили; пятно оказалось дверью, маленькой, неприметной, закрытой прежде подставкой с горшком, откуда до самого пола змеились плети плюща. Сейчас подставка валялась, опрокинутая, рядом с дверью, и растоптанный плющ умирал на мраморных плитах, источая горький летний аромат.

За дверью нашлась винтовая лестница, подобная той, что была устроена в башне Ликандра. Откуда-то сверху слышались глухие рыдания, брезжил свет. Кадмил взошёл по скрипучим ступенькам наверх. Лестница вывела его в низкую комнату без окон. Спёртый воздух был наполнен запахом благовоний. У стены жалась давешняя рабыня, и рядом с нею – ещё две девушки, плачущие. Посредине же комнаты…

– Смерть и кровь, – пробормотал Кадмил.

Она лежала навзничь, далеко откинув руку. Лицо вздулось, как от пчелиных укусов, на висках проступили набрякшие вены. Распахнутые глаза казались сплошь чёрными, но, приблизившись, Кадмил различил в свете чадящего факела, что белки налиты кровью. Из углов рта сочилась пена, растекалась по полу, впитывалась в дерево.

Акрион сидел на полу рядом с телом. Ладонь его покоилась на плече сестры, неподвижный взгляд впился в изуродованное смертной мукой лицо.

Кадмил шагнул к нему. Задел ногой что-то глухо звякнувшее. Под ногами валялся крохотный пузырёк – алабастр с едва различимым нитяным рисунком на глянцевых боках.

– Кто… – казалось, шрам сдавил горло, не пропуская ни звука. – Кто её… отравил?

Акрион качнул головой.

Спиро встал рядом с Кадмилом. Тяжело вздохнул.

– Что ж за ночь-то такая поганая, – шепелявя сильней обычного, пробормотал он.

Кадмил не ответил. Ночь и впрямь была поганой. Но рассвет обещал стать ещё хуже.

Из угла, где сидели рабыни, донёсся шорох. Русоволосая рабыня, шмыгая носом, подошла к Акриону.

– Тебе, – робко сказала она, протягивая лоскут дифтеры. – Сказала… передать тебе.

Акрион посмотрел на неё, словно не понимая. Затем медленно взял дифтеру. Развернул.

И долго, долго читал.

Девушка, стараясь ступать тихо, вернулась в угол. Оттуда вновь послышались всхлипы. Кадмил помассировал ноющую шею. Спиро переступил с ноги на ногу, громко сглотнул.

Наконец, Акрион поднял взгляд.

– Держи, – сказал он Кадмилу. – Думаю, для тебя это важно.

Кадмил, недоумевая, взял листок из его холодных пальцев.

«Милый братец…»

Буквы, бывшие и в начале записки угловатыми, ближе к концу становились вовсе неряшливыми: налетали друг на друга, качались, норовили осыпаться в хвосте каждой строчки. Многие слова приходилось разбирать подолгу, но они того стоили.

Потому что, чем дальше, тем более удивительным делался смысл написанного.

Невероятным делался.

Немыслимым.

«Милый братец…»

Кадмил дочитал до конца, начал сызнова, окончил опять, хотел перечесть в третий раз, но не мог оторвать взгляд от этой первой строки.

«Милый братец…»

Акрион встал, пригибая голову, чтобы не задеть потолок.

– Спиро, прошу, спустись в подвал, – сказал он глухо. – Скажи бойцам, что я велел отпустить Эвнику. И приведи её сюда. Хотя нет. Лучше я сам.

Кадмил сдавленно кашлянул.

– Акрион, – сказал он с неловкостью, – кажется, записка и впрямь очень важная. Дело в том, что это – улика против самого Локсия. Знаю, что прошу о многом... Но нельзя ли её забрать?

Акрион взглянул на Кадмила. Глаза его блестели.

– Спасла, – сказал он невпопад. – Видишь? Как бы то ни было, она меня спасла. Из Аида. И вот теперь её нет. А записка… Что мне этот клочок шкуры? Забирай, если вправду надо.

Он обернулся к рабыням:

– Подготовьте сестру к... В общем, делайте, что положено.

Ещё раз оглянулся на тело Фимении – быстро, украдкой, словно ему запрещали.

А затем отвернулся и принялся спускаться по лестнице.

Кадмил и Спиро последовали за ним. Втроём они вернулись в тёмный коридор – впрочем, уже не такой тёмный, наполненный приглушёнными голосами, шагами, световыми пятнами. Дворец невесть как узнал о смерти госпожи и полнился угрюмой, безрадостной суетой.

Акрион, не задерживаясь у дверей в тронный зал, свернул за угол, снял со стены факел. Мерными шагами прошёл анфиладой комнат. Кадмил и Спиро не отставали, и вскоре все трое очутились во дворе.

Здесь было тихо. Впереди между терновых кустов лежала посыпанная речным песком дорожка, ведущая к воротам. Над Афинами всходила поздняя ущербная луна.

Акрион воткнул факел в землю. Помедлил.

«Опаздываю, – подумал Кадмил безразлично. – Ох и взбесится Локсий… Если, конечно, может взбеситься сильней, чем сейчас. Ну и плевать».

– Мне пора, – сказал он.

Спиро взмахнул рукой.

– Рад был знакомству, – сказал он. – Всё хотел спросить: тебя правда зовут Кадмил?

– Да, – сказал Кадмил. – Родители так назвали.

«Иола! – вдруг вспомнил он. Будто кромешную темноту разорвала молния. – Иола!! А отец – Паллант, Паллант из Коринфа…»

– Бывай, Кадмил, – сказал Спиро. – Надеюсь, тебе повезёт.

– Вряд ли, – честно сказал Кадмил. – Но спасибо.

Спиро отступил в черноту дверного проёма и исчез.

Лицо Акриона в свете факела казалось театральной маской: как будто он всё ещё играл роль на орхестре. Но, похоже, теперь роль для себя он придумывал сам.

– Что ж, – сказал Кадмил, – думаю, больше не увидимся, так что прости за всё.

– Буду молиться за тебя Аполлону, дружище, – сказал Акрион серьёзно.

Они обменялись дексиосисом – рукопожатием, по которому любой эллин узнает другого эллина. Кивнув на прощание, Кадмил пошёл к воротам.

Афины готовились встретить утро. Дождь кончился, воздух был тих и нежен. Предрассветный сумрак пах влагой и землёй, морем и мрамором, золой потухших очагов и оливковыми листьями. Каждый вдох был сладким, как глоток только что выжатого виноградного сока, ещё не тронутого брожением.

Кадмил спустился с Царского холма, оставил позади узкие, вымощенные черепками улицы спящего Коллитоса. Акрополь исполинской окаменевшей волной чернел в вышине, и над ним тусклым золотом мерцали два пятна: наконечник стрелы Аполлона и гребень шлема Афины. Деревянные мостки, проложенные вокруг Акрополя, гудели от шагов Кадмила. Над головой проплывали навесы, в щели между досками заглядывала луна.

Память оживала. Раскрывалась, как крылья новорождённой бабочки, только что покинувшей кокон. Обретала краски, росла в глубину.

Мать звали Иола, Иола. Она ткала шерсть и лён, вышивала кайму по краю: волны, спирали, двойные спирали, аканты, листья, диковинных зверей. Двумя, тремя, четырьмя цветами. И она пела, всегда пела за работой. Маленький Кадмил устраивался у её ног и слушал, играя. Тогда-то и запомнил песню о кошке с собакой, которые решили помириться. Иола знала ещё много песен. «Мели, мельница, мели», «Вакханки танцуют», «Ласточке двери открой», «Черная земля», «Мирина», «Потерянный щит». Взрослые песни, и говорилось в них о взрослых, непонятных вещах – о вине, о мужчинах и женщинах, о море, которое называли почему-то жестоким, о войнах и смерти. И, конечно, в каждой песне было про любовь. Про любовь он слушать не любил и не представлял, кому это может быть интересно. Другое дело – про кошку с собакой.

Отца звали Паллант. Он слыл отличным гончаром, и к тому же – вазописцем. Выводил вначале на круге простые чаши, незамысловатые конусы, раструбы. Оставлял в погребе подсохнуть, обрести первую силу. Затем соединял меж собою, промазывал швы, выглаживал стыки, уговаривая глину стать киликом, гидрией, кратером. И глина слушалась, превращалась в сосуд. Спустя пару дней Паллант брал кисть и рисовал лаком силуэты тел, щиты, узоры, полосы. Ставил в печь, вынимал через сутки. Подолгу рассматривал почерневший после обжига лак и звонкую багровую основу. Если оставался доволен – наступал черёд красного лака для одежды, глаз, брони. Наконец, последней ложилась белая краска: белилами в Коринфе рисовали женское тело, не тронутое загаром. И ещё – птиц, ярких, как снег.

А ещё были сестра и брат. Как их звали? И – лица, лица. Он никак не мог вспомнить лиц. Только глаза. Вечно прищуренный отцовский взгляд. Белки в розовых прожилках, ресницы, вылинявшие от солнца. А мать имела привычку помаргивать, когда рассказывала что-нибудь, и порой, говоря о важном, заламывала брови. Тогда глаза её, светлые, чайного цвета, смотрели не на Кадмила, а сквозь него. Словно бы в будущее. Будущее, которого почти не оставалось.

Ибо вскоре Коринф пал…

В раздумьях Кадмил не заметил, как прошёл Диохаровыми воротами, и очнулся только тогда, когда увидел деревья, а за деревьями – свет. Нездешний, разноцветный. Тут же в голове возникли названия. Импульсные огни. Навигационные огни. Габаритные маяки. Ступенчатая регулировка света. И прочее, и прочее, такое чужое и совершенно несовместимое с коринфским детством, с песнями, с тёплой пряжей, с тонкостенными амфорами.

Он был в Ликее, близ рощи, где когда-то прогуливался с учениками Сократ. Сейчас между деревьями в сумерках виднелся тёмный округлый силуэт. Словно гигантская черепаха распласталась там, на опушке, помаргивая многоглазыми огоньками. Черепаха с панцирем из лёгких сплавов, с магической машиной вместо мозга, с плоскими рулями на месте хвоста.

Личный транспорт Локсия.

И сам Локсий также был здесь.

Высокая фигура, неподвижно стоявшая на тропе, подпирала головой бледную рассветную луну. По коже пробегали сполохи – дурной знак. Когда верховный бог гневался, то забывал контролировать силу. Военная форма была черней самой темноты, на груди пламенел знак главнокомандующего.

– Ты опоздал, – раздался голос Локсия.

Кадмил склонился.

– Прошу прощения, мой бог… – начал он.

Челюсти свело, язык прилип к нёбу. Земля с хрустом ударила в затылок, из гортани исторглось слабое хрипение. Скованный парализующей магией, Кадмил ощущал, как его хватают за шиворот и тащат, тащат, тащат…

Луна кувыркнулась и пропала – вместе с небом, землёй и прочим, что ещё оставалось в мире.

Какое-то время не существовало ни света, ни боли, ни страха, ни сожаления о сделанном. Иными словами, Кадмил был без сознания.

Затем всё начало возвращаться.

Вначале возник свет. Безжалостно яркий, слепящий. Ошпарил глаза, вонзился в самый мозг, заставил втянуть воздух сквозь перехваченное горло.

Потом явилась боль. Шея едва ли не трещала от напряжения, позвоночник скручивало спазмами. В запястья и лодыжки впивалось нечто жесткое, огранённое. Скосив глаза, Кадмил обнаружил, что прикован наручниками к металлическому стулу.

Тут же пришло и сожаление. Всё-таки, пожалуй, стоило сбежать. Хотя бы попытаться. Найти способ выйти на связь с Локсием издалека, с безопасного расстояния. Впрочем, это заняло бы чересчур много времени. И он не смог бы претворить в жизнь свой план – возможно, последний из всех планов.

Сожаление угасло. Кадмил ждал, что вот-вот нахлынет страх. Но страх не спешил к нему. Вокруг была пустая комната с грязным, перепачканным бурыми потёками полом. В полу виднелся люк. За стеной слышалось низкое гудение; Кадмил догадался, что это гудят очистные установки нижнего яруса. Значит, он находился в одной из тех комнат, куда охранники отводили провинившихся жрецов. И всё же он не боялся.

Не боялся – хотя напротив стоял Локсий, угрюмый, темнолицый, в синих сполохах, пробегавших по коже.

Не боялся – невзирая на то, что в углу виднелся боевой жезл армейского образца. Как раз рядом с небрежно брошенной сумкой Кадмила.

«Быть может, – мелькнула мысль, – это всё – иллюзия для вящего устрашения? Может, на самом деле мы в кабинете на пятом этаже, и стоит моргнуть, как стены украсятся несуществующими картинами, а у двери возникнут мраморные пастушата?»

Он втянул воздух. Нет. При всём его могуществе, Локсий не умел создавать запахи. А воняло здесь, как и должно вонять в пыточной: ржавчиной, гнилью и смертью.

– Очнулся? – произнёс Локсий.

– Да, – прохрипел Кадмил и откашлялся. – Да, мой бог.

– Готов к суду?

– Готов, мой бог, – он снова кашлянул, заставляя голос обрести силу. – Но, прежде чем вы объявите список моих проступков, я бы хотел признаться в главном. Который перевешивает их все разом.

Страх всё не приходил. Наверное, он уже и не появится. Когда-то Кадмилу бывало страшно за Мелиту, за их будущее, за будущее ребёнка, за самого ребёнка. Теперь Локсий всё отобрал, и бояться оказалось нечего. У большой потери – вкус свободы.

– Признаться? – раздражённо фыркнул Локсий. – В чём признаться?

«Три, два, один», – сосчитал Кадмил и произнёс:

– Я рассказал о вас людям.

– Что?!

Кадмил улыбнулся. Правда сияла, как огромный сапфир. Осталось обрамить её в оправу из мелкой лжи.

– Вчера я собрал на агоре пять тысяч афинян, – быстро, не давая Локсию опомниться, заговорил он. – Рассказал им, кто правит миром на самом деле. Объяснил, для чего нужны алтари в храмах. Что отдают люди в обмен на блаженство, и куда девается собранная пневма. Поведал, что вы пришли из другого мира, и что Земля для вас – всего лишь загородный дом. Что вы притворились древним эллинским богом и обманываете их. Я рассказал это всем подряд.

Врать всегда легче, чем быть честным. И, чего уж там, гораздо приятнее.

Локсий прошёлся из одного конца комнаты в другой, потирая подбородок. Вернулся, встал перед стулом, к которому был прикован Кадмил.

– Ты спятил? – спросил он просто. – Или это одна из твоих идиотских шуток?

– Нет, мой бог. Я серьёзен, как никогда.

Локсий снова описал круг по пустой комнате. Он шёл медленно, враскачку, оперев руки на пояс, морща лоб, словно решал лабораторную задачу. Вновь очутившись перед Кадмилом, взъерошил свои коротко стриженные волосы.

– Ты подставил под удар нашу безопасность, – проговорил он медленно. – Больше того: теперь страну ожидают бунты и народные волнения. Не исключено, что начнётся война. Потому что милые соседи – в первую очередь, Веголья – не замедлят воспользоваться ослаблением Эллады. Что ты можешь сказать в своё оправдание?

Из-под рукава выскочила искра, пробежала по ладони. «Злится, – подумал Кадмил. – Однако, если бы собирался меня убить, то сделал бы это сразу. Наверное».

– Никаких оправданий, – сказал он. – Я поступил по совести. Могу оправдываться только за то, что не сделал этого раньше.

Локсий выругался на батимском языке.

– Плевать на твою совесть, – сказал он. – Объясни, зачем ты это сделал?

«Единственный шанс! – подумал Кадмил. – Он в ярости. Каждое слово может стать последним. Смелей!»

– Порядок, что вы установили – плох, – сказал он. – Власть, которая опирается на обман, ненадёжна и несправедлива. Теперь, мой бог, вам придется выйти к людям. Открыться перед афинянами. И пообещать, что отныне их пневма будет обращена им же во благо.

Локсий издал лающий звук. Возможно, то был смех, но ручаться не стоило.

– Поклянитесь, что построите для них школы и университеты, – продолжал Кадмил. – Заводы и магистрали. Покажите им, каким может стать будущее; вы же владеете иллюзиями, что вам стоит? Эллины поверят. Воодушевятся. Только потом не забудьте выполнить обещания. Потому что иначе люди просто перестанут ходить в храмы. Они же теперь всё знают. Знают, что мы от них зависим.

Локсий внимательно посмотрел на Кадмила. Сейчас, в безжалостном свете кристаллов, было видно, что кожа его, обычно оливково-смуглая, приобрела жёлтый оттенок. Глаза ввалились, щёки обросли щетиной. Похоже, Локсий давно не спал. Слишком давно – даже для бога.

«У него нет другого выхода, – думал Кадмил с надеждой. – Придется сделать так, как я прошу... Смерть и кровь, неужели у меня хватило духу предъявить ультиматум самому Локсию? В любом случае, терять нечего. Разве что жизнь. Но он не убьёт меня из одной только злости. И эллинов не тронет. Не сможет же он загнать их в храмы насильно: для этого нужна целая армия надсмотрщиков. Их взять неоткуда, кроме Батима, а там война на носу, он сотни раз говорил, что ни одного солдата больше оттуда не перебросит. Так что вариант беспроигрышный… Должен быть беспроигрышным».

– Кому именно ты всё разболтал? – спросил Локсий. – Сколько людей знают?

– Я уже сказал, что собрал их на агоре. Считайте, весь город. А что известно Афинам – известно всей Элладе.

– Не боишься, что я уничтожу Афины? – Локсий дёрнул углом рта. – Так же, как уничтожил Коринф?

Кадмил засмеялся. Локсий глядел недоверчиво и хмуро, а смех всё выталкивался сам собой – дурацкий, неуместный, но совершенно неудержимый.

– Учитель! – сказал Кадмил, отсмеявшись. – Хватит сказок. Вы не разрушали Коринф. Вам просто очень-очень повезло. В день, когда коринфский правитель хотел выступить против Спарты – вопреки воле Аполлона! – так вот, в тот день случилось очень сильное землетрясение. Событие печальное, но не такое уж редкое для Эллады. И крайне удобное для вас. Пал мятежный Коринф, пал от божьего гнева. Больше никто не осмеливался перечить грозному Локсию.

В наступившей тишине отчётливо было слышно гудение очистных установок за стеной.

– Откуда ты знаешь? – спросил Локсий. – Это государственная тайна!

– Всему виной маленькие технические чудеса, – улыбаясь, сообщил Кадмил. – Я ведь ездил в Эфес, чтобы спрятать жучки в храме Орсилоры. Но жрецы помешали, и пара жучков осталась в сумке. А сумка была при мне постоянно. Когда я плыл обратно в Элладу. Когда меня убивали. Когда я валялся с отрубленной башкой – клянусь, моя милая сумка тогда лежала ближе к телу, чем голова!

Локсий испустил тяжёлый вздох.

– И позже, – говорил Кадмил весело, – когда Орсилора меня подобрала и полетела на Парнис, споря с вами по дальней связи… Сумку она тоже взяла с собой. Не оставлять же технологии на поживу дикарям. А жучки – они всё записывали. Я услышал запись, когда пришёл в себя. Орсилора бранила вас за мягкотелость. Говорила, что не умеете держать в узде подчинённых. Кричала, что вы всегда были тряпкой, даже не смогли наказать мятежников в Коринфе, воспользовались землетрясением. Ставила в пример вашу другую коллегу. Хальдер Прекрасную. А вы отвечали…

– А я отвечал, что учёный, а не убийца, – медленно проговорил Локсий. – Верно. Я не умею вызывать огненный вихрь. Или превращаться в опасную тварь. Я – исследователь. Художник, в конце концов. Мир – всё, чего я желал. Всегда. Да если бы я даже притащил из Батима сейсмическую установку массой в сотню тонн – с чего бы она работала? Я всю пневму отдавал на нужды армии.

Машина за стеной вдруг замолчала. Стало так тихо, что показалось – заложило уши.

– Всё верно, мой бог, – согласно покачал головой Кадмил. – Жаль, я не знал этого раньше. Вы учили, что сострадание есть немощь. А сами…

– Сострадание и есть немощь, болван, – нетерпеливо сказал Локсий. – Я всегда руководствовался только практическими соображениями. Но будет об этом. Что они собираются теперь делать, когда всё знают? Вообще, как тебя не растерзала толпа?

– Новый царь, Акрион Пелонид, сказал, что новый порядок его полностью устраивает, – Кадмил попытался пожать плечами, но из-за наручников это оказалось затруднительным. – И народ с ним согласился.

Локсий застонал, взявшись за голову:

– Какой же ты идиот! Конечно, он сказал, что его всё устраивает! А сейчас глашатаи повторяют твою историю по всей стране, и каждый человечек – каждый! – сам для себя решает, устраивает его или нет положение вещей. Такое положение, при котором чудовища, представившиеся богами, отбирают в свою пользу его жизненные силы!!

– Люди последуют за Акрионом, – возразил Кадмил. – Я, знаете ли, немало постарался, чтобы он стал популярным.

Локсий отчётливо скрипнул зубами.

– Видимо, я ошибся, когда пришивал тебе голову, – сказал он. – Надо было пришить ослиную. Вышло бы больше толка. О проклятье, и всё это – в самый трудный момент! Когда мы даже не разобрались, откуда идёт алитея...

«А теперь – главный козырь!» – подумал Кадмил.

– Я разобрался, – сказал он. – И преотлично.

Локсий посмотрел на него, сморщившись. Так смотрят на мышь, которую нашли в прогрызенном мешке с мукой.

– У меня есть записка, которую нашли на трупе Фимении, сестры Акриона, – Кадмил повёл подбородком, указывая в угол, где лежала сумка. – Прочтите, пожалуйста. Вслух, если не трудно.

Локсий помедлил. На виске его билась жилка, и Кадмил впервые заметил, что волосы верховного бога тронуты сединой.

– Как угодно, – махнул, наконец, рукой Локсий. – Даже интересно, что ты там себе напридумывал.

Он шагнул в угол, нагнулся над сумкой. «Сейчас что-то будет, – подумал Кадмил, ощущая томительное возбуждение. – Ставки стали выше Олимпа. Это конец игры».

Держа лист дифтеры близко к глазам, Локсий вернулся на прежнее место напротив Кадмила. Он, разумеется, не стал читать записку вслух. Но Кадмил и так помнил, что там написано.

Милый братец.

Прости меня за всё и не гневайся. Когда ты гневаешься, то можешь натворить бед и нажить неприятностей. А я не хочу, чтобы у моего Акринаки были неприятности. Ты самый лучший, и заслуживаешь лучшего.

Заслуживаешь знать правду.

Я говорила, что, когда отец поджёг тот сарай, в пламени передо мной предстал Аполлон. Я сразу поняла, что это Аполлон, потому что он был прекрасней любого юноши. Бог прошёл сквозь огонь и перенёс меня в Эфес, в храм Артемиды. Ты это знаешь. Но не знаешь, что было дальше.

А дальше случилось вот что. На следующую ночь, в Эфесе, Аполлон вновь явился мне. Поведал, что мы молимся в храмах неверным образом. «Есть ритуалы, – сказал он, – которые угодны богам более всего. Ты должна их изучить». И наставлял меня три месяца, пока я не стала выполнять каждый ритуал исправно.

Алитея – это танец. Верней сказать, гимнастика, похожая на танец. Движения просты, но совершать их следует безошибочно. Повороты головы, изгибы рук, шаги, движения пальцев. Всё нужно проделать в верном порядке и не потерять ритм. Дыхание также подчиняется строгим правилам. Поначалу это казалось невероятно сложным. Но Аполлон был терпелив, а я – старательна. И настал день, когда искусство алитеи мне покорилось.

Затем бог сказал, что моя главная цель – наставлять прочих людей. «Будь моим оракулом, – велел он, – но оракулом тайным. Никто не должен знать, что учение исходит от тебя. Начни с матери; я смогу устроить так, что вы будете разговаривать во снах, и во снах ты передашь ей мою волю. Также тебе надлежит учить людей из соседних стран».

Так и вышло. Я пришла во сне к матушке. Как же та была рада, что я оказалась жива! Сразу согласилась учиться ритуалам Аполлона. Сказала, что способна как угодно служить богу, спасшему её дитя. Наши занятия происходили еженощно, и вскоре она была готова передать алитею всей Элладе. Я тем временем преуспевала в обучении правителей Лидии и Тиррении. Аполлон больше не появлялся. Но я усердствовала, исполняя его волю.

Мы с матушкой перестали видеться во снах. Это больше не требовалось Аполлону. Но она нашла способ говорить со мной. Собрала волшебный прибор для связи через море. Жаль, что я не могла вызывать её тогда, когда необходимо: это бы избавило нас от грядущих бед.

Увы! Тем временем исполнилось проклятие рода Пелонидов. Гнёт супружества стал для матушки непереносим. Во время нашего очередного разговора она сказала, что исполнила колдовской обряд. Обряд этот помутил твой разум. Ты не подозревал, что несёшь в жилах кровь древних царей. Послушный магии, поднял руку на собственного отца.

И вот, всё случилось.

Акринаки, я не могу скорбеть об отце, он не был добр ко мне и хотел предать мучительной смерти. Но я каждую ночь плачу о матери. Надеюсь, люди не врут, и ты действительно не обагрил рук её кровью.

Приступаю к тяжелейшей части письма. Надо признаться до конца.

Милый братец, это я подослала разбойников. Велела им тебя связать и увезти как можно дальше, а затем выпустить на свободу. Глупо? Наверное, да. Но у меня не было времени всё обдумать как следует. Я сделала это, узнав, что твой покровитель, назвавшийся Гермесом, оговорил матушку и очернил в твоих глазах святую алитею. Если бы ты взошёл на трон, то искоренил бы ритуалы, которым научил нас Аполлон.

Я не могла допустить, чтобы ты помешал исполнению замыслов Феба.

Да ещё вокруг тебя всё время вился этот ложный Гермес. До сих пор не понимаю, кто он такой. Могущественный колдун? Или просто ловкий обманщик? В любом случае, ты слепо ему верил, а моим рассказам об Аполлоне – нет. Тогда, в Эфесе, сказал: мол, твоё спасение – дело рук матери, её колдовство. Помнишь?

А это была воля бога.

Ты бы никогда не поверил.

До последнего не хотела причинять тебе вред. Даже заставила Вилия рассказать, что ты зарубил отца. Пригрозила – иначе убью маленького сына Вилия. Я плохая, я ужасная женщина, знаю. Надеялась, что советники назначат суд. Ареопаг не осудил бы тебя строго, ведь ты был околдован; но и не допустил бы, чтобы ты стал царём. Однако всё оказалось напрасным. Советники отчего-то слушали только колдуна с его огненным жезлом, и даже признание из твоих уст ничего не изменило.

И вот тогда я решилась. Обратилась к Иксору, старому рабу, которого помнила ещё с младенческих лет. Иксор разыскал лихих людей, мы дали им задание. Тебя – увезти прочь. Колдуна, назвавшегося Гермесом – убить. Он сделался опасен. Уже подозревал меня, пришёл допрашивать, пытался затуманить голову, как сделал это с советниками. Слава богам, на меня не действовали его чары. Должно быть, из-за алитеи. А может, меня хранил сам Феб. Я сумела обмануть ложного Гермеса, но знала, что он не отступится.

Нужно было, конечно, предвидеть, что тебя могли продать в рабство. Наверняка уже и продали. Но я ничего не соображала от горя. Единственное оправдание мне – легенда о проклятии Пелонидов. Тебя может убить только твой отпрыск. А, значит, смерть не грозит моему дорогому Акринаки. Я малодушно утешаюсь этой мыслью, но все равно не заслуживаю прощения. Ужасный и подлый поступок.

Прости. Прости.

Написала эту записку, потому что сердце подсказывает: однажды ты вернёшься в Афины. Ты смелый, упорный, не пропадёшь, где бы ни оказался. Остаётся только молить Аполлона, чтобы ты не вернулся слишком быстро. Эвника скоро выходит замуж за спартанца, Клеомена. У Эллады будет новый царь, который, надеюсь, не станет препятствовать алитее.

А я намерена скрыться от людей, потому что стыд и горе не дают мне смотреть им в глаза. Попросила рабынь отдать тебе это письмо, если объявишься. Три дня на сборы, и уйду, куда глаза глядят.

Ещё тысячу раз – прости.

Твоя Фимула.

Всё пропало. Ты вернулся. Вначале думала, что узнал про меня. Что хочешь поквитаться. Укрылась с рабынями в тайном покое, о котором рассказала когда-то матушка. Каморка над тронным залом. Следила за тобой сверху. Слушала твой голос. Узнала, что винишь во всём Эвнику. Боролась со страхом, желая выйти и покаяться.

Затем донесли, что ты умер.

Мучаюсь так, словно убила тебя своими руками. По моей вине! Столько перенёс! И вот лежишь мёртвый.

Должна сделать единственное, что могу.

Сейчас.

Боги, помогите.

Всё.

Принесла жертву, совершила обряд. Воззвала к Аиду. И к Аполлону моему учителю и заступнику. Надеюсь они позволят мне сойти в царство мёртвых вместо тебя

Если же Аид останется глух, если Феб от меня отвернётся всё равно я не в силах так жить. Так виновата так много причинила зла.

Я это сделала. Воткнула в жилу отравленную иглу. В Лидии каждая жрица Артемиды носит алабастр с ядом. Оружие чести чтобы убить себя если в храм ворвутся должна жить и умереть чистой

Вилий сильно мучился? он умер молча тогда

сейчас и я узнаю

больно очень больно

рабыням велено выйти и оповестить всех

надеюсь они уже тебя

живым

прости

Локсий, дочитав, поднял взгляд от дифтеры.

– Объясни, что это за бред, – потребовал он.

– Это вы мне лучше объясните, учитель, – возразил Кадмил. – Зачем нужно было разрабатывать техники алитеи, а потом их же запрещать? Зачем вам потребовалось спасать из пожара царскую дочь, переносить в Эфес, а потом являться ей в наведённом трансе? И зачем вы заставили меня заниматься бессмысленным расследованием?

Локсий аккуратно сложил записку: пополам, ещё пополам. Провёл ногтём по сгибу, приминая выскобленную овечью кожу.

– Кадмил, – произнёс он с неожиданной мягкостью. – Ты, конечно, волен верить сумасшедшей девчонке, которая писала всю эту чушь. Умирающий от яда мозг – лучший свидетель против твоего учителя, бесспорно. Но, уж будь добр, поверь тому, кто сотворил твою метаморфозу и дважды спас тебе жизнь… – глаза Локсия, подёрнутые сосудистой сеткой, вдруг выкатились, и он заорал: – Я не делал всей этой невозможно нелепой, тупоумной херни!!

– Тогда кто это сделал? – спросил Кадмил. Спокойно спросил, будто и не был прикован к железному стулу рядом с люком для сброса трупов.

Локсий смахнул пот со лба.

– Вероятно, кто-то из наших соседей, – ответил он. Тоже спокойно, словно забыл, как кричал во всё горло пару секунд назад. – Шиква, Веголья, а, может, даже Ведлет. Да, скорее всего, он. Старый змей обожает являться девам во снах, это, похоже, его слабость. Мотивы, конечно, непонятные, да и способ исполнения абсурдный. Но это частности, которые тебя не должны волновать. Виновника мы найдём без твоей помощи.

Кадмил затаил дыхание. «Казнь?!» Щёки онемели, мельчайшие иголочки вонзились в нёбо: видимо, побледнело лицо.

– Я... – Локсий замолчал, прикрыв глаза и массируя виски. Когда он заговорил вновь, голос звучал устало и глухо: – Я приму к сведению эту странную записку. Но твоя помощь больше не потребуется. Ты отправляешься в бессрочное заключение. По многим причинам.

Спину точно кипящей смолой окатило. «Значит, все-таки пожизненная темница, – подумал Кадмил. – Что ж, всё лучше смерти».

– Ты предал меня, – продолжал Локсий. – Едва не стал виновником политического кризиса – дважды! Злоупотребил моей добротой и моими дарами. Ну, а то, что произошло под конец, просто в голове не укладывается. Разболтать человечкам важнейшую тайну! Клянусь пневмой, я не могу принять ни одного объяснения такому поступку. Это противно всякой логике и здравому смыслу.

Кадмилу вдруг вспомнилась ликейская роща. Закатное золотое небо, строчка из «Этиологии», которую заучил Акрион. И то, что он сам сказал в ответ. «Стремление к добру нельзя объяснить, опираясь на логику»…

– Я действовал сообразно голосу даймония, – выговорил Кадмил. Слова будто сами вылетели изо рта, но это оказались правильные слова. Те, которые давно пора было произнести. – А даймоний нелогичен. Всё потому, что он учит добру. Которое выше разума. Иногда.

Локсий издал пренебрежительный смешок. Кадмил понял, что разговор близится к концу.

– В любом случае, теперь у вас нет другого выхода, – добавил он торопливо. – Явитесь людям. Подтвердите то, что сказал я. Пообещайте отдавать пневму им во благо. И начните это делать на самом деле. Иначе они и вправду взбунтуются.

– Ставишь своему богу ультиматум? – безразлично спросил Локсий.

– Прошу моего бога быть разумным, – сказал Кадмил. – И милосердным.

– Милосердие есть немощь, глупый мальчишка, – по лицу Локсия со лба до шеи пробежала искра. – Как и сострадание. Без тебя разберусь, что делать. Теперь, прежде чем я позову стражу, и тебя проводят в заключение… Говори, кому всё рассказал. На самом деле. Не думаешь ведь, что я повелся на твою детскую хитрость?

Хребет взяло в невидимые тиски. «Архидия, – подумал Кадмил. – Смерть, и кровь, и пневма, чтоб ей навсегда иссякнуть…»

– О чём вы, мой бог? – спросил он как можно непринуждённей.

– За дурака, что ли, держишь? – поморщился Локсий. – Не было никакого собрания на агоре. Ты просто сболтнул про нас кому-то из своих дружков-людишек. Теперь скажи, кому именно, чтобы я мог их изолировать. И предотвратить социальную катастрофу.

Кадмил задумчиво качнул головой.

– Давайте лучше обсудим сделку, – предложил он. – Допустим, я назову пару имён. Что мне за это будет?

Локсий скривился в гримасе, которую никто не принял бы за улыбку:

– Лучше покажу, что тебе за это не будет.

И он шагнул в угол, и взял жезл, и направил его на Кадмила.

Зашипела молния, вонзилась в грудь. Боль ударила, как штормовая волна. Однажды Кадмил маялся зубами, и жрец-медик, прежде чем лечить ему коренной, ошибся в магической формуле. Действие анестезирующего заклинания кончилось внезапно, посредине процедуры, как раз в тот момент, когда жрец высверливал нерв. То, что испытал тогда Кадмил, было очень похоже на то, что с ним делал сейчас разряд жезла. Только в случае с зубом яркая, кипящая боль взорвалась на пол-челюсти – и утихла. Теперь же она корёжила в объятиях всё тело, каждую кость, каждый мускул. И длилась, длилась, длилась без конца.

Он не выдержал и вскрикнул.

Локсий тут же выключил жезл.

Боль отступила, оставив о себе гнусную памятку: Кадмила трясло, как в ознобе. Глаза застили мутные слёзы.

– Вот тебе сделка, – произнёс Локсий сухо. – Говори, я жду.

Кадмил сплюнул. На губе повис жгутик слюны.

– Мой бог, всё, что мне надо – это выиграть время, – прохрипел он. – Время, чтобы новости успели разойтись по Афинам. Да, вы правы. Я соврал. Я не собирал толпу и не выступал перед ними. Но кое-кому сказал. О да, сказал. И скоро утро! Люди пойдут на агору. Свежая новость разлетается по агоре быстро. Очень быстро. Давайте, старайтесь. У меня всё ещё есть моя божественная регенерация. Верно, а?

– Как скажешь, – сказал Локсий. Жезл вновь исторг молнию.

Боль на этот раз была не просто мучительной. Она была страшной. Как в день, когда Кадмил прорывался сквозь защитное поле. Его будто бы медленно, с изуверским тщанием выворачивали наизнанку, раскалывали суставы, вытаскивали пядь за пядью сухожилия. И теперь нельзя было даже надеяться, что всё закончится, что он выпадет за пределы мучительного барьера, увлекаемый тяжестью статуй. Локсий калечил его, уродовал. Никакая регенерация не могла помочь, потому что ничто вообще не могло помочь против этой беспощадной, методичной, нескончаемой пытки. Он был один, один против бога, и бог не знал жалости. Кадмил закричал, срывая голос, не от боли даже – от страха. О, что это был за страх! Предельный, чёрный. Страх смертной твари перед божественным гневом.

Молния оборвалась.

Кадмил, раскачиваясь на стуле, дышал – редко, с нутряными стонами. Каждый вдох обжигал, будто воздух горел. Перед глазами неторопливо плавали точки.

Выждав минуту, Локсий сказал:

– Имена.

«Я не умру, – подумал Кадмил. Мысль была далёкой и маленькой, и в неё не получалось верить, несмотря на то, что верить очень хотелось. – Так или иначе, я не умру. Он не приговорил меня к смерти. Значит, не убьёт. Не должен. Не сможет… Мелита… Кто-нибудь… Дайте мне сил это вытерпеть».

– Конечно, учитель, – простонал он. – Всё, что угодно, только не стреляйте больше, ладно?

– Я жду, – сказал Локсий, держа палец на спусковой клавише.

Кадмил сглотнул отвратительный комок, подступивший под язык.

– Значит, так, – начал он. – Адрат из Колона, Патрокл из Керамика, Лисистрат из Лимны. Ах, да, ещё Гела, которая каждую ночь выходит торговать собой у Булевтерия. Я ей тоже рассказал. Хотел поддержать беседу, пока у неё был занят рот… А-а-а-а!!!

Он ослеп от боли. Оглох от боли. Перестал мыслить, перестал быть. Превратился в боль. «Акрион! – кричало его тело. – Я сказал всё Акриону! И ещё там был Спиро, мелкий уродец, так что ступайте, возьмите Акриона, возьмите Спиро, и делайте это с ними! С ними, не со мной!» Он так неистово, так непреодолимо хотел произнести это вслух: «Акрион!» И, чтобы хоть на йоту облегчить муку, тянул в крике первый звук имени.

– А-а-а-а-а!! – орал он, захлёбываясь. – А-а-а-а-а-а-аааааааа!!!

Кадмил даже не различил момент, когда молния иссякла в очередной раз. Его колотило, будто в припадке. Прикусил непослушный язык: вкус крови во рту отрезвил, вернул в бытие. Свет бил по глазам, был почти осязаем.

– Имена, – произнёс Локсий, меняя кристалл в жезле.

«Я не умру, – думал Кадмил. Верней сказать, думал кто-то другой, крошечный, съёжившийся в глубине истерзанного естества. Тот, кто ещё каким-то образом сохранял способность думать. – Я не умру. Я не умру…»

– Всё вп-стую, – прокушенный язык служил неважно. – Я н-назову вам первые поп… п-павш-шся имена. И в-вы не узнаете, правда или л-лжь. П-полетите за ними. Убьёт-те. А к в-вечру… К в-в-вечру храм-мы будут пут… пустыми. Пт-тмушто у вас тлько один вых-ход…

Молния снова вонзилась ему в грудь.

Кадмил завыл, как дикий зверь. Как дикий, умирающий зверь. Как зверь в ловушке, смертельно раненый. Не мог себя больше уговаривать, не мог думать. Колотил в пол пятками так, что слетели сандалии. Тряс руками, бился затылком о спинку сиденья. Тот, маленький, внутри, тоже корчился и заходился воплем. Не говорил больше ничего.

– Т-тлько... один вых-ход, – пытка вновь прервалась, но боль не уходила. Руки онемели, в горле булькало, храпело. – Откх-кройтсь им... Явитесь... Начните ихс-спользвать пневму им... им во благо...

Молния ударила снова.

И снова.

И снова.

Кадмил потерял счёт разрядам. Свет, звуки, время, Локсий, он сам – всё слепилось воедино и стало одной сплошной непереносимой мукой. Он больше не думал, что выживет. Наоборот, ждал смерти, хотел её, как не хотел ни одну женщину. Но смерть была жестокой и не являлась. Он превратился в животное, в исходящий страданием шмат мяса.

«Акрион, – рвалось изнутри. – Акрион. Сделайте это с Акрионом. С Акрионом. С Акрионом…»

И вот, когда он уже готов был прокричать это вслух, то услышал голос. Не тот, маленький, внутри. Голос принадлежал кому-то большому. Намного больше Кадмила.

«Ты всё это перенёс, чтобы сдаться? Столько вытерпел, и сдашься теперь? Теперь, когда твой лучший, твой единственный правильный замысел близок к исполнению?»

Тогда Кадмил проклял этот голос и заставил себя забыть об Акрионе. Потому что голос был прав.

Через тысячи часов, через столетие пытка прекратилась. Он обмяк на стуле, ничего не видя из-за багрового марева в глазах. Но слух ещё работал. Были слышны шаги, хлопок двери, чья-то речь.

Его схватили, сняли наручники. Оторвали от стула. Бросили наземь.

Облили водой.

Потащили куда-то, как мешок с камнями.

Свет мерцал, тускнел и разгорался вновь.

Потом вдруг исчез.

Стал тьмой.

Кадмила бросили во тьму – опять как мешок, грубо и размашисто. Боль полыхнула с прежней силой, а потом пошла на убыль. Медленно, как шум моря, когда идёшь прочь от берега. И, кроме этой утихающей боли, ничего не было.

И никого не было.

Он остался один.

Поначалу Кадмил просто лежал, уткнувшись лбом в твёрдый ледяной пол, и тихо стонал на каждом выдохе. «Уммм-фф». «Уммм-фф». Странным образом этот первобытный звук облегчал страдание. Едва-едва, на самую малую малость становилось легче, особенно в начале стона: «Уммм». Затем кости вновь начинали плавиться, а мышцы разрывались под невидимыми зубьями, и тогда чуть помогало выдохнуть сквозь нос, обессилев в борьбе с мучением: «м-фф».

«Уммм-фф».

«Уммм-фф».

«Уммм-фф».

Неизвестно, сколько прошло времени, когда Кадмил вздохнул на полную – бережно, чувствуя каждое движение рёбер – и понял, что стонать больше не нужно.

Он ещё полежал вот так, лицом вниз, наслаждаясь не-болью и отчуждённо радуясь, что этому слову, придуманному им самим, нашлось применение. Потом бесконечно медленно и настороженно перекатился на спину. Тут же пожалел о сделанном: каждая клетка его тела вновь начала ныть и страдать. Однако уже слабее, терпимей.

Божественная регенерация, как видно, брала своё.

Примерно через час – способность воспринимать время к Кадмилу вернулась тогда же, когда растворилась пелена перед глазами – через час он попробовал сесть. И это также получилось сносно.

Возомнив о себе, он решил было подняться на ноги. Но голова тут же закружилась, сухой спазм вывернул потроха наизнанку. Кадмил грохнулся на задницу.

Отдышался.

И не торопясь принялся исследовать то место, куда его привела судьба – спустя долгие годы жизни, потраченной на услуги, поручения и хлопоты.

Довольно скоро удалось выяснить – ощупью – что долгие годы жизнь готовила его к пленению в тесной камере. Размером примерно три на четыре шага. До потолка можно было достать рукой (цепляясь за стену, рыча от ломоты в позвоночнике и закусывая в кровь губы). Где-то сверху находилось вентиляционное отверстие – судя по едва слышному гулу, да ещё по тому, что воздух за всё время так и не стал спёртым. В углу отыскалась дыра диаметром с ладонь, ведущая, если верить смраду, в канализацию. В другом углу лежал матрас, тонкий, но, несмотря на это, умудрившийся оказаться комковатым.

И ещё нашлась дверь. Глухая, без ручки, с едва различимой щелью по контуру. Только на уровне лица удалось нащупать квадратное окошко. Запертое.

Постучав по двери и по окошку, издавшим в ответ непроницаемый металлический звон, Кадмил отполз к матрасу. Растянулся, кряхтя, стараясь выгадать положение, при котором комья мешали меньше всего. Закрыл глаза, хоть от этого ничего и не изменилось: темнота под зажмуренными веками была той же темнотой, что царила снаружи. Здесь, без света, в одиночестве предстояло провести всю оставшуюся жизнь. Возможно, довольно долгую, ведь божественная регенерация, скорей всего, не даст умереть Кадмилу в обычный людской срок.

Что ж, значит, можно, наконец, поспать.

Сон, однако, не шёл. Слишком близким ещё был пережитый кошмар. Тело порой сотрясала дрожь, перед глазами полыхали молнии, в ушах звучали слова Локсия и собственные крики. Чтобы отвлечься, Кадмил принялся думать о том, что случилось. О том, что узнал. О том, что из этого следует.

В конце концов, размышления – единственное удовольствие, которому можно предаваться бесконечно. Особенно, когда никаких других удовольствий нет.

И не будет.

Итак, Фимении являлся некто, кого можно было принять за мифического эллинского бога. Правда ли это? Скорей всего, да. Вряд ли несчастная стала бы врать в предсмертной записке. Разумеется, легче всего считать встречи Фимении и Аполлона галлюцинациями. Бредовыми снами, результатом пережитого ужаса. Но это идёт в разрез с тем фактом, что Аполлон – кем бы он ни был – обучил девушку техникам контроля пневмы. Даже самая сложная галлюцинация не способна к преподаванию.

Алитея. Гимнастические практики, совмещённые с дыхательной дисциплиной. Очень остроумно, необычайно эффективно. К тому же, как оказалось, защищают от действия «золотой речи»! Интересно, от чего еще?.. Сама Фимения ни за что бы до такого не додумалась. Для разработки подобных ритуалов нужны десятилетия (которыми молоденькая жрица не располагала), знания (которым просто неоткуда было взяться) и недюжинный опыт в медицинской сфере (то же самое).

Нет, это определённо чьё-то влияние извне.

И Локсий явно говорил правду, когда отрицал свою причастность. Он не стал бы лгать Кадмилу. Непутёвому ученику, которому суждено гнить в темнице до конца дней, можно без опаски выложить всё, как есть.

Алитею изобрело настоящее Сопротивление. Но не такое, каким его представлял Кадмил.

Аполлон – кем бы он ни был – являлся перед Фименией по-настоящему. Аполлон – кем бы он ни был – по-настоящему спас её из огня. Когда Кадмил узнал от Акриона историю его сестры, то не придал значения этой части рассказа. Решил, что Фимению вытащила из горящего сарая Семела, а затем тайно переправила дочь в Эфес. Да ещё и навела морок, в котором Фимении привиделся красивый юноша – видно, чтобы успокоить перепуганную девочку. О том, что всё это крайне сложно осуществить, Кадмил тогда не подумал. А зря.

В самом деле: взломать объятую огнём запертую клетушку, отыскать среди клубов дыма Фимению, погрузить её в транс, вынести на себе из пожара (а Семела далеко не атлет), тайно организовать переброску в Эфес… Проделать всё это за считанные минуты, да так, чтобы не заметил Ликандр вместе со сбежавшейся челядью. После чего вернуться на пепелище и рыдать, заходясь в показной истерике. Вздор.

Можно было сразу сообразить, что в деле участвовала сторонняя сила. Мощная и не стеснённая в средствах. В том числе, магических. Аполлон не был связан с царским семейством. Тем более он не имел ничего общего ни с Локсием, ни с Орсилорой, ни с прочими богами. Он вёл собственную игру. И его цель, если верить записке, заключалась в распространении алитеи по всей Земле. «Тебе надлежит учить людей из соседних стран» – так сказал Фимении Аполлон. Скорее всего, кроме Фимении, у него нашлись и другие ученики.

Кем бы он ни был…

«Пусть не об имени идет речь, но рассматривается вещь, названная этим именем», – советовал Сократ. Что ж, рассмотрим нашего загадочного Аполлона как вещь. Проще говоря: неважно, как он себя называет. Важно, что он представляет из себя.

Первое: тот, кто называет себя Аполлоном – могущественная личность, обладающая знаниями, которые опережают человеческую науку на сотню поколений. Значит, он – не человек.

Второе: тот, кто называет себя Аполлоном – могущественная личность, действующая против пришельцев с Батима. Значит, он – не один из самозваных богов.

Кто же он? Чтобы это узнать, прежде всего нужно понять его мотивы. Что им движет, зачем он подтачивает власть батимцев на Земле? Можно допустить, что Аполлоном назвался тот, кто также проник сюда из другого мира и стремится освободить планету от конкурентов. Но при этом его не интересует пневма. И он не ведёт открытую войну, не пытается захватить территории. Как будто… Как будто выше всего этого. Точно ему и так всё принадлежит. Давно принадлежит, тысячи лет. И всегда будет принадлежать.

Кадмил распахнул глаза во тьме, пронзённый мыслью – простой и сокрушительной, как удар копьём.

Аполлон – это Аполлон.

Существо, которое неизмеримо сильнее людей и пришлых богов. Тот, кто находится здесь от начала времён и управляет судьбами Земли. Тот, кого знают под разными именами – Дидимей, Пеан, Мусагет, Дельфиний, Локсий – и чья суть не меняется от того, как его назвали.

Придуманные боги эллинов – вовсе не придуманные. Они реальны, они были тут всегда. Подлинным богам не нужна человеческая энергия. Эллинские мифы подробно описывают жизнь Зевса и его подопечных. Подлинные боги заняты искусствами, войнами, любовью, путешествиями по мирам. Они не крадут у людей пневму, они за ними присматривают. И порой помогают.

Как вот сейчас.

Аполлон дал человечеству алитею, средство, которое может поколебать – да что там, уничтожить! – власть пришельцев. Алитея заставит Локсия и его подельников открыться людям. Признать, что батимцы и земляне нужны друг другу. И строить будущее вместе, честно и открыто.

Кадмил, волнуясь, глубоко вздохнул. Что бы ни ждало впереди, важно одно: теперь он узнал правду. Узнал, что боги существуют.

Невероятно.

Хотя, если вдуматься, почему невероятно? Представим стороннего наблюдателя, который ничего не знает про Землю и её правителей. Чему он скорее поверит? Тому, что пришлые твари тайно выкачивают из землян силу, чтобы снабжать энергией машины в своём мире? Или тому, что землянам могут помогать древние существа, которые жили здесь задолго до них?

Да, это в равной степени неправдоподобно звучит. Ну, или в равной степени правдоподобно.

К тому же, Акрион говорил, что был мёртв и видел настоящего Аида. И... И Гермеса. Проводника душ. Значит, можно допустить, что есть и подлинный Аполлон, и его сестра Артемида, и их отец, Зевс. А также прочие, прочие, прочие.

Кадмил опёрся на локти и сел, упершись спиной в ледяную стену. Всё тело ломило, будто он пролетел сквозь десяток силовых барьеров, но голова была совершенно ясной.

Неизвестно, какова была воля истинного Аполлона. Дать людям оружие против самозваных богов? Или просто заставить Локсия заметить людей, понять, что он зависит от них не меньше, чем они от Локсия? А может, Аполлон хотел поссорить новых хозяев Земли? Вон как переполошились, следят друг за дружкой...

А может, подлинным богам важна правда сама по себе? Не те ритуалы, которые носят название «алитея» – «правда» по-эллински, а правда в общем смысле, когда мир основан не на лжи и недомолвках, а на честных отношениях? Та самая правда, которая, если верить Сократу, и есть добро. Правда, которая выше солнца…

«В таком случае, они добились своего, – думал Кадмил. – И я в этом основательно помог. Впрочем, обошлось бы и без моей помощи. Локсию, Орсилоре и Веголье очень скоро придётся выйти к людям и объявить: мы нужны друг другу, с помощью вашей пневмы мы выведем вас в царство победившей науки и прогресса, где никто не будет голодным и нуждающимся. Так давайте же сотрудничать честно, не мешайте нам, и мы поможем вам...»

Кадмил не знал, какая из гипотез верна. Но был уверен в одном: он всё сделал правильно.

И правильно сделал, что солгал Локсию. Если бы сказал, как есть – что открыл правду только Акриону – Локсий убил бы Акриона, и положение осталось бы прежним. Пусть лучше Локсий думает, что о пришельцах знает вся Эллада.

«И пусть это будет последняя ложь в моей жизни. – Кадмил потёр зудящий шрам на шее. – Еще пару дней назад я бы простил себе любое враньё. Немудрено, ведь Гермес должен быть хитрым и изворотливым. Теперь… Да, теперь совсем другое дело. Хм, а ведь, пожалуй, и случая-то соврать больше не предвидится».

В этот момент со стороны двери послышалось шуршание. Словно кто-то скрёб ногтями по металлу, не решаясь постучать.

– Кадмил, – донеслось едва слышно. – Ты тут?

– Тут, – хрипло произнёс Кадмил. Горло, сорванное криком, саднило. – Что тебе нужно? Тебя послал Локсий?

– Я сама пришла, – Мелита помолчала. – Локсий отослал меня ночью в Эфес. С дурацким посланием для Орсилоры. Я не знала, что он тебя мучил. Как только прилетела – узнала, пришла сюда. Тут окошко… Оно открывается?

Зазвенел металл. Кадмил, постанывая, встал с подстилки и заковылял к двери. Квадратный лючок распахнулся с мрачным, подлинно тюремным лязгом. Снаружи, подсвеченное кристаллом-светильником, виднелось лицо Мелиты.

– Ты цел? – спросила она.

Кадмил шагнул ближе, щурясь на свет. Мелита присмотрелась, ахнула.

– Что он с тобой делал? – спросила она, плачуще скривив рот.

В спине стрельнуло. Кадмил поморщился. «Паршиво, должно быть, выгляжу. – подумал он. – Немудрено, впрочем…»

– Тебе необязательно здесь быть, – сказал он. – Ступай, а то Локсий хватится.

– Что он с тобой делал? – жалобно повторила она.

Кадмил фыркнул:

– Голова в этот раз на месте. Руки-ноги – тоже. И яйца не отрезали. Но, боюсь, яйца мне ни к чему, потому что тебя сюда не пустят. Иди, Мелита. Иди к хозяину, а то не поздоровится.

– Я... – она быстрым движением смахнула волосы со лба. – Я хотела быть рядом с тобой.

– Лучше будь рядом с тем, кто тебя обратил.

Мелита прикусила губу.

– Не говори так, – попросила она.

– Отчего ж? – стоять было тяжело, Кадмил протянул руку и опёрся на дверь. – Знаешь, здесь, кажется, можно говорить всё, что угодно. Это единственное преимущество моего положения.

– Кадмил, послушай... – Мелита приблизила лицо к окошку. – Ты, верно, думаешь, что я теперь – как Локсий. Буду вертеть всеми, как хочу, и ценить только власть. Думаешь: стала богиней – забыла тебя. А я не забыла. Я найду способ тебя освободить. Обещаю. Или сама узнаю, как всё тут открывается, или Локсия уломаю.

– Не нужно его уламывать, – буркнул Кадмил. – От него надо держаться подальше. Ты к нему приблизилась совсем ненадолго – и потеряла ребёнка. Я был рядом с Локсием всю жизнь – и посмотри на меня. Лгун, вор, убийца. Играю с людьми, как с куклами. Забыл собственных родителей. Единственное, что Локсий сделал хорошего – вернул мне человеческую натуру.

Мелита нахмурилась:

– Не поняла… Ты что, думаешь: стал богом – забыл, как быть человеком?

– Примерно да, – сказал он. – Став богом, забываешь про совесть. И про многое другое.

– Это не так! – воскликнула Мелита. – Да что ты себе насочинял?! Ох, Локсий кому угодно голову задурит...

– Ну, убеди меня, – усмехнулся Кадмил. – На это довольно времени.

– Не буду ничего убеждать, – Мелита топнула ногой. За плечом качнулась на ремне сумка, похожая на ту, с которой раньше ходил он сам. – Это ж надо такое отмочить!

– Скажешь, нет?

– Нет, – она машинально поправила ремень сумки. – Хотя… Если Веголью какого-нибудь взять, то… Ай, слушай, дело в другом. Видно, на Батиме они все так долго враждуют, что выживают одни говнюки. А тех, кто говнюком быть не хочет, просто убивают, наверное.

Кадмил недоверчиво глядел на Мелиту.

– Да на себя посмотри! – она всплеснула руками. – Ты сам всё ещё бог! Если порезать палец, пойдет белая кровь. Локсий тебя просто искалечил! Ограничил в силе! Но ты все равно пошёл выручать друга. И открыл людям правду. И не побоялся признаться Локсию.

– Всё-то знаешь уже, – усмехнулся Кадмил.

– Работа такая! – сказала она с вызовом. – Такая вот работа теперь.

– Когда ты так говоришь, я от себя просто в восторге… – пробормотал он. – Кстати, а что Локсий?

– Бесится, – Мелиту передёрнуло. – Ушёл на Батим, мрачный, как туча.

– Ушёл? – кровь болезненно толкнулась в виски. – Он ничего не сказал эллинам?

– Нет. Я прилетела часа три назад. Жрецы сказали, что он тебя пытал и бросил в изолятор. Я хотела сразу сюда бежать, но он вызвал. Передал дела. Велел следить за комплексом. И телепортировался на Батим. Злой был и грубый. Статуи эти его... Ух. В общем, нет, с Парниса он не спускался. Ни в Афины, ни ещё куда.

– Вот упрямый мудак, – с горечью сказал Кадмил. – Что же он задумал? Неужели всё впустую...

Мелита накручивала на палец прядь волос, с тревогой вглядываясь в его лицо.

– Ладно, – сказал Кадмил. – Ступай, занимайся делами. Сам знаю, как много всякого дерьма приходится решать, когда нет Локсия.

– Кадмил, – начала она.

– Оставь меня тут, – перебил он. – Я всё это заслужил. Только не забывай присылать жратву, хорошо?

– Кадмил...

– Ты уже, поди, не помнишь, но, если не заряжаешься пневмой, приходится часто есть. Я вот сейчас голоден.

– Кадмил!

Он замолчал.

– Не знаю, что ты тогда сказал такого особенного, – с трудом выговорила Мелита. – Ну, когда мы связались по «лире». Но теперь... В общем, мне ужасно стыдно и... И жалко, что я... И... И ты самый лучший человек, кого я знаю, а я... Я – идиотка.

Она смотрела под ноги, теребя перекинутый через плечо ремень. Кадмил просунул руку в окошко и погладил её по голове.

– Сама же сказала, что я не человек, – тихо произнёс он.

– Это не важно нисколечко, – пробормотала она, прижимаясь щекой к его ладони.

Кадмил закрыл глаза.

Врагами были – друзьями навек стали.

Забыли беды, живём, не зная печали.

Из сумки задребезжал звонок «лиры». Мелита вздрогнула.

– Таскаешь с собой эту хреновину? – криво ухмыльнулся Кадмил. – Хотя да, ты же сейчас за старшую.

Мелита ответила несчастным взглядом.

– Давай, валяй, – он убрал руку и потёр ломившую шею. – Ответь, мало ли, Локсию срочно надо.

Она кивнула, жалобно подняв брови. Скинула сумку, присела на корточки, достала «лиру» и подняла антенны. Вставила в ухо горошину приёмника.

– Боишься, что подслушаю? – не удержался Кадмил.

– Здесь же камень кругом, – сказала Мелита обиженно. – Помехи страшные. А так лучше слышно…

Кадмил поднял ладони.

– Делай, как знаешь, мне-то что,– сказал он.

Мелита нажала кнопку на боку «лиры».

– Лабораторный комплекс Парнис, – сказала она дежурным тоном. – Да, моя богиня... Нет, его нет на месте... На Батиме... Часа два назад...

Последовала пауза. Мелита придавила пальцем горошину в ухе. Глаза её вдруг расширились, рот округлился.

– Как? – выдохнула она. – И что теперь?

По ту сторону связи на сей раз говорили дольше. Мелита слушала, глядя перед собой сосредоточенно и тревожно.

– Понимаю, – сказала она наконец изменившимся, чужим голосом. – Извещу всех немедленно.

Встала, растерянно потирая руки.

– Кто это был? – спросил Кадмил.

– Хальдер Прекрасная, – ответила Мелита всё тем же чужим голосом. – Союзница Локсия. Она… она говорит, что на Батиме началась война.

– Война? – тусклый свет кристалла показался ярким, почти слепящим. – Большая? Та, которой они боялись?

– Да. Большая. Та самая, – Мелита прижала ладони к вискам. – И Хальдер сказала, что Локсий не выходит на связь.

Интерлюдия 4. Небо красное, как кровь рабов

Батим, 614 квадрат Северного полушария. 2195532 сутки, 78 минута. Последние мгновения мира.

«Мальчишка, – думает Локшаа. – Щенок безмозглый. Зачем я только его оживил? Сострадание есть немощь, худшая из всех. Стоило оставить его мёртвым. Это всё Орсилора. Притащила труп, закатила истерику. Да, Вайга погиб так же. И тоже по собственной глупости. Если ей так хочется, пускай бы родила нового сына. Но нет, надо было потешить свои бабские слабости! И сам я хорош, поддался».

Руки сноровисто порхают над пультом, набирают команды, подкручивают регуляторы, перебрасывают тумблеры. Здесь, внутри командного пункта, царит тишина. Это особая тишина, такая, какая бывает перед пепельным экваториальным штормом. Она таит в себе обещание грома. Гром прогремит в двух мирах: родившись на Батиме, отзовётся на Земле.

Панорамный монитор показывает армию. Тысяча двести солдат, выстроенные кругами по триста человек. Круги – ровные, как небесным циркулем отмеренные. Солдаты стоят в полной боевой выкладке, с жезлами наперевес. Стоят неподвижно.

А над их головами так же неподвижно парят четыре купола. Четыре громадины, каждая размером и весом с десантный транспортёр. Серые, как небо, с гладкими покатыми боками, с решётками излучателей на нижней стороне.

Мобильные телепорты.

«Порядок, что вы установили – плох, – звучат слова в голове Локшаа. – Власть, которая опирается на обман, ненадёжна и несправедлива». Он изучает графики на малых экранах пульта. Следит за пляской контрольных огоньков. Обрывает ползущую из прорези ленту, пропускает между пальцами, просматривая бледные, только что отпечатанные машиной цифры. Всё в норме. Всё готово.

Что ж, начинаем!

Он тянется к стене и поднимает стеклянную, овальной формы крышку. Под ней в стальном гнезде тускло блестит рукоять рубильника. Затаив на секунду дыхание, Локшаа обхватывает цилиндр рукояти и, преодолев звенящее сопротивление пружин, включает подачу энергии.

Пол вздрагивает. Глубокий, как из самого центра планеты, гул затапливает комнату. «У-о-о-о-н-н-н-н». Это поёт выпущенная на свободу пневма. Огромные резервуары, погружённые в землю, окованные сталью, залитые бетоном. Пневма копилась здесь годами. Жизненная энергия эллинов, которую обменяли на сотни тысяч, миллионы часов пустого блаженства. Неприкосновенный запас, хранившийся для особого случая.

Такого, как сегодня.

«Щенок хотел новую жизнь для человечков, – Локшаа скалится, чувствуя, как гул пневмы отдаётся в черепе. – Так вот она, новая жизнь. Жаль, из темницы ничего не увидит». Всё равно нужно было давно перебросить часть гвардии на Землю. Риск? Пускай так. Но сейчас риск гораздо меньше, чем когда-либо.

Тарвем сказал верно: боги Батима похожи на стрелков, что целятся друг в друга из жезлов. Стоит одному нажать кнопку – всем конец. И потому никто не выстрелит первым. Исчезновение Айто охладило пыл тех, кто хотел развязать войну. Содружество и Коалиция затихли, стараются избегать резких движений. Такорда гадает, кто же смог раскрыть его замысел. А Веголья, как и ожидалось, объявил земли Айто своим протекторатом и не собирается искать пропавшего горе-правителя.

На Батиме всё спокойно.

Поэтому сейчас – самое подходящее время, чтобы немного рискнуть.

«Да и не всю армию перебрасываю, всего-то три тысячи бойцов», – думает Локшаа. Первыми пойдут вот эти триста, что стоят ближе к командному пункту. Он подкручивает резкость на мониторе, вглядывается. Купол телепорта налился фиолетовым светом, очертания его колеблются, воздух кругом дрожит, как от сильного жара. Но Локшаа знает, что купол холодней льда.

Последний взгляд на пульт. Все цифры в норме, все кривые в пределах допуска.

Настало время подняться к солдатам. Место командира в бою – рядом с войском. «Полководец, не имея средств уклониться от безнадёжного сражения, должен поместить себя впереди воинов, дабы явить им пример доблести. Ему надлежит презреть опасность, броситься в бой и, овеяв себя славой, погибнуть» – так было в каком-то старом трактате, кажется. Впрочем, сражение предстоит вовсе не безнадёжное.

Локшаа выходит из комнаты и взбегает по крутой лестнице, ведущей вверх, на полигон. Железные ступени звенят под каблуками, вибрируют от гула пневмы. Наверху звук намного сильней. Хочется зажать уши, но это не поможет.

«Риск, – мысли бегут торопливо, несвязно. – Риск есть всегда. Но гораздо сильнее я рискую, если останусь с неприкрытой задницей на Земле, где вот-вот начнётся бунт. Вечные мои опасения… Неужели накликал беду? Худший из сценариев. Вздор. Это еще не худший. Худший – это если бы мы проворонили начало настоящего масштабного восстания. И не было бы иного выхода, кроме как сжечь Афины. А тут – ерунда, превентивные меры. Ну, да, придется, видно, сгонять людей в храмы принудительно. Придется на каждом перекрестке поставить по караулу. Смерть на твой болтливый язык, Кадмил!»

Он идёт по пегой, обожжённой земле полигона. Ветер поёт военную песню, тучи громоздятся в небе, точно гигантские косматые звери. Их голос – гром, их кровь – дождевая вода, едкая, отдающая химией. В пепельной хмари беззвучно сверкают сухие ломкие молнии. Тучи Батима так не похожи на облака Земли – волшебные комья небесной ваты. Всё оттого, что на Земле нет машин, способных превратить небо в свинец и навсегда скрыть солнце.

«И не будет», – думает Локшаа, подходя к солдатам. Они стоят навытяжку, закаменев, не глядя на командующего. Нужно что-то сказать. Напутствие. Вдруг на Земле уже началась заварушка; надо, чтобы они не растерялись.

– Бойцы! – кричит он. – Вас ждёт непростая работа. Враг может показаться вам слабым и неподготовленным. Не позволяйте себя обмануть, иначе погибнете! Они возьмут вас числом! Задавят волной тел! А там, где не одолеть численным перевесом, вас будут ждать подлые уловки. Да, противники – дикари. Но дикари, привычные к войне. Поэтому будьте беспощадными. Будьте добрыми воинами!

Согласный шорох тысячи рукавов. Руки, вскинутые в салюте. Отличная подготовка – и строевая, и боевая; пожалуй, у Союза – лучшая армия на Батиме. Пусть и не самая многочисленная.

С самого краю тесного круга, составленного из людских тел, пустует место. Локшаа становится между двух солдат. Оба – рослые, крупные мужчины, но он выше их на голову и шире в плечах. Как и подобает командующему. Как подобает богу.

«Опасно, – думает Локшаа, ожидая импульса. – Мало экспериментов, мало данных. Столько людей сразу – никто и никогда… Но таскать их на Землю по одному уже нет времени. Смерть на тебя, Кадмил!»

В этот момент срабатывает телепорт. Купол, накопив достаточно энергии, бьёт вниз лучом, преобразующим пространство. Накрывает магическим полем солдат и их божественного командира. Со стороны это выглядит столбом прозрачного огня, колонной застывшего света. Очень красиво.

Но только со стороны. Изнутри всё по-другому.

Локшаа, как всегда, собирает волю, чтобы подготовиться, и, как всегда, оказывается не готов. Телепортация – это не перемещение тела во вселенной. Наоборот, это перемещение вселенной вокруг тела. Мимо тела. Сквозь тело. Это трудно объяснить, можно лишь почувствовать. Стоит хоть раз испытать такое – никогда не забудешь.

Вот и теперь.

…Солнечный ветер горчит фиолетовым, кометы льются к югу от вчерашнего дня. Планета сияет вкусом звона и шелеста, звона и шелеста, годы становятся громом, чернеют и пропадают в недрах сладости. Гладкая и горячая, бряцает небесная двойка, проносится алой солью прошлого и возвращается далеко в завтра. Заиндевевшая галактика трубит колючей тьмой, непрожитая минута падает по левую руку от белого цвета. Кружатся единицы и семёрки, и ледяные ноли, и терпкое будущее пульсирует синим жжением – наискосок, между шорохом и взрывом.

Ты слышишь это своей кожей, ощущаешь глазами, вспоминаешь слухом, видишь предчувствием – ты, и одновременно не ты, а тот, кем будешь давным-давно...

Времяцвет.

Числозвук.

Вкусоболь.

Местознак.

Чувствотьма.

…Нет.

Пожалуй, это тоже красиво. Но слишком

слишком странно…

Всё заканчивается враз, неожиданно. Земля, ушедшая было из-под ног, бьёт в подошвы. Локшаа падает на колено. Мотает головой, не в силах открыть глаза. Вокруг слышны возгласы, стоны: солдатам такое в диковинку, никто из них раньше не пользовался телепортом. Локшаа давал им вводную. Объяснял на инструктаже, как это будет. Но подготовить к такому, конечно, невозможно.

Преодолевая тошноту, он стискивает челюсти. Изо всех сил, до цветных кругов под веками, зажмуривается. Телепорт должен был перенести их в сердце Эллады, на горное плато рядом с лабораторным комплексом.

Ну давай, подними голову, оглянись. Увидишь: вокруг – только горы и лес, и рядом – белые стены лаборатории.

Давай же!

Локшаа, наконец, заставляет себя открыть глаза.

И тут же вскакивает, поражённый.

Невероятно: никаких гор нет и в помине. Локшаа и его солдаты находятся посреди огромной военной базы. Плац расчерчен жёлтыми квадратами, невдалеке целятся носами в небо истребители, сквозь поволоку дождя виднеется приземистый короб казармы. Медленно вращаются под самыми тучами решётки радаров.

Не может быть! Он тщательно настроил аппаратуру! Телепорт должен был перенести их в Элладу, на плато близ Парниса!

«Измена? Заговор? – растерянно думает Локшаа. – Может, Кадмил каким-то образом выбрался из камеры и всё это устроил?.. И где мы? Куда нас бросило?»

Из казармы выбегают солдаты. Рассыпаются в линию.

Солдаты одеты в черную форму войск Содружества. В их руках – жезлы с дополнительной рукоятью: такие приняты на вооружение в Содружестве. Шлемы украшает трафаретный змеиный оскал. Эмблема гвардии Содружества.

Это не Эллада.

Это не Земля!

Это Батим! Территория Вегольи!

«Я ошибся, – успевает подумать Локшаа. – Ошибся».

– Не стрелять! – кричит он во всю глотку. Поднимает руки ладонями в стороны. – Не стрелять!

На плацу расставлены бетонные блоки: по кругу, на равном расстоянии. Солдаты в форме Содружества бегут, пригнувшись, прячутся за блоки – парами, тройками. Затихают. Лишь верхушка шлема нет-нет да и выглянет из-за спасительного бетона.

Локшаа судорожно вздыхает. Кажется, обошлось.

– Не стрелять, – громко повторяет он.

Дождливый полумрак взрывается шипящим грохотом. Сотни молний протягиваются многохвостыми плетями – от бетонных укрытий к воинам Локшаа.

Крики. Запах горелого мяса.

Солдаты Союза начинают палить в ответ. Сдёргивают жезлы с плеча, падают, жмут на спуск. Молнии, молнии повсюду, слепящий огонь, погибель.

– Не стрелять, черви! – ревёт Локшаа, едва слыша себя.

Бесполезно. Плац превратился в поле боя. Нужно окружить бойцов иллюзией, завесить плотным маскировочным облаком – и уходить. Он пытается сосредоточиться посреди сражения, мысленно, слог за слогом повторяет формулу. Непроглядная тьма сгущается вокруг, скрывая из виду людей, небо, исполосованный молниями асфальт…

Страшный удар бросает наземь. Тьма тут же рассеивается. Локшаа таращит глаза, хватает воздух ртом. Пытается встать, но не может. Рука, левый бок, вся нога от бедра до ступни – он их не чувствует. С усилием поворачивает голову. Цел! Всё на месте. Но парализован. Лежит, как сломанная кукла, прямо посреди жёлтого квадрата. Над головой вспарывают воздух разряды жезлов. Перестрелку не остановить, она живёт своей жизнью, словно дрянной разгульный праздник.

Вдруг на низкой ноте оживает сирена. Звук её бесконечно забирается ввысь, заглушает грохот выстрелов. С неба гигантскими пальцами опускаются лучи прожекторов. Металлический голос: «Боевая тревога! Боевая тревога! Атака противника! Личному составу – полная готовность!»

«Это ошибка, – хочет сказать Локшаа. – Я не хотел, это ошибка, остановитесь». Паралич растекается по телу, уши закладывает. Вой сирены и гром выстрелов отдаляются, затихают. Вместо них в голове пронзительно звучит птичий крик Хальдер. И – точно эхо – голос Тарвема: «Нашим дорогим коллегам действительно охота поиграть в войну. Любой малейший повод, любая искра...»

«Это я, – думает Локшаа. – Я дал им повод. Как же так? Как это случилось?»

Солдаты падают один за другим. Откуда-то сверху бьёт мощный разряд: станковый излучатель. Белая молния толщиной с бревно ползёт по плацу, слепым зигзагом приближается к тому месту, где лежит Локшаа.

Больше здесь делать нечего.

Он собирает оставшиеся силы и проваливается вниз.

В Разрыв.

Падение оглушает, хотя Локшаа чувствует удар лишь правой стороной тела: с левого бока он весь – как набитый ватой тюфяк, как свиная туша, как труп. Песок принимает его в холодные жестокие объятия, звёзды равнодушно блестят из непроницаемой черноты. В Разрыве царит ночь, и это хорошо. Локшаа не выжил бы здесь днём, раненый, наполовину парализованный.

Теперь есть шанс на спасение.

Он рычит от бешенства и бессилия. Нашаривает правой, уцелевшей рукой каменный амулет, что болтается на шее. Такой по уставу положено носить любому военнослужащему, и командующий – не исключение. Благословенный устав! Амулет прочен и не поддаётся с первого раза, но Локшаа сдавливает его так, что грани впиваются в ладонь, и камень разламывается пополам. Тут же тысячи колких искр разбегаются по жилам. Дышать становится легче. Со стоном облегчения он сгибает ноги. Обе, и правую, и левую, вновь обретшую чувствительность.

Рука также повинуется. Локшаа сжимает и разжимает кулак, снова и снова, преодолевая спазмы. В плече нарастает боль. На ощупь рана круглая, слизкая, и рукав набух кровью.

Нужно возвращаться.

Он с усилием, загребая песок, садится. Огненные клыки рвут плечо, от слабости мутит. Жаль, нет ещё одного амулета. Впрочем, в бункере, в командном центре найдётся всё. Там есть аптечки, есть реанимационная биокамера. Нужно лишь добраться туда.

Он окидывает взглядом звёзды, песчаные дюны, кляксы хищного винограда. Стараясь не обращать внимания на слабость и боль, складывает руки в жест концентрации. Губы шепчут магическую формулу.

Пневма в его теле оживает. Невидимая, она просыпается, будоражит кровь, успокаивает страдание. Пульсирует в кончиках пальцев, разливается за грудиной. Локшаа запрокидывает лицо и слушает голос пневмы.

Через минуту он знает, куда нужно идти, знает точно. Разрыв един для богов и смертных. Но люди попадают сюда только после гибели, скитаются недолго по пустыне и после этого исчезают без следа. Боги же способны ходить в Разрыве свободно. Знают его законы и умеют обращать их себе на пользу.

Главный закон Разрыва: ты можешь войти в него тогда, когда захочешь, и выйти там, где заблагорассудится.

Нужно только найти место, в котором пустыня смыкается с миром живых. С Батимом, с Землёй, с прочими, которым нет числа. И это место может подсказать лишь пневма. Богам не нужны телепорты, чтобы шагать между мирами. Достаточно Разрыва – и пневмы, что наполняет тело. Телепорты придуманы для транспортировки людей и грузов. Ну, или на случай, если пневма кончится.

Локшаа поднимается и ступает по песку, огибая чёрные плети. Идёт, не считая времени и пройденных шагов. Ещё не место; ещё немного; ближе; ближе. Да. Здесь. Сейчас.

Он произносит формулу.

Тьма вспыхивает, песок взвивается слепящим облаком.

И Локшаа оказывается в своём командном бункере.

Знакомые стены из металла, выкрашенные болотно-зелёной краской. Пульт, угодливо рассыпающий огоньки и диаграммы. Оперативные мониторы, затянутые серебристой мутью. Кресло командующего, удобное, подогнанное специально под огромную фигуру Локшаа.

А в кресле – Орсилора.

Впрочем, она тут же вскакивает. Встрёпанные волосы извиваются, как змеи, сверкают по-звериному глаза с узкой полоской белка вокруг огромной радужки. Орсилора одета в защитный скафандр без шлема. Непонятно, зачем: от жезла или взрыва скафандр не защитит, а химической атаки в бункере можно не бояться. Должно быть, думает Локшаа, напялила первое, что попалось под руку, прежде чем прыгнуть в Разрыв.

– Что происходит? – кричит Орсилора, схватив его за рукав. – Мне пришёл рапорт: на границе танки! Это война? И где ты был? Ты что, ранен?..

Оттолкнув её, Локшаа падает в командирское кресло. Запускает руку под пульт, туда, где спрятана вожделенная аптечка.

– Это ещё не война, – хрипит он. – Не война! И да, я ранен. Я собирался перебросить войска на Землю, но... каким-то образом, смерть знает каким… отправил солдат прямо на базу Содружества. Началась стрельба. Меня тоже зацепило. Пришлось уйти сюда.

Рука горит, будто её до сих пор поджаривают разрядом, и жжение становится сильнее с каждой секундой. Локшаа швыряет на пульт аптечку, от удара та раскрывается. Сыплются амулеты, заполненные разноцветными составами ампулы, отлетает в сторону брусочек туго свёрнутого бинта в бумажной упаковке. Локшаа хватает пузырёк со стерилизатором, обливает рану шипящей жидкостью. Пена смывает кровь. Повезло: рана не слишком серьёзная. Простой ожог с ровными краями, без опухоли и некроза тканей. Должно быть, рикошетом зацепило. Повезло, да... К херам такое везение.

Орсилора несколько мгновений тупо следит за его манипуляциями. Затем испускает яростный рёв – медвежий, нутряной.

– Стрельба?! На базе Содружества? – рычит она. – Да ты рехнулся! Неужели так трудно настроить телепорт? И чего ради ты это затеял?

Локшаа зубами отрывает уголок пачки с бинтом. Перевязывает плечо прямо поверх рваного, залитого кровью рукава. Расшвыривая ампулы, хватает самую большую, с тоником-регенератором. Тычет под челюсть. Укол.

Ледяная свежесть, бьющая прямо в мозг. Вязкий холод сковывает всё тело – на минуту, не больше, а затем в ответ холоду изнутри расходится живая, яркая теплота. Смывает усталость, заговаривает боль, проясняет голову.

Облегчение.

Ещё немного – и он вновь сможет действовать. Это не война, пока не война. Нужно связаться с Содружеством. Объяснить…

Громкий, въедливый звон: сигнал вызова. Центральный монитор пульсирует красным. Высший приоритет, правительственный канал.

Локшаа протягивает было руку, но спохватывается. Он сам в крови, одежда порвана, в командном пункте – бардак. Нужно собраться. Несколько секунд ничего не решат, а, если выйти на связь в таком виде, то сразу станет ясно, что произошло нечто паршивое. Он скупыми, быстрыми мазками набрасывает иллюзии. Чистая, с иголочки форма; узоры на руках и на лице, скрывающие кровь; поверх разорённой аптечки, что валяется на пульте – карту Союза, без подробностей, но в камеру это будет не видно… что ещё?

Сигнал настырно трезвонит. Орсилора, потеряв терпение, стучит по клавише так, что едва не трескается пульт. Стекло идёт полосами, затем проявляется изображение: змеиные глаза, лицо, покрытое крошечными чешуйками.

Веголья.

Вкрадчивый голос из динамика:

– Владетельный Локшаа, ваши войска вторглись на территорию Содружества Равных. Как полномочный представитель Содружества заявляю, что правители нашей организации глубоко возмущены актом агрессии.

Мгновенное головокружение: будто падаешь. Летишь в никуда вместе с командирским креслом. Спокойно. Спокойно! Нельзя выказывать слабость перед гадюкой!

– Это ошибка, – говорит Локшаа уверенно. – Сбой при телепортации. Я собирался перебросить войска к себе в колонию, на Землю.

Веголья бесстрастно смаргивает. Раздвоенный язык мелькает в углу рта. Локшаа переводит дух. Обойдётся? Должно обойтись.

– От лица Северного Союза заявляю, – продолжает он, – что отряд под моим командованием не имел намерений к вторжению.

– Тем не менее, вторжение состоялось, – Веголья невозмутим и даже, кажется, улыбается тонкими бесцветными губами. – Мы вынуждены выдвинуть ультиматум группе стран, от чьего лица действовала вооружённая группировка. То есть Союзу.

«Ультиматум? – Локшаа кажется, что он видит дурной сон. – Так быстро? Не прошло и часа, а они уже договорились об ультиматуме? Вздор какой-то».

– Я готов встретиться и обсудить условия, – говорит он. – Но потребуются хотя бы сутки, чтобы оповестить коллег, собрать их…

Веголья медленно качает головой:

– Ситуация крайне напряженная. Содружество не имеет права рисковать, предоставив вам время, которое может быть использовано для подготовки новых актов агрессии.

Локшаа чувствует, как подступает бешенство.

– Это ошибка, – повторяет он, сдерживаясь. – Совпадение. Веголья, я готов предоставить доказательства своей невиновности. Предлагаю собрать независимую группу, провести расследование. Это была авария, понимаете?

– Коллега, ваши оправдания смехотворны, – перебивает Веголья. – Может, скажете, что вас толкнули под руку при настройке аппаратуры? Или кто-то испортил телепорт? Зачем вообще нужно перебрасывать войско в колонию, населённую безвредными дикарями? Абсолютно несостоятельные отговорки.

Орсилора тихо клокочет горлом. Она стоит поодаль, Веголья не может её видеть через камеры, укреплённые над монитором. Ярость её почти осязаема. Эта ярость передаётся Локшаа, накладывается на его боль, на его злость.

– Хорошо, – бросает он отрывисто. – Какой там ультиматум у вас?

«Кто-то испортил телепорт»... Фраза не даёт покоя, в ней кроется что-то скверное. Но нет времени подумать.

– Условия просты, – чеканит с экрана Веголья. – Первое: обеспечить беспрепятственный ввод войск Содружества Равных на территории, подконтрольные Северному Торговому Союзу. Второе: полностью разоружить боевые силы Северного Торгового Союза. Военное имущество должно быть передано командующим и офицерам войск Содружества. Третье: лично вам, коллега Локшаа, предписывается сдаться представителям Содружества и проследовать под стражу для трибунала, дата которого будет назначена позднее.

Локшаа сжимает кулаки. Узоры на коже приходят в движение, сквозь них проблескивают синие искры. Орсилора скалится – рот её превратился в медвежью пасть – проводит выпущенными из пальцев когтями по пульту, обдирая краску, оставляя глубокие борозды в пластике.

– Ни одно из условий ультиматума не является для нас приемлемым, – сквозь зубы цедит Локшаа. – Я требую созыва общего собрания. Требую расследования.

Веголья вновь молниеносно, по-змеиному облизывается:

– Отказываетесь выполнить условия? Вы говорите как полномочный представитель Союза?

– Я говорю, как разумный правитель! – восклицает Локшаа. – Правитель, которому предъявляют невыполнимые, идиотские требования! Вы в своём уме? Сложить оружие? Открыть границы для чужой армии? Пойти под трибунал по надуманному делу? Нет! Не бывать такому!

– В таком случае, Содружество вынуждено будет ответить адекватными действиями, – невозмутимо сообщает Веголья. – Мы не можем оставить безнаказанным открытое нападение. Которое, к тому же, лично возглавил командующий войсками. И да, я в своём уме. Во всяком случае, не пытаюсь прикрыться глупыми сказками об испорченном телепорте.

«Испорченном телепорте»… В голову, затуманенную лекарством, наконец, приходит озарение – запоздалое, болезненное и страшное.

– Это ты! – взрывается Локшаа. – Ты все подстроил, сволочь! Я не мог ошибиться, я знал! И ты отключил защитные башни вокруг своей базы. Специально подготовился!

Веголья улыбается, показывая частокол тонких полупрозрачных клыков:

– Сначала – жалкие оправдания, затем – беспочвенные обвинения. Коллега, умейте проигрывать. Войска Содружества мобилизованы и будут введены на территорию Союза в кратчайшие сроки.

Монитор гаснет.

– С-смерть на тебя, выродок! – кричит Локшаа. Хватает аптечку, запускает в экран. Аптечка с тупым звяканьем отскакивает от выпуклого стекла. По комнате носятся призрачные фантомы, созданные яростью мастера иллюзий – уродливые, о множестве конечностей, с шипами по всему телу.

Орсилора хватается за ручку кресла, разворачивает так, что лицо Локшаа оказывается напротив её лица, застывшего на середине метаморфозы, ещё более жуткого, чем мороки, порождённые его воображением.

– Как он узнал, что ты собрал телепорт? – ревёт она. Губы свисают брыльями по бокам пасти, язык просовывается между клыками в палец длиной: непонятно, каким образом ей ещё даётся людская речь. – Как узнал, что ты готовил переброску?

– Понятия не имею! – Локшаа бьёт кулаком по подлокотнику. – Может быть… Нет, чушь.

– Говори! – из пасти веет звериным жаром. Локшаа отталкивает Орсилору – учитывая её нынешнюю форму, это оказывается непростым делом.

– Веголья мог пытать Керту перед смертью. Наверняка он был в тот момент рядом с Айто. И она им рассказала. Возможно.

– Керта была посвящена в твои тайны?! – Орсилора нависает над ним.

– Возможно, – повторяет Локшаа. – Ей, должно быть, рассказала Хальдер. Они ведь были сёстрами, как-никак.

– Хальдер знала о твоем проекте? Откуда?! Даже я не знала!

Локшаа вспоминает: амфора с родосским вином, иллюзорная скатерть, маленькая женщина, закутанная в серый плащ. «Что, хочешь перебросить своих красавцев на Землю? Взводы выстроены кругами. Хреново для атаки, но в самый раз для телепортации». Умная птица. Слишком умная.

– Это неважно, – говорит он. – Уже неважно.

Усилием воли он заставляет фантомы исчезнуть. В следующую секунду все мониторы, как по команде, начинают перемигиваться вызовами. Орсилора испускает вибрирующий рык, но Локшаа плевать. Он должен заняться делом, к которому готовился не одно столетие – и надеялся, что готовился впустую. Но надежда оказалась тщетной.

Монитор за монитором. Рапорт за рапортом.

«Первая бригада стрелкового корпуса, четыреста второй квадрат: обнаружен противник. Военные транспортеры Содружества, оборудованные морфирующими эмиттерами, сорок звеньев. Пересекли нейтральную полосу».

«Третья бригада механизированного корпуса, пятьсот восемьдесят шестой квадрат: обнаружен противник. Штурмовые платформы Содружества, пятьдесят четыре единицы, барражируют на границе воздушного пространства. Ракетные установки в боевом положении».

«Шестая бригада стрелкового корпуса, четыреста шестой квадрат: обнаружен противник. Танковые силы Содружества, тридцать взводов, движутся на крейсерской скорости к Изумрудной пойме. Не отвечают на сигналы об остановке».

«Утна, административный центр Изумрудной поймы, пятьсот семьдесят четвёртый квадрат: обнаружен противник. Десант пехоты Содружества в городской черте, около тысячи человек, при поддержке с воздуха. Ведутся бои».

«Гарига, административный центр западной области Каменного леса, пятьсот первый квадрат: обнаружен противник. Ракетная атака на город, значительные разрушения. Потери среди мирного населения».

«Велор, агломерация Верхних степей, четыреста одиннадцатый квадрат: обнаружен противник. Применение неустановленного оружия морфирующего типа. Многочисленные потери».

«Селада, шестьсот четырнадцатый квадрат: обнаружен противник. Десять воздушных крейсеров Содружества с кораблями охранения. Атака тяжёлыми лучемётами, ракетами и морфирующими установками. Ведутся бои».

Локшаа мечется между экранами, выкрикивает приказы. Поднимает резервные войска, шлёт их на помощь тем, кто принял на себя первый удар. Объявляет по всему Союзу тревогу, активирует многослойные защитные поля.

«Война! – стучит в голове. – Война!» Теперь уже неважно, по чьей вине она началась. Зря он показал полигон Хальдер Прекрасной. Зря Хальдер говорила об этом с Кертой. Зря они все надеялись, что с гибелью Айто исчезнут проблемы. Виноваты все, и в то же время не виноват никто. Даже Кадмил – он тоже, по большому счёту, не виноват. Просто его болтовня сыграла решающую роль в этой истории.

Орсилора тем временем приходит в себя. Принимает человеческую форму, встаёт перед резервным монитором, связывается с собственными подданными. Сейчас над её страной поднимается незримый купол. На какое-то время жители защищены от врагов с помощью магии и машин. Впрочем, все они, объятые ужасом, покидают дома и спешат в убежища. Магии они не доверяют, машинам – тем более. И правильно делают.

Отдав самые срочные распоряжения, Локшаа щёлкает переключателем экстренного канала. Вызов дотянется до Хальдер через всю планету, найдёт её где угодно.

Монитор оживает.

– Что случилось? – кричит Хальдер вместо приветствия. – С запада на Пустошь движутся войска. Там миномёты, танки. По-моему, Содружество. Ты в курсе?

– Нас подставили, – говорит Локшаа. – Это война. Придётся биться.

Она молчит несколько секунд. Изображение смазанное, виден только хрупкий силуэт.

– Ясно, – голос теперь звучит спокойно, по-деловому. – Что от меня требуется? Могу вылететь и сжечь их – тех, кто успел подтянуться.

Локшаа на минуту задумывается.

– Не спеши, – говорит он. – Скорее всего, они тебя выманивают. Навязывают бой. Выдохнешься, потеряешь пневму, а они ударят резервом.

– Тогда как быть? – экран мельтешит белыми точками, и Локшаа запоздало догадывается, что это – парцелы, из которых составлены призрачные крылья Хальдер. – Решай, ты у нас командующий.

– Поставь все щиты, какие можешь, – говорит он. – И иди через Разрыв ко мне в бункер. Надо объединиться. Тарвем не с тобой?

– Тарвем отбыл на Землю, – белые сполохи застят экран. – Работал в лаборатории, когда началась бомбёжка. Чуть не погиб.

– Что ему понадобилось на Земле? – с раздражением спрашивает Локшаа.

– Он недавно синтезировал какой-то ценный стимулятор, – неясный силуэт разводит руками. – Когда я говорила с Моллюском полчаса назад, он сказал, что открытие важное, и стимулятор нужно спрятать в безопасном месте.

– Понятно, – Локшаа выбивает дробь по поверхности пульта. – Тогда жду тебя одну. Он должен скоро к нам присоединиться.

– Что-нибудь захватить с собой? – Хальдер оборачивается, будто кто-то может подслушать. – Я бы могла взять одну хорошую разработку из последних. Поможет в драке. Только она…

Шипение помех заглушает голос.

– Что там? – кричит с нетерпением Локшаа. – Повтори, не слышно!

–…в монастыре, – доносится из динамиков. – В Энландрии. Это очень мощная…

Опять помехи.

– Сходи на Землю! – кричит он. – Только быстро! И свяжись там с Тарвемом!

Шипение становится оглушительным. Силуэт на мониторе взмахивает крыльями, и связь обрывается.

– Сука! – вопит Орсилора. – Она нас бросила! Сбежала! И слизняк вместе с ней!

– Бред, – морщится Локшаа. – Невозможно сбежать от войны. Сражения начнутся везде. На Батиме, на Земле, в других колониях. Хальдер и Тарвем это прекрасно понимают. Они вернутся. Нет другого выхода…

Страшный удар колеблет стены бункера. Орсилора кричит, цепляется за кресло, чтобы не упасть. Несколько мониторов лопается, забрызгав осколками пульт. Свет гаснет, и тут же загорается вновь, но не прежний, ярко-белый, а другой, багровый, с тревожным проблеском. Аварийное освещение.

Локшаа трясёт головой, оглушённый. Малый экран над головой надтреснуто пиликает. Вызывает один из генералов, тот, который четверть часа назад получил приказ выдвигаться в Селаду. Локшаа щёлкает тумблером.

– Командующий у аппарата, – говорит он хрипло. – Доложите обстановку.

Сперва слышен лишь треск, дробный, многоголосый, нескончаемый. Локшаа не сразу понимает: это разряды боевых жезлов.

–…атакованы! Повторяю: атакованы отрядом Содруж… – голос человечка-генерала теряется, маленький, ничтожный на фоне звуков войны. – Очень мощные… видимо, новое оружие… красное небо, морфы… подкрепление! Повторяю: подкрепление! Небо красное…

Бункер вновь сотрясается от удара. Мониторы гаснут – все, кроме большого, панорамного. С потолка сыплется песок. Локшаа протирает глаза, вглядывается. На экране, как всегда, виден полигон, пустой, изуродованный воронками от взрывов. И над полигоном нависает, почти падая, небо.

Новое небо.

Серые пепельные тучи, к которым жители Батима привыкли за последнее столетие – эти знакомые тучи пропали без следа. Вместо них в вышине плывут кроваво-красные, набухшие тусклым огнём комья. Будто над миром распласталось месиво тягучей бугристой трясины.

А в зените яростно рдеет солнце. Точно раскалённая медная сковорода.

«Небо станет красным, как кровь рабов», – приходят на ум предсмертные слова Айто. Так вот оно что! Эти гады разработали какое-то новое оружие. Неудивительно, что они так искали повода к войне. Были, как видно, уверены в победе.

«Ну, это мы ещё посмотрим», – думает Локшаа.

– Орсилора! – зовёт он. – Нужно готовиться к бою. Нам, лично. Сейчас здесь будет Хальдер, и вместе…

– Готовься, раз нужно, – слышится в ответ. – С меня хватит.

Обескураженный, Локшаа оборачивается, чтобы встретить исполненный ненависти взгляд. Орсилора сейчас в человеческом облике, но выглядит не лучшим образом. Спутанные волосы серы от пыли, скафандр порван, из прорех виднеется кожа – грязная, в ссадинах. Сидя на корточках, Орсилора торопливо прячет по карманам рассыпанное по полу содержимое аптечки.

– Я ухожу, – объявляет она. – На Землю. Там есть хоть малый шанс выжить. Здесь – нет.

– Уходишь? С какой стати?! – Локшаа не верит ушам. – Мы союзники! Партнёры! На нас напали! Идет война!

– Партнёрствуй со своей птичкой, кобель.

Она исчезает.

– Вернись! – ревёт Локшаа в пустоту. Искры слетают с кончиков пальцев.

Новая взрывная волна сбивает с ног. Он падает, ударившись боком о край пульта. Хрипло вскрикивает, оседает на пол.

Посреди бункера появляется Орсилора – точно в том же месте, где была до этого.

– Грёбаная смерть! – кажется, она ещё в большей ярости, чем прежде. – Не могу уйти!

– Что, совесть заела? – спрашивает Локшаа с мучительным сарказмом. Никак не получается вздохнуть, бок онемел от удара.

– При чём здесь совесть, остолоп? – визжит Орсилора. – Я могу войти только в Разрыв, понятно? Мне не пробиться на Землю!

– От страха растеряла все умения? – презрительно кривится Локшаа. – Это такой вариант медвежьей болезни?

Орсилора скалит клыки. Подскакивает, замахивается когтистой рукой.

Локшаа бросает в неё иллюзию. Гигантское насекомое, сколопендра с ядовитыми жвалами, оплетает горло Орсилоры. Та невольно отшатывается, спотыкается, косолапо семенит, чтобы не упасть.

Воспользовавшись секундной передышкой, Локшаа проваливается в Разрыв.

Здесь тихо.

Очень тихо.

Он не сознавал, какой шум стоял там, в бункере: отдалённая канонада, непрестанный гул взрывов, слитых воедино, тревожные сирены, гудение аппаратуры.

Здесь лишь песок шелестит на ветру. Край неба светел и на глазах наливается розовым. Скоро начнётся день, убийственно жаркий даже для бога.

– Только на минуту, – бормочет Локшаа. – На минуту…

Шагнуть на Землю: он-то владеет собой, в отличие от истерички Орсилоры. Глотнуть воды. Позвать жрецов, чтобы перевязали рану, как положено. Захватить побольше оружия. И вернуться на Батим. Он не будет отсиживаться на Парнисе, ожидая смертного часа. Он – командующий армией. Защитник.

Его дом в беде. Его место – на Батиме.

– Только на минуту, – повторяет он и садится, чтобы обратиться к голосу пневмы. Вот она просыпается, омывает незримые пути внутри тела. Бьётся в груди, растекается по жилам. Приносит покой, приносит силу. Приносит знание…

Нет.

Это совершенно немыслимо, но он не знает, куда нужно двигаться. Не ощущает место, где Разрыв смыкается с Землёй. Чувство, которое ему знакомо много столетий, чувство, которое позволяет шагать между мирами – этого чувства больше нет.

Локшаа в растерянности поднимается на ноги. Бредёт по пустыне, едва не наступая на извивы хищного винограда. Бесцельно скитается, прислушиваясь к пневме, пытается угадать заветное место перехода…

Тщетно.

Солнце поднимается над горизонтом. Ослепляет, обжигает, сушит. Ветер набрал силу и хлещет песком по лицу, по глазам, по раненой руке. Локшаа – незваный гость в пустыне. Разрыв хочет избавиться от него, терзает, гонит прочь.

И Локшаа сдаётся.

В вихре песка, в огненной вспышке он возвращается на Батим.

В бункер.

Гул канонады и вой сирен наваливается, как грязное, душное покрывало. Пол ощутимо перекошен. Свет стал ещё глуше, пульт из последних сил мигает аварийными сигналами. Панорамный монитор рябит, стекло исчеркано трещинами. В кресле, спиной к Локшаа, сидит Орсилора. Она негромко переговаривается с кем-то: значит, связь ещё работает, хотя изображения нет.

Волоча ноги, Локшаа делает шаг к пульту. Орсилора оборачивается и, нажав кнопку, обрывает разговор.

Локшаа опускается рядом с креслом на пол.

– Я... Я не смог, – признается он.

– Никто не может, – откликается Орсилора. – Я связалась с Нонке, Каипорой, Монзо, Увиалом. Они не могут выйти – ни на Землю, ни куда-либо еще. Осталась возможность ходить по Батиму… но только там, где нет экранов, сам понимаешь.

Пол вздрагивает от взрыва. С полотка осыпается труха. Монитор мигает, из динамиков доносится трель. Правительственный канал.

Орсилора включает связь.

– Грязный ход, противник, – шелестит голос Вегольи. – Хоть и оригинально придумано. Как бы ты этого ни добился, знай, что мы найдем способ обойти блок.

– Ты о чём? – Локшаа уже начинает понимать, но хочет услышать подтверждение из уст врага.

– Блокировка телепортации. Умно. Не хочешь, чтобы пострадали колонии на Земле? Да только зря ты это. Мы заберём все территории после победы. Так или иначе.

«Я ничего не блокировал», – хочет сказать Локшаа, но в последнюю секунду догадывается прикусить язык. Им незачем об этом знать.

Он дотягивается до кнопки, и монитор гаснет.

– Что за бредни? – с отвращением фыркает Орсилора. – Опять какая-то игра?

– Похоже, Батим отрезан от всех остальных миров, – Локшаа сам не верит в то, что говорит, но, видно, придётся поверить. – И пока никто не догадывается, почему. Хотя ставлю всю мою пневму, что виновато новое секретное оружие Вегольи. Побочный эффект, которого не ждали. Небо стало красным – это означает, что морфирована атмосфера. Может статься, морф затронул и энергетические оболочки планеты. Короче, мы в полной заднице.

Орсилора со стоном запускает пальцы в волосы.

– Это... надолго? – спрашивает она.

– А я откуда знаю? Может, и надолго. Может, навсегда.

Орсилора вжимается в кресло.

– Что же нам теперь делать? – произносит она жалко.

Локшаа смотрит в угол. Стальная дверь, ведущая к лестнице, открыта.

Дверь наверх.

«Презреть опасность, броситься в бой и, овеяв себя славой, погибнуть».

Локшаа встаёт. По коже бегут разряды, но он усилием воли превращает их в строгие узоры. Накидывает иллюзию на одежду, и форма, измятая, перепачканная кровью и песком, вновь смотрится чистой и выглаженной. Командующий должен являть собой пример. Во всём.

Сейчас главное – добраться до склада. Взять броню, оружие, военный транспорт. Затем он найдёт тех, кто не успел погибнуть, и возглавит их.

А там видно будет.

– Что нам делать? – вновь спрашивает Орсилора.

– Драться, – говорит Локшаа.

☤ Глава 10. Трудные роли угодны богам

Афины. Десятый день месяца боэдромиона, час восхода. Время, когда всё возможно.

Он встретил рассвет на балконе дворцовой башни.

Солнце поднималось по-осеннему неторопливо. Туман заволакивал улицы и сады, клубился под городскими стенами, развеивал по ветру густые пряди. Переливался золотыми волнами в лучах проснувшейся Эос и, не выдержав солнечной неги, таял.

Рождался новый день: здесь, в Афинах; далеко на востоке, в Эфесе, где черноликая Артемида простирала ладони над головами жрецов; на западе, в Вареуме, где посреди города возвышалась исполинская статуя Тинии; на Олимпе, откуда подлинные боги Эллады следили за смертными и их делами. Рождался день, когда всё должно было стать по-другому.

Акрион нервничал.

Как и всегда, если предстояло выйти на орхестру.

Обычно волнение получалось унять, следуя отцовским урокам. Глубоко и спокойно дышать, напевать под нос, повторять монологи. Только сегодня он готовился не к обычной заученной трагедии. Акриона ждало самое главное представление в его жизни – да и в жизни всех эллинов. И роль он сочинил для себя сам.

Ну, почти сам. Вместе с Кадмилом.

За спиной, на лестнице послышались шаги. Акрион обернулся. Откликнувшись на движение, прошелестел белоснежный хламис, скреплённый на плече серебряной застёжкой. Ксифос легонько хлопнул по бедру, словно напоминая о себе.

На балкон поднялся Киликий. Акрион поклонился отцу, чуть изогнувшись в поясе, опасаясь, как бы не слетел с головы царский венец. Киликий кивнул в ответ, шагнул к перилам. Поглядел из-под руки на город. Сладко, всей грудью вдохнул утренний воздух.

– Туман, – проговорил он немного спустя. – Днём солнечно будет. Жарко.

– Жарко, – согласился Акрион. – Хочешь, прикажу тебя прямо к театру на носилках отнести? В теньке посидишь…

Киликий усмехнулся в бороду, ровно подстриженную, блестящую от масла:

– Ещё чего! Такой день, а ты – «в теньке посидишь». И вообще, не по-мужски это – в носилках разъезжать. Нет уж, поеду с тобой.

– А коленка твоя…– начал было Акрион, хмурясь. Киликий нетерпеливо притопнул:

– Всё с ней в порядке, с коленкой. Сюда, к тебе взобрался, и на коне усижу. Не спорь.

– Ладно, – сдался Акрион. – Тогда пойдём. Пора.

Они принялись спускаться. Старый актёр тоже был одет празднично: плечи укутывал ярко-алый плащ, на ногах красовались расшитые сапоги с открытым передом.

– К матери зайду, – сказал Акрион, когда одолели лестницу.

Киликий махнул рукой:

– Ступай. Я снаружи буду. Ей с утра меня видеть для желудка вредно.

И, беззвучно хохотнув, он заспешил к выходу, где раб-привратник уже отворял дверь. Акрион, улыбаясь, свернул в коридор, что вёл мимо тронного зала на женскую половину.

Голос Федры он услыхал за дюжину шагов до гинекея.

– Хаккия, девчонка несносная, тебе дважды сказано: справа – позолотить, а слева – припудрить! Нет, она всё пудрой залепила! Не стой столбом, видишь – щипцы остыли! Да что за наказание…

Акрион подошёл к двери гинекея и постучал, представляя, как Федра сидит посредине комнаты перед большим, в локоть шириной, серебряным зеркалом, а рабыни окружают её, как стайка рыбок – морскую черепаху.

– Мама, ты готова? – спросил он громко.

Внутри что-то с грохотом упало и с дребезгом покатилось.

– Сынок! – воскликнула Федра из-за двери. – Сынок, я совершенно не готова! Я опоздаю! Эти паршивки не умеют простейших вещей…

Послышались тяжёлые шаги, и Федра, отворив дверь, предстала перед Акрионом. Голову её венчала многослойная конструкция из локонов, присыпанная пудрой и перетянутая лентами. Глаза были подведены так ярко, что взгляд Федры, и без того грозный, стал подобен чёрной молнии. Лицо покрывал существенный слой белил, брови по последней моде подкрасили тёмно-зелёной краской.

– Не переживай, – засмеялся Акрион. – Ты лучше поезжай прямо к театру. Там и встретишь процессию. Девушки твои как раз успеют закончить.

– Но я же хотела вместе со всеми! – простонала Федра, часто моргая. – Что ж теперь, как старухе, под зонтиком отсиживаться? Знатные-то женщины по Дромосу пройдут.

– Не страшно, – Акрион осторожно, чтобы не испортить косметики, поцеловал её в щёку. – Потом будет ещё целый день, чтобы покрасоваться.

– Ох, ну разве потом… – поджала губы Федра. – Так и быть, скажу готовить носилки. Даже лучше. Ног не собью по дороге. Спасибо, сынок. Ты поел с утра?..

– Поел, мама, поел, – отозвался Акрион, отступая на шаг. – Я же царь. Мне завтрак каждое утро в покои приносят.

– Ну, славно… А вы быстро заканчивайте, что начали, дурёхи!

И она исчезла в недрах гинекея. Всё ещё посмеиваясь, Акрион направился к выходу.

В дворцовых коридорах вновь поселился свет. Как в прежние времена, работала восстановленная система зеркал, что ловила лучи Гелиоса с восхода до заката. К тому же, на стенах подновили фрески, и теперь коридоры смотрелись едва ли не краше тронного зала.

У выхода, где светлые колонны подпирали недосягаемо высокий потолок, Акрион задержался. На огороженном квадрате пола стояло изваяние Пелона. Акрион медленно обошёл статую, ведя рукой по гладкому постаменту. Скульпторы заполировали трещины на мраморных лодыжках предка, раскрасили лицо и одежду. Пелон вновь возвышался над потомками, протянув руку величавым жестом, в котором угадывались разом и гордость за Элладу, и напутствие царственным преемникам, и желание предостеречь их от ошибок – таких, к примеру, как его собственные.

Бросив последний взгляд на статую, Акрион проследовал мимо отворивших двери рабов и вышел во двор.

Здесь было тесно от солдат в сверкающей парадной броне, от лошадей в ярких чепраках, от носильщиков, стражников, конюхов. Послышался окрик Горгия: «Царь идёт!» Тут же родилось общее движение: солдаты выстроились в две шеренги, челядь разошлась по сторонам, и перед Акрионом образовался живой коридор, ведущий к воротам.

Волнение, унявшееся было после разговора с матерью, вернулось. Кажется, даже стало сильней. Некстати вспомнилось, как вчера Кадмил сказал: «Мы не облажаемся». Сказал уверенно, весело, так, что Акрион совершенно уверился в собственных силах, а Кадмил прибавил со смешком: «Не имеем права облажаться».

«Не имеем права, – подумал Акрион, сглатывая сухим горлом. – Не имеем права… Сумел утешить, нечего сказать. Настроил на нужный лад. Сразу ясно, кто тут Душеводитель. Лучше бы, как раньше, «золотой речью» припечатал – ходил бы я сейчас чурбан чурбаном, зато спокойный».

Горгий подвёл коня, фессальского жеребца дивной белой масти с розовым отливом. Акрион похлопал жеребца по шее, запрыгнул, легонько толкнул пятками под бархатные бока, и конь неторопливо последовал к воротам. Следом, с Горгием во главе потянулись солдаты, также оседлавшие лошадей. Здесь были и эллинские гоплиты, и лудии, с которыми Акрион приплыл из Тиррении.

На гнедой смирной кобылке ехал Киликий. Поравнявшись с Акрионом, старик подмигнул и щёлкнул языком. От этого стало немного легче, хоть и ненадолго.

Держась по двое, всадники выехали за ограду, спустились с холма и свернули на улицу, что вилась по границе района Пникс. Солнце к этому времени успело окончательно растопить туман. Блики прыгали по шлемам, по бляшкам нагрудников, играли на бронзовой оковке щитов. Кони фыркали, прядали ушами: чувствовали настроение хозяев.

Оставив позади скалистую тушу Ареопага, Акрион взял правее. Здесь уже слышен был шум толпы, сдержанное радостное гудение тысяч людей, готовых к празднику. «Весь город! – толкнулось сердце. – Какая же это куча народа!» Акриону пришёл на ум давний случай, когда в театре, стуча сандалиями, освистали трагедию Гиппареда – скучную, дурно отрепетированную. В тот день от гневного зрительского топота, казалось, трескались камни театрона. Сам Акрион был ещё мал и, сидя рядом с Федрой, изо всех сил цеплялся за край её пеплоса. Хотелось убежать, но он не смел: кто тогда защитит маму, если что? «Триста сорок две тысячи, – мрачно подумал Акрион. – Или советники говорили – триста сорок три?.. Вздор. Зрители есть зрители, сколько бы их ни было. Всё получится».

Ещё пол-стадия – и, миновав купол святилища Гестии, он въехал на агору.

Тут же раздались крики, слившиеся в единый приветственный рёв. Гончары и кузнецы, торговцы и корабелы, плотники и скульпторы, музыканты и каменщики, гетеры и честные хозяйки – все ждали царя и его свиту, чтобы начать торжество. «Пелонид!» «Герой Эфеса!» «Акрион! Акрион!» Агора, конечно, не могла вместить триста сорок две (или даже три) тысячи афинян, но здесь их набралось порядочно.

И они действительно были рады его видеть. Ведь он совершил подвиг – а свидетельством этому подвигу стал драгоценный курос, возвращённый в храм Аполлона Дельфиния. Когда же спустя почти три месяца после исчезновения Акрион объявился во дворце живой и невредимый, многие афиняне окончательно уверились в том, что царь – настоящий герой, вроде Ясона или Геракла. Герой, который, как думали многие, вернулся с Олимпа, чтобы править Элладой.

«Не разубеждай их, – сказал тогда Кадмил. – Нам это на руку, вот увидишь».

И Акрион не разубеждал.

Впереди показалась широкая улица, чисто выметенная, пустая: Дромос, Панафинейский путь. Священная дорога, что берёт начало у Дипилонских ворот и заканчивается у Акрополя. Обернувшись, Акрион встретил взгляд Горгия. Сделал знак. Горгий отстегнул от пояса серебряный рожок, трижды подул, издав светлый и высокий звук. Толпа зашумела громче, и тогда с севера, со стороны Царской стои, ей ответили трубы.

Началось шествие.

Первым ехал Акрион, окружённый стражниками. Киликий и Горгий сопровождали его, держась чуть поодаль. Затем шагали жрецы: в ярких гиматиях, с ветвями лавра и оливы в руках. За жрецами следовала процессия канефор – самых прекрасных девушек со всех краёв Эллады. Канефоры размахивали лентами, несли корзины, полные жертвенного ячменя, которым позже осыплют алтари. Тем, кто был краше прочих красавиц (ну, или тем, чьи отцы были побогаче), доверили нести священный пеплос, сотканный для богини.

Канефор сопровождали юноши, победители состязаний, целую неделю соперничавшие за право участвовать в шествии. Лучший стрелок держал в руках золотой лук, лучший борец – стрелы с серебряными наконечниками, лучшему бегуну доверили нести усыпанную драгоценностями кифару, главное подношение Аполлону. Остальные шли, отягощённые бронзовыми подносами – с лепёшками и медовыми сотами, с виноградом и фруктами, с жареным мясом и рыбой. Особой заслугой считалось нести амфоры, полные священного масла и вина.

Замыкали шествие музыканты. Бряцали плектры по струнам кифар, звенели кимвалы, выводили мелодию трубы.

От зеленых парнасских круч,

От потоков Касталии

Полноводных, цветя красой

Утонченной, – иэ, Пеан! –

Славимый гимнами нашими,

Дай, по обычаю божьему,

Нам богатства и с нами будь,

О Спаситель! Иэ, Пеан!

Если бы сегодня справляли обычные Панафинеи, то шествие свернуло бы к Акрополю, где надлежало разделиться надвое. Женщинам полагалось пойти в Парфенон, облечь статую Афины в пеплос, сотканный канефорами, и припасть к алтарю богини, а мужчин ждал Фебион, где им предстояло возложить святые дары к ногам мраморного Аполлона и помолиться у алтарного камня богу-миротворцу. Затем, после отдыха, все вновь объединились бы и отправились на агору, чтобы повеселиться по полной – весь остаток дня и ночь напролёт.

Но сегодня был особенный праздник. Впервые за всю эллинскую историю Большие Панафинеи устроили в тот же год, что и Олимпиаду; то есть, вне очереди. И случилось это не в конце месяца гекатомбеона, а в боэдромионе. Так повелел молодой царь, в придачу пообещав горожанам небывалое и удивительное театральное зрелище. Да, нынешний праздник был особенным. И люди, зная об этом, прошли мимо арки Пропилей, дальше, вперёд и влево, за склон Акрополя.

Их путь лежал к театру Диониса.

Акрион ехал первым, и, первым спрыгнув с коня, принялся спускаться по ступеням театрона к передним рядам, где обычно сидела царская чета. Теперь и навсегда его место – здесь, среди зрителей. И всё же сегодня ему предстоит сыграть роль. По актёрским меркам, совсем простую и короткую.

«Не облажаемся, – думал он. Спина, как назло, жутко чесалась под новеньким хламисом, но Акрион продолжал гордо ступать по исхоженному мрамору, сохраняя вдохновенное выражение лица. – Не облажаемся. Не имеем права…»

По краям орхестры, сплошь усыпанной цветами и лавровыми листьями, застыли музыканты с инструментами наизготовку. Акрион сжал губы: ведь хотел вначале обставить всё серьёзно! Созвать ареопаг, советников, знатных горожан. Подробно и без спешки изложить суть грядущих перемен, обрисовать виды на будущее, представить доказательства тем, кто усомнится. И чтобы писцы вели протокол для грядущих поколений… Всё-таки готовится событие, которое случается один раз за вечность. Не шутка.

А Кадмил в ответ посмеялся.

«Им нужно представление, – сказал он, – уж ты-то лучше многих знаешь, чего стоит достойное зрелище. Если представление выйдет хорошим, они во всё поверят. И расскажут детям, а те – своим детям, и так далее. Мы положим начало отличному новому мифу. А если устроим, как ты хотел, то что будут пересказывать детям? Протоколы писцов?»

Акрион дал знак. На орхестре заиграли. Те музыканты, которые шли за процессией, подхватили мелодию, и музыка заполнила огромную чашу театра. Люди рассаживались по местам, переговаривались, хохотали. Кто-то пел, подтягивая за кифаредами. Кто-то, как водится, успел напиться и кричал «Эвое!» Словом, кругом стоял весёлый гомон, обычный для театра перед самым спектаклем.

Юноши обходили кругом орхестры, оставляя на краю подносы и амфоры. По пятам за юношами следовали канефоры, рассыпая жертвенное зерно, бросая поверх даров живые цикламены и майоран – подношение Гермесу.

Акрион обвёл взглядом зрительские ряды. Нашёл Федру: та махала рукой из-под навеса, устроенного в центре театрона, неслышно восклицая что-то в общем гаме. Киликий сидел рядом с нею, ближе к проходу. Старому актёру сегодня тоже предстояло сыграть роль, маленькую, но очень важную. Акрион нервно, через силу улыбнулся родителям. Жаль, что рядом с ними не было Эвники, которая теперь жила в Спарте с мужем, эфором Клеоменом. Впрочем, она увидит всё своими глазами, когда придёт черёд. Когда представление доберется до спартанских городов.

И, как обычно, думая об одной сестре, он вспомнил о другой. Что бы сказала сейчас Фимения?..

Афиняне занимали места; удивительно, как мало потребовалось времени такой массе народа, чтобы заполнить скамьи. Те, кто не уместились на ступенях, рассаживались на склонах холма, а народ со стороны Дромоса всё прибывал и прибывал.

Солнце поднималось, становилось жарко. Горгий и солдаты стояли рядом, оглядывали толпу.

Наконец, в ухе зашуршала волшебная горошина.

– Ну, все готовы? – спросил голос Кадмила.

Акрион надавил пальцем на передатчик, чтобы лучше слышать.

– Почти, – ответил он тихо. – Ещё четверть часа выждем для верности.

– Да сколько можно, – заворчал Кадмил. – Тут такое пекло, что у меня яйца вот-вот сварятся. Ступай уже на орхестру. Скажи пару слов, завладей вниманием. Пусть проникнутся, почувствуют мгновение…

Сердце заспешило, голова стала лёгкой и горячей. «Уже пора! Начинается!»

– Иду, – проронил Акрион. И, стараясь говорить деловито и буднично, прибавил: – Переключи мой сигнал на усилители.

Послышалось несколько щелчков.

– Готово, – Кадмил перевёл дух и сделал громкий, явственный глоток. – Ух, хорошо! Давай, выступай, первейший из граждан.

Акрион встретил взгляд Горгия. Кивнул. Горгий отдал солдатам команду, и те расступились, открывая дорогу.

Вновь на орхестре, как в былые времена…

Акрион легко вскочил на деревянный помост. Прошёл к середине, ступая по щиколотку в цветах и лавровых листьях. «Без маски, – мелькнула мысль. – Будто тогда, перед лудиями в школе…» Он развернулся, окинул взглядом огромное человеческое сборище, а затем, не давая самому себе опомниться и оробеть, воскликнул:

– Радуйтесь, афиняне!

Голос, тысячекратно усиленный машинами Кадмила, разнёсся вокруг, заполнил раковину театрона, прокатился по рядам. Людские слова, смех, пение, музыка – всё враз затихло, поражённое этой мощью.

– Мужи и женщины! – продолжал Акрион. – Вот я, ваш царь, стою перед вами. Все знают, что в делах я преуспел благодаря многомудрому Гермесу. Сам бог спустился с Олимпа и помогал мне. И помогает по сей день – во имя всей Эллады!

Он возвысил голос на последних словах, чтобы люди откликнулись. И они откликнулись. Послышались выкрики, кто-то лихо засвистел. В средних рядах принялись скандировать «А-ла-ла! А-ла-ла!» Уроженцы Афин обожали свой древний военный клич; поскольку использовать его по прямому назначению вот уже много лет не приходилось, они вопили «а-ла-ла» при любом удобном случае. «Ну и шум, – подумал Акрион невольно. – Хорошо, что есть Кадмиловы усилители. Никакая воронка не помогла бы перекричать такую толпу».

– Боги заботятся о нас! – крикнул он. Орхестра содрогнулась от звуковой волны. – Могучий вседержитель Зевс. Посейдон, хозяин океана. Деметра, которая благоволит матерям и землепашцам. Повелительница любви Афродита. И Гестия, которая печётся о наших семьях. И Артемида, мать охотников. И Арес, военачальник над военачальниками, и Гефест, мастер над мастерами, и Гера, спутница рожениц.

Зрители шумели, как море. Многие начали молиться, поднимая руки к небу. При этом они задевали локтями соседей, но соседи были в целом не против.

– И наши покровители! – Акрион тоже воздел руки, словно хотел обнять всех собравшихся горожан. – Аполлон-миротворец и воительница Афина – они никогда не забывали об эллинах. Без них не было бы Афин, лучшего города на свете!

Театрон вскипел рёвом. Люди восторженно вопили, отвечая на его речь. Акрион скользил взглядом по толпе, вглядывался в лица. Вот Киликий сидит выпрямившись, бледный от гордости за сына. Вот Федра плачет, счастливая, и тушь стекает по набеленным щекам. А во втором ряду ухмыляется и одобрительно похлопывает себя по груди Спиро. Как там сказал Кадмил? «Пусть проникнутся, почувствуют мгновение». Да, они чувствуют мгновение.

Тогда за дело.

– И вечно с нами – бог счастливого случая! – прокричал он. – Покровитель ораторов! Тот, кому молятся торговцы и путники! Посланник Зевса, наставник царей! Гермес Душеводитель!!

Он шагнул в сторону, сгибаясь в поклоне.

Несколько немыслимо долгих мгновений ничего не происходило, и Акрион успел подумать, что представление провалено. «Подъёмную машину заело, – пронеслось в голове. – Или он там окочурился от жары… Всё, это конец. Триста сорок три тыся…»

Цветы, устилавшие центр орхестры, взвились ярким вихрем. Рассыпались искры, в небо ударил высокий фонтан огня. Горожане издали единый восторженный вздох. В тот же миг цветочный вихрь распался, пламя развеялось, и на его месте возникла человеческая фигура.

Кадмил, вскинув голову, стоял посреди орхестры с жезлом в руке. Макушку украшала неизменная шляпа, на ногах были крылатые таларии, плечи укутывал золотой хламис. Народ разразился приветственными криками, а Кадмил, медленно поворачиваясь вокруг оси, простёр ладонь, благословляя собравшихся афинян. Затем поднял в небо керикион и выпустил в утреннюю синеву очередь громовых разрядов.

Люди принялись вскакивать с мест, чтобы лучше видеть. Акрион сбежал с орхестры и встал внизу, окружённый солдатами. Цветы опять взметнулись в воздух – на этот раз двумя вихрями, которые пересеклись высоко над головой Кадмила, образовав на несколько мгновений символ Гермеса: сплетённых змей. Вновь сверкнули молнии, и под восторженный гул толпы цветы превратились в гигантский рой горящих искр, а затем исчезли, не оставив после себя ни пепла, ни дыма. По краю орхестры тотчас же поднялись дюжины снопов огня. Акрион подался вперёд и не ощутил тепла, хотя стоял совсем рядом с искрящим столпом.

– Дети Эллады! – раздался голос Кадмила. – Внемлите доброй вести. Внемлите и радуйтесь, ибо не было и не будет дня счастливей, чем этот…

Затем он принялся рассказывать.

А люди слушали.

Акрион тоже слушал, бормоча под нос слова речи, которую успел выучить за месяц репетиций. Повторяя фразу за фразой, он смотрел на зрителей и каждый миг ожидал какой-нибудь неудачи. Как тогда, в Вареуме, в школе, где лудии один за другим уходили в казарму валяться на кроватях в ожидании смерти, вместо того чтобы бежать на свободу.

Но афиняне слушали. Больше того – они делали это молча. Трудно поверить, но факт оставался фактом: зрители театра Диониса (впервые, пожалуй, за всю его историю) не издавали во время представления ни звука.

Ну, или их не было слышно отсюда, из нижнего ряда, где ревели в самое ухо спрятанные под орхестрой усилители.

Кадмил говорил о богах, которые сумели распознать в людях волшебную силу. Силу, которую сами люди едва ли смогут когда-нибудь использовать. Ведь человеческое колдовство не способно надёжно привлечь удачу, склонить к искренней любви, исцелить жестокую хворь. И боги задумались о том, чтобы помочь эллинам. Собрать эту силу, направить на благие цели.

Тогда-то и решено было построить в храмах особые алтари. Молясь, люди долгие годы отдавали часть своего природного волшебства богам, а те собирали полученное в специальные сосуды. Теперь, когда силы скопилось вдоволь, настало время черпать из этих сосудов. И отдавать эллинам то, что принадлежит им по праву.

– Мы, олимпийцы, принесли вам дары! – восклицал Кадмил. – И первый дар – мой, дар Гермеса Душеводителя. С завтрашнего дня в Ликее откроется новая школа. Для тех, кто ищет подлинных знаний о природе вещей. Знаний о числах и измерениях. О небесных телах и строении космоса. О том, из чего состоит материя, и о законах, которым она подчиняется. Завтра, афиняне! Завтра на рассвете мои жрецы будут ждать всех, кто пожелает стать учеником нового Ликея!

Едва он замолк, принялись кричать люди. «Гермес премудрый!» «Душеводитель!» «Благодетель Ктарос!» «Милость даруй!» В воздух полетели цветы, лавровые ветви, пригоршни зёрен. «Что же будет с ними, когда они увидят следующую часть представления?» – подумал Акрион.

Словно отвечая его мыслям, огни по краю орхестры взметнулись вверх и скрыли Кадмила от зрителей. Было, однако, видно, что за огненной стеной на деревянном помосте стремительно растут деревья – целая роща молодых серебристых олив. Затем пламя опало, открыв орхестру, сплошь заросшую деревцами. В воздух взлетели две большие птицы, лебедь и сова. Описывая круги, они поднялись в небо и растаяли в зените.

– Зрите метателя стрел Аполлона! – прогремели усилители голосом Кадмила. – Зрите Афину, эгидодержавную деву!

В театре стало тихо. Акрион услышал, как хрустнула лавровая ветвь под ногой девушки, которая выступила из волшебной рощи. Увидел золотые доспехи, сдвинутый назад коринфский шлем, лицо, обрамлённое волнами чёрных волос. В одной руке девушка держала щит с изображением Горгоны, в другой сверкало копьё-дори.

Афина – а это, без сомнений, была она – прошла к краю орхестры, где по-прежнему лежали дары, принесённые канефорами, и остановилась, вытянувшись, подобно собственному храмовому изваянию. Копьё ударило древком о дощатый настил. Богиня стояла совсем близко от Акриона; фигура её на миг дрогнула, стала полупрозрачной. Но никто больше не смог бы этого заметить, потому что из рощи в тот же момент вышел юноша.

Его окутывал длинный, ниспадающий до земли плащ цвета олимпийских снегов. Волосы были заплетены в узел. Лицо, юное, безбородое, чем-то походило на лик Афины. Над плечом виднелся изгиб охотничьего лука, на локте покоилась кифара.

Аполлон встал рядом с Афиной и поднял ладонь в безмолвном приветствии.

И люди на склонах холма закричали.

Акрион вздрогнул, борясь с желанием заткнуть уши. Афиняне неистово шумели, распевали литании. Немудрено было оглохнуть. Казалось, ни один звук на свете не может быть громче этого общего восторженного крика. Но, когда Аполлон заговорил, то с лёгкостью заглушил рёв толпы.

– Радуйтесь, эллины, – сказал он. Громовые слова прозвучали мягко, по-отечески. Это был, разумеется, тот самый голос, который говорил когда-то с Акрионом в Ликейской роще. Кадмил не стал перенастраивать машину, менявшую тон речи. «Что сработало с царём, – сказал он, – то и для народа годится».

– Радуйтесь, – продолжал Аполлон, – потому что с нынешнего дня вам открыты тайны магического искусства. Кто хочет постичь настоящее колдовство, пусть приходит в Дельфы. Там его посвятят в жрецы и станут обучать. Вы узнаете, как управлять жизненной силой, научитесь создавать сложные приборы, овладеете знаниями о природе магической энергии. Радуйтесь, ибо науки олимпийцев теперь будут вам подвластны.

После этих слов Аполлон сделался неподвижен. Его силуэт стал призрачным – всего на миг, как и в случае с Афиной. Но этого опять никто не заметил, потому что горожане вновь принялись ликовать, петь литании и кричать «а-ла-ла». Они сейчас были как дети; любой актёр знает, что такое случается, когда зрители по-настоящему увлечены спектаклем.

А потом Афина улыбнулась. Пожалуй, Акрион никогда в жизни не видел улыбки прекрасней. Даже печаль брала при мысли о том, что эта девушка никогда не будет с ним. Ведь он совершенно точно знал, кому принадлежит сердце богини.

Афина бросила наземь щит с копьём и воскликнула:

– Исцелённые! Придите!

Первым на орхестру взошёл – да нет, вспрыгнул – Киликий. Молодецки, словно забыв о том, что ему давно перевалило за шестой десяток, притопнул вылеченной ногой. Склонился перед Афиной, и та благословила его, всё так же улыбаясь.

Среди зрителей возникло движение. Это пробирались к орхестре люди. Спешили вниз по центральному проходу, забирались на помост. Принимали благословение от девы в доспехах и вставали вдоль края орхестры. Когда их набралось около полусотни, богиня вышла вперёд и произнесла:

– Народ Афин! Мой дар – врачевание. Здесь собрались те, кого вы знали калеками. Ослабленные, хромые, незрячие. Такими были они раньше. Месяц назад я создала в Коллитосе лечебницу. Туда направились эти несчастные. Взгляните на них! Они здоровы и исполнены сил! Каждый, кто страдает от тяжелых недугов, может прийти в лечебницу Афины. И выйдет оттуда здоровым!

Теперь они кричали по-другому. Это был крик не почитания, а любви. И благодарности. И надежды. Афина, сияя улыбкой, оборачивала лицо к ступеням театрона, а люди простирали к ней руки. Они все были влюблены в неё, все преклонялись перед её красотой и добродетелью, и все жаждали служить святой покровительнице.

Затем из рощи появился Кадмил. Сделал знак, и исцелённые сошли со сцены. Взмахнул жезлом, и огненные столпы опять взметнулись вверх, закрывая Афину, Аполлона и самого Кадмила.

– Боги смотрят на вас! – разнёсся над холмом его голос. – Боги вас любят. Молитесь нам. Исправно ходите в храмы. Припадайте к алтарям, чтобы ваша сила могла соединиться с силой прочих людей и послужить на общую пользу. Когда-нибудь вместе мы построим чудесные города. Когда-нибудь вы будете жить, ни в чём не нуждаясь. Когда-нибудь настанет Золотой век!

Пламя поднялось ещё выше. Над орхестрой поплыли сказочные картины. Они были яркими, они двигались, они завораживали.

Акрион глядел на представление в небе. Он видел широкие гладкие дороги, по которым с огромной скоростью неслись колесницы без лошадей. Видел здания высотой в десять стадиев, и в окнах этих зданий светился волшебный свет. Видел летящих по небу металлических птиц, гигантские корабли, парящие над волнами. Видел хрустальные башни, близ которых порхали неведомые крылатые существа. Видел людей – в диковинной одежде, смеющихся, прекрасных. Счастливых.

Видел будущее.

Вместе с ним на небесные картины смотрели афиняне. Акриону очень хотелось думать, что люди поверили обещаниям Кадмила и сделанному добру. И, кажется, он действительно мог так думать. Всё сложилось, как надо. Как загадывали – тогда, месяц назад.

Потом картины в небе погасли.

– Всё, уводи их, – прошелестел в ушном передатчике усталый голос Кадмила.

– Хорошо, – сказал Акрион и, поколебавшись, уточнил: – Мы не облажались?

– Не облажались, – проворчал Кадмил. – Только я едва не оглох. И Мелита ногу подвернула, когда в лифт заскакивала. Ладно, для первого раза вроде бы вышло неплохо.

Горошина в ухе Акриона смолкла.

Тогда он взобрался на опустевшую орхестру и позвал всех праздновать. И они пошли: шатаясь от впечатлений, смеясь, распевая гимны. По пути многие сворачивали к Пропилеям и, поднявшись на Акрополь, заходили в храмы Аполлона и Афины. Там они молились богам-покровителям, положив руки на алтари – впервые понимая, для чего это нужно. Огромные алтарные камни впитывали их пневму, чтобы затем передать её в накопительные резервуары, откуда энергия расходилась к построенным в Ликее школам, к дельфийским храмам, ожидавшим учеников, и к лечебнице Афины в Коллитосе.

А на агоре в это время, как и положено, начался Панафинейский праздник – море вина, горы жареного мяса и долгие часы танцев. Музыка не умолкала: кифареды и флейтисты бросили состязаться и дружно играли для тех, кто хотел плясать, да и сами пускались в пляс, если хватало дыхания. Поэты складывали стихи и тут же декламировали их всем, кто мог слышать, а слушатели разделяли с поэтами чашу за чашей, в результате чего стихи становились намного лучше – или, по крайней мере, казались лучше. Однако, по большей части, афинянам было не до стихов. Все наперебой говорили о явившихся во плоти олимпийцах и об их дарах. Говорили о волшебстве, об исцелениях. О новом Золотом веке. И поздравляли друг друга, и пировали, и чувствовали себя абсолютно счастливыми.

В общем, это был день, ради которого стоило родиться в Элладе. Родиться в Афинах. Родиться – как говорил Кадмил, на Земле? Да, на Земле.

Родиться человеком.

Кони Гелиоса пронеслись по небосклону, расцвёл закат, но никто не уходил домой. Вино лилось всё щедрей, танцы становились всё тесней и жарче, а жертвенный дым поднимался так же высоко, как днём. Факелы плыли в темноте, словно блуждающие звёзды. Люди пили, плясали, любили друг друга, славили богов.

Но были ещё те, кто, покинув праздник, отправились за ворота – в Ликей и в Дельфы.

Около полуночи Акрион вместе с Горгием и парой солдат вернулся к театру Диониса. Лунный свет превратил огромную ступенчатую впадину в озеро, наполненное серебром. Внизу, в глубине, белел круг орхестры. На краю виднелась человеческая фигурка.

– Это он? – шёпотом спросил Горгий, хотя шептать, конечно, нужды не было.

Акрион кивнул, не сводя глаз с того, кто сидел на орхестре.

– Побудь здесь с ребятами, Горгий, – сказал он. – Мне нужно с ним поговорить.

Он спустился по ступеням, чувствуя усталость в бёдрах после целого дня езды и танцев. Забрался на помост, подошёл к Кадмилу и сел рядом, свесив ноги.

Кадмил сунул ему полупустой мех с вином.

– Ну, как там народ? – спросил он.

Акрион приложился к меху. Глотнув, покачал головой.

– Мы всё сделали правильно, – сказал он. – Теперь главное – их не разочаровать.

Кадмил кивнул:

– Дай им зрелище, и они примут всё, что угодно. Но представлениями сыт не будешь, это точно. Побольше бы молодых пришло в школы. Свежие кадры не помешают.

Акрион встряхнул мех, слушая, как переливается вино. «Если бы со мной сейчас была Фимения! – подумал он, наверное, в сотый раз за день. – Если бы мы с самого начала знали, как всё обернётся… Может, и Семела тогда осталась бы жива?» Комар зазудел над ухом, Акрион торопливо отмахнулся и снова припал к меху. Вино было очень сладким, почти не разбавленным.

– …Знаешь, а я родителей во дворце поселил, – сказал он вдруг невпопад. Утерев губы, добавил: – Пусть лучше со мной живут.

– И правильно, – согласился Кадмил. – Родители всегда поближе должны быть.

Они помолчали, слушая далёкие отголоски музыки и редкие выкрики.

– Эвника больше не сердится? – спросил Кадмил.

– Она сразу простила. Ещё тогда.

– Хорошо.

Луна плыла над самым краем Акрополя, словно катилась по его каменной спине. Пахло дымом и морем, вечерний ветерок нёс прохладу со склонов Парниса.

– Тебя больше не мучают эти твои приступы гнева? – произнёс Кадмил чуть погодя.

– Нет, – Акрион собрал в пригоршню рассыпанные по орхестре лавровые листья. – Наверное, дело в сестре. В её жертве. Проклятия больше нет, эринии исчезли. И гнев исчез.

Он смял в кулаке горькую зелень.

– Сдаётся мне, это ваша общая заслуга, – проронил Кадмил.

– Может быть, – комок листьев отправился в короткий полёт, рассыпался и тут же канул в темноту.

– За Фимению, – решительно сказал Кадмил, поднимая мех. – Хоть меня и убила, всё равно славная была девчонка. Думаю, Аполлон её забрал в Элизиум. Всё-таки его волю исполняла. Оракул самого Феба не может томиться в Аиде.

Акрион кивнул. Они выпили и снова погрузились в молчание. На агоре неровно и весело пели в несколько голосов «Мели, мельница». Кадмил послушал и начал тихонько подпевать.

В небе пролетела сова – настоящая, не иллюзорная.

– Ну, скажи теперь, что это добрый знак, – усмехнулся Кадмил, глядя вслед птице.

Акрион махнул рукой:

– Ты и сам можешь наколдовать себе знаки. Хоть сову, хоть лебедя. Хоть целую священную рощу.

– Это всё Мелита, – проворчал Кадмил. – Она в этом даже сильней, чем Локсий. Что угодно изобразит. Без неё, конечно, представление вышло бы курам на смех... Только вот картины со скульптурами не умеет делать. Как думаешь, никто не заметил, что у Аполлона и Афины одно лицо?

– Ничего не одно лицо, – возразил Акрион. – Совсем разные. Очень ловко получилось.

– Здорово, если так, – хмыкнул Кадмил.

Вино забулькало в кожаном сосуде.

– Ты так и не восстановился? – негромко спросил Акрион.

Кадмил закряхтел:

– Каждый день подзаряжаюсь пневмой. Толку – чуть, но всё же потихоньку начинает помогать. Золотая речь вот сегодня малость прорезалась. Невидимым могу сделаться на минуту. Утром раба напугал до икоты. Он в комнату зашел, меня не заметил, убираться начал, а я как пёрднул...

Акрион прыснул со смеху, и Кадмил захохотал следом. Хохот разнёсся по театру, эхо ответило десятком голосов, и на миг показалось, что над шуткой смеются невидимые зрители.

– У меня, видишь ли, другое восстановилось, – сказал Кадмил, снова делаясь серьёзным. – Я семью вспомнил. Всех: отца, маму, брата, сестрёнку. Знаю теперь, как их звали. Да, и… Слетать хотел на развалины. Но не слетал.

Акрион внимательно посмотрел на него. Лицо Кадмила, наполовину скрытое тенью, неожиданно показалось совсем юным.

– Зачем тебе? – спросил Акрион. – Развалины… Они ведь… Ну, от такого только тяжелей будет. Нет?

Кадмил потёр шрам на горле. Приложился к меху, поболтал, сделал ещё глоток.

– Хочу отстроить город, – сказал он спустя минуту. – Заново.

– Коринф?

– Да. Коринф.

Акрион повёл головой:

– Непростое дело.

– Всё равно, – Кадмил перегнулся и сплюнул с орхестры. – Бог я или нет?

– Ну, в общем, можно считать, что бог, – Акрион несмело улыбнулся. Ему не давала покоя одна мысль, и, похоже, сейчас как раз настал момент, чтобы прояснить положение вещей. – Кстати, а что с прочими? С теми, кто, ну…

– Ты о Батиме? – Кадмил с досадой причмокнул. – Мы с ними так и не сумели связаться. Ни единой весточки оттуда. А ведь они с лёгкостью могли шагать между мирами. Были бы живы – точно подали бы сигнал. В общем, боюсь, никакого Батима больше нет.

– Это плохо?

Кадмил повернул голову. Даже в скудном лунном свете было заметно, как округлились его глаза:

– Шутишь? Это катастрофа! Там же вся производственная база! Ископаемые, промышленность, все дела.

– Я не знаю, что такое промы... промышленность, – признался Акрион.

Кадмил хмыкнул:

– И не узнаешь теперь. И дети твои не узнают. Может, внукам повезёт... Короче, мы отброшены лет этак на двести назад. Или на триста. Или больше. Многие технологии просто невоспроизводимы – здесь, в земных условиях. «Лира», например. Передатчики. Записывающие жучки.

– Вы ведь долго живете, – возразил Акрион. – За тысячу лет можно разобраться, как всё работает.

– Разобраться-то можно, – скривился Кадмил. – Да вот запасных частей, если что сломается, на Земле не найти. Есть, например, такой батимский минерал – называется «кинар». Локсий как-то говорил, что вся его передающая аппаратура использует… Как их там… Да, эффекты перехода. Которые проявляются только в этом самом кинаре. На Земле такого нет. И чем заменить – неизвестно.

Они оба выпили.

– И мой костюм... Верней, костюм Мелиты – мне-то он сейчас без надобности, – Кадмил пожал плечами. – Его тоже не сделать на коленке.

– Ну, значит, Золотой век наступит немного позднее, – примирительно сказал Акрион.

Кадмил отмахнулся:

– И без того дела пойдут неплохо. Мы же больше не сливаем пневму на нужды Локсия. Сейчас начнём работу. Проведём в Афины свет, воду горячую в бани. Машины построим... Весело будет, обещаю.

– С тобой-то скучно вообще не бывает, – засмеялся Акрион.

– Н-да, – Кадмил покрутил головой, разминая шею. Потом зачем-то быстро оглянулся и сказал негромко: – Знаешь, недавно я хотел завязать с враньём. Вообще не лгать никому. Достало. И что ж? Всё сегодняшнее выступление – один грандиозный обман. Мы ведь с Мелитой – не подлинные боги Эллады.

Он откинулся назад, опершись на руку.

– Всё сегодняшнее выступление – грандиозная правда, – Акрион поднял палец и покачал им в полутьме. – С небольшой долей обмана. Думаю, Гермесу, как богу плутовства, это позволительно.

– Гермесу… – Кадмил издал смешок. – Какой я, на хрен, Гермес? Даже неловко теперь, что так долго выдавал себя за олимпийца. И сегодня опять назвался его именем. Врал, зная, что на меня смотрит Аполлон и вся компания! Не разгневались они? А, как считаешь? Ещё превратят меня в паучка, как Фаланга…

Он помолчал, глядя вверх, туда, где Луна, докатившись до статуи Афины, застыла, словно балансируя на вершине копья.

– Мне вот чего думается, – продолжил он медленно. – Может, это настоящие боги покарали Батим? Может быть, Локсий и его сородичи просто достигли какого-то предела. Переполнили, так сказать, чашу божественного терпения.

– Кто молится о ветре – накличет шторм, – нейтрально сказал Акрион. Он хотел отпить ещё вина, но вино закончилось.

«Теперь он на самом деле верит в богов, – мысли текли неторопливо, с приятной тяжестью. – И я тоже. По-другому верю, крепче прежнего. Вот почему Аполлон не явился напрямую к Локсию или Кадмилу. Вот почему он предстал перед Фименией. Ни Локсий, ни Кадмил – тогдашний Кадмил – не были готовы услышать Аполлона. Да я и сам не был готов. Молиться и ждать, что тебя спасут – это ещё не верить. Верить – это открыть богу сердце. Боги обращаются лишь к тем, чьё сердце открыто. Чтобы дать людям алитею, Аполлон выбрал себе пророчицу с самой чистой душой. И через неё научил эллинов противостоять Батиму».

Кадмил крякнул и завозился, подбирая затекшие ноги, чтобы встать.

– Шляпу я свою просрал, – посетовал он. – Снова.

– Утром поищем, – утешил Акрион, поднимаясь следом. – Найдётся.

– Да пёс с ней, – возразил Кадмил. – Вот старая, что в Вареуме осталась – её жалко. Особенная была. Счастливая.

– Это та, которую ты ещё в Эфесе носил? – Акрион нахмурился, припоминая. – Такая потрёпанная?

– Точно.

– Не очень-то она счастливая, – заметил Акрион. – Тебя в ней вообще убили.

– Твоя правда. Но всё равно жалко. Пойдём-ка в аппаратную. Здесь комары, а там я еще кувшинчик припас.

Они спрыгнули вниз. Акрион прижал пальцем горошину в ухе.

– Горгий, – сказал он. – Ответь, Горгий…

Горошина молчала. Акрион выругался под нос.

– Го-о-оргий!! – заорал он, обращаясь вверх, туда, где на холме стоял старый стражник и его солдаты. – Включи приёмни-и-ик!

В ухе зашуршало.

– Слушаю, государь! – поспешно сказал голос Горгия.

– Ступай во дворец, – сказал Акрион. – Отдыхай. Я здесь останусь ещё ненадолго.

– Будет исполнено, государь, – откликнулся Горгий. – Только оно как-то того… Небезопасно. Мы бы лучше тут покараулили, а?

– Я сказал, отдыхай, значит, отдыхай! – притворно рассердился Акрион. – Со мной сам Гермес! Аполлон с Олимпа смотрит! Безопасней некуда.

– Как скажете, – виновато проговорила горошина.

– Всё, иди уже, – сказал Акрион и отключил передатчик. Следом за Кадмилом он обошёл орхестру и, пригнувшись, нырнул в низкую дверь у её подножия.

Здесь было темно, хоть глаз выколи.

– Сейчас свет зажгу, – пообещал Кадмил. Послышался шорох, звук удара и брань. Затем по низенькому помещению действительно разлился свет. Это была не обычная масляная лампа: мягкое сияние исходило от гранёного кристалла, без затей подвешенного на стене за верёвочку.

– Вот это да! – восхитился Акрион, разглядывая кристалл.

– Когда-нибудь такие в каждом доме будут, – гордо сказал Кадмил. Он поднял опрокинутый стул и водрузил его напротив удивительного вида устройства: металлического стола, на поверхности которого топорщились маленькие рычажки. Из-под стола тянулись в темноту блестящие жгуты. Тут же стоял массивный короб – один из усилителей, который должен был издавать самые низкие звуки.

Кадмил забрался с ногами на короб, запустил в него руку и выудил небольшой кувшин.

– Ну что, правитель эллинов, – пробка покинула горлышко с гулким хлопком. – За Золотой век!

– За Золотой век! – откликнулся Акрион. Он уселся на стул и хлебнул из кувшина. Вино, неразбавленное, моментально ударило в голову. Акрион огляделся в поисках воды. Воды не обнаружилось. Зато нашлось кое-что другое.

– А вот и твоя шляпа! – воскликнул он. Стул угрожающе накренился, заскрипел, но выдержал, и Акрион, дотянувшись, забрал с усеянного рычажками стола то, что на нём лежало, скрытое полутьмой.

Кадмил взял шляпу. Рассеянно повертел в руках. И замер, будто застигнутый взором Медузы.

– О-хэ, – позвал Акрион. – Что стряслось?

– Это не моя, – негромко произнёс Кадмил. – Моя новая была. Из телячьей кожи, мягкая. А эта старая.

Акрион пригляделся. И правда; в жёлтом свете кристалла было видно, что шляпа не просто старая – древняя. Грубой выделки кожа, вся в пятнах. Потертые поля, побитая тулья.

И тогда он вспомнил.

– Я видел её раньше, – сказал Акрион.

– Где?

Акрион провёл рукой по лбу. Вдруг стало холодно, и притом стиснуло грудь, словно каморку под орхестрой наполнили воды Ахерона. Хмель слетел разом, как не было.

– Где ты её видел? – спросил опять Кадмил, поднимая глаза.

– В Аиде. На голове Гермеса, – Акрион перевёл дыхание. Показал пальцем: – Вот здесь пятно. По нему узнал.

Кадмил вновь опустил взгляд на шляпу. Огладил её ладонью, расправил поля.

И улыбнулся.

– Что ж, – сказал он, – кажется, это теперь моё.

Акрион с силой взъерошил волосы.

– Ты понимаешь? – волнуясь, проговорил он. – Это же знак!

– Знак?

– Ты спрашивал, не гневаются ли боги из-за твоей лжи, – Акрион встал со стула, но, забывшись, стукнулся головой о низкий потолок и снова сел. – Так вот, ты не лгал. Ты теперь и есть Гермес! Они шлют знак! Видно, с этой поры ты в ответе за Элладу.

Кадмил аккуратно положил шляпу на стол и, взяв кувшин, сделал хороший глоток.

– Да уж, – проворчал он, отдуваясь. – Всю жизнь только и мечтал хлопотать о миллионе людишек… Ох и трудненько будет.

Акриону вдруг вспомнились слова Киликия. Очень давние слова.

– Трудные роли угодны богам, – сказал он торжественно.

– Только не мне! – Кадмил затряс головой. – Мне угодны самые лёгкие роли. Всегда были.

– Тогда считай это наказанием свыше, – развёл руками Акрион. – Или благословением. Считай, как тебе угодно… мой бог.

Кадмил сморщил нос:

– Ну не начинай, а? Сто раз сказано: для друзей – просто Кадмил!

Посмеиваясь, они допили кувшин. Потом Кадмил снова взял шляпу и, подумав, нахлобучил её на макушку.

– Удобно? – спросил Акрион.

– А то! Как всю жизнь в ней ходил.

Акрион кивнул в знак одобрения. Кадмил вздохнул и потёр шею.

– Как думаешь, – спросил он, – Гермес мной доволен?

– Думаю, они все тобой довольны, – сказал Акрион.

Где-то далеко-далеко прозвенела лира, и послышался тихий смех. Должно быть, ветер принёс отголоски праздника с агоры.

А может, эти звуки родились ещё дальше.

– Что ж, – сказал Кадмил, – я тоже собой доволен, чего там.

КОНЕЦ

Благодарности

Моей жене Катерине – за то, что прошла вместе со мной очередную дорогу длиною в миллион знаков, и каждый миг оберегала меня, чтобы не сбился с пути.

Эду и Нике Шауровым – за правду, которая выше всего на свете, за помощь и настоящую дружескую заботу.

Марии Камардиной – за чуткость, искренность и наблюдательность, без которой несколько нитей в романе остались бы оборванными.

Софии Баюн – за чудесный юмор, понимание и невыразимо прекрасные стихи.

Кате Близниной – за дивную иллюстрацию, алый тёплый шарф и за самые добрые слова.

Всеволоду Храмову – за меткие стрелы коммов и, конечно, за музыку.

Курту Эллизу – за неустанную поддержку, честность и за крепкую веру в наше общее дело.

А сверх того – большущее спасибо всем, кто читал этот текст, оставлял к нему комментарии, дарил ему сердца и награды. Писать книги – огромное счастье, но ещё большее счастье – знать, что твои книги любят.

Eυχαριστώ!

☤ Глоссарий

Действие романа происходит в вымышленном мире, где около 600 г. до н.э. Землю захватывают могущественные пришельцы. Новые хозяева устанавливают выгодные для себя порядки и подвергают жизнь землян значительным изменениям. Так, в Элладе навсегда прекращаются многочисленные внутренние распри, а на смену разнородным устройствам полисов приходит единая власть, что-то вроде конституционной монархии с центром в Афинах. Поэтому роман ни в коем случае не претендует на историческую достоверность. Тем не менее, я старался сохранить в тексте реалии классической Греции. Это было, как ни крути, прекрасное время.

Полагаю, большинству читателей знакомы встречающиеся в тексте греческие слова, так что глоссарий здесь просто на всякий случай: вдруг кто подзабыл, что такое эфебия или каламистр, а лезть в Википедию лень. Ну, а если у вас найдётся, что добавить – не стесняйтесь, пишите. Автор будет чрезвычайно признателен за помощь специалистам в области истории, лингвистики, военного дела и прочим сведущим людям.

Комментарии приветствуются!

Аполлон (Дельфиний, Дидимей, Ликей, Локсий, Мусагет, Пеан, Пифий, Поймний, Феб) – эллинский бог солнечного света, олицетворение красоты и порядка, создатель искусств и законов, предсказатель будущего, целитель, легендарный основатель древнейших городов. В разные эпохи считался покровителем философов, музыкантов, поэтов, мореплавателей, ремесленников, лучников и гимнастов. Аполлон был одним из верховных богов, его культ имел огромное влияние на эллинскую культуру. Главный храм Феба находился в Дельфах, которые, по общему мнению, были центром Земли. Предсказания пифий – оракулов Аполлона – считались его прямым волеизъявлением и имели огромный вес; на их основе принимались важнейшие государственные решения.

Фигура Аполлона – сына Зевса, главного из богов-олимпийцев – имеет много общего с образом Христа. Так, эллины часто называли Аполлона спасителем и заступником, приписывали ему чудеса врачевания, а одним из его распространённых эпитетов был «Ποίμνιη» – пастух, пастырь. Тем не менее, существовала и другая ипостась Аполлона, разрушительная, проявлявшаяся в моменты, когда бог выступал защитником мировых законов и порядка. О многогранной сущности эллинского бога прекрасно написано в работе историка и юриста Е.Соколовой: «Образ Аполлона, сочетающий солярное начало с хтонической силой первобытного Хаоса, рассматривался в античности как наивысшее воплощение мировой гармонии, основанной на законе вечной космической справедливости. Именно Аполлон отвечал за природное равновесие вселенского универсума, малейшее нарушение которого со стороны людей и богов могло привести к искажению совершенного порядка вещей, установленного олимпийцами».

Отмечу в заключение, что всё вышесказанное относится к нашей реальности. В романе описывается альтернативное течение истории, обусловленное правлением Локшаа. Выходцу с Батима пришлась по нраву личина Аполлона, и Локшаа сделал его культ ведущим, затмив даже поклонение Зевсу. Учитывая всеобщее горячее почитание Феба, это было, вероятно, совсем нетрудно.

Агора – главная площадь эллинского полиса. Древние греки вели значительно более общественный образ жизни, чем современные люди. Агора была местом, где граждане встречались для обсуждения новостей (в том числе, политических), принятых законов, судебных решений. Также на агоре начинались важнейшие религиозные праздники, участие в которых было обязательным для каждого гражданина. Здесь же соревновались атлеты. И, конечно, агора была центром торговли.

Агрикос – грубый крестьянин, неотёсанный мужлан, реднек. Противопоставлялся образованному жителю полиса, который занимался подобающими для благородного мужа делами: политикой, ораторским искусством, философией, спортом и, разумеется, военным ремеслом. Фермерский труд был у эллинов не в почёте, как и любая физическая работа.

Алабастр – маленький керамический сосуд вытянутой формы, предназначенный для хранения парфюмерии, масла и т.п. Алабастры использовались исключительно женщинами; сосуд такого же назначения для мужчин назывался «арибалл» и всегда имел округлые очертания. Арибаллы часто носили при себе атлеты, у которых было принято натираться маслом перед тренировками или состязаниями из гигиенических соображений.

Андрон – особое помещение в эллинском доме, предназначенное для приёма гостей, в частности, для симпосиев (см). Стены и пол андрона украшали росписью или мозаикой. Это была самая красивая и лучше всего освещённая комната в доме. Женщины в андроне не приветствовались, за исключением специально приглашённых на праздник гетер и танцовщиц. Порядочным же эллинкам отводилось другое помещение – гинекей (см).

Аспис – тяжелый, большой (от 80 см до 1 метра в диаметре), окованный металлом круглый щит эллинского пехотинца, гоплита. Был снабжён двумя рукоятями: в первую, бронзовую, называемую порпакс (πόρπαξ), просовывалась рука до локтя, вторую, антилабе (ἀντιλαβή), сделанную из ремня, зажимали в кулаке. Аспис – символ воинской доблести и братства: при построении фалангой левая половина щита прикрывала соседа по строю. В связи с этим потеря асписа для бойца была огромным позором – за такое судили и казнили. Если, конечно, пехотинец доживал до суда, поскольку потеря щита в бою – событие, чаще всего несовместимое с жизнью.

Асфодель – растение с бледными цветами, собранными в колосовидные соцветия. Согласно эллинским представлениям о послежизни, асфодели устилают луг, по которому бродят в Аиде души умерших. Корни и семена этого растения приносились в жертву покойникам, цветы сажали на могилах. Асфодель съедобна, но вкус у неё неважный: даже в древности, до открытия современных злаковых культур, она считалась пищей эллинской бедноты.

Ареопаг – высший орган судебной власти в Афинах. Осуществлял наблюдение за законами и их применением. Ареопаг также надзирал за исполнением ритуалов (эллины очень серьёзно относились к религии), следил за общественной нравственностью. Суд происходил ночью, в конце каждого месяца. Название происходит от холма в Афинах, где традиционно проходили заседания суда. Άρειος Πάγος – холм Ареса, на котором, по преданию, состоялся трибунал над богом войны.

Гемиобол – мелкая монетка, половина обола, или 1/12 драхмы.

Гидрия – среднего размера керамический сосуд для воды, носимый на голове или на плече. Снабжен тремя ручками: две горизонтальные по бокам, чтобы поднимать, и одна вертикальная посередине для удобства разливания.

Гимнасий – эллинское спортивно-общеобразовательное учреждение под открытым небом. Основными частями гимнасия были палестра, где занимались физкультурой, и экседра, где учились чтению и письму. У философов и их учеников считалось хорошим тоном вести беседы, прогуливаясь в тени портиков, окружавших гимнасий: под разговор можно было бесплатно посмотреть, как соревнуются атлеты.

Гиматий – верхняя одежда эллинов. Прямоугольный отрез ткани (обычно шерстяной) размером 1,7 x 4 метра, которым ловко обёртывались как мужчины, так и женщины. Существовало множество способов драпировки, самым любопытным из которых был т.н. «ораторский», скрывавший обе руки: считалось, что хороший оратор должен избегать активной жестикуляции при выступлении, воздействуя на публику исключительно с помощью логических доводов и харизмы. В отличие от хламиса (см.), гиматий при повседневном ношении обычно не скрепляли фибулой; впрочем, модники не только вовсю пользовались всяческими заколками, но ещё и подшивали к подолу грузики, чтобы ткань изящно «держала складку».

Эллины, всегда питавшие любовь к ярким краскам, предпочитали гиматии красного, зелёного, фиолетового, желтого и голубого цветов. Край одежды украшался вышитым орнаментом – зачастую широко известным меандром. Белая одежда считалась знаком принадлежности к элите, поскольку отбеливание тканей было трудоёмким и дорогим делом; ну, а чёрный и серый цвета носили в знак траура. Разнообразие способов ношения и фасонов гиматия замечательно изобразил Рафаэль в своей «Афинской школе».

Всё вышеперечисленное не относится к Спарте: там уважали простые плащи из некрашеной ткани. Плутарх описывает случай, когда суровые спартанские мужики, увидев на ком-то гиматий с цветной каймой, были так этим возмущены, что выписали эстету путёвку в Аид.

Гинекей – женские покои в эллинском жилище. Помещались вдали от улицы, в задней части дома, иногда – на втором этаже. Часто имели выход во внутренний сад. Гинекей состоял из нескольких комнат: супружеской спальни, спальни дочерей, каморки прислуги и рабочего помещения. Мужчинам старше семи лет от роду был открыт вход только в супружескую спальню, остальная часть считалась сугубо дамской территорией. Этот запрет был крайне строгим и соблюдался даже в исключительных случаях; Демосфен упоминает о разбойниках, которые вломились в гинекей в отсутствие хозяина и принялись грабить женщин, но, несмотря на громкие крики о помощи, соседи-мужчины не осмелились нарушить табу, чтобы схватить преступников. Неплохо отмазались ребята.

Именно в гинекее получали образование эллинские девочки: учились счёту и грамоте, танцам, игре на музыкальных инструментах, ткацкому искусству, вышивке, кулинарному делу, управлению рабами и прочим вещам, которые пригодятся в будущей замужней жизни. Спарта отличилась и здесь: девчонки посещали школу наравне с мальчишками. Впрочем, домашние уроки прядения и готовки при этом никто не отменял, а танцы в Спарте признавали только такие, которые хорошо укрепляют мускулатуру. Так что неизвестно, кому жилось легче – маленьким спартанкам или афинянкам.

Гипогеум – подземный комплекс, устроенный под дощатым настилом арены римского амфитеатра. Состоял из системы коридоров и помещений, в которых перед представлением находились гладиаторы, обслуживающий персонал и животные, назначенные к травле. Гипогеум был оборудован подъёмниками для быстрой и эффектной доставки на арену участников шоу.

Даймоний – божественное начало, присущее человеку; голос совести. Философский термин, введённый Сократом.

Дексиосис – эллинское рукопожатие, которое совершалось таким же образом, как современное. Имело, помимо приветственного, ещё и ритуальный смысл: афиняне так прощались с умершими. Дексиосисом, кроме того, называется особый жанр скульптурных композиций, показывающий людей, пожимающих друг другу руки.

Многие исследователи считают рукопожатие одним из самых древних форм приветствия, наряду с объятиями и поцелуем. Мы – приматы, общественные животные, нам нужно трогать друг друга. Богам не понять.

Диера, триера – военные эллинские корабли, оснащённые двумя (диера) и тремя (триера) рядами вёсел, а также парусом, который ставили при попутном ветре, чтобы дать отдохнуть гребцам. Основным оружием был носовой таран, который часто выполнялся в виде головы животного или птицы и придавал античным кораблям неповторимую грозную красоту. В романе боевые корабли упоминаются, но не встречаются. Всеобщий мир же.

Дифтера – обработанная козья или овечья шкура, предназначенная для письма. В описываемое время была распространена слабо, так как в основном для записей эллины пользовались папирусом. Зато во 2 веке до н.э., после того, как египтяне ввели запрет на поставки папируса в Европу, производство дифтеры удешевили, усовершенствовали и поставили на поток. Массовое производство нового письменного материала началось в малоизвестной до этого греческой колонии Пергам.

Каламистр – раб-парикмахер, от «каламис» – щипцы для завивки. В классический период эллины уделяли много внимания причёскам, как женским, так и мужским.

Келевст – начальник гребцов на эллинском корабле (или судне). Поддерживал дисциплину среди тружеников весла и раздавал им еду. На марше келевст бил в барабан, задавая ритм гребли, или отдавал приказы специально обученному флейтисту. Подчинялся проревсу (см). Слово «келевст» можно перевести как «погонщик».

Керикион (лат. кадуцей) – жезл Гермеса, основной атрибут бога. Первоначально изображался как увитая цветами оливковая ветвь с двумя побегами. Позже трансформировался в металлический посох, увенчанный сплетёнными змеями. Головы змей всегда обращены друг к другу, и вот почему. Согласно мифу, керикион Гермесу достался от старшего брата, Аполлона: это был магический артефакт, дарующий мир и здоровье. Гермес, желая испытать подарок, воткнул его в землю между двумя дерущимися змеями, которые тут же прекратили борьбу и обвились вокруг керикиона. Гермес был так восхищён этой картиной, что обездвижил змей и сделал их частью артефакта. В римскую эпоху керикион переименовали в кадуцей и украсили парой крыльев. Керикион – один из древнейших оккультных и философских символов, настолько глубокий и сложный, что о нём можно написать целую книгу.

Кивернет – корабельный специалист с правами старшего помощника, руководивший остальным экипажем. Работа этого моряка требовала высокой квалификации. От греческого «κυβερνήτης» произошли такие слова, как «губернатор» и «кибернетика». Последний термин ввёл в употребление Платон: кибернетикой он называл искусство управления любыми объектами, имеющими в своем составе людей, будь то корабль или государство. Рабочее место кивернета находилось на корме корабля (или судна). Как правило, он же был рулевым.

Киклоп – с давних времён петербургские историки и философы говорили «киклоп», «киники», «Кербер» и «Кирка», а московские – «циклоп», «циники», «Цербер» и «Цирцея». Я – петербуржец, и верен традициям.

Килик – чаша для питья. Обычно в килик наливали уже разбавленное вино.

Кимвалы – ударный музыкальный инструмент, маленькие тарелки диаметром от 5 до 18 сантиметров. Посередине кимвал имел кожаную петлю, с помощью которой крепился на руку. Очень удобно, если захочется танцевать, пока поёшь (а эллины чаще всего так и делали).

Кинед – презрительный термин, обозначающий зрелого мужчину, склонного к женственному поведению и манерности. Кинед имеет привычку носить женскую одежду, пользоваться косметикой. Пассивен в любовных сношениях. Эллины кинедов не любили.

Кифара – усовершенствованная лира (см.) с массивным деревянным корпусом. Звук её мощнее и звонче, чем у традиционной лиры. Певцы, аккомпанирующие себе на кифаре во время пения, назывались кифаредами, а «чистые», не поющие исполнители – кифаристами. Как и лира, снабжалась семью струнами (большее количество струн полагалось у знатоков неканоном и ересью, особенно с этим было строго в Спарте). Считалась инструментом Аполлона.

Котурны – все знают, что такое котурны, но не всем известно, что изначально эти сапоги с открытым носком были повседневной обувью знатных эллинов. И только около 500 года до н.э. у актёров вошло в обычай надевать перед выступлением котурны со специально увеличенной подошвой, которая делала их выше и заметней для зрителей.

Ксифос – прямой обоюдоострый меч с клинком длиной около 60 см. Снабжался перекрестной гардой, что можно считать новаторством для тех времён. В описываемую эпоху ксифосы изготавливали из железа. Характерная особенность – листовидный клинок, расширяющийся от рукояти до последней четверти длины. По мнению одних исследователей, это имело практическую цель (нанесение мощных рубящих ударов), другие полагают, что такая форма обусловлена традицией и унаследована от копейных наконечников. Так или иначе, ксифосом можно было как успешно рубить, так и эффективно колоть, из-за чего он долго оставался популярным оружием пехотинцев (позднее вытеснен гладиусом, махайрой и т.п.). Ксифос носили на перевязи достаточно высоко, между бедром и подмышкой.

Курос – тип античных статуй, относящийся к архаическому периоду (VIII – V вв до н. э.) Куросы использовались в культовых целях: их ставили в святилищах и на гробницах. Скульптуры этого периода легко отличить от более поздних, поскольку они подчинены строгому канону: фигура изображена фронтально, с левой ногой, выдвинутой вперёд, руки прижаты к бокам, ладони сжаты в кулаки. Взгляд куроса был всегда устремлён прямо перед собой, а губы складывались в так называемую «архаическую улыбку», неестественную, застывшую. По одной из версий, странную улыбку изображали в знак того, что предмет изваяния – живой. Однако некоторые искусствоведы полагают, что подобное выражение лица выходило у скульпторов ненамеренно, из-за несовершенной техники ваяния: на каменном бруске квадратного сечения рисовали проекции будущей фигуры, а затем последовательно отсекали материал плоскими кусками. Перевод 2D в 3D, как известно, задача не из лёгких.

Исторические корни такого канона следует искать в Египте. Достаточно сравнить, скажем, парные статуи Тутанхамона и курос Аполлона Тенейского.

Лемб – торговое судно эллинов. Как и в случае с фелукой (см.), в разные эпохи лембами называли суда различного водоизмещения и оснастки. В классический период лембы имели длину 20 – 25 метров и грузоподъёмность 800 – 1000 тонн. Это было одномачтовое судно, часто снабжавшееся вёслами (обычно по восемь вёсел на каждом борту). Для грузов имелся объёмный трюм, позволявший перевозить даже лошадей. В качестве балласта использовали песок.

Торговые суда эллинов обычно были более быстроходными, чем военные корабли. Это касалось и лемба. В нашей реальности лембы использовались не только в торговых походах, но и в военных действиях: маневренность и скорость позволяла им тягаться с боевыми триерами. За эти же свойства их ценили пираты. В более позднее время существовал торговый корабль генуэзского флота, называемый «lembo» – преемник эллинских судов.

Линоторакс – броня из нескольких слоёв льняной ткани. Часто усиливался металлическими деталями – наплечниками и т.д. По мнению некоторых оружейных историков, для придания жёсткости слои линоторакса пропитывали клеем, что позволяло получить броню, сопоставимую по степени защиты с современными кевларовыми бронежилетами. При этом такой доспех весил около 3 кг – вдвое легче бронзовой кирасы-гиппоторакса – и значительно меньше той же кирасы стеснял движения. Следует принять во внимание и относительную дешевизну линоторакса; это обстоятельство было весьма важным для гоплитов, которые до III в. до н.э. вооружались на собственные средства.

Лира – древнейший струнно-щипковый инструмент, по легенде, созданный Гермесом. Первоначально лира представляла собой черепаший панцирь, к которому крепилась рама с семью натянутыми струнами. Позднее, когда черепах на всех стало не хватать, инструменты решили изготавливать из дерева, а резонатор затягивали кожей. На лире играли костяным плектром – большим удобным медиатором. Звук лиры, несмотря на все ухищрения, был тихим и тусклым. Обучение игре на лире входило в обязательные дисциплины базового образования свободного эллина.

Мирмиллон, гопломах – типы римских гладиаторов. Мирмиллон бился коротким мечом, защищаясь большим щитом, скутумом. Гопломах «косплеил» эллинского пехотинца-гоплита, был вооружён копьём и круглым асписом (см.) И «мирмиллон», и «гопломах» – слова греческого происхождения (μόρμυλος – вид рыбы, οπλομάχος — вооружённый боец), поэтому я оставил для этих гладиаторов привычные названия. А вот ретиария, легковооружённого бойца с сетью и трезубцем, пришлось переименовать в рыболова: retiarius – слово с латинским корнем.

Образованный человек может заметить, что в нашем мире традиционные типы гладиаторов сформировались значительно позднее классического периода Эллады, и будет совершенно прав. Но в моём романе становлению гладиаторского дела среди этрусков посодействовал владетельный Веголья. Вот он, прогресс, который так не любил Джон Репейник.

Музическая школа – часть образовательной системы Афин классического периода. Достигнув семи лет, мальчик-афинянин поступал в общеобразовательное учреждение, где до шестнадцати лет изучал литературу, ораторское искусство, философию, математику и музыку. Занятия музыкой были совмещены с литературными уроками: дети нараспев декламировали стихи под аккомпанемент кифары (именно поэтому средний афинянин хорошо знал «Илиаду» с «Одиссеей», а эллинские музыканты лучше управлялись со струнными, нежели с духовыми – попробуй-ка подекламируй, подыгрывая себе на флейте). Математика была представлена, прежде всего, прикладной арифметикой, чего вполне хватало для уверенных расчетов при планировании хозяйства и торговле. Покровителями начальной школы были, разумеется, Аполлон и его верные музы; отсюда и название.

С двенадцати до шестнадцати лет мальчики обязаны были наряду с музической школой посещать школу гимнастическую, палестру. Ну, а период с шестнадцати до восемнадцати был в жизни юного афинянина самым вольготным, поскольку это время отводилось занятиям в старшей школе – гимнасии. Обучение в гимнасиях было в известной степени развлекательным, уроки проходили в виде свободных бесед, перед учениками часто выступали философы и общественные деятели, а занятия физкультурой на свежем воздухе превращались в молодежные ЗОЖ-тусовки.

В восемнадцать лет халява заканчивалась. Парни шли в школу последней ступени, эфебию, где их учили защищать родину и вообще быть мужиками. Подробнее – в соответствующей заметке.

Об образовании девочек см. заметку «Гинекей».

Наос – ограниченная колоннадой центральная часть эллинского храма, где находится статуя божества. В описываемом мире перед статуей обычно помещается алтарь, сложное технологическое устройство, предназначенное для того, чтобы собирать и накапливать пневму – человеческую энергию. Человек, коснувшийся алтаря, теряет пневму и на время становится слабым, но чувствует при этом огромное блаженство.

Наос иногда ошибочно называют нефом. Следует помнить, что наос на протяжении многих веков был всего лишь ящиком с дверцами, в котором стояла статуэтка бога. По мере развития архитектурного искусства наос расширился до отдельного помещения. Христианская же традиция переняла эллинский обычай отделять центральную часть собора колоннами, и только в XII веке эту часть стали называть французским словом «nef», что значит «корабль». Не спрашивайте.

Орхестра – часть античного театра, площадка, на которой выступали актёры, хор и музыканты; сейчас это место называется сценой.

Площадка театра Диониса у подножия Акрополя, где выступал Акрион – старейшая орхестра в мире. Изначально, в эпоху, когда на ней творились религиозные обряды, в центре орхестры стоял алтарь, на котором торжественно закалывали свинью. После жертвоприношения алтарь окружали хористы и исполняли дифирамбы в честь Диониса. Со временем развитие трагедийного жанра привело к тому, что место алтаря и свиньи заняли актёры, а позади площадки поставили специальное помещение, где исполнителям можно было переодеться и отдохнуть: см. заметку «скена».

Панафинеи – масштабные празднества, проводившиеся в Афинах раз в четыре года и посвящённые божественной покровительнице города. Важнейшее культурное событие в жизни афинян. Панафинеи включали в себя спортивные и музыкальные состязания, театральные представления, факельные шествия, ночные танцы и – куда же без них – жертвоприношения. Самые зажигательные вещи происходили в последний день праздника.

Здесь будет уместным напомнить, что любое крупное жертвоприношение в Элладе было радостным событием, так как после ритуала всем собравшимся бесплатно раздавали жареное мясо (богам, как правило, оставался дым от сжигаемых субпродуктов). Человеческие жертвы в классический период не практиковались и считались дикостью; да и раньше, в архаичную эпоху, были редкостью и происходили лишь на фоне военных действий. Греки гордились тем, что убивали сородичей на поле боя, а не на алтаре.

Педагог – раб, присматривавший за детьми, начиная с семилетнего возраста. В обязанности педагога входило сопровождение ребёнка вне дома, в частности, по дороге в школу и обратно. Примечательно, что обычно в педагоги назначали рабов, которые ни для чего другого не годились.

Пеласги – древний этнос, живший на территории Греции до расселения по ней эллинских племён. Влияние наследия пеласгов на греческую культуру огромно: эллины обучились у своих предшественников градостроительному мастерству и переняли практически весь божественный пантеон. В частности, один из богов, которым поклонялись пеласги, носил имя Кадмил и исполнял ту же роль, что позднее взял на себя Гермес. По мнению Геродота, пеласги не исчезли бесследно, а объединились с ионийцами – одной из самых многочисленных ветвей эллинского народа.

Пеплос – женская выходная одежда. От гиматия отличался тем, что был, как правило, длиннее, богаче украшен, и носился только поверх хитона. Способов драпировки, как и в случае с гиматием, насчитывалось очень много, но в основном пеплос носили так: закалывали на плечах фибулами и подпоясывали, оставляя пару больших напусков («кольпос» и «апоптигма»). При этом левый бок пеплоса оставался закрытым, а правый – открытым; образовавшаяся прорезь частично распахивалась при ходьбе. Часто таким же образом носили и хитон, что очень практично, если принять во внимание афинскую влажную жару. И да, это очень красиво.

Петас – пастушья шляпа из войлока или кожи с широкими полями. Атрибут Гермеса.

Пифия – в «Толковом словаре иноязычных слов» Л.Крысина пифия определяется как «жрица-прорицательница в храме Аполлона в Дельфах, восседавшая на треножнике над расщелиной скалы, откуда поднимались одурманивающие испарения, и произносившая под их воздействием бессвязные речи, которые истолковывались жрецами как прорицания». Оставив в стороне скепсис, которым проникнуто это определение, всё же нужно признать, что прорицания пифий действительно были крайне туманными и допускали, в принципе, любую трактовку. Тем не менее, на протяжении двенадцати столетий крупнейшие политики и военачальники обращались к оракулу Аполлона за советом и следовали полученным указаниям без малейшего сомнения. Например, лидийский царь Крез получил такое предсказание: «Если пойдешь войной на персов, то разрушишь великую империю». Выслушав оракула, Крез без колебаний двинулся в поход против персов. Надо сказать, что пифия оказалась права: персы разделали войско Креза, как Ахиллес черепаху, а мирно процветавшей до этого Лидии пришёл полный и бесповоротный финал.

Упомянутые Крысиным «бессвязные речи» были результатом совершенно кастанедовской процедуры. Перед ритуалом предсказания главная прорицательница обязана была соблюдать трёхдневный пост. Затем, выпив воды и пожевав на голодный желудок священной лавровой листвы (которая в больших количествах ядовита), она садилась на рабочее место и дышала вулканическими испарениями, поднимавшимися из трещин в скале. От всего этого пифии порой отъезжали в Аид прямо с рабочего места. Неудивительно, что прорицательниц было обычно три – одна главная, постарше, и две молоденьких на подмену. Помощниц вербовали в добровольно-принудительном порядке из окрестных деревень, и девчонки часто сбегали из Дельф с паломниками. Ну, ещё бы.

Пифос – большой керамический сосуд для хранения зерна, вина, масла и т.д. Мог снабжаться несколькими ручками. Известны два пифоса, имеющие культурно-историческое значение: один из них открыла Пандора, а в другом жил Диоген. Никаких ящиков и бочек, прошу заметить.

Порне – низшая категория проституток. Порне (мн. ч. порнаи) обычно находилась в рабовладельческой собственности у порновоскоса, сутенёра.

Проревс – должность моряка на эллинском корабле (или судне), буквально означает «начальник носа». Фактически, совмещал современные должности вперёдсмотрящего и вахтенного боцмана. Место проревса, как следует из названия, располагалось на носу («πρόρε»). Он наблюдал за морем, промерял лотом глубину и давал сигналы своему начальнику, кивернету (см). В подчинении проревса находился келевст с его гребцами (см.), а также матросы, выполняющие такелажные работы.

Пролог – специально обученный актёр, который перед представлением зачитывал краткое содержание предстоящей пьесы. Либретто и программка спектакля, соединённые в одном человеке.

Симпосий – вечерняя пирушка, традиционно рассчитанная на девять гостей (можно больше). От обычной пьянки симпосий отличали две вещи: во-первых, обязательное интеллектуальное общение в виде беседы на отвлечённые темы, а, во-вторых, наличие коллективно избранного симпосиарха, который задавал темы бесед, определял темп и градус выпивки и следил за порядком. Лучшее описание симпосия, дошедшее до наших дней, – «Пир» Платона (в оригинале, кстати, это произведение так и называется – Συμπόσιον). Проводились такие мероприятия в специально предназначенных для этого комнатах – андронах (см). Честные женщины туда не допускались, ну а гетерам вход был открыт.

Главное же правило симпосиев звучало так: гостям прощается всё, что бы они ни сказали на симпосии в пьяном виде. И это, думается, очень мудро.

Скена – помещение, являвшееся частью эллинского театра. Изначально представляла собой деревянную лачугу для переодевания актёров и хора. Со временем, по мере развития театральной драматургии и введения в действие большего числа актёров, скену увеличили в размерах и превратили в постоянное каменное сооружение позади орхестры (см.), а её высокую переднюю стену, обращённую к зрителям, стали использовать для размещения декораций.

Сова – разговорное название серебряной драхмы, служившей главной валютой Афин. Безумно красивая монета с головой богини на аверсе и священной совой на реверсе. Куда там лидийскому льву. Впрочем, львы тоже очень красивы, любой нумизмат с руками оторвёт. Афинские драхмы считаются первыми в истории чеканными монетами.

Стасим – вид песнопения, которое исполнял театральный хор. В эллинском театре хору отводилась важная роль: певцы вступали в ключевых моментах представления, комментируя и раскрывая смысл происходящего на орхестре. Иначе говоря, хористы не давали зрителям потерять сюжетную нить, привлекали внимание к переживаниям персонажей и в обязательном порядке комментировали их поступки с нравственной точки зрения.

Все три эти функции были продиктованы необходимостью: ранняя эллинская драматургия шла рука об руку с религиозными ритуалами, а сами представления проводились в виде состязания длиною в световой день. Думается, что рядовой обыватель, который смотрит под лучами палящего солнца уже третий спектакль кряду, будет крайне признателен, если ему кратко и по существу объяснят, что происходит на орхестре, и как к этому относиться. Да и в нынешние дни существуют известного рода телесериалы, в которых каждые десять минут делают видовую врезку, чтобы голос за кадром растолковал зрителям сюжет серии. Жаль, что из-за бюджета у продюсеров нет средств нанять хор; это значительно обогатило бы эстетику таких шоу.

Стоя – архитектурное сооружение, в простейшем случае – два ряда колонн и крыша. Служила для создания тени и укрытия от дождя. Стоя – практичная и красивая деталь городского пейзажа. Жаль, что у нас таких сейчас не строят, и даже автобусные остановки не всегда бывают с крышей.

Таларии – атрибут Гермеса, золотые сапоги с открытым носком и низкими голенищами, к которым прикреплены крылья. Сконструированы Гефестом специально для вестника богов. Таларии позволяют Гермесу передвигаться по воздуху с огромной скоростью.

Театрон – места для зрителей в эллинском театре; по существу, собственно сам театр. На склоне холма гигантским полукругом вырубали ступени, внизу выравнивали площадку для актёров, ставили палатку для переодевания – и вот он, театр, можно выступать. Удивительно, как много можно сделать, когда веришь в богов, не обращаешь внимания на препятствия и пользуешься бесплатным трудом нескольких тысяч рабов.

Титаны – древние божества.

Если взять самую распространённую эллинскую историю происхождения богов и сильно её упростить, то получится следующее. Мировое первоначало, Мгла, родила Пустоту (Хаос). Хаос породил детей. Это были Ночь (Нюкта), День (Гемера), Мрак (Эреб), Воздух (Эфир), Земля (Гея), Бездна (Тартар), Любовь (Эрос) и Небо (Уран).

Уран сошёлся с Геей, отчего родились горы, моря, нимфы, киклопы, гекатонхейры и титаны. Каждое новое детище приходилось Урану не по сердцу, и он низвергал его обратно в лоно сестры, чем причинял ей страшные мучения. Гее вскоре надоело это безобразие, и она подговорила одного из новоявленных сыновей-титанов, Кроноса (бога времени) оскопить Урана.

Кронос сделал то, что требовалось, после чего занял место отца – место верховного бога. По доброй семейной традиции он взял в жёны сестру Рею, и у них стали рождаться дети. Кронос не ждал от потомков ничего хорошего и каждого новорожденного проглатывал целиком. Рее, тем не менее, удалось спасти от съедения одного из сыновей – Зевса.

Зевс вырос и решил идти войной на отца. Однако ему требовались союзники. Обманом он заставил Кроноса принять магическое рвотное зелье, и тот изверг всех проглоченных детишек, оказавшихся невредимыми. Их имена были Гестия, Деметра, Гера, Аид и Посейдон. Рождённые, так сказать, во второй раз, Крониды объединились и начали войну против титанов – титаномахию. Битва длилась десять лет и окончилась поражением Кроноса и его родичей, которые были в результате навечно заключены в Тартар. Ну, а Зевс вместе с новообретённой семьёй принялся править унаследованным миром. С точки зрения людей, последующие приключения олимпийцев были такими увлекательными, что на их фоне эпоха Кроноса официально считается тихим и благополучным «Золотым веком».

Всё вышеописанное – сумма разноречивых и разрозненных мифов, которые я объединил на свой страх и риск. Античные авторы излагают теогонию по-разному: достаточно упомянуть, что Метиду, богиню, составившую зелье для Кроноса, называют то тёткой Зевса, то его двоюродной сестрой, то супругой (последний факт, впрочем, не противоречит первым двум, ибо почему бы и нет). Любому, кто глубоко интересуется эллинской культурой, несомненно, следует обратиться к первоисточникам.

Фелука – в описываемые времена так называли небольшую парусную лодку. Позже – палубное судно, любимое пиратами за дешевизну и маневренность. Но такую фелуку Кадмил не смог бы разогнать до приличной скорости. У героев совсем маленькая лодка, и парус они не ставят – он только помешает реактивной силе комбинезона.

Фесмофории – празднества в честь Деметры, богини плодородия, и её дочери Коры, более известной русской аудитории под именем Персефоны. В обрядах участвовали только женщины, мужчинам вход на Фесмофории был строго воспрещён, в связи с чем документальных свидетельств о том, что происходило во время праздника, довольно мало. Известно, что в первый день обязательно приносили в жертву поросят, бросая их на дно ущелья – так чтили память Коры, которую Аид совлёк в своё подземное царство вместе со стадом свиней. День, последующий за жертвоприношением, проходил в мрачном молчании: это была дань скорби несчастной Коре, которую Аид против воли удерживал под землёй, и её безутешной матери Деметре.

Когда печальные ритуалы подходили к концу, праздник снова становился праздником. Эллинки всех возрастов веселились, танцевали, пекли пирожки в виде гениталий, устраивали командные состязания в непристойной брани – словом, вовсю пользовались редкими часами абсолютной свободы, когда не надо сидеть дома и крутиться по хозяйству. Кроме того, считалось, что поклониться Деметре на Фесмофориях – верный способ забеременеть для бесплодной женщины.

Хитон – думаю, всем известно, что хитон – это нижняя мужская и женская одежда. Отрез ткани, сложенный пополам и сколотый на плечах застёжками, а на талии собранный поясом. Остаётся добавить, что длина и фасон хитона зависели от статуса хозяина и его рода занятий. Например, актёры носили длинные хитоны, часто – с рукавами, а воины, наоборот, предпочитали хитоны выше колена, да ещё отстёгивали во время упражнений фибулу на правом плече, чтобы не стеснять движений. В Спарте ношение хитона считалось роскошеством и осуждалось физически.

Хламис – мужская одежда, прямоугольник из шерстяной ткани, который накидывали на шею и скрепляли застёжкой. Хламис был значительно меньше гиматия, и в него не кутались, а носили свободно свисающим с левого плеча. Подобный стиль ношения идеально подходил воинам: правая рука, не стеснённая складками полотна, в любой момент была готова схватить оружие, а ткань, намотанная на левую руку, могла послужить вместо щита (хоть и очень хилого). Такую «тактическую» одежду носили эллинские солдаты, охотники, путешественники и эфебы. Даже в Спарте она считалась хорошей, годной военной формой; если вы видите рисунок, изображающий спартанца, в девяти случаях из десяти он одет в хламис. Да что Спарта; искушённые римляне – и те спустя несколько веков прониклись крутизной хламиса. Взгляните, к примеру, на бюсты Октавиана Августа, Калигулы или Каракаллы.

Хорег – богатый гражданин Афин, который совершенно добровольно брал на себя расходы по организации театрального представления, и прежде всего – по подготовке хора (см. «стасим»). Подготовка эта влетала в копеечку. Хористов нужно было обучить, наняв им педагога-дидаскала, содержать их во время обучения, кормить специальной пищей, усиливавшей голос (не спрашивайте), арендовать помещение для репетиций и в итоге выплатить гонорар за выступление. Кроме того, хорег оплачивал реквизит и костюмы актёров.

Все эти невообразимые траты окупались в день спектакля, когда хорег в роскошном праздничном одеянии, с венком на голове торжественно входил в театрон и занимал почётное место. После выступления его имя увековечивалось на каменной плите, которая столетиями занимала место в ограде храма Диониса. В общем, афинские хореги считались нереально крутыми, сведущими в искусстве мужами, которые к тому же располагали большими деньгами и вкладывали их в единственное, что имеет подлинную ценность – в культуру.

В современном шоу-бизнесе с обязанностями хорега можно соотнести работу продюсера.

Экзомис – род хитона, рабочая одежда, которую не жалко запачкать. Экзомис подхватывали на талии поясом, а на левом плече скрепляли узлом или фибулой. Несмотря на простоту, эти древние спецовки различались по виду и фасону: короткий обрез ткани с неподрубленным, обтрёпанным краем был одеждой рабов, а свободные ремесленники (скульпторы, гончары и т.п.) носили на работе длинный, просторный, аккуратно подшитый экзомис.

Электрум – самородное золото с большой примесью серебра. Электрум был твёрже золота и часто использовался для чеканки монет. Интересно, что эллины использовали одно и то же слово для названия как этого сплава, так и янтаря. Позже вошёл в употребление термин λευκὸς χρυσός, «белое золото».

Эр и нии – богини мщения, олицетворение мук совести, исполнительницы карающей божественной справедливости. Согласно Эсхилу, были вампиршами: «Взамен я силу высосу из жил твоих! Алый мне сок отдашь, плоти цветущей жизнь: допьяна я напьюсь ярых струй, черных струй» (Эсхил, «Эвмениды», перевод Вяч. Иванова). Эриний традиционно изображали с волосами из змей, с собачьей мордой и крыльями летучей мыши. Были и другие изображения, на которых богини представали девами в охотничьей одежде, вооружёнными факелами и кнутами. Думаю, здесь берёт начало традиция облагораживания облика вампиров, получившая распространение в XIX веке, когда фольклорные звероподобные упыри приняли обличье элегантных господ в чёрных плащах.

Эфебия – государственная организация для подготовки молодых эллинов к военной и гражданской службе. С восемнадцати до двадцати лет юноши проходили выучку в воинских формированиях. Только после этого они получали статус полноправных граждан. Говоря современным языком, «не служил – не эллин». На содержание эфеба выделялось 4 обола в день (всего на 1 обол меньше, чем получал в день гоплит во время войны), также выдавалось казённое вооружение – щит и копье.

В реальности, где Элладой правит Локшаа, внутренние войны запрещены, но эфебия не упразднена, так как остаётся опасность вторжения соседних государств. Эфебию не следует путать с эфебейоном – отдельным залом в гимнасии, специально отведенным для занятий юношеской группы.

Этиология – (греч. αἰτία «причина» + λόγος «суждение, учение») – изучение причины или первопричины явлений с философской точки зрения. Как известно, в нашей реальности Сократ книг не писал, предпочитая устные беседы с учениками. За каковые беседы в итоге его и казнили – а, если точнее, за вольные высказывания о недостатках так называемой афинской демократии. В мире, который я выдумал, никакой демократии нет. Из-за этого моему Сократу удалось прожить чуть дольше, чем его историческому оригиналу. Ну, а остаток жизни он использовал для написания труда, в котором подвёл итог всем размышлениям. Название «Этиология» приглянулось мне из-за того, что звучит похоже на «Апологию», знаменитую предсмертную речь Сократа, записанную Платоном. Да и просто красиво, согласитесь.

Восклицания и междометия

Ба! – удивление, восхищение

О-хэ! – что-то вроде русского «Эгей!»

Охо! – боль. Аналог англоязычного «Auch!»

Па-па-па!/ Пуф!– расстройство.

Эвге! – одобрение. «Браво!»

Эвое! – возглас ликования, принятый в обрядах, посвящённых Дионису.

Эйя! – «Вперёд!» «Айда!»

Архидия – Αρχίδια, грубейшее эллинское ругательство. Значение варьируется в зависимости от контекста. Например: Στ' αρχίδια μου – мне плевать, мне пофигу. Μου έπρηξε τ’αρχίδια – как же мне всё надоело.

Эллинские меры длины и массы

Палец = 1,85 см

Ладонь = 4 пальцам = ок. 7 см

Ступня = 29,62 см

Локоть = 46,3 см

Двойной шаг = 1,48 м

Стадий = 185 м

Талант = 26 кг

Мина = 436,6 г

Статер = 8,73 г

Драхма = 4,36 г

Обол = 0,73 г

Халк = 0,09 г

Аттическая монетная система

Аттическая система была введена в Афинах при Солоне (640 – 560 до н. э.) и получила широкое распространение в эллинском мире нашей реальности. У меня нет причин заменять её на вымышленную, так как Локшаа придерживался политики централизации эллинских полисов и областей вокруг Афин. В основе аттической денежной системы лежит, разумеется, весовая.

1 талант (26,196 кг) = 60 мин

1 мина (436,6 г) = 100 драхм

1 драхма (4,36 г) = 6 оболов

1 обол (0,672 г) = 8 халков

Золотые монеты чеканились достоинством в 2, 1, 1/2, 1/3 и 1/6 драхмы. Серебряные монеты – в 10, 4, 2 и 1 драхмы, а также в 5, 4, 3, 2, 1 1/2, 1, 1/4, 1/2, 3/8, 1/4 и 1/8 обола. Половина обола называлась «гемиобол». Остальные фракции, вероятно, также имели своё обиходное название, но мне они не известны.

Афинский календарь и особенности эллинского измерения времени

Названия месяцев происходили от названий праздников, которые отмечали в соответствующем месяце. Первым месяцем считался гекатомбеон. Дни месяца делились на три декады. Последние дни месяца считались в обратном порядке: «девятый от конца месяца», «восьмой от конца месяца» и т. д. до «предпоследний день месяца» и «последний день месяца».

Гекатомбеон – июль – август

Метагейтнион – август – сентябрь

Боэдромион – сентябрь – октябрь

Пианопсион – октябрь – ноябрь

Мемактерион – ноябрь – декабрь

Посейдеон – декабрь – январь

Гамелион – январь – февраль

Антестерион – февраль – март

Элафеболион – март – апрель

Мунихион – апрель – май

Таргелион – май – июнь

Скирофорион – июнь – июль

Началом суток считался вечер, закат Солнца. Час был принят равным 1/12 фактического времени от восхода до заката. Продолжительность часа, следовательно, зависела от широты и времени года.

Этрусский календарь

Известны названия восьми месяцев календаря этрусков:

Uelcitanus – март

A beras – апрель

A mpiles – май

A clus – июнь

T raneus – июль

E rmius – август;

C elius – сентябрь

X offer – октябрь

Библиография

В тексте использованы фрагменты произведений:

Анакреонт. О любви

Аристоной. Гимн Гестии

Аристоной. Пеан Аполлону

Гомер. К Аполлону Пифийскому

Гомер. Одиссея

Еврипид. Ифигения в Тавриде

Платон. Апология Сократа

Платон. Диалоги

Публий Флавий Вегеций Ренат. Краткое изложение военного дела

Софокл. Царь Эдип

Софокл. Антигона

Феогнид. Элегии

Феокрит. Идиллии

Филодем. Молитва о плаванье

Эсхил. Плакальщицы

Эсхил. Эвмениды

Соколова Е.С. Культ Аполлона в греко-римской политико-юридической традиции: о мнемонических истоках формирования солярной семантики европейских монархий раннего Нового времени.

«Золотая речь» Кадмила практически полностью состоит из цитирования вышеупомянутых авторов.

Высказывания Сократа приведены без изменений, но дополнены элементарными авторскими конструкциями, которые логически следуют из положений сократовской философии.

«Песня о кошке и собаке» – мой вольный перевод греческой детской песенки «Οι δυο φίλοι» («Два друга»).

Перевод реплик героев на лидийский (сфарденский) и этрусский языки осуществлен с помощью материалов свободного ресурса lexicons.ru. Автор выражает огромную благодарность Игорю Гаршину и его коллегам.

Content

Правда выше солнца

Часть первая

☤ Глава 1. Дверь, за которой зло таится

☤ Глава 2. Вестник богов

☤ Глава 3. Что скажу я над телом твоим?

☤ Глава 4. Настоящее мастерство

Интерлюдия 1. Нежданный гость

☤ Глава 5. В недобрый час вернулся ты домой

☤ Глава 6. Не приближайся, не то разорву когтями!

☤ Глава 7. Проклятие рода Пелонидов

☤ Глава 8. Слово за слово – и взялись за мечи

☤ Глава 9. Неужели ты хотел убить свою мать?

☤ Глава 10. Справедливости и милосердия жажду!

Интерлюдия 2. У меня никогда не было младшей сестры

☤ Глава 11. Участь смертных

Часть вторая

☤ Глава 1. Я – царский сын и царь Эллады!

☤ Глава 2. Голова на плечах

☤ Глава 3. Вновь на орхестре, как в былые времена

☤ Глава 4. Сострадание есть немощь

Интерлюдия 3. Предатель

☤ Глава 5. Среди тирренов будь как тиррен

☤ Глава 6. Кто желает идти за царём?

☤ Глава 7. Твоя рука повинна в сем увечье

☤ Глава 8. Время явиться на суд Аполлона

☤ Глава 9. Если Феб от меня отвернётся

Интерлюдия 4. Небо красное, как кровь рабов

☤ Глава 10. Трудные роли угодны богам

Благодарности

☤ Глоссарий