Александр Каменский

Тайные безумцы Российской империи XVIII века

Введение

С легкой руки Мишеля Фуко история безумия стала в последние десятилетия одним из предметных полей исторической науки, произведя на свет множество исследований на материале разных стран и эпох[1]. Впрочем, и до появления на свет в 1961 году книги Фуко «История безумия в классическую эпоху» умалишенные не были уж вовсе обойдены вниманием историков — тех, кто изучал соответствующие статьи законов и их практическое применение государственными институтами и церковью. Во второй половине ХX века в поле зрения исследователей появилось понятие «меланхолия», с которым, по крайней мере, начиная со Средневековья в Европе связывали проявления безумия, хотя посвященные этой теме работы концентрировались преимущественно на интеллектуальных и литературных коннотациях этого понятия[2]. Естественно, относящиеся к истории безумия сюжеты присутствовали и в многочисленных исследованиях по истории психиатрии. Предметом изучения отечественных историков еще с дореволюционного времени стал феномен юродства, связанный с особенностями русского религиозного сознания и отражающий восприятие безумства. Упоминаются сумасшедшие и в работах по истории политического сыска в России XVII–XVIII веков. Так, к примеру, им посвящено несколько страниц монографии Е. В. Анисимова[3]. Имена некоторых из тех, о ком пойдет речь в этой книге, встречаются также в работах по истории самозванчества[4].

Книга Фуко (на русском языке впервые вышла в 1997 году) как бы соединила эти разрозненные сюжеты в единое предметное поле с его социальным и культурным контекстом. Она же определила и новую исследовательскую оптику, акцентирующую внимание на восприятии безумства как инаковости по отношению к норме и изучении изоляции умалишенных — в исправительных домах, лечебницах или монастырях, как проявления властного насилия, одной из форм социального дисциплинирования, характерного для Нового времени.

Пока идеи Фуко добирались до России, их успели проанализировать, развить, раскритиковать и отчасти опровергнуть. Но и после появления книги Фуко на русском языке крупных монографических работ по истории безумия в России и, в частности, в раннее Новое время не появилось. Одной из наиболее серьезных работ последних десятилетий является исследование Л. В. Янгуловой «Институционализация психиатрии в России: генеалогия практик освидетельствования и испытания „безумия“ (конец XVII–XIX в.)», защищенное в качестве диссертации на соискание ученой степени кандидата социологических наук в 2004 году. Основанная в том числе на новых архивных источниках и методологии Фуко (не случайно ключевое слово в названии работы — «генеалогия»), эта работа содержит основные сведения о практиках определения безумия и обращения с умалишенными, но в фокусе внимания автора прежде всего находится становление науки психиатрии, а поскольку происходило это преимущественно в XIX веке, более раннему времени внимания уделено не так много. В 2007 году был издан сборник статей «Сумасшествие и сумасшедший в русской культуре», но в предисловии к нему оговорено, что его авторы «в основном сосредоточены на социальных проявлениях сумасшествия в культуре России эпохи модерна и не углубляются в период Средневековья, а также не исследуют представления о сумасшествии в контексте православной церкви»[5]. Тема сумасшествия в XVIII веке затрагивается лишь в открывающей сборник статье И. Виницкого, посвященной трактовке меланхолии Екатериной II и использованию ею этого понятия в контексте идеологии ее царствования[6]. Интересующая нас проблематика затрагивается также в ряде появившихся в последние годы работ историков и историков-правоведов о месте и роли церкви в пенитенциарной системе России Нового времени, причем особое внимание в них уделено роли монастырей[7]. Попытка рассмотрения этой же проблематики в социально-культурном контексте предпринята авторами вышедшего в 2023 году сборника статей «Монастырь и тюрьма»[8]. Довольно подробный очерк того, как власти решали судьбу сумасшедших в XVII–XVIII веках, но без отсылок к Фуко, представлен в статье С. О. Шаляпина и А. А. Плотникова 2018 года, причем в части, посвященной первому из этих столетий, использованы новые архивные документы[9]. Наконец, в 2019 году темы безумства, меланхолии и монастырского заточения соединились в публикации Е. Махотиной, посвященной XVIII столетию и основанной на документах РГАДА и РГИА[10].

Отсутствие полноценного исследования истории безумия в России раннего Нового времени отчасти объясняется состоянием источниковой базы. Зарубежным исследователям, изучающим историю безумия в Европе и Северной Америке XVII–XVIII веков, доступны разнообразные описания заведений, в которых содержались сумасшедшие, и даже записи, которые вели практикующие в них медики. У историков, занимающихся историей безумия в России второй половины XIX — начала ХX века, также есть шанс обнаружить документы соответствующих медицинских учреждений и даже опубликованные отчеты психиатрических больниц[11], но для более раннего периода такие материалы отсутствуют. Исследователи вынуждены обращаться к документам церковных учреждений и судебно-следственных органов, причем наиболее богатыми в этом отношении оказываются архивные фонды органов политического сыска, использованные и в названных работах. В этих работах содержатся основные сведения о том, как определяли безумие, о законодательном регулировании статуса безумных и практиках обращения с ними. В соответствии с целями, которые ставили перед собой авторы, они иллюстрировали свои тезисы наиболее яркими примерами, найденными в документах Синода и различных архивных фондах. Однако разрозненные примеры, как представляется, не создают целостной картины, в связи с чем в настоящем исследовании избран иной подход. В его основе комплекс документов органов политического сыска, которые с начала XVIII века и до конца столетия решили судьбу более трехсот признанных безумными лиц: Преображенского приказа, Канцелярии тайных и розыскных дел и ее преемницы — Тайной экспедиции Правительствующего сената. Некоторые из этих документов уже попадали в поле зрения исследователей, и некоторые из тех, о ком пойдет речь на страницах книги, упоминаются в вышеназванных работах. Однако попыток проанализировать в целом весь комплекс находящихся в этих фондах дел о душевнобольных до сих пор не предпринималось. Избранный подход, как представляется, позволяет более последовательно проследить, как менялось отношение власти к феномену безумия, его трактовки и восприятия и, соответственно, изменения в практиках обращения с умалишенными. Изучение же материалов именно этого документального комплекса представляется оправданным, во-первых, потому что для XVIII столетия этот комплекс по-своему уникален: никакого иного единого комплекса документов, по которому можно было бы реконструировать отношение к безумству, не существует. Во-вторых, эти документы особенно показательны, поскольку в данном случае власть сталкивалась не просто с необходимостью изоляции душевнобольных ради сохранения социального порядка, но с особой категорией безумцев — лицами, подозреваемыми в совершении преступлений политического характера, то есть теми, кого наиболее последовательно выявляли, преследовали и в соответствии с законодательством того времени подвергали самому суровому наказанию.

На первый взгляд, принятый в данном исследовании подход позволяет реконструировать лишь, по выражению французской исследовательницы Л. Мюрат, «политическую историю безумия», но поскольку принимаемые в Тайной канцелярии и Тайной экспедиции решения (в особенности в екатерининское время) контролировались непосредственно верховной властью, можно предположить, что они служили образцом для принятия соответствующих решений и на других этажах государственного аппарата, где власть сталкивалась с душевнобольными, представлявшими угрозу не столько государственной безопасности, сколько окружающим либо совершавшими уголовные преступления[12].

Избранный подход дает также возможность проверить некоторые существующие в литературе утверждения, основанные на сложившейся в историографии интерпретации деятельности органов политического сыска. Так, к примеру, работавший с теми же материалами Е. В. Анисимов утверждает, что «умалишенные — участники политических процессов считались правоспособными, и, соответственно, они отвечали за свои слова и действия по законам», «неправомочными в делах признавались лишь те из больных <…> чьих речей невозможно было понять, а их бессвязные показания нельзя было нанести на бумагу». «Показания сумасшедших, — считает историк, — признавались политическим сыском как имеющие полную юридическую силу». При этом «факт сумасшествия устанавливался не медицинским, а розыскным путем»[13]. Эти утверждения, как будет показано ниже, требуют определенной корректировки, причем Анисимов приводит несколько примеров применения к подследственным сумасшедшим пыток и иных форм физического воздействия, не оговаривая специально, что все эти случаи имели место в первой половине столетия.

Особенностью делопроизводства Тайной канцелярии и Тайной экспедиции было то, что выносимые ими в отношении безумных приговоры за некоторыми исключениями не содержали обязательные для того времени ссылки на законодательство, фигурирующие в приговорах по иным уголовным и политическим преступлениям. Собственно, ссылаться было и не на что, поскольку российское законодательство того времени почти никак не оговаривало правовой статус душевнобольных. Решения принимались преимущественно на основе сложившейся практики, и зачастую, в особенности во второй половине столетия, они включали не подкрепленную такого рода ссылками развернутую мотивировочную часть, позволяющую реконструировать логику рассуждений принимавших решения чиновников. Также изученные архивные дела включают переписку между различными инстанциями и дают возможность выявить отношение к феномену безумства чиновников разного уровня, причем письма и распоряжения, посылаемые из центра на места, служили непосредственным каналом трансляции формируемых верховной властью норм восприятия безумия и обращения с людьми, страдавшими психическими заболеваниями. В качестве обвиняемых органы политического сыска допрашивали представителей практически всех социальных групп — жителей разных регионов империи, мужчин и женщин, российских подданных и иностранцев. Зачастую они довольно подробно живописали следователям обстоятельства своей жизни, свои ощущения, устремления и мотивы своих поступков, что, наряду с описанием проявлений безумия, позволяет воссоздать его социальные аспекты, а зачастую и выдвинуть предположения относительно причин возникновения психических заболеваний.

Таким образом, для положенных в основу настоящего исследования архивных документов, как и в целом для судебно-следственных документов XVIII века как исторических источников характерна многоаспектность содержащейся в них информации, выходящая далеко за рамки только лишь проблематики безумия. Подчас показания подследственных дают возможность не только реконструировать их биографии, но и почерпнуть интересные сведения о быте и повседневности людей этой эпохи, о социальных и родственных связях, характере взаимоотношений между людьми, а подчас и уникальные данные об известных исторических личностях, их поведении, образе мыслей. Иногда в этих показаниях можно даже расслышать живую речь людей XVIII века. В отличие от иных судебно-следственных документов, применительно к которым анализ показаний подследственных обусловлен определенными ограничениями, поскольку подследственные отвечали на конкретные вопросы, в делах безумцев мы зачастую встречаем развернутый рассказ. Следователи главного органа политического сыска нередко давали человеку, в чьем душевном здоровье они сомневались, выговориться, наблюдая за его поведением и фиксируя то, что им казалось признаками сумасшествия. Случалось, что подследственный, напротив, отказывался говорить, но выражал готовность изложить свой рассказ в письменном виде. Как правило, его просьба удовлетворялась, и в этом случае исследователь получает доступ к рассказу, не отредактированному каким-либо канцелярским чиновником и не ограниченному рамкой задаваемых вопросов. Естественно, это не снимает вопрос достоверности такого рода рассказов. И тут проблема не столько в том, что всякий подследственный стремился оправдаться, сколько в необходимости отделить вымысел, фантазии больного человека от реальности. Понятно, что, когда в показаниях мы читаем о родстве с царской фамилией, о «голосах» и видениях, мы имеем дело с проявлениями болезни, но, когда речь идет о деталях биографии, встречах и разговорах с реально существовавшими людьми (а такие рассказы зачастую содержат малозначительные для рассказчика, но важные для историка детали), то есть основания полагать, что эта информация вполне достоверна. При этом, несколько забегая вперед, отмечу, что, судя по изученным документам, однажды признав подследственного сумасшедшим, следователи зачастую игнорировали его показания полностью, даже если те содержали сведения о подозрительном с политической точки зрения поведении третьих лиц, считая эти рассказы вымыслом и не утруждая себя их проверкой. С одной стороны, это определенным образом характеризует восприятие безумия, с другой, означает, что обвиняемый, признанный сумасшедшим, освобождался от ответственности не только за собственные политически неблаговидные проступки, но и за подлежащий наказанию ложный донос. Наконец, обращение к материалам политического сыска видится оправданным и потому, что попадавшие туда душевнобольные в своих нездоровых фантазиях касались политических тем, хотя бы отчасти отражая отношение к ним тех, кто, будучи в здравом уме, предпочитал об этом помалкивать.

***

Приводимые в книге цитаты из использованных архивных документов даны в соответствии с правилами издания исторических источников XVIII века. Краткие сведения об упоминаемых в книге лицах содержатся в именном указателе.

Работа над книгой велась в рамках Программы фундаментальных исследований Национального исследовательского университета — Высшая школа экономики.

Глава 1

От Петра до Павла: монаршее и церковное попечение о сумасшедших

Царей должность есть (якоже и в учении отроческом в пятой заповеди положено) содержать подданных своих в безпечалии и промышлять им всякое лучшее наставление как к благочестию, так и к честному жительству.

Феофан Прокопович «Правда воли монаршей»

6 апреля 1722 года император Петр Великий, который, как известно, никакие сферы жизни своих подданных не оставлял без монаршего внимания, издал указ «О свидетельствовании дураков в Сенате». На сей раз внимание царя привлекло то обстоятельство, что одни имели обыкновение завещать свое имущество нездоровым наследникам, а другие выдавали за таких же безумцев замуж своих дочерей. Между тем от них, считал государь, «доброго наследия к государственной пользе надеяться не можно, к тому ж и, оное имение получа, беспутно расточают, а подданных бьют и мучат, и смертные убийства чинят и недвижимое в пустоту приводят». Отныне безумных родственников надлежало представлять в Правительствующий сенат на освидетельствование. При установлении же высшим правительственным учреждением империи у кого-либо факта сумасшествия («которые ни в науку, ни в службу не годились, и впредь не годятся») таковому следовало запретить вступать в брак, а также наследовать недвижимость[14]. Судя по тому, что через полтора с лишним года эту законодательную норму пришлось корректировать, ретивые чиновники восприняли царскую волю слишком буквально: 6 декабря 1723 года Петр распорядился не отбирать имение у «дураков», уже успевших жениться и обзавестись детьми[15].

До появления указа 1722 года никакого законодательного акта, регламентировавшего статус душевнобольных, в российском праве не существовало, так что и здесь Петр I проявил себя как новатор. Стоит, однако, заметить, что по сравнению с восходившим к римскому праву европейским законодательством, которое еще в эпоху Средневековья не признавало браков с сумасшедшими и лишало их владельческих прав, петровский указ был довольно либеральным. Между тем его трактовка исследователями соответствует сложившейся в историографии характеристике петровского законодательства в целом, как проникнутого духом рациональности и заботой о государственной пользе. Так, по мнению Л. В. Янгуловой, «в обществе с четко артикулированной властью, основным принципом жизни которого провозглашалась рациональность, основанная на производстве и собственности, безумие было непростительным грехом не столько потому, что это было плохо, сколько потому, что это было непродуктивно, не приносило никакой пользы»[16]. Ей вторит Е. В. Федосова, полагающая, что «меры в отношении душевнобольных, в своей прерогативе, были направлены на защиту государственных интересов»[17].

То, что император никогда не забывал о государственном интересе — в том числе и о том, чтобы у подданных рождалось способное к государственной службе здоровое потомство, — сомнений не вызывает, но нельзя не признать, что на сей раз он проявил заботу и о благосостоянии подданных. Примечательно, что Петр, полагая, что у сумасшедшего не может быть здорового потомства, то есть безумие передается по наследству, очевидно, рассматривал его не как грех или происки дьявола, а именно как болезнь, превращающую несчастного в неполноценного члена общества. Однако при этом диагностирование болезни, как можно было бы подумать, поручалось не медикам, а чиновникам. Так, к примеру, М. Б. Велижев пишет, что «даже после введения в 1815 году точной процедуры медицинского освидетельствования окончательное решение по делу (как и прежде, со времен петровского указа 1722 года „Об освидетельствовании дураков в Сенате“) принимал Сенат, инстанция, не имевшая прямого отношения к врачеванию»[18]. Однако в действительности дело обстояло не совсем так. Сенаторы, читавшие царские указы иначе, чем современные исследователи, понимали, что им надлежит выносить решения на основании медицинского освидетельствования, которое они должны организовать. Так, к примеру, 14 августа 1733 года Анна Ивановна Волкова обратилась в московскую контору Сената с просьбой освидетельствовать ее сына Бориса, бывшего переводчика Коллегии иностранных дел, «по которому челобитью по определению Правительствующаго сената канторы того ж августа оной Борис Волков доктором Шмитом, да штап-лекарем Масом осматриван, а в осмотре показано, что он, Волков, в меленколии и весьма безумен, и у дел ему быть немочно, и вылечить ево невозможно»[19].

Впрочем, к медицинскому освидетельствованию Сенат, видимо, прибегал не всегда, и зависело это от цели постановки диагноза. Упомянутый выше Волков к 1733 году находился в отставке, и его мать хотела, чтобы на основании освидетельствования его отправили в монастырь. Между тем петровский указ 1722 года имел, судя по всему, несколько иной посыл. На первый взгляд, как и многие другие петровские нововведения, он кажется не слишком продуманным. Если бы всех сумасшедших с бескрайних просторов России стали бы отправлять на освидетельствование в Сенат, вряд ли у сенаторов осталось бы время на решение каких-либо иных государственных задач, а у немногочисленных медиков на лечение других больных. В действительности же действие указа распространялось только на дворян, военных и государственных служащих, то есть тех, кто мог владеть недвижимостью и чьи дети, как и их отцы, были обязаны государству службой. Отсюда и возложение обязанностей на Сенат, который на основании освидетельствования мог лишить имения и санкционировать освобождение от службы. О том, что сенаторы поняли высочайший указ именно так, свидетельствует их реакция на уточняющий указ от 6 декабря 1723 года. В тот же день сенаторы решили: «Таких свидетельствовать таким образом: Сенату спрашивать их пред собою о всяком домовном состоянии (то есть об управлении имением. — А. К.), как бы можно умному человеку ответ в том учинить. И ежели по вопросу отповеди учинить не может, а станет инако о том говорить, то можно из того дурачество познать, а которые из таковых уже женаты и имеют детей, у тех деревень не отнимать»[20].

Спустя более полувека, в 1776 году, генерал-прокурор Сената князь А. А. Вяземский, ссылаясь на петровский указ 1722 года и решение сенаторов 1723 года, с сожалением констатировал: «Ныне открывается, что многие умышленным образом представляют себя повредившимися в уме для собственных своих обстоятельств и для выгод родственников, которым достается имение, и в таковых случаях по одним вопросам всякой свободно может представить себя безумным»[21]. Генерал-прокурор предложил запросить Медицинскую коллегию о том, по каким признакам можно определить безумие, привлек к делу нескольких экспертов и послал соответствующий запрос в Юстиц-коллегию лифляндских, эстляндских и финляндских дел, которая, в свою очередь, переадресовала его рижскому магистрату. В ответ от медиков были получены пространные описания признаков безумия (см. приложение), а из Риги пришло сообщение о том, «что о свидетельстве там никакого такого учреждения нет», диагноз ставят врачи и что больного сперва пытаются вылечить, а если это не получается, отдают родственникам или помещают в местную богадельню. Было ли в результате принято какое-то решение, неизвестно, но суть указа 1722 года и его практическое применение таким образом становятся понятнее.

Между тем в отсутствие законодательного регулирования статуса психически больных ко времени появления петровских указов в России существовала уже сложившаяся практика обращения с безумными, которых, как правило, отправляли на излечение в монастыри[22]. Все исследователи вслед за Фуко справедливо отмечают, что изоляция в виде монастырского заключения (а помещение умалишенных в монастыри было общеевропейской практикой) мало чем отличалась от тюрьмы. Но, надо заметить, что в отсутствие иных мест для изоляции душевнобольных (первые проекты строительства доллгаузов появились в петровское время, но не были реализованы) у власти попросту не было альтернативы. К тому же психиатрическая наука еще только зарождалась, и считалось, что уединенная монастырская жизнь с ежедневными молитвами, регламентированным распорядком дня и однообразным трудом способствует исправлению ума, хотя, как мы увидим, уже в XVIII веке нередко перед тем, как отправить безумца в монастырь, его пытались лечить доступными медицинскими средствами.

Очевидно, что использование монастырей в роли доллгаузов не вызывало восторга у деятелей церкви, и, как справедливо отмечают С. О. Шаляпин и А. А. Плотников, «проблема необходимости и возможности заточения умалишенных преступников в православные монастыри в XVIII в. была одним из камней преткновения в отношениях между государственными органами и иерархами Синода, которых сложно было заподозрить в нелояльности к существующей власти, но которые, тем не менее, проявляли редкую настойчивость в попытках избавить монашеские обители от необходимости содержать „изумленных“ правонарушителей»[23].

Трудно сказать, чего было больше в этой настойчивости — заботы о благочестии или стремления избавиться от лишних забот и, главное, лишних расходов, но тут на сцене вновь появляется Петр I. 5 сентября 1723 года он распорядился:

Сумасбродных и под видом изумления бываемых, каковые напредь сего аки бы для исцеления посылались в монастыри, таковых отныне в монастыри не посылать[24].

Краткость и не вполне обычная для петровского законодательства лексика этого указа свидетельствует о том, что, скорее всего, он был принят спонтанно и без особой подготовки. Действительно, история этого указа по-своему уникальна. В «Полном собрании постановлений и распоряжений по ведомству православного исповедания Российской империи» сообщается, что указ стал известен «по словесному объявлению от членов того Синода» Феодосия Яновского, Феофана Прокоповича и Феофилакта Лопатинского, а принят был государем «будучи в саду Ея Величества»[25]. Можно предположить, что названные церковные иерархи, прогуливаясь с императором по саду, воспользовались его хорошим расположением духа и уговорили его принять данное решение. Однако биохроника Петра сообщает, что это была не просто прогулка на свежем воздухе, а голова царя вообще была в этот день занята совсем иными вещами. 5 сентября 1723 года пышно праздновалось тезоименитство царевны Елизаветы Петровны. Празднование началось торжественным молебном, затем была спущена на воду новая яхта, на которой пили вино, а позже многочисленные гости гуляли в саду, где Петр имел беседу с персидским послом. Все веселье закончилось лишь во втором часу ночи[26]. Возможно, между делом, чтобы просто отвязаться от назойливых священнослужителей, царь и обронил неосторожную фразу. Письменного указа, подписанного Петром, очевидно не существовало, и в Полное собрание законов этот указ попал именно в формулировке, устно сообщенной членами Синода.

Так или иначе, но относительно того, как теперь следует поступать с умалишенными, Петр никаких указаний не дал, и это не могло не породить проблему. Поначалу, по-видимому, практика отсылки безумных в монастыри сохранялась, поскольку, как отмечает Е. Махотина, в 1725 году Синод пытался установить порядок, согласно которому до отправки в монастырь необходимо было провести медицинское освидетельствование[27]. Мы не знаем, присутствовала ли супруга первого императора при разговоре в саду, но вскоре после смерти Петра I, уже в мае 1725 года, последовал сенатский указ «Об отсылке беснующихся в Святейший Синод для распределения их по монастырям»[28]. В указе упоминались два служащих Бутырского полка и имелась отсылка к резолюции Петра I на докладе генерала Г. П. Чернышова от 19 января 1723 года об определении в монастыри солдат, не способных больше продолжать службу[29]. Однако Синод, ссылаясь на указ от 5 сентября 1723 года, судя по всему, воспротивился этой практике, так как 15 марта 1727 года последовал именной указ Екатерины I, объявленный из Верховного тайного совета. В этом указе отношение к эпизоду 1723 года как к досадному недоразумению было выражено вполне ясно:

Понеже по указам блаженныя и вечно достойныя памяти Его Императорскаго Величества Нашего любезнейшаго супруга и Государя по делам Преображенской канцелярии которые люди мужеска полу и женска, престарелые и увечныя, являлись в важных винах, а другие изумленные, таковые посыланы престарелые за те вины, а изумленныя для исправления ума, в разные дальные монастыри и были содержаны по указам. А ныне донесено Нам, что таких явившихся для посылок в монастыри в Синоде не принимают, объявляя указ 723 года, которой записан в Синоде по словесному объявлению от членов того Синода. Того ради повелели Мы таковых виновных людей в монастыри принимать по-прежнему[30].

Формулировка этого указа примечательна тем, что престарелые посылались в монастыри «за те вины», то есть в качестве наказания, а умалишенные «для» излечения. Указ 1727 года, как представляется, развязал руки руководителям политического сыска, но в соответствующих архивных фондах нет ни одного дела о безумцах, начатого в 1724–1731 годах. Возможно, эти дела не сохранились, но не исключено, что глава Тайной канцелярии А. И. Ушаков и его подчиненные просто не хотели вступать в пререкания с церковными властями[31].

Какие указы Петра имела в виду его супруга (или писавшие за нее указ 1727 года члены Верховного тайного совета), нам неизвестно и, скорее всего, не знала этого и она сама. Наиболее вероятно, что имелись в виду не нормативные акты, а распоряжения царя, касавшиеся конкретных лиц. Однако на несколько ближайших лет конфликт затух и разгорелся вновь уже в царствование Анны Иоанновны. В 1734 году Синод, вновь ссылаясь на указ 1723 года, отказался принять и отправить в монастырь присланного из Тайной канцелярии солдата Семеновского полка Герасима Суздальцева, который, лежа в госпитале по причине меланхолии, «поносил императрицу бранными словами». Из Синода Тайной канцелярии сообщили, что собираются обратиться к императрице, чтобы она подтвердила указ Петра. Это обращение, апеллирующее к трагическому происшествию с крестьянином Данилой Ширяевым, погибшим в «квасном котле» в Даниловом монастыре за пять дет до того, должно было доказать невозможность обеспечения монастырями надлежащего досмотра за сумасшедшими. Согласно дореволюционному историку П. В. Верховскому, обращение готовилось в Синоде в марте 1735 года, но не было подано, потому что Феофан Прокопович якобы «переговорил с Ушаковым и просил больше не присылать»[32]. Возможно, такой разговор действительно состоялся, однако глава Тайной канцелярии Андрей Иванович Ушаков вряд ли мог что-либо обещать Феофану, не обладая иными способами решения проблемы безумных политических преступников. 2 мая 1735 года Ушаков также подал соответствующее доношение на высочайшее имя. Суздальцев все это время продолжал сидеть под караулом, а в начале сентября снова обругал государыню. Вскоре секретарь Тайной канцелярии Н. Хрущов был вызван в Кабинет министров, где ему был объявлен именной указ от 6 сентября 1735 года[33]. Указ ссылался на доношение Тайной канцелярии о содержащихся в ней пяти безумных колодниках, каковых по указу 1727 года надлежало отправить в монастыри. Впредь следовало действовать таким же образом, причем Тайной канцелярии было предписано определять режим содержания, а монастырским властям рапортовать в случае излечения узника под воздействием благотворной атмосферы монастыря[34].

Исполнение этого указа столкнулось с определенными техническими трудностями. В 1739 году Тайная канцелярия доносила Кабинету министров, что Синод снова отказывается отправлять присылаемых к нему сумасшедших в монастыри, ссылаясь на отсутствие необходимых финансовых ресурсов для их транспортировки, и спрашивала, как ей следует поступать. На этот запрос последовала резолюция Кабинета, согласно которой до составления штатов Синода канцелярии следовало использовать собственные ресурсы[35].

Новый виток противостояния светских и церковных властей пришелся на начало царствования Елизаветы Петровны. Синод, вдохновленный указом императрицы от 12 декабря 1741 года, предписывавшим во всем руководствоваться законодательством ее отца, попытался было добиться отмены указов 1727 и 1735 годов, но Елизавета, велевшая Сенату пересмотреть все послепетровское законодательство и еще не получившая от него соответствующий доклад, на эти попытки никак не отреагировала. В 1743 году митрополит ростовский и ярославский Арсений Мацеевич, который через двадцать с небольшим лет сам попал в Тайную экспедицию, отказался принять в один из монастырей своей епархии признанного сумасшедшим ярославского посадского Ивана Крылова. В своем эмоциональном послании Синоду и Тайной канцелярии митрополит утверждал:

Монастыри устроены и снабдены награждением для пребывания богоугодного честных и беспорочных и не подозрительных лиц, вечного спасения желающих и отдавших совсем себе и посвятивших всю жизнь свою на службу богу, и суть потому места святыя и освященныя на всегдашную службу богу, а не для содержания сумазбродов, воров и смертных убийц колодников.

На это послание из Тайной канцелярии последовала суровая отповедь, в которой указывалось, что воров и убийц в монастыри не посылают, «и того ради его преосвященству во всяких случаемых с коллегиями, канцеляриями и канторами делах, корешпонденции иметь самым настоящим порядком, не примешивая того, чего в делах не обретается, но как государственныя правы и Ея Императорскаго Величества указы повелевают без всякого нарушения»[36]. Однако если в Тайной канцелярии полагали, что поставили строптивого митрополита на место, то ошибались. Уже в следующем году Арсений отказался принять в Спасо-Преображенский монастырь в Ярославле местного посадского Федора Юрьева, которого московская контора Тайной канцелярии попыталась отправить туда напрямую, в обход Синода. То ли московские чиновники не знали о предшествующем столкновении их петербургских коллег с Арсением, а то ли попросту хотели выполнить просьбу тетки Юрьева, просившей определить его именно в этот монастырь. На сей раз митрополит не стал писать экспрессивных филиппик, но лишь заметил, что без указа Синода принять безумца не смеет и не может. В результате ярославец был определен в московский Спасо-Андроников монастырь, где и провел следующие два года[37].

Между тем именно в эти годы Сенат, Синод и Тайная канцелярия совместными усилиями пытались урегулировать процедуру отправки сумасшедших в монастыри. 22 июля 1742 года Ушаков подал доношение в Сенат, в котором, сперва пересказав указы 1727 и 1735 годов, констатировал:

А ныне по силе оных же имянных указов таковыя посылающиеся ис Тайной канцелярии в Синод колодники не принимаются. А в указе Ея императорскаго величества Святейшаго Синода в Тайную канцелярию написано: в Святейшем, де, Синоде за отданием по синодальному дворцовому и казенному приказу доходов ведомство в Коллегию экономии денежной суммы, на каковой бы оным безумным и престарелым отсылку от Синода в монастыри чинить, не имеетца. И оная отправа тем престарелым и безумным была от той Тайной канцелярии, а о приеме их и о содержании и, буде кто похочет, и о пострижении из Синода в те монастыри, в которыя оныя в отсылку назначены будут, послушныя указы посланы будут. И за тем неприемом в Синод от Тайной канцелярии в розсылку оных колодников множитца, а которыя наперед сего от той канцелярии и сосланы, и за ими для караулу салдат имеетца немалое число, от чего в той канцелярии при караулах имеетца самая нужда, да и на провоз оных колодников прогонных и на корм у пути денег употреблять не ис чего, потому что на содержание той канцелярии канцелярских служителей и на всякия нужнейшия канцелярския росходы в присылке из Штатс-конторы сумма бывает самая малая, чем и оная канцелярия содержит себя с великою трудностию[38].

Ушаков предложил все расходы возложить на Коллегию экономии, ей же поручить назначение отставных солдат для караула, а безумных кормить в монастырях за счет «убылой монашеской порции», то есть умерших монахов. Сенат оперативно отреагировал на это доношение, и уже 29 июля сенаторы приняли решение, удовлетворившее все пожелания главы Тайной канцелярии. 31 июля соответствующий указ был послан в Синод, Коллегию экономии и Тайную канцелярию. При этом право определять, в какой именно монастырь отсылать безумного преступника, было предоставлено чиновникам политического сыска.

Однако Синод с этим не согласился и 23 августа подал в Сенат «ведение», в котором возражал против передачи этой функции Тайной канцелярии, поскольку от этого…

…может монастырям быть немалая тягость, ибо, чтоб та Тайная канцелярия такое совершенное, сколько, где в монастыре имеется убылых монашеских порций, також и о состоянии коего ж до монастыря основательное могла иметь известие, Святейший Синод не уповает. И потому может оная означенную насылку чинить и в такие монастыри, где и единой убылой монашеской порции нет. Из сего не иное воспоследует точию единому пред другим излишняя тягость и не уравнение. К тому может и то статься, что тое ж насылку будет чинить не только в ближние от Москвы, но и в самые московские монастыри, как то уже и ныне есть, а по означенным имянным указом повелено таковых колодников посылать в разные дальные монастыри[39].

На сей раз Сенат не спешил с решением. Один из документов Коллегии экономии начала 1743 года сообщает: «…таковых присылаемых ис Тайной канцелярии колодников отсылать Колегии экономии прямо в те монастыри, в которыя от оной канцелярии назначены будут»[40]. Однако в марте этого же года сенаторы все же обратили внимание на воззвание церковных иерархов и согласились с их доводами. Отныне Тайной канцелярии надлежало запрашивать Синод о том, в какой монастырь отправлять безумца, а затем передавать эти сведения Коллегии экономии.

Казалось бы, проблема решена, порядок установлен, но на следующий год дело запуталось еще сильнее. Указом от 15 июля 1744 года Коллегия экономии была передана в ведение Синода. В 1747 году туда из Тайной канцелярии был послан признанный сумасшедшим нижегородский посадский Григорий Дружинин, но Синод отослал его обратно по причине отсутствия средств и людей для препровождения Дружинина в определенный для его пребывания Соловецкий монастырь. В канцелярии, по-видимому, удивились и, ссылаясь на указ 1742 года и на то, что теперь «синодальная економическаго правления канцелярия имеетца быть в ведомстве Святейшаго Правительствующаго Синода», вновь отправили Дружинина в церковное ведомство, но вскоре опять получили его обратно на том основании, что Коллегия экономии передана в ведение Синода «с теми токмо расходы, каковые были и употреблялись при любезнейшем Ея Императорскаго Величества родителе Государе императоре Петре Великом, а по табельному, учрежденному при жизни Его Императорскаго Величества, окладу таковых на розсылку присылаемым из Тайной канцелярии колодникам по монастырям росходов не положено». В результате канцелярия сдалась и отправила Дружинина на Соловки за свой счет[41]. Стоит также заметить, что помещение безумных преступников в московские и близлежащие монастыри продолжалось. И не могло не продолжаться, хотя бы потому что московская контора Тайной канцелярии за назначением монастыря обращалась не непосредственно в Синод, а в московскую же синодальную контору и духовную консисторию, в ведении которых были только монастыри Московской епархии, воссозданной как раз в 1742 году и включавшей территорию в радиусе 125 верст от старой столицы. Насколько эти учреждения были осведомлены о возможностях подведомственных им монастырей, неизвестно.

В короткое царствование Петра III вновь возникла идея строительства доллгауза для безумных. Сенат затребовал у Академии наук сведения о том, как устроены подобные заведения в иных странах, и всесведущий академик Г. Ф. Миллер, который на тот момент являлся конференц-секретарем Академии, подготовил соответствующий проект. С этим проектом иногда связывают начало психиатрии в России, поскольку Миллер предложил поделить душевнобольных на четыре категории по видам заболевания и содержать их раздельно, а также настаивал на их лечении медицинскими средствами, полагая, что священники им помочь не могут[42]. Тогда же, в связи с ликвидацией Тайной канцелярии, был составлен «Статейной список, учиненной из дел о присылаемых из разных мест и приводимых в Тайную канцелярию, а в бытность оной в Санкт-Петербурге в Тайную кантору разных чинов людей, кои явились в уме поврежденными, и для содержания ко исправлению их в уме по силе имянного указу, состоявшагося в 735‑м году сентября 6 дня, по определению Тайной канцелярии и оной канторы розосланы в разные монастыри». Всего в списке оказались 33 человека, отправленные в монастыри в период с 1746‑го по начало 1762 года, причем около большинства имен имелись пометы о том, что канцелярия не располагает сведениями ни о выздоровлении, ни о том, жив этот человек или умер. Имена двух безумцев, отосланных в монастыри, в канцелярии не сохранились, и они обозначены как «неизвестные»[43]. По-видимому, список был представлен императору, но никаких распоряжений относительно означенных в нем лиц не последовало.

Доклад же Сената по вопросу о доллгаузах в начале августа 1762 года получила уже Екатерина II. Сенаторы, которым императрица поручила пересмотреть все законодательство покойного супруга, посоветовали его указ о строительстве доллгауза оставить в силе, но, поскольку на это требовались время и средства, определить для содержания безумцев какой-нибудь один монастырь, для чего запросить Синод[44]. В результате было решено выделить два монастыря в Московской и Новгородской губерниях, а для надзора за сумасшедшими использовать отставных военных[45]. Собственно, и распоряжение Петра III, в соответствии с которым был подготовлен доклад Сената[46], и решение его супруги, чье детство прошло в Германии, свидетельствуют о том, что они оба знали, что в Европе душевнобольных помещают в специальные учреждения, и видели в российской практике своего рода анахронизм. В 1765 году А. Л. Шлецеру, находившемуся в это время в Германии, было дано указание осмотреть тамошние доллгаузы. Им был прислан подробный отчет, сводящийся к тому, что доллгаузы в германских городах находятся в ведении тамошних магистратов, устройство их непросто, но такая богатая страна, как Россия, конечно же, с этой задачей справится[47].

Однако Екатерина II, по-видимому, еще не была готова к столь масштабному делу, и в 1766 году проблема политических безумцев была решена радикальным образом. 6 ноября этого года Синоду было объявлено высочайшее повеление, согласно которому местом содержания направляемых из Тайной экспедиции сумасшедших был определен суздальский Спасо-Евфимиев монастырь. Показательно при этом, что, хотя ответственность за соблюдение режима содержания в нем безумных преступников была возложена на настоятеля монастыря, общий надзор должны были осуществлять местные светские власти: соответствующая инструкция была направлена в Суздальскую провинциальную канцелярию. Согласно этой инструкции, именно канцелярия должна была обеспечивать охрану заключенных в монастыре безумцев, для чего туда были посланы «унтер-офицеры и шесть человек солдат» из городовой роты. Безумных велено было содержать «не скованных», запрещено было давать им опасные предметы и письменные принадлежности, а того, кто будет «сумазбродничать», следовало отделить от остальных и несколько дней не кормить[48]. Караульным предписывалось с заключенными «поступать без употребления строгости, а поелику они люди, в уме поврежденныя, то с ними и обращаться с возможною по человечеству умеренностию». Деньги на их содержание выделялись из Коллегии экономии в размере 9 рублей в год — сколько и на одного монаха[49].

Таким образом, сам механизм помещения и содержания в монастырях подозревавшихся в политических преступлениях умалишенных был основан на взаимодействии государства и церкви, причем последняя играла в нем подчиненную роль и должна была следовать инструкциям и принципам, разработанным в кабинетах правительственных учреждений. Обращает на себя внимание и явно продиктованное идеями Просвещения указание содержать безумцев «не скованных». В парижском Бисетре оковы с умалишенных были сняты лишь в 1792 году стараниями основателя французской психиатрии Филиппа Пинеля, и это при том, что Бисетр был медицинским учреждением, а его обитатели обычными пациентами, а не политическими преступниками.

Новый этап в судьбах безумных преступников наступил в 1775 году, когда в соответствии со статьей 380 «Учреждения о губерниях» во всех губернских городах надлежало устроить «дома для сумасшедших» под началом создававшихся там приказов общественного призрения, в ведении которых должно было находиться все касающееся медицины и образования. При этом разъяснялось:

Приказу Общественнаго Призрения надлежит иметь попечение, чтоб дом избран был довольно пространный и кругом крепкий, чтоб утечки из него учинить не можно было. Таковой дом снабдить нужно пристойным, добросердечным, твердым и исправным надзирателем и нужным числом людей для смотрения, услужения и прокормления сумасшедших, к чему нанимать можно или из отставных солдат добрых и исправных, или же иных людей за добровольную плату, кои бы обходились с сумасшедшими человеколюбиво, но притом имели за ними крепкое и неослабное во всякое время смотрение, чтоб сумасшедший сам себе и никому вреда не учинил, и для того держать сумасшедших по состоянию сумасшествия, или каждаго особо заперта, или же в таком месте, где от него ни опасности, ни вреда учиниться не может, и приложить старание об их излечении. Сумасшедших неимущих принимают безденежно, а имущих имение принимают в дом не инако, как за годовую плату на содержание, присмотр и на приставников[50].

Возложив обязанность заботиться о душевнобольных на местные органы власти, Екатерина действовала в соответствии с рекомендациями Шлецера, но не учитывала соображений Миллера: описание устройства сумасшедших домов не содержало никаких сведений о делении больных по категориям и, соответственно, касалось и «клиентов» Тайной экспедиции.

Процесс создания доллгаузов растянулся на многие годы. Первый появился в Новгороде уже в 1776 году, но лишь в 1780 году в Петербурге на берегу Фонтанки была открыта Обуховская больница, первое каменное строение которой было возведено в 1784‑м. В Москве для сумасшедших формально было выделено 26 коек в открытой в 1775 году Екатерининской больнице, но по факту коек было меньше, и сумасшедших помещали в инвалидный или смирительный дом. Так, к примеру, именно в инвалидный дом рекомендовал Тайной экспедиции поместить сошедшего с ума отставного секунд-майора Матвея Чурсина в 1791 году московский главнокомандующий князь А. А. Прозоровский[51]. Доллгауз же в Москве был построен лишь в начале XIX века. На местах дело обстояло не лучше. В 1784 году малороссийский генерал-губернатор П. А. Румянцев сообщал, что в Киевской губернии дом для сумасшедших еще не построен[52]. О том же в 1791 году рапортовал Владимирский губернатор И. А. Заборовский[53]. Поэтому и после 1775 года Тайная экспедиция продолжала отправлять провинившихся безумцев в Спасо-Евфимиев монастырь. Задержки со строительством на местах доллгаузов не остались без внимания правительства, и указом 1786 года Синоду было велено для содержания безумцев выбрать в каждой губернии по одному мужскому и женскому монастырю и передать их в ведение приказов общественного призрения. В том же году П. А. Румянцев писал генерал-прокурору Сената князю А. А. Вяземскому, что указом императрицы в Малороссии для заключения сумасшедших определен Максаковский монастырь в Новгород-Северской епархии[54], но, в отличие от Спасо-Евфимиева, деньги на их содержание не выделены, в монастыре нет лекаря и караульных. Генерал-прокурор в ответном письме велел передать Максаковский монастырь в ведение, а, соответственно, и под финансовое обеспечение местного приказа общественного призрения, заметив по поводу Спасо-Евфимиева монастыря: «…посылаются иногда в сей монастырь сумасшедшия единственно только по известным Ея Императорскому Величеству обстоятельствам»[55].

Десятью годами ранее, в 1776 году, в Спасо-Евфимиевом монастыре случилась неприятность — из монастыря сбежал помещенный туда за год до того отставной гвардии капрал Яков Леонтович, с обстоятельствами жизни которого нам еще предстоит познакомиться. Узнав об этом, Екатерина II распорядилась послать в монастырь ревизора, о миссии которого рассказывается во второй главе.

С точки зрения отношения к душевнобольным интересно, что в феврале 1762 года из Герольдмейстерской канцелярии посылали в монастыри чиновников для приема присяги Петру III, причем присягали не только монахи, но и содержавшиеся там безумцы, которые таким образом, как бы по умолчанию, признавались дееспособными[56]. Примерно в это же время в связи с ликвидацией Тайной канцелярии почти все дела сумасшедших были собраны в одно дело из 14 частей[57] и была составлена уже упоминавшаяся ведомость ранее отправленных в монастыри, про которых на тот момент не имелось информации о выздоровлении[58].

Между тем выигранное государством сражение за право отправлять безумных в монастыри не означало, что побежденный противник полностью сдался на милость победителя. Противостояние светских и церковных властей продолжалось, но уже на другом уровне. Согласно установленному порядку, монастырские власти, как уже было сказано, должны были докладывать Тайной канцелярии о случаях выздоровления находившихся на их попечении безумцев, и документы свидетельствуют, что подчас они пользовались этой возможностью, чтобы избавиться от лишней обузы. Так, в 1756 году из Савино-Сторожевского монастыря рапортовали о выздоровлении посланного туда тремя годами ранее подпрапорщика Саввы Петрова. Однако после освидетельствования в московской конторе Тайной канцелярии диагноз монахов не подтвердился, и чиновники с сожалением констатировали:

Оной архимандрит з братиею об оном Петрове, якобы он в совершенном уме имеетца, представляли, знатно, не хотя оного Петрова в том монастыре содержать и брацкой пищи ему употреблять, равно так, как напредь сего Угрешского монастыря от игумена о посланном к нему для такого ж содержания колоднике Дьячкове ложно представлено было[59].

Впрочем, то, что до екатерининского времени пребывание в монастырских обителях безумцев для их властей действительно становилось дополнительным бременем, сомнений не вызывает. Тремя годами ранее Синод, прося освободить из нижегородского Печерского монастыря якобы вылечившегося подпоручика Ивана Каирева, прямо ссылался на необходимость его кормить и покупать для него дрова и свечи, из‑за чего монастырь терпел «немалую тягость и убыток»[60]. В 1754 году власти московского Спасо-Андроникова монастыря писали о невозможности содержать там ученика полотняной фабрики Варлама Ананьева «за пожарным временем и оскудением келей и хлеба». Так как сторожить Ананьева приходилось двум монастырским крестьянам, они несли убытки, «також, де, и государевых работах и податей денежных имеется великая остановка»[61]. В 1762 году московская духовная консистория обратилась в московскую контору Тайной канцелярии с сообщением, что в Николо-Угрешском монастыре нет средств для содержания отправленных туда безумцев. Однако финансовое обеспечение содержания в монастырях душевнобольных преступников в компетенцию Тайной канцелярии не входило, так что контора ответила лишь, что выздоравливающих надо выпустить, а остальных оставить на прежних условиях[62].

Впрочем, в Тайной канцелярии тоже умели считать деньги. Когда в 1753 году после троекратных призывов из тульского Иоанно-Предтечева монастыря московская контора наконец согласилась освидетельствовать якобы выздоровевшего орловского купца Егора Красильникова и убедилась, что он по-прежнему не в своем уме, там констатировали:

…показанному архимандриту Аминадаву так неосмотрительно и несправедливо об оном Красильникове <…> в Тайную канцелярию представлять и тем излишнее в переписках Тайной канцелярии затруднения наносить, и в даче на прогоны казенным деньгам напрасно траты наносить весьма было не следовало[63].

Летом того же 1753 года в Покровский монастырь на Нерли[64] был отправлен крестьянин Дмитрий Михайлов, говоривший о себе «я, де, сам государь», поскольку «родная его мать, того ж села крестьянка Татьяна Яковлева, когда была жива, и тогда сказывала ему, Дмитрею, что она царского поколения». Уже в январе 1754 года из монастыря пришло сообщение о выздоровлении Дмитрия, в мае еще одно, а в июле монастырское начальство прислало уточнение:

Во оном нашем монастыре и кроме уже именованного весьма нужнаго колодника ныне имеется в присылке некоторые <…> а в том нашем монастыре имеется слуг только два человека, которые часто употребляются в посылки по монастырским потребам, а крестьян хотя имеется несколько душ человек, но и оные ныне все находятся в земледелании и в таковых нужных присмотрах и хранениях нам исправиться стало быть нуждно и невозможно.

Наученная горьким опытом московская контора эти призывы, однако, проигнорировала, и так продолжалось до начала 1756 года, когда руководство Владимирской епархии обратилось непосредственно к главе Тайной канцелярии А. И. Шувалову, который распорядился Михайлова немедленно освидетельствовать. Как, видимо, и предполагали в конторе, выяснилось, что крестьянин по-прежнему безумен, и его отправили обратно, но на сей раз потребовали от монахов объяснения. Настоятель Покровского монастыря иеромонах Фока оправдывался:

Что же он, Михайлов, ныне по свидетельству в Тайной канторе явился паки в прежнем ума своего не состоянии, и то разве он, Михайлов, такое безумие не налагает ли на себя каким притворным образом, или то временно на нем бывает, потому понеже, будучи он, Михайлов, во оном монастыре в содержании, по усмотрению и по спросам моим неоднолично, как из слов, так и с виду казался ума своего пришел во исправлении и никаковых непристойных слов от него произносимо не было[65].

Настоятель монастыря, конечно же, не обладал необходимыми познаниями в психиатрии, а крестьянин, вероятно, не стал рассказывать ему о своем высоком происхождении. Другой помещичий крестьянин, Гаврила Семенов, был отправлен в монастырь летом 1765 года. В октябре оттуда сообщили, что он дважды пытался сбежать, а уже в январе 1766 года, что он совершенно излечился. Семенова доставили в Москву для освидетельствования, на котором он вновь сообщил, что ему было видение (см. приложение). Крестьянина отправили обратно. На следующий год монахи вновь сообщили о его выздоровлении, но на сей раз им не поверили, и А. А. Вяземский с сожалением констатировал, что «архимандрит об оном представляет, сколько видеть можно, сщитая того колодника в монастыре у него пребывание себе в тягость». Выяснять отношения с архимандритом, однако, не стали и перевели Семенова в Спасо-Евфимиев монастырь, благо к этому времени он уже стал основным местом содержания политических безумцев[66].

Стремление монастырских властей избавиться от обузы было хорошо известно чиновникам политического сыска, неохотно реагировавшим на сообщения о выздоровлении сосланных. Такой расклад порождал подчас ситуации прямо противоположные. Так, в 1749 году в Тайную канцелярию явился бывший солдат Выборгского гарнизона Степан Маслов, бежавший из новгородского Юрьева монастыря, где он провел одиннадцать лет. В конце 1737 года он объявил за собой «слово и дело» и просил, чтобы «повелено было ему, Маслову, дать три полка, а он де Маслов у турецкого салтана Царьград возьмет». По словам беглеца, все это он сказал «в безумстве», а теперь совершенно излечился[67]. В 1755 году бывший контролер Астраханской портовой таможни Дмитрий Шерков, выдержавший всего год монастырского заключения, совершив побег, также явился в Тайную канцелярию и сообщил:

Прошлого 754‑го прислан я именованный был из Правительствующего Сената во оную Тайную канцелярию в беспамятстве, а особливо в помешательстве ума, где тогда ж по усмотрению той канцелярии отослан был для исправления ума в Звенигород в Савин-Сторожевской монастырь, а как в уме исправлюсь, тогда велено во оную канцелярию от того монастыря репортовать. Где я, будучи, по воле Божией в уме и исправился, о чем и от того монастыря, что я в совершенной ум пришел, многократно во оную Тайную канцелярию писано было, но точию на то указу и поныне не получено. Чего ради принужден я был сам ис того монастыря в прошедшем августе месяце отлучитца и явитца по команде во оную Тайную канцелярию для наилутчего усмотрения и определения паки в службу Ее Императорскаго Величества к статским делам.

И хотя во время расспроса в канцелярии Шерков «озирался по сторонам, яко изумленной, чего ради и руки ему приложить не дано», просьбу его удовлетворили и отправили для продолжения службы в Коммерц-коллегию[68]. Ранее, в 1741 году, два человека — солдат Степан Бодягин и бомбардир Иван Башилов — после года, проведенного в монастырях, первый — в Калязине, а второй — в Иосифо-Волоколамском, были отправлены обратно в свои полки для продолжения службы[69]. Два года понадобилось для выздоровления в Иверском монастыре кирасиру Ивану Жданову, который был сослан за то, что «в ыступлении ума» топтал ногами складни и грозился их сжечь, говоря «образам де молиться не буду, оне, де, сделаны от мужика, а я, де, знаю бога на небе»[70]. Майор Низового корпуса Сергей Владыкин, называвший в 1734 году себя «Петром III, и богом, и царем», а императрицу своей названной матерью и теткой и написавший несколько писем с упоминанием Шафирова и Балакирева, был по именному указу отправлен «в пристойной монастырь», но уже в 1736 году, после того как монахи и караульные в монастыре подтвердили его выздоровление, освобожден[71]. А вот солдата Петра Обрасцова, страдавшего в 1754 году религиозными видениями и заявлявшего, что «Ее Императорское Величество — змей и антихрист», после шести лет пребывания в Иосифо-Волоколамском монастыре, где, по мнению монастырского начальства, он полностью исцелился, после освидетельствования в Петербурге отправили обратно. Подобных случаев было немало. Так, в 1754 году освидетельствование прожившей три года в монастыре купеческой вдовы Елены Алексеевой показало, что она все еще не здорова, да и сама она выразила желание остаться в монастыре[72].

Свидетельство Дмитрия Шеркова о том, что не только московская контора, но и сама Тайная канцелярия не всегда реагировали на донесения монастырей о выздоровлении содержавшихся в них безумцев, вполне правдиво. Так, Кирилло-Белозерский монастырь в 1756 году сообщал о выздоровлении отправленного туда четырьмя годами ранее жителя Киева Подольского Василия Андреева, но, судя по тому, что в 1758 году это сообщение было повторено вновь, канцелярия никак не отреагировала на первое послание[73]. Случалось, что Тайная канцелярия игнорировала и посылаемые с мест сигналы политического характера: в 1749 году Нарвская гарнизонная канцелярия доносила о местном жителе, безумном чухонце плотнике Фридрихе Бартельсоне, который произнес «слово и дело». Ответа из Петербурга не последовало, и следующие пять лет плотник провел под караулом в местном магистрате. В 1754 году оттуда пришла промемория, согласно которой Бартельсон подал доношение, утверждая, что здоров, и магистрат предлагал освободить его «для нынешней всеобщей радости перворожденнаго благовернаго государя великаго князя Павла Петровича». На сей раз канцелярия откликнулась, велела Бартельсона снова допросить и, если ничего важного не скажет, отпустить[74]. О деле упомянутого выше подпоручика Каирева Нижегородская губернская канцелярия писала в московскую контору Тайной канцелярии шесть раз, прежде чем та откликнулась.

Когда сорок с лишним лет спустя после того, как была решена судьбы плотника Бартельсона, «перворожденный» великий князь взошел на престол, в судьбах безумцев едва не наступил новый этап. Горевший желанием переделать все, что было сделано его покойной матушкой, новый император ровно через месяц после ее смерти, 6 декабря 1796 года, распорядился:

Разсмотреть причины всех в Тайной експедиции содержащихся в монастырях и других местах, а особливо тех, кои сосланы под названием сумасшедших. Сих привесть сюда не так, как арестантов, но с возможным облегчением, и осмотреть. Для таковых же, коих за болезнию и слабостию привесть сюда не можно будет, отправить довереннаго человека, которой бы их освидетельствовал на местах их. Вообще же разсмотреть все дела тех, которые должны остаться на своих местах, облегчить участь и приказать иметь за ними лучшее призрение[75].

Прежний порядок коммуникации, когда генерал-прокурор Сената, в чьем подчинении находилась Тайная экспедиция, получал письменные распоряжения напрямую от императрицы, уже был разрушен, так что это повеление императора его секретарь И. В. Лопухин устно передал генерал-прокурору князю А. Б. Куракину, а тот вынужден был обратиться к Павлу за письменным указом. Однако пока шел обмен посланиями, государь, видимо, успел сообразить, что свозить в Петербург всех сумасшедших дело хлопотное и затратное. 8 декабря ему был представлен наскоро подготовленный реестр со сведениями о двадцати безумцах, содержавшихся в Спасо-Евфимиеве монастыре, восьми — в Соловецком, одном — в Тобольском, одном — в харьковском Покровском, четырех — в петербургском доме сумасшедших, трех — в московском смирительном доме (один из них значился умершим еще в 1793 году) и одном — в ярославском доме сумасшедших. Император велел освободить из московского смирительного дома отставного поручика Егора Хлопотова, а в Спасо-Евфимиев монастырь послать чиновника с проверкой. На помету против имени верейского купца Михаила Матюшина о его смерти в 1793 году император, видимо, внимания не обратил и велел привезти его в Петербург, поскольку тот хвалил его батюшку, Петра III, говоря, что «бывшаго императора Петра Третьяго потому он (М. Матюшин. — А. К.) любит, что он велел все домовыя церкви сломать и зделать одну церковь, ибо общее всенародное моление всевышнему более приятно, нежели домашнее, потому что у нас одна церковь от Бога установлена, а для того и в священном писании сказано: что воздадите в тайне, то воздастся вам яве, а в домовых церквах всякая нечистота бывает»[76].

Съездивший в Спасо-Евфимиев монастырь коллежский советник Александр Семенович Макаров по возвращении кратко рапортовал, что сумасшедшие «содержатся по определенным им окладам довольно хорошо и опрятно в приличных комнатах под порядочным присмотром». Далее он фактически поставил диагнозы всем двадцати монастырским узникам, снабдив их такими комментариями: «совершенно безумен», «в уме помешан», «понятия и ума не имеет», «в совершенном безумстве» или, напротив, «безумства теперь не приметно» и «теперь в совершенном уме». Со всех сумасшедших им были взяты собственноручные письменные объяснения о том, как они дошли до жизни такой. 20 января 1797 года удовлетворенный император повелел освободить из суздальского заточения томившихся там игумена Товия и отставного губернского секретаря Ивана Приморского, записав первого в монашество, а второго — «для определения к должности»[77]. Настоятеля монастыря архимандрита Феодорита, как особо отличившегося в деле призрения сумасшедших, Павел наградил орденом Святой Анны 2‑й степени, в связи с чем на свет появилась сохранившаяся в соответствующем архивном фонде трогательная и эмоциональная переписка между императором, генерал-прокурором и ошеломленным монаршим вниманием к своей персоне архимандритом[78].

Осуществленная в конце 1796 года по-военному быстро и четко, вполне в духе нового царствования, ревизия Спасо-Евфимиева монастыря сильно отличалась от той, что была проведена ранее при матушке нового императора, и потому нам стоит вернуться на двадцать лет назад.

Глава 2

К нам едет ревизор!

— Ну, вот и ревизор! что́ ж что ревизор! нет, кабы вот Павла Трофимыча Перегоренского к ревизии допустили — этот, надо думать, обревизовал бы!

М. Е. Салтыков-Щедрин «Приезд ревизора»

Основанный в середине XIV века в Суздале Спасо-Евфимиев монастырь известен как своими архитектурными памятниками, так и монастырской тюрьмой, где в XIX веке томились известные раскольники и сектанты, а в 1923–1939 годах находился политизолятор (с 1935 года — тюрьма особого назначения), в котором среди прочих содержались Н. Д. Кондратьев, Л. Н. Юровский, М. Н. Рютин, В. И. Невский и другие жертвы сталинских репрессий. Во время Великой Отечественной войны там был сначала фильтрационный лагерь, а затем лагерь военнопленных, среди заключенных которого находился фельдмаршал Ф. Паулюс. После войны и вплоть до 1967 года в монастыре размещалась колония для несовершеннолетних.

Слово «тюрьма», неразрывно связанное с историей Спасо-Евфимиева монастыря, конечно же, не вызывает сколько-нибудь положительных эмоций. К. Ингерфлом, полагающий, что монастырские тюрьмы «отличались особенно суровыми условиями», называет тюрьму Спасо-Евфимиева монастыря «одной из самых зловещих монастырских тюрем в России»[79]. Конечно, условия содержания в монастырской тюрьме XVIII столетия с точки зрения человека XXI века выглядят ужасающими и бесчеловечными. Это, впрочем, не означает, что так же воспринимали их сами обитатели, чьи условия жизни на воле зачастую были тоже далеки от современных представлений об удобстве и комфорте. Документы, связанные с проведением в 1776 году ревизии в Спасо-Евфимиевом монастыре, содержат не так много деталей монастырского быта, но демонстрируют отношение к нему верховной власти[80].

Ил. 1. И. Голышев. Вид Спасо-Евфимиева монастыря, 1861 год. Общий вид Суздальскаго Спасо-Евфимиева мужского монастыря с северо-восточной стороны. Гравюра. Мстера: Лит. Голышева, 1861. РГБ

После получения в Тайной экспедиции сообщения о бегстве из монастыря капрала Леонтовича генерал-прокурор Сената князь А. А. Вяземский составил письмо-выговор на имя настоятеля монастыря архимандрита Соломона. В письме, в частности, говорилось:

Сии посылаемые в тот монастырь люди, как в уме помешанные, требуют не только по должности смотрения такого, чтоб они уйтить оттуда не могли, но и человеколюбнаго призрения и попечения о приведении их в совершенной разум, чем самым и исполняемо будет звание христианское и должность ближняго, а инаково, естьли б одно только нужно было тюремное заключение с оными нещастными людьми употреблять, то б и в монастырь, где люди обитают посвятившияся на службу богу и ближнему, посылать нужды не было, ибо сия посылка в монастырь тех нещастных людей по безмерному в роде человеческом Ея Императорскаго Величества матернему милосердию учреждена на такой конец, чтоб сколько возможно подать помощь таким нещастным людям[81].

На черновике письма императрица начертала «быть по сему», и, как мы увидим далее, риторика этого послания и содержащееся в нем объяснение помещения сумасшедших в монастыри — характерны для екатерининского времени, когда идеи Просвещения начинают оказывать влияние на восприятие безумия и, соответственно, отношение к безумным. Тюрьма в письме Вяземского прямо противопоставляется монастырю, и заключение в нем в глазах власти является не наказанием, а актом милосердия.

Однако, как уже было сказано, одним выговором архимандриту дело не кончилось. 17 октября 1776 года Вяземский написал новое письмо, на сей раз главнокомандующему Москвы князю М. Н. Волконскому:

Милостивый государь мой князь Михайло Никитич!

Ее Императорское Величество высочайше указать соизволила к вашему сиятельству отписать, что в Спасо-Евфимиев монастырь посылаются для содержания колодники не инаково как люди, в уме поврежденные. И, хотя по соизволению Ее Императорскаго Величества Суздальской правинциальной канцелярии и дано наставление, каким образом оных безумных в том монастыре содержать, где между прочаго не упущено и того, чтоб над оными чинено было по долгу христианскому человеколюбное призрение, а не жестокость, так как и того накрепко смотреть велено, дабы оные колодники не могли чинить из монастыря побегов. Но пред сим известно Ее Императорскому Величеству учинилось, что из онаго монастыря один безумной отставной гвардии капрал бежал. А сие самое по природному Ее Императорскаго Величества о роде человеческом матернему попечению и побудило: во-первых, осмотреть ныне тамо содержащихся колодников, есть ли за ними желаемое человеколюбивое христианское призрение; второе, не утеснены ли оные содержанием более строгим; третие, каковы покои, в коих оные безумные содержатся; четвертое, есть ли возможность конечно пресечь, дабы никак бегать они из монастыря не могли; пятое, довольно ли каждому определяемая порция и могут ли они иметь из той положенной порции нужную одежду; шестое, какой тамо караул. Чего ради ваше сиятельство как сей монастырь поблизости Москвы состоит, изволите для полнейшаго и вернейшаго разведания о вышеписанном послать секретаря Федорова, которому приказать, чтоб он всех колодников порознь осмотрел и кого в каком состоянии найдет, а равно и о всем повеленном, так как буде он какую неудобность в содержании и в прочем, что нужно для жизни и успокоения тех можно сказать нещастных людей найдет, вашему сиятельству донес. А как нужно иметь всему тому монастырю план, то ваше сиятельство изволит со оным секретарем послать надежнаго геодезиста, которой может снять окуратной всему строению план, и потому ж бы представил к вашему сиятельству. А как оное все получить изволите, то для донесения Ее Императорскому Величеству покорно прошу прислать ко мне. Каково ж дано Суздальской канцелярии о содержании безумных наставление для сведения вашего сиятельства при сем прилагаю копию.

В прочем пребываю с истинным почтением навсегда, вашего сиятельства, милостиваго государя моего покорнейший слуга.

Октября 17 дня 1776 года. Санкт-Петербург[82].

Упомянутый в письме Вяземского Сергей Федорович Федоров служил секретарем московской конторы Тайной экспедиции. В тот же день, что и Волконский, он получил письмо от своего непосредственного начальника С. И. Шешковского, рекомендовавшего Федорову «как моему другу, съездить и постараться поприлежнее», а также «наведаться под рукою о тамошнем архимандрите, какой он жизни и поведения»[83]. Секретарь немедленно написал ответ, в котором обещал выполнить данное ему поручение со всем старанием, поскольку, не получая давно от Шешковского писем, опасался, что тот на него гневается.

Мы ничего не знаем о С. Ф. Федорове, кроме некоторых дат: служить он начал в 1747 году, в 1750‑м поступил в Тайную канцелярию и к 1756 году дослужился до канцеляриста, в коем чине пребывал в 1762 году, когда канцелярия и ее московская контора были ликвидированы[84]. Но его дальнейшее продвижение по службе было явно не случайным, ибо, судя по тому, как он исполнил возложенную на него миссию, этот уже немолодой человек был толковым и опытным чиновником. При этом по крайней мере первый этап его миссии лишний раз свидетельствует о том, как хорошо знал русскую жизнь Николай Васильевич Гоголь.

В воскресенье 30 октября 1776 года Федоров в сопровождении полицейского архитекторского помощника титулярного советника Бортникова (геодезиста в Москве не нашлось) прибыл в Суздаль и, расположившись на квартире недалеко от монастыря, послал сопровождавшего их унтер-офицера оповестить о своем приезде суздальского воеводу. Воевода, на которого неожиданное появление офицера, по-видимому, подействовало также, как впоследствии появление жандарма на городничего в финале гоголевского «Ревизора», уже через час самолично примчался к столичному чиновнику и «спрашивал его, не имеет ли он по порученной ему надобности в деньгах нужды, которых он хотя до тысячи рублей может ему выдать, на что было ему и ответствовано, что никакой в деньгах нужды он не имеет»[85]. После этого Федоров отправился в монастырскую церковь к обедне, чтобы выяснить, «отпускаютца ль кто из содержащихся колодников для слушания божественнаго пения», и обнаружил в церкви двоих из них, причем оба «в одежде безнуждной (то есть не в лохмотьях. — А. К.) и бороды у обоих выбритые». По окончании службы один из них, капитан Рагозин, с которым мы еще познакомимся поближе, узнав в Федорове секретаря Тайной экспедиции, подошел к нему и стал спрашивать, долго ли еще его будут держать взаперти и не может ли чиновник походатайствовать о его освобождении, на что ревизор ответил, что отошел от дел и ничем помочь не может. Затем, выйдя на паперть, Федоров стал следить, как колодников отводят в их помещение, и «усмотрел, что они отпущены были за присмотром одного солдата, за которым и пошли те колодники в отведенное им в том монастыре место за решетку железную, зделанную в ограде на монастыре между семинарскими и теми покоями, где колодники содержатца». После этого Федоров отправился в собор и, «не давая о себе знать, а сказавшись приезжим богомольцом», стал расспрашивать монахов, есть ли в монастыре больница, кто в ней содержится и можно ли подавать находящимся там пациентам милостыню. Лишь проведя таким образом рекогносцировку на местности, он нанес визит архимандриту, сперва «сказавши<сь> посторонним имянем» и попросив принять его, дабы «отдать ему поклон и принять от него благословение». Федоров разговаривал с архимандритом «с четверть часа постороннее», и только потом раскрыл наконец свое инкогнито и вручил настоятелю официальные документы.

Архимандрит, «распечатавши, читал оное два раза и, как примечено было, очень он орабел и в лице переменялся, и спрашивал секретаря, не касательно ль чего до него, чтоб он ему открыл». Федоров его успокоил, потребовал предоставить ему ведомость обо всех содержащихся в монастыре колодниках, которую архимандрит пообещал прислать на следующее утро. Затем ревизор отправился осматривать арестантов и «по приходе нашел тех колодников всего числом двадцать пять человек не скованных в двух палатах затворенных, кои так весьма жарко натоплены, что человеку почти в них быть не можно[86]. По входе в первую палату увидел караульных повешенные на стенах палаши, что для человека, а особливо безумствующаго, самое вредительное. Оные тот же час велел караульным снять». Федоров осмотрел колодников, их одежду, пищу, а на следующий день, получив ведомость, осмотрел вторично, зафиксировав, что на обед они получили «хлеб и пустыя щи, и для пития квас». В своем рапорте он отметил, что спокойные содержатся вместе с «сумасбродными», вторые первых заражают и надо их разделить. Осмотрев также внешние двери, решетки, окна, Федоров дал рекомендации, как избежать побегов, а именно — огородив двор, в который можно будет летом выпускать колодников на прогулки. Когда безумные сумасбродничают и дерутся, сообщал Федоров, их наказывают палками, а другой «строгости» нет[87]. Также в его рапорте было отмечено, что колодники жалуются на недостаток пищи и одежды, караульные при них меняются каждую неделю, но «те караульные люди старые и слабые». По их недосмотру двум колодникам удалось раздобыть писчие принадлежности, и они написали некие бумаги, «наполненные сущим вздором, скверностию и мерзостию, кои у них и отобраны и с них снятые копии» отправлены в Петербург. Относительно же настоятеля Федоров «под рукою» разведал, что тот скорее «к жизни и поведению склонен светской и подгуливает, нежели к монашеской».

К рапорту был приложен «Список содержащимся в суздальском Спасо-Евфимиеве монастыре безумствующим колодникам, показанным по ведомости того монастыря настоятеля архимандрита Соломона, кто имянно тамо и с котораго времяни содержатца арестанты, откуда оные присланы, какое и откуда им пропитание определено и в каком оные ныне по пересмотре секретарем Федоровым состоянии найдены, так и одежде, и какая им пища производитца». Во главе списка значился драгун[88] Никанор Рагозин, присланный в монастырь из московской конторы Тайной канцелярии в 1759 году. Про него было сказано: «…сумазброден, не смирен, в уме не исправился» и при этом «одежду имеет шубу, одну рубашку и для постели войлок, а обуви, кроме одних туфлишек никакой нет; пища прежде производилась по два фунта хлеба, а ныне по два фунта с четвертью, щи в простые дни с одною капустою, а в воскресные и праздничные дванадесятные дни иногда с рыбою и мясом, для пития — квас»[89]. Другой узник, иеромонах Владимир Зеленский имел «ряску монашескую китайскую и две рубашки старыя, чулки шерстяныя и туфли». Копиист Василий Щеглов — «смирен, но притом глух и глуп», но зато был счастливым обладателем онучей и лаптей, в то время как у фурьера Савы Петрова «ни туфлей, ни лаптей ничего нет». Крестьянин Иван Яковлев — «неукротим и вздорен», жаловался на архимандрита, что тот отобрал у него перину и бил его, Яковлева, палками. Шкиперу Ивану Дубовицкому, содержавшемуся в монастыре с 1768 года, одежду и обувь присылала сестра. Титулярный советник Данила Леванидов просил отсадить его от прочих безумцев, поскольку, пребывая вместе с ними, не мог вылечиться. Протоколист Казанской губернской канцелярии Сергей Попов, присланный в монастырь в 1772 году от нижегородского губернатора А. Н. Квашнина-Самарина, уверял, что архимандрит выпускает его за монастырские стены и он ходит в гости к местному воеводе. Среди арестантов обнаружился также некий «француз Бардий», причем, когда и откуда он был прислан в монастырь, сведений в списке Федорова нет. О нем же самом ревизор сообщал, что тот «говорил по-француски, но что такое, знать неможно, а по сему и исправился ль в уме, заключения зделать неможно, а кажется, что не исправился, ибо он ходит в волосах растрепанных и распущенных, не завязанных в пучок». Купец Михаил Щелкановцов, по мнению Федорова, выздоровевший, исполнял в монастыре функции кашевара и хлебопека. Наиболее состоятельным из арестантов был уже упомянутый выше отставной капитан Илья Рагозин, содержавшийся в монастыре на собственные средства, имевший достаточно одежды и покупавший еду с помощью караульных[90]. Сообщая Вяземскому о результатах ревизии, Волконский рекомендовал увеличить содержание колодников с 9 до 15 рублей в месяц[91].

Доклад Федорова можно было бы счесть исчерпывающим, а предоставленные им сведения полностью заслуживающими доверия, если бы не одно обстоятельство. Дело в том, что память, очевидно, подвела чиновника, перед которым прошли десятки подследственных, ибо дело француза Бардия сохранилось в фонде той самой московской конторы, где работал Федоров. И именно он в январе 1773 года просил Волконского утвердить расходы в 15 рублей 24 копейки на покупку «теплой одежды, обуви и протчаго» для отправляемых в Спасо-Евфимиев монастырь Бардия и еще одного душевнобольного. Правда, расследовалось дело француза не в Тайной экспедиции, а в Полицмейстерской канцелярии, куда он сам явился с заявлением, что бригадир Н. Г. Наумов, в доме которого он был учителем, пытается его отравить и тем свести с ума. Бардий исписал два листа бумаги бессвязным текстом, и в полиции сперва хотели отправить его в католический монастырь, но там его не приняли[92]. Тогда было решено отправить его в госпиталь, но «между тем прилежно за ним примечаемо было, подлино ли он в уме повредился, но всякой день новыя являются и не ложныя знаки действительнаго безумия». Обер-полицмейстер Архаров обратился к Волконскому, а тот в свою очередь к Вяземскому с предложением отправить Бардия в Спасо-Евфимиев монастырь, и на это было получено высочайшее согласие. Когда же француз был доставлен к месту назначения, оттуда пришло уведомление, что вместе с ним доставлено и все его имущество — три «пары» платья, две шляпы, сапоги, одиннадцать рубах, пять галстуков, муфта, перина, подушки, постельное белье и даже медный чайник[93]. Почему в докладе Федорова никаких упоминаний обо всем этом богатстве нет, можно только гадать, разве что за почти четыре прошедших года от него ничего не осталось.

Высочайшая реакция на доклад Федорова последовала более, чем через полгода. 31 августа 1777 года Вяземский сообщил Волконскому, что, согласно резолюции императрицы, велено буйных и спокойных вместе не держать, палками никого не наказывать, а отпускаемые на содержание колодников суммы увеличить до 150 рублей в год на человека. При этом было оговорено, что следует предусмотреть меры, чтобы монастырские власти не могли тратить эти деньги на собственные нужды. Склонный к светской жизни архимандрит Соломон был переведен в можайский Лужецкий монастырь, а на его место оттуда прибыл архимандрит Гервасий. Последнему было предписано регулярно рапортовать генерал-прокурору о состоянии дел, что он исправно выполнял, именуя при этом князя Вяземского своим «патроном». Вероятно, именно в надежде на покровительство генерал-прокурора в 1781 году Гервасий жаловался ему на Владимирскую казенную палату, требовавшую отчета в расходовании денежных средств и ведения счетов в специальной шнурованной книге. Но архимандрит просчитался: Вяземский в своем ответе, ссылаясь на Учреждение о губерниях 1775 года, заметил:

Из сего вы усмотреть изволите, что я в сходственности вашего требования никакого удовлетворения сделать не могу, ибо должность моего звания далее тех правил, кои мне предписаны, не простирается, но из особливаго к особе вашей уважения за долг почитаю объяснить, что ревизия никому обиды не делает, а всякой, на чести основывающей свои поступки, должен желать, чтоб щеты его были ревизованы тем более, дабы на будущее время иметь всякое спокойствие и безопасность[94].

В начале 1780‑х годов число безумных в Спасо-Евфимиевом монастыре (присланных не только из Тайной экспедиции, но и из других учреждений, в том числе из Синода — сошедших с ума церковников) увеличилось до двадцати восьми человек, к 1788 году — сократилось до двадцати двух, к 1790‑му — до двадцати, а к 1793 году — до восемнадцати человек. За эти годы трижды менялись настоятели монастыря, и в 1795 году новый настоятель архимандрит Феодорит писал новому генерал-прокурору А. Н. Самойлову, что постройки, в которых содержатся безумные, обветшали и у них протекает крыша. Еще тремя годами ранее его предшественник архимандрит Иоасаф жаловался на это же владимирскому губернатору Заборовскому, и тот прислал в монастырь губернского архитектора, который все описал и составил смету ремонта, но деньги на его проведение так и не были выделены[95].

Ревизии Спасо-Евфимиева монастыря и в 1776, и в 1796 годах, как мы видели, не выявили каких-нибудь особенно тяжелых и бесчеловечных, с точки зрения ревизоров, условий содержания. Надо полагать, что они, во всяком случае, были не хуже, чем в других местах заключения, в том числе в Западной Европе. Так, российский психиатр Ю. В. Каннабих, автор книги по истории психиатрии, писал, например, что, хотя во Франции еще в первой половине XVII века возникли пансионы для душевнобольных с весьма комфортными условиями и гуманным надзором, это были привилегированные учреждения, в то время как сумасшедших из низших социальных слоев сперва пытались лечить в больницах. Когда после двух-трех недель их признавали неизлечимыми, то отправляли в «„Маленькие домики“ — Petites maisons (впоследствии Hospice du menage) или в Бисетр (мужчин) и в Сальпетриер (женщин)». В последнем «здание было совершенно непригодно для жилья. Заключенные, скорченные и покрытые грязью, сидели в каменных карцерах, узких, холодных, сырых, лишенных света и воздуха. <…> Умалишенные, которые помещались в эти клоаки, отдавались на произвол сторожей, а сторожа эти набирались из арестантов. Женщины, часто совершенно голые, сидели закованные цепями в подвалах, которые наполнялись крысами во время поднятия уровня воды в Сене». В знаменитом английском Бедламе «множество больных были прикованы к стенам цепями, голые люди валялись на соломе в одиночных камерах, куда едва проникал свет». Несколько лучше было положение в лондонской больнице Святого Луки, а в самом конце XVIII века в Йорке по частной инициативе было выстроено «убежище» для душевнобольных, где «решеток на окнах не было. Из мер стеснения применялась только горячечная рубашка… Для слишком беспокойных больных были изоляторы. Тщательно проводилось деление больных на группы. Были особые сады и дворики для прогулок, а в доме организованы светлые помещения для дневного пребывания, для занятий и игр. Особое внимание уделялось огородным, садовым и земледельческим работам»[96]. В действительности именно в XVIII веке частные заведения для душевнобольных получили в Англии довольно широкое распространение, а в 1774 году был принят парламентский Акт, регулировавший правила содержания таких заведений и предписывавший их владельцам получать специальные лицензии.

Нет нужды говорить, что в России XVIII века подобные частные инициативы были еще невозможны: Странноприимный дом Н. П. Шереметева на Сухаревской площади в Москве, соединявший в себе больницу и богадельню (ныне НИИ скорой помощи им. Н. В. Склифосовского), был открыт лишь в 1810 году. Казенные специализированные больницы для душевнобольных (по одной на несколько губерний) стали строиться только в 1860‑х годах. В доллгаузах — домах для умалишенных — медицинская помощь была минимальной: постоянных врачей там не было, а те, что были, должны были посещать больных раз в неделю.

Что же касается Спасо-Евфимиева монастыря, то с начала XIX века, с ликвидацией Тайной экспедиции Сената, из специализированного учреждения для излечения душевнобольных он постепенно начал превращаться в настоящую тюрьму, куда помещали уже не только безумцев, но и политически неблагонадежных, сектантов, священников-пьяниц, а также виновных в преступлениях против нравственности и т. д. В 1820‑х годах в монастырском обиходе вновь оказались цепи, на которые сажали на время самых буйных арестантов и которые, по-видимому, использовались до середины века. В 1905 году арестанты Суздальской монастырской тюрьмы были освобождены, и ее стены вновь заполнились узниками уже в советское время[97].

Глава 3

«По-лекарскому называемо…»

В 1918 году в Самаре мне нужно было по некоторым обстоятельствам на время куда-нибудь скрыться. (Эсеровские дела) Был один знакомый доктор. Он устроил меня в сумасшедший дом. При этом предупредил: только никого не изображайте, ведите себя, как всегда. Этого достаточно…

В. Б. Шкловский

Упомянутая во введении статья Екатерины Махотиной начинается с истории иеромонаха Иллариона, написавшего в 1723 году некое письмо (у Махотиной «письма») настоятелю Александро-Невского монастыря Феодосию. В письме этом он «бранил Бога, богородицу и угодников, а также государя и государыню», после чего был признан сумасшедшим и заключен в монастырь, где провел более двадцати лет[98]. Исследовательница изучила дело Иллариона в фонде Святейшего синода РГИА, но еще в 1913 году, как пишет Махотина, за сто лет до того, это дело упоминалось в книге С. Рункевича по истории Александро-Невской лавры. Рункевич использовал печатное «Описание документов и дел, хранящихся в архиве Святейшего Правительствующего Синода» и утверждал, что в своем письме Илларион жаловался на некое «бесовское видение» и бранил не только государя и государыню, но и А. Д. Меншикова, хотя в действительности он в деле не упоминается[99]. Рункевич писал историю Александро-Невской лавры, Махотина — исследовала меланхолию, и они не стали анализировать содержание опубликованного в «Описании документов Синода» и сохранившегося в копии в фонде Тайной канцелярии РГАДА письма Иллариона, при знакомстве с которым случившееся с иеромонахом предстает в несколько ином свете.

Служивший в Выборге на одном из кораблей Ревельской флотилии Илларион более месяца страдал от некоей болезни и, по его собственным словам, часто «ходил я больной в нужник мочиться». Путь его пролегал мимо корабельных кают и когда, движимый нуждой, он в очередной раз шел знакомой дорогой, его заметили сидевшие в одной из кают «князь Александр Никитич Прозоровской, да князь Яков Семенович Урусов и прочии с ними», которые, «увидев мене, охнули и испужались, и стали малого своего бранить и караульного салдата, для чего вы нам не сказали про попа, мы, де, ево не ведали, как он прошел, а он, де, знатно все слышал, что, де, мы говорили. Мы, де, померли, испужались». Если верить письму Иллариона, именно они, собравшиеся в корабельной каюте знатные господа, и «бранили императора государя, императрицу государыню матерны ж и всякими скверными словами». Испуг этих неосторожных болтунов был столь велик, что они, писал Илларион, «просили у меня миру» и даже якобы предлагали за молчание 300 рублей, но иеромонах отвечал им: «…сами вы скажите государю, что вы говорили». Сойдя на берег на острове Котлин, Илларион оказался в Александро-Невском монастыре, где, продолжая страдать от болезни, стал слышать некие «голоса». Эти-то «голоса», а не сам Илларион, судя по его письму, бранили Бога, богородицу и угодников и среди прочего шептали ему: «…для чего, де, ты хочешь бить челом на князя, мы де все проподем от него».

Упомянутый в письме Иллариона князь Александр Никитич Прозоровский, отец генерал-майора Александра Александровича — старшего и уже упоминавшегося генерал-фельдмаршала Александра Александровича — младшего, в 1721–1727 годах действительно служил лейтенантом флота. Князя Якова Семеновича Урусова идентифицировать не удается — в родословных росписях Урусовых человека с таким именем нет. Вероятно, Илларион ошибся, возможно, в каюте был князь Иван Алексеевич Урусов, в 1722 году произведенный в капитан-лейтенанты флота[100]. Так или иначе, но очевидно, что умопомешательство Иллариона было напрямую связано с эпизодом на судне. Более того, ему казалось, что «с того числа стало мучение больши быть». Продолжая страдать от обострившейся болезни («служить мне литургии невозможно»), он, видимо, и не помышлял на кого-либо доносить, но знатные господа продолжали его преследовать, и это преследование превратилось в кошмар.

Церковные власти пришли к выводу, что «обдержим он меланхолическою болезнию», и, как и полагалось, сообщили о происшествии в Тайную канцелярию, но там сочли за благо просто согласиться с диагнозом Святейшего синода и его решением оставить беднягу под присмотром в Александро-Невском монастыре, проверять же сообщение Иллариона не стали[101].

Чем показателен кейс иеромонаха? Прежде всего, интересно, на основании чего духовные чины Святейшего синода сочли его сумасшедшим? Судя по всему, помимо написанного им письма (а этот факт вне зависимости от его содержания уже мог восприниматься как девиация), на безумие, по их мнению, видимо, указывало его поведение. Сам Илларион в своем письме упоминает, что из‑за болезни не ходил в церковь, и описывает конфликт с монастырским начальством, в ходе которого его силой утащили с монастырского двора, а затем конфисковали его имущество — «сундучонок, бочонок винишка, да флягу» (монастырские власти, помимо прочего, обвиняли его в пьянстве). В чем была суть конфликта, понять из письма невозможно, и мы этого никогда не узнаем, но можно предположить, что причина была именно в необычном поведении Иллариона и особенно в том, что он отказывался ходить в церковь. Не случайно решением Синода среди прочего велено было следить за тем, чтобы он «ко всякому церковному служению приходил неленостно». Но, как бы то ни было, явным признаком безумия в Синоде очевидно посчитали сообщение иеромонаха о «голосах». Таким образом, церковные иерархи отрицали саму возможность божественного происхождения подобного явления.

Установив, что Илларион болен меланхолией, синодские чины, однако, рапортовали о происшествии в Тайную канцелярию, но там, как уже было сказано, поспешили согласиться с поставленным диагнозом и принятыми мерами. Возможно, если бы об этом деле было доложено императору, тот распорядился бы провести следствие, но в Тайной канцелярии, вероятно, посчитали все написанное Илларионом бредом сумасшедшего, а потому само его дело «маловажным»[102]. Нельзя исключать, что перегруженные работой чиновники Тайной канцелярии были рады избавиться от лишней заботы и ухватились за уже готовое решение, хотя, с другой стороны, перспектива изобличения хулителей императора вроде бы сулила им карьерные выгоды. Возможно, сыграли роль какие-то родственные или дружеские связи либо иные соображения, о которых мы также никогда не узнаем. Но, так или иначе, подобное решение, как будет показано далее, было далеко не уникальным.

Иеромонаху Иллариону в 1723 году диагноз «меланхолия» был поставлен, потому что он вел себя не так, как полагалось церковнику, а французу Бардию в 1776 году — потому что он не собирал волосы в пучок. Как же стоявшие на страже государственной безопасности чиновники XVIII века в принципе определяли, что перед ними не закоренелый политический преступник, а сумасшедший?

Встречающиеся в архивных делах сведения об этом, как правило, кратки. В самом начале столетия в Преображенском приказе часто полагались на рассказы самих подследственных о своей болезни, подтверждая их или опровергая показаниями свидетелей. Так, в приговоре, вынесенном князем Ф. Ю. Ромодановским тяглецу Голутвиной слободы[103] Владимиру Иванову, сказавшему в 1705 году у Спасских ворот «слово и дело», значится: «…свободить без наказанья для того, что вышеписанные ж Голутвиной слободы староста, да мать ево, Володимерова, и сестра сказали, что на нем, Володимере, есть падучая болезнь и бывает в безумстве»[104]. Московский купец гостиной сотни Иван Плетников заболел в Смоленске, куда в 1707 году был послан для сбора десятой деньги. По его словам, «учинилась ему, Ивану, болезнь такая, учала быть тоска, бутто ево Иванов дом на Москве разорили, и учал ходить вне ума <…> а от чего ему, Ивану, такая болезнь в безумстве пришла, того не ведает». Диагноз Плетникова подтвердил его тесть, иконописец Оружейной палаты Петр Билиндин, которому он и был отдан под расписку[105].

Иногда поведение подследственных прямо указывало на наличие безумия. Так, сказавший в 1713 году «слово и дело» монах Никитского монастыря в Переславле-Залесском Маркел[106] «в приказе караульных солдат и колодников бранил матерны и бил, и кусал у себя руки»[107]. Бывший подьячий рязанского митрополита Алексей Внифатьев, согласно показаниям свидетелей, ходил голый по улицам и всех материл (1718)[108], а помещица Федосья Трунина «подняв подол, ходила безобразна» и бросалась с топором на солдат, приехавших собирать подати (1721)[109]. В 1720‑х годах поведению подследственных начинают уделять больше внимания и сведения об этом все чаще встречаются в архивных делах. Так, в деле солдата Евстрата Черкасского (1722) сказано, что он «беситца и сумазбродит»[110], посадский Прохор Бармашев (1733) — «кричит и дерется»[111], а солдат Алексей Корнилов (1736) «по ночам не спит, ничего не ест, кричит и говорит непорядочно»[112]. В 1741 году солдат Якутского полка Осип Туголуков во время расспроса «глядел быстро по сторонам и по спросу ответствовал с серца, якобы изумленной <…> а при рукоприкладывании ко оному спросу руки оной Туголуков говорил тихо: все, де, воры, разтакия матери, и плевал на пол с серца»[113]. В Нижегородской губернской канцелярии в 1743 году усмотрели, что посадский Дружинин (тот самый, которого спустя четыре года несколько раз пересылали из Тайной канцелярии в Синод и обратно) «вертелся и скакал вверх, яко бесный»[114]. Солдат Иван Железников, попавший в московскую контору Тайной канцелярии в 1749 году, «на тот спрос секретарю Михаилу Хрущову говорил: подите сюда, а то, де, много людей пришло и слушают. И потом на имеющейся в судейской светлице стул сел и по сторонам озирался и глядел быстро». «И, по-видимому, — пришли к выводу служащие конторы, — оной Железников не в состоятельном уме»[115].

Дворовый Иван Кондратьев в 1739 году «от многаго чрез вся святую пасху пьянства пришел в меленколию», буйствовал и дрался. Кондратьев объяснял, что хозяйка и ее сын приказывали бить его кошками, от чего он дважды падал в обморок, а после с ним случилось чудо: «…прежде сего писать скорописью не умел, апреля з 24 числа скорописью стал он, Кондратьев, писать без всякого учения», почему он и стал называть себя пророком. И, хотя караульный докладывал, что арестант ведет себя как сумасшедший, на сей раз в Тайной канцелярии решили, что он не безумен, а все дело в пьянстве, а потому следует наказать его кнутом и на полгода отправить на каторгу[116]. В 1751 году аналогичный случай произошел с капралом Иваном Погодаевым, причем в Тайной канцелярии констатировали: «…ежели б он во объявленном пьянстве не обращался, то б и означенной меленколии последовать ему не могло»[117]. Стоит заметить, что подобные решения в принципе соответствовали действующему законодательству: Артикул воинский, в отличие от Соборного уложения 1649 года, рассматривал пьянство как отягощающее вину обстоятельство.

Два последних случая в наше время, по-видимому, диагностировали бы как белую горячку или алкогольный делирий, но в XVIII веке таких понятий еще не знали. Примечательное рассуждение чиновников Тайной канцелярии о вреде пьянства содержится в деле 1755 года солдата Федора Зырянова, на которого донес его товарищ солдат Желебов. Последний угощал первого вином и предлагал тост за здоровье императрицы, на что Зырянов сказал: «Я, де, за бабу пью, а всемилостивейшую государыню ни во что чту, ни в денешку, ни в полушку, а почитаю ее блядью». Поскольку «за пьянством» он, по его уверению, ничего не помнил, решено было наказать его кнутом. Но досталось и доносчику. В канцелярии решили, что Желебову, видевшему, что Зырянов сильно пьян, подносить ему еще одну чарку и предлагать выпить за здоровье Ее Императорского Величества не следовало, «ибо, ежели б он, Желебов, тех речей не употреблял, то чаятельно, что и от оного Зырянова вышеписанных непристойных слов произойти не могло», а поскольку он к тому же и донес не сразу, как полагалось, то заслуживает наказания батогами[118].

Алкоголизмом, очевидно, страдал и дьячок Сава Александров, но, как он сам признавался в 1740 году, помимо пьянства была и еще одна причина, по которой на него находило безумие: «…когда, де, он вина выпьет, и тогда обеспамятеет и что делает и говорит, того ничего не помнит, а когда ж он з женою своею пребудет, и тогда ж ему подступит под сердце великая тягость», отчего ему являлись видения и слышались голоса[119]. В подобного рода страданиях Александров был не одинок. Крепостной крестьянин Сергей Ермолаев в 1759 году сам явился в Тайную канцелярию, чтобы сообщить, что «учинил он во сне с девкою блудное грехопадение и при том он, Ермолаев, озирался и дрожал, и говорил всякие сумасбродные слова»[120].

Выражение «сумасбродные слова», или «сумасбродные речи», с начала 1740‑х годов встречается в делах все чаще. Например, регистратор Степан Боголепов в 1762 году «говорил всякия сумазбродныя слова с необычным криком»[121]. Подчас «сумасбродные речи» были столь невразумительны, что служащие канцелярии констатировали: «…к склонению речей написать невозможно»[122]. В 1742 году записывавший пространные показания капитана Ивана Ушакова чиновник вынужден был прервать работу, поскольку «более же сего записки продолжать невозможно, понеже употребляет речи весьма сумазбродныя и продерзкия, и великоважныя»[123].

В 1750‑х годах следователи еще внимательнее стали относиться к поведению подследственных во время допроса. Так, уже знакомый нам Никанор Рагозин, которому предстояло стать самым долговременным обитателем Спасо-Евфимиева монастыря, «молчал и стоял, якобы изумленной в уме, и глазами смотрел весьма быстро»[124]. Кирасир Иван Калугин «озирался на стены» (1758)[125], комиссар Канцелярии от строения Готфрид Энгельбрехт «изумленно озирался и весь трясся» (1761)[126], «озирался по стенам и глазами смотрел весьма быстро» отставной подпоручик Дмитрий Чистой (1761)[127]. В 1760 году солдат Родион Абатуров в Тайной канцелярии «сидел смирно и был в горячке, и потом озирался на стены и по спросу о тех словах (ранее он говорил «непотребные слова» по первому пункту. — А. К.) ничего не ответствовал и молчал, почему в Тайной канцелярии усмотрен он весьма малоумен»[128]. О крестьянине Осипе Шурыгине служащие Колыванского губернского правления в 1785 году замечали: «…говорит с запинанием и задумчивостию, а как ни о чем спрашиван не бывает, то сам с собой шепчет, чем и доказывает себя наподобие как времянно меленколика»[129]. Наблюдательные новгородские помещики поставили диагноз отставному поручику Федору Овцыну и вовсе по внешним признакам: «…образ его одежды представляет человека, от развратной жизни лишившагося здраваго разсудка»[130].

Нередко для постановки в Тайной канцелярии диагноза, как и прежде в Преображенском приказе, достаточно было показаний родственников или знакомых. Так, к примеру, в деле солдата Петра Шмелева в 1750 году решение было вынесено на основании свидетельства жены другого солдата, рассказавшей, что жена Шмелева говорила ей, что ее муж «болен горячкою и в той болезни сошел с ума». Шмелева действительно доставили в канцелярию из госпиталя, но он утверждал, что ничего не помнит, в том числе и того, чтобы говорил, будто государыня «живет с Алексеем Григорьевичем Разумовским», чего он, конечно, и в мыслях не имел[131].

Подробно описанный в книге Е. В. Анисимова ужас, который наводила на россиян Тайная канцелярия, заставлял иногда людей ставить самим себе диагнозы и на себя доносить. В 1743 году так поступил солдат Иван Горожанский, явившийся в канцелярию и объявивший, что болел и в состоянии безумства произносил «слово и дело». Свидетели подтвердили, что он уже год как сошел с ума, но ввиду чистосердечного признания его отослали назад к месту службы в дворцовую контору[132]. Безумство и меланхолия могли стать и причиной ложного доноса. Упомянутый выше капрал Иван Погодаев, чья меланхолическая болезнь, по мнению Тайной канцелярии, была вызвана беспробудным пьянством, донес на жену другого капрала, что та якобы о еще одном капрале говорила: «…он служит бабе, а не государыне, и она, де, такова ж моя сестра, баба», но, протрезвев, Погодаев объявил, что донес «от пьянства в меленколии напрасно», и, судя по всему, наказан не был[133]. Однако твердых правил для подобных случаев, видимо, не имелось: цейхшренбер артиллерийской команды Иван Сибирцов, донесший в 1755 году в Архангельске на двух других людей, а в Петербурге утверждавший, что был в меланхолии и беспамятстве из‑за пожара, в котором сгорело все его имущество, за ложный донос был наказан плетьми и отослан обратно к месту службы[134]. Хотя в его деле нет прямых указаний на то, почему было принято именно такое решение, можно предположить, что в поведении Сибирцова признаков сумасшествия следователи не усмотрели, а проверять его утверждение было слишком хлопотно.

Ил. 2. А. Х. Радиг. Князь Александр Михайлович Голицын. Гравюра по оригиналу А. Рослина. [Санкт-Петербург], 1778. РГБ

Интересное замечание, демонстрирующее восприятие сумасшествия, содержится в письме 1775 года генерал-фельдмаршала князя А. М. Голицына А. А. Вяземскому. Двор в это время находился в Москве, и Голицын управлял Петербургом, когда к нему явился отставной капитан Иван Дмитриев. Выслуживший офицерский чин, а с ним и дворянство, выходец из солдатских детей, участник Семилетней войны, владелец четырех крепостных душ, из которых одного продали, а трое бежали, он из‑за пожара лишился всего имущества и пешком с женой и сыном пришел в Петербург из Осташковского уезда. Не имея средств к пропитанию семьи, Дмитриев сошел с ума, называл себя крестником Елизаветы Петровны и утверждал, что она оставила ему в Петропавловском соборе некий сундучок с вещами, который ему не отдают. Голицын велел разыскать жену Дмитриева и после разговора с ней отчитался: «Жена его, хотя и называется дворянкою, но не умнея его видится, ибо она почитает его испорченным от лихих людей по причине находящей на него времянем, как она выговаривает, меренкольи»[135]. Судя по всему, в отличие от многих своих современников, в возможность наведения порчи фельдмаршал Голицын не верил.

Поскольку в екатерининское время окончательное решение относительно душевного здоровья подследственного оставалось за императрицей, вывод о безумстве мог быть основан на рассуждениях, далеких от объективности. Так, в 1777 году из Нижнего Новгорода в Москву был прислан крестьянин-раскольник Дмитрий Кузнецов. До этого его пытались записать в солдаты, но он отказался принимать присягу и заявил, что сбежит. Екатерина II велела московскому митрополиту Платону Кузнецова «увещевать» и обратить в истинную веру, но все попытки были тщетны. Упорство крестьянина императрица сочла за фанатизм, который, по ее мнению, был признаком безумия, и по высочайшему повелению Кузнецова отправили в Спасо-Евфимиев монастырь[136]. В том же году в московской конторе Тайной экспедиции оказался отставной солдат Егор Баранов, утверждавший, что с тех пор, как «государыня престол приняла», начались несчастья. И все потому, что она «знается только с господами», которым раздает вотчины. Баранову было 73 года, и императрица решила, что его, «как человека, уже удрученнаго старостию лет, следовательно, и лишающагося здраваго разсудка», следует отпустить[137].

Как видно по делу солдата Герасима Суздальцева, уже в 1734 году меланхолию рассматривали как болезнь и пытались лечить в госпитале. В 1739 году приглашенный в Тайную канцелярию для освидетельствования жены вахтера Адмиралтейства Катерины Ходанковой лекарь констатировал: «…кажется, от какой бы внутренней женской причины малое безумие имеет»[138]. В том же году медики осмотрели подьячего Семена Попова, который «явился в безумстве, которое по-лекарскому называемо френизин»[139]. По решению Тайной канцелярии он подлежал отправке в монастырь, но вскоре было получено донесение государственного крестьянина Луки Мардинского о том, что Попов — его зять и он просит отдать его ему для «исправления ума». Через несколько месяцев Мардинский донес, что Попов так и не выздоровел. При повторном осмотре было установлено, что он «одержим меланколическою болезнию»[140]. Ученый термин употребил в 1780 году и сенатский штаб-лекарь Иван Долст, осмотревший однодворца Родиона Щетинина: «…он поврежден мыслями, называемыми по латине „маниатки“»[141]. Три года спустя малороссийский генерал-губернатор П. А. Румянцев сообщил в Петербург о местном священнике Тите Волченском, что тот «по лекарскому испытанию, в болезни, называемой „мания“, находится»[142], а в медицинском диагнозе отставного подпоручика Марка Анфилогова, считавшего себя богом Савоафом, а заодно утверждавшего, что «блудил» государыню, в том же году уже латинскими буквами было написано: «Mania», и лекарь велел давать ему рвотное, белый хлеб, чай и воду[143]. В 1789 году собственный диагноз канцеляристу Петру Татаринову поставил новгородский митрополит Гавриил: «Примеченныя в нем перемены почитаю пароксизмами меланхолии, которою он страждет. При всем том я находил в нем доброе расположение сердца. Он жалок и нужно его от сей болезни излечить». Отправленный в приказ общественного призрения Татаринов, однако, отказался принимать лекарства, считая их ядом, и вскоре умер[144].

Во второй половине века стражи государственной безопасности стали все чаще прибегать к медицинскому освидетельствованию и все меньше полагаться на собственные наблюдения. Заключения лекарей отличались разнообразием. Так, в случае с упомянутым выше регистратором Степаном Боголеповым лекарь констатировал: «…по осмотру моему явился он, Боголепов, в повреждении ума своего, но только его от той болезни в Тайной канцелярии пользовать неможно, а надлежит для того пользования отослать его, Боголепова, в генеральной сухопутной гошпиталь». Перед этим Боголепов находился под следствием за какой-то проступок, был амнистирован по случаю восшествия на престол Петра III, но неожиданно объявил, что знает «слово и дело» по первым двум пунктам на всех чиновников Главной полицмейстерской канцелярии, а заодно и на главу Тайной канцелярии А. И. Шувалова. Караульному офицеру он сказал: «…сальные свечи надобно собрать ему в одно место и растопить в котле, и в тот, де, котел посадить секретаря Шешковского с подьячими, да и караульного офицера». В канцелярии сперва решили отправить Боголепова в монастырь, но затем сочли за лучшее прислушаться к мнению эксперта и направили его в госпиталь.

Фузелер Федот Гришин лечился в госпитале, был выписан, но в 1766 году снова стал вести себя неадекватно; решено было, однако, что «в нем того безумия, которое з бешенством бывает, нет, а склонность и мысли его <…> более к богомолию склонны». Для излечения от этой склонности его снова отправили в госпиталь, как и отставного гусара Карла Фридриха, утверждавшего, что он сын Петра I[145]. В следующем году сыном первого императора назвался трубный мастер Мейбом (с его историей мы еще познакомимся поближе), присланный на основании доноса некоего канцеляриста от обер-полицмейстера к генерал-аншефу, сенатору и в тот момент генерал-губернатору Петербурга И. Ф. Глебову. Последний велел лекарю осмотреть Мейбома, тот нашел его здоровым, но «сколько видеть можно, в книгах зачитался и, высокоумствуя, называет всех законопреступниками». Однако позднее выяснилось, что ранее, еще в 1759 и 1762 годах, на Мейбома уже находило безумие и его лечили в Медицинской канцелярии, после чего Глебов поставил собственный диагноз: «…почитаю его рожденным меланколической комплексии и напоследок состареющимся сумазбродом»[146]. Генерал, таким образом, солидаризировался с императрицей, ассоциировавшей старость со слабоумием, но показательно, что к этому выводу он пришел не сразу. В письме к императрице Глебов писал, что сначала решил выяснить, не оклеветал ли канцелярист трубного мастера:

Призвав ево пред себя, и усматривал из ево лица, равно ис поступок, безумства ево, но ни в чем того приметить не мог. И для того по порядку спрашивал у него сперва о ево имени, отчестве, где он родился и наконец о самом ево сюда приезде и службе. Он на мои вопросы ответствовал так порядочно и ясно, как бы совсем полнаго разума был человек, без всякаго замешательства. Могу признаться, что едва не зачел было я подозревать на подъячего о вымысле. Однако, желая сведать самую истинну, спросил я ево, для чего он образа колол и сжег. Он тут вывел меня от воображаемаго на подъячего подозрения и врал столь много и непристойно, что я почел за излишнее описывать здесь ево вранье.

Копию допроса Мейбома Глебов, однако, отправил императрице в Москву. Находившиеся там в это время Н. И. Панин и А. А. Вяземский сперва предложили выслать Мейбома за границу, опасаясь, однако, что если он станет повторять вымыслы о своем происхождении, то найдутся свидетели, которые их распространят, «а тем паче по слабому своему смыслу выдумают еще от себя развращенные толки и разсеют оные в своих жилищах». В результате после длительного обсуждения по приказу императрицы очередной претендент на престол был отправлен подальше от столицы в рижский доллгауз[147].

В 1775 году в московскую контору Тайной экспедиции был доставлен тридцатилетний экономический крестьянин Тимофей Теленков, мечтавший, как выяснилось, отправиться на богомолье в Иерусалим и желавший получить на это высочайшее разрешение. Для этого он подстерег великого князя Павла Петровича и встал перед ним на колени, но при этом не сказал ни слова. Осмотревший его лекарь пришел к выводу, что, «чтоб он был в уме помешан, не признавается, а хотя он дрожание в руках имеет, но то, думаю я, что от страха». С места жительства Тимофея, однако, сообщали, что тот еще в 1771 году недолгое время «был в помешательстве ума и в пруд кидался». Судьбу крестьянина решали на высшем уровне — генерал-прокурор Сената князь Вяземский, московский главнокомандующий князь Волконский и секретарь Тайной экспедиции Шешковский. Посовещавшись, они решили отправить его в Спасо-Евфимиев монастырь. Однако императрица их решение не утвердила, а велела «для лечения от помянутой болезни под претекстом партикулярнаго человека представить в Павловскую больницу», построенную в 1763 году для безвозмездного лечения неимущих[148]. Судя по всему, Екатерина здраво рассудила, что никакой политической опасности Тимофей Теленков собой не представляет.

Практика медицинского освидетельствования подозреваемых в сумасшествии распространялась и за пределы столиц. В 1785 году в Симбирской губернии был арестован ясачный крестьянин Федор Ушков, который, будучи в церкви, по окончании службы громко сказал нечто невразумительное о царях Михаиле и Федоре, явленных православным Богоматерью. Двум местным лекарям было велено «почасту осматривая онаго крестьянина Ушкова, не дав ему никакого вида, а посторонним образом старатца заметить из обращения его и ис посторонних же разговоров», не помешан ли он. Еще до установления диагноза наместническое правление постановило: «По скорости времени не предусмотреннаго еще в том крестьянине Ушкове помешательства ума, не отяготить судьбы его паче меры им содеяннаго». Из Петербурга велели провести розыск в селе, где жил Ушков, по результатам которого свидетели показали, что он «доброго поведения», но, напившись, бывает буйным. Лекари пришли к выводу, что у него меланхолия, но это не хроническая болезнь, а временные припадки. По решению императрицы проступок Ушкова, также явно не угрожавший государственной безопасности, был отдан на рассмотрение местного совестного суда[149].

Ил. 3. Неизвестный художник. Портрет С. И. Шешковского. Вторая половина XVIII в. © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2024. Фотограф: С. В. Бутыгин

К игумену Зилантова Успенского монастыря Товия, освобожденному в 1797 году Павлом I из Спасо-Евфимиева монастыря, внимание Тайной экспедиции привлек казанский губернатор князь П. С. Мещерский, сообщивший, что игумен буйствовал, срывал со стен портреты императрицы и казанского митрополита, а «в глазах он имеет мутность». Решено было лечить игумена в Казани под присмотром в архиерейском доме, а если не выздоровеет или будет в тягость, отправить в Спасо-Евфимиев монастырь. Позднее Мещерский сообщил Вяземскому, что, согласно донесению местного лекаря, Товия «от меланхолии и ипохондрии и приключившихся больших обструкциев от гемороидолических припатков, хотя был в помешательстве ума, но, по примечанию его, получил уже от того свободу и находитца в совершенном разуме с небольшою только задумчивостию». Вяземский велел Товия освободить, но оставить в монастыре простым монахом, что и было одобрено императрицей. Однако в 1779 году Мещерский известил генерал-прокурора, что Товия вновь заболел, и тогда-то его и отправили в Суздаль[150].

Врачи, очевидно, верили в чудодейственность и эффективность лечения. 16 июля 1758 года лекарь, осмотревший придворного певчего Василия Савицкого, докладывал, что тот «подлинно в повреждении ума, которого я от той его болезни надлежащими медикаментами пользовать буду», а уже через шесть дней, 22 июля, больной, по его мнению, «в уме своем исправился и безумства в нем никакого не имеетца»[151].

Какими именно медикаментами потчевали певчего Савицкого, неизвестно. Лекари этого времени были, как правило, иностранцами и, очевидно, имели разную квалификацию, а также отличные друг от друга знания о достижениях медицинской науки[152]. В Западной Европе XVIII века уже появились первые труды по психиатрии, содержавшие в том числе классификацию и описание психических заболеваний, но каких-либо свидетельств того, что они были известны врачам, состоявшим на русской службе, в делах Тайной канцелярии не прослеживается. Очевидно, что в России, в отличие, к примеру, от Англии, еще не было медиков, специализирующихся именно на психических расстройствах. Вместе с тем приведенные примеры показывают, что понятие «меланхолия» как обозначение душевной болезни, а также ее характерные признаки получили широкое распространение не только среди медиков, но стали, по сути, общедоступным знанием. Иеродиакон из Киева Пахомий Кувичинский в 1756 году говорил, что «незнаемо от чего пришла ему сперва тоска, а потом болезнь меленколичная, и от той де болезни и поныне бывает он почасту в безумии»[153]. Иеродиакон, таким образом, как бы обозначил причинно-следственную связь: тоска — меланхолия — безумие.

Анализируя то, как органы политического сыска в XVIII веке ставили психиатрические диагнозы, надо оговориться, что, конечно же, диагнозы эти были не точны. Да, таковыми они и не могли быть в силу неразвитости психиатрии как науки и отсутствия соответствующих медицинских знаний. Однако очевидно, что не прав М. Б. Велижев, полагающий, что даже указ Александра I от 1801 года, о котором пойдет речь в следующей главе, «имел обратное следствие — общество по-прежнему не видело в безумии болезнь, а усматривало лишь буйство, ставшее причиной умственных заблуждений, страстей, в том числе честолюбия, или даже чрезмерных занятий философией»[154]. В перечисленном исследователем действительно видели причину, но причину именно болезни. И именно поэтому для освидетельствования безумного приглашались медики. Причем признаки, на основании которых в органах политического сыска XVIII века ставили диагноз о психическом расстройстве подследственного самостоятельно, без обращения к врачам, были выявлены в результате постепенных наблюдений, так же, как свидетельствуют ответы на запросы Вяземского 1776 года (см. приложение), как и познания медиков. Другое дело, что при знакомстве с архивными делами зачастую возникает ощущение, которое можно назвать «феноменом Чацкого»: сказанное или сделанное подследственным априори воспринималось как нечто, что может сказать или совершить только безумец. Нередко у следователей не было никакого желания разбираться с таким человеком, им было проще признать его умалишенным и отправить в монастырь[155].

Глава 4

«Ни суда, ни закона»

Признать этого негодяя сумасшедшим навсегда! Лечить его! Посадить его на цепь! Надеть на него горячешную рубашку! Лить ему на темя холодную воду! и никогда не представлять никуда для переосвидетельствования!

М. Е. Салтыков-Щедрин «Дневник провинциала в Петербурге»

Как было показано в предыдущих главах, монастырское заточение хотя и было наиболее частым уделом попадавших в Тайную канцелярию и Тайную экспедицию безумцев, заподозренных в политических преступлениях, но не единственным. Судьба каждого из арестантов решалась индивидуально, причем проследить по документам причины принятия того или иного решения удается далеко не всегда.

В средневековой Европе уже к XIV веку и в каноническом, и в гражданском праве сложился принцип, согласно которому сумасшедший, чье безумие доказано, не несет ответственности за свои деяния[156]. В вошедшем в Кормчую книгу Законе градском также имелась статья, освобождавшая от ответственности убийцу по признаку возраста или безумия. Эта статья вошла и в Новоуказные статьи 1669 года (статья 79)[157]. При этом в Законе градском декриминализация по признаку возраста распространялась только на непредумышленное убийство («Творяи убийство волею, коего любо аще есть возраста, мечем муку да примет»), а в Новоуказных статьях слова об освобождении от ответственности («Седми лет отрок, или бесныи, аще убиет кого, неповинен есть смерти») следуют сразу за предыдущей фразой что, вероятно, лишь вводило судей в заблуждение. Неслучайно поэтому среди сотен дел обнаружилось лишь несколько, относящихся к 1740‑м — началу 1750‑х годов, когда в Тайной канцелярии в Петербурге вдруг вспомнили об этой норме и упомянули ее в своем решении. Причем показательно, что ссылались следователи не на Новоуказные статьи, а непосредственно на Закон градский, что само по себе интересно с точки зрения правоприменения. При этом для служащих московской конторы обращение их петербургского начальства к Закону градскому, по-видимому, стало неожиданностью. Поначалу они покорно выполняли распоряжения петербургского начальства, но в 1747 году, расследуя дело признанного безумным московского купца Василия Дмитриева и постановив освободить его от наказания на основании Закона градского, «а паче для многолетного Ея Императорскаго Величества и высочайшей Ея Императорскаго Величества фамилии здравия», они вместе с тем решили:

В Санкт-Питербурх в Тайную канцелярию послать ис Тайной канторы доношение и требовать указу, что, ежели впредь явятца в ложном сказывании слова и дела такие ж безумные и таковым по силе означенных градских законов в сказывании слова и дела вины отпускать ли, и, ежели таких вины отпускать будет не повелено, то можно и означенного Дмитриева, из магистрата взяв, наказанье ему учинить[158].

Посвященная самоубийцам статья 164 Артикула воинского Петра I, появившегося на свет в 1715 году, тоже рассматривала безумие в качестве декриминализирующего признака, но ее действие не распространялось на уголовные и тем более политические преступления и никакого законодательного акта, прямо освобождавшего умалишенного от уголовной ответственности, на протяжении XVIII века не появилось[159]. Лишь в «Учреждениях о губерниях» 1775 года преступления, совершенные сумасшедшими, было велено рассматривать не в уголовных, а в совестных, то есть гражданских судах, которым предписывалось устанавливать сам факт безумия и определять дальнейшую судьбу виновного[160]. И только в 1801 году появился именной указ Александра I, получивший в Полном собрании законов название «О непредавании суду поврежденных в уме людей и учинивших в сем состоянии смертоубийства»[161]. Как и многие законодательные акты XVIII века, этот указ не являлся законом, которым верховная власть вводила новую норму, но стал реакцией на конкретный случай и был адресован калужскому гражданскому губернатору, не знавшему очевидное — что для безумцев «нет ни суда, ни закона». Император при этом не ссылался на какой-либо закон, но как бы констатировал нечто общеизвестное, сложившуюся практику. Однако показательно, что этот указ появился в один день с сенатским указом, по которому отныне доносы по первым двум пунктам надлежало рассматривать в судах общей компетенции, поскольку Тайная экспедиция Сената была ликвидирована[162].

Практика освобождения от наказания безумцев, подозреваемых в самых страшных с точки зрения власти преступлениях, на протяжении XVIII века была, таким образом, частым явлением, порожденным общими представлениями о самом явлении безумия. При этом, как будет показано далее, практика эта складывалась постепенно и свои окончательные формы обрела уже во второй половине столетия.

Уже в самом начале XVIII века в Преображенском приказе, как правило, без наказания освобождали только произнесших словосочетание «слово и дело» и утверждавших впоследствии, что в силу безумства ничего не помнят. Так, к примеру, в 1705 году сказавший «слово» солдат Семен Оборин, в приказе утверждавший, что ничего «не упомнит, для того, что он бывает во иступлении ума, а иступление ума учинилось ему на службе под Кизикирменем[163], как он был в Ыванове полку Гаста»[164], был без наказания отослан обратно в Разряд, поскольку «явился малоумен»[165]. Иначе обстояло с теми, кто сказал какие-то конкретные «неистовые» слова и тем самым совершил преступное деяние или сам подал на кого-то донос. В 1703 году приказчик князя Ивана Мещерского донес на своего хозяина, матерно отругавшего его, а заодно и государя[166]. Мещерский долгое время все отрицал даже на очных ставках, но «у пытки винился, а сказал: того, де, изветчика и з государем матерны он избранил, потому что бывает во изступлении ума и говорит, что того и сам не помятует». Выяснилось, что еще в правление царевны Софьи его посылали «под начал» в монастырь за то, что он колол иконы «во иступлении ума». По приговору Ф. Ю. Ромодановского его снова отправили в Данилов монастырь в Переславле-Залесском, предварительно наказав плетьми «вместо кнута»[167]. Не исключено, что смягчение приговора Мещерскому было связано с его социальным положением. В том же году крестьянин Карп Понкратьев, сказавший: «…государь изволил тягло положить на мелких мужиков, а на нас не положил. Глупой государь, что на нас тягла не положил», был наказан кнутом «нещадно», хотя и утверждал, что ничего «не упомнит, потому в уме забываетца»[168]. В 1722 году в Тайной канцелярии расследовалось дело уже упоминавшегося солдата Нарвского пехотного полка Евстрата Черкасского, на которого донес ефрейтор Прокофий Засыпкин, слышавший, как тот говорил что-то неприличное про императора, императрицу и шведского короля. Черкасский был болен уже как минимум полтора года и считал, что «ево девка испортила». «С розыску» (то есть под пыткой) он ничего не сказал, кроме того, что ничего не помнит, «понеже на него приходит болезнь, болит голова и в безпамятстве бывает и что делает не помнит, а учинилась, де, ему та болезнь, как он при полку стоял в Дерптском уезде на квартере». К тому же «Нарвского пехотного полку пятой роты капитан Сава Селиверстов велел ево, Черкаского, выводить зимою на мороз нагова, и был он выводен и привязан к столбу, и привязанного ево били того ради, что не пролыгаетца ли он, дабы отбыть ему тою болезнию от службы, и отдан был в больницу и говорили: хотя, де, он будет жить или умрет, быть так». Следователи заключили, что солдат «признаваетца яко неистов есть и палаумен», но приговор за подписью А. И. Ушакова был максимально суров: послать в монастырь в Вологодской губернии, «содержать скована за крепким присмотром в работе до ево смерти неисходно и чтоб он не ушол и, ежели каким случаем уйдет, то изыскан будет». Донос, в котором были зафиксированы слова Черкасского, было велено сжечь, а доносчика ефрейтора произвели в сержанты[169].

Ил. 4. Неизвестный художник XVIII в. Портрет начальника Тайной канцелярии Андрея Ивановича Ушакова (1672–1747). © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2024. Фотографы: Н. Н. Антонова, И. Э. Регентова

Одиннадцать лет спустя, 19 февраля 1733 года, в Зимний дворец явился некий человек, объявивший, что знает «слово и дело». В Тайной канцелярии, куда он был немедленно доставлен, выяснилось, что это тульский посадский Прохор Бармашев, уже шестнадцать лет живущий в Петербурге, решивший поделиться со следователями красочным перерассказом своих мыслей, видений и переживаний (см. главу 7). Рассказ произвел такое впечатление, что А. И. Ушаков спросил у Прохора, не повредился ли он в уме, на что последовал уверенный отрицательный ответ. По-видимому, чтобы проверить, не врет ли он, Бармашев был подвергнут пытке, состоявшей из двадцати ударов кнутом, а потом еще одной в двенадцать ударов, но продолжал стоять на своем. Подобное упорство, вероятно, показалось убедительным, Прохора признали сумасшедшим и отправили в новгородский Хутынский монастырь[170]. В 1736 году двум пыткам (первая — 27 ударов) был подвергнут отставной профос Дмитрий Попригаев[171], в 1737‑м — был поднят на дыбу магазеин вахтер Адмиралтейства князь Дмитрий Мещерский[172], в 1739‑м — били «батогами нещадно» иноземца Якова Люта[173], в 1740‑м — был пытан шатерный ставочник Конюшенной конторы Василий Смагин[174]. В том же году трижды поднятый на дыбу и в конце концов признанный безумным крепостной крестьянин Леонтий Волков, уже 18 лет живший по фальшивым паспортам, получил последовательно 35, 31 и 30 ударов кнутом[175]. Вместе с тем в те же самые годы без применения пыток были решены судьбы также признанных душевнобольными уже известного нам солдата Герасима Суздальцева (отправлен в монастырь), финна Лауренца Дальрота (выслан в Швецию)[176], солдата Преображенского полка Алексея Корнилова (отдан для лечения отцу)[177], также уже упоминавшегося солдата Степана Маслова (монастырь)[178], посадского Акима Окунева (монастырь)[179], бывшего подьячего Ивана Андреева (монастырь)[180], посадского Сидора Морозова (монастырь)[181], однодворца Аверкия Калдаева (монастырь)[182], крестьянина Фомы Иванова (монастырь)[183] и других.

Чем определялось применение или не применение пытки? Можно предположить, что следователи использовали пытку, чтобы удостовериться, что подследственный действительно безумен и не притворяется. Однако более вероятно, что решение зависело от степени «важности», то есть опасности «сумасбродных речей». Все названные лица — пытанные и не пытанные — так или иначе, упоминали членов царской фамилии или влиятельных вельмож — Петра I, Екатерину I, цесаревну Елизавету Петровну, Ф. М. Апраксина и других, но при этом подвергнутый пытке Бармашев сравнивал петровское время с нынешним не в пользу последнего, намекая на повреждение нравов в царствование Анны Иоанновны. У Попригаева было обнаружено письмо на имя князя Дмитрия Михайловича Голицына с пророчеством, что тот будет «великим государем», и случилось это как раз в ноябре 1736 года, когда был создан Вышний суд по делу бывшего зачинщика «затейки верховников» 1730 года, закончившийся его заключением в Шлиссельбургскую крепость. В свою очередь князь Мещерский написал на имя цесаревны Елизаветы Петровны донос с обвинениями контр-адмирала А. И. Головина, который якобы ругал царствующую императрицу и замышлял убить цесаревну Елизавету Петровну. Яков Лют говорил, что он шведский король, а крестьянин Волков считал себя царем: во время пытки его было велено спрашивать, «для чего он подлинно таким непристойным словом себя называл и в каком намерении, и не имел ли об оном с кем какова злаго вымыслу или разсуждения и не научал ли ево кто» (его показания см. в приложении)[184]. И это при том, что Волков утверждал, что «научил» его не кто иной, как являвшийся ему Иисус Христос. Амбиции Василия Смагина были скромнее: он претендовал лишь на роль царевича, сына Евдокии Лопухиной, первой жены Петра I. Видимо, именно особая серьезность всех этих высказываний и побуждала следователей применять пытки. Показательно, что Смагин, отправленный в 1740 году в Иверский монастырь, два года спустя, когда из монастыря сообщили о его выздоровлении, был вновь доставлен в Петербург на допрос, где опять повторил тоже самое о своем происхождении, и был отправлен теперь уже в Калязин (Свято-Троицкий Макарьев) монастырь с приказанием содержать его там с кляпом во рту, вынимая только для приема пищи. Когда в 1745 году теперь уже из этого монастыря рапортовали о выздоровлении Смагина, велено было содержать его там по-прежнему, поскольку он виновен «в такой важной вине», которая с воцарением Елизаветы Петровны очевидно только усугубилась[185].

Что же касается тех, к кому в Тайной канцелярии пытки не применялись, то они либо, произнеся «слово и дело», позже утверждали, что сделали это «в безумстве», либо изрекали нечто, в чем невозможно было усмотреть какую-либо угрозу государственной безопасности. Так, к примеру, очевидно безобидный характер носил рассказ однодворца Калдаева о том, что над его спящей женой показалась звезда «и был глас, подобный человеческому: быть, де, той твоей жене царицею соловьевою»[186].

Примечательно, что в период правления Анны Леопольдовны приговоры, выносившиеся в Тайной канцелярии, отличались особой суровостью. Так, отправленного в ноябре 1740 года в монастырь оброчного крестьянина Федора Родионова, утверждавшего, что он старообрядец, было велено:

Содержать его в том монастыре под крепким караулом, заковав ноги в кандалы, и никуда его ис того монастыря ни для чего не отпускать и никого к нему, кроме караульных солдат, не допускать и приказать смотрить накрепко, чтоб каким случаем оной Родионов не мог ис того монастыря ис-под караулу утечки учинить. И ежели он станет непристойно что кричать, и его смирять шелепом, и класть в рот кляп[187].

Аналогичными были вынесенные в тот же период приговоры солдату Осипу Туголукову[188] и тобольскому посадскому Алексею Волкову, причем о последнем было специально оговорено: «…а вина и протчаго хмельного питья отнюдь ему не давать»[189]. Возможно, на суровость выносимых в это время главой Тайной канцелярии А. И. Ушаковым приговоров влияло ощущение политической нестабильности.

Однако с воцарением Елизаветы Петровны упоминание о кандалах из приговоров исчезает. Более того, царствование Елизаветы Петровны ознаменовалось для попадавших в сети политического сыска безумцев практически полным исчезновением из арсенала следователей пыток и иных форм физического воздействия, которые продолжали использовать в отношении тех, кого в безумстве не подозревали[190]. Показательно в этом отношении дело матроса Максима Корелы, начавшееся в 1752 году, когда он сам явился в Тайную канцелярию и объявил, что ему был «глас» о том, что он должен постричься в монастырь: «…ты, де, уготован господу Богу обще со всемилостивейшею государынею Елисавет Петровной и на втором, де, пришествии будет тебе невеста — всемилостивейшая государыня Елисавет Петровна». Ранее Корела служил в Адмиралтействе, бежал, был пойман, наказан шпицрутенами и послан служить в Астрахань. Медицинское освидетельствование матроса безумия не выявило, и, хотя сам он утверждал, что ему временами «приключается безумство от пьянства», было решено отослать его обратно в Адмиралтейство. Там его наказали плетьми и держали под караулом. Менее чем через год, в ноябре 1753 года он сказал «слово и дело» на других тамошних арестантов, а в Тайной канцелярии объяснил, что сделал это, потому что они ругали его матом, но «виск и шепот» он по-прежнему слышит. На сей раз следователи, видимо, сочли, что он все же болен, и решили отправить Корелу в ростовский Борисоглебский монастырь, откуда на следующий год пришло сообщение о его выздоровлении. Но, не успев освободиться, матрос вновь произнес «слово и дело». Проведенное в московской конторе Тайной канцелярии следствие не подтвердило его показания против обитателей монастыря, якобы проявлявших подозрительный интерес к происхождению великой княгини Екатерины Алексеевны. Решено было, что матрос здоров, доносит ложно, следует наказать его за это кнутом и сослать в Оренбург. При этом было оговорено, что, если он снова станет произносить «слово и дело», не обращать на это внимание и в Москву его не везти, чтобы не тратить напрасно деньги на прогоны. Тайная канцелярия этот приговор московских коллег утвердила[191].

Отменив пытки и телесные наказания безумцев, Тайная канцелярия вынуждена была умерять пыл чиновников других учреждений, а подчас и собственных московских подчиненных. Так, в 1747 году московская контора предложила перед отправкой в монастырь высечь плетьми признанного безумным однодворца Нефеда Дмитриева, утверждавшего, что к нему являлась императрица Елизавета Петровна со словами: «…ты де наш земной бог». Однако из Петербурга предписали: если Дмитриев выздоровел, выдать ему паспорт и отпустить без наказания, а если по-прежнему болен, отправить в монастырь[192]. В следующем году также без наказания по указу из Петербурга был отправлен в монастырь крестьянин Федор Честной, которого московская контора желала предварительно высечь кнутом. Интересно, что сперва в наказание за то, что Федор вроде бы наговорил лишнего в состоянии опьянения, московская контора предлагала наказать его плетьми и отпустить, с чем в Петербурге согласились. Но прежде чем успели привести приговор в исполнение, крестьянин сообщил сидевшему вместе с ним колоднику такое, что пришлось проводить полноценное следствие, когда же его слова не подтвердились и был установлен факт его сумасшествия, контора и предложила применить кнут[193].

В 1751 году в московской конторе Тайной канцелярии началось дело орловского купца Егора Красильникова. Пойманный в Москве в «неуказном платье», он объявил себя старообрядцем и был отослан для увещевания в коломенскую духовную консисторию. Сидя там в колодничьей избе, он сообщил двум попам, своим сокамерникам, что на самом деле его зовут не Егор и что двумя ангелами он был поднят на небо, после чего и оказался в Московской конторе тайных дел. Данные им показания были столь красочны (см. приложение), что следователи усомнились в его душевном здоровье, но поскольку вел он себя, как человек вполне здравый, решено было опросить упомянутых им трех орловских священников, его мать, а также местных купцов Матвея Смирнова, Гаврилу Лопатникова и Ивана Казаринова. Соответствующее поручение было дано Орловской воеводской канцелярии, которая оперативно выявила двух проживавших в Орле Гаврил Лопатниковых и шестерых Иванов Казириновых. Опрошены были все, и все они, кроме матери Красильникова, заявили, что о его безумии им ничего не известно. В связи с этим в конторе постановили, что «безумства в нем, Красильникове, не присмотрено», и, поскольку свидетели, кроме матери, также его не подтверждают, да и сам Иван считает себя здоровым, значит, он действительно не безумен. При этом Красильников утверждал, что никому кроме двух попов, сидевших с ним в Коломне, ничего подозрительного не говорил и никто его этому не учил. Необходимо было проверить, не происки ли это раскольников «или от самого ево по раскольническому суемудрствию злодейского разсуждения». Для этого надо было поместить подозреваемого в застенок, поднять на дыбу, если будет упорствовать, наказать кнутом и вырезать ноздри, а затем отправить в монастырь, содержа его там с кляпом во рту на хлебе и воде. Для столь решительных действий необходимо было получить одобрение из Петербурга, куда был направлен «экстракт» из дела. Ответ начальства московских следователей, наверное, разочаровал, ибо он предписывал отправить подследственного в монастырь без пытки и наказания, поскольку: «…ис помянутого ево, Красильникова, неприличного показания явно видимо, что он, Красильников, находитца в несостоянии ума своего». Таким образом, диагноз был поставлен на основе показаний подозреваемого, которые в Петербурге сочли за бред сумасшедшего, что, собственно, вполне соответствовало действительности. На этом дело, впрочем, не закончилось. В январе 1752 года Егор Красильников был отправлен в тульский Иоанно-Предтечев монастырь, откуда в мае следующего года, как уже упоминалось, был привезен в Москву на новое освидетельствование, после чего был отправлен обратно. Но уже в августе 1753 года он, скинув ножные кандалы, из монастыря бежал, в связи с чем мы имеем краткое описание его внешности: «…росту средняго, лицем бел, волосы на голове и бороде русые, борода не велика, лет в тритцать». Три года Красильников провел в бегах, прежде чем был пойман в родном Орле и вновь доставлен в Москву. В своих новых показаниях он утверждал, что сбежал из‑за издевательств караульных солдат, один из которых ему говорил: «…тебя, де, и до смерти убить можно, а отпишут, де, об тебе, что умре». На сей раз в конторе решили, что раз Красильников раскольник, то следует отослать его в московскую духовную консисторию. Но из Петербурга пыл москвичей вновь охладили. Там посчитали сомнительным, что Красильников старообрядец, раз он ходит в церковь и причащается, а то, что он при этом крестится двуперстным сложением, то это решено было объяснить легковерием или детской привычкой. В общем, во избежание рецидива безумия из‑за нахождения под караулом велено было отпустить Красильникова домой с паспортом[194].

Видимо, неслучайно именно в 1740‑х годах в Тайной канцелярии вспомнили и о статье Закона градского, освобождавшей безумцев от уголовной ответственности. Как уже было сказано, таких случаев было немного. Первый относится к 1741 году, когда без наказания был отпущен сказавший «слово и дело» и присланный из Нижнего Новгорода крепостной крестьянин Петр Широков, чьи односельчане дружно подтвердили его безумие[195]. Во втором случае речь шла о том самом Федоре Юрьеве, которого в 1744 году Арсений Мацеевич отказался принять в ярославский Спасо-Преображенский монастырь. В 1746 году из Спасо-Андроникова монастыря, где находился Юрьев, отрапортовали о его выздоровлении. Московская контора Тайной канцелярии запросила мнение петербургского начальства, которое, ссылаясь на Закон градский, разрешило Юрьева отпустить. И это при том, что он не только «слово и дело» говорил, но и матерно ругал императрицу, утверждал, что принц Антон Ульрих с братьями Биронами хотели ее убить, а потом и вовсе заявил, что Елизавета Петровна — его сестра[196].

В другом случае ссылка на Закон градский появилась в деле дворового Николая Немчинова, который, в 1743 году явившись в Летний дворец в Петербурге, вел себя неадекватно. В Тайной канцелярии ничего опасного в его поведении не усмотрели и решили отдать обратно хозяину. Однако тот принять Немчинова отказался, ссылаясь на то, что «безумнаго в доме моем за отлучками моими к полку содержать невозможно». Немчинов был отправлен в Симонов монастырь, где через два года выздоровел, но в господский дом его снова брать отказались, рекомендуя определить в военную службу и зачесть помещику в качестве рекрута. Оказалось, однако, что к военной службе Немчинов не годен, и тогда-то Тайная канцелярия и постановила, что на основании Закона градского наказанию он не подлежит и следует отправить его на вечное житье в Оренбург[197]. Немчинов, таким образом, перестал быть крепостным, о чем свидетельствует и сохранившаяся в деле переписка об исключении его из ревизских сказок. Оренбург был одним из мест ссылки политических и уголовных преступников, которых туда отправляли после телесного наказания, и, таким образом, фактически бывший дворовый все равно понес наказание.

В 1745 году, когда в Пафнутьев монастырь в Боровске был отправлен крепостной крестьянин Яков Федотов, сообщивший своим односельчанам «я, де, генерал, я воевода, я и судья», из подушного оклада его не исключили. В 1752 году из монастыря сообщили, что Федотов нехорошо обругал государыню, после чего его снова доставили в Тайную контору для допроса, на котором он рассказал, что в монастыре жил довольно свободно — ходил за его стены за покупками и даже в местный кабак. Безумным он себя не считал, обвинения отвергал, но был все-таки отправлен обратно. В 1765 году, то есть через двадцать лет после начала его монастырского заключения, помещица, недавно купившая у прежнего хозяина деревню, в которой когда-то жил Федотов, прислала в московскую контору Тайной экспедиции челобитную с просьбой исключить его наконец из подушного оклада, поскольку другим ее крестьянам в тягость платить за него. Федотова снова доставили в Москву, снова расспросили обо всех его прежних прегрешениях, но он заявил, что ничего не помнит. С согласия императрицы было решено его отпустить, что, вероятно, не обрадовало ни его самого, ни его новую хозяйку[198].

Особенным образом сложилась судьба вроде бы излечившегося Алексея Камшина, освобожденного в 1762 году решением Сенатской конторы со ссылкой на статью Закона градского после четырнадцатилетнего пребывания в московском Новоспасском монастыре. До того как заболеть, Камшин служил пищиком в том же Новоспасском монастыре, где его отец был конюхом. Таким образом, все эти четырнадцать лет он провел там же, где, видимо, жил с детства, и, хотя теперь под присмотром, но в другом статусе, без каких-либо служебных обязанностей, даром получая пропитание, как полагалось монаху[199].

Возможно, изменения в политике Тайной канцелярии были связаны со сменой руководства этого учреждения: в 1746 году на место заболевшего и вскоре умершего А. И. Ушакова пришел А. И. Шувалов. Несмотря на зловещую характеристику, данную Шувалову Екатериной II[200], его назначение, судя по всему, привело к определенной гуманизации использовавшихся Тайной канцелярией практик, что соответствовало общему духу царствования Елизаветы Петровны[201]. Служащие московской конторы, по-видимому, быстро поняли, куда дует ветер, и в последующие годы ошибок уже не повторяли. Однако теперь приходилось иногда умерять пыл не в меру ретивых служащих других учреждений. Так, в 1768 году на неправомерность наказания плетьми безумной жены однодворца Авдотьи Заварзиной, называвшей себя государыней, было указано Белгородской губернской канцелярии[202].

Ил. 5. П. Ротари. Портрет графа Александра Ивановича Шувалова. Из кн.: Русские портреты XVIII и XIX столетий. Издание Великого князя Николая Михайловича, 1907. Том 3

Особый, выбивающийся из общей практики случай произошел в 1757 году — дело сержанта Преображенского полка Якова Волкова. Сержант давно был болен, признан безумным, так что воинское начальство было вынуждено приставить к нему караул. Когда же он произнес «слово и дело», его доставили в московскую контору Тайной канцелярии. Там при расспросе выяснилось: «Он, Волков, фармазон, и в квартиру ево приходят к нему незнаемо кто [с] собаками и маленькими птичками, и птички около ево летают, а собаки лезут в уши и прыгают на голову и незнаемо что кричат на него громко. И при том оной Волков говорил многие неосновательные слова». Сомнений в его душевном нездоровье у следователей не возникло; было решено отправить его в монастырь, и в московскую контору Синода ушла промемория с требованием определить, в какой именно. Вскоре пришел ответ: в Мосальский Боровенский монастырь. В конторе стали готовить сопроводительную документацию, но, судя по всему, о существовании этого, основанного еще в XIV веке монастыря чиновники московской конторы тайных дел услышали впервые и потому снова запросили синодскую контору: находится ли монастырь в черте города Мосальска или в его пригороде? Выяснилось, что в синодской конторе также необходимого «известия не имеется», но, к счастью, обнаружившийся в Чудовом монастыре монах разъяснил: Боровенский монастырь находится в двух верстах не доезжая Мосальска. В начале апреля 1757 года Яков Волков в сопровождении солдат был отправлен в Мосальск со стандартными инструкциями монастырскому начальству об условиях его содержания и благополучно доставлен на место, о чем рапортовал настоятель монастыря. Тогда же чиновники московской конторы проинформировали о деле Волкова петербургское начальство. Однако уже в начале мая из столицы пришло распоряжение, московских следователей, вероятно, озадачившее: сержанта из монастыря забрать, привезти обратно в Москву:

Поставить ево в близости от оной канторы на квартиру и довольствовать ево пищею неоскудно; до оного ж Волкова допускать ученого священника, дабы он мог ево разговаривать, да оной же канторы обер-секретарю Хрущову для разговору ж ко оному Волкову ходить почасту. А когда оное канторою усмотрится, что он пришел в совершенное ума своего состояние, тогда ево за пристойным смотром прислать в Тайную канцелярию на почтовых подводах, а при отсылке объявить ему, что он в Петербург отправляетца не иного чего ради, только как с ним показано будет некоторое милосердие.

Распоряжение было, естественно, выполнено, и уже 29 мая приставленный к Волкову священник доложил, что сержант совершенно здоров. Теперь ему предстоял путь в Петербург. В октябре из Тайной канцелярии пришло сообщение, что Волков отпущен с паспортом и должен явиться в Москве в контору, где будет определен обратно на службу[203].

С чем был связан такой интерес столичных блюстителей государственной безопасности к явно нездоровому сержанту? Скорее всего, их насторожило слово «фармазон». Слово это, пришедшее в XVIII веке в русский язык из польского, означало франкмасона и стало синонимом «вольнодумца». Понимали ли петербургские служащие Тайной канцелярии это слово именно так, неизвестно, но очевидно, что они усмотрели здесь опасность какого-то заговора, и потому была разработана соответствующая спецоперация: Волкова надлежало доставить в столицу с сопровождением, но не как арестанта, а на почтовых лошадях, дабы он ничего не заподозрил. К сожалению, мы ничего не знаем о самом Волкове, и потому неизвестно, был ли он действительно масоном или просто употребил где-то услышанное слово. Так или иначе, дело Волкова показывает, что практика работы Тайной канцелярии не была шаблонной, но отличалась определенной вариативностью и даже изобретательностью.

Как мы уже видели, в Тайную канцелярию, а потом и в Тайную экспедицию попадали люди разного социального положения и происхождения, в том числе не русские и, очевидно, не православные подданные Российской империи, а также иностранцы. Практика обращения с ними сложилась не сразу и на протяжении столетия менялась. Когда в 1735 году последовал указ Анны Иоанновны, подтверждавший отсылку безумцев в монастыри, среди упомянутых в нем пяти колодников оказался один лютеранин, и Синод, судя по всему, вновь попытался воспротивиться помещению его в православный монастырь, использовав в качестве предлога заботу о спасении души несчастного. Тайная канцелярия на эту уловку церковных иерархов не поддалась и велела:

Из объявленных в поданном святейшему Синоду ис Тайной канцелярии доношении колодников, поврежденных в уме, по имяном четырех человек, один, а имянно кондуктор Яган Фридрих Штель, хотя веры и не греческого исповедания, но понеже к отсылке ево в монастырь учинено по силе вышеупомяненного имянного Ея Императорскаго Величества указу, ибо оной Штель в том числе, о которых пяти человеках во оном Ея Императорскаго Величества указе объявлено, чего ради со оным Штелем иначе учинить неможно. Что же Святейший Синод разсуждать изволит, что означенной Штель по ссылке в монастырь, ежели случитца ему смертный час, а перед тем может он во исправление ума притить и станет требовать по своей вере для исповеди себя пастора, и тогда за неимением пастора может он бес покаяния умереть, и на оное Святейшему Синоду к разсуждению донести, что для оного надлежит помянутого Штеля послать в ымеющейся при Москве монастырь, в которой за благо Святейший Синод изволит разсудить, ибо во обретающейся при Москве Немецкой слободе при кирхах пасторы имеютца… При том же ко известию донести, что по имеющимся в Тайной канцелярии делам и кроме вышеозначенного Штеля другия как лютерского, так и католицкого законов находившияся по приличеству до них важных дел, которым свободы дать было не можно, как в монастыри, так и в другия места в посылке напредь сего имелись[204].

Кондуктор Штель был, по-видимому, российским подданным, а уже упоминавшийся финн Дальрот, чье дело было решено в том же 1735 году, иностранцем, приехавшим в Россию с паспортом из Норвегии в 1727 году. Он утверждал, что носит одежду, подаренную ему цесаревной Елизаветой Петровной, и что «голос» ему говорит: «…ты король дацкий и швецкий». Под конвоем он был отправлен в Выборг, а оттуда выслан в Швецию, где тамошние власти могли попытаться разобраться с его происхождением[205]. Напротив, называемый в документах «иноземцем» и считавший себя «шведским королем» Яков Лют в 1739 году после испытания батогами был отправлен в Калязин монастырь. Уже совсем в другое время, в 1768 году, в Тайной экспедиции допрашивали саксонца садовника Мартына Шнидера, явившегося в Царское Село «для женитьбы на государыне, ибо, де, она мне невеста». Шнидер был прислан из Царского Села к Вяземскому с письмом дежурного генерал-адъютанта Г. Г. Орлова: «С адъютантом моим Пушкиным посылаю к Вашему Сиятельству однаго немца, который врет, что сами услышить изволите. Ея Императорское Величество указать соизволила дать ему сто рублев, купить ему шубу и протчее, что надобно будет, и отправить за границу»[206]. Высочайшее повеление было исполнено[207], и стоит отметить, что забота о материальном обеспечении ссыльных и членов их семей — характерная черта екатерининского времени. Так, к примеру, жене отставного капитана Дмитриева, об умственных способностях которой фельдмаршал Голицын был столь невысокого мнения, императрица также велела выдать 100 рублей для проезда домой в Осташковский уезд.

Именно Голицыну пришлось в 1775 году разбираться и с делом курляндца, поляка по происхождению Николая Баташевского. Последний давно жил в России, работал попеременно камердинером, парикмахером, бухгалтером, учился переплетному и «футлярному» делу, во время Русско-турецкой войны 1768–1774 годов сопровождал в Крым подполковника А. Я. Леванидова, а потом из‑за несчастной любви[208] пришел пешком из Москвы в Петербург, где был маркером «на трех билиартах». По его мнению, отец его возлюбленной переплетчик Ридгер, будучи масоном[209], навел на него порчу с помощью лучей, направленных из Москвы в Петербург через дырочку, сделанную им при содействии профессора Рейхеля. Голицын предлагал отправить Баташевского в рижский или ревельский доллгауз, но императрица велела отвезти его на границу с Курляндией[210]. Тратить казенные деньги на лечение иностранца государыня очевидно не хотела.

В следующем, 1776 году, также была решена судьба датчанина, двадцатидвухлетнего Юнаса Бинга. Проучившись несколько лет в университете, он услышал, что в России заводят «риальную школу», и с рекомендациями явился в Петербург, где выяснилось, что слух ложный. Затем начались его скитания по России, кратковременная работа учителем, жизнь у разных людей, в том числе у помещика Хвостова, который велел ему спать с холопами, и «оные холопи всего его овшивели» и воровали у него мыло. В результате своих злоключений Бинг сошел с ума и решил, что он сын Екатерины II, с чем и явился в царский дворец[211].

Политика в отношении отправки неправославных подданных в монастыри, видимо, претерпела некоторые изменения уже в царствование Елизаветы Петровны, но далеко не сразу. Еще в 1747 году в смоленский Троицкий монастырь был отправлен лютеранин подмастерье Андрей Вульф. При этом на сей раз Синод принял меры предосторожности:

Понеже он, Вульф, не православново восточнаго, но еретическаго лютерскаго закона человек, и потому весьма опасно есть, дабы от него под образом якобы безумия не произошли какие на российское благочестие и на церковь противныя и хульныя…[212] и тем не пришли б кто из верных российскаго благочестия людей в какой соблазн и сумнительство, к тому ж не последовала бы и народная какая молва, что таковыя иноверцы определяются в благочестивыя монастыри, того ради для ево содержать во оном монастыре, отвесть особливую келлию, в коей бы никого из монахов отнюдь не было[213].

В следующем году Вульф вроде бы вылечился и заявил, что хочет перейти в православие. Желание было исполнено, но его монастырское заточение продолжалось. В 1753 году Вульф вновь заявил, что здоров, и попросил его выпустить и позволить жениться. Монастырское и епархиальное начальство просьбу поддержало, но пока шла переписка между инстанциями, Вульф умер.

Десять лет спустя после случая с Вульфом, в 1757 году, капитан Никифор Авинов донес на жену полковника фон Гевита, которая, будучи с мужем у него в гостях, говорила, что «российская, де, государыня Елисавет Петровна проклятая, и душа ее окаянная будет в аде проклятой и что, де, она, Марфа, таковых монархинев ногою трет», и прочее в том же духе. При допросе в Тайной канцелярии Марфа что-то говорила по-немецки и вела себя неадекватно. Чиновники рассудили, что она не в своем уме и ее следовало бы отправить в монастырь, но, поскольку она лютеранка, сделать это невозможно, так что отдали безумную мужу[214]. В 1760 году на свою жену Катерину Кондратьевну донес француз Александр Астезон, прежде служивший сперва в австрийской, а затем в российской армии, вышедший в отставку, получивший аттестат от Московского университета и зарабатывавший уроками, которые давал сыну смоленского прокурора Волынского. Своему работодателю он сообщил, что его жена «пела петухом» и в этом есть какая-то «важность», то есть «слово и дело». Губернская канцелярия известила Тайную канцелярию, что «присмотреть было можно, что то выговорил от горячности своей с легкомысленного своего о том невыразумления, а особливо признавательно, что он в меленхолии бывает» и поинтересовалась, что с Астезоном делать. Выяснилось, что у него имеется «спор» с несколькими местными чиновниками, но было решено следствие прекратить: «…хотя ж для разобрания того спору надлежало следовать далее, но понеже оной учитель Астезон человек иностранной и всех прав государственных уповательно не знает»[215].

По-видимому, в дом сумасшедших в 1782 году был водворен однажды уже побывавший там, но, по сообщению обер-полицмейстера, сбежавший оттуда годом ранее лифляндец кузнец Самуэль Кригер, явившийся к князю А. М. Голицыну с неким сочинением, представлявшим собой смесь религиозных и политических рассуждений. Ответственный за дом сумасшедших в петербургском приказе общественного призрения граф Х. С. Миних оправдывался тем, что по заключению лекаря Кригер выздоровел, но императрица выразила свое неудовольствие инцидентом, и Миних, узнав об этом от князя Вяземского, пребывал «в ужасном огорчении»[216].

Уже в самом конце столетия, в 1798 году, решая судьбу некоего Карла Гольма, Тайная экспедиция долго разбиралась с его подданством. У задержанного на пути к русско-шведской границе Гольма обнаружилось три паспорта — российский, шведский и французский, причем в последнем местом рождения был указан Стокгольм. Гольм, впрочем, честно признался, что, хотя по происхождению он действительно швед, но родился в Ревеле, куда переехал еще его дед. Будучи же в Париже, он назвался шведом «из опасения от буйства народнаго, поелику Россия неприязненная Франции держава». Покинуть революционную Францию, где он успешно работал пуговичником, Гольм был вынужден, поскольку «времяна там переменились и сделался недостаток в съестных припасах, так что каждый иностранец должен был уезжать». Как российский подданный Гольм был определен сперва в богадельню, а затем переведен в дом сумасшедших[217].

Несколько десятилетий, с 1768 по 1801 год, длилось дело пастора Фабиана Рейнгольда Бурмейстера, в судьбе которого принимали участие высшие должностные лица Российской империи. В 1765 году пастор был определен к немецким колонистам в Саратов, а три года спустя ему стали сниться необычные сны, содержанием которых он делился с окружающими (см. приложение). Арестованный в Саратове, он записал свои сновидения на бумаге и выбросил в окошко колодничьей избы, адресовав послание императрице Екатерине II, и она, как ни странно, записи пастора получила. Как писал позднее Вяземский, «естли б то письмо не дошло до рук Ея Императорскаго Величества, могли б написанные в письме непристойные слова быть разглашены в народе [и] произвести развращенные толковании». По уверению матери пастора, сын с младенчества бывал в беспамятстве «от головного убою», и было решено, что Бурмейстер, конечно же, достоин сурового осуждения, но так как он помешан и «как фанат поставлял себя точно пророком, посланным от Бога», следует отправить его с глаз долой в Фридрихсгам[218] и установить там за ним надзор, а его семье выделять содержание — 150 рублей в год. В 1771 году местный комендант фон Линден известил Тайную экспедицию, что жена пастора умерла и тот хочет жениться вновь. Высочайшее разрешение было получено, но пять лет спустя тот же Линден прислал в Петербург длинное письмо, в котором описал свою ссору с неблагодарным Бурмейстером, которого он столько лет поддерживал, кормил обедами, снабжал деньгами и устроил на службу в шведскую кирху. Пастор в свою очередь написал жалобу на Линдена, мол, тот не заплатил ему за обучение своих детей. В ответном приказе, конфирмованном императрицей, было велено сохранить прежний режим содержания пастора, за обучение детей ему заплатить, от «грубостей» в отношении Бурмейстера воздержаться и перевезти его с семьей в Нейшлот[219]. Однако в Нейшлоте, по сообщению выборгского губернатора Н. Н. Энгельгардта, для пастора с женой, тремя сыновьями и четырьмя дочерями, не нашлось подходящей квартиры. Помещать Бурмейстера с другими арестантами Энгельгардт не посчитал возможным, поскольку дети пастора, как он написал, ни в чем не виноваты. Губернатор предложил во всех крепостях губернии построить специальные дома для подобных секретных арестантов. Неподалеку, сообщил он, имеется небольшой островок, но нанять там жилье невозможно, жизнь там дорогая и в результате, по мнению Энгельгардта, Бурмейстер из‑за нищеты либо сойдет с ума[220], либо покончит с собой. В Петербурге решили не доводить дело до крайности и отправили семейство Бурмейстеров в Кексгольм[221]. В 1779 году в результате нового обмена посланиями между Кексгольмом и Петербургом одной из дочерей пастора было разрешено выйти замуж. В последующие годы проживавшие в столице родственники постепенно забрали к себе детей Бурмейстера, на что всякий раз нужно было получать разрешение на высшем уровне. В 1793 году кексгольмский комендант Гофман сообщил, что пастор просил записать трех оставшихся при нем малолетних сыновей в военную службу. В 1795 году тот же Гофман несколько раз писал в Петербург о том, что Бурмейстер буянит, дерется с солдатами и бьет окна. Императрица распорядилась посадить буяна под караул и держать в одиночестве, отдельно от семьи. В мае 1796 года комендант сообщил генерал-прокурору Самойлову, что жена Бурмейстера обратилась к правителю наместничества князю Ф. П. Щербатову с просьбой разрешить ей видеться с мужем, но Гофман посчитал это опасным, поскольку невозможно было уследить, что она ему принесет.

Через несколько месяцев умерла Екатерина II, началась новая эпоха российской истории, но дело пастора Бурмейстера продолжало жить. В 1799 году новый кексгольмский комендант попросил разрешения у нового генерал-прокурора отпустить жену узника на три месяца в Петербург для свидания с родственниками, что было одобрено лично новым императором. Через два года имена и фамилии действующих лиц сменились вновь, и в мае 1801 года сын Бурмейстера, служивший лекарем в Измайловском полку, подал прошение на высочайшее имя о том, что его отец уже тридцать семь лет содержится в крепости, и попросил отдать его ему на попечение. Император Александр I велел Д. П. Трощинскому, два месяца назад сочинившему манифест о восшествии императора на прародительский престол, где говорилось, что новый самодержец обещает править «по закону и по сердцу» бабушки, выяснить обстоятельства дела. Трощинский запросил нового генерал-прокурора А. А. Беклешова, и уже в июле того же года Бурмейстер был отдан жене, дабы она отвезла его в Петербург к сыну[222].

Дело пастора Бурмейстера, многие подробности которого тут опущены, демонстрирует, что, однажды попав в поле зрения органов политического сыска, даже умалишенный, не представлявший никакой реальной угрозы государственной безопасности, оставался под постоянным подозрением и неусыпным надзором, и малейшие изменения в его судьбе, вне зависимости от его социального статуса, решались на самом высоком уровне. Сменявшие друг друга императоры, генерал-прокуроры Сената, губернаторы, не говоря уже о местных администраторах, тратили свое время на переписку о судьбе его самого и членов его семьи, их перемещении, бытовых условиях и прочем.

Не принадлежность к официальной церкви иногда могла избавить от монастырского заточения не только лютеранина или католика, но и старообрядца. Крепостной крестьянин Иван Савостьянов в 1759 году был взят в рекруты и, когда ему брили лоб, заявил: «…я, де, раскольник и вашему князю, которой живет в Питербурхе, что вы называете государынею, не верю, а верю Богородице». Попытки урезонить Ивана с помощью священника успехом не увенчались, и тот поставил диагноз: «…полоумен от природы». В Тайной канцелярии решили крестьянина освободить и вернуть хозяйке[223]. Также без наказания была освобождена и отдана мужу в 1758 году жена каптенармуса Авдотья Маевская, которая, будучи больна, читала много книг, «в коих и усмотрела истинный путь, ведущий ко спасению, и в одну, де, пору, когда она читала книгу Ефрема Сирина и хотела перекреститься, то, де, у правой ее руки персты сами сложились как надлежит креститься двуперстным сложением, и от того времени стала она крестное знамение на себе воображать двуперстным сложением и получила, де, от болезней своих совершенное исцеление»[224]. Однако подобная практика не была правилом. Страдавший от видений и голоса, говорившего ему, чтобы он съел кошку, старообрядец крестьянин Иван Яковлев в 1756 году был помещен в монастырь, откуда в 1759 году сообщили, что он кричал «слово и дело» и бранил государыню. В Тайной канцелярии он «озирался весьма неистово и дрожал», да еще и называл императрицу «любодеицей»: «…с нею, де, любодействуют цари и князи, а государь царь Алексей Михайлович первой сатана»[225]. Яковлев был отправлен обратно в монастырь, где было велено держать его скованным. С появлением домов для сумасшедших проблема изоляции неправославных сумасшедших перестала быть такой острой. Так, в 1790 году в такой дом был отправлен отставной секунд-майор Петр Замыцкий, который говорил о себе: «Он, Замыцкой, в веру греческаго исповедания хотя и крещен, но держится закону римско-кафолическаго» и «всегда с немцами в храме на хорах молится»[226].

Дела Тайной экспедиции екатерининского времени демонстрируют бо́льшую вариативность принимаемых решений, чем в предыдущие правления, и, подчас, содержат их развернутую мотивацию. Судя по всему, в то время как прежде основное значение имел сам факт проступка политического характера, теперь на решение еще больше влияла степень его «важности». Причем эта «важность» уже оценивалась более здраво, и пренебрежительное упоминание всуе царского имени уже не воспринималось как преступление само по себе. Если же случившееся признавалось не слишком важным, в действие вступал второй фактор — социальная принадлежность обвиняемого. И дело тут было не в классовом подходе, а в чисто практических соображениях: предполагалось, что родственники дворянина обладают достаточными средствами для его содержания и излечения и могут взять его на попечение либо оплатить его содержание в монастыре, что, таким образом, позволяло не тратить казенные деньги. Сформулированный в «Учреждениях о губерниях» 1775 года принцип, согласно которому «имущих имение принимают в дом не инако, как за годовую плату на содержание», на практике действовал и до появления этого законодательного акта.

В середине — второй половине XVIII века довольно часто сумасшествие проявляется в письменном творчестве, но, как показывают документы, сам по себе этот факт также не воспринимался как девиация, а простое упоминание в подобном тексте царского имени или еще чего-то, так или иначе связанного с государственной властью, оценивалось уже вполне рационально. В 1772 году в Петербург из Казани пришло сообщение о протоколисте Сергее Попове, который, «начитавшись книг», и сам стал писать всякие сочинения, адресовывая их московскому митрополиту Амвросию и императрице. В них, в частности, Попов сетовал на то, что в прочитанном им «Кратком понятии о всех науках, для употребления юношества» Ж. А. С. Формея, впервые изданном по-русски в переводе с немецкого в 1764 году, при перечислении разных монархий и империй не упоминается Российская. Из Петербурга, познакомившись с творениями Попова и, видимо, не найдя в них ничего крамольного, ответили, что надо бы его освидетельствовать и, если окажется безумным, отправить в Спасо-Евфимиев монастырь, а если нет, то послать на службу в отдаленный город[227]. В 1781 году ничего крамольного не обнаружили и в сочинениях другого казанского жителя, престарелого мещанина Василия Ильина, которого велено было оставить в той же богадельне, где он содержался и до того[228]. В 1775 году в Спасо-Евфимиев монастырь был отправлен солдат Илья Буханов, пославший некие бумаги на высочайшее имя, при знакомстве с которыми в Тайной экспедиции было решено, что «состоят оные в одном пустом и совсем сумасбродном вранье»[229]. В Киевской губернии в 1774 году священник Прокопий Михайловский написал письмо тамошнему митрополиту, в котором утверждал, что в инструкциях о порядке поминовения лиц царской фамилии нельзя слово «бывший» употреблять по отношению к Петру III. Острожный и, вероятно, озадаченный этим письмом митрополит на всякий случай переслал его губернатору Ф. М. Воейкову, но тот, по-видимому, не захотел с этим разбираться и отослал письмо обратно, сославшись на то, что в тексте два слова на латыни, которые он не смог разобрать. Митрополит, которому пришлось взять ответственность на себя, решил, что Михайловский безумен и предложил отправить его для исправления в пустынь. В Петербурге разбираться с политическими взглядами священника не стали и с мнением митрополита согласились[230].

Примечательная резолюция, демонстрирующая, как во второй половине столетия, в «Век Разума», стали оценивать претензии безумцев на свое высокое происхождение, содержится в деле украинского казака Прохора Галушки, в 1781 году назвавшего себя «первым императором». В Тайной экспедиции постановили:

От имевшаго неповрежденной разум человека такого вранья отнюдь бы произойтить не могло, почему оное его изречение по благоразумию и существу своему заслуживает совершенное призрение[231].

Галушка, очевидно, не был мошенником-самозванцем, пытавшимся извлечь из своих вымыслов какую-то выгоду, и вряд ли мог более чем через полвека после смерти Петра I обрести сторонников и «благоразумие» подсказывало, что никакой опасности для власти он явно не представлял.

Не представлявший реальной опасности словами или писаниями безумец, как уже говорилось, нередко отдавался на попечение родственникам. В 1776 году в Тайную экспедицию попал копиист Николай Дмитриев, считавший себя сыном герцога Голштинского. Проводивший допрос Шешковский задал ему вопрос: «Ведаешь ли ты, что таких болтунов, кои себе ложныя имена присвояют, не только бранят, но и бьют?» Дмитриев в ответ заявил, что «болен головой», на своем высоком происхождении не настаивает и больше об этом никому говорить не станет. По высочайшему повелению он был отдан на попечение отца, поручика Адмиралтейства[232]. За тридцать лет до этого, в 1746 году, в то время капитан-командору, а впоследствии вице-адмиралу В. Я. Римскому-Корсакову был отдан на попечение его брат ротмистр Лейб-гвардии кирасирского полка Владимир Римский-Корсаков, через год выздоровевший и отправленный обратно служить[233]. В 1757 году был отдан отцу, отставному прапорщику, кондуктор Инженерного корпуса Кондратий Расновский, повинный в том, что во время церковной службы нюхал табак, а на сделанное ему замечание стал материться и говорить: «…я де на него [именной указ] плюю, я де и сам император»; отец утверждал, что Расновский болен меланхолией[234]. В 1761 году на попечение родственника был отдан отставной капитан, участник Семилетней войны Макар Лавров[235].

Также в 1779 году решилось дело 39-летней Александры Корсаковой, называвшей себя дочерью императрицы Елизаветы Петровны и А. Г. Разумовского[236]. Она утверждала, что воспитана была в доме капитана Василия Рагозинского (Рогозинского), куда ее привез граф П. Б. Шереметев. Когда ей было четырнадцать лет, ее якобы представили императрице, и та в присутствии великой княгини Екатерины Алексеевны признала в ней собственную дочь. Позже Екатерина II, вернувшись в Петербург после своей коронации, в присутствии Г. Г. и А. Г. Орловых называла ее своей невесткой. За два года до этого, в 1760 году, Александра вышла замуж за Ивана Алексеевича Корсакова и родила от него шестерых детей, из которых выжили только две дочери. Участник Архипелагской экспедиции капитан первого ранга Корсаков, командовавший кораблем «Европа», получившим во время похода повреждение в проливе Ла-Манш, скончался в Портсмуте в 1770 году. По свидетельству А. С. Мордвинова, его смерть так подействовала на жену, что она сошла с ума. Живя в доме Мордвиновых, она стучала палкой по стенам, глядела на стены, как в зеркала, называла себя «красавицей», дралась со служанками, хотела зарезать собственных дочерей и за бесценок распродавала вещи, которые из жалости скупала и посылала отправленным к бабушке дочерям Корсаковой вдова адмирала С. И. Мордвинова. Императрица велела запросить дядю несчастной женщины, старицкого уездного предводителя дворянства Ивана Вульфа, не заберет ли он ее к себе, и тот согласился[237].

Совсем иным оказался исход дела другой женщины — жены генерала Василия Ивановича Храповицкого. Дочь знаменитого петровского гидротехника Михаила Сердюкова, о которой ходили слухи, что в действительности она внебрачная дочь Петра I, мать кабинет-секретаря Екатерины II, литератора и сенатора Александра Храповицкого, красавица, изображенная на хранящемся в Русском музее портрете кисти Пьетро Ротари, Елена Михайловна, по уверению ее мужа, сошла с ума и говорила оскорбительные вещи об императрице, о чем он, муж, узнал от своих дворовых, вернувшись из армии в 1771 году. Докладывая об этом государыне, Вяземский упомянул, что ранее Храповицкая жаловалась на родственников, которые якобы хотят ее убить, что не подтвердилось, а также рассказал о ее «развращенной жизни». Генерал-прокурор предложил следующее:

…а по сим обстоятельствам и не остается ни малейшей нужды спрашивать ее в говорении тех оскорбительных слов, ибо, естли к формальному о сем следствию приступить, то неинаково откроется как то, что она по безумию своему и дерзости умножит и еще свое преступление, а тем самым и подвергнет себя наизлощастнейшему уже жребию, то в разсуждении сего, а не меньше, чтоб по тому следствию иногда и невинных людей не подвергнуть к каковому-либо нещастию, оную Храповицкую не спрашивать и следствия никакова не производить.

Екатерина II с этим рассуждением согласилась, и Храповицкая, чье психическое нездоровье не было подтверждено никаким медицинским освидетельствованием, была отправлена в казанский Богородицкий монастырь. Мужу надлежало ежегодно переводить в Казанскую губернскую канцелярию 120 рублей на ее содержание, но, судя по переписке 1774–1777 годов, делал он это не регулярно. Документы дела Тайной экспедиции свидетельствуют, что Храповицкая провела в монастыре десять лет и умерла 21 июня 1781 года, оставив после себя долги, в том числе «хлебнику за француские хлебы 1 руб.»[238].

Почему судьбы этих двух женщин оказались столь разными? В первом случае различные свидетели смогли подтвердить наличие безумия у Корсаковой, во втором же оказалось достаточно слов мужа, ссылавшегося на рассказы дворовых, проверять которые сочли излишним. И это при том, что доносам крепостных на своих хозяев по закону верить не полагалось. Первая из женщин претендовала на родство с царской фамилией, вторая — якобы оскорбляла непосредственно государыню. По-видимому, при вынесении решений сказалось личное отношение к ним императрицы. Корсакова, с которой Екатерина вряд ли когда-либо встречалась, была в ее глазах жертвой трагических обстоятельств, вдовой умершего при исполнении служебного долга офицера, после смерти которого императрица распорядилась выдать вдове две тысячи рублей. Храповицкая же была светской дамой, знакомой, вероятно, с императрицей лично. Последняя наверняка знала про скандальную репутацию генеральши — и вследствие «развращенной жизни», и из‑за жестокого обращения с крепостными, которые, по некоторым сведениям, ранее покушались на жизнь хозяйки, за что шесть человек отправились на каторгу, а трое после наказания кнутом и плетьми возвращены обратно[239]. Возможно, они решили Храповицкой отомстить, оговорив ее перед мужем.

Ил. 6. П. Ротари. Портрет Елены Михайловны Храповицкой, рожденной Сердюковой, 1750‑е — начало 1760‑х годов © Русский музей, Санкт-Петербург, 2024

Парадоксально, но властных, активных, претендующих на субъектность и тем самым нарушающих неписаный гендерный порядок женщин Екатерина, тридцать четыре года единолично управлявшая огромной империей, явно недолюбливала и в семейных конфликтах высшего общества, которые ей приходилось разбирать, нередко выбирала сторону мужа, тем самым поддерживая этот гендерный порядок[240]. Стоит при этом заметить, что, согласно наблюдениям зарубежных историков, попытки женщин раннего Нового времени выйти за рамки общественно признанных границ в принципе воспринимались как признак безумия. Р. А Хьюстон, однако, уточняет, что «женщин признавали безумными не потому, что они нарушали границы, установленные патриархатом, а потому что выходили за рамки норм собственного пола»[241].

Не исключено, что Храповицкий попросту хотел избавиться от жены. В этом не было ничего необычного. Естественно, никакой статистики подобных случаев на российском материале не существует, но применительно к Англии, как отмечает та же Хьюстон, «представление о том, что мужчины использовали дома для сумасшедших, чтобы избавиться от нежелательных жен, — это часть фольклора о восемнадцатом столетии»[242]. В резолюции же Вяземского можно усмотреть и нежелание раздувать дело, вовлекая в него других людей, что неминуемо произошло бы, если бы следствие стало разбираться с тем, что именно говорила Храповицкая об императрице. Объявление ее сумасшедшей давало возможность избежать публичного скандала и одновременно избавляло знатную даму от уголовной ответственности, что уже в первой половине XIX века стало довольно распространенной практикой, применявшейся властями по отношению к светским особам[243].

Родственники, однако, далеко не всегда соглашались брать безумца под свою опеку или выделять средства на его содержание, но они могли оказать влияние на его дальнейшую судьбу. Отставной прапорщик Иван Забелин совместно с братом, отставным капралом, владел имением в Валдайском уезде. Когда в 1775 году его, ходившего по деревням с клюкой и ножом и называвшего себя императором Иваном Васильевичем, по предложению новгородского губернатора Я. Е. Сиверса было решено отправить в Иверский монастырь, с брата попытались взять обязательство его содержать. Последний, ссылаясь на бедность, отказывался. Однако эта отговорка не была принята, и по высочайшему повелению было указано часть доходов с имения посылать в Валдайскую воеводскую канцелярию. Позднее выяснилось, что имение продано, и ничего не оставалось, как тратить на Забелина казенные деньги[244]. Напротив, мать поручика Федора Яснопольского в 1791 году сама попросила забрать у нее сына, чье безумство было подтверждено его братом и владимирским дворянским собранием, пообещав давать на его лечение 50 рублей в год. Екатерина повелела отправить Яснопольского в Спасо-Евфимиев монастырь, но владимирский губернатор Заборовский резонно счел, что 50 рублей недостаточная сумма, и запросил добавить еще 25. Судя по тому, что уже в следующем году поручик был возвращен матери, таких средств у нее не нашлось[245].

В 1748 году, когда в Тайной канцелярии решалась судьба сошедшего с ума прапорщика Григория Языкова, его жена просила, чтобы его послали в один из муромских монастырей поблизости от их имения. Просьба была исполнена, и Языков был определен в Спасо-Преображенский монастырь. В 1763 году его сыновья, один из которых был в это время адъютантом генерал-прокурора А. И. Глебова, а другой — сержантом Главной артиллерии, обратились в Сенат с просьбой об освобождении отца, и она также была удовлетворена[246]. В 1747 году в новгородский Свирский монастырь был помещен подпоручик Преображенского полка Дмитрий Никитин. Его сестре Федосье, вдове сержанта Семеновского полка, было отдано в управление его имение, из доходов с которого она должна была оплачивать содержание брата. Вскоре Федосья заявила, что крестьяне стали ей «ослушны», денег не посылают и говорят, что их помещик выздоровел. Находившийся с Никитиным в монастыре дворовый в свою очередь сообщил, что Федосья отказалась присылать брату одежду и пищу, а в 1750 году наместник монастыря написал, что она не присылает ничего: нет свечей, а солдаты, караулящие Никитина, ходят в обветшалой одежде и обуви. В том же году из Тайной канцелярии последовал указ в провинциальную канцелярию «увещевать» крестьян и велеть им быть в повиновении у сестры узника, чье заключение продолжалось до 1763 года, когда с просьбой об освобождении в Сенат обратилась его жена[247]. В 1768 году епископ иркутский и жена комиссара Китайского каравана Симона Свиньина, отправленного в монастырь в 1762 году, через иркутского губернатора Адама Ивановича Бриля просили о его освобождении. Вяземский предложил оставить все на усмотрение Бриля, и императрица наложила на это предложение резолюцию «быть по сему»[248].

Очевидно, что просьбы родственников об освобождении умалишенных исполнялись, лишь если власти полагали, что арестант больше не представляет опасности. Так, в 1747 году было отказано в просьбе матери подпоручика Ивана Сечихина. Сын дворового или холопа, он выучился грамоте, участвовал в экспедиции И. К. Кирилова, был на военной службе, побывал в Польше, служил переводчиком с немецкого в Кабинете, а сойдя с ума стал говорить, что «батюшка Ея Императорскаго Величества с ханжами, с пустосвятами не знался», что с мужиков собирают деньги и их разоряют, «а собранные деньги <…> разсыпаются на ветер таким, которые в париках ходят, да мушки налепливают, да песенки складывают». Из монастыря, куда он был отправлен, в 1748 году сообщали, что Сечихин продолжает говорить «непристойности»[249].

Среди умалишенных, чьи деяния были расценены Тайной канцелярией и Тайной экспедицией как «важные», тех, чья судьба была решена отлично от прочих, совсем немного. Показательно, в частности, уже вкратце описанное в литературе[250] дело 1775 года надворного советника Григория Рогова, который был пойман за сочинением манифестов о восшествии на престол Павла Петровича, от имени которого Рогов обещал «излишних поборов по своим прихотям не желать», возвратить церкви монастырские вотчины и снизить налог на винокурение. Несмотря на очевидное безумие в основном молчавшего на допросах надворного советника и слова генерал-прокурора о том, что Рогов «заражен развращенными мыслями, а как он склонен и к пьянству, то от того конечно приходит ему бешенство», «а в тот мамент, как его паче обуяет пьянство, то делает все непозволительное и вредное, как человек прямо в горячке находящейся», императрица повелела провести полномасштабное следствие: обыскать дом, устроить очные ставки, опросить свидетелей, допросить членов семьи и даже осмотреть место преступления. «Хто ему поверит, — отвечала она Вяземскому, — что все сие писано было без намеренья, да хотя бы то и было, то вина одинакое, ибо писал присяги противное и за что вешают; весь же склад пугачевской и безумие тут менее, нежели разврат». Собственно, последние слова и объясняют столь острую реакцию Екатерины, крайне болезненно воспринимавшей малейший намек на покушение на ее власть: только что было подавлено пугачевское восстание, но заговор, видимо, еще мерещился повсюду. В результате Рогов был заключен в Шлиссельбургскую крепость, а его жена и четверо взрослых детей, которые, согласно показаниям соседей, вели предосудительный образ жизни, сосланы в Сибирь[251]. Ко времени, когда судьбой своего давнего сторонника заинтересовался император Павел I, его уже не было в живых[252].

В Шлиссельбург был отправлен в 1778 году и состоявший при Г. А. Потемкине в должности секретаря Емельян Гармокрацкий, который в гостях у иерея киевской Андреевской церкви Иоанна Гурковского рассказал о некоем черновике письма своего начальника императрице Екатерине, содержание которого якобы было предано огласке правителем канцелярии Потемкина П. И. Турчаниновым. Императрица поначалу сочла дело маловажным. «Понеже, — писала она Вяземскому, — между князем Потемкиным и мною какия письмы или записки случились большой важности не составляют, то подозреваю, что тут кроется злоба противо Турченинова». Однако в ходе следствия стали всплывать новые имена. Гармокрацкий же то отказывался от своих слов, мол, «говорил в беспамятстве», то утверждал, что все выдумал, чтобы заслужить милость Потемкина, то твердил, «что в нынешнюю ночь был ему от Бога глас», а то просил дать ему бумагу — и исписал в результате несколько листов бессвязным текстом религиозного содержания с верноподданническими вставками. Медицинский осмотр показал, что Гармокрацкий находится «в исступлении ума». И, хотя прямого указания на это в деле нет, решающую роль в его судьбе сыграло, видимо, якобы прочитанное им в письме, «будто князь имел совокупление с государынею и что, де, князь пишет во оном, якобы она сама, государыня, его принудила к тому»[253]. Стоит заметить, что любовные связи Екатерины II упоминаются в делах умалишенных гораздо реже, чем связь Елизаветы Петровны и А. Г. Разумовского.

Еще одно известное дело — история барона и отставного бригадира Федора Федоровича Аша, отправленного в 1777 году в Дюнамюндскую крепость, а через двадцать лет, уже при Павле I, переведенного в Спасо-Евфимиев монастырь. Аш считал бывшего фаворита Елизаветы Петровны, основателя Академии художеств и Московского университета Ивана Ивановича Шувалова сыном императрицы Анны Иоанновны и Бирона, видел в нем наследника престола и называл его «ваше высочество». Он даже вручил Шувалову длинное послание, написанное то ли его, Аша, уже умершим к тому времени отцом, известным мастером перлюстрации петербургским почт-директором Федором Юрьевичем (Фридрихом Георгом) Ашем, то ли им самим от имени отца. Послание содержало обещание содействовать Шувалову в восхождении на престол при помощи недовольных и, в частности, обойденных наградами за недавно закончившуюся Русско-турецкую войну, из которых предполагалось собрать «военную команду» и с ее помощью арестовать императрицу и великого князя. За этим замыслом вырисовывался уже реальный заговор. Также в послании содержались различные упоминания действительно произошедших политических событий, к которым имели отношение отец и сын — содействие Аша-старшего в организации брака герцога Голштинского Карла Фридриха и цесаревны Анны Петровны, арест Ашем-младшим в 1761 году обвиненного в измене генерала фон Тотлебена[254], подробности передачи в 1764 году почтового ведомства от Аша-старшего М. М. фон Экку и другие. Упоминались там и многие высокопоставленные лица нескольких последних царствований, начиная с Петра I, и пересказывался слух о происхождении сына Бирона Карла: «Многие находились в мнении, бутто принц Карл курляндской был принц, рожденной от государыни Анны Иоанновны, потому что она ево весьма жаловала и, когда в торжественной день изволила обедать на престоле, сей принц имел честь быть на коленях Ея Величества, и воля оному принцу много была дано по велению Ея Величества».

Ознакомившись с посланием Аша, Шувалов, надо полагать, не на шутку перепугался и, конечно, сразу же сообщил куда следует. Когда в Тайной экспедиции попытались втолковать Ашу, что Шувалов не сын императрицы, он «сперва с жаром, а потом улыбаясь, стоял на своем и говорил, что мол вы меня не переубедите, я за него готов кровь пролить». В ходе следствия выяснилось, что у Аша много долгов, что он ведет «беспутную» жизнь и что в его квартире проживает его якобы невеста, некая Анна Доротея, урожденная Вилькен, вдова бывшего обер-полицмейстера Берлина барона Кромпау, взятого в плен во время Семилетней войны и умершего в России. Ввиду особой важности дела А. А. Вяземский, А. М. Голицын и И. П. Елагин провели совещание и пришли к однозначному выводу о сумасшествии Аша, в доказательство чего подробно перечислили признаки заболевания, в том числе упрямство. Поскольку Аш, видимо, не был православным, во второй половине века отправить его в монастырь уже не представлялось возможным, но показательно, что помещен он был не в доллгауз в Риге или Ревеле, а в крепость — как опасный сумасшедший. Половину пенсии барона было решено определить на его содержание там, а из другой половины выплачивать его долги. При этом выяснилось, что в момент отправки в Дюнамюнд наличных средств барон не имел, так что с ним было послано 50 рублей казенных денег из расчета по 50 копеек в день. Анну Доротею, чтобы не болтала лишнего, отправили в Ревель, и «из высочайшаго Ея Императорскаго Величества милосердия» ей выдали 300 рублей[255]. Перевод Аша из Дюнамюнде в Спасо-Евфимиев монастырь в марте 1797 года Павел I, видимо, рассматривал как облегчение его участи, а вероисповедание барона, облагодетельствованного таким образом, императора, судя по всему, не интересовало.

Три описанных выше случая, произошедшие в екатерининское царствование, с точки зрения властей того времени, так или иначе, объяснимы. Особо суровые решения, хоть и редко, но принимавшиеся в отношении безумцев в первой половине века — случай солдата Евстрата Черкасского — объяснить труднее. Так, в 1736 году не в монастырь, но в Оренбург вместе с женой был сослан живший в Петербурге серпуховской посадский Петр Кисельников, написавший прошение на имя императрицы. На этот поступок его вдохновило чтение развешанных по городу печатных указов, грозивших смертной казнью за воровство при пожаре. Кисельников обратился к государыне с призывом быть милостивой и предложить ворам вернуть похищенное, а тех, кто этого не сделает, простить. При допросе в Тайной канцелярии Кисельников «свистал и скакал, и становился на колени», «и при том говорил сумозбродные слова всякие, которых за повреждением ево в уме выслушать неможно». Особая суровость приговора, вынесенного Кисельникову Ушаковым, возможно, связана с тем, что свое послание этот очевидно нездоровый человек осмелился вручить лично самому начальнику Тайной канцелярии, чем вызывал у того сильное раздражение[256]. Стоит заметить, что, если в екатерининское время практически все решения Тайной экспедиции посылались на утверждение императрице, при Анне Иоанновне руководители политического сыска были гораздо самостоятельнее, и о предложениях Кисельникова императрица, скорее всего, так и не узнала.

Как можно видеть по немногочисленным делам павловского времени, несмотря на первоначальное желание императора пересмотреть все указания матери, практика обращения с безумцами практически не изменилась. Доставленного в Петербург в 1797 году из воронежского сумасшедшего дома, куда он был помещен по приговору совестного суда, поручика Давыда Калмыкова император велел отправить в больницу. В марте 1798 года к нему была допущена жена, а в апреле он был выпущен как выздоровевший и получил на дорогу 300 рублей[257]. Сошедший с ума в 1797 году иеродьякон новгородского Хутынского монастыря Виталий написал Павлу некое послание, после чего сперва был оставлен в том же монастыре, а затем переведен в Валаамский. Оттуда он отправил пакет в московскую контору Синода, после чего митрополит новгородский попросил перевести Виталия либо в Соловецкий, либо в Спасо-Евфимиев монастырь. Обер-прокурор Синода сообщил генерал-прокурору Куракину, что до весны добраться до Соловков не получится, и по указанию императора иеродьякон был отправлен в Суздаль[258]. В том же году был определен в дом сумасшедших бывший донской казак Василий Орлов, утверждавший, что на Дону в некоей келье живет государь Петр Федорович — император повелел его показания не расследовать[259]. Туда же в 1798 году попал и крепостной крестьянин Наум Сериков, на вопрос, почитает ли он государя, ответивший: «…я, де, почитаю своего господина, а господин — государя, а нам на что почитать государя?»[260] Несколько иначе сложилась судьба штаб-лекаря Ивана Родде, утверждавшего, что он «от крови Петра Великаго», и отправленного в отставку из‑за болезни. В 1800 году Павел I повелел поместить его в «секретной долгауз»[261].

Среди дел екатерининского времени есть одно дело, решение по которому выбивается из общего ряда, хотя суть его, как кажется, не должна была особенно беспокоить власти с точки зрения государственной безопасности. На этом деле, которому посвящена следующая глава, можно было бы не останавливаться специально, но оно позволяет буквально по дням проследить ход следствия и увидеть, как распределились роли всех задействованных в нем акторов.

Глава 5

Дело белёвского купца

Экий хам! — вдруг подумал государь и сам удивился своему отвращению: — это потому что я знаю, что доносчик.

Д. С. Мережковский «Александр Первый»

В первых числах апреля 1765 года в Вотчинную контору пятого департамента Сената в Москве явился числившийся купцом города Белёва, но уже давно проживавший в Москве Тимофей Иванович Фомин. Незадолго до того он в этой же конторе за 860 рублей взял на откуп содержание и эксплуатацию «катательной горы и других увеселений» рядом с Покровским дворцом. Но на этот раз Тимофей пришел в контору не по коммерческим делам, а чтобы объявить, что хочет сделать донос по первым двум пунктам, после чего сразу же оказался в другой конторе — в Тайной экспедиции. 6 апреля на допросе он сообщил:

От роду ему дватцать восемь лет, города Белева он и отец ево Иван Никифоров сын Фомин купцы. И отец ево из давных лет записан в раскольнической двойной оклад, ибо он раскольник. Да оной Тимофей, как родился, то крещен по раскольническому суеверию в олонецких скитах, тех скитах Спасова и Александрова монастыря игуменом Трофимом Петровым. И по научению оного отца своего от малолетства даже до семнатцати лет находился в расколе, а в том году, познав тот раскол за заблуждение, от оного отстал и присоединился ко святой апостольской церкви с правоверными христианы, за что оной ево отец ево, Тимофея, гнал и, от наследства отреша, со двора ево от себя сослал, дав ему в награждение две тысячи пятьсот рублев, с чем он в Москве на прашедшей страстной неделе от того отца своего и отошел и живет он в особливом своем доме, состоящем у Покровского мосту и содержит при Покровском дворце катательную гору и протчие увесилительные горы на откупу. А отец ево жительство ныне имеет в селе Покровском в доме зятя своего родного, помещиков Волковых у оброчного крестьянина Семена Семенова.

А сего числа в собственной вотчинной канторе письменно в том, что он имеет в важности по первому пункту донесть со основанием в Тайной экспедиции, объявил для того:

Когда он по научению отца своего был еще в расколе, тогда, да и живучи уже в Москве года уже с полтора, в разные времена узнал он и точно сам видал и слыхал, что объявленной отец ево и протчия заметныя раскольники мужеска и женска полу, яко то главные раскольнические <…> учители и наставники, живущие в разных местах, а имянно в Олонецком уезде в называемой Поморской стороне вышеозначенного Спасова и Александрова монастыря игумен Трифон Петров, старец Данила Матвеев, Никифор Семенов, Семен Кирилов; в Санкт-Петербурге их товарыщи поверенные Алексей Тимофеев сын Киселев, Стахей Осипов; в селе Покровском близко Елохова московские купцы Михайло Кирилов, Сергей Никитин сын Маквев, стародубских слобод житель Максим Марков (которой ево, Тимофея, с малолетства грамоте и писать учил), Илья Иванов, Алексей Боровской, Василий Осипов слепой, Сергей Иванов, Иван Семенов сын Железников; у отца ево в доме жонки Федосья Максимова, тетка ево двоюродная Пелагея Никифорова; у крестьянина Семена Тимофеева сестра ево родная Лукерья Матвеева дочь, купецкая жена вдова Татьяна Васильева; в Преображенских солдацких слободах купец Федор Аникин, в Семеновских салдацких же слободах помещика Шереметева крестьянин Тихон Родионов, крестьянин же Иван Медведев, называемой казаком Алексей Степанов; близ Ладуги московские купцы Григорей Федоров сын Ямщиков, жена и домашние ево; в Покровском же селе Иван Андреев сын Кузнецов, Яков Петров, Сидор Ворфоломеев, жена ево, Иван Леонтьев сын Кузнецов же, Свято-Троицкой Сергиевой лавры крестьянин Лука Никитин, Иван Леонтьев сын Кокин; на Тверской московской купец Григорей Заматин и другия их товарыщи, а кто имянно, о том ныне за подлинно изъяснить не припомнит, во время отправления своей по раскольническому суеверию службы в тропарях и в кандаках, где было надлежало упоминать высочайшее Ея Императорскаго Величества имя благоверную государыню, они упоминают державную государыню; в троеперстном сложении почитают антихристову печать, законной брак, производимой в церквах, порочат тем, что священники от Никона патриарха поставлены за внесенные им лави <нрзб>; причастие святое, тело и крест Христа Спасителя нашего не истинным, что Никоном же патриархом иное прибавлено, а иное убавлено, зачем и в церковь ходить запрещают; животворящаго креста Господня не почитают, а называют крыжем латынским и ему не поклоняются; живописного и резного художества святые лицы называют статуями, новообъявленного чюдотворца Димитрия Ростовского не почитают, а производимые от него чюдеса почитают же диавольским наваждением, а своих умерших наставников называют нетленными мощами; правоверных христиан отвращают от святой церкви и называют ее неблагочестивою и находитца, де, она во владении нечестивых еретиков; младенцов и других, превратившихся в раскольническое заблуждение, по раскольническому суеверию перекрещивают и при смерти по-раскольнически незнаемо какими тайнами причащают; по умершим чинят надгробное отпевание; во время случающихся по делам за ними от гражданских команд посылок малодушных поощряют женица, в чем во всем точно доказать и изобличить он может.

О содержании допроса Фомина было доложено московскому генерал-губернатору фельдмаршалу П. С. Салтыкову, который в свою очередь поспешил сообщить о нем императрице, заметив при этом, что то, что касается раскола, по его мнению, относится к ведению духовных властей. 9 апреля, пока депеша Салтыкова еще была на пути в Петербург, караульный доложил, что Фомин сказал ему, что «знает за некоторыми людьми», будто они говорили, что Елизавета Петровна жила с Алексеем Разумовским, а нынешняя императрица «блудно живет» с Григорием Орловым. На тут же учиненном новом допросе Фомин заявил, что это ему говорил его собственный приказчик, купец Ржевы-Володимеровой Афанасий Мясников. Заодно он также рассказал, что когда зимой был в Белёве у казака Дмитрия Полуектова и у какого-то купца в Козельске, то узнал, что они, а также местные крестьяне князей Голицыных верят в «квакерскую ересь»:

Они ж по своему суеверию запрещают женатым з женами не жить, холостым не женитца, а вдовам и девкам замуж не ходить, воскресения мертвых не признавают и младенцов закалают и выпускаемую из них кровь людям своей ереси вместо причастия употребляют, а умерших почитают ни за что, а во всем последуют учению древняго Симона Волхва. И ежели о том, где повелено будет следовать, то он обстоятельно доказать может чрез малолетных их детей от десяти до пятнатцати лет, понеже оне по малосмысленности своей без всякого закрытия показать могут.

13 апреля бдительный Фомин предупредил караульного, что приказчик Мясников может скрыться, так что надо его срочно арестовать, а 17 апреля, раздосадованный бездействием властей, заявил, что все генералы — изменники и бунтовщики, в том числе и фельдмаршал Салтыков, поскольку ничего не делает по его доносу и не отправляет его в Петербург. 18 апреля Фомина снова допросили, на этот раз он объявил, что знает «настоящую измену», но прямо сейчас о ней рассказать не может, пусть его отвезут в Петербург. Обо всем этом Салтыков тоже доложил императрице.

Между тем из столицы прибыл ответ на его донесение:

Граф Петр Семенович,

Реляцию вашу о белевском купце Тимофее Фомине получа, за нужное нахожу прежде узнать о его поведении и протчих обстоятельствах тем справедливее, что, во-первых, он, вступя в первой донос, не оконча онаго, начал другой и напоследок третей. К тому и то, что доказательство свое утверждать малолетними, каковые по законам свидетельствовать ни в каком деле не могут. И для того изволите наперед взять обстоятельное известие от отца его, каких ради притчин он ево согнал с двора, а о протчих с ним вместе живущих обывателей и самой собственной вотчинной канторы, какого он до сего был поведения и каких, ежели узнать будет можно, склонностей, и что откроется, по тому основав ваше мнение, с оным и взятые известии изволите прислать ко мне. Екатерина. Апреля 17 дня 1765 года Петербург.

Указания императрицы были тут же исполнены. 21 апреля Фомин-старший дал показания, что сына со двора не прогонял, а тот сам попросил отделиться. Он вручил ему около трех тысяч рублей с условием, что при его жизни ничего больше Тимофей просить не будет, а после смерти станет наследником, поскольку он единственный сын. Вместе с тем «тому ныне лет с шесть, будучи в Белеве, от пьянства несколько в помешательстве ума своего месяца з два он находился». Это подтвердили и жена Тимофея Пелагея Ивановна, и его сестра Мавра, бывшая замужем за помещичьим крестьянином. Опрос соседей отца и соседей самого Тимофея ничего не дал: все отговаривались незнанием. 28 апреля Салтыков составил новый рапорт императрице, и 2 мая в Москве было получено ее второе распоряжение:

Граф Петр Семенович,

Я к вам писала на прошедшей неделе, каким образом поступать с доносителем Фоминым, поставя и тогда его показания за невелика основательныя, а последней его донос подтверждает сумнительство о первых и кажится, бутто бы он спешил скоряе быть наказанным. Прикажите, чтоб он написал, что он о генералитете и о вас знает, и прислал сюда. А его прикажите покрепче держать. Причина тому та есть, что есть род раскольников, которые берут на себя выдержать наказания, и для того входят в разные доносы, а особливо по праздникам, по посным дням и в протчие времена, как им покажется. В бывшей Тайной канцелярии тому примеры многие были. По первом о сей материи к вам письме, как дельсты будут о сем человеке наведыванье, надеюсь откроется, сколь все сие презрению достойно, и тогда означю жребия сего бездельника. Апреля 25, 1765.

О высочайшем распоряжении тут же известили Фомина, и сначала он согласился изложить письменно свои претензии к власть предержащим. Однако, получив бумагу и чернила, заявил, что до тех пор, пока ему не объявят, что в Петербург его посылать не велено, писать не станет, и тогда письменные принадлежности у него забрали. 3 мая в Тайную экспедицию прибыл Салтыков и самолично ознакомил упрямого доносчика с высочайшей волей. Фомин потребовал изложить ее в письменном виде, и его требование было выполнено (соответствующий документ с подписью Салтыкова сохранился в деле). После чего ему снова дали бумагу и под наблюдением уже знакомого нам чиновника экспедиции Федорова Фомин занялся письменным творчеством, но не закончил «за болезнию», сказав, что закончит, когда выздоровеет. На следующий день, 4 мая, он продолжил свою работу, но потребовал, чтобы прислали человека, который перепишет его писания набело. Это требование также было выполнено.

17 мая все бумаги отправились в Петербург, теперь оставалось ждать окончательного решения, но Фомин не успокоился и подал новый донос, на сей раз на караульного солдата, который якобы ему сказал, что «замучился» переносить в Тайную экспедицию архив ликвидированной Тайной канцелярии, а также, что сосланных в ссылку Салтыков якобы велел вернуть, а все дела пересмотреть. Допрошенный солдат все отрицал, но по приказу Салтыкова за посторонние разговоры с арестантом был наказан батогами, о чем 26 мая также было доложено императрице.

Между тем накануне судьба Фомина была решена:

Граф Петр Семенович,

Присланные от вас о содержащемся в Москве в Тайной экспедиции белевскому купце Тимофее Фомине реляции, так и его собственное доношение и последнюю его руки записку МЫ разсматривали. Из всех же оных Мы примечаем, что он от распутного пьянства в уме помешан. А посему и всем его доносам веры дать, а тем более следовать не должно. Хотя ж он за дерзновенное и напрасное им вас и весь генералитет поношение и заслужил наказание, но в разсуждении, что сие от него произошло не инаково, как от помешанного в уме человека, то и от онаго его всемилостивейше освобождаем. А чтоб впредь от него более продерзостей не произошло, то послать его в Тобольск, где велеть над ним и за его поступками иметь присмотр тамошнему главному, откуда его однако не отпускать. И буде по бытности его тамо дурных поступок будет за ним не примечано, да и в уме совершенно исправитца, то тогда можно ему дозволить тамо жить на свободе и торговать купцу, только по тому ж из города его не отпускать и пашпорта не давать, да и доносов от него какого б содержания оне не были, не принимать. В протчем МЫ НАШЕЮ милостию вам благосклонны пребываем. Маия 25 дня 1765 году.

Следом пришло письмо А. А. Вяземского, в котором уточнялось, что, если жена Фомина с детьми захочет последовать за мужем, то следует ей это разрешить. 3 июня это сообщение было передано Пелагее Ивановне, которая сначала решила ехать с малолетним сыном, оставив двух дочерей свекру, но вскоре (возможно, посоветовавшись с родными) ехать в Сибирь передумала. В тот же день высочайшая воля была объявлена самому Фомину, после чего он попросил позволения написать в вотчинную контору, что не сможет больше держать откуп на катательную гору, а также доверенность на имя отца, который должен был уладить его денежные дела и, в частности, получить более тысячи рублей за отвоз вина в Петербург. Эта просьба тоже была удовлетворена, и уже через несколько дней Тимофей Иванович отправился в путь.

Два с половиной года спустя, 25 ноября 1767 года, сибирский губернатор Д. И. Чичерин прислал рапорт Н. И. Панину, согласно которому Фомин «в уме исправился», но едва ли не умирает от голода, а потому, спрашивал губернатор, не стоит ли отпустить его в Белёв? 13 декабря последовал ответ Панина: императрица повелела записать Фомина в местное купечество, дать паспорт и отпустить «в верховые города», но при этом взять с него подписку, что в Москву и Петербург он приезжать не будет[262].

Дело белёвского купца Фомина последовательно демонстрирует все стадии следствия. Как можно заметить, московские чиновники сами никакие решения не принимали. Все решения по делу принимались на высшем уровне, причем императрица, проявившая осведомленность о делах раскольников прошлых лет, давала указания, как вести следствие и какие именно следственные действия предпринимать. Московская контора Тайной экспедиции находилась при этом под контролем генерал-губернатора, и именно через него осуществлялась коммуникация с Петербургом. Возможно, поэтому послания из Москвы в Петербург и обратно доставлялись максимально быстро и все следствие было завершено за два месяца. Обращает на себя внимание, что в деле нет никаких следов применения к подследственному не только физического воздействия, но и каких-либо методов устрашения. Все его просьбы удовлетворялись, еду ему, судя по всему, приносили из дома, правда, среди прочего он жаловался, что к нему не пускают каких-то девушек-служанок, подозревая, видимо, что приходят они для «блудного дела». С точки зрения организации делопроизводства Тайной экспедиции примечательно, что переписка Чичерина с Паниным, шедшая, очевидно, в обход этого учреждения, также сохранилась в деле.

Следственное дело Фомина не содержит каких-либо сведений о том, было ли ему позволено взять с собой в Сибирь деньги и какое-то имущество, но, скорее всего, было. Примечательна и забота сибирского губернатора, чьи слова о том, что Тимофей голодает, не следует понимать буквально. Так в XVIII веке часто обозначали отсутствие постоянного дохода. Чичерин вряд ли был знаком с содержанием доносов Фомина, но, по-видимому, знал его лично и воспринимал просто как душевнобольного, удаленного подальше от столицы. Императрица же то ли за два года забыла свое первоначальное приказание не выпускать Фомина из Тобольска, то ли смягчилась, но, так или иначе, в целом с ним обошлись довольно гуманно и даже не посчитали нужным изолировать в монастыре. Почему? Однозначного ответа на этот вопрос у нас нет. Можно лишь предположить, что, судя по одному из приведенных посланий императрицы Салтыкову, Екатерина сочла Фомина страдающим безумием старообрядцем. Тобольск, в то время столица Сибири, не был, в отличие, например, от Оренбурга, местом ссылки, и Фомин формально не был ссыльным. Он был освобожден от наказания, но был ограничен в передвижении и находился под надзором. Этот его неопределенный с точки зрения закона правовой статус был исключительно результатом монаршей воли.

Другая сторона этого дела, не относящаяся напрямую к теме данной книги, но которую в силу ее важности нельзя обойти вниманием, — это семья купцов Фоминых. Судя по сумме, которую отец выдал пожелавшему отделиться сыну, эта семья была весьма состоятельной. При этом сестра Тимофея была замужем за крепостным крестьянином, который, впрочем, будучи на оброке, возможно, тоже был не беден, поскольку имел собственный дом вблизи Москвы, в котором было достаточно места для тестя и где, вероятно, какое-то время жил и Фомин-младший с женой и детьми. Конечно, это лишь черточки к социальному портрету этой семьи, по которым воссоздать его полностью невозможно, но и они лишний раз показывают, что структура российского социума, социальные связи, маркеры социальной идентичности были много сложнее и разнообразнее, чем это традиционно представляется[263].

Наконец, нельзя не задаться вопросом: а действительно ли Тимофей Фомин был душевнобольным? Ответить на этот вопрос с полной уверенностью, конечно, невозможно, тем более что медицинского освидетельствования не проводилось, и, как кажется, лишь показания родных о его безумии по причине пьянства за несколько лет до того, как Тимофей загорелся желанием донести на всех своих знакомых, могли послужить поводом к такому выводу. Очевидно, однако, что одержимость Фомина доносительством, его убежденность, что сообщенные им сведения чрезвычайно важны и власти обязаны на них немедленно прореагировать, воспринимались власть предержащими как поведение человека не вполне здорового, но не настолько, чтобы быть опасным. Написанное им в Тайной экспедиции и отосланное в Петербург не сохранилось, но и там, по-видимому, не было ничего, заслуживающего внимания властей, хотя Олонецкий край действительно был в это время одним из центров старообрядчества, а перечисленные доносчиком имена, скорее всего, принадлежали реальным людям, причем характерно, что Фомин точно указал их социальную принадлежность и место жительства. Быть может, если бы все это происходило несколькими годами ранее, в царствование благочестивой императрицы Елизаветы Петровны, показания Фомина о раскольниках и квакерах были бы проверены, но Екатерина II провозгласила политику веротерпимости, прекратила преследование старообрядцев и была явно не склонна к религиозным гонениям, тем более в виде целой кампании против трех десятков названных Фоминым людей. При этом о квакерах в России XVIII века, да еще и в Тульской губернии, ничего неизвестно, опасности в них, видимо, не видели и в 1768 году, когда прививки от оспы императрице и наследнику сделал английский врач-квакер Томас Димсдейл. Однако само упоминание Фоминым квакеров, а также легендарного Симона Волхва, жившего, как считается, в I веке н. э. и считающегося родоначальником гностицизма и «отцом всех ересей» в христианстве, свидетельствует об определенном уровне образованности купца из г. Белёва.

Глава 6

«Нашло безумство»

Явления, одно другого страннее, представлялись ему беспрестанно: то видел он Петровича и заказывал ему сделать шинель с какими-то западнями для воров… то чудилось ему, что он стоит перед генералом, выслушивая надлежащее распеканье, и приговаривает: «Виноват, ваше превосходительство!» — то, наконец, даже сквернохульничал, произнося самые страшные слова…

Н. В. Гоголь «Шинель»

Федор Аш — старший, уволенный в 1764 году после обвинения в растрате значительной суммы казенных денег и наложения ареста на его имущество, умер в бедности. Федор Аш — младший, согласно указу за подписями всех членов Конференции при Высочайшем дворе, копия которого имеется в его деле, за разоблачение генерала Тотлебена был пожалован чином полковника, пятью тысячами рублей и имением, но последнего он, судя по тому же делу, так и не получил. Мы не знаем, что стало причиной помешательства Аша-младшего. Но, как мы увидели на примере отставного капитана Дмитриева (и как более подробно будет рассмотрено в этой главе), крайняя бедность типична для отставных военных и чиновников, попавших под подозрение государственных органов и признанных безумными в XVIII столетии.

Однажды в 1790 году сторож, стоявший в караульной будке в Москве у Разгуляя, увидел идущего по улице человека с образом Спасителя в руках, которым он размахивал из стороны в сторону, как бы благословляя окружающих. Рядом с этим человеком шел мальчик с шапкой в руке, а за ними — человек десять разных людей[264]. Миновав сторожа, — который сообщил своим сослуживцам в будке, что по улице идет какой-то «идиот», но те предпочли не вмешиваться, — странная процессия свернула на Новую Басманную и направилась в сторону церкви Петра и Павла, где их заметил другой сторож, тут же сообщивший о происходящем квартальному надзирателю. Последний велел человека с иконой задержать и отвезти на съезжий двор. Когда сторож остановил незнакомца, тот сообщил, что он побочный сын Петра Великого, а когда его вели, глядел на небо и пел: «…подоспейте, помогите и пособите такие-то полки и выручите меня из неволюшки, что ведут меня в неволю».

Задержанный оказался отставным секунд-майором Петром Григорьевичем Замыцким, тем самым, который утверждал, что он по вероисповеданию католик. Начав службу в 1767 году, в возрасте четырнадцати лет, Замыцкий отличился в Русско-турецкой войне 1768–1774 годов, доблестно сражаясь при Хотине, Рябой Могиле, Ларге, Кагуле, Селистрии, Фокшанах и Измаиле, был ранен в голову и произведен сперва в прапорщики, а затем в подпоручики и поручики лично П. А. Румянцевым. После окончания войны, в 1778 году, Замыцкий влюбился в крепостную девку помещика М. А. Зыбина Авдотью, на которой хотел жениться, увез ее тайно, но беглецов нагнали[265]. Петр был разжалован в солдатыи отправлен в Крым к князю А. А. Прозоровскому, который в это время возглавлял войска, посланные на подавление восстания Батыр-Гирея. Однако Замыцкий вместо этого поехал к Румянцеву, который, зная его лично, отправил Петра с депешами и с ходатайством о возвращении ему чина в Петербург к императрице. Государыня исполнила просьбу фельдмаршала, Авдотью вскоре отпустили на волю, они с Замыцким поженились, родили двоих детей, а в 1782 году Петр вышел в отставку.

После смерти отца по разделу с братьями Замыцкому достались 27 душ крепостных, которые от него сбежали, и он их «в бегах» продал. Два года Петр прослужил винным приставом в Калуге, но когда там обнаружилась недостача, был вынужден заплатить 800 рублей штрафа. Болезненные припадки, по словам Замыцкого, начались у него после того, как его пытался отравить родной брат Николай, чью преступную связь с их сестрой он попытался разоблачить.

Ил. 7. Д. Г. Левицкий. Портрет князя Александра Александровича Прозоровского, 1779 год. Частное собрание

Так или иначе, очевидно, что, не получив за крепостной девкой никакого приданого и промотав скудное отцовское наследство, потомок древнего дворянского рода Петр Замыцкий не имел средств для содержания семьи. С женой и семилетним сыном он приехал в Москву в надежде на помощь родственников — генерал-аншефа (впоследствии фельдмаршала) М. Ф. Каменского[266] и своих сестер. Первое время родственники помогали, но на момент допроса уже два года как, согласно показаниям, перестали, и единственным источником существования стала помощь С. П. Хитрово, женатого на племяннице Петра[267].

О происшествии на Басманной улице в Москве в Петербург сообщил главнокомандующий старой столицы князь А. А. Прозоровский, и ему же кабинет-секретарь императрицы А. А. Безбородко адресовал высочайшее повеление поместить Замыцкого в отделение для сумасшедших в Екатерининской больнице[268]. Его жену и сына сначала отдали на попечение московского приказа общественного призрения (отец очень не хотел расставаться с сыном и просил их вместе отправить в монастырь), причем Авдотье Замыцкой было решено выплачивать пособие — 60 рублей в год. Однако спустя некоторое время Прозоровский передал Шешковскому просьбу Хитрово отдать ему сына Замыцкого, которого он обещал взять на содержание и в будущем определить в Морской кадетский корпус[269]. Судя по всему, просьба была исполнена, и, вероятно, этот мальчик, когда-то шедший с отцом по Басманной, со временем стал адмиралом — Дмитрием Петровичем Замыцким[270].

Очень похожая история произошла с уже упоминавшимся в первой главе Матвеем Чурсиным, отставным секунд-майором и тоже участником Русско-турецкой войны, в 1768 году сражавшимся под Хотином. После отставки он служил казначеем в Тверской губернии и, как и Замыцкий, запутался в финансовых операциях, был под арестом, распродал свое имущество и понес убытки, как он уверял, на две тысячи рублей. Согласно показаниям его крепостной, именно после происшествия в Твери Чурсин и помешался. В 1788 году Екатерина II назначила ему пенсию 10 рублей в месяц, на которые он жил в Москве с тринадцатилетним сыном (жена от него ушла). А. А. Прозоровский писал о Чурсине, «что он в уме помешен и совершенной бродяга», «питался он, ходя по домам, и во оных был употребляем в шутки», то есть над ним потешались и использовали его в качестве домашнего шута. В январе 1791 года императрица распорядилась отдать Чурсина его двоюродному брату, коллежскому советнику Ивану Байкову, но уже в сентябре тот попросил больного у него забрать, поскольку от него одно беспокойство. В результате Чурсин был определен в дом сумасшедших, а его сын — в народное училище, причем приписку о судьбе сына Екатерина II сделала на итоговом решении собственноручно[271].

В отличие от Замыцкого, Чурсина и Рогова, коллежский асессор Александр Сытин не был совсем нищим. Хотя он и жаловался, что по разделу с братьями и сестрами ему достались «худые деревни», он был владельцем более трехсот крепостных душ. Сытин был несправедливо, как он считал, уволен, погряз в разборках с соседскими помещиками и около десяти лет ходил по инстанциям, безуспешно пытаясь использовать знакомства с разными влиятельными лицами, чтобы восстановиться на службе. По сути дела, Сытин оказался как бы выброшен из той общественной среды, к которой принадлежал по рождению (будучи внуком стольника и сыном иркутского вице-губернатора), по своему чину и предыдущей карьере, и обретение хоть какого-нибудь места стало его навязчивой идеей. В результате он отчаялся, сошел с ума, стал твердить, что императрица — его жена, и просить, чтобы его определили в службу «к придворной церкви пономарем или вице-лейб-кучером или в лейб-гусарской эскадрон вице-корпоралем, а хотя и рядовым». Примечательно также, что в его жизни тоже был эпизод, связанный с растратой казенных денег: в конце 1740‑х годов он был избран казначеем Азовского пехотного полка и при обнаружении недостачи судим военным судом, приговорен к смерти, замененной вычетом жалованья за четыре месяца. Показания, данные Сытиным в Тайной экспедиции в 1776 году, изобилуют таким количеством интереснейших деталей, что заслуживают отдельного рассказа (см. главу 7), но, если не непосредственной причиной, то, по крайней мере, фактором, сыгравшим существенную роль в его помешательстве, было, в сущности, то же, что и в случаях, описанных выше, — маргинализация личности, вызванная определенными жизненными обстоятельствами.

Участие в военных действиях, столкновение с законом, длительное тюремное заключение, судебное разбирательство, телесное наказание, невозможность устроиться на службу, потеря средств к существованию, семейные неурядицы — все это, как показывают изученные документы, могло стать причиной психологической травмы, в свою очередь становившейся толчком к психическому заболеванию. Практически полный набор вышеперечисленного обнаруживается, например, в деле отправленного в 1740 году в костромской Богоявленский монастырь отставного капитана Алексея Руднева. Начав службу в Преображенском полку, он был выпущен поручиком в Троицкий пехотный полк, участвовал в походе в Польшу 1733–1735 годов, заболел там «французской болезнью», содержался под караулом за драку, учиненную в состоянии безумия, был освидетельствован медиками и на основании поставленного ему диагноза вышел в отставку. Руднев обвинял жену в том, что она отняла у него имущество, пыталась отравить и жила «блудно» с дворовыми. Жена и донесла на него в московскую контору Тайной канцелярии, обнаружив в его вещах некую бумагу (сама она была неграмотная), оказавшуюся текстом религиозного содержания, но с упоминанием антихриста и лиц царской фамилии. Подследственный уверял, что написал это под влиянием Книги Ездры еще несколько лет назад, в польском Люблине, во время болезни, но Ушаков заподозрил в написанном «наущение жидов», и приговор был суров. В последующие годы этот приговор несколько раз подтверждали, но в июле 1744 года власти монастыря, где Руднев содержался, самочинно его освободили, выдав паспорт и велев явиться с ним в Синод, что вызвало скандал и повлекло наказание своевольных монахов[272].

В 1740 году в покушении на свою жизнь обвинял жену и бомбардир Иван Башилов. Сын подьячего Тверской провинциальной канцелярии, он отучился в латинской школе при Славяно-греко-латинской академии, записался в Преображенский полк и в 1737 году участвовал в осаде Очакова. Арестованный за то, что написал фальшивое «пропускное письмо» некоему крестьянину (согласно показаниям, на него тоже донесла собственная жена), он был наказан шпицрутенами 12 раз сквозь строй из 500 человек. Если наказание было действительно столь суровым и Башилов после него выжил, то неудивительно, что это сказалось на его психическом здоровье. Впрочем, проведя год в Кирилло-Белозерском монастыре, он был признан здоровым и отправлен обратно в полк[273].

Отношения с женой стали, видимо, катализатором помешательства и бывшего подканцеляриста Полицмейстерской канцелярии Николая Поддубенского, в 1751 году утверждавшего, что жена угрожала ему ножом, а также «блудила» с двадцатью караульными солдатами и при этом кричала, что она «богохульница и богоотступница, и чернокнижница»[274].

В Преображенском полку начинал службу и дослужился до чина поручика бывший комиссар Василий Камаев. Выйдя в 1736 году в отставку, он был направлен в Полицмейстерскую канцелярию, где вел учет квартирных денег и за начет в 180 рублей посажен под караул, где в 1741 году стал кричать, что он «император, а государыня цесаревна Елисавет Петровна моя жена»[275].

Саратовский купец Семион Свинухин за ложный донос был наказан кнутом, после чего потерял речь, долго болел и в этом состоянии (по его собственным словам, «в безумстве») объявил «слово и дело»[276].

Уроженец Дерпта и уже знакомый нам трубный мастер Вильгельм Мейбом в 1739 году был записан в лейб-гвардии Конный полк, но, «будучи рейтаром, украл у своего товарища кортик, за что наказан батогами, и ис полку метлами выгнан». После этого он пошел в подмастерья к сапожнику, женился на русской девушке, у них родилось шестеро детей, но все умерли. В приступе безумства еще в 1762 году Мейбом жег и колол ножом православные иконы, был арестован и спасся, лишь обратившись в православие, но продолжал считать иконы идолопоклонничеством, исповедовался в лютеранской кирхе, слышал «голоса» и в конце концов сочинил фантастическую версию своего происхождения, о которой пойдет речь далее.

Особым был случай полковника и советника Вотчинной коллегии Афанасия Камынина, чье безумное состояние было вызвано «великим страхом», напавшим на него, когда он якобы обнаружил в своих имениях, что «люди ево все разворовали». «Страх» его был столь велик, что, приехав в Одоев, он бил в набат и донес на собственного дядю, служившего в Одоеве воеводой[277].

Впрочем, помрачение ума, вызванное финансовыми проблемами, могло поразить человека любого социального положения. Московский купец Петр Семенов, торговавший товарами шелковой фабрики П. В. Клосова, признавался: «…пришла тоска, что де, много его долгу на людех проподает и у кого, де, станет своего долгу просить, то, де, ему никто долгу не дает, а кому, де, он должен, то, де, на нем требуют, а ему заплатить нечим». Отправленный в Пафнутьев монастырь Семенов уже через полгода выздоровел и был освобожден[278].

Уже знакомый нам капрал Яков Леонтович, чей побег из Спасо-Евфимиева монастыря вызвал ревизию содержавшихся там сумасшедших, был малороссиянином польского происхождения из Глухова. Он учился в Киеве и там переменил отцовскую фамилию Левченко на Леонтович, поскольку, по его словам, «когда в киевских школах кто станет учиться по-латине, то переменяют прозваньи». По распоряжению гетмана К. Г. Разумовского Леонтович был определен в Измайловский полк. Выйдя в 1762 году в отставку с чином капрала, он жил сперва в Москве, затем в Стародубе, потом снова в Москве и снова в Стародубе, где обращался к П. А. Румянцеву с просьбой об офицерском чине. Не получив его, Леонтович вернулся в Москву, потом поехал в Петербург и в 1767 году по ходатайству Разумовского получил должность копииста в шестом департаменте Сената, где прослужил три года, но на него снова «нашло безумство», и он опять сбежал в Глухов, подав в Сенат прошение об увольнении. После этого он некоторое время пытался получить «апшит», то есть указ об отставке, приехал в Москву, оттуда пошел пешком в Петербург, наконец получил абшит и снова в поисках службы вернулся в Москву, где «жил по знакомству сперва на московском театре у актера Григорья Базилевича[279], а после за Пречистенскими воротами у живописца Григорья Кучина, Московской губернской канцелярии у секретаря Николая Долгинцова, у сенатского протоколиста Якима Иванова и канцеляриста Жернявского и Межевой канцелярии у канцеляриста Семена Степанцова»[280]. На жизнь Леонтович зарабатывал тем, что писал за просителей челобитные в Межевую канцелярию. Новое обращение к Румянцеву ничего не дало, и тогда он сочинил некую бессвязную бумагу на имя З. Г. Чернышова, которую вручил его брату И. Г. Чернышову, а тот отправил безумца к Г. А. Потемкину, откуда он и попал в Тайную экспедицию. Все указанные выше домохозяева, где жил Леонтович, были допрошены и показали, что помимо неустроенности, которая заставляла его скитаться по стране, отставного капрала постигла еще одна неприятность — несчастная любовь. Актер Базилевич сообщил, что Леонтович «был влюблен в какую-то знатную даму», а канцелярист Степанцов — что «иногда, в то время как вспомнит свои несчастии и любовь к той девке, то плачет и делаетца так, как сумасшедшей, и говорит вздор». Жернявский же добавил к этому, что «Леонтович охотник играть на скрыпке». Сам же несчастный влюбленный о себе говорил следователям так: «Я больше за собою ничего не имею, кроме философского мечтания»[281].

Дело Леонтовича — одно из немногих, в которых безумное состояние связано с несчастной любовью. О другом деле будет рассказано позже, но обращают на себя внимание слова, которыми отставной капрал характеризовал свое состояние. В романе Д. С. Мережковского «Петр и Алексей» есть персонаж — ставший «печатного дела мастером» сын дьячка Михаил Аврамов, душевное состояние которого писатель описывает следующим образом: «От природы не глупый, даже „вострый“ малый, но, как бы раз навсегда изумленный, сбитый с толку слишком внезапным переходом от Псалтыри и Часослова к басням Овидия и Вергилия, он уже не мог прийти в себя. С чувствами и мыслями его произошло нечто, подобное родимчику, который делается у перепуганных со сна маленьких детей». Кажется, Мережковский очень тонко уловил то потрясение, которое мог испытать русский человек петровского времени, в сознание которого неожиданно хлынул целый поток новых образов, идей, представлений и повседневных практик, разрушающий привычную картину мира, основанную на религиозном сознании. К середине XVIII века важное место в этом процессе формирования нового сознания начинает играть книжная продукция с ее все расширяющимся репертуаром. К. Гинзбург в своей знаменитой книге «Сыр и черви» описывает ситуацию в Европе XVI века, когда изобретение книгопечатания расширило читательскую аудиторию и сделало общедоступным знание, которое до этого было, по сути, собственностью крайне узкого круга: «Настал конец монополии ученых на письменную культуру и монополии клириков на обсуждение религиозных вопросов»[282]. Нечто похожее, но на другом уровне, происходило и в России XVIII века, где, с одной стороны, грамотность становилась обязательной для дворянства и для выходцев из других социальных слоев, делающих карьеру на военной или статской службе, что вело к расширению читательской аудитории, а с другой, появлялась общедоступная светская, в том числе переводная, художественная, научная и философская литература.

Описанный выше случай с «начитавшимся книг» протоколистом Сергеем Поповым был далеко не единственным подобным. Приехавший в 1760 году в Москву для развода с якобы пытавшейся отравить его женой отставной капитан Иван Немтинов поселился в доме князя Матвея Алексеевича Гагарина и:

Ходил он в город за Никольскими воротами близ церкви Володимерския Богородицы[283], в книжной лавке купил он пять книжек, в том числе одну философическую, а за сколько ценою не упомнит, и, пришед ко оному князю Гагарину, в своем покое один оную философическую книшку он читал, и в той, де, книшке усмотрел он: напечатано на их императорские высочества благоверного государя и великого князя Петра Феодоровича и супругу его благоверную государыню великую княгиню Екатерину Алексеевну и благоверного государя великого князя Павла Петровича злое умышление, что хотят их отравить.

Прочитав это, Немтинов, по его словам, так испугался, что отнес книгу обратно в лавку[284]. Показательно, что из пяти купленных книг «злой умысел» он вычитал именно в «философической» книге. Что это была за книга, мы никогда не узнаем, но высочайшие особы в ней, скорее всего, не упоминались вовсе. Однако ее содержание, незнакомые, непривычные, неожиданные для отставного капитана мысли, а возможно, и слова привели его в такое изумление, что вызвали помешательство, к которому его сознание, вероятно, было уже подготовлено какими-то предшествующими обстоятельствами или органическими изменениями.

Процесс формирования нового сознания предполагал своеобразный симбиоз прежней, основанной на религиозном сознании картины мира, с новыми образами, понятиями и ценностями и потому был сложным и болезненным. Это хорошо видно, в частности, по, как правило, бессвязным, лишенным смысла текстам безумцев, попадавших в Тайную канцелярию. Текстам, в которых религиозная лексика причудливо сплетается с новыми словами и понятиями. Этот синтез как бы иллюстрирует испытанное русскими людьми «изумление» с производным от него словом «изумленный», которым и Мережковский описывает состояние своего персонажа, ведь в XVIII веке оно имело два значения: «сильно удивленный» и «лишенный ума, безумный»[285].

Глава 7

Утомленные политикой

Слух — это особый вид социальной коммуникации, включающий миф, легенду и актуальный юмор. От мифа и легенды он отличается акцентом на актуальном. В то время как юмор должен провоцировать смех, слух требует веры.

Роберт Х. Кнопп «Психология слуха»

Французский историк Лаура Мюрат, автор книги «Человек, который считал себя Наполеоном», посвященной тому, как события в период от Французской революции и до Парижской коммуны 1870 года отразились на ментальном здоровье французов, задалась вопросами «что сумасшествие делает с историей?» и «как исторические события влияют на сумасшествие?». «Хотя причины безумия, — пишет она, — нельзя свести к какому-то одному событию, включая политическую травму, история, безусловно, играет роль в этиологии заблуждений». Исследовательница цитирует французского врача-психиатра Этьена Эсквироля, писавшего в 1820 году:

В то время, когда [Наполеон] населил Европу новыми королями, во Франции было много маньяков, воображавших себя императорами и королями, императрицами и королевами. Испанская война, воинская повинность, наши победы и поражения также порождали душевные расстройства. <…> И ныне в домах для сумасшедших можно обнаружить немало тех, кто считают себя французскими дофинами и претендуют на трон[286].

Французская революция и наполеоновские войны были, несомненно, событиями мирового масштаба, оставившими заметный след в истории всего человечества, но для русских людей не меньшим потрясением стали петровские реформы. Турбулентными были и последующие три четверти столетия российской истории, насыщенные войнами и переворотами. Безумцы, попадавшие в поле зрения российских органов политического сыска, — это те несчастные, в чьем искаженном болезнью сознании отразились политика и исторические события того времени. В то время как французы после разрушившей Старый порядок революции оказались в новой социальной и политической реальности с новыми институтами, законами и понятиями, новым языком, новыми праздниками и на время даже новым календарем, для россиян XVIII век, помимо собственно политических событий, стал также временем порожденных петровскими преобразованиями глобальных изменений, связанных с формированием новой культуры, нового сознания, новой идентичности, новых практик, нового календаря, понятий и представлений. Политика ставшего императором французов корсиканца Наполеона Бонапарта привела к появлению в Европе коронованных особ, в чьих жилах не было «голубой крови», что порождало иллюзию доступности власти, подтверждавшую, как казалось, идею Просвещения о человеке — творце собственной судьбы. В России еще в XVII веке с пресечением династии Рюриковичей и появлением на троне царей, избираемых на земских соборах, возник феномен самозванчества, а в XVIII веке частая смена лиц на царском престоле, сопровождавшаяся дворцовыми переворотами, давала тот же эффект мнимой доступности власти. Так, в 1769 году, обсуждая перспективы нового переворота, один из собеседников называвшего себя сыном Елизаветы Петровны и английского короля И. А. Опочинина заявил: «Когда тебе можно царем быть, так и я буду»[287]. Все это необходимо иметь в виду, рассматривая то, как именно политика и история отразились в сознании русских безумцев. Однако информационный потенциал следственных дел попадавших в органы политического сыска сумасшедших лишь этим не ограничивается.

В «Записках» Екатерины II упоминается сошедший с ума генерал-майор Петр Васильевич Чаадаев, тот самый, который, еще будучи капитаном Семеновского полка, в ноябре 1741 года привез в Москву манифест о восшествии на престол императрицы Елизаветы Петровны. Чаадаев воображал себя персидским шахом Надиром, и при этом, как отмечала мемуаристка, «обо всем, кроме Надир Шаха, он судил вполне здраво»[288], что вызывало подозрение, не является ли его сумасшествие притворным. Однако сумасшествие не означает, что все, что говорит безумец, — это исключительно плод его больного воображения. Скорее, это сплетение вымысла, фантазий с реальностью, и можно попытаться отделить «правду» от вымысла и извлечь из «непригожих речей» безумных политических преступников драгоценные крупицы прошлого. Сделать это, однако, непросто, как показывает, например, сравнение двух дел начала столетия.

В 1708 году в Преображенский приказ был доставлен некий Петр Трофимов, объявивший у Красного крыльца в Кремле, что «от вышеписанного городового строения церкви разорены, также народу от прибыльщиков стали быть великие тягости, пошлину против прошлых годов берут втрое и вчетверо, велят бороды и усы брить и немецкое платье носить, и великий государь взял бы из монастыря свою царицу, так бы он, государь, себе всеми миру спасение получил». На допросе Трофимов признался, что он беглый стрелец крестьянского происхождения, участник Астраханского бунта 1705–1706 годов. После того как Астрахань была взята царскими войсками во главе с Б. П. Шереметевым, он оттуда ушел, скитался, работал в разных местах по найму, пришел в Москву, ночевал, где придется, и назывался гулящим человеком. Под первой пыткой Петр повторил сказанное, но во время второй признался, что про Астрахань все выдумал, о бунте ничего не знает, а на самом деле он — крестьянин подмосковного дворцового села, был садовником в Коломенском, женат и имеет восьмилетнего сына. Будучи в Москве, Трофимов увидел распятие и понял, что должен пострадать «за имя Христово». Родственники подследственного показали, что «бывает он, Петр, во изступлении ума помесечно и говорит всякие сумазбродные слова», после чего Трофимова признали сумасшедшим и отдали семье под расписку[289]. В данном случае очевидно, что мы имеем дело с сознательно выдуманной историей жизни человека, слышавшего об Астраханском бунте и его причинах. В его воспаленном воображении возникло стремление донести истину до высшей власти, но при этом Трофимов был достаточно разумен, чтобы попытаться скрыть свою личность и придумать правдоподобную историю, основанную на реальных событиях[290].

Несколько иначе выглядит дело Прасковьи Лукьяновны, жены тяглеца московской Басманной слободы Мартына Соленина. В 1711 году она с цепью на шее была приведена в Преображенский приказ от Покровских ворот, где кричала «караул». В приказе Прасковья донесла на своего мужа, к которому, по ее словам, приезжали ночью «воровские люди» и привозили содранные с икон серебряные оклады. С собой они привозили вино, вместе с мужем выпивали, а потом муж призывал «серебряных мастеров», и те делали из окладов «воровские деньги и персни, и пуговицы», а муж их продавал. Все это происходило непосредственно в их доме, где муж хранил необходимые для этого «снасти», пряча их в колодце. Прасковья якобы убеждала мужа бросить это опасное и преступное занятие, а он ее за то избил, посадил на цепь, но ей удалось убежать. Обыск двора Соленина на Старой Басманной ничего не дал, в колодце ничего не нашли, а все обитатели двора, включая мужа Прасковьи, ее сына и племянницу, дружно показали, что женщина уже девятый год пребывает в безумстве, а муж действительно посадил ее на цепь за то, что она подала на него челобитную в ратушу[291]. В результате в полном соответствии с тогдашними правилами ведения судебного следствия донос Прасковьи был признан ложным, сама она сумасшедшей, так что ее вернули мужу. Никаких иных средств докопаться до истины в арсенале следователей не было. Между тем рассказ этой женщины выглядит вполне правдоподобным. Воровство окладов с икон было распространенным промыслом, а серебряные изделия пользовались спросом. И если бы ее целью было просто избавиться от мужа, она скорее придумала бы что-то более примитивное. Можно предположить, что все обитатели двора на Старой Басманной были в сговоре, и за три дня с момента исчезновения Прасковьи и до того, как они дали показания в Преображенском приказе, успели убрать все следы преступной деятельности. Подобная версия не исключает и того, что женщина действительно страдала психическим расстройством и подвергалась насилию со стороны мужа.

Имея в виду сложности интерпретации показаний безумцев, обратимся теперь к делам, в которых отразились реальные исторические события, политика и сведения иногда, на первый взгляд, малозначительные, об известных личностях. Так, в деле иеромонаха Иллариона, с рассказа о котором начинается третья глава этой книги, фигурируют реальные люди, которые, судя по всему, действительно вели неподобающие разговоры. Из дела секунд-майора Петра Замыцкого мы узнаем о человеческих качествах его свойственника бригадира Хитрово, а из дела Якова Леонтовича о том, что принцесса Гольштейн-Бек, вероятно, задолжала глуховскому мещанину. Из этого же дела можно выяснить, что свое послание Леонтович вручил графу И. Г. Чернышеву, когда тот прогуливался около своего дома в Москве у Пречистенских ворот. Эта мелкая и вряд ли выдуманная деталь, на первый взгляд, не имеющая никакой исторической ценности, между тем дает представление о времяпрепровождении генерала (будущего фельдмаршала) и вице-президента Адмиралтейств-коллегии, получившего от императрицы Екатерины II прозвище «барин». Такого рода сведения, нередко встречающиеся в делах Тайной канцелярии и Тайной экспедиции, о людях XVIII века, подчас достаточно известных, содержат ценную информацию об их бытовом поведении, взглядах, о том, как они взаимодействовали между собой, о социальных связях в разных слоях русского общества этого времени. Еще один заслуживающий внимания аспект — это отразившаяся в некоторых показаниях и вымыслах безумцев, попадавших в органы политического сыска, память о реальных исторических событиях и, как уже было сказано, о том, как они воспринимались и интерпретировались в разных социальных слоях. Наконец, нередко из показаний подследственных, как, например, из дела барона Аша, мы узнаем о слухах по поводу тех или иных событий, которые ходили по России в то время.

В 1716 году беглый рекрут Григорий Ухин, до этого утверждавший, что знает о неких залежах серебра, поведал в Преображенском приказе, что, будучи в Архангельске, подслушал разговор тамошнего ландрихтера (его денщиком был брат Ухина) Ивана Борисовича Оленина с Иваном Яковлевичем Головиным[292]:

Головин говорил тому лантрихтеру: слышал, де, я от швецкого шкипера, что есть на мори швецкие корабли, а от какого шкипера имянем и когда слышал, не домолвил. И лантрихтер Оленин к тем словам говорил: государев указ ко мне ныне прислан, велено салдат тысячной полк выслать в Санкт-Питербурх. А ныне, де, губернатора здесь нет, на Вологде; и с теми, де, людьми мне делать нечего. Есть ли, де, будут к городу швецкие корабли, и я город здам без бою и без драки, воля в том государева. И Иван Головин к тем лантрихтерским словам говорил: как, де, ты, Иван Борисович, так говоришь, что хочешь город здать; царь, де, государь, выводит измены и ис швецких земель, а ты, де, и в своем государстве говоришь речи неподобные — здать Архангельской город.

<…>

И на другой день тот денщик, пришед в дом свой, говорил ему, Григорью, наодине тайно: Иван Борисович за вчерашние слова Ивану Говловину поклонился в землю и дал ему тысячю рублев, чтоб он, Головин, то дело утаил, а подлинно ль поклонился и деньги дал, того он, Григорей, не знает.

После пытки на дыбе доносчик, поведение которого породило у следователей сомнение в его душевном здоровье, признался, что в действительности его фамилия Шолохов, он сын придворного истопника, а назваться Ухиным его уговорили сдавшие его вместо себя в рекруты крестьяне, с которыми он работал в Москве у Донского монастыря. На второй пытке, получив 24 удара кнутом, он заявил, что свои показания о событиях в Архангельске выдумал в надежде избежать наказания за побег со службы и вновь подтвердил это при третьей пытке, после чего был на 5 лет отправлен на каторгу[293].

Показания Шолохова-Ухина состоят из двух криминальных эпизодов, в первом из которых он выступает как непосредственный свидетель, а второй пересказывает с чужих слов, оговариваясь, что не может подтвердить его подлинность. Имеющихся о нем сведений недостаточно, чтобы судить о его личности, но если предположить, что он действительно все придумал, то надо признать, что, разделив таким образом два эти эпизода, он проявил определенную сообразительность. И при этом его показания вполне правдоподобны. Вероятно, отказаться от них его заставил страх перед дальнейшими истязаниями, однако следователи проверять достоверность его слов не стали, хотя, казалось бы, речь шла о государственной измене. Впрочем, в данном случае они квалифицировали дело как ложный донос, признание в котором, видимо, рассеяло и их подозрения относительно душевного здоровья подследственного.

Двадцать с лишним лет спустя, в 1737 году, магазейн-вахтер Адмиралтейства князь Дмитрий Мещерский написал донос на контр-адмирала, генерал-интенданта Адмиралтейства Александра Ивановича Головина. В довольно неграмотно составленном послании на имя цесаревны Елизаветы Петровны Мещерский сообщал, что Головин ругал императрицу Анну Иоанновну, говоря, что, как она приехала в Россию, так всю страну разорила, а также мать цесаревны императрицу Екатерину I:

«Вот, де, и мать цесаревнина такая ж была похабная. Родственник ваш, князь Борис Мещерской, был ей великой друг, как дочери ее Шубин, и оной, де, князь Борис хотел было на царство сесть, да скарее ее ухлопали». И он, де, Мещерской спросил: «Кто же ее величество так съел?» И Александр Головин сказал: «А Шафиров та што, он, де, всем им смерть».

По словам Мещерского, Головин замышлял убить цесаревну и

оной же Александр Головин <…> о цесаревне говорил: «Мы, де, свой реванж отыщем, что отец ее родню нашу, Пушкина с Милославским и протчими, казнил, а наших, де, Головиных одного кнутом бил, да на каторгу сослал».

В Тайной канцелярии к доносу Мещерского, на первый взгляд, отнеслись со всей серьезностью. Были допрошены свидетели, на которых он указал, но они его показания не подтвердили. Очные ставки с ними также ничего не дали. Мещерского, как упоминалось, поднимали на дыбу и били кнутом, но он продолжал стоять на своем. Не помогла и попытка добиться от него правды на исповеди. Однако при этом каких-либо сведений о допросе самого Головина в деле нет. В результате, не получив никаких доказательств правдивости доноса Мещерского, следователи признали его ложным, доносчика безумным и в мае 1739 года (то есть почти через два года после начала следствия) приговорили его к наказанию кнутом и заточению в Соловецкий монастырь, где его надлежало до самой смерти содержать в земляной тюрьме. В 1741 году, с наступлением елизаветинской «оттепели», было решено Мещерского из тюрьмы освободить, но оставить служить в монастыре. Спустя еще три года о нем вспомнили вновь, но, освежив в памяти его дело, решили в его судьбе ничего не менять[294].

Таким образом, формально следствие велось в соответствии с принятой процедурой, но при этом ответчик к следствию привлечен не был. Как и за двадцать лет до того в случае с солдатом Ухиным, очных ставок с ним не проводилось, и остается лишь предположить, что, если речь заходила о достаточно высокопоставленном лице, в Тайной канцелярии предпочитали дело не раздувать. Следователям, в чьем арсенале было не так уж много средств, было проще вынести решение о том, что донос ложный, доносчик безумен и закрыть дело. При этом их интересовал сам факт произнесения «непригожих» слов и, уж конечно, не их содержание с точки зрения соответствия исторической правде. Между тем к доносу Мещерского стоит присмотреться, даже если его слова всего лишь плод больного воображения.

Александр Головин был потомком старинного боярского рода, многие представители которого в XVIII веке сделали карьеру на флоте. Его отец, адмирал Иван Михайлович, был любимцем Петра I. Но в русских дворянских семьях, как известно, хорошо знали родственников и свойственников по всем боковым линиям и хранили в памяти все обиды, нанесенные им монаршей властью. По материнской линии Головин был родным племянником казненного в 1718 году Степана Богдановича Глебова, любовника первой жены Петра I Евдокии Лопухиной. Сестра Головина Евдокия была замужем за Александром Петровичем Пушкиным, прадедом поэта[295], в 1725 году зарезавшим свою жену в припадке безумия[296]. Дочь стольника Ивана Борисовича Пушкина была замужем за дальним родственником Александра окольничим Иваном Алексеевичем Головиным. Урожденной Пушкиной была и жена троюродного брата Александра адмирала Николая Федоровича Головина, мать упомянутой выше принцессы Гольштейн-Бек[297]. Родственник же Пушкиных стольник Федор Матвеевич Пушкин был казнен в 1697 году за участие в заговоре И. Е. Цыклера, то есть за сорок лет до описываемых событий[298]. О родстве Головиных с Милославскими ничего неизвестно, но Федор Пушкин был женат на дочери сообщника Цыклера А. П. Соковнина, другая дочь которого была замужем за князем А. И. Милославским[299]. Гроб с телом скончавшегося в 1685 году князя И. М. Милославского был, как известно, по распоряжению Петра I поставлен под плахой, на которой казнили участников заговора Цыклера.

Нападки Головина на Екатерину I выглядят странно, поскольку отец Александра именно от нее получил адмиральский чин, хотя, конечно же, главным его благодетелем был Петр I. Сведений о ком-то из Головиных, кто был наказан кнутом и попал в ссылку в петровское время, нет. Разве что имелся в виду попавший под следствие стольник Матвей Алексеевич Головин, который в 1708–1710 годах был судьей Ямского приказа, а затем, по-видимому, возглавлял Мундирную канцелярию. По сведениям Д. О. Серова, уже в начале 1710‑х годов на него доносил московский фискал А. Я. Нестеров, но дело не получило развития[300]. Позднее, после создания в 1717 году следственной канцелярии И. И. Дмитриева-Мамонова и нового доноса Нестерова следствие было возобновлено и поручено ей, но также не было завершено, как считает Серов, из‑за волокиты[301]. Сам Нестеров, тоже уличенный в злоупотреблениях, кончил жизнь на плахе в 1724 году, а Матвей Головин умер в январе 1725 года, лишь на два дня пережив первого императора, и о его ссылке и наказании ничего неизвестно.

Не вполне уместным выглядит здесь и упоминание П. П. Шафирова. Именно Екатерина I в мае 1725 года возвратила его из ссылки, вернула ему баронский титул и назначила президентом Коммерц-коллегии, за что он мог быть ей только благодарен. Причем на одной из дочерей Шафирова был женат еще один троюродный брат Александра Головина и его тезка — капитан-лейтенант флота Александр Федорович Головин. Когда происходил разговор, о котором поведал следователям Мещерский, Шафиров еще был жив (умер в 1739 году), и слова Головина, вероятно, отражают неприязненное отношение общества к этому деятелю первой трети XVIII века. Причем отец Александра Ивановича в 1723 году был членом Вышнего суда над вице-канцлером и, возможно, рассказывал сыну нелицеприятные детали, вскрывшиеся во время следствия.

Якобы упомянутый Головиным Борис Мещерский — это, скорее всего, князь Борис Васильевич. В 1723 году, будучи поручиком Преображенского полка, он был послан Петром I в Персию добиваться ратификации ранее заключенного договора, но о каких-либо его особых отношениях с Екатериной I ничего неизвестно, хотя, возможно, он не случайно вышел в отставку в год ее смерти в 1727 году. А вот Алексей Яковлевич Шубин действительно был фаворитом Елизаветы Петровны, сосланным на Камчатку в начале 1732 года, и его упоминание показывает, что эта связь не была «дворцовой тайной», причем у Головина в силу его положения было, конечно, больше шансов знать о ней, чем у Мещерского[302].

Характер высказываний Головина, содержащих элементы прямой речи, заставляет усомниться в том, что они были полностью выдуманы Дмитрием Мещерским, хотя, конечно, что-то он мог исказить и воспроизвести неточно. Вероятно, картина была бы более ясной, если бы у нас было больше сведений о самом доносчике, но, к сожалению, по родословной росписи Мещерских в «Родословном сборнике русских дворянских фамилий» В. В. Руммеля и В. В. Голубцова идентифицировать его не удается, что, впрочем, неудивительно: лица, подобные Дмитрию Мещерскому, зачастую как бы исчезали из семейных хроник, будто никогда их и не существовало. Судя по тому, что он был обладателем лишь унтер-офицерского чина и при этом с трудом умел писать, скорее всего, он принадлежал к какой-то захудалой ветви этого многочисленного княжеского рода. Так или иначе, произнес ли Головин все то, что приписывал ему Мещерский, или последний что-то добавил от себя, его показания отражают определенные настроения в русской дворянской среде аннинского времени.

Екатерина I и Елизавета Петровна фигурируют и в деле уже неоднократно упоминавшегося трубного мастера Мейбома. В 1767 году пятидесятидвухлетний подследственный, арестованный по доносу некоего канцеляриста, поведал в Тайной экспедиции историю своего происхождения:

Когда Россия со Швециею имела войну, в то время вотчим ево, Карл Мейбом, женился на ево матери. И как только что по окончании стола хотели они иттить на броц камеру, то в самое сие время российской фельтмаршал Шереметев з драгунами приехал в то место, почему вотчим ево, будучи тогда в швецкой службе драгуном, принужден был оставить свою невесту и явиться к своей должности. Между тем Шереметев ее полонил и отвес в Москву, но Меншиков у него выпросил ее себе, у котораго она была кухаркою. Как же по некотором времяни первой император приехал к Меншикову в гости и тут увидел ево мать, то он ее у Меншикова отнял и на ней женился, а прежнюю свою жену послал в монастырь. После того прижил с нею ево, Фридриха, и другова брата ево, Юрьина, Ягана Мейбома… А третей, де, ево брат, которой теперь при дворе, ему не родной, но приемыш, он, де, родился так, как и покойная государыня Елисавет Петровна, от принца фон Голштейн Бека, а не от перваго императора <…>. Когда первой император ходил в поход в турецкую область, и тамо российская армия доведена была до худова состояния, то, де, в то время мир с турком возстановила чрез подарки мать ево Анна Викорст[303].

Таким образом, в своем рассказе Мейбом воспроизвел известную историкам преимущественно по свидетельствам иностранцев историю Марты Скавронской, широко распространенную легенду о роли Екатерины в заключении мира с турками во время Прутского похода и уж совсем неправдоподобную версию происхождения Елизаветы Петровны. Вряд ли «зачитавшийся», как утверждал осмотревший его лекарь, «в книгах» Мейбом мог где-либо обо всем этом прочитать (записки Ф. Вильбоа с рассказом о том, как Марта стала российской императрицей, были впервые опубликованы лишь в середине XIX века), и, значит, судьба и происхождение второй жены Петра I были широко известны и рассказы об этом, что называется, передавались из уст в уста, ведь Мейбом родился примерно в 1715 году, много позже описываемых им событий. Что же касается упомянутого им принца Гольштейн-Бека, то трубный мастер, скорее всего, имел в виду состоявшего на русской службе и произведенного Петром III в генерал-фельдмаршалы герцога Петра Августа Фридриха (того самого, который был женат на дочери Н. Ф. Головина), но тот родился в 1696 году и отцом Елизаветы Петровны никак быть не мог.

Другая секретная страница истории царской семьи всплывает в фантазиях подвергнутого суровому наказанию ставочника Конюшенной конторы Василия Смагина:

Пришло ему в память, как он с ребячества жил в доме помянутого конюха Смагина и, набрав малолетных к себе рабят, играючи на улице, делал из щепок городы, и оной, де, конюх Смагин и жена ево, увидя то, говорили между собою: вот, де, царица Евдокея Феодоровна в Суздале родила и подкинули, де, в наше село Шкашово к служнику и потому, смотря на него, смеялись. И потому, вспомня оное, думает он ныне, что о нем то говорили… признавает он себя ныне за подлинного царевича Александра. К тому же объявляет он, что дед ево, Фадей Игнатьев сын Коломнин, был при комнате царицы Евдокеи Феодоровны служителем, и как она, царица Евдокея Феодоровна, была в Суздальском Покровском девичьем монастыре монахинею, и тогда он, ево дед, был при ней же и жил в Суздале своим двором.

Смагин, таким образом, считал себя сыном Петра I, хотя в действительности второй сын царя от брака с Евдокией Лопухиной, родившийся в 1691 году и действительно названный Александром, не прожил и года и умер во младенчестве. Однако фантазии Смагина — это очевидно отголоски пересудов о «блудной» жизни Евдокии Лопухиной в суздальском Покровском монастыре и ее связи со Степаном Глебовым, подробности которой подданные узнали из царского манифеста от 5 марта 1718 года. У историков нет сведений о том, чтобы от этой связи родился ребенок, но, видимо, подобные слухи ходили, и в принципе любой подкинутый где-то в окрестностях Суздаля ребенок мог восприниматься как отпрыск опальной царицы. Дело Смагина расследовалось в 1740 году, то есть через двадцать с лишним лет после того, как Глебов и несколько монахинь Покровского монастыря были публично казнены, а сама царица наказана кнутом. Указаний на возраст Смагина в деле нет, но из его рассказа можно заключить, что во время этих событий он был еще ребенком, услышавшим, вероятно, какие-то пересуды взрослых. Упоминание в рассказе Смагина царевича Александра, умершего за полвека до этого, свидетельствует о том, что память о нем сохранялась в народе[304].

Еще одним претендентом на корону был лейтенант флота Иван Дмитриевич Дириков, доставленный в 1743 году в московскую контору Тайной канцелярии из Тобольска, куда он был послан для участия в Камчатской экспедиции. Дириков утверждал, что в 1694 году, когда Петр I приезжал в Белгород осматривать строительство укреплений, его мать пошла посмотреть на царя «для того, что от рождения своего Его Величество никогда нигде не видала». Петр ее заметил и, «взяв в удобное место», изнасиловал, а после даже «хотел, де, ее взять к себе в жену, токмо, де, она к нему не пошла, соболезнуя о муже своем». По словам Дирикова, мать перед смертью призналась ему, что в действительности он — сын императора, о чем Дириков молчал до тех пор, пока не пришлось приносить присягу Петру Федоровичу как наследнику престола, и тут уж терпеть больше было невозможно. Материалы Преображенского приказа петровского времени свидетельствуют о том, что слухи об изнасилованных любвеобильным царем женщинах были широко распространены, но биохроника не упоминает посещения Петром Белгорода в 1694 году. Интересно, однако, что, по мнению Дирикова, все преемники первого императора правили так недолго, потому что не выполнили распоряжения Петра, завещавшего престол именно ему, Дирикову, и теперь он опасался, что такая же беда случится с его «сестрой» Елизаветой Петровной. Ушаков доложил о новом претенденте императрице, и та здраво рассудила, что «оной Дириков помешан в уме, для чего и розыскивать им не из чего», а потому следует отправить его в монастырь и, если будет вести себя смирно, разрешить посещать церковные службы, а если нет, то давать только есть и пить. Примечательно, что государыня, по-видимому, сочла рассказы безумного лейтенанта столь нелепыми, что даже не позаботилась об их нераспространении[305].

Отголоски реальных исторических событий обнаруживаются и в показаниях капитана Ивана Ушакова в Тайной канцелярии в 1742 году (см. приложение). По-видимому, с детства страдавший временными помутнениями рассудка, Иван очень почитал Петра I (ребенком плакал при известии о его смерти, а после, уже взрослый, рыдал у его гроба в Петропавловском соборе) и считал себя женихом императрицы Елизаветы Петровны. Он упоминает В. Л. Долгорукого и А. И. Румянцева, якобы признавших его, Ушакова, величие, называет своим злым гением С. А. Салтыкова и описывает свою решающую роль во взятии под командованием фельдмаршала П. Ласси Азова в 1736 году, в частности приписывая себе заслугу подрыва порохового погреба, действительно предшествовавшего штурму. При этом вполне достоверным выглядит его рассказ о встрече с императрицей Анной Иоанновной:

А как, де, он, Ушаков, из Санкт-Питербурха приехал в Москву и пришел во дворец, и в то время государыня императрица Анна Иоанновна шла из дворца к обедне, и как он, Ушаков, подошед к руке, то обер-камергер Бирон, увидя ево, закричал на него, Ушакова: что он, щенок, суетца! И государыня императрица Анна Иоанновна, увидя ево, что на нем шпага, спрашивала ево, что он дворянин, или нет. И он, Ушаков, сказал, что он дворянин Ушаков, и она, государыня, пожаловала ему руку. Тогда оной Бирон застрясся весьма и пошел от него прочь[306].

Отставной капрал Преображенского полка Данила Несмеянов, явившийся в 1746 году в московскую контору Тайной канцелярии, собирался донести о всевозможных проступках покойного князя В. В. Долгорукого, главы политического сыска А. И. Ушакова, собственной, тоже уже покойной жены (она, якобы, когда все радовались возвращению великого князя Петра Федоровича из Киева, говорила: «…что де за всемирная радость, что он немецкой природы, немецкое, де, дерьмо к зубам добро»)[307] и о еретичестве своего зятя — подканцеляриста. При этом Несмеянов вспомнил казненного еще в 1701 году Григория Талицкого, который «был на площади копчен на решетке железной и потом созжен». Примечательно, что зять Несмеянова, Алексей, был однофамильцем, а возможно родственником, другого религиозного вольнодумца — Дмитрия Тверетинова, суд над которым также состоялся за тридцать с лишним лет до того. Сам Несмеянов был «стар и дряхл», плохо видел и с трудом ходил, но, очевидно, хранил в памяти события, имевшие место в его юности, и продолжал заботиться о государственном «интересе». Причем суть своего доноса он был готов открыть только лично императрице, «чтоб, де, иностранные люди о том сведомы не были»[308].

Следствие по делу Григория Ухина и Дмитрия Мещерского дает повод говорить об избирательности правосудия. Как уже упоминалось, если донос поступал на какого-то высокопоставленного человека, то его самого привлекали к следствию, лишь если удавалось удостовериться в правдивости доноса всеми другими доступными средствами. Это подтверждается и иными делами подобного рода. Так, в 1740 году секунд-майор Нарвского гарнизона Вилим Лескин был арестован за растрату и провел неделю в заключении, от чего, по его собственным словам, у него случилось «повреждение ума». При аресте генерал Икскуль снял с него шпагу. Возмущенный этим Лескин сказал генералу, что шпага пожалована ему Петром I, а потом Анной Иоанновной, на что Икскуль ответил по-немецки: «Диковинка, де, эта шпага, я, де, хотел ее оплевать, да всю изломить». Лескин был ветераном Северной войны, уже сорок лет служившим в российской армии, а значит, человеком далеко не молодым и хорошо знавшим российские порядки. Также по-немецки он ответил генералу: «Напрасно ты на эту шпагу хочешь плевать и ее изломать, понеже, де, на той шпаге имеетца Ея Императорскаго Величества герб и тебе, де, за то апшит хорошей дадут и шпагу твою переломлют над твоей спиною и выгонят тебя из Росии вон, и более, де, служить не будешь, и нигде тебя не примут». Ганс Юрген фон Икскуль был значительно моложе Лескина (родился в 1697 году), в русскую службу вступил лишь в 1731 году, то есть с воцарением Анны Иоанновны, служил сперва в лейб-гвардии Конном полку, а затем командиром Ингерманландского полка. Как раз в феврале 1740 года он получил чин генерал-майора и, видимо, опыта столкновения с российским правосудием у него еще не было, а потому он ответил: «Статное ли, де, дело кому об этом доносить, я, де, вольной человек курляндской нации, выпрошу себе апшит и поеду куда хочю, везде службы много»[309].

Разбираться с доносом Лескина на новоиспеченного генерала в Тайной канцелярии и на этот раз не стали, отправив доносчика (возможно, лютеранина), грозившегося, если ему дадут кол, разогнать весь Ингерманландский полк, в Иосифо-Волоколамский монастырь[310]. Заметим при этом, что Лескина не пытали и никакого физического воздействия к нему не применяли — вероятно, потому что обвинения против Икскуля, если бы даже они были подтверждены, не были столь серьезны, как возможное преступление Головина.

В последующие десятилетия отношение к подобным делам не изменилось, хотя сам ход следствия и его характер некоторые изменения претерпели. Интересно в этом отношении дело 1780 года однодворца Орловской губернии Родиона Щетинина, того самого, который, по уверению обследовавшего его лекаря, страдал «маниатками».

Щетинин мечтал постричься в монахи, для чего ездил в Киево-Печерскую лавру, но для пострига нужно было получить соответствующий паспорт, а это ему никак не удавалось. В Лавре он познакомился с княгиней Анной Денисовной Касаткиной-Ростовской, женой отставного гвардии капитана князя Александра Ильича, которая пригласила его приехать к ней в Москву, если он не достанет нужный паспорт. Родион воспользовался приглашением, приехал в Москву и жил некоторое время в доме Касаткиных. Видимо, отчаявшись добиться исполнения своей мечты, он решил найти хоть какую-то работу и попросил князя Касаткина написать в Петербург его свойственнику, полковнику Степану Ларионовичу Титову[311], чтобы тот походатайствовал об определении Щетинина в придворные истопники, и сам с этим письмом отправился в столицу. Но обращения Титова к камергеру двора Несвицкому и гофмаршалу Орлову ничего не дали — вакансий при дворе не оказалось. Оставалось попробовать устроиться на военную службу, и Родион попросился в кирасирский полк, но и тут получил отказ: подполковник Чичерин ему сказал, что он слишком маленького роста. Между тем впоследствии в Тайной экспедиции на вопрос, почему он раздумал быть монахом, а решил стать солдатом, Щетинин со слезами на глазах отвечал, что и сам не знает, но «как я услышу барабан, так все сердце закипит».

То ли крушение всех надежд и безысходность способствовали развитию у Родиона психического заболевания, а то ли он от отчаяния решил попытаться сделать карьеру с помощью доноса на «государственных злодеев», но он отправился в царский дворец, чтобы сообщить великому князю Павлу Петровичу об умысле на его жизнь. Во дворце он наткнулся на камердинера, спросившего его, кто он такой, и Щетинин ответил, что он купец и привез некий секретный товар для цесаревича. Камердинер на него накричал, выгнал и отругал часового за то, что тот его пустил. Родион попытался заговорить с Павлом, когда тот ехал в манеж, но попытка не удалась, и тогда он пошел к придворному духовнику и рассказал все, что знал, после чего и оказался в Тайной экспедиции.

Согласно утверждениям Родиона Щетинина, за обедом в своем доме в Москве в присутствии некоего капитана Оленина князь Касаткин говорил:

«Его, де, высочество берет, де, к себе ундер-офицеров и очень их жалует…» На сии слова капитан Оленин говорил: «У него, де, и батюшка такой же был». На сии слова Касаткин говорил: «Да и этот, де, столько ж проживет, как и отец». И капитан Оленин спросил: «Как же так?» И князь Касаткин говорил: «А вот как. Когда его высочество поедет в Кронштат, так навести пушку, да и выстрелить по нем». Капитан Аленин сказал: «Да, вить, де, это сыщут». А Касаткин говорил: «Кому, де, сыскать, выстрелил, а чорт знает кто. Неравно, де, когда он воцаритца и кликнет вольницу, то, де, другой наш брат останетца как перст, шта и выехать не с кем будет, и на своих людей надеюсь, что мои люди не пойдут». Как же Касаткин означенные слова говаривал, то жена его спросила: «Как, де, великова князя убьют, так кто ж будет царствовать?» Касаткин на это сказал: «Останетца великая княгиня и наследники». Потом в одно время княгиня сказала: «Что вы так рот разеваете?» На што Аленин сказал: «Вить чюжих здесь нету». Князь Касаткин говорил же: «Я, де, об этом говорил с умными людьми, да и князь Михаилом Никитичем Волконским, да я <…> о этом деле зачал писать записку и написал поллиста, да не знаю, куда засунулась».

А еще «князь Касаткин сказывал, что, де, ему в Петербурге друзья граф Брюс, Салтыков, Толстой и Кашталинской».

В Тайной экспедиции Щетинина допрашивали «с увещеванием», то есть с угрозами, и морили голодом, что считалось средством «исправления ума», но он упорно стоял на своем, ссылаясь в качестве свидетеля на камердинера Касаткина Федора Щербакова, который якобы показал ему какие-то бумаги Касаткина. И хотя доносчику на это было сказано, что холопам верить не велено, в Москву ушло предписание главнокомандующему М. Н. Волконскому Щербакова секретно допросить и, если подтвердит слова Щетинина, взять под стражу. Волконский в ответном письме сообщал, что никакого Федора Щербакова у Касаткина нет, а есть Федор Морозов, который подтвердил, что Щетинина знает, но все остальное отрицал. По указанию императрицы А. А. Вяземский написал и самому князю Касаткину, который ответил, что Щетинин познакомился с его женой в Киево-Печерской лавре и действительно некоторое время жил у него в Москве, но что ни к какому заговору он, Касаткин, конечно же, не причастен. В итоге доносчику было сообщено, что донос его «не достоин веры, что показуемые им на князя Касаткина слова, как события, не могущие (курсив мой. — А. К.), не заслуживают уважения, а к тому ж по законам надлежало ему доносить того ж дня, а по нужде на другой или на третей день».

В составленном Вяземским и высочайше конфирмованном приговоре говорилось: «А как правосудие Ея Императорскаго Величества простирается до последнейших способов, могущих подать возможность или к доказательству невиновности подсудимого, или же к обличению судьбы в обвиняемом», то с учетом его «слабого ума» и того, что он «злого намерения не имел», записать его в солдаты в Остзейский гарнизон и в столицы не пускать. Также было замечено, что, если бы он говорил правду, то другие свидетели, конечно, подтвердили бы это. Вскоре, однако, караульные сообщили, что Щетинин «зачал свистать, скакать[312] и говорить разные сумазбродства», и в результате вместо армии он попал в Спасо-Евфимиев монастырь[313].

В расследовании этого дела обращает на себя внимание, что, с одной стороны, формально вроде бы были проведены все необходимые следственные мероприятия. С другой, при знакомстве с документами дела возникает ощущение, что особого желания докопаться до правды у следователей не было. Показания Щетинина были изначально расценены как «не могущие», то есть неправдоподобные, такие, которых не может быть. Вероятно, замысел убить цесаревича выстрелом из пушки действительно выглядел фантастическим. Особой настойчивости не проявила и императрица — возможно, потому что речь шла не о покушении на ее власть, как, например, в рассмотренном выше деле Рогова, а о покушении на жизнь именно в эти годы все более отдалявшегося от нее сына. Немаловажно, видимо, и то, что, как и в случаях, рассмотренных выше, речь шла о доносе подозреваемого в безумии человека на другое лицо, в то время как Рогов сам совершил определенные действия, в реальности которых сомневаться не приходилось. Свою роль, вероятно, сыграла и личность обвиняемого. Князь Александр Ильич Касаткин-Ростовский не оставил сколько-нибудь заметного следа в истории, но, судя по всему, был «своим» в аристократических и бюрократических кругах России последней четверти XVIII века[314]. Так, к примеру, стилистика письма к нему генерал-прокурора свидетельствует об их личном знакомстве. Показательно также, что допросить камердинера Касаткина было поручено не чиновнику московской конторы Тайной экспедиции, а тому самому Волконскому, который упоминался в показаниях Щетинина. Дело явно не хотели предавать огласке.

В качестве знакомых Касаткина в Петербурге были названы генерал-аншеф Яков Александрович Брюс, возможно, генерал-аншеф (впоследствии генерал-фельдмаршал) Иван Петрович Салтыков, кто-то из рода графов Толстых и, по всей видимости, обер-церемониймейстер Коллегии иностранных дел Матвей Федорович Кашталинский. Сразу заметим, что вряд ли однодворец Щетинин, до того не бывавший в столицах, мог выдумать такой набор имен. Реальные лица, также упомянутые в его показаниях, — это обер-гофмаршал двора Григорий Никитич Орлов и камергер князь Иван Васильевич Несвицкий. А в поступлении в кирасирский полк Щетинину отказал служивший в этом полку Александр Николаевич Чичерин. Установить личность капитана Оленина невозможно, но не исключено, что имелся в виду Николай Яковлевич Оленин, отец Алексея Николаевича — известного государственного деятеля, историка, археолога и директора Императорской публичной библиотеки и Академии художеств. Причем примечательно, что существует сомнительная версия, согласно которой его отцом в действительности был М. Ф. Кашталинский[315].

Таким образом, очевидно, что степень достоверности показаний Щетинина довольно высока, детали переданного им разговора в доме Касаткина выглядят вполне правдоподобными, но, даже если предположить, что воспроизведенные им слова Касаткина — это исключительно плод его больного воображения, как и в описанном выше деле Мещерского, нельзя не обратить внимания на то, что именно он выдумал. В его (или Касаткина-Ростовского) изложении наследник престола, как и его отец Петр III, вроде бы слишком большое внимание уделяет представителям низших социальных слоев и существует опасность, что, придя к власти, он может отменить крепостное право, оставив дворян одних «как перст». Хорошо известно, что эти прогнозы были весьма далеки от реальных взглядов и намерений Павла Петровича, но, вероятно, подобная интерпретация отражала какие-то слухи и опасения, существовавшие в дворянской среде, причем самого однодворца Щетинина, не владевшего крепостными, вряд ли могла волновать подобная перспектива.

Об отсутствии особого рвения следователей в заведомо не слишком серьезных делах свидетельствует и весьма запутанная история отставного подпоручика Ивана Ивановича Набокова, на которого в 1782 году донес портной Михаил Крон. Приехав в Москву, чтобы получить паспорт для проезда в свой родной Ревель, Крон поселился в доме действительного статского советника Андрея Набокова, которого обязался обшивать за 1 рубль в месяц. Иван Набоков, двоюродный брат хозяина дома, жил здесь же за перегородкой, и Крон слышал, как тот ругал императрицу[316] и апостолов.

В своих показаниях Иван Набоков называет себя сыном покойного секретаря московской конторы Тайной экспедиции Ивана Федоровича Набокова[317] и упоминает родного брата, бригадира Андрея Набокова, а его двоюродный брат (тоже Андрей), у которого он жил в Москве и который был привлечен к следствию в качестве свидетеля, в своих показаниях называет еще одного родного брата Ивана — ямского управителя Федора. Между тем генеалогам известны только два сына И. Ф. Набокова — Андрей и Александр (предок писателя Владимира Набокова) и дочь Анастасия[318]. При этом подтверждений того, что Андрей Иванович имел чин бригадира, не обнаруживается: в списке генеральских чинов российской императорской армии и флота его имени нет[319]. Зато упоминаемый в деле еще один родственник Ивана, его зять бригадир Петр Евреинов — это реальное лицо, муж его сестры Анастасии.

По свидетельству родственников, Иван Набоков, последним местом службы которого была Коллегия экономии, откуда он был уволен из‑за болезни, уже давно страдал от меланхолии и скитался по родственникам. Одно время он жил у родного брата Андрея, но подвергался там издевательствам и избиениям, о чем мы узнаем из его показаний, данных в Тайной экспедиции. Когда к брату приезжали гости — Сергей Федорович Неронов (первый владелец дома на Арбате в Москве, где впоследствии жил после женитьбы А. С. Пушкин)[320], Алексей Богданович Тырков (родственник жены Александра Набокова, урожденной Тырковой), Савостьян Григорьевич Бровцын и гвардии прапорщик князь Голицын — Андрей Набоков распоряжался: «Позовите ко мне дурака». В один из таких визитов:

После обеда все гости и брат стали над ним смеяться, понеже он человек бедной <…> И так сперва уговаривали, чтоб он шол в масоны, обещая зделать ему всякое благополучие. Но как он от того отрекся и сказал, что он истинной христианин и ничего больше не желает, то стали с ним делать непристойныя шутки. Брат его говорил: «Как примем тебя в масоны, так сперва уделаем, а потом запрем в погребе». После стали с него тащить штаны. Почему он, видя, что так с ним поступают, говорил: «Ето, де, дурно, вы знаете, что по закону, за что велено молотом разбивать», а потом стал ругать всех масонов. Брат его, рассердясь, говорил: «Как ты смеешь, каналия, бранить масонов, между ими есть и большия люди».

«Одним словом, — резюмировал Набоков, — со мною поступали, как с дураком. Бог с ним, то есть с братом. У него, де, есть свои дети, может быть, им ето отплатится».

Трое названных Иваном Набоковым приятелей его брата были чиновниками московских учреждений, и именно Москва в начале 1780‑х годов стала центром русского масонства, но до начала правительственных гонений на масонов было еще далеко. В своем приговоре по этому делу князь Вяземский констатировал, что поскольку очных ставок не проводилось, обвиняемый ни в чем не сознался, доносчик, портной Крон, донес не сразу, то «все сие навлекло в следствии оного дела такое затруднение, что по оному Набокова в том преступлении ни оправдать, ниже виновным почесть неможно <…> но, поелику существо показанных слов несбыточно, которыя достойны больше сущему презрению», следствие следует прекратить и, чтобы еще больше все не запутать, отправить Ивана в Спасо-Евфимиев монастырь[321]. Иначе говоря, по мнению следствия, даже если Набоков действительно говорил что-то о связи императрицы с А. Г. Орловым, это было «несбыточно», а потому не так уж и важно, и тратить время на установление истины не имело смысла.

Генерал-прокурор Правительствующего сената князь Александр Алексеевич Вяземский, в руках которого преимущественно оказывались судьбы попадавших в Тайную экспедицию безумцев екатерининского времени, вошел в историю как старательный и исполнительный чиновник, пользовавшийся безграничным доверием императрицы, но при этом человек недалекий. Желчный критик своего времени князь М. М. Щербатов писал о нем в своем памфлете «О повреждении нравов в России»:

Также князь А. А. Вяземской, генерал-прокурор, человек неблистательного ума, но глубокого рассуждения, бывши генерал-прокурором и имевши в руках своих доходы государственные, искуснейший способ для льщения употребил. Притворился быть глупым, представлял ей (Екатерине II. — А. К.) совершенное благоустройство государства под властию ее и, говоря, что он, быв глуп, все едиными ее наставлениями и, быв побужден духом ее, делает, и по сили премудрость ее не токмо равнял, но и превозвышал над божией, а сим самым учинился властитель над нею.

Утверждения Щербатова не стоит понимать буквально. Вяземский, конечно, не был простаком, а его переписка с императрицей, не только по вопросам Тайной экспедиции, но и по поводу всех его многочисленных обязанностей, свидетельствует о том, что руководящая роль в их взаимоотношениях принадлежала все же Екатерине. Он действительно был усердным исполнителем ее воли и именно поэтому пользовался ее полным доверием. Но быть просто исполнителем было недостаточно. Нужно было знать строй мыслей императрицы, уметь предугадывать ее намерения и решения. Нам неизвестно, читал ли Вяземский сочинения Вольтера и Дидро и был ли он по примеру императрицы убежденным сторонником Просвещения, но уже приведенные выше примеры вынесенных им приговоров, как представляется, свидетельствуют о том, что это был человек рационально мыслящий, усвоивший если не идеи, то, по крайней мере, дух Просвещения. Тот факт, что составлявшиеся им приговоры за редким исключением утверждались императрицей, говорит о том, что аргументация и логика рассуждений Вяземского совпадали с ее образом мысли. Приведенный во второй главе его ответ настоятелю Спасо-Евфимиева монастыря подтверждает характеристику Вяземского как строгого законника, следующего установленным правилам и требующего этого же от других, что, собственно, соответствовало и его основным обязанностям как генерал-прокурора. Показательно, что продержавшийся на своем посту более четверти века Вяземский, действительно контролировавший не только Сенат с его Тайной экспедицией, но и созданную в 1773 году Экспедицию о государственных доходах и все другие сенатские канцелярии и конторы, никогда не попадал под подозрение в коррупции и каких-либо злоупотреблениях. Примечательная черта личности генерал-прокурора обнаруживается в показаниях уже упоминавшегося выше Александра Кирилловича Сытина. Однако содержащиеся в его показаниях сведения не ограничиваются лишь рассказом о его столкновении с генерал-прокурором, но много богаче и потому заслуживают отдельного рассмотрения.

Жизнь и злоключения коллежского асессора Александра Сытина

Родившийся в 1725 или 1726 году Александр Сытин принадлежал к старинному дворянскому роду и был внуком стольника Карпа Евтихиевича Сытина, который в 1690‑х годах был воеводой в Туринске, Мангазее и Туруханске, в начале 1700‑х годов служил по ведомству Адмиралтейства[322], после был ландратором в Москве, скончался в 1719 году и был похоронен в разрушенной в 1938 году церкви Николая Чудотворца в Столпах, что находилась на углу Малого Златоустинского и Армянского переулков. В 2018 году при проведении работ по благоустройству района в сохранившемся фундаменте церкви было обнаружено белокаменное надгробие Карпа Сытина[323]. Примечательно, что при этой же церкви находился фамильный мавзолей Матвеевых, где были похоронены растерзанный стрельцами в 1682 году Артамон Сергеевич Матвеев, его жена Евдокия Гамильтон и их сын Андрей, мемуарист, дипломат и государственный деятель петровского времени. Здесь же была могила и князя Ивана Михайловича Милославского, и именно здесь его гроб был вырыт и по распоряжению Петра I поставлен под плаху заговорщиков по делу Цыклера.

Ил. 8. Церковь Николая Чудотворца в Столпах. Белый город, 1883 год. Из кн.: Москва. Соборы, монастыри и церкви. М.: Типо-лит. И. Н. Кушнерева и К°, 1882–1883. С. 59. ГПИБ

Отец Александра Сытина Кирилл Карпович начал службу драгуном в начальных людях (1701), в 1711 году он был уже капитаном[324], а в 1713 году подполковником, построившим церковь Святой Великомученицы Екатерины в Лукиановой пустыни[325]. Позднее он вышел в отставку и продолжил службу в чине статского советника. В феврале 1732 года он получил назначение вице-губернатором в Иркутск, где должен был сменить на этом посту А. И. Жолобова. Путь в Сибирь был неблизкий, и лишь в октябре того же года Кирилл Карпович с женой и малолетним сыном Александром добрался до Тобольска, а в начале января 1733 года прибыл в Иркутск. Единственное, что он успел сделать на новом посту, — это поругаться со своим предшественником и выгнать его из канцелярии, после чего сразу же заболел и 2 февраля умер. За этим последовали драматические события, в ходе которых Жолобов пытался вернуть свою должность, а воспротивившиеся этому местное духовенство и горожане вознамерились провозгласить вице-губернатором шестилетнего Александра Сытина, причем активную роль в продвижении этой кандидатуры играла его мать[326], о которой сын в своих показаниях сообщает, что она была из польского рода Комовских[327]. Попытка самоуправства иркутчан провалилась, и мать с сыном вынуждены были вернуться в Россию.

С 1737 года они жили в Москве, где Сытин, согласно его показаниям, учился сперва «при монастыре», а затем у учителя-француза. В 1742 году в числе ста двадцати молодых дворян он участвовал в коронационных торжествах императрицы Елизаветы Петровны и в том же году был определен подпрапорщиком в Рязанский драгунский полк, но по ходатайству «соседки», княгини Анны Михайловны Долгоруковой, оставлен в Москве в качестве ординарца ее брата, князя Василия Михайловича, которому впоследствии суждено было стать генерал-аншефом Долгоруковым-Крымским и который в то время был еще только секунд-майором. Вскоре от Василия Михайловича Сытин перешел служить к его дяде, фельдмаршалу князю Василию Владимировичу Долгорукову. Под его началом он дослужился до прапорщика и был одно время нотариусом походной канцелярии фельдмаршала. В 1746 году после смерти Долгорукого Сытин был определен в Азовский пехотный полк, где уже в следующем году получил чин поручика, после чего с ним случилась уже упоминавшаяся неприятность, связанная с денежным начетом, арестом и смертным приговором, что, возможно, и стало первым толчком к его помешательству. Между тем, вскоре после того как он был амнистирован и выплатил четыре тысячи рублей, его вызвали в Юстиц-коллегию в Москву по некоему судному делу его деда Карпа «о колдовстве и еретичестве». Суть этого дела нам неизвестна, но показательно, что вызов Сытина в столицу состоялся, видимо, в самом начале 1750‑х годов, то есть через тридцать с лишним лет после смерти деда, а еще через четверть века, в 1776 году, в Тайной экспедиции Александр Кириллович говорил, что дело это «сплутовано» и до сих пор не окончено.

Вызов в Юстиц-коллегию навсегда прервал военную карьеру Сытина, продолжать которую он, судя по всему, и не особенно стремился. Во время пребывания в Москве он был произведен в очередной чин капитана и жил с матерью, которая в это время подала императрице прошение о получении денежной компенсации в счет службы покойного мужа, поскольку в Сибирь они добирались на собственные средства. Елизавета Петровна вроде бы велела главе Кабинета барону И. А. Черкасову разобраться с этим делом, но тот поручение не исполнил, и тогда мать Сытина решила обратиться за помощью к подруге императрицы графине Мавре Егоровне Шуваловой. Она поехала к Шуваловой домой и, не застав хозяйку дома, разговорилась в ее покоях с находившейся там дочерью некоего лекаря, католичкой, которая стала ей жаловаться, что Мавра хочет ее насильно крестить в православие. Вероятно, полька по происхождению, Сытина выразила ей сочувствие, а вернувшаяся домой Шувалова услышала их разговор и, молча пройдя мимо них, велела передать матери Александра Кирилловича, чтобы та уезжала домой. На другой день был прислан курьер от Черкасова с требованием матери явиться к нему, но Сытина, сославшись на нездоровье, велела ехать сыну. Черкасов сказал ему лишь, что лучше бы его мать к Шуваловой не ездила, и в тот же день было получено распоряжение императрицы: Сытиной отправляться в свою деревню и в столицы не возвращаться.

Ил. 9. Ф. С. Рокотов. Портрет Мавры Егоровны Шуваловой. Конец 1750‑х годов © Русский музей, Санкт-Петербург, 2024

Мать Александра Кирилловича подчинилась монаршей воле и уехала, а сам он остался жить в Москве; через некоторое время мать прислала ему ключи от стоявших в доме сундуков, велев просушить хранившуюся в них одежду. В одном из сундуков Сытин, по его словам, нашел две тысячи рублей, часть которых, по его собственному признанию, промотал (среди прочего он описывает, как с двумя приятелями ночью они пытались ворваться в закрытый кабак и были избиты солдатами). Оставшиеся деньги в 1758 году он употребил на женитьбу на «дочери бывшаго иностраннаго кухмастера Ватпола девице Христине Ивановой», которая родила ему сына и трех дочерей. В 1776 году, когда в Тайной экспедиции расследовалось его дело, сын Сытина служил сержантом Преображенского полка, а старшая дочь была замужем за флигель-адъютантом Андреем Кирилловичем Рубановским, литератором, другом, соучеником по Лейпцигскому университету и свойственником А. Н. Радищева, женатого сперва на одной, а затем на другой племяннице Рубановского[328].

Примерно в конце 1750‑х годов мать Сытина умерла, и он «огорчался» из‑за того, что по разделу с братьями и сестрами ему достались, как он утверждал, лишь «худые деревни», а также из‑за того, что на шедшей в это время Семилетней войне «много из его приятелей побито»[329]. Тогда же проявились и первые признаки его помешательства, и он даже был «взят под караул» до выздоровления в Галичской провинциальной канцелярии. Между тем в 1760 году Сытин получил отставку с чином секунд-майора, которой долго добивался, а в начале следующего царствования, в 1762 году, в надежде устроиться на гражданскую службу приехал в Москву, где, по его словам, прослышал о фаворе братьев Орловых. Сперва, как он признавался, он думал, что речь идет о сыновьях генерала Ивана Михайловича Орлова, но затем разобрался в ситуации и, надо полагать, обрадовался, поскольку «по знакомству, что они, Орловы, как у него, Сытина, в квартире <…> бывали, так и он, Сытин, у них бывал же».

По ходатайству Орловых[330] в 1764 году состоялось роковое для Александра Кирилловича назначение его прокурором в город Галич.

Назначение именно в Галич — центр провинции, где у Сытина было имение, соответствовало тогдашней практике, но таило опасность столкновения с местной администрацией, с которой у Сытина уже до того был конфликт. Так и случилось. На новом месте службы новоиспеченный прокурор принялся строчить жалобы на местного воеводу П. М. Вадбольского, который в 1767 году, когда они вместе были в гостях у одного из тамошних чиновников, дал ему пощечину. Мы недостаточно знаем о личности Сытина, чтобы судить о том, как он сам воспринял это происшествие, которое уже в начале следующего столетия наверняка закончилось бы дуэлью, но, так или иначе, о случившемся стало известно в Петербурге. Сытин был снят с должности и, как сказано в его деле, «переписан» в коллежские асессоры. Александр Кириллович отправился искать правду в Москву, где И. Г. Орлов посоветовал ему объясниться с генерал-прокурором. Сытин заявился к Вяземскому домой[331], где тот ему сказал:

«Ты от меня не жди себе атестату, тебе у меня быть в команде нельзя, ты, де, себя допустил по щекам бить, так как можешь быть прокурором?» И в то время у него [Вяземского] обедал, где еще он налил ему, Сытину, чашку молока миндальнова и два калача искрашил. А потом князь Вяземской стал рассказывать стоящим у него разным чинам, что у него под ногтем под большим пальцом выросла мазоль и жаловался, что у него болит голова.

Оставив Сытина у себя обедать, ухаживая за ним за столом и допустив его в круг своих домашних, Вяземский, надо полагать, демонстрировал, что принимает его как частного человека своего круга, не имеет ничего против своего бывшего подчиненного лично, но при этом отстаивает честь прокурорского звания. Судя по всему, генерал-прокурор считал, что человек, не попытавшийся защитить ни честь своего звания, ни свою собственную, не может быть прокурором. Этот небольшой штришок к портрету Вяземского показывает, какими он видел роль и место института прокуратуры в системе государственного управления. Сытин же очевидно мыслил иными категориями. Он считал, что Вяземский должен был за него заступиться, приводя в качестве прецедента случай с бывшим генерал-прокурором князем Н. Ю. Трубецким. Этот Трубецкой защитил перед императрицей прокурора Военной коллегии Баклановского, донесшего на фельдмаршала Долгорукова, который в нарушение установленного порядка повысил Якова Яковлевича Протасова в чине до подполковника. В результате, по словам Сытина, повышение было отменено, а Долгорукову в течение двух месяцев было запрещено приезжать ко двору. Служивший при фельдмаршале Сытин был, видимо, свидетелем этого эпизода, и действительно, согласно биографии Протасова, впоследствии дослужившегося до генерал-поручика, он получил чин подполковника лишь в 1752 году, когда Долгорукова уже несколько лет не было в живых.

Ил. 10. Е. П. Чемесов. Портрет Ивана Григорьевича Орлова. Гравюра по оригиналу Ф. С. Рокотова. Из кн.: Русский гравер Чемесов: гелиографические копии с его произведений, сделанные по способу г. Скамони / издание Д. А. Ровинского. Санкт-Петербург: Экспедиция заготовления государственных бумаг, 1878. С. 47. РГБ

Ил. 11. Г. И. Скородумов. Портрет князя Александра Алексеевича Вяземского. Гравюра по оригиналу Л. С. Миропольского (?), 1786 год. РГБ

Примечательно также, что спустя годы Сытин помнил и мозоль, и головную боль генерал-прокурора — почти интимные детали. В его сознании они, наряду с миндальным молоком и калачами, саморучно искрошенными для него Вяземским, были, по-видимому, свидетельствами его близости к вельможе, включенности в особый привилегированный круг, что, как ему казалось, плохо совмещалось с отказом в восстановлении в должности.

Отчаявшийся договориться с Вяземским и увязнувший в тяжбах с соседскими помещиками в Галичской провинции Сытин на протяжении нескольких лет без успеха обращался за помощью к М. А. Румянцевой, П. И. Панину, Н. Б. Самойлову, братьям Орловым и князю Н. М. Голицыну. Однажды ему даже удалось подкараулить фаворита императрицы Г. Г. Орлова, когда тот прогуливался с собакой, и вручить ему свое прошение, но Орлов сунул его в карман, не читая.

В поле зрения органов политического сыска Сытин попал после того, как написал некое бессвязное письмо на имя императрицы на русском и немецком языках. Вполне здраво рассказав в Тайной экспедиции подробности своей жизни (некоторые из них в нашем пересказе опущены), во время следствия Сытин вел себя неадекватно. Он то называл Екатерину II своей женой, то говорил, что извиняться перед ней не станет, поскольку, дескать, так каждый может написать что угодно, а потом извиниться. Если же при разборе его дела с Вяземским он окажется не прав, то пусть его посадят на кол, но лучше пусть определят в хоть какую-нибудь службу. Показательно, что императрица отстранила генерал-прокурора от расследования дела Сытина, полагая, что тот может быть необъективен, и поручила вести дело А. М. Голицыну, по решению которого Александр Кириллович и был отправлен в Спасо-Евфимиев монастырь[332].

Обследовавший в начале ХX века монастырское кладбище А. С. Пругавин обнаружил там только одно захоронение XVIII века, на могильной плите которого значилось: «Монаха Амвросия, в бельцах Александра Кирилловича Сытина. Скончавшагося 1785 года». «Можно думать, — писал Пругавин, — что монашество он принял незадолго до смерти»[333]. Возможно, в монашестве беспокойная натура Сытина нашла успокоение, а сам факт наличия могильной плиты, скорее всего, свидетельствует о том, что дети не забыли отца и, видимо, навещали его в монастыре.

Как исторический источник дело Сытина позволяет реконструировать жизненный путь человека, не оставившего следа в истории. Однако гораздо интереснее другое: Сытин был одним из элементов русской дворянско-аристократической среды XVIII века, и его неформальные связи и взаимоотношения с другими ее элементами позволяют лучше понять ее устройство и принципы функционирования, и дополняют наши знания ценными деталями по истории повседневности этой эпохи.

Еще одно дело, заслуживающее подробного изложения, — это дело отставного подполковника Карпа Афанасьевича Жукова. В отличие от дела Сытина, подробностей жизни самого Жукова в нем немного[334], но зато в нем имеются интереснейшие сведения о том, как рассуждали «о политике» русские люди второй половины Века Просвещения.

Карп Жуков и его собеседники

Фамилия Жуков — одна из самых часто встречающихся русских фамилий. Самой распространенной является, конечно, фамилия Иванов, на которой, по словам персонажа романа К. М. Симонова «Живые и мертвые», «вся Россия держится». Однако с аристократической Россией XVIII столетия эта фамилия, на первый взгляд, никак не ассоциируется, и только знатоки истории вспомнят любимца Петра I думного дьяка Автонома Ивановича Иванова, нажившего несметные богатства в качестве главы Поместного приказа. Именно его внучкой была Феодора Николаевна, мать нашего героя Карпа Афанасьевича Жукова. Ее родная тетка Аграфена Автономовна была замужем за Иваном Ильичом Дмитриевым-Мамоновым — младшим[335], чей брат, уже упоминавшийся глава следственной комиссии Иван Ильич — старший был женат на царевне Прасковье Ивановне, младшей дочери царя Ивана Алексеевича, и таким образом Жуковы и Ивановы состояли в свойстве с царствующей фамилией. Была среди их родственников и еще одна известная особа — родная сестра Феодоры Николаевны и, соответственно, тетка Карпа Жукова Дарья Николаевна Салтыкова, вошедшая в историю как «Салтычиха». Что же касается отца Карпа, то им был начальник Тульского оружейного завода генерал-поручик Афанасий Семенович Жуков, сын стольника Семена Елизаровича.

Карп Афанасьевич Жуков начал службу в Семеновском полку в 1757 году и к 1779 году, когда он был «выпущен» в Киевский пехотный полк, дослужился до чина капитан-поручик. Однако до нового места службы он, судя по всему, не доехал, поскольку, как и многие другие персонажи этой книги, столкнулся с правосудием. На сей раз дело было не в растрате казенных денег, а в более скандальной истории: некий ротмистр Нестеров обвинил Жукова в похищении своей жены Марии. По словам Жукова, жена Нестерова действительно укрывалась от мужа, с которым хотела развестись, в его, Жукова, имении. Из документов дела неясно, проявил ли Жуков просто сочувствие к бежавшей от мужа несчастной женщине или между ними была любовная связь, но, так или иначе, похищение женщины, да еще и чужой жены, считалось серьезным уголовным преступлением, и Карп Афанасьевич был арестован, провел два года в заключении и, как и Александр Сытин, был приговорен к смертной казни. Дело, однако, закончилось примирением сторон, и Жуков откупился от Нестерова четырьмя тысячами рублей, то есть такой же суммой денег, как и Сытин. После этого он вышел в отставку и некоторое время жил с отцом. К этому времени он, видимо, уже страдал душевным расстройством, по всей вероятности, вследствие именно тюремного заключения, поскольку подозревал слуг в том, что они хотели его отравить.

В Тайную экспедицию Жуков попал в 1784 году после того, как подал в Пятый московский департамент Сената донесение по первым двум пунктам на московского губернатора Н. П. Архарова и столичную управу благочиния, куда он безуспешно жаловался как раз на то, что его хотят отравить, приводя в качестве доказательства легавую собаку, которая окривела после того, как съела ту же еду, что и он. Поскольку доноситель был явно не в своем уме, его сперва отдали на попечение брату, но затем у него обнаружились некие подозрительные бумаги, в которых упоминались императрица, наследник престола и Г. А. Потемкин, причем Жуков утверждал, что государыню и Павла Петровича тоже пытаются отравить. Тогда-то дело Жукова и попало к А. А. Вяземскому.

В Тайной экспедиции Карп Афанасьевич счел необходимым чистосердечно поведать обо всех «политических разговорах», участником которых он когда-либо был, демонстрируя тем самым понимание того, что могло заинтересовать служащих этого учреждения. Причем показательно, что сюжет первого из его рассказов опять же связан с отравлением:

В бытность же его еще в гвардии, вскоре после смерти покойной государыни великой княгини Натальи Алексеевны прихаживал к нему Семеновского полку порутчик Николай Иванов сын Нефедьев[336] и между прочих разговоров спрашивал его, Жукова: «Как, де, я слышал, что государи отравливаются, вить за это в старину и бог знает чтоб зделали». А он, Жуков, ему на то сказал: «Я, де, не знаю, а слыхал из исторей, что, де, приключениям бедственным и от самих то делаться может, а особливо во время осады городов. Да естли б, де, и с ним, Жуковым, какое бедствие было, то б он и сам довел бы себя до такого ж обстоятельства».

Первая жена Павла Петровича великая княгиня Наталья Алексеевна умерла в апреле 1776 года, то есть Жуков описал разговор восьмилетней давности, который, по всей видимости, ему хорошо запомнился и который показывает, что неожиданная смерть молодой женщины (ей был 21 год) породила в обществе подозрения и слухи о том, что, возможно, она, отравившись, покончила с собой.

Второй разговор, пересказанный Жуковым, произошел, когда он уже был под арестом, а его собеседником на этот раз стал стороживший его сержант Сидоров. Этот склонный к размышлениям о высоких материях обладатель еще одной распространенной русской фамилии спросил арестанта: «Не пора ли великому князю престол принять?» Жуков на это ответил: «Врешь ты, я знаю, что государыня престол изволила принять вместе с великим князем, и как тебе не стыдно это мне говорить». Но Сидоров не унимался: «Государыня, де, в летах, пора ей в монастырь». Жуков, «услыша, и не зная, что бы это такое было, испугался и думал, что тот Сидоров не приставлен ли от кого или от членов его выпытывать». На этом, однако, разговор не закончился, и «в другое ж время» сержант стал опять спрашивать Жукова, «каким образом государыня престол приняла».

На сие сперва он, Жуков, ему ничего не ответил, а сказал только: «Поди прочь, я спать хочу» и лег спать, а как проснулся, то Сидоров, паки взошед к нему, говорил: «Что ж, де, вы не скажите, как изволила государыня принять престол». На что он, Жуков, ему сказал: «Как, ты не знаешь? Государыня была в Петергофе и приехала в Петербург, и изволила принять престол». А Сидоров ему говорил: «Я, де, этого не знаю, скажи, де, обстоятельно, каким это образом было». На что он, Жуков, ему говорил: «Как, де, отец мой был в Сестребеке[337], тогда государь велел отцу моему делать на голстинскую команду ружья, и отец мой езжал в Раниенбом[338] с докладом к государю и слышно было, что, де, государыня изволила жить в Петергофе, и ей было дурно, и так как бы была под караулом, и государь ее не полюбил, а потом, де, генералитет и гвардия стали просить государыню, чтоб она изволила принять престол вместе с великим князем, и потом изволила ездить в Москву короноватца». На сие оной Сидоров ему сказал: «Да как, де, вы говорите, что они оба престол приняли, а корону носит государыня одна». На сие он, Жуков, ему говорил: «Ты, де, этого не разумеешь, что значит государыня приняла престол в Петербурге, а короноватца ездила в Москву, а великой князь только принял престол».

Пересказывая этот разговор, Жуков заметил, что «тогда об этом многие говорили», тем самым подтверждая слухи, ходившие при восшествии на престол Екатерины II. Небезынтересно и то, что Жуков подозревал Сидорова в организованной следователями провокации, и, значит, подобная практика существовала и была известной. При этом из его рассказа мы, во-первых, узнаем, что Петр III приказывал изготавливать ружья для своих голштинцев и что Жуков-старший во время переворота находился при императоре. Во-вторых, что даже гвардейский офицер не имел четкого представления о событиях июня 1762 года, а также — как формально и фактически распределялись роли между императрицей и наследником. И это при том, что, судя по показаниям, Жуков бывал при дворе — вероятно, в числе караульных гвардейцев.

В частности, он рассказал, что читал Евангелие, находясь под арестом, и, встретив имя Елизавета[339], вспомнил фрейлину Елизавету Петровну Бутурлину, которую видел стоящей за стулом государыни и которая просила его узнать о не дошедших до нее письмах отца из Парижа. Речь идет о дочери дипломата Петра Александровича Бутурлина и Марии Романовны Воронцовой. Почему Бутурлина обратилась с этой просьбой именно к Жукову (если действительно обратилась), неясно, но это мимоходное воспоминание вполне достоверно и подтверждается еще одним правдоподобным наблюдением из придворной жизни: «И как государыня изволила играть в карты и, встав со стула, приподняв ногу, хотела идти с куртога, то минут с десять не могла сойтить с места и покачнулась». По-видимому, у императрицы от долгого сидения за карточным столом затекла нога, и эта маленькая деталь, конечно же, имеет для историков столь же ничтожное значение, как и сообщенные Сытиным сведения о мозоли на пальце князя Вяземского, но показательно, что именно это запомнилось Жукову и, по-видимому, обратило на себя внимание присутствующих. Причем впечатление от этого эпизода было, вероятно, столь ярким, что Жуков счел необходимым рассказать об этом следователям.

Третий сюжет показаний Жукова касается взаимоотношений цесаревича и Г. А. Потемкина:

Слышал он от многих, да и от Федора Ивановича Вадковскаго и от князя Александр Ивановича Одоевскаго слова такия: «великой, де, князь просил Потемкина, чтоб князя Гагарина[340] определить в армейския полки, и князь Потемкин взялся за это, но не зделал[341]. Так, де, великой князь и в неудовольствии о этом, и чтоб он не попросил, так не зделают». А после штата графа Якова Александровича Брюса квартермистр Швыйковской и порутчик Нефедьев, пришед к нему в квартиру и говоря те же самыя про великаго князя и Потемкина слова, сказывали ему: «Он (Потемкин. — А. К.), де, сожалеет, что несчастлив в государе». А потом говорили: «Вот, де, сегодня великой князь поехал на Каменной остров»[342]. И считали, кто с ним из господ, и как дошли до князя Потемкина, поехал ли он, то оне ему говорили: «Нет, де, он не ездит к государю, его де государь не жалует».

Подобного рода слухи, надо полагать, были широко распространены, а потому ничего особенно важного и опасного в рассказах Жукова обнаружено не было. Из Тайной экспедиции он был препровожден в Спасо-Евфимиев монастырь, откуда в 1791 году отдан отцу, скончавшемуся уже в следующем 1792 году, после чего, надо полагать, забота о Карпе Афанасьевиче легла на плечи кого-то из трех его братьев[343].

О, мягко говоря, прохладных отношениях великого князя и Потемкина хорошо известно, но из показаний Жукова мы узнаем, что они не были секретом, но, напротив, являлись предметом обсуждения как в среде сановников, так и гвардейских обер-офицеров, зорко следивших за придворной жизнью.

И Александр Сытин, и Карп Жуков были, конечно же, вполне лояльными подданными, но подчас интерес к политике порождал критику действий властей или желание вмешаться в государственные дела. XVIII век, как известно, был веком прожектерства и авантюризма, порожденного новым представлением о человеке как творце собственной судьбы[344], но у людей с психическими расстройствами стремление поучаствовать в политике приобретало зачастую своеобразный и фантастичный характер. Подобного рода сведений в следственных делах органов политического сыска относительно немного, но сюжеты, которых касались в своих фантазиях попадавшие туда безумцы, заслуживают внимания.

Глава 8

«Я, де, и сама Россия»

Большей частию лежал на кровати и рассуждал о делах Испании.

Н. В. Гоголь «Записки сумасшедшего»

19 февраля 1733 года в Зимний дворец в Петербурге явился человек и объявил, что знает за собой «слово и дело». Неизвестный оказался тульским посадским Прохором Бармашевым, который, как уже упоминалось, был глубоко опечален испортившимися в аннинское время нравами:

Блаженной памяти при Его Императорском Величестве Петре Великом мосты и колегии были изрядные и вольных домов и непотребства не много было и что холостых бы, де, всех Его Величество мог переженить. <…> А имеющия, де, в Санкт-Петербурге шинки и вольные домы надобно перевесть, а холостых всех переженить, а табак пить запретить, потому что в шинках и вольных домах много живет непотребства и блядни, а холостых переженить того ради, что<б> с чюжими блудно не жили, а табак пить запретить, потому что от того людям живет искушение, а какое, того по многим вопросам не сказал.

Также Прохор рассказал об упавших на него с неба ракете и бочке с порохом, о двух свиньях, повстречавшихся ему и говоривших человеческим языком, а также о том, что его двоюродный брат и хозяин дома, у которого они с братом жили, отравились невской водой и умерли. Брат Бармашева действительно умер за три дня до того, как тот явился во дворец, и, согласно показанию одного из свидетелей, именно после этого Прохор сошел с ума[345].

В деле Прохора Бармашева нет сведений о его возрасте, но, судя по тому, что он жил в столице уже шестнадцать лет, можно предположить, что он попал туда совсем молодым. Вероятно, Петербург, так не похожий на родную Тулу, его поразил и петровское время, на которое пришлась молодость Бармашева, представлялось ему своего рода «золотым веком». И это при том, что, хотя указы аннинского времени постоянно ссылались на авторитет Петра I как средство легитимизации власти, формирование культа первого императора началось лишь в следующее, елизаветинское царствование. Однако, как известно, не все деяния великого реформатора вызывали восторг современников.

Олонецкий посадский Никита Осьмого в 1741 году на допросе в Тайной канцелярии заявил:

Напредь сего блаженныя и вечнодостойныя памяти государь император Петр Великий писался государем, царем, а как стал писатца императорским величеством, и от того, де, стало в народе смущение, что в церквах, де, во время божественного пения поют худо, а как поют худо, того сказать он не знает[346].

Двадцать лет спустя на эту же тему при допросе в этом же учреждении высказался пономарь Иван Ильин:

Исусу Христу неудобно, что ныне всероссийской державе божие, благословенное богом отцем, возлюбленное, от ангелов и архангел и от всех небесных сил препетое и превозносимое святое царево именование оставлено.

Более того, Ильин был убежден, что империя — это порождение дьявола: «Искушал, и смущал мене супостат наш дьявол и похвалялся яко бы росийския держава ныне его наставлением именуется империя»[347].

Два свидетельства подобного рода, конечно же, не дают оснований утверждать, что провозглашение России империей и принятие государем императорского титула действительно привело народные массы «в смущение», но они показывают, что некоторых подданных оно как минимум озадачило. Прежние, привычные, вплетенные в православный дискурс наименования страны и государя были заменены иноземными словами, смысл которых многим оставался, видимо, непонятным. Казалось бы, речь идет о формальности, но и царский титул, и наименование страны были элементами общей картины мира, непосредственно связанными с идентичностью русского человека этого времени. Замена этих слов в привычном с детства тексте во время церковной службы могла вызвать недоумение и смятение. Как отмечает С. В. Переверзенцев, «идея „Российской империи“ в своем начале имела в большей степени светское содержание, нежели сложившаяся к концу XVII столетия идея „Вселенского православного царства“. Следовательно, произошел определенный разрыв с предшествующей духовной русской традицией, в соответствии с которой Российское государство есть, прежде всего, государство истинной православной веры»[348]. Иначе говоря, за неприятием понятия «империя» стоял конфликт религиозного и светского начал, причем обращает на себя внимание, что первое из приведенных свидетельств появилось через двадцать, а второе и вовсе через сорок лет после провозглашения России империей.

Отмеченный выше эффект от распространения грамотности и печатной продукции имел еще один аспект: повышение уровня информированности населения о событиях, происходящих как внутри страны, так и за ее пределами. Не только «Санкт-Петербургские ведомости» (а с 1756 года и «Московские ведомости») и первые русские журналы, имевшие очень ограниченную читательскую аудиторию[349], но и рассылавшиеся по всей стране указы содержали теперь наряду с законодательными нормами, регулировавшими жизнь общества, сведения о событиях в стране, в том числе о новых назначениях, отставках и награждениях конкретных лиц, то есть о том, что происходило во властных, недоступных простому смертному сферах. Такие указы должны были информировать чиновников местных учреждений, но те, конечно же, пересказывали новости своим знакомым и родственникам, и, распространяясь, эти новости не могли не вызывать любопытство и пересуды[350]. Наряду с этим в церквях и на площадях оглашались манифесты и законодательные акты, адресованные всему населению страны и сообщавшие ему об объявлении войны и заключении мира, о победе над неприятелем, о рождении детей в царской семье и о других важнейших событиях в жизни государства. Все это было новым, непривычным и могло порождать ощущение сопричастности с «государственными делами». Сама того не сознавая и вряд ли ставя перед собой подобную цель, власть тем самым исподволь формировала из подданного гражданина. Парадоксальность, внутренняя противоречивость этой новой реальности заключалась в том, что концепция регулярного государства предполагала, что ради достижения общего блага каждый подданный будет сознательно играть роль послушного элемента государственного механизма, которому государство предписывает, что и как следует делать, для чего, собственно, его и нужно информировать о происходящем в стране. Но на практике это зачастую имело побочный эффект в виде возникающего у некоторых людей желания вмешаться в дела государства и поправить их. У одних это проявлялось в форме подававшихся в высшие инстанции прожектов, а у душевнобольных в виде «непригожих» речей.

Соблазн таил в себе и новый образ царской особы. Московский царь обитал за высокими кремлевскими стенами и был подобен Богу. Его публичное появление становилось равносильно божественному чуду, и всякий при виде его должен был, распростершись ниц, наполниться трепетным восторгом, радостью и умилением. С царя Федора Алексеевича, в 1682 году запретившего уподоблять царя Богу, начинается процесс секуляризации царского образа. Процесс этот был сложным и противоречивым, поскольку одновременно формировалось и то, что принято называть «светской святостью». Основатель империи Петр I постоянно передвигался по стране, вступая во взаимодействие с самыми разными слоями населения. Царская особа, как кажется, стала доступнее и с появлением новой столицы с ее иначе организованным городским пространством. Императоры и императрицы, проезжая или проходя по улицам города, чаще участвовали вне дворцовых стен в светских публичных мероприятиях, за которыми могли наблюдать жители Петербурга и многочисленные приезжие. Анна Иоанновна, как известно, коротала время, сидя у окна Зимнего дворца, и нередко подзывала проходивших мимо прохожих. Елизавета Петровна еще до восшествия на престол бывала крестной матерью детей солдат-преображенцев, называвших ее «кумой», а Екатерина II совершала поездки по стране, имевшие важное значение в формировании нового образа верховной власти[351]. Даже проникнуть в царский дворец в екатерининское время, как видно из истории Родиона Щетинина, было несложно. Личные встречи с монархом или с какой-то иной знатной особой — реальные и воображаемые — как мы еще увидим, занимали важное место в фантазиях безумцев, попадавших из‑за них в органы политического сыска.

«Очеловечиванию» царского образа косвенно способствовала и сама власть. Так, к примеру, уже упоминавшийся манифест от 5 марта 1718 года с перечислением «вин» бывшей царицы Евдокии Лопухиной не только сообщал о ее блудной связи со Степаном Глебовым, но и цитировал три ее любовных письма к своему избраннику, тем самым посвящая каждого подданного в подробности интимной жизни одного из членов царской семьи. По мнению биографа Евдокии В. Н. Козлякова, тем самым «царь Петр хотел усилить впечатление от преступлений отвергнутой им царицы»[352]. Однако вряд ли царь добился желаемого эффекта. Знакомство с любовной перепиской, хоть и бывшей, но все же царицы, делало ее живым, смертным человеком, подверженным тем же грехам и искушениям, что и те, кому царский манифест был адресован. Признанный сумасшедшим солдат Измайловского полка Иван Сутарихин, находясь под арестом в полковой канцелярии, в 1748 году говорил другим арестантам:

Что государыня, растакая мать (выговоря то слово по-матерны прямо), до сих пор нас держит; она, де, не бог и богу же не товарищ; она, де, вить человек и мы, де, такия ж люди; ежели бы, де, я был на воле, то б, де, я ее на копье посадил[353].

Еще одним побочным и, конечно же, вовсе не запланированным результатом обнародования писем Евдокии Лопухиной было то, что отныне интимная жизнь царствующих особ фактически становилась дозволенным предметом общественного обсуждения. Манифест Петра, призывавший подданных осудить блудные похождения царицы, как бы снимал табу с этой темы, что не могло не распространиться и на других членов царствующего дома, и, как будет показано ниже, в свою очередь, не могло не отразиться в «сумасбродных речах» безумцев.

В 1735 году из петербургского духовного правления в Тайную канцелярию пришло сообщение, что явился «в юродственном платье некакой ханжа»[354], который оказался крестьянином Карачевского уезда Алексеем Костюниным: «…а по осмотру на оном Костюнине имеетца платье волосяное черное, тканое из лошадиных грив и хвостов, зделанное наподобие того, как женской сарафан; у того ж платья около воротника и у рукав и подола обшито из лоскутьев красного и василькового сукна». Произносимые Костюниным речи насторожили церковников, о чем они и доложили по инстанции. В Тайной канцелярии крестьянин, чей наряд уже сам по себе должен был навести следователей на мысль о его душевном расстройстве, рассказал, что за пять лет до этого пришел в Москву молиться и, когда шел мимо дворца, его увидела императрица Анна Иоанновна, очевидно заинтересовавшаяся его необычным видом. Салтыков и Ушаков его к ней привели, она спросила: «Что ты за человек?» Костюнин ответил и попросил записать его в Измайловский полк[355], но вместо полка (убедившись, видимо, в его безумии) его отправили в Николо-Угрешский монастырь[356], где Алексей голодал, а поэтому пошел в Петербург, чтобы попросить императрицу вернуть его в деревню. В столице он зашел в церковь, где его схватил протопоп и отвел в духовное правление. После этого кажущегося вполне правдивым объяснения Костюнин перешел к описанию своих видений:

Пришли, де, к нему святые Николай Одринской[357] и Сергий Чюдотворцы, Иоан Свойственник[358], Иоан Предтеча и говорили ему: молись, де, ты Николаю Чюдотворцу, будет тебе государыня Анна Иоанновна обручницею[359], и тогда учиниться мольба на двенатцать лет и турецкой салтан со всем своим войском ей, государыне, покоритца без бою и бес крови и креститца, де, в рускую веру, и подушныя деньги тогда збавят на столько лет, сколько она, государыня, и все сенаторы придумают.

В другой раз:

Пришла к нему пресвятая овца Печерская и Антонии и Феодосии Печерския ж и Николай Одринской Чюдотворец и говорили ему: «Поди, де, ты и донеси государыне, чтоб поехала в Киев богу молитца со всеми господами и кавалерами, и как поедет то, де, всех врагов под ноги свои покорит и славу, де, свою прославит и во всей великой и малой и белой России будет хлеб родитца, и будет, де, ей государыне здравие на многие и долгие лета со всем христолюбивым воинством и родом христианским с священным синодом и монашеским чином»[360].

Как видно, мысли этого явно не вполне здорового крестьянина, в которых обусловленная молитвой победа над турками, символизировавшая торжество христианства, сплетена с сугубо мирскими заботами о снижении подушной подати, носили откровенно патриотический характер и были проникнуты заботой о благоденствии отечества, воплощенном в богатом урожае. Собственно, и сами эти видения могли возникнуть лишь при условии, что Костюнин обо всем этом размышлял и его волновали победы над внешними врагами, благополучие государства и облегчение участи крестьян. Показательно, что ни императрице, ни придворным, ни задержавшему Костюнина протопопу, ни тем более чиновникам Тайной канцелярии не пришло в голову, что перед ними юродивый, как это могло бы быть столетием ранее.

Уже упоминавшемуся финну Лауренцу Дальроту, высланному в Швецию, голоса говорили: «…ты король дацкий и швецкий», но и он утверждал, что в 1733 году

Цесаревна Елисафет Петровна его некогда увидела и у него спросить изволила, кто он такой и чего ради он всегда на небо смотрит, на что он ответствовал: «Цари и князи суть пепел и пыль, и дух их отидет…» А в ноябре месяце того ж 1734 году ея высочество государыня цесаревна Елисафет Петровна платье, которое он ныне носит, ему пожаловать изволила[361].

Елизавета, будучи еще цесаревной, действительно вполне могла заговорить с охранявшим ее дворец солдатом или заинтересовавшим ее незнакомцем, а для него это могло стать толчком, породившим его последующие фантазии.

Житель Новгорода Сидор Морозов в 1737 году ссылался на знакомство с С. А. Салтыковым, которое он якобы завел, когда тот проезжал через Новгород, а также утверждал, что он, Морозов, «человек весьма надобной и знатен иностранными людьми — принцу его светлости португальскому и другим»: когда принц ехал через Новгород и был в церкви, Сидор туда пришел, принцу поклонился, и тот на него посмотрел! Также он кланялся и императрице[362].

Монаршая особа, воспринимавшаяся как обычный живой человек, была вершиной земного величия, источавшей «обаяние власти», манившей и притягивавшей русских людей. Монаршую особу можно было ругать, злословить о ее личной жизни, но один лишь взгляд императрицы на подданного, выпавшая возможность поклониться ей, поцеловать ее руку, сказанное ею на ходу слово и уже тем более проявленный интерес к его личности ощущались как ниточка, связывавшая человека с ее величием и возвеличивавшая его самого. При этом сами эти действия монаршей особы были поступками живого, смертного человека, и казалось, что с этого момента императрица знает удостоившегося этой чести, он ей знаком, она его помнит, и это мнимое знакомство наполняло маленького человека сознанием собственной значимости и важности. В этом соединении двух, казалось бы, несовместимых крайностей и было воплощение «светской святости».

Считавший себя сыном герцога Голштинского копиист Николай Дмитриев утверждал, что дважды «подходил к ручке» ее величества и та «изволила мне сказать, чтоб я ходил во дворец, когда захочу»[363]. Явившийся в 1787 году в придворную церковь в гвардейском мундире купец Алексей Дьяконов в Тайной экспедиции поведал:

Тому года с два сидел он в гостином дворе в суровской линии в своей лавке[364] и показалось ему, что пришла всемилостивейшая государыня и спросила, есть ли у него перчатки. Он сказал, что есть, и она изволила взять перчатки и приказала, чтоб он приходил во дворец. После чего и стал он ходить во дворец в церковь, откуда его раза с три выводили, для того, что, как он придет в церковь, то весь дрожит и бледнеет, однакож он ходить не переставал и незнаемо кто как бы в ухо шептал ему: ты, де, носи белые чулки, а в серых не ходи. Также не по одно время случалось, что из церкви, когда он после обедни хотел вытти, то неведомо какая сила его не выпускала и думает он, что это удерживала его всемилостивейшая государыня. Мундир гвардейской надел он по такому случаю: много раз, когда во дворец водили на караул роту, то Семеновская рота как бы дожидалася его приходу к оной и, коль скоро он к роте подойдет близко, то рота во дворец и пойдет, и он ее всегда провожал во внутрь дворца. Пред отъездом Ея Величества пришла рота во дворец Измайловскаго полку, и он пошел с оною во дворец почти рядом с маиором, то маиор, подошед к нему, сказал: великой человек, пожалуй, отойди подалее, почему и подумал он, что он подлинно большой человек.

Из слов Дьяконова можно заключить, что именно воображаемое знакомство с императрицей стало тем импульсом, который породил и все его последующие действия. Ему лишь «показалось», что она пришла в его лавку, но с этого момента он уже не мог думать ни о чем другом. Однако находившаяся в это время на пути в Крым всемилостивейшая государыня распорядилась отправить «великого человека» в дом сумасшедших[365].

Корабельный писарь Петр Козлов, озабоченный состоянием государства, воплощенным в личности монархини, в 1750 году слышал

ангельской глас имянем господа нашего Иисуса Христа царя небеснаго и пресвятыя нашея владычицы Богородицы, чтоб он, Козлов, явился всемилостивейшей государыне и объявил означенное одно тайное слово такое, чтоб она, всемилостивейшая государыня, изволила содержать себя состоянием добром, и от чужаго б ума удалялась[366].

Как и крестьянин Костюнин, Козлов, таким образом, ощущал себя посредником между Богом и государыней, до которой ему поручено донести божественную волю, но само содержание того, что ему следовало до нее донести, отражает его сомнение в правильности ее поведения.

Гораздо масштабнее мыслил канцелярист Петр Татаринов, о котором столь гуманно отзывался новгородский митрополит Гавриил и который попал в Тайную экспедицию в 1789 году, самостоятельно явившись к придворному дежурному генералу. Свои соображения он изложил в письменном виде:

Прежде нескольких лет, по мнению моему, как в половине 783‑го года, будучи я в училище харьковском, мысленно подумал: как должна быть перемена в воинских и гражданских службах, и о сем безпокоился. Мысль же сия родилась от чтения Апокалипсиса, где, увидев касательное до судеб божиих изречении, возхотел узнать, что будет с Россиею в грядущия после сего годы. Не могши же о том долго узнать, мыслию подумал: ежели бы я ето узнал хотя бы чрез диавола, то бы я отдал себя ему. И тогда ж от той самой мысли родилось: что более не приятствует России из государей дружественных владений? Из российской же министерии ответствовано, что из государств Турция, Польша, Прусия и Швеция. Какими же средствами может отвратиться сие зло? Ответствовано: ежели в Турции останется командовать г-н генерал-аншеф Суворов, Панин и Салтыков, в Польше и Прусии граф Петр Александрович Румянцов и князь Григорий Александрович Потемкин, но с тем только, чтоб сие произвелось с обеих сторон с подачею помощи от близ и по границе лежащих губерний обывателям. В Швеции ежели командовать будет граф Мусин-Пушкин под собственным высочайшим его высочества ведением и предводительством. Потом против Турции тем удобнее можно успеть, ежели его светлость[367] пожелает от Польши крестьян своих купленных перевесть в Крым с помощию гр. Браницкаго, литовскаго гетмана. Ежели притом командовать будет частию войск в Финляндии г. Брюс и ежели в Швеции произведена будет команда тайным образом, чтоб содержать там кордон силами сухопутными действовать.

Размышления Татаринова простирались не только на внешнюю, но и на внутреннюю политику. Он полагал необходимым все губернские учреждения соединить «в один департамент» и объединить палаты гражданского и уголовного суда. Все эти рассуждения можно было бы счесть за досужее прожектерство, но важную роль во всех этих преобразованиях Татаринов отводил и самому себе:

По нескольких месецах должно мне ехать к аглинскому каролю больному, ибо от видения меня он может получить несколько от болезни облегчения и что он поможет России стами миллионами рублей без всякой заплаты возвратно <…> ежели я буду удержан в России, то о сем аглинской король, очень печалясь, придет в совершенное изнеможение.

Учившийся в харьковской семинарии Татаринов сперва служил в курском земском суде, потом канцеляристом при прокуроре, затем в наместническом правлении. С неким Моисеевым он приехал в Москву, потом в Новгород, где над Моисеевым читали очистительные молитвы из требника Петра Могилы. В Новгороде, утверждал Татаринов, Моисеев хотел его женить на дочери купца, выдавал за дворянина и «портил» некоей женщиной, от чего он и теперь продолжал чувствовать слабость в теле. Они поссорились, и Татаринов ушел в Петербург, где определился на вакансию в казенную палату, но там, по его мнению, творились всяческие «безобразия». Грамотный Татаринов знал имена главных российских военачальников, читал или слышал о душевной болезни английского короля Георга III, и это, по-видимому, произвело на него сильное впечатление. Страдая и сам той же болезнью, в Тайной экспедиции он говорил, что все кончится, если ее императорское величество приговорит его к смерти кнутом или отсечением головы[368]. Показательно при этом, что продаться дьяволу он был готов не ради какой-либо личной корысти, но ради блага отечества.

Благодарный покойному императору Петру III за ликвидацию домовых церквей верейский купец Михаил Матюшин помнил, что тот «был хорошей государь, но жене должно бояться своего мужа, ибо священное писание говорит: будете мудри, яко змия и цели, яко голуби, ведь все святыя здесь на земле обитают». Впрочем, «теперь он государыню любит и почитает, а кто старое помянет, тому глаз вон». Собственную роль в политических событиях Матюшин оценивал даже выше, чем Татаринов свою:

Ныне и взятье города Очакова и Константинополя последовало точно по приказанию его, Матюшина, великому святителю Николаю Чудотворцу, которому он с совета Иоанна Богослова говорил, что время уже взять как сей город, так и Царьград[369].

Штурм и взятие Очакова состоялись в 1788 году, а Матюшин говорил об этом три года спустя, но очевидно, что это событие произвело на него сильное впечатление и врезалось ему в память, причем в его сознании сам он в божественной иерархии был между Иоанном Богословом и Николаем Чудотворцем[370].

Под сильным впечатлением от другого исторического события — казни в Париже короля и королевы — находился губернский регистратор Семен Машонов, в 1795 году убеждавший в необходимости спасти всю царскую семью, чтобы не случилось, «как французы поступили со своим королем»[371].

Спустя несколько лет, уже в царствование Павла I, антигосударственный заговор пытался раскрыть студент богословия Иван Македонский, заявивший, что хочет объявить что-то важное по второму пункту. Дело происходило в Малороссии, где озабоченный государственной безопасностью студент настойчиво подавал соответствующие прошения в уездный суд, но там его сочли помешанным и отправили в духовную консисторию. Македонский, однако, считал себя здоровым, что было подтверждено освидетельствованием, проведенным нижним земским судом: лубенский штаб-лекарь Соболь констатировал, что «Македонской нимало в уме не помешан и совершенно в здравом разсудке находится». В результате настойчивому доносчику удалось все же обратить на себя внимание высокого начальства, и малороссийский гражданский губернатор И. В. Френсдорф сообщил в Петербург генерал-прокурору П. Х. Обольянинову, что Македонский «объяснил о слышанных во время проходу его из Переслава в Каменец Подольский для определения тамо себя в учительскую должность от поляков речах, будто они подали прошения Его Императорскому Величеству о избрании и утверждении по-прежнему короля и что, естли удовлетворения не будет, то имеет быть перемена. По возвращении ж из Каменца Подольскаго также о слышанных им от мужиков словах о бывших тайных собраниях шляхты, чтобы под видом конвоя его императорскому высочеству государю и цесаревичу великому князю Константину Павловичу произвесть в действо зделанный заговор, касающийся до персоны его высочества, а в местечке Бердичев» он видел четырех человек, которые вели подозрительные разговоры. Однако в Петербурге к показаниям Македонского всерьез не отнеслись, и по распоряжению императора, явно недооценивавшего польскую проблему, беспокойный студент был отправлен в сумасшедший дом[372].

Среди узников Спасо-Евфимиева монастыря, обнаруженных там в 1797 году, находился и купец Гаврила Попов, отосланный туда «за написание к Ея Величеству государыне императрице Екатерине Алексеевне письма, чтоб увещевать дворян не продавать людей и крестьян, а их пожаловать бы землями и угодьями, что он зделал из любви к ближнему» и предрекавший, что русские крестьяне могут последовать примеру французских революционеров и сами добыть себе свободу[373]. Попов вряд ли, как А. Н. Радищев, был «бунтовщик хуже Пугачева», но показательно, что Павел I с поставленным Попову диагнозом согласился, его благие намерения не оценил и от монастырского заточения не избавил[374].

Пожалуй, предельной манией величия страдала вдова артиллерийского «щетчика» и мать трех сыновей-артиллеристов Марина Михеева, попавшая в Тайную экспедицию в 1768 году и утверждавшая «я де и сама Россия» и «дети ее держать у себя не смеют, потому што она — Россия»[375].

Стоит заметить, что размышления о внешне- и внутриполитических государственных делах, подобные тем, о которых рассказано выше, практически не встречаются в делах Преображенского приказа конца XVII — первой четверти XVIII века. В петровское время произносившие «непристойные речи» многочисленные «клиенты» главного органа политического сыска, не только безумцы, но и люди вполне здоровые, в основном ругали государя за то, что он разорил страну, велит брить бороды, «пить» табак и носить немецкое платье, дружит с «немцами» и хочет насадить «латинскую» веру. Петра называли Антихристом и считали, что его подменили то ли еще при рождении, то ли во время Великого посольства. Разговоры на эту тему были широко распространены, и подчас у людей особо впечатлительных возникало желание донести истину до царя. Так, дочь московского посадского Федосья в 1705 году поведала следователям Преображенского приказа, что во сне ей явилась Богородица «в светлом одеянии и говорила ей: поди ты, Федосья, к царю, не убойся и говорить ему, чтоб он переменил эту веру и платье перестал носить немецкое и бороды бы не брил, бороды, де, грех брить, и табаку б, де, не пил, кудрей бы накладных не носил, да и пошлины бы с торговых людей не много брал, стал бы, де по-старому жить, так бы лутче было». С этим сообщением Федосья пришла к Арбатским воротам, откуда ее, согласно данным ею показаниям, караульные отвезли к Красному крыльцу (то есть к Грановитой палате Кремля), а оттуда на Никитскую улицу «неведомо х какому князю, и у того князя был государь», которому Федосья якобы пересказала наказ Богородицы, пояснив, что пошлины с торговых людей надо уменьшить, потому что «не даешь ты им расторговатца». В ответ «государь разсмеялся и молвил: до свет не пью табаку. И, поджався под живот, молвил: вот, де, у меня платье такое, мне носить, а бороды у нас издавна бреют». Рассказ Федосьи о разговоре с Петром выглядит вполне правдоподобно. Особенно обращают на себя внимание якобы сказанные царем слова «а бороды у нас издавна бреют» — как аргумент против идей, выраженных в наказе, данном девушке Богородицей. Было бы очень соблазнительно счесть, что мы имеем дело с действительно сказанными Петром I словами, но происходило все это во второй половине марта 1705 года, когда, согласно биохронике Петра, он находился в Воронеже[376]. Возможно, девушка приняла за царя какую-то другую важную персону. Вероятно, ее отвели к Ф. Ю. Ромодановскому, но его дом находился не на Большой Никитской, а на Моховой. Может быть, Федосья перепутала Моховую с Никитской, а может быть, пересказала слышанный ею рассказ о разговоре с царем кого-то другого. Так или иначе, явившийся в Преображенский приказ отец Федосьи сообщил, что «в сем месяце» его дочь четыре дня «была в иступлении ума» и «прежде сего такая скорбь на ней бывала ж и в той скорби бывает она безумна». По приговору Ромодановского Федосья была отдана отцу под расписку[377].

Расширение «репертуара» «непригожих речей» в середине — второй половине XVIII века было своеобразным продуктом самих петровских реформ, когда начиная с 1730‑х годов на русскую историческую сцену постепенно выходит новое поколение, происходит расширение информационного пространства и читательской аудитории. Впрочем, одна тема, а именно личная жизнь царствующих особ, была общей на протяжении всего XVIII столетия.

Так, если в петровское время обвинявшиеся по первому и второму пункту нередко позволяли себе обсуждать любовные похождения первого императора, то в елизаветинское царствование умы россиян волновала воспалявшая их воображение связь императрицы с А. Г. Разумовским. Об этом говорили десятки людей, попадавших в органы политического сыска, как вполне здоровых, так и безумных. При этом немалое значение имело, видимо, то, что фаворит был украинцем. Дмитровский купец Василий Тюткин в 1750 году в московской конторе Тайной канцелярии рассказал, что муромский купец Лука Родивилов со слов иеромонаха Заиконоспасского монастыря Антония говорил ему, что «ныне щастливо владеющая всемилостивейшая государыня императрица растлена». Затем, стоя в дверях, он услышал, как «содержатель» суконной фабрики Ефим Болотин за обедом в доме купца Гаврилы Журавлева, где присутствовали «главной аптеки купчина Степан Иванов, московские первой гильдии купцы Иван Кирилов сын Баташев, Петр Матвеев сын Струговщиков, Козьма Замятнин, Иван Комлехин, Козьма Матвеев», то есть в довольно большой компании, якобы сказал: «…всемилостивейшая государыня с Алексеем Григорьевичем живет не так как тайно, но явно, и девство ростлено, и родила, де, она, государыня, младенца». Иеромонаху Антонию, по словам Тюткина, бывший иеродьякон церкви Владимирской богоматери Зосима говорил:

Вот де, батюшка, слышал я, якобы всемилостивейшая государыня Елисавет Петровна родила четырех младенцов, а все, де, это делает Алексей Григорьевич Разумовской чрез волшебство, что у них в Малороссии много волшебников. Да вот, де, от Алексея Григорьевича Его Императорскому высочеству сколько смертей было: дважды, де, чють было не задавило Его Высочество потилококом, а в третьи, де, чють было его высочество на постели не задавили[378].

Ни один из свидетелей показания Тюткина не подтвердил, но отправленный в новгородский Деревяницкий монастырь он по-прежнему был озабочен судьбой наследника престола и, уже будучи в монастыре, кричал: «Дай Бог здравие на многа лета его высочеству Петру Федоровичу, все, де, поступки дедушкины, только тетушка воли не дает; пускай, де, как хочет сама державствует, не велика, де, персона!» Тюткина было велено заковать в железа и перевести в другое помещение, но обязательно с печью, чтобы он не умер от холода[379].

Ил. 12. Граф Алексей Григорьевич Разумовский. Из кн.: Васильчиков А. А. Семейство Разумовских. [В 5 т.] Т. 1. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1880–1894. РГБ

В словах купца Болотина, возможно, содержится объяснение того, почему интимная жизнь Елизаветы Петровны занимала умы подданных гораздо больше, чем любовные связи ее предшественницы Анны Иоанновны, а позднее и Екатерины II. И Анна, и Екатерина побывали замужем, в то время как Елизавета, как за два столетия до этого ее тезка королева Англии Елизавета Тюдор, хотя официально это и не акцентировалось, в глазах подданных имела образ императрицы-девственницы. Это была черта ее царственного облика, часть ее имиджа, который разрушала связь с Разумовским[380].

Растливший «девство» императрицы фаворит (о связи Елизаветы с Шубиным, видимо, было не столь широко известно) выглядел злодеем, чьи коварные помыслы простирались на всех членов царской семьи. Слухи о враждебных отношениях Разумовского и великого князя (подследственные рассказывали о ссорах между ними и попытках наследника побить, а то и убить фаворита, от чего его всякий раз удерживала императрица), судя по делам Тайной канцелярии и ее московской конторы, были широко распространены. Семь лет спустя о заговоре против Петра Федоровича донес иеромонах Переяславского монастыря Владимир Зеленский. По его словам, местные церковники во главе с наместником монастыря Гервасием Якубовичем решили стараться, чтобы «духовный чин народ утверждал к тому, что, минув царское природное наследие, чюждое, непотребное и богопротивное наследие Российскаго престола принимать запустение, то есть скланить и утвердить, дабы старшего графа Алексея Григорьевича Разумовского в наследие Российскаго престола ввесть, а его императорское высочество Петра Феодоровича отставить». Посаженный под караул Зеленский сообщил: «…ежели Господь Бог не пресечет разумовщины, то много людей потеряется». Свои обвинения против братьев-монахов он, чья биография была богата учебой в духовной академии, службой в разных монастырях, арестами, побегами, преподаванием этики и риторики, изложил в письменном виде. Следователи Тайной канцелярии могли бы усмотреть в показаниях Зеленского заслуживающий расследования заговор малороссийского духовенства, и, скорее всего, в его доносе действительно отразились отголоски каких-то слышанных им разговоров, но сам подследственный заявил, что все это «он писал в головной болезни, а имянно гипокондрии», и этого оказалось достаточно, чтобы признать его безумным и отправить в монастырь[381]. О том, что великого князя хотят умертвить, в 1758 году говорил и сосланный в монастырь признанный душевнобольным подпрапорщик Василий Бугайский, а в 1760 году, уже в монастыре, он «вспомнил» к тому же, что Елизавета «прижила» детей от Разумовского[382].

Дьякон из Рузского уезда Исай Козмин высказался на эту же тему без обиняков: «Разумовской, де, (а которой имянно не выговорил) государыню гребет (выговорил то прямо ж)»[383]. Столь же резко осуждал поведение императрицы упоминавшийся подпоручик Иван Сечихин («батюшка Ее Императорскаго Величества с ханжами, с пустосвятами[384] не знался»[385]). Претензии отставного подпрапорщика Преображенского полка Ивана Полозова были иного свойства. В 1756 году он сетовал на то, что «отставлен, де, девкою, а оной бы девке не подлежало владеть армиею», то есть он видел проблему как раз в незамужнем статусе императрицы[386].

Внебрачные связи, заканчивавшиеся появлением на свет незаконнорожденных детей, как и распространенная практика подкидывания этих детей чужим людям, были частью российской повседневности XVIII века[387]; и совершенно естественно возникновение слухов о детях, якобы рожденных царицей Евдокией Лопухиной или императрицей Елизаветой Петровной. Примечательно, однако, что упоминания связи Елизаветы Петровны с И. И. Шуваловым в делах о безумцах в архивном фонде Тайной канцелярии почти не встречаются[388]. Возможно, этому способствовало отличавшееся показной скромностью и делавшее его не столь заметным поведение самого Шувалова, а также то, что он был русским. Как уже говорилось, более редкими и далеко не столь яркими были и высказывания о личной жизни Екатерины II, причем никто не вспоминал ее действительно существовавших внебрачных детей. Между тем по-прежнему не все члены царствующей фамилии пробуждали у россиян исключительно верноподданнические чувства.

Так, в то время как Петр Федорович, будучи наследником престола, по-видимому, в основном вызывал симпатии и сочувствие[389], его сын Павел, как мы уже видели по делу Родиона Щетинина, особой благосклонностью не пользовался. Ряжский помещик, отставной шкипер Иван Дубовицкий в 1768 году утверждал, что именно четырнадцатилетний цесаревич Павел разорил все государство, а при допросе сообщил, что никто этого ему не говорил и вообще он не знает, есть ли «у нас цесаревич», но монастыри и церкви разорены и «когда с судейскаго стола збросить зерцало, может, будет цесарское государство, а ныне российское»[390]. Недовольство наследником престола, а заодно и православной верой в 1770 году выражал и отставной поручик Иван Соломеин, публично заявивший, что иконы он не почитает и на них плюет, что простой народ обманывают, и «не только настоятели, но и монахи свою должность совсем позабыли», а «его императорское высочество почитает ни за что». В Тайной экспедиции объяснить свое отношение к великому князю Соломеин не сумел, а про иконы пояснил: «…говорил для того, что во многих церквах написаны иконы не таким подобием, каким были те святыя, а таким лиц видом, какия ныне в живых люди есть»[391].

Отражающее миросознание русских людей XVIII века сплетение в единый дискурс религиозного и светского — характерная черта показаний безумцев в органах политического сыска. Собственно, таким же был и язык, которым государство объяснялось со своими подданными: ссылки на божественный авторитет, демонстративная забота о вере и церкви, торжественные молебны, поездки монарших особ на богомолье — все это легитимизировало действия властей и саму власть, символизировало единство помыслов церкви и государства. Тем же языком говорила с верующими и церковь, декларировавшая религиозно-политическое единство. В проповедях Феофана Прокоповича в первой половине века и Платона Левшина во второй монархи изображались инструментами божественного Провидения, воплощением господней воли. И одновременно оба проповедника были проводниками идей Просвещения, внушавшими своим духовным чадам мысль об отсутствии конфликта между православным вероучением и философией, провозглашавшей культ Разума[392]. На практике, как показано выше, единство церкви и государства не всегда было бесконфликтным. Конфликт этот был латентным и не слишком масштабным. Суть его сводилась к тому, что, не покушаясь на веру и моральный авторитет церкви, проповедуя и защищая православное благочестие, государство последовательно подчиняло церковь как институт своим интересам, утверждая тем самым свой приоритет. Обращенные к образованным членам дворянской элиты слова Феофана и Платона попадали на благодатную почву и должны были рассеивать возникающие сомнения, хотя увлечение масонством во второй половине столетия свидетельствует о том, что эта цель была не вполне достигнута. Людей же с поверхностным образованием все более расширяющееся в повседневной жизни пространство светского, по-видимому, «смущало», создавало ощущение некоего несоответствия, противоречия, конфликта, которое в искаженном болезнью сознании и претворялось зачастую в «непригожих речах».

Глава 9

Одержимый сын «славного господина»

Отец богатый, да сын неудатный.

Русская народная пословица

Неоднократно упоминавшийся на страницах этой книги один из птенцов «гнезда Петрова», вице-канцлер, тайный советник и барон Петр Павлович Шафиров был отцом пяти дочерей и единственного сына Исайи, хоть и дослужившегося до статского советника, но явно не унаследовавшего от батюшки способностей государственного человека. Собственно, если бы он не носил эту громкую фамилию, то, возможно, не сделал бы даже и такой карьеры и уж тем более не удостоился бы упоминания в истории. Между тем еще в 1886 году посвященная ему заметка появилась на страницах журнала «Исторический вестник», причем написана она была не каким-нибудь начинающим автором, случайно наткнувшимся в архиве на курьезные документы, а известным историком и археографом, директором Императорской публичной библиотеки, академиком А. Ф. Бычковым[393]. Надо полагать, именно неординарная фигура Шафирова-старшего и привлекла внимание маститого ученого к судьбе его сына. Судя по всему, источниками его заметки послужили упоминания о Шафирове-младшем в опубликованных документах, а также архивное дело из VIII разряда Госархива (ныне РГАДА. Ф. 8) под № 195, озаглавленное «О бароне Исайе Шафирове, расточившем в карты свое имение».

Описав жизненный путь своего героя (учеба во Франции, переводческая работа, присутствие Петра I на его свадьбе, жизнь в ссылке) до получения им чина статского советника, Бычков отметил, что на этом карьера Исайи Шафирова прервалась, «хотя и по образованию, и по связям он мог бы достигнуть более высокого положения». Причина — в его пристрастии к алкоголю и азартным играм. В частности, он проиграл в карты свое имение в Пензенской губернии, в связи с чем в 1745 году на все его имущество был наложен запрет, а имение отдано в управление жене, которая должна была выплачивать долг кредитору. В 1747 году последовал указ императрицы, в котором говорилось:

…живучи в праздности, не токмо ту деревню разоряет и бедному крестьянству несносныя тягости и нестерпимыя преогорчения чинит, но и сам в непрестанном шумстве будучи, отлуча от себя с поруганием жену и детей своих, в неслыханных и безумных шалостях обретается.

По высочайшему повелению Шафирова было велено отправить в московский Донской монастырь, «доколе в трезвое и доброе состояние приидет», кормить его там на его собственные средства, но «без излишества, не смотря ни на какия его прихоти»[394]. Указ этот последовал в апреле 1747 года, но, согласно документам, о которых пойдет речь ниже, в монастырь Шафиров попал лишь в следующем, 1748‑м, году, пробыл там девять месяцев и уже в 1749 году был освобожден с указанием жить в Москве в своем доме на Мясницкой улице.

В 1750 году умерла жена Шафирова, после чего, как пишет Бычков, «он стал вести еще худший образ жизни». В марте 1751 года главнокомандующий Москвы В. Я. Левашов попросил главу Кабинета императрицы И. А. Черкасова доложить об этом Елизавете Петровне и спросил разрешения вновь отправить Шафирова в монастырь. «Было ли это приведено в исполнение или нет, — заключал Бычков, — мы не знаем, и вообще о последних годах жизни несчастного сына петровского под-канцлера у нас, к сожалению, очень мало сведений. Известно только, что в 1756 году барон Исай Петрович Шафиров скончался в Москве»[395]. Стоит отметить, что указанная Бычковым дата смерти Шафирова воспроизводилась затем во всех последующих публикациях вплоть до наших дней, попав даже в Википедию.

Между тем в архивном фонде московской конторы Тайных дел имеется довольно пухлое дело, документы которого проливают свет как раз на последние годы жизни Исайи Шафирова и позволяют уточнить дату его смерти[396]. Эти документы однозначно свидетельствуют о том, что он был болен психическим расстройством и страдал при этом двумя видами мании. Первая из них была манией преследования. Шафиров подозревал своих дворовых в том, что они хотят его убить[397], и поэтому просил Левашова приставить к его дому караул. Трое дворовых, якобы покушавшихся на его жизнь, были арестованы, но никакой их вины обнаружено не было, хотя барон и утверждал, что у них якобы нашли несколько сот (!) каких-то подозрительных корешков, и настойчиво указывал на опасность, которую представляла собой еще одна дворовая, состоявшая при его дочерях, определенных во фрейлины императрицы. Одному из караульных он также говорил, что К. Г. Разумовский подослал к нему некоего убийцу-иноземца, хотя караульный утверждал, что никакого иностранца он в дом Шафирова не пропускал. Второй вид мании, от которой страдал барон и из‑за которой его дело и оказалось в ведении Тайной канцелярии, можно охарактеризовать как одержимость формулой «слово и дело».

Попавший в московскую контору Тайной канцелярии тринадцатилетний дворовый Шафирова Андрей Володимеров рассказал, что хозяин от него требовал кричать «слово и дело», а он, хозяин, будет за него «ответствовать». Володимеров ходил для этого к рогатке, но караульные на его крики внимания не обратили и его не арестовали, и тогда Шафиров повез Володимерова в своей коляске ко двору секретаря Тайной канцелярии Хрущова. Там он мальчика высадил, а сам уехал. Андрей выяснил, что секретаря нет дома, решил, что попусту кричать «слово и дело» нет смысла, и отправился домой, но хозяин ему не поверил и на следующий день высек. Затем он послал Володимерова в дом к своему родственнику князю Хованскому сказать, чтобы тот пришел к нему, но Хованский ответил: «…мне к нему быть недосуг». На следующий день Шафиров опять отправил Андрея к Хованскому, наказав сказать, чтобы князь ехал в Тайную канцелярию, а если откажется, объявить «слово и дело» на него самого. Володимерова к Хованскому не пустили и выгнали со двора. Тогда Шафиров велел ему идти в Полицмейстерскую канцелярию и кричать «слово» там. Делать это он заставлял и дворового Кузьму Ветошникова, которого при этом называл своим сыном, переименовал в Кондратия и обещал сделать своим наследником. «Слово и дело» по первому пункту Шафиров собирался объявить на В. Я. Левашова, А. И. Шувалова, советника Полицмейстерской канцелярии М. Данилова, советника Юстиц-коллегии Ю. Ю. Голенищева-Кутузова, прокурора той же коллегии Ф. Я. Жилина и других высокопоставленных чиновников.

При этом Шафиров постоянно писал какие-то послания, запечатывал их несколькими печатями и посылал с ними на почту караульных, а когда те отказывались, бил их и называл «изменщиками», а прогневавшему его капралу сказал: «…я де зделаю, чтобы и в профосы не годисся». Секретарю московской конторы М. Хрущову он прислал письмо, в котором среди прочего говорилось: «И так то, Михайлушка, ково ты обороняешь, а меня заточил, да и в гульбу вступил. Пора тебе перестать пить, да есть, да гулять, надобно за дела приниматца, нечего меня здесь держать». В опалу к Шафирову попал и служивший в Преображенском полку его сын Петр, которого отец обвинил в праздной жизни и разорительном пристрастии к картам, то есть тех самых пороках, которыми страдал сам.

В ответ на запрос Левашова 28 мая 1751 года последовал высочайший указ отправить Шафирова в монастырь, причем:

Велеть надеть на него монашескую рясу и быть ему в том монастыре под присмотром никуда неисходно. Только ево, Шафирова, без указу Ея Императорскаго Величества в монахи не постригать.

Последнее уточнение, как можно предположить, свидетельствует о том, что указ не был формальным, императрица лично участвовала в его составлении: монашескую рясу на безумных монастырских затворников обычно не надевали и, по мысли государыни, известной своей религиозностью, по-видимому, такая одежда должна была оказать на статского советника благотворное действие и способствовать его смирению. При этом было указано: «…содержанием же пищи и платья велеть ево, Шафирова, довольствовать впредь до указу от дому ево». Ответственность за это возлагалась на «управителя» дома Шафирова. Все ценное в доме велено было описать и опечатать, а с бароном отправить в монастырь двух дворовых.

С исполнением указа вышла заминка. Выяснилось, что из дома Шафирова снабжать нечем, поскольку еще несколько лет назад, как уже говорилось, он был именным указом отрешен от владения собственностью. Ничего своего у него не было, и все необходимое ему посылали дети и родственники, в том числе старший сын Василий, сестры — княгиня Марфа Долгорукова и Мария Салтыкова и племянники, князья Александр и Михаил Хованские[398]. Никакого «управителя» тоже в доме не оказалось. Сын Василий находился далеко от Москвы, в Пензенской губернии, и на корреспонденцию с ним времени не было. В иной ситуации в Тайной конторе, вероятно, повременили бы с отправкой в монастырь, но в данном случае речь шла об именном указе, поэтому уточнять высочайшее повеление и держать Шафирова долее в его доме служащие политического сыска не решились, постановлено было отправить его немедленно, а кормить пока монастырской едой.

Местом содержания барона был выбран Саввино-Сторожевский монастырь, откуда уже в ноябре того же года отрапортовали, что узник совершенно вылечился. В ответ из Петербурга последовало указание направить в монастырь для освидетельствования двух чиновников, что также было нарушением обычной процедуры, при которой вылечившегося безумца освидетельствовали в Москве или Петербурге. Съездившие в монастырь чиновники доложили, что Шафиров по-прежнему «находитца в несостоянии ума своего». Барон жаловался им, что умирает от голода, что настоятель не пускает его в свою баню, а велит ходить в «братскую», из‑за чего он весь чешется, причем, задрав рубаху, продемонстрировал, как он это делает. Во время службы в церкви Шафиров истово крестился, а после поинтересовался у своих посетителей, пожалованы ли А. И. и П. И. Шуваловым «голубые ленты» (то есть ордена Андрея Первозванного), заметив при этом, что его собственные заслуги значительно выше.

Последний документ дела — опись имущества, находившегося в доме Шафирова: несколько обветшалых предметов мебели, довольно примитивная посуда, несколько книг и картин, пара карет и других повозок (некоторые из них без колес) и лишь одно золотое колечко. Опись была составлена в феврале 1753 года, и, судя по данному документу, владельца этого скарба к этому времени уже не было в живых, следовательно, он скончался в конце 1752 — начале 1753 года.

Чем примечательно дело Шафирова помимо того, что оно уточняет известные биографические сведения одного из второстепенных персонажей XVIII столетия? Прежде всего оно демонстрирует, как решались подобные дела, когда речь шла о человеке знатном и лично известном монаршей особе. Ни административные, ни полицейские органы не имели полномочий самостоятельно принимать решение о его судьбе. Как и в истории застрелившегося в 1750 году генерал-майора С. А. Шепелева[399], законы и устоявшиеся практики в этом случае не действовали, и все зависело от монаршей воли, которая во многом определялась личным отношением к конкретному человеку. Второе, на что стоит обратить внимание, это функционирование выражения «слово и дело». Оно внушало экзистенциальный ужас, живший в подсознании едва ли не каждого россиянина того времени, — то, что Е. В. Анисимов назвал «государственным страхом»[400]. Словосочетание «слово и дело» было под запретом, его нельзя было произносить, но в состоянии безумия или опьянения подсознание часто выпихивало эти слова наружу, заставляя человека потом оправдываться тем, что произнес он их в бессознательном состоянии. Как все запретное, выражение «слово и дело государево» было манящим, соблазнительным. Оно обладало магической силой, было сопряжено с властью, таило в себе возможности, могло быть использовано как оружие, как средство достижения каких-то целей. Произносящий это словосочетание мгновенно превращался в государственного человека; с этого момента власть не могла им не заинтересоваться, не обратить на него внимания, он становился для нее важен. Такова, как можно предположить, была и природа одержимости «словом и делом» Исайи Шафирова, за четверть века до этого испытавшего на себе силу репрессивной машины государства, когда он вместе с отцом был отправлен в ссылку и лишен средств к существованию. В 1739 году за участие в составлении подложного завещания Екатерины I был казнен его зять, князь Сергей Григорьевич Долгоруков. Сам же Шафиров, вновь отстраненный от службы и таким образом выключенный из привычной среды, с помощью этого магического выражения пытался доказать, что он по-прежнему «в деле», что его личность все также значима и важна.

Глава 10

Записки сумасшедшего XVIII века

Графомания (греч. graphe + mania — влечение, страсть, безумие) — патологическая страсть к многописательству, большей частью банальному или даже бессмысленному по содержанию, иногда весьма претенциозному… Возникает по разным причинам, одной из самых частых среди которых является, по-видимому, гиперкомпенсация комплекса неполноценности.

В. А. Жмуров «Большая энциклопедия по психиатрии»

Герой этой главы — бывший переводчик Коллегии иностранных дел Борис Волков, подвергнутый, как уже было рассказано в первой главе этой книги, сенатскому освидетельствованию на предмет душевного здоровья по просьбе его матери. Ее попытки добиться помещения сына в монастырь успехом, однако, не увенчались. В апреле 1741 года она умерла, и вскоре Борис явился в Московскую полицмейстерскую канцелярию и вручил караульным два листа бумаги, ознакомившись с содержанием которых полицейские сразу же переправили Волкова к своим коллегам в московскую контору Тайной канцелярии. Там к полученным документам отнеслись не менее серьезно, а когда их автор чистосердечно признался, что это лишь малая часть плодов его письменного творчества, в доме у него произвели обыск, а все изъятое тщательно изучили и скопировали, благодаря чему и мы имеем возможность познакомиться с нашим героем.

Сразу оговоримся, что никакой художественной ценности сочинения Волкова не представляют; в них лишь отразились фантазии психически больного человека, который мог бы служить прототипом героя повести Гоголя «Записки сумасшедшего». И все же они заслуживают внимания, поскольку запечатленные в них фантазии были навеяны его профессиональной деятельностью и одновременно содержат характерные черты мировосприятия русского человека первой половины XVIII века. Но прежде чем обратиться непосредственно к творчеству Бориса Волкова, стоит познакомиться с основными фактами его биографии.

В своих показаниях и записках Волков называет точную дату своего рождения — 17 июля 1688 года, и значит, в Тайную канцелярию он попал уже пятидесяти трех лет от роду. Его отец, Иван Михайлович Волков, начав службу подьячим Псковской съезжей избы, дослужился до чина дьяка Посольского приказа. Уже в 1666 году он состоял при А. Л. Ордин-Нащокине во время переговоров о заключении Андрусовского перемирия с Речью Посполитой, затем ненадолго вернулся в Псков, но в 1668 году был окончательно переведен в Москву[401], в Посольский приказ. В 1675 году он именовался еще старым подьячим, а в 1683‑м уже стал дьяком. В 1686–1687 годах Иван Михайлович побывал в составе русских посольств в Варшаве, Венеции и Вене, а в 1689–1691 годах резидентом (посланником) в Польше. В 1699 году в составе посольства А. А. Матвеева он отправился в Голландию, взяв с собой сына Бориса, а по возвращении опять служил в Посольском приказе. Согласно показаниям Бориса Волкова, в 1705 году его отец снова ездил в Польшу, а умер в мае 1717 года.

Помимо Бориса у Ивана Михайловича было еще два сына, старший из которых, Григорий, учился сперва в Славяно-греко-латинской академии, а затем в Падуанском университете. В 1704 году он стал переводчиком Посольского приказа и в этом качестве в 1707–1709 годах работал в российских посольствах в Пруссии, Дании и Польше. В 1711 году он получил чин секретаря и был направлен с дипломатической миссией во Францию, где до приезда назначенного туда послом князя Б. И. Куракина должен был от лица царя выразить благодарность Людовику XIV за присланную им к Петру I миссию для посредничества в заключении мира со Швецией, а заодно попытаться добиться субсидий для союзников России по Северной войне. Волков был представлен королю, вел переговоры с французским министром иностранных дел и пробыл в Париже до осени 1712 года, после чего служил опять в Посольском приказе, а затем в Коллегии иностранных дел. Борис Волков мельком упоминает брата в своих показаниях, данных в Тайной канцелярии, и, если судить по ним, к 1741 году Григорий Волков уже умер[402].

В 1701 году Григорий Волков приехал к отцу в Голландию, и тот отправил его вместе с Борисом для продолжения образования во Францию, где они находились до 1704 года. Третий сын И. М. Волкова, Петр, также получил образование, некоторое время состоял при старшем брате Григории, а в 1714 году также стал переводчиком с немецкого в Посольском приказе. Борис же Волков был переводчиком с французского, но, судя по тому, что в изъятых у него бумагах встречаются записи на немецком, он владел и этим языком[403].

Сведения о переводческой деятельности Бориса Волкова были впервые введены в научный оборот П. П. Пекарским в его книге «Наука и литература в России при Петре Великом». Ученый цитирует письмо царевича Алексея отцу 1708 года, в котором он сообщает, что велел переводить некие книги трем переводчикам, в том числе Волкову. Пекарский опубликовал и прошение Волкова царю 1720 года, из которого были почерпнуты основные биографические сведения о нем, попавшие в различные справочные издания:

Державнейший царь, государь всемилостивейший! Вашему царскому величеству служу я в переводчиках с 1704 года и, кроме канцелярской работы, перевел я с французскаго языка на российский по именному вашего величества указу осмь книг: 1) о географии, 2) о войнах греческих и римских[404], 3) о ординах кавалерских, 4) о корабельном плавании на реках[405], 5) о морском учреждении, 6) и 7) об артиллерии, 8) о садовничестве часть 1‑я. От которых книг 2, 3 и 4‑я уже и давно напечатаны, а 6 и 7‑ю велено печатать. Еще же писал с г. бароном Гюйсеном гисторию вашего величества полтора года и, кроме всех оных трудов, был я у дел вашего величества в Берлине три года при тайном советнике Александре Гавриловиче Головкине.

Далее следовала просьба о прибавке жалованья и жалоба на невозможность оплачивать квартиру в Петербурге. Пекарский обращает внимание и на упоминание Волкова (правда, без имени) в сочинении Ф.‑Х. Вебера, написавшего о человеке, «который был посланником в Константинополе, Париже и Венеции» и которому царь поручил обширный переводческий труд, от сложности которого он впал в отчаяние и, «перерезав себе артерию, прекратил таким образом жизнь». «По этому случаю, — иронизирует Пекарский, — Вебер глубокомысленно рассуждает, что Волков от того посягнул на жизнь, что не владел в достаточной степени стоическим хладнокровием. Само собою разумеется, что легко так рассуждать посланнику, занятому пирами и визитами, а бедный русский переводчик решился лучше умереть, нежели не выполнить приказания»[406].

Сразу заметим, что Вебер покинул Россию в 1719 году, и утверждения о том, что он провел еще несколько лет в России после смерти Петра I, ничем не подтверждаются. Скорее всего, он получал из России какие-то не вполне точные известия, в которых Бориса Волкова перепутали с его братом Григорием, а эпизод с покушением на собственную жизнь охарактеризовали как смертельный. В действительности Волков порезал себе живот в 1733 году, когда уже был в отставке и переводами не занимался.

На службу в Посольский приказ Борис Волков поступил в 1710 году, прослужив до этого несколько лет в Ижорской канцелярии А. Д. Меншикова. В приказе, а затем в Коллегии иностранных дел он проработал в общей сложности двадцать лет, активно, как мы видели, занимаясь переводческой деятельностью.

Ил. 13. Церковь Фрола и Лавра у Мясницких ворот. 1882 год. Из кн.: Москва. Соборы, монастыри и церкви. М.: Типо-лит. И. Н. Кушнерева и К°, 1882–1883. С. 68

После увольнения в 1729 году по болезни он жил с матерью, Анной Ивановной, в Москве у Мясницких ворот в приходе снесенной в 1934 году церкви Фрола и Лавра. Жили они на доходы с поместья в Верейском уезде, которым успел обзавестись отец Волкова, но, прося об определении сына в монастырь, Анна Ивановна утверждала, что он поместье совсем разорил, а значит, братьев его уже не было в живых и он был единственным наследником. В их доме жила также сестра Анны Ивановны и крестная мать Бориса Дарья, которая в документах обозначена как вдова тяглеца Сретенской сотни Федора Иванова. По-видимому, это был ее второй муж, а от первого брака у нее был сын — Яков Варфоломеевич Полков, также служивший секретарем в Коллегии иностранных дел. Здесь же жила со своим мужем Иваном Позняковым, служителем князя А. М. Черкасского, и дочь Дарьи Ивановны Прасковья.

Если не считать того, что в 1733 году Борис Волков в припадке безумия вспорол себе живот, основным проявлением его психического расстройства, как можно понять по документам дела, было как раз безудержное стремление к фиксации своих мыслей на бумаге. Волков постоянно делал какие-то записи и писал разным людям письма, посылая с ними на почту своего дворового, которому Анна Ивановна запрещала выполнять распоряжения хозяина. Также Борис писал и выбрасывал записки в окно, а его мать посылала дворовых их подбирать и уничтожать. Опрошенные в конторе свидетели рассказывали также, что Волков с матерью постоянно ссорились и он неподобающе ее ругал. Между тем именно мать, как явствует из его писаний, была своего рода отправной точкой буйных фантазий бывшего переводчика Коллегии иностранных дел.

Бумага, с которой Волков явился в Полицмейстерскую канцелярию, гласила:

Я, переводчик француского письма Борис Иванов сын Волков ведения Колегии иностранных дел, доношу, что мать моя — великая государыня благоверная царевна и великая княжна София Алексеевна всероссийская самодержица с братьями с царем Иоанном Алексеевичем и с царем Петром Алексеевичем, а титло им всем величество. А ныне зовется она Анна Ивановна Волкова государственного Посольского приказу дьяка Ивана Михайловича Волкова, сына царя Михаила Феодоровича, жена отца моего. А я родился еще в то время, как ее указы ходили, а имянно по старому щету 7196 году июля в 17 день. Еще ж с почтением доношу, что на меня наслан бурной дух, псалом 47, с последних чисел месяца марта 1729 году, и потом стал он у нас жить в доме, а имянно подле дверей в большой полате у моей полаты, и непрестанно шумит и кричит, и вопит, и меня ругает и мысли мои, и слова мои, и что делаю объявляет во весь свет. А дом ныне в Белом городе у Мясницких ворот в приходе у церкви Флора и Лавра.

В ходе расспроса он пояснил:

…напред сего отец ево, Иван Волков, ис Посольского приказу посылан был в Польшу посланником и к тому отцу ево из оного приказа присланы были грамоты, в которых писан был титул тако: от великих государей царей Иоанна Алексеевича, Петра Алексеевича и от сестры их великой государыни царевны Софии Алексеевны. И он, де, Волков, признавает собою, что мать ево была царевна София Алексеевна, что, де, имя и отечества матере ево было Софья Алексеева дочь, а о том, де, что мать ево ныне зовется Анна Ивановна Волкова Посольского приказу дьяка Ивана Волкова, сына царя Михаила Феодоровича, жена отца ево, написал он для того, что, де, отец ево Иван был царя Михаила Феодоровича сын. А о том, де, что оной ево отец царя Михаила Феодоровича сын, усмотрил он из записок руки отца ево Ивана Волкова, в которых рукою отца ево писано, что князь Василей Голицын, да думной дьяк Емельян Украинцов ис Посольского приказу преж сего взносили во дворец к благоверным государыням царевнам Софии Алексеевне, Екатерине Алексеевне, к Марии Алексеевне, Татиане Михайловне виницейские золотые тафты. Да во оных же записках руки отца ево написано, что отец ево в прошлых годех, будучи в походе под Азовым к боярам ко Льву и к Мартемьяну Кириловичем Нарышкиным, да х кравчему х Кириле Алексеевичю Нарышкину ж, х князю Борису Алексеевичю Голицыну писал письма, в которых, де, надлежало было почести оных бояр писать и имяна со отечеством, а оной, де, ево отец смело рукою своею в записке написал, что письма посланы ко Льву и х Кириле Нарышкиным, х князь Борису Голицыну. И он, де, Волков, усмотря ту записку, немалое время об отце своем дознаваясь собою, мыслил, что оные записки отец ево записывал так смело не просто и имелся отец ево не простова роду, от чего, де, в мысль ево, Волкова, ему пришло, что отец ево был царя Михаила Феодоровича сын, потому что, де, отцу ево было отечество Михайлов сын. А отец, де, ево Иваном назывался и дьяком Волковым писался, скрывая от него, Волкова, что царев сын. А о том, де, что мать ево называетца Анною Ивановною написал, слыша ж от матери своей, что, де, ее имя Анна Иванова дочь.

Судя по всему, смерть матери стала еще одним болезненным ударом для сына. Он упоминал, что «своей матере говорил, чтоб она не умирала», и тяжело воспринял ее отпевание в церкви Флора и Лавра:

…и на погребении, де, ее были разных церквей попы и певчие богодельники, и пели, бутто в камедии, и поминали ево, Волкова, дела, и матерны меж собою бранились, и ево, Волкова, бранили ж матерны. И мать ево при погребении отец ее духовной означенной церкви Флора и Лавра поп Алексей Федоров поминал Анною родом царевну.

Могила матери оказалась рядом с могилой И. И. Дмитриева-Мамонова, но Волков «оного генерала Мамонова видел в церкви Флора и Лавра в старческом платье и за ним шел поп, а другие, де, люди говорят, что за ним, Мамоновым, идет сержант, а не поп. И он, де, Волков, признавает, что оной Мамонов не умер и ныне жив». Из этого Борис сделал вывод, что и мать его жива, «потому что над матерью ево отпевание в церкви было все шутками и певчие меж собою бранились матерны». Мало этого:

Он же, Волков, слышал разных чинов от людей, что бутто граф Гаврила Иванович Головкин умре и погребен, и згнил, а он, де, Волков, видел, что оной граф Гаврила Иванович жив и нес в левой руке синей кувшинчик и ныне, де, оной граф Головкин живет близ двора ево в доме у дьяка Ивана Вишнякова и с ним, Волковым, целовался и ходил в лазоревом кафтане, а потом видел ево в женском платье.

Понятно, что эти рассказы Волкова — не более чем фантазии психически больного человека, возможно, страдавшего галлюцинациями. Ни Дмитриева-Мамонова (умер в 1730 году), ни Головкина (умер в 1734 году) уже давно не было в живых, но показательно, что первый из них был действительно похоронен у церкви Фрола и Лавра, то есть Волков, как прихожанин этой церкви, мог присутствовать на похоронах. О смерти же Головкина, которого он, служа в Коллегии иностранных дел, мог знать лично, Волков лишь «слышал», поскольку тот был похоронен в Серпухове.

Реестр изъятых при обыске в доме Волкова и тщательно описанных в конторе Тайной канцелярии бумаг насчитывает шестнадцать наименований, причем последними в составленном реестре значатся печатный Духовный регламент 1721 года и «Книга письменная в переплете, в которой писано: как отец ево, дьяк Иван Волков, в прошлых годех ис Посольского приказу посылан был в Польшу и в ыные чюжестранные государствы посланником, и в той книге писаны в Посольской приказ отписки от отца ево о разных посольских делах». Составлявший реестр чиновник отметил, что в Духовном регламенте «многие некоторые печатные строки и речи очерчены кругом», да и в книге с отписками «во многих разных местах, где писаны титулы великих государей царей и великих князей Иоанна Алексеевича, Петра Алексеевича и великой государыни благоверной царевны и великой княжны Софии Алексеевны, очерчены кругом же». Очевидно, что именно эти черновые отцовские отписки, в которых дьяк не прописал все полагающиеся титулы, и навели Волкова на размышления о происхождении Ивана Михайловича.

Остальные четырнадцать документов, значащиеся в реестре, написаны рукой самого Бориса Волкова. В основном это черновики писем и обрывочные записи на листах бумаги разного формата, по большей части на четверках и «лоскутках». Лишь под № 5 в реестре значится «Тетрадка, писанная в четверть листа, черная, на 10 листах», но и в ней следователи обнаружили только обрывочные записи. Свои послания Волков адресовал как иностранным послам при российском дворе, так и соотечественникам — «сиятельнейшему графу Андрею Ивановичю» (по-видимому, А. И. Ушакову), «Ивану Юрьевичю» (по-видимому князю И. Ю. Трубецкому), «Ива<ну> Тимоф<еевичу>» (секретарю Коллегии иностранных дел И. Т. Аврамову), а также неким «Петру Васильевичю» и «Сем<ену> Ива<новичу>». Большая часть записей сопровождена датами и отсылками к ранее написанным документам.

Содержание всех записок Волкова, так или иначе, связано с воображаемым происхождением его родителей. Исключение составляет лишь документ, значащийся в реестре под № 1:

Письмо на четверти листа. Сначала написано тако [407]:

Писано июня 21 числа 1735 году[408].

Милостивая государыня царевна Анна Ивановна, снимаю с тебя, государыня, ради Бога и тебя, государыня, старание о моем жалованье, вывод мой из Посольского приказу, приём мой в твою, государыня, службу, а прошу тебя, государыня, только о твоей милостивой протекции против прежняго.

Последний раб твой, государыня Б. Волков.

На обороте того письма написано:

Между 1729‑м и сим 1735‑м писал я нечто о Архангельском городе и, ежели по сие время Великая Британия обретается с нами в согласии, то прошу у нее покорно отпустить мне мое предвестие.

Еще ж писал я нечто о наследственном принце Гессен-Гомбургском L. I. B. И понеже то вельми его милости досадительно, но теперь остерегательно, того ради прошу у его милости прощения.

Назади того листа особо на небольшом лоскутке написано тако:

Сему было письму быть послану, но понеже в том месте, где подчерчено показалось Ю, а не Я, того ради приправлено, но напрасно, ибо была буква Я, а не Ю, и для того послано иное, в котором розставлены статьи по цифири 1, 2, 3 и от того отрезано.

Мы никогда не узнаем, что Волков писал об Архангельске и за что на него могли обидеться англичане, как не узнаем и того, что он думал о принце Людвиге Иоганне Вильгельме Гессен-Гомбургском (его инициалы, неточно, он обозначил латинскими буквами), ставшем в 1735 году российским генерал-фельдцейхмейстером.

Документ № 2 гораздо пространнее первого:

Письмо на дву<х> листах. Сначала сверху написано по-немецки полторы строки, а что, неведомо. Потом написано:

Писано 1740 году[409].

Ежели ваш резидент господин Сваерт доносил вашим высокомочиям о грамотках моих от 5 апреля прошлого 1739 году и оставлено порозжее место того ж году, а отнес я сию вторую сам на почту в мои имянины, то есть 24 июля, то вам уже известно о моем требовании, а ежели не доносил, то извольте ваши высокие державы того повелеть спрашивать здесь в Немецкой слободе на почтовом дворе. Со оной второй моей грамотки послал я и дупликат. В грамотке моей к нескольким иностранным министрам, а имянно к папежскому, к аглинскому, к венецыскому и к гесен-гомбурскому, а францускому и вашему не велел сказывать, что к ним писал только, чтоб вычетчи пожаловали, отослали к его милости в белой бумаге, сиречь оной один дупликат. В их же письме кланялся я и польскому, и саксонскому, а на пакете подписал тако: вручить господам иностранным министрам, кто из их милостей ближе почты — папежскому, аглинскому, венецыскому, гессен-гомбурскому, польскому или саксонскому в Санкт-Петербурхе, франко. А отдал этот пакет почтовому писарю Карлу, а денег не заплатил для того, что 1‑е нет, а должны нам с 30 тысяч рублев. 2. Спросил я его о слове «франко», как с ним быть. И он сказал: найдется. А я ему рекомендовал и принес было с собою заложить кое-што этакие та, как я, да маленькие есть в гаутариусе шутене, а я Божиею милостию сам царевич, сын великой государыни благоверной царевны и великой княжны Софьи Алексеевны тако великого государства самодержицы с братьями, и титло их величество. Батюшка ее милости царь Алексей Михайлович, сын царя Михаила Федоровича, а матушка ее милости царица Марья Ильинишна, дщерь Ильи Даниловича Милославского. Милославские из Литвы, и мы из Литвы, но я родился здесь в 7196 году от сотворения мира, 17 июля.

Мне желалось так повесть и зделать, чтоб сперва ваши высокие державы пожаловали меня в свои голандские графы, а потом хотел я вашим высоким державам представить, чтоб мне к вам перенесть мой княжеской чин Святаго Духа с таким основанием, чтоб вы до моей переноски изволили признать мое откровение с согласия со всеми европскими дворами, у которых вы судьями. А после всего сего, признав мое откровение и по нем зделав меня у себя князем Святаго Духа, изволили б вы принять меня в свои шефы генерально и в гражданстве, и в армее на сухом пути, и во флоте на море, во всем пространстве вашего повеления, но прощать хулы на Святаго Духа у вас не хочю.

Вы изволите принимать и решить премного мемориалов от иностранных министров и извольте и сие мое нижайшее писание решить, но милостиво, з защитою, обороною и с индульгенциею здесь. В уплату моих дел писал я, что платится российским престолом, паки вы судите все европские дворы. И тако сие мое дело будет вашим высоким державам в вящее просвещение, понеже весьма ново есть. Дай, Боже, упование мое в мемориале Федора Павловича Веселовского в натуральном праве и в неизреченном всемогуществе, где пишет о аглинском претенденте и о российской короне, чтобы вы изволили все положить на милость. После сего и от сей речи 10 строк написано по-немецки, а что, неведомо.

На оном письме на последней порозжей странице написано подпись по-немецки ж 4 строки, а потом написано тако: С сею та грамматою ходил я на почту сего 1740 году февраля 11, да нечем было заплатить; за порт залог 75 копеек, и для того я ее принес назад и роспечатал, и потом нечто и приправил, и нечто и вычернил, а теперь оставляю ее у себя для будущих времен. И сие на сей грамоте писал я 4 июля 1740 году.

Этот текст требует комментария. Упоминаемый в самом его начале Сваерт — это голландский резидент в России Марцелл де Шварт (Marcellus de Swart), и, видимо, не случайно еще подростком побывавший в Голландии Волков обращался именно к властям Голландии и желал получить именно голландский титул. Употребленное им слово «франко» отсылает к франкированию как форме предварительной оплаты почтовых отправлений[410]. Федор Павлович Веселовский — русский дипломат, прибывший в Лондон в том же 1716 году (и остававшийся там до начала 1740‑х годов), когда Джеймс Фрэнсис Стюарт (он же «старый претендент») предпринял очередную неудачную попытку вернуть себе английский престол. В 1717 году Веселовский был назначен русским резидентом в Лондоне, где вскоре был арестован шведский посол граф Гилленборг. Из изъятых у него и опубликованных документов стало известно о переговорах по посылке шведских войск на помощь претенденту, а также о надеждах якобитов на поддержку России. По приказу Петра I Веселовский вручил английским министрам мемориал, содержавший поздравления короля с раскрытием заговора, а также уверения, что царь не имеет никаких связей с якобитами. В ответ министры заверили русского посланника, что «король никакого подозрения не имеет, чтоб его царское величество вступал в какое обязательство в пользу претендентову, ниже, чтоб он имел участие в интригах шведских министров»[411]. Мемориал готовился в Посольском приказе, составлен сперва на русском языке, а затем переведен на французский и голландский[412]. Волков, по всей вероятности, был тем, кто переводил мемориал на французский, и именно поэтому он ему так запомнился.

Третий документ из его реестра документов написан в основном на немецком, лишь с небольшим пояснением по-русски:

А о отце моем, Иване Михайловиче, доношу, что слышал я от него до поезду ево, Волкова, в Польшу в августе месяце прошлого 1705 году такие слова при подьячем Михаиле Петрове сыне Внукове[413]: мы, де, выходцы из Литвы от голоду.

В четвертом документе Волков рассуждает о происхождении своего отца от царя Михаила Федоровича, замечая при этом, что умолчать об этом не смог, поскольку он — «откровенник Пресвятой Троицы». Наконец, в пятом, в тетрадке он развивает свои претензии на высокое положение:

…в 1732‑м годе в сенте<бре> месяце невзначай прикорнул в вечеру и, подняв голову, нарисовал 3 столпа и подвел под них облака и написал наверху тако: 3 огненные столпа, и отдал. И писал после того много до нижеписанного числа и в колегию, и во весь свет. 1733 г. апреля в 15 д<ень> толковал он о тех трех огненных столпах и внушил, что они для умных очей, а для телесных — 3 пламячка от 3‑х зазженных восковых свечек и проч<ее>.

<…>

А все то операциею Святаго Духа. Дека<бря> 9 и следующих чисел требовал он по тому от наших российских станов княжеского чина Святаго Духа и устав написал.

1736 марта 30 дня их же просил, чтоб они изволили зделать выше городскую волость княжеством и ему б пожаловали навеки, а зваться ей своим имянем, а не ево, Волкова.

<…>

…ежели ево признают за три столпника, а князем Святаго Духа не зделают, то он будет просить у короля француского ковалерского его ордина Святаго Духа[414], а ежели зделают, то не будет просить.

<…>…княжеской чин Святаго Духа ему, Святому Духу, только игрушечка, потому что он судит всю вселенную. Иоанн гл. 16, стих 8, 9, 10[415]. И тако что ему за диво княжеской чин в его имя, однакож и то было б спасение россияном. Писано 4 ноября 1737 года.

<…>

Маия 27 писал тако: ежели ево зделают князем Святаго Духа, то изволили ево принять в генералисимусы и пустили б ево в Азию.

Июня 8 и 10 о душах и после того писал много, да нижеписанного числа и в колегию и во весь свет, в августе 17 и в ыных числех о том, что ежели ево делать князем Святаго Духа, то б изволили делать во дни государствования Ея имп<ераторского> Велич<ества> Государыни импер<атрицы> Анны Ивановны, а инако он княжеского чина Святаго Духа не примет.

<…>

Понеже в 1716 годе артилерские книги, и того ради объявляю: мой перевод в артилериских не явился в печати, а явился перевод с тех книг Фридриха графа Миниха, первая книга печатана в СПб 1732, а вторая 1733 печатана там же. А видел он их у брегадира и арт<иллерии> полко<вника> и военного сов<етника> А. Ф. Т. в прошлом 1738 году в сентябре месяце 23[416].

В шестом документе, адресованном «Ивану Юрьевичю, Петру Васильевичю», Волков вновь вспоминает царское происхождение своей матери, в седьмом упоминает возможность своего избрания российским императором, а в восьмом просит:

Ежели содержание письма моего от 20 генваря прошлого 1738 году (как выше сего я именовал) приведет Бог в дело, то для сатисфакции или управы матери моей просить мне, чтоб дали мне государствовать столько ж лет, сколько государствовал император Петр Великий. И мне и самому назваться великим же, Борис Великий.

Эту мысль он развивает и в документе № 9:

И как уже изволите меня зделать императором тако великого государства, а я после того назову его государством Святаго Духа, то ты, Россия, изволь меня называть Борисом Великим и большим сыном Российския церкви.

В десятом документе он повторяет сказанное выше, а в одиннадцатом опять возвращается к теме происхождения его матери, но при этом неожиданно добавляет:

Ее милость (его мать. — А. К.) еще до голанской поездки сказывала мне, что царевну Софью Алексеевну повесили. И тож недавно по моему вопросу я слышал, и для того оное слово «повесили» я толковал.

Наконец, в документе № 12 Волков с негодованием обрушивается на возможных противников его возвышения:

Ежели скажут, что стыдно нам такую новину затевать, то надлежит напомнить, что стыднее было вводить в Россию чин немецких баронов, чин немецких графов и чин немецких князей, которые чины все зовут чинами Святаго Римского государства, и подносить царю Петру Алексеевичю чин императорской. Да вытерпели ж вы тот стыд и написаны были речи, потому что его уставили поганцы.

Казалось бы, вполне благонамеренный Волков неожиданно оказывается противником заимствования Россией европейских дворянских титулов и даже принятия русским царем титула императора. Он считает это стыдным, неприличным, но по причинам совсем иным, чем в двух упомянутых выше случаях. Для него, знакомого с европейскими порядками, это что-то вроде воровства: позаимствовали чужое, России не принадлежащее.

В больном сознании Бориса Волкова, как можно видеть по его записям, смешались реальные события, слухи, впечатления и воспоминания детства, религиозные образы, знания, полученные на службе в дипломатическом ведомстве, и собственные мечты о величии. Считая себя русским царевичем, он озабочен международным признанием, хочет быть голландским графом и одновременно князем Святого Духа. Гоголевский Поприщин, как отмечает М. Кёнёнен, «высоко оценивает письменное слово, чем объясняется воздействие газет, романов, писем и других письменных документов на его размышления»[417]. Тоже можно сказать и о Борисе Волкове, таком же, как Поприщин, мелком чиновнике, вся служебная деятельность которого прошла с пером в руке.

У Тайной канцелярии сомнений в безумии Волкова не возникло, и было решено отправить его в Пафнутьев монастырь в Боровске с указанием не давать ему письменных принадлежностей и вина, водить на церковные службы и наказывать шелепами, если станет буянить. В 1742 году архимандрит монастыря докладывал, что Волков «обретается во всяком благополучии, и как от болезни своей когда бывает свободен, то и ко святой церкве к литоргии и к вечерне всегда ходит во всякой благочестии, токмо означенныя присланныя для караула три человека салдаты сходят из монастыря и весьма пьянствуют, и оному Волкову чинят непочтение и обиду». Караульных было решено сменить. В это же время решалась судьба оставшегося бесхозным имения в Верейском уезде. Двоюродный брат Волкова Яков Полков пытался найти изъятые при обыске документы на имение, но удалось ли ему это, из дела неясно. Еще четыре года спустя он подал прошение, из которого мы узнаем, что из Боровска Волков был переведен в монастырь под Тулой, и теперь брат просит перевести его поближе к Москве, чтобы он мог о нем заботиться. Просьба Полкова была исполнена, и Бориса перевели в московский Златоустовский монастырь (находился в Большом Златоустинском переулке, разрушен в 1933 году), где, вероятно, он и окончил свои дни[418].

Глава 11

«Ну, скверный мальчишка, которого надо высечь»

А я иду и размышляю, не спеша:

То ли стать мне президентом США,

А то ли взять, да и окончить ВПШ.

А. А. Галич «Право на отдых, или Баллада о том, как я навещал своего брата, находящегося на излечении в психбольнице в Белых Столбах»

«Перед следователями, — пишет Е. В. Анисимов, — проходила вереница людей, объятых манией величия, бред которых тем не менее подходил под обвинения в самозванстве»[419]. Самозванчество, непосредственно связанное с социальными потрясениями XVII–XVIII веков, всегда привлекало внимание историков, изучавших этот феномен и в контексте политической истории России, и как культурно-историческое явление, отражающее восприятие верховной власти. Не углубляясь в историографию этой проблематики[420], заметим лишь, что одной из дискуссионных проблем остается вопрос о правомочности применения этого понятия к тем, кто, выдавая себя за другого, преследовал откровенно мошеннические цели. Иначе говоря, следует ли называть гоголевского Хлестакова самозванцем или мошенником, или, может быть, самозванчество — это один из видов мошенничества, и историкам следует сосредоточиться на выяснении того, почему это явление имело широкое распространение и почему русские люди зачастую оказывались столь легковерными, что у лжецарей и лжецаревичей появлялись многочисленные сторонники?

Детально проанализировавший историографию самозванчества О. Г. Усенко выделяет в ней две группы исследователей и при этом отмечает, что «исследователей обеих групп роднит то, что в своем большинстве они акцентируют внимание на лицах, которые воспринимаются ими как психически нормальные, что же касается „безумных“, то им внимания не уделяется». Историк считает такой подход неправомерным, «излишне субъективным», не учитывающим «относительности и культурно-исторической обусловленности концептов „безумие“, „психическое расстройство“ и „психическая норма“», отмечая при этом, что «сведения источников зачастую не позволяют сделать однозначный вывод о психическом состоянии». С этим нельзя не согласиться. Однако «зачастую» не значит «никогда». Между тем сам Усенко, переходя затем к анализу феномена самозванчества и систематизируя данные о нем по множеству параметров, фактически идет тем же критикуемым им путем и не отделяет безумцев от тех, в чьем душевном здоровье сомнений не возникало у их современников и не возникает у современного исследователя. Наряду с «авантюристами» и «реформаторами» он выделяет группу «блаженных» самозванцев (относя к ней, в частности, В. Мейбома), но, характеризуя ее, ничего не говорит о психическом здоровье тех, кто в эту группу входит. Формулируя методологические принципы собственного исследования, Усенко постулирует, что «нужно допустить, что среди самозванцев окажутся люди, которые могут восприниматься нами или воспринимались их современниками в качестве психически больных». Однако сразу же после этого, давая определение понятию «самозванец», автор пишет, что это «дееспособный индивид»[421]. Это утверждение, как представляется, требует уточнения. Если имеется в виду физическая дееспособность, то есть способность совершать поступки, то эта характеристика кажется излишней. Если же под дееспособностью понимать правоспособность, то есть право на реализацию гражданских прав (в частности, распоряжение имуществом), то действительно в момент, когда безумец оказывался в поле зрения органов политического сыска, он был еще формально дееспособным, но как только выносилось решение о его психическом нездоровье, он признавался недееспособным, и именно на этом основании, как показано в предыдущих главах, его поступки декриминализировались, то есть «задним числом» квалифицировались как действия недееспособного человека, не несущего ответственности за свои действия и слова.

В этой связи возникает вопрос: правомерно ли в принципе рассматривать претендовавших на высокое происхождение безумцев в контексте феномена самозванчества, анализируемого обычно в качестве одной из особенностей российской политической культуры раннего Нового времени, в то время как мания величия — одно из характерных проявлений психического расстройства, свойственное отнюдь не только россиянам? Считавший себя сыном Петра I трубный мастер Мейбом формально попадает в ряды самозванцев, а как быть с идентифицировавшей себя со всей Россией Мариной Михеевой? Между тем природа их высоких претензий одна и та же — мания величия как проявление психического заболевания.

Поднимаемые в историографии самозванчества вопросы выходят за рамки тематики этой книги, для которой имеют значение уже сделанные выше замечания об особенностях восприятия царского образа, об «обаянии власти», кружившим головы, сводившим с ума и порождавшим манию величия. Как мы уже видели, среди попадавших в XVIII веке в органы политического сыска безумцев было немало тех, кто выдавал себя за или, вернее, отождествлял себя с монаршими особами. На этом фоне выделяется многостраничное дело солигаличского купца — двадцатилетнего Ивана Афанасьевича Подошина, не претендовавшего на родство с царской семьей, но, однако, пытавшегося выдать себя за знатного господина.

Дело это открывается рапортом на французском языке некоего польского полковника Витте от 8 декабря 1780 года из Турия[422]:

Проезжая из Каменца в Турию для продолжения раграничения[423], нашол я в Гумане у господина Сиераковскаго, капитана милиции графа Потоцкаго, одного по имяни Апачинина, называющагося российским генерал-маиором, которой шесть недель прежде проезжал чрез сие же место под другим имянем, принимая на себя титул князя и кавалера разных орденов. Сей мальчик не более как 22 лет, жив, проворен, проницателен, говорит на многих языках и дерзок. Он старался иметь сношение с нашими священниками рускими и раздавал им тайно какие-то бумаги, сказываясь в многих местах принадлежащим к российской императорской фамилии. Я велел его сковать с строгим подтверждением означенному капитану Сиераковскому иметь крайний за ним присмотр, а бумаги его и пакеты я взял для отдачи товарищу моему господину генералу Малчевскому, которой послал уже воинскую команду для привоза его сюда. Между найденными у него бумагами были письма в Варшаву, Константинополь и ко многим российским генералам, командующим в Польше. Есть у него также три печати, вновь вырезанные. Одна с вензелем FP и наверху митра, другая с короною, а третья большая с короною же.

Об инциденте было сообщено российским представителям в Речи Посполитой, после чего посол О. М. Штакельберг написал главе Коллегии иностранных дел Н. И. Панину, что дело заслуживает внимания. Состоялась официальная передача подозрительного молодого человека российским властям, и первый допросивший его майор Валховский отрапортовал генералу П. С. Потемкину, что в разговорах с православными священниками арестант называет себя наследником российского престола, а среди изъятых у него вещей «одна кавалерия с крестом (то есть орден. — А. К.) отменной работы, две большия стальныя печати, вырезанные со многими арматурами и куриерская сума, в которой находились разные пакеты, запечатанные помянутыми печатьми и надписанные на имя нашего посла Стакельберга, Стахиева и других», однако в самих пакетах не оказалось ничего, кроме подорожной на имя некоего Паншина. Находившийся в это время в Подолии и занимавшийся разграничением России и Польши Я. И. Булгаков добавил, что арестант сообщил, что по происхождению он из солдатских детей, немного говорит по-французски и по-немецки и якобы был отправлен «к очаковскому паше из Васильковской таможни», но в Польше его хотели побить, поэтому он назвался генералом. Однако он «скорее даст себя лишить жизни, нежели объявит, зачем прислан в Польшу». При этом «кроме красных двух лент странных жидовской работы, медных орденов и печатей все его имение состоит в одном рубле и ветошках рубли на четыре».

Доставленный в Тайную экспедицию в Петербурге молодой человек сначала назвался Иваном Александровичем Опочининым из Сербского гусарского полка, но позже признался, что в действительности он — солигаличский купец Иван Афанасьевич Подошин, двадцати лет от роду. При этом то, что он рассказал о себе, выглядело столь фантастично, что «ему сказано, что показание его ложное, в чем многия обстоятельствы его изобличают, а по сему он и принудит, во-первых, представить ему на обличение тех людей, коим дерския слова говорил, а потом всякими средствами признания от него домогаться будут, ежели он сам добровольно того не зделает. Буде же чистосердечно раскается и покажет самую истину, то он может надеется на милосердие всемилостивейшей государыни». Тогда Подошин попросил дать ему бумагу и подробно описал свои странствия и приключения.

Из устных и письменных показаний Ивана Подошина выяснилось, что к двадцати годам он успел многое повидать и многое испытать. Заметим, что речь идет о молодом человеке незнатного происхождения, жившем в Российской империи второй половины XVIII века, где существовали паспортная система, которая, как принято считать, ограничивала географическую мобильность, и, как опять же принято считать, непреодолимые барьеры между социальными группами, из которых состояло российское общество. Но рассказ Ивана вносит в эти представления определенные коррективы.

Показания Подошина не отличаются четкостью, но все же попробуем выстроить хронологическую канву его жизненного пути, приведшего его в стены Тайной экспедиции.

До начала своих странствий Подошин в течение нескольких лет был сидельцем в лавках петербургских купцов. Узнав, что некто Федурин назначен в Таганрогскую таможню, он попросил трех знакомых отставных гвардии капитанов за него походатайствовать, и Федурин взял Ивана с собой в Таганрог. В 1777 году Федурин покинул свою должность, но Подошин оставался в Таганроге до 1778 года, пытаясь заниматься откупами и работая на местного купца Сиднева, который посылал его в разные места, в том числе в Константинополь. Затем Иван поехал в Очаков, где собирался заняться торговлей, якобы имея около тысячи рублей капитала. В Очакове Подошин, по его словам, жил «у молдован», где его соседом оказался приехавший из Варшавы некий француз Гендрих, с которым они подружились.

Задержимся на этом месте и попробуем разобраться. Подошин ничего не говорит о том, как и когда попал в Петербург из Солигалича, где, как мы еще увидим, у него остались родственники. Но если предположить, что в Таганрог он приехал в 1776 году, то значит тогда ему было шестнадцать лет, а сидельцем у петербургских купцов он был примерно с тринадцати лет. На первый взгляд, его утверждение, что за него, юного лавочного сидельца, ходатайствовали три гвардейских капитана, выглядит фантастично, однако можно предположить, что это были завсегдатаи лавок, в которых он торговал, испытывавшие симпатию к явно смышленому подростку. Фамилии Федурин нет в «Месяцесловах Российской империи», в которых ежегодно печатались списки чиновников. Это неудивительно, ведь, по-видимому, имелся в виду Иван Федуркин — помощник азовского и новороссийского таможенного обер-директора, участвовавший в подготовке указа 26 мая 1776 года, которым были утверждены штаты таможенных учреждений региона, подчиненные Таганрогской таможне[424]. Малоправдоподобным выглядит, однако, утверждение нашего героя о том, что он имел капитал в тысячу рублей. Скорее всего, он сильно преувеличил свое благосостояние, ведь эта сумма соответствовала той, что была необходима для записи во вторую купеческую гильдию.

Однако вернемся к рассказу Подошина, из которого следует, что два события сыграли роковую роль в его судьбе. Еще в 1776 году он в «доме князя Щербатова» познакомился с некоей девицей Прасковьей Яковлевой[425], в которую влюбился и на которой хотел жениться. Девушка вроде бы ответила ему взаимностью, но поставила условие «достать дворянство», «а без того никак не хотела и слышать, чтобы итить за купца». Подошин утверждал, что все, что он после этого делал, было ради достижения заветной цели: «…он все способы употреблял, будучи еще при таможне, чтоб достать себе чин, также и в бытность свою в Польше думал вступить в королевскую службу, а после разсудил, что, хотя чин себе и купит, но как попадет в Москву, то должен обратно его продать, а она в Польше жить не захочет». Новый план родился после знакомства с французом Гендрихом, которое и стало вторым знаковым событием в жизни солигаличского купца.

Вместе с Гендрихом Подошин ездил в Турцию, где видел много беглых русских солдат, которые, по его утверждению, спрашивали его, «что прощает ли их Ея Величество, а он уверял их, что, ежели они возвратятся, то всеавгустейшая монархиня человеколюбие свое открывает каждому, кто прибегнет к освященным стопам Ея Величества». Подошину пришло в голову, что, если он организует возвращение в Россию беглых солдат и будет сдавать их командирам воинских команд, беря с них соответствующие расписки, то за это получит «награждение» и обретет дворянское достоинство. Француз, которому он рассказал о своем плане, укрепил его в этом намерении, но посоветовал сперва поехать в Петербург и подать прошение Г. А. Потемкину, чтобы получить разрешение на эту операцию. Сам же Гендрих собирался ехать в Варшаву и обещал возвратиться в Очаков через три месяца, где они и договорились с Иваном встретиться.

Знакомство с французом было связано для Подошина с еще одним роковым для него обстоятельством. У своего приятеля он увидел «две звезды», на одной из которых было выгравировано имя владельца. Молодой человек решил, что они золотые, и стал уговаривать приятеля их ему продать. «Но француз отвечал: „Они не продажныя“ и слышать о продаже не хотел», говоря: «Они, де, тебе не годятся, их не носят, а только единственно тому принадлежат, кто в каких делах обращается». Тогда Подошин купил в турецкой лавке «за 25 левов турецкой калиан» и предложил обменять его на «звезды», но француз заявил, что этого недостаточно, и тогда Подошин прибавил к кальяну часы, которые якобы ему «подарил при Цареграде прикащик». Сделка состоялась. Француз заказал себе две другие такие же серебряные «звезды», на одной из которых велел «вызолотить» свое имя, а Подошину сказал: «Слушай брат, я теперича назову тебя братом, потому что я тебе подарил свое имя, а в медалях есть несколько червонных золота». «Благодарствую, братец, за твой подарок», — ответил молодой человек, «а сам в себе думал, как поеду в Таганрок, то велю перетопить и золотом могу продать, мне, де, твоим имянем не жить». Позднее в Таганроге Подошин показал «звезды» «немцу-серебренику», уверяя, что они золотые, но тот не поверил: «Конечно, ты меня обманывать пришол, а потом спросил: что ты за них хочешь? А он ему отвечал, что они стоют 40 червонных, а серебреник ему говорил, что более не стоят сорока копеек, да в другом месте еще тебя и с ними свяжут, что, де, ты ходишь людей обманывать. Но он за то немца выругал, а после взял себе в голову продать их в Москве, куда приехав, показывал звезды золотарю. И как он сказал, что они танталовыя, тогда уже узнал, что француз его обманул».

В соответствии со своим планом Подошин таки отправился в Петербург, запасшись в Таганроге подорожной, но, дабы в столице его не узнали знакомые купцы, назвался фамилией Паншин. К этому времени у него оставалось всего 2 рубля, и в столице он вынужден был продать за 30 рублей еще одни имевшиеся у него часы[426] и кафтан. Некие «знакомые при дворе» написали от его имени челобитную на имя Потемкина, но, поскольку речь шла о совместном с приятелем-французом предприятии, требовались подписи обоих, так что подавать челобитную Подошин не решился и задумал отправиться в Польшу. Получив у почт-директора фон Эка новую подорожную до Киева (вновь на имя Паншина), он прибыл в Москву, где за 60 рублей продал шубу[427] и купил печатные сенатские указы, в том числе «манифест о беглых»[428], что, как он полагал, должно было облегчить ему перемещение по стране. В Москве Подошин обзавелся новой подорожной, на сей раз до Польши, заполучив ее у судьи московской ямской конторы Неронова, которому впоследствии за это досталось.

И вновь сделаем паузу и попытаемся разобраться, почему молодому авантюристу удавалось так легко передвигаться по стране. Первый раз он приехал в Таганрог вместе с начальником местной таможни, и, таким образом, его пребывание в городе было вполне легальным — его знали там сперва как служащего таможни, а затем как человека, занимавшегося торговлей. Возможно, чиновники местного магистрата, составлявшие ему подорожную до Петербурга, не точно знали его фамилию либо он их подкупил и таким образом получил документ на имя Паншина. В Петербурге Подошин просил выписать ему подорожную до Польши, но почт-директор фон Эк, считая это, по-видимому, незаконным, ему отказал и выписал подорожную только до Киева. А вот в Москве Неронов по каким-то причинам нарушил закон, за что и понес впоследствии наказание. Согласно «Месяцеслову с росписью чиновных особ» на 1777 год, Сергей Федорович Неронов имел чин всего лишь коллежского советника[429], и, возможно, его легко можно было подкупить.

Выехав из Москвы, Подошин задержался в Туле, где «купил три стальныя печати, на коих велел вырезать свое и любовницы своей имя, а что оныя печати ему неприличны, того он не знал, а хотел только ими печатать пакеты и письма». В Киеве некий майор Мельников дал ему письмо для своего брата в Константинополе, которое попросил отправить из Очакова. Уже на территории Речи Посполитой, проезжая местечко Ставище (ныне в Киевской области Украины), Подошин впервые «надел на себя одну медаль для того, чтобы скорее почту дали». Следующим пунктом назначения было местечко Гранов, где путешественник «остановился у поляка[430] Николая Григорьева, которой содержит почту» и который повел его обедать к своему родственнику, «отставному попу», где наш герой познакомился и с местным протопопом. И вот тут-то, видимо, и пробил «звездный час» Ивана Подошина:

А после обеда говорил поп, что они обижены от поляков тем, что у них божия церковь во всей Польше отнята, а зделана уния. Но он етому не поверил и пошел сам в костел, и увидел, что поп говорил правду. Когда же пришол в униатскую церковь и слушал молитву, во время которой нашу Государыню не поминают, також, де, и наследников, ни креста не выносят. Из церкви, пришед к протопопу, сказывал, что, де, ваша правда. На что они просили: «Не можно ли такова средства сыскать, кабы до Государыни вам об етом донести?» А он на то им сказал: «Дураки, польски попы, вы бы меня давно просили, я бы для вас давно что зделал». Почему попы стали его просить, чтобы он у Государыни выпросил им благочестие. А он показал медаль и сказал, что он есть генерал-маиор, поедет в Петербург и может в том служить.

Далее Подошин вроде бы опять вернулся в Ставище, где объявил местному губернатору Курдвановскому, что он генерал-майор Паншин. В доме тамошнего «купца Кунбурлея»[431] он увидел печатный список чинов Воинского департамента и вычитал там фамилию Опочинин[432]. Видимо, она показалась ему созвучной с его собственной, и с этого момента он стал ею называться. Согласно его письменным показаниям, из Ставище он поехал в Васильков, оттуда в Киев, затем снова в Васильков, где познакомился с неким майором Епанчиным, выделившим (как впоследствии было написано в приговоре «без всякой казенной надобности») ему в провожатые солдата, с которым он приехал в слободу Мытницу, где они вместе пьянствовали. Затем была Белая Церковь, снова Ставище, Умань и наконец опять Гранов, куда Подошин прибыл с изготовленным им и запечатанным пакетом на имя генерала Опочинина, на котором было написано, что его надлежит вскрыть 19 ноября. Здесь он снова встретился с местными православными священниками, и между ними произошел следующий диалог:

Протопоп стал его спрашивать: «Где ты был, ваше превосходительство?» А он ему на ето сказал: «В Киеве и дожидался указу от государыни, которой и привез вам. Знайте то, что я для вас старался и по вашей прозьбе зделал». И показал он им пакет, на коем написано некоторое время отдать им и кому. И потом стал из Гранова отъезжать в местечко Богополье, то попы стали его просить: «Пожалуй, побутте до того времяни, когда вы раздадите нам свое намерение, что привезли от Государыни». Но он не согласен был до того ждать, а сказал, что он к тому времяни точно будет.

«Что он таким образом попов обманывал, в том его никакова умысла не было, а делал то по одной своей безразсудной ветренности», — объяснял свои действия Подошин. Из Богополья[433] он вернулся в Умань, где и был арестован. По его словам, поляки сначала решили, что он пугачевец, подводили его к виселице, чтобы попугать, а когда привели к П. С. Потемкину, «то он на вопрос его отвечал, что он Венгерскаго гусарскаго полку[434] кадет беглой, ибо он со страху не мог ничего отвечать и не знал, что о себе сказать». «А по сие число, — писал в заключение Подошин, — как Богу всемогущему творцу создателю, так и Ея Императорскому Величеству каюся о своих прегрешениях, которыя уделал, а более никак не назывался, и предаю себя анафеме, проклятию святым собором».

В письменных показаниях Подошина есть описание еще одного эпизода его странствий, не вполне вписывающегося в хронологическую канву всего повествования. В 1779 году Иван якобы приехал в Москву, чтобы оттуда ехать в Солигалич за паспортом, но в середине сентября напился пьяным и, «будучи в трактире, продрал биллиард, за что стали у него требовать денег, но он не дал, а потому взяли его на съезжую, а [из] съезжей в полицию, откуда, как беспашпортнаго, отослали в губернскую, а из губернской под караулом в город Соль Галицкую», где его держали под караулом до декабря, но потом выпустили. И не просто выпустили, а якобы выбрали на следующий, 1780‑й, год сотским в местную полицию, но он от этой службы отказался и стал просить выдать ему паспорт, угрожая в случае отказа обратиться к костромскому губернатору. Тогда его снова арестовали, «заковали в железа» и держали так с января до начала мая, когда при помощи жившей в Солигаличе матери ему удалось бежать и добраться до Москвы, откуда со знакомым купцом он уже уехал в Таганрог. Подошин подробно описал свой маршрут следования от Солигалича до Москвы, но, когда в Тайной экспедиции попытались проверить эту часть его показаний, послав запрос в Костромскую губернскую канцелярию, оттуда пришел ответ, что в 1779 году Подошин был «прислан от „городнических дел“ в магистрат с пакетом, в котором было его дело, но он ночью у солдата, когда тот спал, взял пакет, дело бросил в печь, а вместо него положил два чистых листа». Подошина об этом допросили, но он стал отпираться и говорить, что в Солигаличе местные чиновники якобы покрывали некоего купца, который украл три тысячи рублей, а он, Иван, грозился на них донести, если не дадут паспорт. Кажется, разобраться с этим эпизодом следователям так и не удалось, но, если эпизод с сожженным делом действительно имел место, то это еще одна деталь, свидетельствующая о предприимчивости и смелости молодого человека.

Показательно, что в своих записях Подошин не упоминает о том, что выдавал себя за члена императорской фамилии. Возможно, этого действительно не было, а польские чиновники так интерпретировали то, что он представлялся посланцем императрицы. Но нельзя исключать и того, что молодой человек сознательно опустил эту подробность, понимая, что это усугубит его положение.

В результате следствие пришло к следующему выводу:

По существу сего дела видно, что сия дерзость произошла от него по молодости его лет, и притом и от сущаго невежества, потому сперва он домогался получить себе дворянство чрез вывод беглых в Россию и вступление в польскую службу для того, дабы жениться на дворянке, а потом отменил сии способы, как человек ветренной и дерской без всякаго размышления назвался генерал-маиором единственно из хвастовства, дабы в Польше от священников получить к себе уважение и доверенность, чем он и воспользовался.

Было решено от полагавшихся за подобное преступление по закону смертной казни и телесного наказания Подошина освободить, но «дабы дерской и развращенной в нем нрав исправить и поставить на путь полезнаго гражданина, то посадить его здешней губернии в смирительной дом на два года», после чего губернатор обязан был донести генерал-прокурору, «каким образом он жизнь свою провождал и не примечено ли будет во все сие время в поведении его каких-либо непорядков, обществу стыд и зазор наносящих».

В 1783 году Вяземскому доложили, что Подошин по-прежнему в «поведении непорядочном» и у него найдены какие-то «письма и пропуски». Действительно, было обнаружено послание Подошина некоему Аркадию Васильевичу, в котором Иван писал, что у него накопился компромат на «варваров и тиранов», которые его мучили и держали под арестом, а также что у него много высокопоставленных приятелей, среди которых Василий Алексеевич Чертков, Семен Григорьевич Гурьев, Петр Абрамович Текелли и Яков Васильевич Ельчанинов. Последний, по словам Подошина, «в ту же самую пору помер, как услышал, что я взят у короля польскаго в арест». По высочайшему повелению было указано оставить Ивана в смирительном доме еще на год и предупредить, что если не исправится, то будет послан на каторгу. Не уследивший за ним смотритель смирительного дома был снят с должности.

Угроза императрицы, однако, не была приведена в действие. В 1784 году из смирительного дома сообщили, что Подошин сказал караульному солдату, что когда его освободят и отправят в Тулу[435], то он вернется в Петербург, а оттуда «отправится тайным образом к турецкому султану, чтоб определиться в его службу и в отечество никогда не возвращаться». В этих словах можно было бы усмотреть намек на государственную измену, но на это последовал лишь высочайше конфирмованный приговор Вяземского оставить Подошина в смирительном доме, пока не исправится[436]. На этом сведения о судьбе Ивана Подошина обрываются.

Как можно видеть, приговор самозванному генерал-майору оказался относительно мягким. С учетом его возраста власти еще надеялись на его исправление. И это при том, что по Артикулу воинскому даже просто использование фальшивого имени подлежало наказанию отсечением двух пальцев и каторжными работами. Возможно, похождения Подошина показались Вяземскому забавными, а сам молодой человек вызвал симпатию и жалость. С другой стороны, в его поступках и намерениях не было ничего, что угрожало бы государственной безопасности, и генерал-прокурор с другими сотрудниками Тайной экспедиции, вероятно, лишь посмеивались над наивностью тех, кто поверил, что двадцатилетний юноша может быть генералом[437]. При этом в тексте вынесенного Подошину приговора нет и намека на его сумасшествие, хотя он, без сомнения, обладал «горячим воображением»[438], а арест, допросы, заключение и пребывание в смирительном доме могли не лучшим образом сказаться на его душевном здоровье.

Итак, молодой человек, по-видимому, родился в Солигаличе — городе, который в XVI–XVII веках был важнейшим центром соляной добычи, но к середине XVIII столетия из‑за роста конкуренции и введения казенной монополии на соль потерял свое значение. Во второй половине века многие мужчины потянулись из Солигалича на заработки в большие города и прежде всего в Петербург. Вероятно, среди них был отец или старший брат Ивана, взявший с собой тринадцатилетнего мальчика. Попав в столицу, где он стал сидельцем в купеческих лавках, по натуре деятельный и предприимчивый юноша проникся духом авантюризма, обзавелся полезными знакомствами и решил пуститься на поиски счастья. Стоит обратить внимание на то, что знакомства Подошина не ограничивались лишь тремя не названными по имени отставными капитанами. Челобитную для него писали некие «знакомые при дворе», а со своей возлюбленной он познакомился в доме князя Щербатова. В последнем обстоятельстве нет ничего удивительного: в XVIII веке в доме богатого вельможи, помимо семьи и многочисленной прислуги, как правило, жили разнообразные приживалы, близкие и дальние родственники, знакомые и просто приезжие, снимавшие за плату комнату или угол. Попавший на обед к князю Вяземскому Сытин упоминает «стоявших» в доме генерал-прокурора, однодворец Щетинин жил в московском доме князя Касаткина-Ростовского, а портной Крон — в доме статского советника Набокова. Уже просидев пару лет в смирительном доме, Подошин в качестве своих приятелей назвал четырех генералов, причем проявил удивительную осведомленность о судьбе Ельчанинова, умершего в 1781 году, когда сам Иван уже был под арестом, что вновь возвращает нас к вопросу о том, как распространялась в то время информация.

Поначалу в надежде выслужить чин с помощью своих социальных связей Подошин попытался устроиться на государственную службу, и то, как он это сделал, демонстрирует один из существовавших тогда механизмов социальной мобильности. Потерпев неудачу, Иван не отчаялся и решил, видимо, заняться торгово-предпринимательской деятельностью, а затем придумал план, как получить дворянство, оказав услугу государству. Мы не знаем, как, где и чему учился Подошин, но он был грамотным: по его собственным словам, говорил немного по-польски и по-турецки. Он понимал значение символов власти — печатных указов, печатей, запечатанных пакетов, высоких чинов и был осведомлен о политике государства по отношению к беглым[439]. Атмосфера, царившая в российско-польском и российско-турецком пограничьи с их пестрым составом населения, интенсивными перемещениями через границу и обратно, вероятно, таила в себе разнообразные возможности, и оставалось лишь ухватить Фортуну за хвост.

Ил. 14. Жетон французского купца. Начало XIX в. Музей Карнавале, Париж.

Одновременно с этим Подошин был неопытен и в чем-то наивен, по-детски заворожен видом «звезд» и потому легко поддался на обман мошенника-француза. Быть может, если бы эти непонятные, «импортные» штуки не поразили так его воображение, ему бы и не пришло в голову выдавать себя за генерала, но само обладание ими, видимо, возвеличивало его в собственных глазах. Что же за «звезды» это были? Скорее всего, это были специальные медали (жетоны), введенные в 1778 году городскими властями Парижа для уличных торговцев с целью контроля их перемещения. Ношение этих медалей было обязательным и позднее распространено на всю страну[440]. Тот факт, что это было нововведение, объясняет, почему ни польские, ни российские чиновники не понимали, с чем имеют дело, и даже удивлялись качеству отделки этих звезд.

Подошина вряд ли можно назвать самозванцем поневоле, как гоголевского Хлестакова[441]: он сам, по собственной инициативе назвался сперва одним, а потом другим чужим именем. Но делал он это, как кажется, спонтанно, почти случайно, без какого-либо продуманного плана с долгосрочными целями и непонятно, какую выгоду он рассчитывал получить от своего самозванчества. Однако, когда ему удалось произвести впечатление на легковерных священников, он увлекся, успех его раззадорил, и он продолжил свою в общем-то бессмысленную игру, по-видимому, получая удовольствие от собственной изобретательности и не слишком задумываясь о последствиях. В документах дела Подошина нет сведений о его внешности, о том, каким образом ему удавалось входить в доверие к столь многим и разным людям, но можно предположить, что он был обаятелен и обладал актерскими данными, позволявшими убедительно играть разные роли.

Чужим именем или выдуманной родословной пользовались многие известные авантюристы XVIII столетия, вроде знаменитой княжны Таракановой, или прожектеры-утописты, вроде «голкондского принца» Ивана Тревоги[442]. Достаточно распространенным явлением было использование чужого имени беглыми крестьянами и солдатами, что затрудняло для властей их идентификацию. Последнее не было в полном смысле самозванчеством, но лишь уловкой с целью избежать наказания или отсрочить его, а иногда и изменить свой социальный статус. Подошин же, присвоивший себе не только чужое имя, но и высокое воинское звание, выдававший себя за посланца императрицы и пользовавшийся, судя по всему, этим для знакомства с местными чиновниками, был именно самозванцем, авантюристом — одним из многих русских самозванцев XVIII века. При этом помещение его в смирительный дом означает, что его поведение было признано неадекватным, вызвавшим сомнение в его душевном здоровье. По аналогии с делом казака Галушки: будучи в здравом, не «развращенном» уме решиться на такой поступок, по мнению следствия, никто просто не мог. Оставалось лишь сказать, как гоголевский почтмейстер: «Ну, скверный мальчишка, которого надо высечь; больше ничего!»

Глава 12

Тайные безумцы XVIII века в цифрах

Статистика знает все…

И. Ильф и Е. Петров

Цифры, как хорошо известно, лукавы, и относиться к ним следует с осторожностью. И все же они могут как минимум дополнить наше представление об изучаемом предмете, сделать его более четким, а возможно, и подсказать, как интерпретировать полученные сведения.

Итак, изучив документы трех архивных фондов РГАДА, нам удалось выявить сведения о 311 лицах, признанных российскими органами политического сыска душевнобольными. Первое из обнаруженных дел было заведено в 1701 году, а самое позднее датируется 1801 годом, и, таким образом, собранные данные охватывают все XVIII столетие. Эти 311 человек — представители практически всех социальных групп, мужчины и женщины, российские подданные и иностранцы. Правда, стоит оговорить, что, в то время как среди них есть несколько выходцев из прибалтийских губерний и Малороссии, полностью отсутствуют представители таких народов России, как татары, башкиры, мордва, калмыки, не говоря уже о малых народах Севера и Дальнего Востока. Конечно, соблазнительно предположить, что представители этих народов были психически устойчивее, менее озабочены политикой и хуже информированы о событиях в стране. Не исключено также, что в силу особенностей управления территориями, на которых проживали эти народы, инциденты с ними решались на месте и не доходили до центра, тем более что вряд ли возможно было отправлять их в православные монастыри.

Первое, что бросается в глаза при анализе собранных данных, это преобладание среди 311 безумцев мужчин. Лишь 21 женщина (6,7 % от общего числа) оказалась в их числе. При этом показательно, что почти все они были замужними или вдовами, причем ни разу в качестве причины заболевания не упоминается несчастная любовь, расстройство свадьбы, измена мужа или нечто подобное, что было характерно для душевных заболеваний англичанок XVIII века[443].

На первый взгляд, напрашивается вывод, что женщины страдали психическими расстройствами реже мужчин. Это подтверждается и теми возможными причинами заболеваний, которые удалось выявить, изучив документы, поскольку причины эти (арест, тюремное заключение, телесное наказание, служебные неурядицы, разорение) касались преимущественно мужчин. Можно предположить, что позднее, по мере усиления социальной роли женщин, вовлечения их в общественную и производственную сферу доля женских психических заболеваний должна была возрасти или по крайней мере сравняться с мужскими. Однако и сегодня специалисты в области психиатрии расходятся в оценках того, кто больше — мужчины или женщины — склонен к психическим расстройствам, концентрируя внимание не на количественном соотношении, а на том, какие именно виды психических расстройств характерны в большей степени для мужчин, а какие для женщин, как различаются реакции на признаки болезни и механизмы борьбы со стрессами, кто чаще обращается за медицинской помощью и т. д.[444] При этом, например, и в современном мире «безработица в большей степени влияет на психическое здоровье мужчин по сравнению с женщинами»[445].

Поскольку в органы политического сыска попадали только совершившие нечто, относившееся к компетенции этих органов, то можно также предположить, что небольшое число женщин свидетельствует о том, что они меньше интересовались политикой и реже совершали соответствующие действия или произносили соответствующие слова. Это, в свою очередь, также легко объяснить отсутствием в России XVIII века женщин в публичной сфере. Этот вывод подтверждается и данными о соотношении мужчин и женщин среди подследственных политического сыска в целом. Так, к примеру, из 181 следственного дела, заведенного в московской конторе Тайной канцелярии за первую половину 1751 года, женщины фигурируют лишь в семи. Причины, вызывавшие психические расстройства российских женщин XVIII века, касались скорее семейной сферы, причем принятое распределение гендерных ролей, преобладавшее традиционное, патриархальное отношение к семье, обязанностям жены и матери порождали у большинства женщин психологию покорности, смирения со своей судьбой и, таким образом, предохраняли от возможных стрессов. Это подтверждается и данными о соотношении русских самоубийц этого времени, среди которых (70 %) преобладают мужчины[446].

Еще один параметр, по которому стоит проанализировать полученные данные, — это социальная принадлежность безумцев, попавших в XVIII столетии в органы политического сыска. Однако к результатам такого анализа следует относиться с осторожностью, поскольку, как неоднократно отмечалось в исследованиях последних лет, социальная идентификация, обнаруживаемая в судебно-следственных делах, далеко не всегда отражает реальное социальное положение. Так, к примеру, человек, обозначенный в деле как «солдат», мог быть и бывшим крепостным крестьянином, взятым в рекруты, и дворянином, владеющим крепостными душами. При этом бывший крестьянин или горожанин, выслуживший офицерский чин, а вместе с ним и дворянство, по выходу в отставку мог оказаться без средств к существованию, как и бывший крестьянин, прослуживший в армии тридцать лет и оставшийся рядовым. В подобном положении мог оказаться и потомственный дворянин, не получивший достаточного наследства и не сумевший после отставки сделать карьеру на статской службе.

Не лучше обстоит дело и с канцелярскими служащими. Среди подьячих, подканцеляристов и канцеляристов встречались как потомственные дворяне, так и потомки посадских и церковников. Каков, к примеру, был социальный статус бывшего переводчика Коллегии иностранных дел Бориса Волкова, которому посвящена одна из глав этой книги? Дослужившийся до высокого дьяческого чина и имевший поместье, его отец мог бы, вероятно, рассчитывать на дворянство, если бы дожил до появления Табели о рангах и получил соответствующий чин в преобразованной из Посольского приказа Коллегии иностранных дел. Его старший сын в документах обозначен как секретарь коллегии, но означает ли это, что он имел чин коллежского секретаря, соответствующий Х классу по Табели о рангах? Сам же Борис Волков и вовсе был простым переводчиком, что является должностью, обозначением рода занятий, а его классный чин в деле не упоминается. Аналогично попавший в 1720 году в Преображенский приказ Никита Елецкий значится в деле плотником, Андрей Исаев (1755) — каменщиком, Василий Смагин — ставочником Конюшенной конторы (1740), Семен Иванов (1740), как и Иван Чеченев (1743), — служителем. Монастырским служителем значится Кирилл Шевелев (1744), но в других документах его дела указано, что он — «разночинец», что свидетельствует о том, что он не был монастырским крестьянином и что сами чиновники Тайной канцелярии затруднялись определить его социальную принадлежность. Служивший пищиком в монастыре Алексей Камшин (1748) был сыном монастырского конюха, а Петр Степанов (1751) — монастырского служки. Очевидно, что все здесь перечисленные не были дворянами, но, например, два последних по своему социальному статусу могли быть как посадскими, так и монастырскими, то есть крепостными крестьянами.

С уверенностью можно утверждать, что среди 311 безумцев по крайней мере 66 человек (21,2 %) принадлежали к дворянству и формально находились на высшей ступени социальной лестницы. На низшей помещались 29 крестьян, 1 холоп, 6 дворовых, 2 гулящих человека, 3 однодворца и 1 ямщик — всего 42 человека (13,5 %). Почти столько же было душевнобольных купцов и посадских — 41 человек (13,1 %). Вместе эти податные группы населения составляют 26,6 %, лишь ненамного превышая численность дворян, что, конечно же, не соответствует их пропорциональному распределению среди населения страны в целом.

Можно предположить, что значительное число дворян среди сумасшедших связано опять же с их присутствием в публичной сфере, с тем, что государственная служба — военная или статская — порождала наибольшее число стрессов, вызывавших психические расстройства. А кроме того, с тем, что сфера политического была им наиболее близка. Проверить это предположение можно, рассмотрев присутствие среди попавших в органы политического сыска XVIII века канцелярских служащих и военных.

Мелких канцелярских служащих, не имевших классного чина, среди них, однако, не так много: 5 подьячих, 2 копииста, 2 подканцеляриста, 7 канцеляристов, 1 регистратор и 1 писарь, всего 18 человек (5,8 %). Чиновников-носителей классных чинов (от IX до V) — шестеро. Зато рядовых военных — 44 человека, к числу которых надо отнести, видимо, и двух полковых и одного корабельного писаря. Еще 28 человек были обладателями унтер-офицерских чинов (вахмистр, каптенармус, капрал, сержант, подконстапель, констапель, подпрапорщик, прапорщик); 16 человек имели звание поручика и 1 ротмистра, 7 человек — капитана, 4 — майора, 2 — подполковника, 1 — полковника и 1 — бригадира. Объяснить такое распределение безумцев среди офицерского корпуса можно, предположив, что страдавшие психическими расстройствами обладатели штаб-офицерских и генеральских чинов не попадали в органы политического сыска, а их дела, как мы поняли на примере И. П. Шафирова, рассматривались особым порядком. Отчасти это несомненно так, но одновременно с этим, как опять же видно по рассмотренным примерам, носители младших офицерских чинов гораздо больше подвергались риску, выйдя в отставку, остаться без средств к существованию, что порождало сильные стрессы, приводившие к психическим заболеваниям. Так, к примеру, ветеран Семилетней войны отставной вахмистр Михаил Брелянов, обозначенный в деле как «волошенин», то есть выходец из Валахии, в 1765 году приехал в Москву из Малороссии добиваться пенсии за участие в сражениях и пребывание в плену. После длительного хождения по инстанциям он вместо денег получил медаль и распоряжение уезжать обратно. Прибежав на сенатскую гауптвахту, он начал кричать: «…государыня, де, наша курва, а Павел, де, Петрович наш кавалер». А еще ему был «глас», что «государыню Елисавет Петровну умертвили и Петра Феодоровича в живых нету». Отправленный в монастырь Брелянов спустя пять месяцев вылечился, получил вожделенную пенсию и с выданным ему паспортом вернулся в Глухов[447].

107 военных составляют 34,4 % от общего числа безумцев, сведения о которых сохранились в архивных фондах органов политического сыска России XVIII века, а вместе с гражданскими служащими (7,7 %) их число достигает 42,1 %. Значительное преобладание военных над гражданскими, очевидно, объясняется как более тяжелыми условиями службы, так и участием в военных действиях, что могло стать причиной сильного стресса и помешательства.

Труднообъяснимым представляется то, что среди тайных безумцев XVIII века было всего 13 лиц духовного звания. Вряд ли это связано с тем, что церковники были менее других категорий населения подвержены стрессу и склонны к произношению «непригожих речей». Напротив, среди тех, кто в принципе попадал в органы политического сыска, представителей церкви, не служивших полагающихся служб, допускавших оговорки в царском титуле или в пьяном виде нелицеприятно отзывавшихся о монарших особах, было довольно много. Монахи и священнослужители охотно доносили друг на друга, но можно предположить, что при появлении первых признаков безумия, особенно если оно не было опасным для окружающих и не проявлялось на публике, церковные власти предпочитали решать проблему самостоятельно, не придавая ее огласке и не вмешивая в это дело государство. Так, к примеру, в 1740 году в Малороссии одного сошедшего с ума иеродьякона, ругавшего императрицу и требовавшего, чтобы его отвезли в Москву, где он станет архиереем, посадили в монастырскую тюрьму, а когда выпустили, он написал письмо на имя Елизаветы Петровны. Это письмо показали наместнику Киево-Печерского монастыря, который, посоветовавшись со своим окружением и опасаясь, что с них спросят за то, что держат у себя безумца, постановил письмо сжечь, а его автора наказать плетьми, заковать в кандалы и держать в Омбышском монастыре[448].

Статистика дает возможность посмотреть и на то, как распределяются вынесенные в органах политического сыска приговоры. Из 311 безумцев 21 был передан на попечение родственников (некоторые после пребывания в монастыре, а другие, наоборот, сперва отданы родственникам, а затем отправлены в монастырь), 39 отпущены без наказания, отправлены обратно к месту службы или жительства, в другие учреждения или высланы за границу (всего 60 человек — 19,3 %). В госпитали, больницы, дома для сумасшедших, доллгаузы и смирительный дом, постепенно появившиеся только в последней четверти столетия, успели отправить лишь 18 человек (5,8 %). Но, конечно, самой распространенной практикой была изоляция в монастыре: слово «монастырь» фигурирует в 188 приговорах, то есть более чем в 60 % случаев[449]. Таким образом, примерно две трети всех выявленных безумцев оказывались преимущественно на попечении государства. Однако при анализе этих цифр следует учитывать распределение дел политических безумцев по годам.

Следует оговориться, что у нас нет данных за 1702, 1706, 1710, 1712, 1715–1717, 1724–1731, 1738, 1763, 1769, 1788, 1793–1794, 1796 и 1799 годы. Отсутствие данных по какому-то одному году может означать, что в этот год все политические преступники были в здравом уме, но отсутствие сведений за несколько лет подряд, как, например, за 1724–1731 годы, скорее говорит о том, что либо до нас дошли не все документы, либо после смерти Петра I в условиях законодательной неопределенности в Тайной канцелярии предпочитали не ставить диагноз «безумие» и не вступать в пререкания с церковными властями.

Распределение имеющихся данных по десятилетиям выглядит следующим образом.

Как можно видеть, пик политического безумия приходится на царствование Елизаветы Петровны. Вряд ли это отражает повышенную тревожность населения или какую-то особую озабоченность политикой в этот период русской истории, обычно характеризуемый в историографии как, напротив, время относительной стабильности. Скорее, в силу отмеченной выше гуманизации применявшихся в это время Тайной канцелярией практик ее следователи были более склонны признавать подозреваемых сумасшедшими и более внимательны к проявлениям безумия. В свою очередь постепенное снижение числа политических безумцев в екатерининское время[450] свидетельствует, с одной стороны, о действии запрета на произнесение «слова и дела», к чему еще нужно было привыкнуть, а с другой, о более рациональном восприятии властью самих проявлений девиаций политического характера. Показательно, что эта тенденция соответствует и общей направленности по уменьшению количества дел, проходивших через органы политического сыска. Так, по подсчетам Т. В. Черниковой, уже в 1760‑х годах по сравнению с предшествующим десятилетием оно снизилось почти вдвое (с 2413 до 1246) и продолжало уменьшаться в последующие десятилетия[451].

Проанализированные в этой главе количественные данные демонстрируют определенные тенденции, но для подтверждения их интерпретации, конечно, требуется расширение источниковой базы, которая позволила бы полнее охарактеризовать историю безумия в столетие, которое, по словам А. Н. Радищева, было «безумно и мудро».

Послесловие

Исследование, основанное на следственных делах душевнобольных, попадавших на протяжении XVIII века в органы политического сыска, конечно же, не может, как отмечено в заключительной главе, претендовать на статус исчерпывающей «истории безумия» в России этого столетия в целом. Совершенно очевидно, что три с небольшим сотни человек, оказавшиеся в поле зрения этих учреждений, составляют лишь малую часть страдавших психическими расстройствами россиян. Большинство не мучилось манией величия, не претендовало на родство с коронованными особами, не богохульничало, не топтало ногами иконы и не произносило «непригожих слов», а потому попадало в поле зрения властей, лишь если поведение безумца становилось опасным для окружающих и родственники не могли с ним справиться. Многие не «буйные» не получали никакой медицинской помощи; их не изолировали в монастырях и других заведениях, чаще всего они продолжали жить в своих семьях, подчас подвергаясь насмешкам и насилию со стороны домашних[452]. О некоторых из них становилось известно, если они кончали счеты с жизнью и нужно было решить вопрос об их захоронении. Согласно Артикулу воинскому, в основе которого лежали нормы западноевропейского законодательства, тело самоубийцы, покончившего с собой в припадке безумия, не подлежало наказанию и могло быть захоронено в церковной земле, без отпевания, но и эта норма подчас нарушалась. В отличие от большинства стран Европы того времени, в России для того, чтобы удостовериться в том, что покойный действительно болен, не требовалось судебное разбирательство, как правило, было достаточно свидетельств родственников и соседей, из показаний которых мы зачастую узнаем, что трагическое событие стало итогом многолетней душевной болезни, о которой было давно известно окружающим[453].

Сказанное относится, конечно же, к обычным людям. Судьба знатных безумцев складывалась подчас совсем иначе. «Во время пребывания двора в Москве, — вспоминала Екатерина II, — один камер-лакей сошел с ума и даже стал буйным. Императрица (Елизавета Петровна. — А. К.) приказала своему первому лекарю Бургаве ухаживать за этим человеком; его поместили в комнату рядом с покоями Бургаве, жившего при дворе. В этом году случилось так, что сразу несколько человек потеряли рассудок. По мере того, как императрица об этом узнавала, она брала их ко двору, размещала подле жилища Бургаве, и постепенно при дворе образовалась небольшая больница для умалишенных»[454]. Вполне очевидно, что содержавшиеся в этой «больнице» не представляли собой, как Исай Шафиров, угрозу государственной безопасности и, напротив, пользовались сочувствием императрицы.

Наблюдения над судьбами умалишенных, попадавших в учреждения политического сыска, позволяют, однако, выявить общие тенденции обращения с ними, проявлявшиеся на государственном уровне. Как мы видели, уже в самом начале XVIII века в отсутствие какого-либо соответствующего законодательства стоявшие на страже государственной безопасности чиновники считали, что психически больной человек не может нести ответственности за свои слова и поступки. Историки, пишущие о главе Преображенского приказа князе Ф. Ю. Ромодановском, единодушны в описании его кровожадности и неизменно цитируют характеристику, данную ему Б. И. Куракиным: «…собою видом, как монстра; нравом злой тиран; превеликой нежелатель добра никому»[455]. Приведенные, хоть и немногочисленные примеры показывают, однако, что жестокость не была для Ромодановского самоцелью, и, убедившись, что перед ним больной человек, не совершивший ничего серьезного, он возвращал несчастного родственникам без истязаний. К середине 1740‑х годов пытки и телесные наказания и вовсе исчезают из арсенала средств, применяемых к умалишенным следователями Тайной канцелярии, предвосхищая начавшиеся несколькими годами позже общую регламентацию пытки в уголовном процессе и ее полное изъятие на отдельных территориях и для отдельных категорий населения[456]. Стоит также заметить, что по сравнению с пытками, применявшимися к преступникам во многих странах Западной Европы[457], русская пытка, сводившаяся по большей части к поднятию на дыбу с битьем кнутом и реже с «зжением огнем», хотя и была жестокой и калечащей, но довольно примитивной. В Европе после появления книги Ч. Беккариа и в особенности после дела Ж. Каласа 1762 года началось возглавляемое Вольтером общественное движение за отмену пыток. Во Франции пытки были запрещены в ходе Французской революции, и затем этот запрет был распространен на страны, завоеванные Наполеоном, но после его свержения в Швейцарии и Испании пытки были возобновлены. Впрочем, в Англии о неэффективности пыток заговорили еще в XVI веке, и в 1640 году они были отменены[458]. В Шотландии это произошло в 1708‑м, а в Пруссии в 1754 году. В России с 1763 года распоряжениями очевидно знавшей о деле Каласа, а позднее и вдохновленной идеями Беккариа Екатерины II пытки постепенно исчезали из судебного обихода и были окончательно запрещены в 1801 году Александром I. Эта мера встала в один ряд с ликвидацией Тайной экспедиции, передачей политических дел в суды общей юрисдикции и указанием, что для душевнобольных нет «ни суда, ни закона».

Как и в других европейских странах, в России XVIII века умалишенных по большей части изолировали от общества — в монастырях, а в последней четверти столетия в доллгаузах и медицинских учреждениях. В первой половине века направление безумца в монастырь часто сопровождалось жесткими указаниями о режиме его содержания с упоминанием кандалов, кляпа и наказания шелепами. На практике же, как можно видеть по ряду дел, этот режим соблюдался далеко не всегда, а у чиновников не хватало ресурсов для обеспечения контроля. По-разному вели себя и караульные солдаты, и монастырские власти: они могли издеваться над вверенным им душевнобольным человеком и пользоваться его беспомощностью, а могли, если это почему-то было выгодно, смотреть на его поведение сквозь пальцы.

В середине века упоминания кандалов и телесных наказаний из приговоров постепенно исчезают, и по крайней мере во второй половине XVIII столетия, как видно на примере Спасо-Евфимиева монастыря, режим содержания в монастырях не отличается какой-то особой суровостью и очевидно мягче, чем в медицинских учреждениях Парижа и Лондона, где содержались не политические преступники, а просто душевнобольные. Ничего неизвестно о том, чтобы в России существовали практики демонстрации сумасшедших для потехи публики, подобные описанным М. Фуко применительно к Англии и Франции[459]. Так, обитатели знаменитого лондонского Бедлама, по словам Дж. Эндрюса и А. Скалла, были «действующими против своего желания актерами в театре, где толпы посетителей могли наблюдать результат (и цену) аморальности, разрушения человеческого интеллекта, скорбного уныния и ярости бреда»[460]. По словам тех же авторов, к XVIII веку в Англии уже давно произошла коммерциализация обращения с душевнобольными, порожденная «растущим спросом со стороны высших классов на систему частного призрения, которая освободила бы их от чреватых неприятностями и непереносимых отношений и изолировала бы их от глаз общества», что наряду с финансовыми возможностями представителей этих классов послужило катализатором создания заведений для сумасшедших[461].

В России же некоторые безумцы, попадавшие в органы политического сыска, вовсе не подвергались изоляции, а, напротив, отдавались на попечение родственников. Причем, как показали С. О. Шаляпин и А. А. Плотников, и эта практика существовала уже в XVII веке. Исследователи пришли к выводу, что:

Анализ обширного актового материала, раскрывающего практику содержания умалишенных преступников в монастырях в XVII столетии, позволяет установить, что судебные инстанции (как церковные, так и государственные) того времени уже ставили возможность применения того или иного наказания в зависимость от тяжести психического состояния и наличия его обострения в момент совершения правонарушения. В целом правовая практика допетровской России шла по пути смягчения наказания умалишенным, вплоть до его полной отмены в некоторых случаях. Сама практика замены жесткого уголовного наказания, предусмотренного законом, заточением в монастырь уже свидетельствует о стремлении вывести умалишенных преступников из-под прямого действия уголовно-карательных мер[462].

Однако в этой связи напрашивается вопрос: если речь идет о фактической декриминализации преступного деяния, совершенного в состоянии невменяемости, то следует ли в принципе рассматривать заключение в монастыре как вид наказания? Ведь в этом случае таковым стоит считать и помещение в более позднее время в доллгауз или иное медицинское учреждение, в то время как в обоих случаях речь идет об изоляции с целью защиты общественной безопасности — будь то от буйного поведения или от политически опасных высказываний. Причем по крайней мере во второй половине века власть четко артикулировала, что человек посылается в монастырь для излечения. Понятно при этом, что никакого медицинского персонала в монастырях не было, как не было и лечения в современном понимании. Но подобный подход основывался на представлениях того времени и отражал уровень развития медицинских знаний о психических расстройствах, хотя уже Г. Ф. Миллер в своем проекте доллгауза 1762 года, как упоминалось, высказывал мнение, что священники не могут способствовать излечению душевнобольного. Сказанное не означает, конечно, что заключение в монастыре вовсе не использовалось в качестве наказания за те или иные правонарушения, но и в этих случаях эта форма наказания людей престарелых и физически недееспособных, но здоровых психически, была, как правило, мягче, чем предусматривал закон[463].

Еще один аспект изученных документов связан с работой самих органов политического сыска России XVIII века. В посвященной этому вопросу обширной исследовательской литературе Преображенский приказ, Тайная канцелярия и Тайная экспедиция Сената предстают в основном как воплощение исключительно репрессивного характера государства. Однако в действительности следователи по большей части действовали в соответствии с законом, который предусматривал жестокие кары всякому, кто в понятиях того времени представлял угрозу государственной безопасности, а жестокость как таковая отнюдь не была самоцелью. Соответственно, правильнее говорить о репрессивном характере законодательства. Об этом в историографии также написано немало, но исследования последних лет показали, что практика наказания, например, за уголовные преступления была мягче, чем предусматривал закон, и, более того, мягче, чем во многих европейских странах раннего Нового времени, а судьи во многом руководствовались здравым смыслом[464].

При этом можно видеть, что на протяжении столетия к самим угрозам государственной безопасности относились все более трезво, рационально, а практики обращения с подследственными постепенно гуманизировались. Несколько иной, чем принято считать, предстает, по изученным документам, и роль секретаря Тайной экспедиции С. И. Шешковского. Он, конечно же, участвовал в следственных процедурах, но в 1760–1770‑х годах его роль была скорее вспомогательной, второстепенной, а главная роль в ведении следствий и составлении приговоров принадлежала все же А. А. Вяземскому. Известный вопрос: «Каково кнутобойничаешь, Степан Иванович?», с которым при встрече якобы обращался к Шешковскому Г. А. Потемкин, был, скорее, своего рода дежурной шуткой. Причем само слово «кнутобойничаешь» являлось эвфемизмом, под которым подразумевалась всякая розыскная деятельность. И уж конечно, выносившиеся приговоры о наказании кнутом приводил в исполнение не сам секретарь Тайной экспедиции. Сказанное не противоречит известным случаям, когда Шешковский выполнял личные указания Екатерины II о наказании провинившихся придворных дам, а в 1780‑х годах его роль постепенно возросла, и он самолично вел важные политические дела, хотя и под неусыпным контролем императрицы.

Изучение дел тайных безумцев XVIII века, дополняя картину прошлого новыми, пусть и мелкими деталями и открывая в ней слабо изученные пока стороны, вновь подтверждает выводы, сделанные в последние годы многими исследователями России раннего Нового времени. Выводы о том, что социальная действительность этого периода русской истории была сложнее, чем принято считать в историографии. Историкам предстоит еще много сделать для воссоздания всего ее многообразия, вводя в научный оборот новые комплексы исторических источников, формулируя новые вопросы к уже известным и расширяя предметное поле своих исследований.

Приложение

1. Сон пастора Бурмейстера

На день, в которой государыня короновалась <…> что он сидел за <…> великолепным столом. На правой руке от него при конце стола сидела дама, которая тайно подавала любовные знаки господину, раздававшему кушанье. Сей господин был в черном платье, имея на голове неприличной ему белой парик. Из-под чернаго кафтана виден был немного мундир, какой носили при императоре Петре III гвардии Преображенскаго полку афицеры. О сем господине думали все, что он супруг государыне, токмо сам не государь. За столом в главном месте стояла знатная российская, мне неизвестная духовная персона, которой отправлять следовало коронацию. Сия персона стояла во всем знатном духовном облачении, но она не разумела всего того, что за столом происходило. Подле его стояла Ея Императорское Величество, наша ныне царствующая всемилостивейшая государыня по церемониалу якобы в готовности к Ея коронованию. Оной пастор имел честь сидеть на обитой зеленым сукном скамье против упомянутой духовной особы. Кроме показанных пяти персон сидело по обоим сторонам стола такое количество людей, что он всех взором своим окинуть не мог. Ея Императорское Величество и упомянутая духовная особа за столом не кушали, а стояли только в церемонии. Вышереченная же дама на конце стола ела довольно и была весьма весела. Пастор, примечая точно все, ничего не ел. Господин в черном платье и в белом парике был собою весьма дороден и здоров и раздавал кушанье всем прилежно; вдруг взял он со стола хлебеницю куклу, спрашивая и при том перемигиваясь с помянутою дамою, якобы хотел удобно подать ей оную куклу, не изволит ли кто оной, однако видно было, что он, наблюдая благопристойность, не хотел оной куклы подать ей прямо. Пастор, поклонясь, просил, чтобы он подал ему и, взяв от него, подал оною на тарелке даме, которая приняла сей подарок с приятною миною, что мне в разсуждении онаго пригожаго господина и присудствия при том государыни, все происхождение примечающей, весьма прискорбно было. Он, примечая за государынею и вышеупомянутою духовною персоною увидел действительно, что то оной духовной особе было весьма скучно и что он изъявил свое неудовольствие некоторыми не совсем понятными рускими словами и минами. Ея Величество стояли во все ето время неподвижно, пока духовная особа, снявши с себя великолепную свою шапку не положил на голову Ея Величества, которая шапка вдруг показалась ему, пастору, поношенным колпаком. Духовная особа учинила сие при произношении следующих слов [пять слов по-немецки]. Ея Императорское Величество изволила отозваться некоторыми неудобопонятными российскими бранными словами, которыя он уразумел ясно. Она угрожала своим достоинством и зачала переменяться в лице безпристанно, причем и весь стан ея превращался, ибо она показывалась ему иногда в бозе почивающею Елисаветою Петровною, иногда государынею Анною Ивановною, то в настоящем своем виде, то похудевшею, то опять дородною и пригожею, то гневливою с огнепальными глазами, то приятною и проч. Часто упомянутая духовная особа, не уважая нимало сих перемен, улыбалась и смеялась, пока не зделалась вдруг ужасной на небеси тряски и не исчезла вдруг, как поп, так и государыня и вся та сторона, где они стояли. Стол и зельная скамья остались целы, однако он убоялся, чтоб и зеляная его скамья не пропала, бросился бежать, следовательно и не мог приметить, куда девались вышепомянутая дама и пригожей господин в черном кафтане. Пастор бежал как бутто из Петергофа в Красной кабак по усланным на дороге клависимбалам и клавирам, так что он, перескакивая с одного на другой, не дотрагивался до земли ногами. По описании вышеписанного здора приметил он, перескакивая по клавирам, вдали государыню и идущих перед нею вышепомянутую духовную особу и прочих бывших при столе персон, а за государыней следовал некакой страшной зверь, у котораго голова была ослиная и во всем похож на молодаго осла, хвост имел змеиной, длинной. Он, идучи, зацепился хвостом за пень и не мог отцепиться. Пастор, приметя по взгляду Ея Величества, что ей надобно было отцепить онаго зверя, чего ради он, подошед, и освободил его.

Примечание: «Пастор сказывает, что он с намерением оставляет то, что еще воспоследовало, дабы не протолковали ему во зло изображение некоторых, отвращения достойных служителей великодушной нашей монархини».

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2264. Л. 56 об. — 58 об.

2. Показания Александры Корсаковой

От роду ей тритцать девять лет; воспитана она со младенчества была в доме архангелогородского пехотнаго полку капитана Василья Карпова сына Рагозинскаго[465] и у жены его Натальи Ивановой дочери, которые жительство имели на Васильевском острову в 13‑й линии. А к ним она привезена была графом Петром Борисовичем Шереметевым на воспитание в том году, когда она Александра родилась. Настоящая ж ее мать — покойная государыня императрица Елисавет Петровна, а отец ее граф Алексей Григорьевич Разумовской. А о сем она узнала по тому, что, когда ей было от роду четырнатцать лет, то покойная государыня императрица Елисавет Петровна приехала на Васильевской остров в дом генерала-маиора Караулова[466] и в то время объявленной Рагозинской представил ее, Александру, Ее величеству и государыне великой княгине Екатерине Алексеевне. Государыня императрица Елисавет Петровна тогда изволила ей объявить, что она подлинно ее дочь и графа Разумовскаго, и потом приказали ее взять к себе оному Рагозинскому, у котораго она и жила до самаго ее замужества, то есть до 1760‑го года. А в том году выдали ее флота за капитан-порутчика Ивана Алексеева сына Корсакова, с коим она и имела шестерых детей, из которых ныне в живых находятся две дочери, коим от рода — старшей Фаине шеснатцать, а младшей Клавдии двенатцать лет. А в 1769‑м году оной муж ее отправлен был с флотом в Морею, куда идучи в Аглинском канале корабль его по нещастию сел на мель, от чего повредился и заведен был для починки в Портсмут, где оной муж ее занемог и в 1770‑м году умре. Она же по отъезде его поехала в свою деревню, состоящую в Новгородском уезде, в которой состоит мужеска пола тритцать душ, в коей она во все то время и жила с детьми своими, но, получа уведомление о смерти мужа своего (что ей сказано было неосторожно), жестоко она встревожилась, пришла в несносную печаль, а на конец получила горячку и жестокую болезнь, в которой и находилась полтора года. Во время ее болезни поехала она из деревни с свойственницею своею, умершаго мужа ее двоюродною сестрою гвардии сержантскою женою Анною Антоновою дочерью в Кронштат и там жила года три или четыре, а подлинно ныне не помнит. А в 1774‑м году поехала она из Кронштата в деревню брата ее роднаго, вышеозначеннаго капитана Рагозинскаго сына Андреяна Васильева сына Рагозинскаго (которого она братом называет потому что она была воспитана в доме его отца), состоящую в Калужском уезде, в коей она жила того года с марта до августа месяца. А брат ее в то время находился в Турецком походе. А в августе месяце поехала она в деревню гвардии капитана-порутчика Вульфа, котораго она называет дядею, потому что он объявленной капитанше Рагозинской был двоюродный брат, состоящую в Тверском уезде, в коей она жила до октября месяца того ж 1774 года. А во оном поехала она обратно в Калужскую брата ее деревню, где и жила до ноября месяца, а оттуда приехала прямо в Петербург и жила в Коломне у офицерши морскаго флота, а кто ее был муж, она не знает, по март месяц 1775 года. А в том месяце поехала она в свою деревню в Новгородской уезд, в которой жила того года до ноября месяца, а в ноябре поехала паки в Петербург и стала на квартире у объявленной же вдовы офицерской жены, у которой она жила до 27 декабря. А того числа переехала в дом Адмиралтейской коллегии советника Нижегородцова, состоящей на Большой Екатерингофской улице на Аглицком проспекте, у коего она жила до июня месяца 1776‑го года. А между тем в генваре месяце того года была она, Корсакова, в придворном театре и сидела в партере[467]. И в то время всемилостивейшая государыня из ложи своей, узнав ее, изволила сказать ей так: принцесса, я тебя вижу, ты здесь, что слышали тогда все находящияся в театре, а особливо приехавшия с нею гвардии Преображенскаго полку капитан-порутчик Петр Гаврилович[468], а фамилии не знает, а другой подпорутчик Николай Степанович Елагин и третей флота капитан-порутчик Корсаков. И в июне ж месяце переехала она в дом Конной гвардии капитан-порутчика Корсакова, состоящей в Коломне, где она жила только до июля месяца, а в том месяце поехала она в деревню вышеписаннаго капитана-порутчика Вульфа в Тверской уезд и там жила до октября, а в октябре поехала в свою новгородскую деревню, где и жила целой год, то есть до октября 1777 года, откуда приехала в Новгород и стала в трактире и жила с детьми две недели, ибо, хотя у ней в Новгороде свой дом и есть, но она в нем не жила, а разсудилось ей, что в трактире для нее будет спокойнее, а из трактира переехала на квартиру к гарнизонному офицеру Ивану Поспелову, у котораго она жила до июня месяца 1778 года. А в том месяце приехала в Петербург, для того, как и прежде она приезжала, чтоб самой ей получать из Адмиралтейской коллегии определенный дочерям ее пенсиона по двести рублей на год. И наняла она в доме покойнаго адмирала Семена Ивановича Мордвинова пять покоев ценою, как ей сказывали, по семи рублей на месяц, однакож денег она не платила, и жила до ноября. А в том месяце имеющияся при ней брилиантовыя вещи, часы и табакерки всего ценою на шестьсот рублей покрадены, кем неизвестно, о чем от нее в тож время подано в полицию объявление. А сего 1779‑го года в генваре месяце дочери ее, Фаина и Клавдия и при ней находящаяся во услужении девка от нее, Корсаковой, увезены, а кем неизвестно, о чем она тогда ж писала к его сиятельству графу Ивану Григорьевичу Чернышеву. И хотя слух носится, будто бы они увезены в деревню к сродникам умершаго ее мужа, однакож она в том сумневается. Сродники ж мужа ее, как то мать его и родной брат, отставной Архангелогородскаго карабинерскаго полку капитан Ананей Корсаков, живут ныне в деревне, состоящей в Порховском уезде. В том генваре месяце послала она с крепостною своею девкою для продажи в рынок платье и другие мелочныя уборы, которое все люди адмиральши Мордвиновой у девки ее отняли, что видел торгующей против ее в харчевой лавке крестьянин, которой ей знаком, потому что она у него часто потребной для себя харч брала в дом. А в прошедшем феврале месяце объявленной Мордвиновой люди, пришед к ней в покои, другую крепостную ее девку взяли и где ныне находится, она не знает. А при ней остались две девки, которыя ей доныне и служили. По причине вышесказанных ей беспокойств и нещастных приключеней, она занемогла, а в сие самое время адмиральша Мордвинова прислала к ней в ее покои своих людей, которыя ее принуждали, чтоб она из дому выехала, и в то же время хотели у нее выставить окончины, почему она и принуждена была переехать в дом адмиралтейскаго секретаря Шахова, у котораго до сего дня и жила. А сего числа поехала она в дом графа Алексея Григорьевича Орлова, состоящей по Невской набережной, с тем намерением, дабы ему объявить о себе, кто она такова. А он и брат его, князь Григорей Григорьевич, знают ее потому что, когда всемилостивейшая государыня по приезде из Москвы после коронации изволила быть в Кронштате и, призвав ее к себе, изволила ей при них говорить, что она ей невеска, принцесса, дочь государыни Елисавет Петровны, и в то время приказала выдать ей знатную сумму денег, которых она однакож не получила. А когда муж ее умер, то государыня пожаловала ей двести тысяч, но граф Иван Григорьевич Чернышев выдал ей только две тысячи рублей. До того ж времени и имянно в 1762‑м году приезжал из Москвы в Петербург граф Федор Григорьевич Орлов с объявлением о коронации Ея Величества, и как в тот день случилось ей быть у обедни в Петропавловском соборе, то и хотели ее тогда ж посадить в крепость, но не посадили, для того что мужу ее зделана доверенность, которой ее к себе и взял. Как же она ныне уведомилась, что граф Алексей Григорьевич и князь Григорей Григорьевич уехали в Москву, то она поехала прямо во дворец и тамо дежурному генералу-адъютанту графу Брюсу объявила, что она дочь императрицы Елисавет Петровны с таким намерением, что она хочет быть во дворце.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2537. Л. 2–8 об.

3. Показания Леонтия Волкова

В прошлом де 1739‑м году в августе месяце нанялся он, Волков, города Саратова у купецкого человека Ивана Лежнева для работы плыть на судне до Астрахани. И в том августе месяце, а в котором числе не знает, на оном судне он, Волков, обмирал с час и потом, встав, молился образу Богоматере и лег спать и пришел к нему, Волкову, Исус Христос не видимо, и говорил: я, де, Христос и объявляю тебе, что в 1740‑м году в августе месяце будет свету преставление и ныне последнее время, и народитца, де, царь Михаил от морских островов[469]. И ежели, де, ты, Волков, из моря из дому Давыдова[470] вынесешь ключ и замок, и заповеди моя, и ты, де, будешь царь Михаил. И он, Волков, с означенного судна сошел и ходил х Каспицкому морю и в то море лазил и нашел дом Давыдов, и ис того дому вынел ключ и замок, и заповеди Господни. И, пришед в Саратов по-прежнему, и оное все положил в соборной церкви на аналой, а как во имя соборная церковь, не знает. И ныне он, Леонтей, царь Михаил. И ныне в народе состоит много неправды: брадобритие имеют, табак пьют и пьянствуют, блуд имеют и бранятца матерно. Эта, де, антихристова вера. Бранились, де, некоторые люди, а какие того не сказал, в шутя на улице. И бранное слово явилось у распятова Христа. А раскольники люди добрые, они, де, не пьянствуют, Христа ищут. По середам и по пятницам рыбы есть не подлежит. Когда рыбу есть надобно, сперво есть. А он, Волков, креститца, слагая пальцы — первой з двемя последними пальцы. И при том же говорил многие сумозбродные слова, которых к склонению речей написать никак невозможно, а более склонно к раскольничеству.

РГАДА. Ф. 349. Оп. 1. Д. 1111. Л. 23 об. — 24 об.

4. Из показаний Егора Красильникова

И тогда увидел он на небе неисщислимое воинство небесных сил и Господа, седяща на престоле. И Господь, усмотря его, Красильникова, сказал ему, Красильникову: помазанной мой царь и патриарх. И, сошед с престола, взяв Красильникова за руки и погрузил трижды в купель (которая стояла на облацех же близ того престола и налита была водою) и положил на него знамение и миропомазание на грудях которого, кроме ево никому видеть неможно. И после того он, Красильников, на облацех ангелом потерен, а имянно, сперва оной ангел отсек ему мечем правую руку, да левую ногу, а потом левую руку и правую ногу, и голову. А потом, подошед к нему Господь, от того ево исцелил и, взяв за руку, пред престолом водил ево одного кругом наподобие венчания, а сколько раз, не упомнит. И после ж того сам же Господь, взяв ножницы, стриг на нем волосы на лбу и на затылке, и на висках по одному разу, а потом он, Красильников, самим же Господем посхимлен, а каким порядком посхимлен, о том он сказывать не будет, понеже ему о том сказывать запрещено от самого Господа.

И после той схимы Господь дал ему, Красильникову, из своих рук скипетр и приказал сверзить с небес сатану, которой тогда на небе сидел на особом престоле. И он, Красильников, подошед к тому сатане, от которого тогда было великое пламя, и он, Красильников, ударил того сатану данным ему от Господа скипетром по голове и по престолу ево. И от того ево, Красильникова, удару тот сатана с того престола с небес упал и проволился сквозь землю. А он, Егор, сверзя того сатану по-прежнему пришед к Господу. И Господь ево благословил и послал во ад. И он, Красильников, с неба опустился на землю и несен был на воздухе, и земля уже была разверста и в ту разверстую землю он, Красильников, опустился ж на воздухе ж. И пришед во ад в самое темное место, где тогда в том темном месте был великой смрад. И в том темном месте, ходя несколько время, усмотрил он, Красильников, стоящаго орловского купца Ивана Казарина. И, сожалея об нем, что он по смерти своей мучитца за грехи во аде, взяв ево с собою и воздухом оба внесены наверх земли. И по выходе на землю, выведши отпустил в дом ево в город Орел, которой и ныне живет в том городе Орле, о чем может показать сам оной Назаров[471], и в том он, Красильников, на него шлетца. А он, Красильников, по выходе из ада жил при матери своей в означенном своем отцовском доме. И в прошлом 750‑м году после Святыя пасхи ходил он, Красильников, в ымеющуюся близ города Курска в пустыне, которая называетца Коренная[472]. И в той пустыне быв, ходил по ярмонке для гуляния, и усмотрел, что на той их ярмонке разных чинов люди, а имян и прозвищ их не знает, продают написанныя на досках разных святых образа. И между ими усмотрел он, Красильников, на доске написанное лицо и голову ево, Красильникова, которая тут же стояла для продажи. А для чего они оное написанное ево лицо и голову продают, того он не знает.

РГАДА. Ф. 349. Оп. 1. Д. 3832. Л. 6–8.

5. Из показаний капитана Ивана Ушакова

Когда он, Ушаков, родился и был полугоду и бабка ево родная вдова Домна Иванова дочь, отъезжая в монастырь для пострижения, вышед ис хором и на крыльце взяв ево на руки и просила Бога, чтоб он, Ушаков, в то время признал, что она ему бабка, и он, Ушаков, в то время трижды назвал ее бабушкою и правою рукою брал ее за бороду, от которой радости бабка ево в тот день в монастырь не поехала. И как он, Ушаков, пришел в возраст и обучался грамоте и во время учения бывал он времянно к понятию неспособен, якобы у него чем память закрывала. А ныне он, Ушаков, признавает, что граф Семен Салтыков имеет дьявольской дух и во время учения грамоте к понятияю не допускал чрез того дьявольского духа.

Да во время ево малолетства в доме отца его, Ушакова, Михайла Ушакова была дворовая сабака, в которую оной граф Салтыков впускал дьявольской дух. И он, Ушаков, в малолетстве признавал, чтоб она ево не съела, давал ей хлеба, которая, не ев у него хлеба, укусила ево за правую руку, на которой имеетца у него и поныне знаки.

Да как, де, блаженныя и вечнодостойныя памяти его императорское величество Петр Великий отиде сего света в вечный покой, и тогда в дом отца ево, Ушакова, приехал офицер армянин, а имяни и отечества и прозвища ево не упомнит, и оной отцу ево о том объявил. А он, Ушаков, в то время сидел за столом и учился грамоте, и как он о том услышал, тогда у него нутрянная тряслась и слезы шли, и оной отец ево со оным офицером, да с учителем (которой ево учил грамоте) Ильею Орловым стояли перед ним со страхом. И в то время они, також и протчия, у кого он бывал в гостях, почитали и признавали ево, что он будет великой человек.

Да как, де, была присяга в верной службе его Императорскому величеству Петру Второму, и во время к той присяги приводу драгунского Каргопольского полку и смоленского гарнизона старыя солдаты, а хто имяны не знает, увидя ево, Ушакова, говорили ему, что, де, мы это присягаем к нему, Ушакову.

Да как он, Ушаков, был лет двенатцати, а Ваше Императорское Величество в то время была цесаревною, и тогда приходило ему, Ушакову, в уме и чювствовал, что бутто Ваше Императорское Величество всегда с ним, Ушаковым, изволит ходить.

Да как мать ево Наталья Михайлова из дому своего ехала в каляске в город Смоленск, а он стоял на приступке той каляски и стал весьма велик, и тот приступок не мог ево удержать и оборвался, а он, Ушаков, упал наземь, и заднее колесо переехало чрез ево, Ушакова, и земля в то время затряслась и ис колеса зделался звук, что будет он, Ушаков, государь. И он, Ушаков, услыша тот звук, з земли встал и ничем болен не был.

Да как де он поехал в Питербурх из деревни своей, и оной Салтыков склонил дьявольским духом весь народ, а государыню Анну Иоанновну зделал императрицею якобы ево, Ушакова, сщастием, да как, де, он, Ушаков, приехал в Новгород и в то время государыня императрица Анна Иоанновна ехала в Москву, и в то время он, Ушаков, зделался чрезвычайно велик, а князь Василий Лукич Долгорукой признал ево, Ушакова, что он, Ушаков, будет великой человек.

А как он же, Ушаков, приехал в Питербурх и пришел на гроб государя императора Петра Великого и плакал, и обор-офицеры, которыя стояли на карауле у того гроба, все глядели на него и признавали ево наследником после государя императора Петра Великого, да и он, де, Ушаков, в то время был собою весьма велик, и в Питербурхе народ к нему весьма склонен был.

А как, де, он, Ушаков, из Санкт-Питербурха приехал в Москву и пришел во дворец, и в то время государыня императрица Анна Иоанновна шла из дворца к обедне, и как он, Ушаков, подошед к руке, то обер-камергер Бирон, увидя ево закричал на него, Ушакова, что он щенок суетца. И государыня императрица Анна Иоанновна, увидя ево, что на нем шпага, спрашивала ево, что он дворянин, или нет. И он, Ушаков, сказал, что он дворянин Ушаков, и она, государыня, пожаловала ему руку. Тогда оной Бирон застрясся весьма и пошел от него прочь. И во время бытности ево в Москве князь Василей Долгорукой и Александр Румянцов и протчия министры и придворныя были пред ним весьма ниски и склонны, признавали, что он, Ушаков, Вашему Императорскому Величеству жених, да и сама де Ваше Императорское Величество, будучи цесаревною, признавала ево себе женихом.

А как, де, он, Ушаков, записан был в кадецкой корпус, и в то время в том корпусе многия признавали ево как иностранныя, так и российския народы государем. И как он ис кадетов послан был в каманду к фельтмаршалу Миниху, и оной Миних, и генералы, и штап-афицеры, будучи в Ызюме, признавали ево государем же. И как он определен в армию прапорщиком, тогда салдаты и капралы называли ево, Ушакова, капитаном и штап-афицером и честь отдавали ему, Ушакову, так, как штап-афицеру надлежит.

Да во время азовской атаки зделалась от неприятеля выласка, и он, Ушаков, прежде всех бросился в роту свою и собрал прежде всех рот, и потом полк собрался вскоре ж, и генерал-фельтмаршал Лессий признавал, что он, Ушаков, в том полку стал тем полком командовать, которой полк против других полков был весьма велик и порядошен. И в том полку салдаты были весьма веселы и бодры, для того, что он, Ушаков, был в том полку.

Да как, де, он, Ушаков, был при инженерной должности у валу, которой укреплял Петр Великий, и в то время генерал-фельтмаршал Лессий и генерал же Василей Левашов приехали к нему и взошли на оной вал и неприятель признал ево, Ушакова, что он император, стрелял по них из самой большей пушки, токмо ис той пушки ядро за два аршина до них не дошло. И других ядер много метали, токмо никого на том месте не застрелили и не ранили.

Да во оной же отаке щастием ево в городе Азове погреб с порохом подорвало.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 5. Л. 68–70.

6. Показания Гаврилы Семенова

Сего, де, маия 22 числа, будучи в объявленном селе Никицком на мирском сходе слово и дело государево он сказывал и слова такия: «Великой, де, государь Петр Феодорович жив и воскреснет до Петрова дни». Говорит потому [что] пред тем времянем незадолго в сонном видении явилась ему пресвятая Богоматерь и был ему от нее глас: «Здравствуйте, де, российские и молитесь всевышнему Богу, государь, де, Петр Феодорович воскреснет до Петрова дни и будете де вы посвящены милостию Божию, а ежели, де, кто ево порицает из раскольников, то, де, да будет проклят». И он, де, Семенов, не безумной и ходит по книгам и возмет от начала свету от мозгу своего. И когда, де, Господь Савоаф стал основывать землю, тогда, де, нарекся ему, Господу, вторым братом дьявол Сатанаил. И ему, Господу, изменил, и Господь, де, ево сверзил в преисподнию. А еще, де, когда воля отца последовала с седьмаго неба и послан был Архангел Михаил на шестое небо на дьявольский претол, чтобы сатану сокрушить вечно в преисподнию землю. И оной, де, сатана не допустил Михаила Архангела до себя за 30 поприщ и попалил ево дьявольским созданьем, и Михайла Архангел возвратился к небесному отцу и глаголил: «Небесной батюшка, небесам вышшей творец, палит, де, меня сатана и до себя не допускает». И Господь глаголил: «Михайла, я, де, тебя постригу». И постриг, и послал ево Господь Михаила Архангела аки сверзить сатану, и сатана до себя не допустил же только уже за 3 поприща и опалил ево опять. И Михаил Архангел паки возвратился к господу Саваофу и глаголил, что сатана не допустил ево за 3 поприща, и Господь глаголил ему: «Михайла, я, де, тебя и подхимлю». И подхимил и послал ево на свержение сатаны. И Михайла Архангел ево сверзил ево в преисподнию землю и во веки вечныя. Аминь[473].

РГАДА. Ф. 349. Д. 7101. Л. 3–3 об.

7. Из дела «О свидетельстве безумных»

Сего 1776‑го года генваря 29‑го дня в общем Правительствующаго Сената Санкт-Петербургских департаментов собрании господин действительный тайный советник генерал-прокурор и кавалер князь Александр Алексеевич Вяземской предлагал, что вследствие имянного указа 6‑го апреля 1722‑го года Правительствующим Сенатом определено 6 декабря 1723‑го года для свидетельства безумных спрашивать их пред собранием о всяком домовном состоянии, и ежели не по надлежащему ответствовать станут, то признавать безумными. Но как ныне открывается, что многие умышленным образом представляют себя повредившимися в уме для собственных своих обстоятельств и для выгод родственников, которым достается имение, и в таковых случаях по одним вопросам всякой свободно может представить себя безумным, то не благоволит ли Правительствующий Сенат, войдя в подробное о сем разсуждение изискать надежнейшия средства для свидетельства безумных, предписав Медицинской коллегии, не может ли оная с своей стороны преподать испытанных наукою правил для неошибочного познания совершенных безумцов, которых излечить невозможно и таких, которых безумие помощию врачевания может быть излечимо.

И того ж числа определено согласно с оным действительного тайного советника генерал-прокурора и кавалера предложением в Медицынскую коллегию послать указ с тем, чтоб о вышеписанном разсмотря, естли оная найдет какия испытанныя наукою к тому средства, то б оныя представила Сенату неукоснительно, которой и послан.

На оной указ Медицынская коллегия репортом представляет:

1. Что помешательство ума и безумие есть двоякаго рода. Одно, когда с повреждением тела купно и дух болезнует, так что не может надлежащим образом какой-либо вещи понять и разсудить. Сей род почти всегда удобно и надежно узнавается медиками и лекарями, однако так, что часто надлежит долго и обстоятельно примечать больнаго и все случающиеся в его корпусе перемены изведывать. Тут часто еще требуется подробное знание того, что прежде приключения безумия происходило. Но как весьма различныя бывают таковыя в телах человеческих перемены, из которых ум разслабевает и совсем приходит в беспорядок, то вернаго о таковых больных разсуждения иметь неможно, кроме от медика или от лекаря, который сих болезней различие и следствие хорошо знает и по оным заключение зделать может.

2. Другой род есть, когда тело бывает здорово, а болезнь единственно в одном уме вселилась, что случается тем, кои долго и много в одну и тую ж, де, вещь всем стремлением и всеми душевными силами мысли свои вверяют. Сии люди ни в каковом ином деле не сходят с ума, кроме в одном том, о котором, долго и безпрерывно думая, содержали ево в уме. И сей род безумия, наипаче в начале весьма трудно и почти невозможно распознать, притворное ли или прямое. С продолжением же времяни от повреждения ума повреждается и тело и оказывает знаки, из коих сию болезнь совершенно узнать можно. В протчем, естьли справедливое и верное получено будет сведение о том, что делал больной прежде, нежели впал в сию болезнь, то весьма удобно и справедливо узнать можно и точность свойства сей болезни, то есть справедлива ли она или притворна.

3. Коллегия медицинская признает, что таких знаков никаких не имеется, по которым бы, увидя неизвестного человека один или другой раз, вдруг из одного взгляду, не зная прежняго его жития и поведения, задачу сию разсудить было можно. При том, как те, кои сию болезнь себе притворяют, часто употребляют превеликую хитрость и лукавство, что таковыя их ухищрения едва ль и самой прозорливейший открыть может. И отсюду явствует, что тем паче не вдруг о сей болезни должно делать заключение, притворна ли или подлинная сия болезнь, но с довольным между тем времяни продолжением, в кое бы все касающеяся к сему испытать можно.

4. Чтобы человек, в протчем всегда здоровой, в коем никакой болезни прежде не было и слабости ума преж сего не примечено, без всякой внешной причины стал вдруг безумствовать, то сие едва быть может, почему в таковом случаи немалое кроется подозрение, что болезнь сия не подлинная, но притворная. И в самом деле нечаянное произойти безумие в человеке совершенно здоровом от какова-нибудь яду, по злобе или случаем в пищу вмешанного, что однако редко долго продолжается, но или перестает, или другия болезни, из действия яда последующия, производит, подобно також и от нечаянного ужасу, ярости и от других пристарастий быть может.

Сверх же того им, господином действительным тайным советником, генерал-прокурором и кавалером собраны следующия о сей материи разсуждения:

1. Господина Тоде.

Главнейшия душевныя болезни, пишет он, суть меланхолия и бешенство, различающеяся от первой только градусом, наипаче, когда от оной происходит.

Меланхолики большею частию бледной и желтоватой или пепеловатой имеют вид и бывают иногда полны в лице, а глаза у них по большой части печальны и мутны.

Меланхолия от бешенства различается особливо тем, что главныя оной страсти обыкновенно суть страх, грусть и печаль. Они печальны, боязливы, задумчивы, недоверчивы, любят уединение и общество им несносно, и боятся всего, воображают всякия страшныя представления и что только не вздумают, от того их нескоро отвратить можно; сон у них часто страшлив, и мало и безпокойно спят.

Выходящия из них пары недостаточны, кожа и ноги обыкновенно холодны, пульс тих и слаб и дыхание у них слабое и тихое. Они часто задумчивы и печальны с перерывным воздыханием.

Некоторые из них, хотя времянем бывают совсем разумны, однако жалуются, что у них одышка или сопряжение и давление в боках, також одышка в груди, биение сердца. А другие, напротив того, поют, пляшут, говорят всякой вздор и, воображая всякия веселия, представления делают, движения чрезвычайныя.

Пульс у них иногда лихорадочен, шибок и скор, но оную перемену пульса делает внутренняя судорога, ибо когда пройдет оная, то пульс опять делается совсем слаб и томен.

Сим различным припадкам причина находится в средиточном мозге, где органы, чувствами действующия, имеют свое начало.

При сей болезни самыя сии органы либо переменены и перемешаны или связи их с наружными чувствованиями или чувствами не в настоящем порядке, или совсем пресечены, ибо видно на примере, что некоторыя бешеныя без вреда терпят или не чувствуют самой жестокой стужи и жара, которой однако вредит их члены. Для лутчаго о сем понятия примером служить может, как и ежедневныя опыты доказывают, что малая болезнь уже не чувствительна, сколь скоро большая настоит. Или наконец бывает оныя органы, внутренним чувством столь разстроены, что чрез обыкновенныя наружныя чувствования никакое, разве только не порядочное и совсем противное или развращенное действо, движение и чувствование во внутренних органах и начале нерв причинится может. Следовательно, никакое или развратное и непорядочное воображение, и разсуждение произойти и воспоследовать должно. А каким образом оное делается, того человеческой ум никак постигнуть не может.

Бешеныя имеют часто хорошей вид и в обще лицем красны, однако глаза у них обыкновенно страшны и зверски, пульс у них в обще шибок, полн, а временем также и крепок; и как органы внутренних чувств крайне разстроены, развращены и в жестоком находятся движении, то и страсти жестоки и развратны.

Главнейшия отрасли и знаки суть гнев, смелость и отважность, гордость, свирепость, спесь, задумчивость и глубокое молчание, глупой смех, пустословие и прочее. Они бывают то весьма страстны и жестоки, то опять вовсе спокойны и почти всегда недоверчивы.

Сверх вышепоказанных есть еще причины:

1. Повреждение мозга от ударов и побоев, и прочаго.

2. Великия жары, например солнечныя под линею.

<…>

От прокурора Юстиц-коллегии лифляндских. Эстляндских и финляндских дел о сей же материи ответ, полученной им на запрос его из рижского магистрата, в котором значит:

Что о свидетельстве безумных там никакого точнаго учреждения нет, а в таком случае, естьли о безумии какого-либо человека само собою не откроется продолжительными и повторяемыми безумными его поступками и делами, что однако почасту случается и что потому еще некоторое о том настоит сомнение, то препоручается оной в руки здешних присяжных городовых физиков, которыя, свидетельствуя такого человека состояние по правилам врачебным, повинны подать обстоятельной о том в магистрат репорт. И когда одним, или другим образом наверно уже откроется, что такой человек подлинно в безумии, то отдается оной или родственникам его, буде оные в состоянии не только его пропитать, но и содержать за присмотром, или, естьли того нет, в здешнюю богадельню, где оной заключается в определенной на то небольшой светличке и получает призрение свое из богадельной суммы. Но в обоих сих случаях наперед прилагается старание о исцелении его порядочным пользованием медикаментами.

РГАДА. Ф. 10. Оп. 3. Д. 374. Л. 1–8.

Источники и литература

Российский государственный архив древних актов

Ф. 7. Преображенский приказ, Тайная канцелярия и Тайная экспедиция.

Ф. 10. Кабинет Екатерины II.

Ф. 248. Сенат и его учреждения.

Ф. 342. Комиссия о сочинении нового уложения.

Ф. 349. Московская контора тайных и розыскных дел.

Ф. 371. Преображенский и Семеновский приказы.

Доклады и приговоры Правительствующего Сената в царствование Петра Великого. СПб., 1888. Т. 4. Кн. 1.

Полное собрание законов Российской империи (ПСЗРИ). Собрание I. СПб., 1830.

Полное собрание постановлений и распоряжений по ведомству православного исповедания Российской империи. СПб., 1875. Т. 3.

Екатерина Великая. Мемуары. М.: Ладомир; Наука, 2021. Т. I.

Куракин Б. И. Гистория о Петре I и ближних к нему людях // Русская старина. 1890. Т. 68. № 10.

Рассказы бабушки. Из воспоминаний пяти поколений, записанные и собранные ее внуком Д. Благово. Л.: Наука, 1989.

Акельев Е. В., Бабкова Г. О. «Дабы розыски и пытки могли чинитца порядочно, как указы повелевают»: Эволюция теории и практики «розыскного» процесса в России первой половины XVIII в. // Cahiers du monde russe. 2012. Vol. 53. No. 1. Р. 15–39.

Анисимов Е. В. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII в. М.: Новое литературное обозрение, 1999.

Биохроника Петра Великого (1672–1725 гг.). [Электронный ресурс] https://spb.hse.ru/humart/history/peter/biochronic/246184191.

Берков П. Н. Материалы для биографии А. Н. Радищева // Радищев. Сб. статей. Л., 1951. С. 217–245.

Бычков А. Ф. Барон Исай Петрович Шафиров (1699–1756) // Исторический вестник. 1886. Т. 25. № 7. С. 126–131.

Велижев М. Б. Мишель Фуко, Петр Чаадаев и история безумия в России // Новое литературное обозрение. 2019. № 1. [Электронный ресурс] https://www.nlobooks.ru/magazines/novoe_literaturnoe_obozrenie/155_nlo_1_2019/article/20644/.

Верховской П. В. Населенные недвижимые имения Св. Синода, архиерейских домов и монастырей при ближайших преемниках Петра Великого. СПб.: Тип. училища глухонемых, 1909.

Веселовский С. Б. Род и предки Пушкина в истории. М.: Наука, 1990.

Гернет М. Н. История царской тюрьмы: В 5 т. М.: Гос. изд-во юрид. лит-ры, 1960. Т. 1.

Гинзбург К. Сыр и черви. Картина мира одного мельника, жившего в XVI в. М.: РОССПЭН, 2000.

Границы и маркеры социальной стратификации в России XVII–XX вв.: Векторы исследования. СПб.: Алетейя, 2018.

Демидова Н. Ф. Служилая бюрократия в России XVII века (1625–1700): Биографический справочник. М.: Памятники исторической мысли, 2011.

Заграевский С. В. Вопросы ранней истории Покровского монастыря на Нерли // Материалы XXII межрегиональной краеведческой конференции (21 апреля 2017 г.). Владимир, 2018. С. 307–322.

Захаров Н. Б., Злоказова М. В., Семакина Н. В. Гендерный фактор и психические расстройства // Вятский медицинский вестник. 2022. № 3. С. 77–81.

Ибнеева Г. В. Имперская политика Екатерины II в зеркале венценосных путешествий. М.: Памятники исторической мысли, 2009.

Ингерфлом К. Аз есмь царь. История самозванства в России. М.: Новое литературное обозрение, 2021.

История медицины и медицинской географии в Российской империи. М.: Шико, 2021.

Каменский А. Б. Любовь, страсть и отчаяние: русские преступления XVIII века. СПб.: Алетейя, 2022.

Каменский А. Б. Дело капитанши Воейковой // ЭНОЖ «История». 2023. № 3 (125) ([Электронный ресурс] http://history.jes.su/issue.2023.1.3.3-125).

Каннабих Ю. В. История психиатрии. Л.: Гос. мед. изд-во, 1928.

Кёнёнен М. «Записки сумасшедшего» Н. В. Гоголя и европейский литературный дневник // Европа в России: Сб. статей. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 142–161.

Кожаные грамоты и белокаменные надгробия: что обнаружили археологи за семь лет // Московские сезоны. [Электронный ресурс] https://moscowseasons.com/news/kozhanye-gramoty-i-belokamennye-nadgrobiia-chto-obnaruzhili-arkheologi-za-sem-let/.

Козляков В. Н. Царица Евдокия, или Плач по Московскому царству. М.: Молодая гвардия, 2014.

Коллманн Н. Ш. Преступление и наказание в России раннего Нового времени. М.: Новое литературное обозрение, 2016.

Кошелева О. Е. Власть атакует канцелярии: трансляция указов в администрацию в России второй половины XVIII века // Анатомия власти: государи и подданные в Европе в Средние века и Новое время. М.: Издательский дом ВШЭ, 2021. С. 236–255.

Курмачева М. Д. Крепостная интеллигенция России (вторая половина XVIII — начало XIX в.). М.: Наука, 1983.

Курукин И. В., Никулина Е. А. Повседневная жизнь Тайной канцелярии. М.: Молодая гвардия, 2008.

Матюнин Р. И. Дочь самоучки — жена генерала. [Электронный ресурс] http://vischny-volochok.ru/gazeta_DV/1999/stat_1999_009.shtml.

Мауль В. Я. «Иже ся Богу ровняли»: размышления по поводу книги Клаудио Ингерфлома «Аз есмь царь. История самозванства в России» // Новый исторический вестник. 2021. № 4 (70). С. 152–155.

Махотина Е. Меланхолия приходит в Россию. Монастыри как доллгаузы в России в XVIII веке // Вивлioѳика: E-Journal of Eighteenth-Century Russian Studies. 2019. Vol. 7. Р. 21–46.

Махотина К. Монастыри как мультифункциональные учреждения России первой половины XVIII в. // Монастырь и тюрьма. Места заключения в западной Европе и в России от Средневековья до модерна. М.: Новое литературное обозрение, 2023. С. 58–81.

Монастырь и тюрьма. Места заключения в западной Европе и в России от Средневековья до модерна. М.: Новое литературное обозрение, 2023.

Никифоров Л. А. Русско-английские отношения при Петре I. М.: Гос. изд-во полит. лит-ры, 1950.

Охотина-Линд Н. «Я и мой Беринг…» (Частные письма Витуса Беринга и его семьи из Охотска в феврале 1740 г.) // Россия в XVIII столетии. М.: Древлехранилище, 2004. С. 177–220.

Павлушков А. Р. Пенитенциарная практика северных монастырей XVIII–XIX вв. Дис. канд. ист. наук. Вологда, 2000.

Пекарский П. П. Наука и литература в России при Петре Великом. СПб.: Тип. «Общественная польза», 1862.

Переверзенцев С. В. «Прелестный век», Святая Русь и светская Россия. [Электронный ресурс] https://portal-slovo.ru/history/35198.php.

Погорелов М. А. Психиатрия, наследственность и душевная болезнь: политика маргинализации «опасных» индивидов в Москве на рубеже XIX–XX веков // Вестник Пермского университета. Серия «История». 2017. № 2. С. 34–44.

Пругавин А. С. В казематах. Очерки и материалы по истории русских тюрем. СПб., 1909.

Пчелов Е. В. Дмитриевы-Мамоновы — потомки Смоленских князей // Смоленское дворянство: Родословные очерки. Вып. 1. М.: Смоленское землячество, 1997. С. 66–77.

Рогожин А. А. Переводчики Волковы в петровской России, «вестернизация», воспитательные стратегии и служба приказной бюрократии в конце XVII — начале XVIII в. // Петр Великий: исследования и открытия. К 350-летию со дня рождения. Материалы Международной научной конференции «Значение преобразований Петра в новой и новейшей истории России». Москва, 17–19 мая 2022 г. М.: Центр гуманитарных инициатив, 2022. С. 556–564.

Рожина А. В. Пенитенциарная практика монастырей Вологодской губернии в конце XVIII — начале XX в. // Научные ведомости Белгородского государственного университета. 2011. № 7. С. 116–122.

Рункевич С. Александро-Невская лавра, 1713–1913. СПб.: Синодальная тип., 1913.

Санников А. П. Иркутское духовенство и вице-губернатор А. П. Жолобов: протест или вольнодумство? // Известия Иркутского гос. ун-та. Серия «История». 2014. Т. 9. С. 53–59.

Сдвижков Д. А. Россия в эпоху Семилетней войны по личным свидетельствам // Россия в глобальном конфликте XVIII века. Семилетняя война (1756–1763) и Российское общество. М.: Новое литературное обозрение, 2023. С. 211–249.

Серков А. И. Российские масоны. 1721–2019. Биографический словарь. Век XVIII. М.: Гангл, 2019.

Серов Д. О. Люди и учреждения петровской эпохи. М.: Новое литературное обозрение, 2022.

Серов Д. О. Строители империи. Новосибирск: Изд-во Новосибирского ун-та, 1996.

Серов Д. О. Строители империи: Очерки государственной и криминальной деятельности сподвижников Петра I. М.: Изд. дом ВШЭ, 2023.

Сивков К. В. Самозванчество в России в последней трети XVIII века // Исторические записки. М.: Академия наук, 1950. Т. 31. С. 88–135.

Смирнов А. В. 315 лет истории Таганрогской таможни // Ученые записки Санкт-Петербургского им. В. В. Бобкова филиала Российской таможенной академии. 2014. № 2 (50). С. 191–192.

Старикова Л. М. Театр в России XVIII века. М., 1997.

Старобински Ж. Чернила меланхолии. М.: Новое литературное обозрение, 2016.

Стейнберг М. Меланхолия Нового времени: дискурс о социальных эмоциях между двумя революциями // Российская империя чувств: Подходы к культурной истории эмоций / Ред. Я. Плампер, Ш. Шахадат, М. Эли. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 202–226.

Строев А. Ф. Те, кто поправляет Фортуну. Авантюристы просвещения. М.: Новое литературное обозрение, 1998.

Тимофеев Л. В. Факты и домыслы о происхождении Алексея Николаевича Оленина // Петербургский исторический журнал. 2015. № 4. С. 268–285.

Усенко О. Г. Монархическое самозванчество в России в 1762–1800 гг. (Опыт системно-статистического анализа) // Россия в XVIII столетии. Вып. 2. М.: Языки славянской культуры, 2004. С. 290–353.

Федюкин И. И. Прожектеры: Политика школьных реформ в России в первой половине XVIII века / Пер. с англ. М.: Новое литературное обозрение, 2020.

Черникова Т. В. «Государево слово и дело» во времена Анны Иоанновны // История СССР. 1989. № 5. С. 155–163.

Шаляпин С. О. Монастырская ссылка в России XV–XVIII вв. (по материалам монастырей Архангельского Севера). Дис. канд. юр. наук. Архангельск, 1998.

Шаляпин С. О. Церковно-пенитенциарная система в России XV–XVIII веков. Архангельск: САФУ, 2013.

Шаляпин С. О., Плотников А. А. Особенности заключения умалишенных преступников в России XVII–XVIII вв. // Вестник института: преступление, наказание, исправление. 2018. № 2. С. 27–39.

Федосова Е. В. Развитие правового регулирования статуса лиц, страдающих психическими расстройствами (к вопросу о правопреемственности) // Юридическая техника. 2011. № 5. С. 495–502.

Федотова И. Н. К истории монастырских тюрем в России. Суздальская Спасо-Евфимиева обитель как место лишения свободы (конец XVIII — начало ХX века) // Интеллигенция и мир. 2012. № 2. С. 75–86.

Фуко М. История безумия в классическую эпоху. М.: АСТ, 2010.

Юханнисон К. История меланхолии. О страхе, скуке и чувствительности в прежние времена и теперь. М.: Новое литературное обозрение, 2011.

Янгулова Л. В. Юродивые и умалишенные: генеалогия инкарцерации в России // Мишель Фуко и Россия. Сб. статей. СПб., 2001. С. 192–213.

Akelev E., Gornostaev A. Millions of Living Dead. Fugitives, the Polish Border, and 18th-Century Russian Society // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2023. Vol. 24. No. 2 (Spring). P. 261–297.

The Anatomy of Madness: Essays in the History of Psychiatry / Ed. by W. F. Bynum, R. Porter, M. Shepherd. London: Tavistock Publications, 1985. 2 Vols.

Andrews J., Scull A. Customers and Patrons of the Mad Trade: The Management of Lunacy in Eighteenth-century London. Berkeley: University of California Press, 2003.

Daly J. Criminal punishment and Europeanization in Late Imperial Russia // Jahrbűcher fűr Geschichte Osteuropas. 2000. Bd. 48. S. 341–362.

Deschrijver S. From Sin to Insanity? Suicide Trials in Spanish Netherlands, Sixteenth and Seventeenth Centuries // The Sixteenth Century Journal. 2011. Vol. 42. No. 4. P. 981–1002.

Doob P. Nebuchadnezzar’s Children: Conventions in Madness in Middle English Literature. New Haven: Yale University Press, 1974; Rewriting the History of Madness: Studies in Foucault’s «Histoire de la folie» / Ed. by A. Still, I. Velody. London: Routledge, 1992.

Houston R. A. Madness and Gender in the Long Eighteenth Century // Social History. 2002. Vol. 27. No. 3. P. 309–326.

Kamenskii A. B. Do We Know the Composition of the 18th Century Russian Society // Cahiers du monde russe. 2014. Vol. 55. No. 1–2. P. 135–148.

MacDonald M. Mystical Bedlam: Madness, Anxiety, and Healing in Seventeenth-century England. Cambridge: Cambridge University Press, 1981.

Mellyn E. W. Mad Tuscans and Their Families: A History of Mental Disorder in Early Modern Italy. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2014.

Midelfort H. C. E. A History of Madness in Sixteenth Century Germany. Stanford: Stanford University Press, 1999.

Madness and the Mad in Russian Culture / Ed. by A. Brintlinger, I. Vinitsky. University of Toronto Press, 2007.

Madness in Medieval Law and Custom / Ed. W. Turner. Leiden: Brill, 2010.

Marasinova E. Punishment by Penance in 18th-Century Russia. Church Practices in the Service of the Secular State // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2016. Vol. 17. No. 2. Р. 305–332.

Murat L. The Man Who Thought He Was Napoleon. Toward a Political History of Madness. Chicago; London: The University of Chicago Press, 2011.

Norris C. A History of Madness. Four Venerable Virginia Lunatic Asylums // The Virginia Magazine of History and Biography. 2017. Vol. 125. No. 2. Р. 138–182.

Pfau A. Medieval Communities and the Mad. Narratives of Crime and Mental Illness in Late Medieval France. Amsterdam University Press, 2021.

Porter R. Mind-forg’d Manacles: A History of Madness in England from the Restoration to the Regency. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1987.

Schmidt J. Melancholy and the Care of the Soul: Religion, Moral Philosophy and Madness in Early Modern England (The History of Medicine in Context). Ashgate Publ., 2007.

Scull A. Madness in Civilization: A Cultural History of Insanity, from the Bible to Freud, from the Madhouse to Modern Medicine. Princeton University Press, 2015.

Vinitsky I. The Cheerful Empress and Her Gloomy Critics: Catherine the Great and the Eighteenth-Century Melancholy Controversy // Madness and the Mad in Russian Culture / Ed. by A. Brintlinger, I. Vinitsky. University of Toronto Press, 2007. P. 25–45.

Wirtschafter E. K. Religion and Enlightenment in Catherinian Russia: The Teachings of Metropolitan Platon. DeKalb, IL: Northern Illinois University Press, 2013.

Аннотированный указатель имен

Абатуров, Родион — солдат

Авинов, Никифор — капитан

Аврамов, Иван Тимофеевич (?–1743) — в 1696–1698 годах служил в российском посольстве в Польше, с 1720 года — протоколист Коллегии иностранных дел, с 1725 года — секретарь коллегии

Акельев Е. В.

Александр I (1777–1825) — российский император в 1801–1825 годах

Александров, Сава — дьячок

Алексей Петрович (1690–1718) — царевич, сын Петра I от брака с Евдокией Лопухиной

Ананьев, Варлам — ученик полотняной фабрики

Анисимов Е. В.

Андреев, Василий — житель г. Киева

Андреев, Иван — подьячий

Анна Петровна (1708–1728) — царевна, дочь Петра I, с 1725 года — жена герцога Карла-Фридриха Гольштейн-Готторпского

Анна Иоанновна (1693–1740) — российская императрица в 1730–1740 годах

Антоний — иеромонах

Анфилогов, Марк — подпоручик

Апраксин, Петр Федорович (1728 — после 1810) — генерал-поручик

Апраксин, Федор Матвеевич (1661–1728) — сподвижник Петра I, генерал-адмирал, президент Адмиралтейств-коллегии

Арсений (Мацеевич) (1697–1772) — русский церковный деятель, в 1742–1763 годах — митрополит ростовский. В 1763–1764 годах резко выступил против секуляризации церковных имений, за что был извергнут из архиерейского сана и сослан в монастырь как простой монах; в 1767 году — расстрижен и заключен в Ревельскую крепость

Архаров, Николай Петрович (1742–1814) — генерал от инфантерии, в 1781–1784 годах московский гражданский губернатор, а до этого московский обер-полицмейстер

Астезон, Александр — француз, учитель

Аш, Федор Федорович (1728 — ок. 1808) — барон, бригадир, сын Ф. Ю. Аша, участник Семилетней войны

Аш, Федор Юрьевич (Фридрих Георг) (1690–1771/1773) — барон, в 1726–1764 годах петербургский почт-директор

Базилевич, Григорий — актер Московского театра

Байков, Иван Яковлевич — коллежский советник, служащий псковского наместничества

Баклановский, Константин Иванович — прокурор Военной коллегии, впоследствии бригадир (1754)

Балакирев, Иван Алексеевич (1699–1763) — придворный Петра I и Екатерины I, при Анне Иоанновне — придворный шут

Баранов, Егор Петрович (1704–?) — отставной солдат Преображенского полка

Бардий — француз, учитель

Бармашев, Прохор Евсевьевич — тульский посадский

Бартельсон, Фридрих — плотник

Баташев, Иван Кириллович (1691–1759) — московский купец 1‑й гильдии, владелец предприятий текстильной промышленности

Баташевский, Николай Карлов — курляндец

Батыр-Гирей (Бахадыр II Герай) (1722–1791) — крымский хан

Батюшков, Илья Андреевич — корнет

Башилов, Иван — бомбардир

Безбородко, Александр Андреевич (1747–1799) — князь, российский государственный деятель, с 1775 года — кабинет-секретарь Екатерины II, с 1781 года — фактический руководитель российской внешней политики; при Павле I — канцлер Российской империи

Беккариа, Чезаре (1738–1794) — итальянский ученый-правовед, автор книги «О преступлениях и наказаниях» (1764), в которой доказывалась неэффективность пытки как средства дознания и были впервые сформулированы принципы презумпции невиновности, соразмерности преступления и наказания и аргументы против смертной казни

Беклешов, Александр Андреевич (1743–1808) — российский государственный деятель, генерал от инфантерии, в 1799 и 1801 годах — генерал-прокурор Правительствующего сената

Бинг, Юнас — датчанин

Бирон, Эрнст Иоганн (1690–1772) — фаворит императрицы Анны Иоанновны, с 1737 года — герцог Курляндский, 17 октября — 9 ноября 1740 года — регент Российской империи

Блэкстон, Уильям (1723–1780) — английский юрист, ученый-правовед, автор многотомных «Комментариев к английским законам»

Боголепов, Степан — регистратор

Бортников — архитекторский полицейский помощник в Москве

Браницкий, Франциск Ксаверий (1731–1819) — граф, польский и российский военный и государственный деятель, гетман великий коронный (1774–1793), один из лидеров пророссийской конфедерации польско-литовской шляхты

Брелянов, Михаил — вахмистр

Бриль, Адам Иванович (1719–1786) — генерал-поручик, в 1767–1776 годах — иркутский губернатор; позднее президент Мануфактур-коллегии и Вольного экономического общества

Бровцын, Савостьян Григорьевич — надворный советник, служащий Конторы строения домов и садов в Москве

Брюс, Яков Александрович (1730–1791) — граф, российский государственный деятель, генерал-аншеф, петербургский генерал-губернатор (1786–1791)

Бугайский, Василий — подпрапорщик

Булгаков, Яков Иванович (1743–1809) — российский дипломат, с 1764 по 1781 год — на дипломатической службе в Польше

Бургаве, Герман (1705–1751) — придворный медик императрицы Елизаветы Петровны, главный директор Медицинской канцелярии (1748–1751)

Бурмейстер, Фабиан Рейнгольд — пастор

Бутурлин, Петр Александрович (1734–1787) — граф, тайный советник, дипломат

Бутурлина, Елизавета Петровна (в замужестве Дивова) (1762–1813) — дочь П. А. Бутурлина, фрейлина императрицы

Бутурлина, Мария Романовна (урожд. Воронцова) (1737–1765) — графиня, жена П. А. Бутурлина

Буханов, Илья — солдат

Бычков А. Ф.

Вадбольский, Петр Михайлович (?–1783) — князь, полковник, воевода в Галиче; позднее статский советник, председатель Верхнего земского суда Костромского наместничества

Вадковский, Федор Иванович (1712–1783) — генерал-аншеф, сенатор, полковник Семеновского полка

Вебер, Фридрих-Христиан (?–1739) — дипломат, Ганноверский резидент при царском дворе в 1714–1719 годах, автор трехтомного сочинения «Преображенная Россия»

Велижев М. Б.

Верховской П. В.

Веселовский, Федор Павлович (ок. 1690 — после 1762) — российский дипломат и государственный деятель, в 1717–1720 годах — резидент в Великобритании, тайный советник, в 1760–1762 годах — куратор Московского университета

Вешняков, Михаил — прапорщик

Вильбоа, Франсуа Гильмо, де (Никита Петрович) (1681–1760) — российский военно-морской деятель французского происхождения, вице-адмирал, автор «Записок» об эпохе Петра I

Виталий — иеродьякон Хутынского монастыря

Витте (Витт), Ян, де (1709–1785) — комендант Каменца-Подольского, генерал-майор (позднее генерал-лейтенант), известный польский архитектор и военный инженер

Владыкин, Сергей Алексеевич (1710‑е — до 1755) — майор Низового корпуса, в 1732 году — участник посольства в Персию

Внифатьев, Алексей — подьячий Рязанского митрополита

Внуков, Михаил Петрович — подьячий

Воейков, Федор Матвеевич (1703–1778) — генерал-аншеф, в 1766–1775 годах — Киевский и Новороссийский генерал-губернатор

Волков, Алексей Семенович — тобольский посадский

Волков, Борис Иванович (1688 — после 1746) — переводчик Коллегии иностранных дел

Волков, Григорий Иванович — секретарь Коллегии иностранных дел

Волков, Иван Михайлович (?–1717) — дьяк Посольского приказа

Волков, Леонтий Семенович — крепостной крестьянин, бурлак на Волге

Волков, Петр Иванович — переводчик с немецкого в Посольском приказе

Волков, Яков — сержант Преображенского полка

Волкова, Анна Ивановна (?–1741) — жена И. М. Волкова

Волконский, Михаил Никитич (1713–1788) — князь, российский государственный и военный деятель, генерал-аншеф, главнокомандующий Москвы в 1771–1780 годах

Волченский, Тит — малороссийский священник

Вольтер, Франсуа-Мари Аруэ (1694–1778) — французский философ-просветитель, писатель

Вульф, Андрей (?–1754) — золотых дел подмастерье

Вульф, Иван Петрович (1741–1814) — старицкий уездный предводитель дворянства (до 1788), впоследствии статский советник, Орловский гражданский губернатор (1798–1800)

Вяземский, Александр Алексеевич (1727–1793) — князь, российский государственный деятель, генерал-поручик, действительный тайный советник, в 1764–1792 годах — генерал-прокурор Правительствующего сената

Гавриил (Петров) (1730–1801) — российский церковный деятель, с 1775 года — архиепископ, митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский, член Святейшего синода

Гагарин, Гавриил Петрович (1745–1808) — князь, государственный деятель, сенатор, поэт, автор книги «Забавы уединения моего в селе Богословском», один из видных русских масонов; при Александре I — член Непременного совета

Гагарин, Матвей Алексеевич (1725–1793) — князь, генерал-майор, в 1763–1765 годах — командир Семеновского полка

Гамильтон, Евдокия Григорьевна (?–1672) — жена А. С. Матвеева

Гармокрацкий, Емельян Владимирович — секретарь канцелярии Г. А. Потемкина

Гаст, Иван Яковлевич (Иоганн) — полковник, командир пушкарского полка

Гевит, фон, Марфа Ивановна — жена полковника

Генрих (Фридрих Генрих Людвиг) Прусский (1726–1802) — принц прусского королевства, младший брат короля Пруссии Фридриха Великого, военачальник

Георг III (1738–1820) — король Великобритании (с 1760 года); страдал психическим расстройством

Гервасий (Линцовский) — в 1777–1788 годах — архимандрит Спасо-Евфимиева монастыря в Суздале

Гернет М. Н.

Гессен-Гомбургский, Людвиг Иоганн Вильгельм Груно (1705–1745) — принц, российский военный деятель, генерал-фельдцейхмейстер (с 1735 года), генерал-фельдмаршал (1742)

Гилленборг (Гюлленборг), Карл (1679–1746) — шведский дипломат, в 1717 году — посол в Англии

Гинзбург К.

Глебов, Александр Иванович (1722–1790) — российский государственный деятель, в 1761–1764 годах — генерал-прокурор Правительствующего сената

Глебов, Иван Федорович (1707–1774) — генерал-аншеф, в феврале — декабре 1767 года — губернатор Санкт-Петербурга

Глебов, Степан Богданович (1672–1718) — подполковник, любовник царицы Евдокии Федоровны

Гоголь Н. В.

Голенищев-Кутузов, Юрий Юрьевич — советник Юстиц-коллегии

Голицын, Александр Михайлович (1718–1783) — князь, российский военный и государственный деятель, генерал-фельдмаршал, сенатор, в 1775 и 1780–1783 годах — главнокомандующий Санкт-Петербурга

Голицын, Борис Алексеевич (1654–1714) — князь, боярин, «дядька царя» Петра I и его активный сторонник

Голицын, Василий Васильевич (1643–1714) — князь, российский государственный деятель, ближний боярин, фаворит царевны Софьи Алексеевны

Голицын, Дмитрий Михайлович (1665–1737) — князь, российский государственный деятель, член Верховного тайного совета, инициатор ограничения самодержавия в 1730 году

Голицын, Николай Михайлович (1727–1787) — князь, обер-гофмаршал двора

Головин, Александр Иванович (?–1766) — контр-адмирал, генерал-интендант Адмиралтейства, сын И. М. Головина

Головин, Александр Федорович — капитан-лейтенант флота

Головин, Иван Алексеевич (?–1701) — окольничий

Головин, Иван Михайлович (1680–1737) — российский военно-морской деятель, адмирал

Головин, Иван Яковлевич — «дворянин»

Головин, Матвей Алексеевич (?–1725) — стольник, глава Мундирной канцелярии

Головин, Николай Федорович (1695–1745) — российский военно-морской деятель, адмирал, президент Адмиралтейств-коллегии

Головкин, Александр Гаврилович (1689–1760) — граф, русский дипломат, тайный советник, сенатор; в 1711–1719 годах — посол в Пруссии

Головкин, Гавриил Иванович (1660–1734) — граф, российский государственный деятель, с 1720 года — президент Коллегии иностранных дел, в царствование Анны Иоанновны — кабинет-министр

Голубцов В. В.

Гольм, Карл Иоганн — торговец

Гольштейн-Бекская, Наталья Николаевна (урожд. Головина) — жена принца П. А. Ф. Гольштейн-Бекского, дочь Н. Ф. Головина

Гольштейн-Бекский, Петр Август Фридрих (1696–1775) — принц (герцог) Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Бекский; российский военный деятель, генерал-фельдмаршал

Горожанский, Иван — солдат

Гофман, Яков Иванович — подполковник, комендант Кексгольма

Гришин, Федот — фузелер

Гурковский, Иоанн — иерей Андреевской церкви в Киеве

Гурьев, Семен Григорьевич (1736–1818) — генерал-майор

Гюйссен, фон, Генрих (1666–1739) — барон, юрист, дипломат на русской службе, воспитатель царевича Алексея Петровича, один из составителей «Журнала государя Петра Великого»

Дальрот, Лауренц Карл — финн

Данилов, Максим — советник московской Полицмейстерской канцелярии

Демидова Н. Ф.

Дидро, Дени (1713–1784) — французский философ-просветитель, писатель

Димсдейл, Томас (1712–1800) — барон, английский врач, разработавший метод оспопрививания; в 1768 году прибыл в Россию и по согласию Екатерины II привил оспу ей и великому князю Павлу Петровичу, а в 1781 году великим князьям Александру и Константину Павловичам

Дириков, Иван Дмитриевич — лейтенант флота

Дмитриев, Василий — московский купец

Дмитриев, Иван Дмитриевич — капитан

Дмитриев, Нефед — однодворец

Дмитриев, Николай Антипович — копиист

Дмитриев-Мамонов, Иван Ильич — старший (1680–1730) — генерал-аншеф, сенатор, с 1717 года — руководитель следственной канцелярии по расследованию злоупотреблений высших должностных лиц

Дмитриев-Мамонов, Иван Ильич — младший (1694–1732) — муж А. А. Дмитриевой-Мамоновой

Дмитриев-Мамонов, Федор Иванович (1723–1805) — бригадир, литератор, переводчик, коллекционер, меценат

Дмитриева-Мамонова, Аграфена (Агриппина) Автономовна (урожд. Иванова) — жена И. И. Дмитриева-Мамонова — младшего

Долгинцов, Николай — секретарь Московской губернской канцелярии

Долгоруков, Василий Владимирович (1667–1746) — князь, российский военачальник, генерал-фельдмаршал, президент Военной коллегии, член Верховного тайного совета

Долгоруков, Василий Лукич (1670–1739) — князь, российский дипломат и государственный деятель, член Верховного тайного совета

Долгоруков-Крымский, Василий Михайлович (1722–1782) — князь, российский военачальник, генерал-аншеф

Долгоруков, Сергей Григорьевич (1697–1739) — князь, дипломат, тайный советник, зять П. П. Шафирова

Долгорукова, Марфа Петровна (урожд. Шафирова) (1697–1762) — княгиня, дочь П. П. Шафирова, жена князя С. Г. Долгорукова

Дружинин, Григорий — нижегородский посадский

Дубовицкий, Иван (?–1799) — шкипер

Дьяконов, Алексей — купец

Дьячков, Гаврила — посадский г. Романова

Евдокия Федоровна (урожд. Лопухина) (1669–1731) — царица, первая жена Петра I

Евреинов, Петр Герасимович (1720–1787) — с 1739 года придворный лакей, с 1750 года — камер-лакей. В 1754 году — получил от великого князя Петра Федоровича чин камердинера герцогства Голштинского, в 1762 году — чин бригадира с назначением гардеробмейстером и возведен в потомственное дворянство

Евреинова, Анастасия Ивановна (урожд. Набокова) — жена П. Г. Евреинова

Екатерина I (урожд. Марта Скавронская) (1684–1727) — вторая жена Петра I, российская императрица в 1725–1727 годах

Екатерина II (урожд. София Августа Фредерика, принцесса Ангальт-Цербстская) (1729–1796) — российская императрица в 1762–1796 годах

Екатерина Алексеевна (1658–1718) — царевна, дочь царя Алексея Михайловича

Елагин, Иван Перфильевич (1725–1794) — российский государственный деятель, историк, литератор, один из лидеров российского масонства, обер-гофмейстер Императорского двора, сенатор

Елецкий, Никита — плотник

Елизавета I Тюдор (1533–1603) — королева Англии и Ирландии с 1558 года

Елизавета Петровна (1709–1761) — российская императрица в 1741–1761 годах

Ельчанинов, Яков Васильевич (1710–1781) — генерал-поручик, в 1780 году — киевский обер-комендант, губернатор

Ермолаев, Сергей — крепостной крестьянин

Ершов, Василий Семенович (1672 — после 1729) — думный дьяк, московский вице-губернатор, судья Поместного приказа

Жданов, Иван — кирасир

Желебов — солдат

Жилин, Федор Яковлевич (1693–1765) — в 1746–1753 годах — прокурор Юстиц-коллегии, позднее воронежский губернатор, действительный статский советник

Жолобов, Алексей Иванович (?–1736) — статский советник, в 1731–1733 годах — иркутский вице-губернатор

Жуков, Афанасий Семенович (1710–1792) — генерал-поручик, начальник Тульского оружейного завода

Жуков, Иван Афанасьевич

Жуков, Карп Афанасьевич — капитан-поручик

Жукова, Феодора Николаевна (урожд. Иванова) — жена А. С. Жукова

Журавлев, Гаврила — московский купец, торговец сукном

Забелин, Иван Кириллович (?–1793) — прапорщик

Заборовский, Иван Александрович (1735–1817) — российский государственный деятель, генерал-поручик, в 1782–1796 годах — Владимирский и Костромской генерал-губернатор

Заварзина, Авдотья (Евдокия) Васильевна — жена однодворца

Замыцкий, Дмитрий Петрович (ок. 1783–1879) — адмирал

Замыцкий, Петр Григорьевич (ок. 1753 —?) — секунд-майор, участник Русско-турецкой войны (1768–1774)

Замятнин, Козьма — московский купец 1‑й гильдии

Засыпкин, Прокофий — ефрейтор

Зеленский, Владимир (?–1779) — иеромонах Переяславского монастыря

Зосима — иеродьякон

Зубов, Валериан Александрович (1771–1804) — граф, генерал от инфантерии, младший брат П. А. Зубова

Зубов, Платон Александрович (1767–1822) — граф, светлейший князь, генерал-фельдцейхмейстер, последний фаворит Екатерины II

Зыбин, Михаил Александрович — бригадир, позднее статский советник; в 1778 году — обер-полицмейстер Петербурга

Зырянов, Федор — солдат

Иван (Иоанн) V Алексеевич (1666–1696) — русский царь (с 1682 года)

Иванов, Автоном Иванович (?–1709) — думный дьяк Поместного приказа

Иванов, Владимир — тяглец московской Голутвиной слободы

Иванов, Семен — служитель

Иванов, Степан — московский купец

Иванов, Федор — тяглец московской Сретенской сотни

Иванов, Фома — крестьянин

Иванов, Яким — сенатский протоколист в Москве

Иванова (в первом браке Полкова), Дарья Ивановна — вдова Федора Иванова, тетка Б. И. Волкова

Икскуль, Ганс-Юрген (1697–1741) — генерал-майор, командир Ингерманландского полка

Илларион — иеромонах

Ильин, Василий — казанский мещанин

Ильин, Иван — пономарь

Ингерфлом К.

Иоасаф — в 1791–1794 годах — архимандрит Спасо-Евфимиева монастыря в Суздале

Исаев, Андрей — каменщик

Казарин, Иван — орловский купец

Каирев, Иван Алексеевич — подпоручик

Калас, Жан (1698–1762) — французский торговец, протестант, бездоказательно обвиненный и казненный за убийство своего сына, что вызывало кампанию протеста. В 1765 году был признан невиновным

Калдаев, Аверкий — однодворец

Калмыков, Давыд — поручик

Калугин, Иван — кирасир

Камаев, Василий — комиссар

Каменский, Михаил Федотович (1738–1809) — граф, российский военачальник, генерал-фельдмаршал (с 1797 года)

Камшин, Алексей Прокофьевич — пищик московского Новоспасского монастыря

Камынин, Афанасий Григорьевич (1689–1760/1769) — вице-президент Вотчинной коллегии, действительный статский советник

Каннабих Ю. В.

Караулов, Семен Юрьевич — генерал-майор (с 1741 года) — участник Северной войны, Персидского похода, Войны за польское наследство (1733–1735), Русско-турецкой войны (1735–1739) и Семилетней войны

Карл-Фридрих, герцог Гольштейн-Готторпский (1700–1739) — муж царевны Анны Петровны, отец императора Петра III

Касаткин-Ростовский, Александр Ильич (1733–1795) — князь, гвардии капитан

Касаткина-Ростовская, Анна Денисовна (урожд. Пожогина-Отрошкевич) (1739–1806) — княгиня, жена А. И. Касаткина-Ростовского

Кашталинский, Матвей Федорович (1726–1817) — с 1774 года — обер-церемониймейстер, позднее действительный тайный советник, сенатор

Квашнин-Самарин, Андрей Никитич (1718–1775) — действительный статский советник, нижегородский губернатор в 1770–1773 годах, впоследствии сенатор

Кёнёнен М.

Кирилов, Иван Кириллович (1695–1737) — русский ученый-географ и картограф; основатель г. Оренбурга, в 1734–1737 годах — руководитель Оренбургской экспедиции; автор Атласа Российской империи и сочинения «Цветущее состояние Всероссийского государства»

Клосов, Панкратий Васильевич — владелец шелковой фабрики

Козлов, Петр — корабельный писарь

Козляков В. Н.

Козмин, Исай — дьякон

Коломнин, Фадей Игнатьевич — служитель царицы Евдокии Федоровны

Комбурлей, Иван — грек, откупщик

Комбурлей, Михаил Иванович (1761–1821) — сенатор, тайный советник

Комлехин, Иван — московский купец 1‑й гильдии

Кондратьев, Иван — дворовый

Кондратьев, Николай Дмитриевич (1892–1938) — советский экономист, автор теории циклов

Константин Павлович (1779–1831) — великий князь, цесаревич

Корела, Максим — матрос

Корнилов, Алексей — солдат Преображенского полка

Корсаков, Ананий Алексеевич — капитан Архангелогородского карабинерского полка, брат Ивана Корсакова

Корсаков, Иван Алексеевич (ок. 1729–1770) — капитан 1 ранга, участник Архипелагской экспедиции

Корсакова, Александра Васильевна — жена И. А. Корсакова

Костюнин, Алексей Филипович — крестьянин Карачевского уезда

Красильников, Егор Кириллович — орловский купец

Кригер, Богдан — солдат, бывший капельмейстер

Кригер, Самуэль Генрих — кузнец, лифляндец

Кромпау, Анна-Доротея (урожд. Вилькен) — баронесса, жена обер-полицмейстера Берлина

Крон, Михаил — портной

Крылов, Иван — посадский г. Ярославля

Кувичинский, Пахомий — иеродьякон

Кузнецов, Дмитрий — крестьянин

Куличкин — титулярный советник

Куличкина, Марфа Кузьминична — жена титулярного советника

Куракин, Алексей Борисович (1759–1829) — князь, государственный деятель, с декабря 1796 по август 1798 года генерал-прокурор Правительствующего сената

Куракин, Борис Иванович (1676–1727) — князь, государственный деятель, дипломат, мемуарист

Курукин И. В.

Кучин, Григорий (?–1800) — художник-портретист, известен тем, что устраивал кукольные спектакли для воспитанников московского Воспитательного дома

Лавров, Макар — капитан

Лазарев, Михаил Петрович (1788–1851) — русский флотоводец, адмирал

Лазарев, Петр Гаврилович (1743–1800) — капитан Преображенского полка, в 1788–1796 годах — правитель Владимирского наместничества, сенатор

Ласси, Петр Петрович (1678–1751) — граф, российский военачальник, генерал-фельдмаршал, участник Северной войны, Войны за польское наследство и Русско-турецкой войны (1736–1739), главнокомандующий русской армии во время Русско-шведской войны в 1741–1743 годах

Леванидов, Андрей Яковлевич (1747–1802) — генерал-поручик, участник русско-турецких войн и польских кампаний 1792 и 1794 годов

Леванидов, Данила — титулярный советник

Левашов, Василий Яковлевич (1667–1751) — генерал-аншеф, основатель Кизляра, в 1744–1751 годах главнокомандующий Москвы

Лежнев, Иван — саратовский купец

Леонтович, Яков Андреевич — отставной гвардии капрал

Лескин, Вилим — секунд-майор Нарвского гарнизона

Линден, фон, Андрей Андреевич — комендант Фридрихсгама

Лопатников, Гаврила — орловский купец

Лопухин, Иван Владимирович (1756–1816) — российский государственный деятель, тайный советник, сенатор, один из видных деятелей российского масонства; в начале царствования Павла I статс-секретарь императора

Людовик XIV (1638–1715) — король Франции с 1643 года

Лют, Яков

Маевская, Авдотья Леонтьевна — жена каптенармуса

Макаров, Александр Семенович (ок. 1750–1810) — тайный советник (с 1800 года), сенатор; после смерти в 1794 году С. И. Шешковского возглавил Тайную экспедицию и руководил ею до ее ликвидации в 1801 году

Македонский, Иван — студент богословия

Мардинский, Лука — государственный крестьянин

Мария Алексеевна (1660–1723) — царевна, дочь царя Алексея Михайловича

Мария Ильинична (урожд. Милославская) (1624–1669) — царица, первая жена царя Алексея Михайловича

Маркел (Михаил Иванович Советов) — монах Никитского монастыря в Переславле-Залесском

Маслов, Степан — солдат Выборгского гарнизона

Матвеев, Андрей Артамонович (1666–1728) — граф, российский дипломат, мемуарист, сподвижник Петра I

Матвеев, Артамон Сергеевич (1625–1682) — ближний боярин царя Алексея Михайловича, убит во время стрелецкого бунта

Матвеев, Иван Иванович — подполковник, рязанский директор экономии

Матвеев, Козьма — московский купец 1‑й гильдии

Матвеева, Пелагея Григорьевна (урожд. Замыцкая) — жена И. И. Матвеева

Матюшин, Михаил Федорович (?–1793) — купец г. Верея

Махотина Е.

Машонов, Семен — губернский регистратор

Мейбом, Анна (урожд. Викорст) — мать В. Мейбома

Мейбом, Вильгельм — трубный мастер

Мейбом, Карл — отец В. Мейбома

Меншиков, Александр Данилович (1673–1729) — светлейший князь, российский государственный и военный деятель, генералиссимус, сподвижник Петра I

Мережковский Д. С.

Мещерский, Борис Васильевич — князь, поручик Преображенского полка

Мещерский, Дмитрий — князь, магазин-вахтер Адмиралтейства

Мещерский, Иван Иванович — князь, помещик

Мещерский, Платон Степанович (1713–1799) — князь, генерал-аншеф, в 1774–1792 годах — казанский генерал-губернатор

Миллер, Герард-Фридрих (1705–1783) — российский историк, профессор и в 1754–1765 годах — конференц-секретарь Петербургской Академии наук

Милославская, Анна Михайловна (урожд. Долгорукова) (1694–1770) — княгиня, сестра В. М. Долгорукова

Милославский, Александр Иванович — комнатный стольник

Милославский, Иван Михайлович (1635–1685) — князь, боярин, судья нескольких московских приказов, приближенный царя Федора Алексеевича; позднее сторонник царевны Софьи Алексеевны, один из организаторов стрелецкого бунта (1682)

Милославский, Илья Данилович (1595–1668) — князь, боярин, отец царицы Марии Ильиничны

Миних, Бурхард Кристоф (Христофор Антонович) (1683–1767) — граф, российский государственный и военный деятель, генерал-фельдмаршал

Миних, Христофор Сергеевич (1747–1824) — граф, камергер, заседатель Верхнего земского суда в Санкт-Петербурге, присутствующий в Приказе общественного призрения

Михаил Федорович (1596–1645) — первый царь династии Романовых (с 1613 года)

Михайлов, Дмитрий — крепостной крестьянин

Михайловский, Прокопий — священник

Михеева, Марина Мартыновна — вдова артиллерийского «щетчика»

Мордвинов, Александр Семенович (1733 — после 1814) — сын адмирала С. И. Мордвинова, капитан 1 ранга, впоследствии дипломат, посланник в Венеции, тайный советник

Мордвинов, Семен Иванович (1701–1777) — адмирал, российский военный деятель

Морозов, Сидор Гаврилович — новгородский посадский

Муравьев, Матвей Артамонович — младший (1714–1799) — полковник, суздальский воевода

Мусин-Пушкин, Валентин Платонович (1735–1804) — граф, российский военный и государственный деятель, генерал-фельдмаршал, главнокомандующий русскими войсками во время Русско-шведской войны (1789–1790)

Набоков, Александр Иванович (1749–1807) — генерал от инфантерии, предок В. В. Набокова

Набоков, Андрей Иванович — действительный статский советник, служил в Московской конторе Коллегии иностранных дел

Набоков, Владимир Владимирович (1899–1977) — писатель

Набоков, Иван Иванович — подпоручик

Набоков, Иван Иванович — ямской управитель

Набоков, Иван Федорович (1709–1753) — секретарь Московской конторы Тайной канцелярии

Наполеон I Бонапарт (1769–1821) — выдающийся французский полководец и государственный деятель, император французов (1804–1814, 1815)

Нарышкин, Кирилл Алексеевич (1670–1723) — ближний кравчий, в 1710–1716 годах — первый комендант Санкт-Петербурга

Нарышкин, Лев Кириллович (1664–1705) — боярин, дядя Петра I, возглавлял Посольский приказ

Нарышкин, Мартемьян Кириллович (1665–1697) — боярин, дядя Петра I

Наталья Алексеевна (урожд. принцесса Августа Вильгельмина Луиза Гессен-Дармштадтская) (1755–1776) — великая княгиня, первая жена Павла I

Наумов, Николай Григорьевич (ок. 1717 —?) — бригадир

Невский, Владимир Иванович (1876–1937) — советский государственный и партийный деятель, историк

Немтинов, Иван — капитан

Немчинов, Николай Никитич — дворовый

Неронов, Сергей Федорович — коллежский советник, служащий Ямской конторы в Москве

Несвицкий, Иван Васильевич (1740–1806) — князь, камергер Императорского двора, тайный советник, видный деятель русского масонства

Несмеянов, Данила — капрал Преображенского полка

Нестеров, Алексей Яковлевич (1651–1724) — обер-фискал (с 1715 года); казнен по обвинению в злоупотреблениях

Нестеров, Петр Николаевич — ротмистр

Нефедьев, Николай Иванович — поручик

Нижегородцев, Ларион Михайлович — обер-секретарь, советник счетной экспедиции Адмиралтейской коллегии в ранге полковника

Никитин, Дмитрий — подпоручик Преображенского полка

Никулина Е. А.

Обольянинов, Петр Хрисанфович (1752–1841) — генерал от инфантерии, в 1800–1801 годах — генерал-прокурор Правительствующего сената

Оборин, Семен — солдат

Обрасцов, Петр — солдат

Овцын, Федор — поручик

Одоевский, Александр Иванович (1738–1797) — князь, сенатор, тайный советник

Окунев, Аким — посадский

Оленин, Алексей Николаевич (1763–1843) — историк, археолог, директор Императорской публичной библиотеки и Академии художеств

Оленин, Николай Яковлевич — отец А. Н. Оленина

Оленин, Иван Борисович — ландрат г. Архангельска

Опочинин, Александр Васильевич (? — после 1781) — генерал-поручик

Опочинин, Ипполит Александрович — адъютант

Ордин-Нащокин, Афанасий Лаврентьевич (1605–1680) — российский государственный деятель, дипломат, глава Посольского приказа, боярин

Орлов-Чесменский, Алексей Григорьевич (1737–1807) — граф, генерал-аншеф, организатор переворота 28 июня 1762 года, младший брат Г. Г. Орлова

Орлов, Василий — донской казак

Орлов, Григорий Григорьевич (1734–1783) — князь, фаворит Екатерины II, один из организаторов переворота 28 июня 1762 года, генерал-фельдцейхмейстер

Орлов, Григорий Никитич (1728–1803) — обер-гофмаршал Императорского двора, президент Придворной конторы

Орлов, Иван Григорьевич (1733–1791) — граф, старший из братьев Орловых; в 1764 году вышел в отставку в звании гвардии капитана

Орлов, Иван Михайлович (1693–1773) — генерал-лейтенант, присутствующий в Военной конторе

Орлов, Федор Григорьевич (1741–1796) — граф, генерал-аншеф, четвертый из братьев Орловых

Осьмого, Никита Петрович — олонецкий посадский

Павел I (1754–1801) — российский император в 1796–1801 годах

Панин, Никита Иванович (1718–1783) — граф, российский государственный деятель, дипломат, руководитель Коллегии иностранных дел; один из организаторов переворота 28 июня 1762 года

Панин, Петр Иванович (1721–1789) — граф, российский военный деятель, генерал-аншеф, сенатор

Паулюс, Фридрих Вильгельм Эрнст (1890–1957) — германский военачальник, генерал-фельдмаршал, командующий армией, окруженной под Сталинградом в ноябре 1942 — январе 1943 года

Пекарский П. П.

Переверзенцев С. В.

Петр I (1672–1725) — российский царь (с 1682 года), император (с 1721 года)

Петр III (Карл Петер Ульрих) (1728–1762) — российский император с 25 декабря 1761 по 28 июня 1762 года

Петров, Сава — фурьер

Петров, Савва — подпрапорщик

Пинель, Филипп (1745–1826) — врач, основатель французской психиатрии

Платон (Левшин) (1737–1812) — церковный деятель, богослов, с 1763 года — придворный проповедник, законоучитель наследника престола Павла Петровича, наместник Троице-Сергиевой лавры, с 1775 года — архиепископ, а с 1787 года — митрополит московский и коломенский

Плетников, Иван Иванович — купец гостиной сотни

Плотников А. А.

Погодаев, Иван — капрал

Поддубенский, Николай — подканцелярист

Подошин, Иван Афанасьевич — солигаличский купец

Позняков, Иван — служитель А. М. Черкасского

Познякова (урожд. Полкова), Прасковья Варфоломеевна — жена И. Познякова

Полков, Яков Варфоломеевич — секретарь Коллегии иностранных дел

Полозов, Иван — подпрапорщик Преображенского полка

Понкратьев, Карп — крестьянин

Попов, Гаврила — купец

Попов, Семен — подьячий

Попов, Сергей Дмитриевич — протоколист Казанской губернской канцелярии

Попригаев, Дмитрий — профос

Потемкин-Таврический, Григорий Александрович (1739–1791) — светлейший князь, российский государственный и военный деятель, генерал-фельдмаршал, фаворит Екатерины II

Потемкин, Павел Сергеевич (1743–1796) — военный и государственный деятель, генерал-аншеф (1794)

Прасковья Иоанновна (1694–1731) — царевна, дочь царя Ивана Алексеевича, племянница Петра I

Приморский, Иван — губернский секретарь

Прозоровский, Александр Александрович — старший (1716–1769) — князь, генерал-майор

Прозоровский, Александр Александрович — младший (1733–1809) — князь, военный деятель, участник Семилетней и русско-турецких войн, мемуарист, генерал-фельдмаршал, в 1790–1795 годах — главнокомандующий Москвы

Прозоровский, Александр Никитич (1687–1740) — князь, в 1721–1727 годах — лейтенант флота

Протасов, Яков Яковлевич (1713–1773) — генерал-поручик, член Военной коллегии

Пругавин А. С.

Пушкин, Александр Петрович (после 1686–1725) — сержант Преображенского полка

Пушкин А. С.

Пушкин, Иван Борисович — стольник

Пушкин, Федор Матвеевич (1675–1718) — стольник, казнен за участие в заговоре И. Е. Цыклера

Пушкина, Евдокия Ивановна (урожд. Головина) (1703–1725) — жена А. П. Пушкина

Рагозин, Илья Васильевич — капитан

Рагозин, Никанор — драгун

Радищев, Александр Николаевич (1749–1802) — писатель, автор «Путешествия из Петербурга в Москву»

Разумовский, Алексей Григорьевич (1709–1771) — граф, генерал-фельдмаршал, фаворит императрицы Елизаветы Петровны

Разумовский, Кирилл Григорьевич (1728–1803) — граф, генерал-фельдмаршал, в 1750–1764 годах — гетман Малороссии

Расновский, Кондратий — кондуктор Инженерного корпуса

Рейхель, Иоганн-Готфрид (1727–1778) — профессор истории Московского университета

Репнин, Николай Васильевич (1734–1801) — князь, российский дипломат и военачальник, генерал-фельдмаршал

Репнин, Петр Васильевич (1744–?) — князь, полковник

Ридигер, Христиан — переплетчик, владелец книжной лавки, издатель журнала, масон

Римский-Корсаков, Владимир Яковлевич — ротмистр лейб-гвардии Кирасирского полка

Римский-Корсаков, Воин Яковлевич (1702–1757) — вице-адмирал

Рогов, Григорий Иванович — надворный советник

Рогозинская, Наталья Ивановна — жена В. К. Рогозинского

Рогозинский, Василий Карпович — капитан Архангелогородского полка

Родде, Иван Иванович — штаб-лекарь

Родивилов, Лука — муромский купец

Родионов, Федор — оброчный крестьянин

Рожина А. В.

Ромодановский, Федор Юрьевич (1640–1717) — князь, государственный деятель, комнатный стольник, князь-кесарь, глава Преображенского, Сибирского и Аптекарского приказов

Ротари, Пьетро Антонио (1707–1762) — граф, итальянский художник, живописец и портретист, с 1756 года — работал в России

Рубановский, Андрей Кириллович (1748–1791) — флигель-адъютант, позднее подполковник, надворный советник, литератор, переводчик, друг и свойственник А. Н. Радищева

Руднев, Алексей Андреевич — отставной капитан Троицкого пехотного полка

Руммель В. В.

Румянцев, Александр Иванович (1680–1749) — граф, российский государственный и военный деятель, генерал-аншеф

Румянцев-Задунайский, Петр Александрович (1725–1796) — граф, российский государственный и военный деятель, генерал-фельдмаршал, с 1764 года — губернатор Малороссии

Румянцева, Мария Андреевна (урожд. Матвеева) (1699–1788) — графиня, гофмейстерина двора, мать фельдмаршала П. А. Румянцева-Задунайского

Рункевич С.

Рютин, Мартемьян Никитич (1890–1937) — советский политический и партийный деятель

Савицкий, Василий Федорович — певчий

Савостьянов, Иван — крестьянин

Салтыков, Иван Петрович (1730–1805) — граф, российский военный деятель, генерал-фельдмаршал

Салтыков, Петр Семенович (1698–1772) — генерал-фельдмаршал, главнокомандующий российской армии во время Семилетней войны; в 1764–1771 годах — генерал-губернатор Москвы

Салтыков, Семен Андреевич (1672–1742) — граф, сенатор, обер-гофмейстер двора, глава Московской конторы тайных и розыскных дел, генерал-адъютант. В 1730 году сыграл решающую роль в крушении планов верховников и восстановлении самодержавия

Салтыкова, Дарья Николаевна (урожд. Иванова) (Салтычиха) (1730–1801) — помещица, в 1768 году осужденная на пожизненное заключение в подземной монастырской тюрьме за жестокое обращение с крепостными

Салтыкова, Мария Петровна (урожд. Шафирова) — дочь П. П. Шафирова

Самойлов, Александр Николаевич (1744–1814) — российский государственный деятель, генерал-поручик, в 1792–1796 годах — генерал-прокурор Правительствующего сената

Самойлов, Николай Борисович (1718–1791) — тайный советник, сенатор

Санников А. П.

Свинухин, Семион — саратовский купец

Свиньин, Симон — комиссар Китайского каравана

Сдвижков Д. А.

Селиверстов, Сава — капитан Нарвского пехотного полка

Семенов, Гаврила — крестьянин

Семенов, Петр — московский купец

Сердюков, Михаил Иванович (1678–1754) — инженер-гидротехник, судостроитель

Сериков, Наум Кириллович — крепостной крестьянин

Серов Д. О.

Сечихин, Иван — подпоручик

Сивков К. В.

Сибирцов, Иван Ефремович — цейхшренбер артиллерийской команды

Сиверс, Яков Ефимович (1731–1808) — российский государственный деятель, действительный тайный советник, 1764–1774 годах — новгородский губернатор

Сидоров — сержант

Симонов К. М.

Смагин, Василий — ставочник Конюшенной канцелярии

Соковнин, Алексей Прокофьевич (1640–1697) — окольничий, участник заговора против Петра I

Соленин, Мартын — московский тяглец

Соленина, Прасковья Лукьяновна — жена М. Соленина

Соломеин, Иван Никитич (1735–1782) — поручик

Соломон (Доброгорский) — в 1774–1777 годах — архимандрит Спасо-Евфимиева монастыря в Суздале

Софья Алексеевна (1657–1704) — царевна, дочь царя Алексея Михайловича, правительница России в 1682–1689 годах

Степанов, Петр — сын монастырского служки

Суворов-Рымникский, Александр Васильевич (1729–1801) — граф, князь Италийский, российский полководец, генералиссимус

Суздальцев, Герасим — солдат Преображенского полка

Старикова Л. М.

Стахиев, Александр Стахиевич (1724–1794) — российский дипломат, в 1775–1781 годах — посол в Османской империи

Степанцов, Семен — канцелярист Межевой канцелярии

Струговщиков, Петр Матвеевич — московский купец 1‑й гильдии, фабрикант

Стюарт, Джеймс Фрэнсис Эдуард (1688–1766) — сын английского короля Якова II, свергнутого в ходе Славной революции 1688 года; «старый претендент» на английский престол

Сутарихин, Иван Григорьевич (?–1759) — солдат Измайловского полка

Сытин, Александр Кириллович (1725/1726–1785) — секунд-майор, прокурор в Галиче, коллежский асессор

Сытин, Карп Евтихиевич (?–1719) — стольник, воевода

Сытин, Кирилл Карпович (?–1733) — статский советник, иркутский вице-губернатор (1733)

Сытина, Анна Михайловна — жена К. К. Сытина

Талицкий, Григорий (?–1701) — московский проповедник, автор воззваний против Петра I

Татаринов, Петр Иванович — канцелярист

Татьяна Михайловна (1636–1706) — царевна, дочь царя Михаила Федоровича

Тверетинов, Дмитрий Евдокимович (1667–1741) — религиозный вольнодумец, создатель и глава религиозного кружка, автор религиозного учения

Текелли (Текели), Петр Абрамович (1720–1793) — генерал-аншеф

Теленков, Тимофей Макарович — экономический крестьянин

Титов, Степан Ларионович — полковник

Товия — игумен

Тоде, Христиан — штаб-лекарь, надворный советник

Тотлебен, фон, Готтлоб Курт Генрих (1715–1773) — саксонец, граф, авантюрист, с 1757 года — на русской службе, участник Семилетней войны, в 1760 году подписал капитуляцию Берлина. Позднее генерал-поручик, участник Русско-турецкой войны (1768–1774)

Тревога (Тревогин), Иван Иванович (1761–1790) — авантюрист, писатель, автор утопических проектов, издатель журнала «Парнасские ведомости»

Тредиаковский, Василий Кириллович (1703–1768) — русский поэт, переводчик, профессор Петербургской Академии наук

Трофимов, Петр — крестьянин

Трощинский, Дмитрий Прокофьевич (1749–1829) — российский государственный деятель, сенатор, член Непременного совета, затем министр уделов и министр юстиции

Трубецкой, Иван Юрьевич (1667–1750) — князь, российский государственный и военный деятель, генерал-фельдмаршал, в 1739 году — генерал-губернатор Москвы

Трубецкой, Никита Юрьевич (1699–1767) — князь, генерал-фельдмаршал, в 1740–1760 годах — генерал-прокурор Правительствующего сената

Трунина, Федосья — помещица Шацкого уезда

Туголуков, Осип Григорьевич — солдат Якутского полка

Турчанинов, Петр Иванович (1746–1824) — в 1778 году правитель канцелярии Г. А. Потемкина, позднее генерал-поручик, кабинет-секретарь Екатерины II

Тырков, Алексей Богданович — коллежский советник, служащий Дворцовой конюшенной канцелярии в Москве

Тюткин, Василий — дмитровский купец

Украинцев, Емельян Игнатьевич (1641–1708) — российский дипломат, думный дьяк, в 1689–1697 годах — глава Посольского приказа

Урусов, Иван Алексеевич — князь, с 1722 года капитан-лейтенант флота

Усенко О. Г.

Ухин (Шолохов), Григорий Иванович — солдат

Ушаков, Андрей Иванович (1672–1747) — генерал-аншеф, сенатор, в 1731–1747 годах — начальник Тайной канцелярии (Канцелярии тайных и розыскных дел)

Ушаков, Иван Михайлович — капитан

Ушков, Федор Васильевич — ясачный крестьянин

Федор Алексеевич (1661–1682) — российский царь (1676–1682)

Федоров, Сергей Федорович (?–1780) — секретарь московской конторы Тайной экспедиции

Федосова Е. В.

Федотов, Яков — крестьянин

Федотова И. Н.

Феодорит — в 1795–1802 годах — настоятель Спасо-Евфимиева монастыря в Суздале

Феодосий (Яновский) (1673–1726) — русский церковный деятель, в 1721–1725 годах — архиепископ Новгородский и Великолуцкий; в 1725 году лишен сана и сослан в монастырь

Феофан (Прокопович) (1681–1736) — русский политический и церковный деятель, богослов, проповедник и публицист. В 1718–1725 годах — архиепископ Псковско-Великолуцкий и Нарвский, член Святейшего синода

Феофилакт (Лопатинский) (1670‑е — 1741) — русский церковный деятель, богослов. В 1723–1725 годах — епископ Тверской, член Святейшего синода

Филипп (Федор Степанович Колычев) (1507–1569) — митрополит Московский и всея Руси в 1566–1568 годах. Известен своими обличениями политики Ивана Грозного, за что был низвергнут из митрополичьего сана. В 1652 году его мощи были перенесены в Москву и захоронены в Успенском соборе Кремля

Филиппов, Федор — суздальский иконописец

Фока — иеромонах, настоятель Покровского монастыря на Нерли

Фомин, Тимофей Иванович (1737–?) — купец г. Белёва

Формей, Жан-Анри-Самюэль (Иоганн-Генрих-Самуэль) (1711–1797) — немецкий писатель и философ французского происхождения

Френсдорф, Иван Васильевич — барон, действительный статский советник, в 1796–1801 годах — малороссийский губернатор

Фридрих, Карл — гусар

Фуко М.

Хитрово, Елизавета Ивановна (урожд. Матвеева) — жена С. П. Хитрово

Хитрово, Сергей Петрович (1745–1827) — в 1790 году бригадир, обер-штер-кригс-комиссар; впоследствии генерал-лейтенант, тайный советник

Хлопотов, Егор — отставной поручик

Хованская, Екатерина Петровна (урожд. Шафирова) (?–1748) — княгиня, дочь П. П. Шафирова

Хованский, Александр Васильевич (1722–1794) — князь, гвардии капитан, внук П. П. Шафирова

Хованский, Михаил Васильевич (1731–1754) — князь, внук П. П. Шафирова

Храповицкая, Елена Михайловна (урожд. Сердюкова) (ок. 1723–1781) — жена В. И. Храповицкого

Храповицкий, Александр Васильевич (1749–1801) — тайный советник, сенатор, кабинет-секретарь Екатерины II

Храповицкий, Василий Иванович (1714–1780) — генерал-аншеф, участник Семилетней и русско-турецкой войн

Хрущов, Михаил Никитич (?–1771) — секретарь московской конторы Тайной канцелярии, а затем Тайной экспедиции, коллежский советник

Хрущов, Николай Михайлович (?–1776) — секретарь Тайной канцелярии, коллежский советник (1741)

Цыклер (Циклер), Иван Елисеевич (?–1697) — думный дворянин, организатор заговора против Петра I

Чаадаев, Петр Васильевич (?–1755) — генерал-майор

Черкасов, Иван Антонович (1692–1758) — тайный советник, кабинет-секретарь императрицы Елизаветы Петровны

Черкасский, Алексей Михайлович (1680–1742) — князь, российский государственный деятель, кабинет-министр, с 1740 года — канцлер Российской империи

Черкасский, Евстрат Васильевич — солдат

Чернышов, Григорий Петрович (1672–1745) — граф, российский государственный и военный деятель, генерал-аншеф, сенатор; в 1721–1722 годах проводил ревизию душ в Москве и Московской губернии

Чернышов, Захар Григорьевич (1722–1784) — граф, российский государственный и военный деятель, генерал-фельдмаршал, вице-президент Военной коллегии

Чернышов, Иван Григорьевич (1726–1797) — граф, дипломат, государственный деятель, генерал-фельдмаршал по флоту (с 1796 года), вице-президент Адмиралтейств-коллегии

Чертков, Василий Алексеевич (1726–1793) — генерал-поручик, в 1782–1793 годах — генерал-губернатор Воронежского и Саратовского наместничеств

Честной, Федор — крестьянин

Чеченев, Иван — служитель

Чистой, Дмитрий — подпоручик

Чичерин, Александр Николаевич (1750–1793) — генерал-майор, калужский губернский предводитель дворянства

Чичерин, Денис Иванович (1720/1721–1785) — генерал-поручик, в 1762–1780 годах — сибирский генерал-губернатор

Чурсин, Матвей — отставной секунд-майор

Шаляпин С. О.

Шафиров, Исайя (Исай) Петрович (1699–1752/1753) — барон, статский советник, сын П. П. Шафирова

Шафиров, Петр Павлович (1669–1739) — барон, российский государственный деятель, дипломат, вице-канцлер

Шахов, Иван — секретарь Адмиралтейской коллегии

Швейковский — квартирмейстер

Шевелев, Кирилл — монастырский служитель, разночинец

Шепелев, Степан Андреевич (?–1750) — генерал-майор; в 1726–1730 годах — командир Семеновского полка

Шереметев, Борис Петрович (1652–1719) — граф, российский государственный деятель и военачальник, генерал-фельдмаршал, главнокомандующий российской армией в Полтавской битве

Шереметев, Петр Борисович (1713–1788) — граф, генерал-аншеф, обер-камергер Императорского двора

Шерков, Дмитрий — контролер Астраханской портовой таможни

Шешковский, Степан Иванович (1727–1794) — российский государственный деятель, тайный советник, с 1764 года — руководитель Тайной экспедиции Правительствующего сената

Широков, Петр Иванович — крепостной крестьянин Нижегородского уезда

Ширяев, Данила — крестьянин

Шлецер, Август-Людвиг (1735–1809) — немецкий историк, в 1761–1767 годах находился на службе в Петербургской Академии наук

Шмелев, Петр — солдат

Шнидер, Мартын — садовник

Штакельберг, фон, Отто Магнус (1736–1800) — российский дипломат, в 1772–1790 годах — посол в Речи Посполитой

Штель, Яган Фридрих — кондуктор

Шубин, Алексей Яковлевич (1707–1766) — фаворит императрицы Елизаветы Петровны до восшествия на престол, в 1732 году сослан на Камчатку, в 1743 году возвращен; генерал-поручик

Шувалов, Александр Иванович (1711–1771) — граф, российский государственный деятель, сенатор, генерал-фельдмаршал, в 1746–1762 годах — глава Тайной канцелярии

Шувалов, Иван Иванович (1727–1797) — российский государственный деятель, фаворит императрицы Елизаветы Петровны, основатель Московского университета и Академии художеств Петербурге

Шувалов, Петр Иванович (1711–1762) — граф, российский государственный деятель, генерал-фельдмаршал, сенатор, камергер

Шувалова, Мавра Егоровна (урожд. Шепелева) (1708–1759) — графиня, статс-дама двора и подруга императрицы Елизаветы Петровны, жена П. И. Шувалова

Шурыгин, Осип — крестьянин

Щеглов, Василий — копиист

Щелкановцов, Михаил — купец

Щербатов, Михаил Михайлович (1733–1790) — князь, государственный деятель, тайный советник, сенатор, историк и литератор

Щербатов, Федор Павлович (1749–1810) — князь, генерал-поручик, с 1793 года — правитель Выборгского наместничества

Экк, фон, Матвей Матвеевич (1726–1789) — статский советник, в 1764–1789 годах — петербургский почт-директор

Энгельбрехт, Готфрид Зильфиес — комиссар Канцелярии от строения

Энгельгардт, фон, Николай Николаевич (1730–1778) — барон, генерал-поручик, с 1777 года — Выборгский губернатор

Юрьев, Федор — ярославский посадский

Юровский, Леонид Наумович (1884–1938) — советский экономист, один из разработчиков денежной реформы 1922–1924 годов

Языков, Григорий Семенович — прапорщик

Яковлева, Прасковья — дочь стольника Л. Р. Яковлева

Яковлев, Иван — крестьянин

Яковлева, Татьяна — крепостная крестьянка

Янгулова Л. В.

Янькова, Елизавета Петровна (урожд. Римская-Корсакова) (1768–1861) — автор мемуаров

Яснопольский, Федор — поручик

Примечания

1

См., например: Andrews J., Scull A. Customers and Patrons of the Mad Trade: The Management of Lunacy in Eighteenth-century London. Berkeley: University of California Press, 2003; The Anatomy of Madness: Essays in the History of Psychiatry / Ed. by W. F. Bynum, R. Porter, M. Shepherd. London: Tavistock Publications, 1985. 2 Vols; Doob P. Nebuchadnezzar’s Children: Conventions in Madness in Middle English Literature. New Haven: Yale University Press, 1974; Rewriting the History of Madness: Studies in Foucault’s Histoire de la folie / Ed. by A. Still, I. Velody. London: Routledge, 1992; MacDonald M. Mystical Bedlam: Madness, Anxiety, and Healing in Seventeenth-century England. Cambridge: Cambridge University Press, 1981; Mellyn E. W. Mad Tuscans and Their Families: A History of Mental Disorder in Early Modern Italy. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2014; Midelfort H. C. E. A History of Madness in Sixteenth Century Germany. Stanford: Stanford University Press, 1999; Madness in Medieval Law and Custom / Ed. W. Turner. Leiden: Brill, 2010; Porter R. Mind-forg’d Manacles: A History of Madness in England from the Restoration to the Regency. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1987; Schmidt J. Melancholy and the Care of the Soul: Religion, Moral Philosophy and Madness in Early Modern England (The History of Medicine in Context). Ashgate Publ., 2007; Murat L. The Man Who Thought He Was Napoleon. Toward a Political History of Madness. Chicago; London: The University of Chicago Press, 2011; Scull A. Madness in Civilization: A Cultural History of Insanity, from the Bible to Freud, from the Madhouse to Modern Medicine. Princeton University Press, 2015.

2

Стейнберг М. Меланхолия Нового времени: дискурс о социальных эмоциях между двумя революциями // Российская империя чувств: Подходы к культурной истории эмоций / Ред. Я. Плампер, Ш. Шахадат, М. Эли. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 202–226; Юханнисон К. История меланхолии. О страхе, скуке и чувствительности в прежние времена и теперь. М.: Новое литературное обозрение, 2011; Старобински Ж. Чернила меланхолии. М.: Новое литературное обозрение, 2016.

3

Анисимов Е. В. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII в. М.: Новое литературное обозрение, 1999. С. 382–389.

4

См., например: Сивков К. В. Самозванчество в России в последней трети XVIII века // Исторические записки. М.: Академия наук, 1950. Т. 31. С. 88–135.

5

Madness and the Mad in Russian Culture / Ed. by A. Brintlinger, I. Vinitsky. University of Toronto Press, 2007. P. 7.

6

Vinitsky I. The Cheerful Empress and Her Gloomy Critics: Catherine the Great and the Eighteenth-Century Melancholy Controversy // Madness and the Mad in Russian Culture / Ed. by A. Brintlinger, I. Vinitsky. University of Toronto Press, 2007. P. 25–45.

7

Шаляпин С. О. Монастырская ссылка в России XV–XVIII вв. (по материалам монастырей Архангельского Севера). Дис. канд. юр. наук. Архангельск, 1998; Он же. Церковно-пенитенциарная система в России XV–XVIII веков. Архангельск: САФУ, 2013; Павлушков А. Р. Пенитенциарная практика северных монастырей XVIII–XIX вв. Дис. канд. ист. наук. Вологда, 2000; Рожина А. В. Пенитенциарная практика монастырей Вологодской губернии в конце XVIII — начале XX в. // Научные ведомости Белгородского государственного университета. 2011. № 7. С. 116–122.

8

Монастырь и тюрьма. Места заключения в западной Европе и в России от Средневековья до модерна. М.: Новое литературное обозрение, 2023.

9

Шаляпин С. О., Плотников А. А. Особенности заключения умалишенных преступников в России XVII–XVIII вв. // Вестник института. Научно-практический журнал Вологодского института права и экономики ФСИН: преступление, наказание, исправление. 2018. № 2. С. 27–39.

10

Махотина Е. Меланхолия приходит в Россию. Монастыри как доллгаузы в России в XVIII веке // Вивлioѳика: E-Journal of Eighteenth-Century Russian Studies. 2019. Vol. 7. Р. 21–46. Основные положение этой статьи вошли и в статью 2023 года: Махотина К. Монастыри как мультифункциональные учреждения России первой половины XVIII в. // Монастырь и тюрьма. С. 58–81.

11

См., например: Погорелов М. А. Психиатрия, наследственность и душевная болезнь: политика маргинализации «опасных» индивидов в Москве на рубеже XIX–XX веков // Вестник Пермского университета. Серия «История». 2017. № 2. С. 34–44.

12

Необходимо оговориться, что далеко не все безумцы, заподозренные в политических преступлениях, непременно попадали в центральные органы политического сыска в Петербурге или Москве. Подчас, в особенности в царствование Екатерины II, после запрета на произнесение «слова и дела» их судьбы решались на местах, в том числе в духовных консисториях и военных судах, хотя приговоры все равно посылались на утверждение императрице.

13

Анисимов Е. В. Дыба и кнут. С. 384, 385, 387.

14

Полное собрание законов Российской империи (ПСЗРИ). Т. VI. № 3949.

15

ПСЗРИ. Т. VII. № 4385.

16

Янгулова Л. В. Юродивые и умалишенные: генеалогия инкарцерации в России // Мишель Фуко и Россия. Сб. статей. СПб., 2001. С. 192–213.

17

Федосова Е. В. Развитие правового регулирования статуса лиц, страдающих психическими расстройствами (к вопросу о правопреемственности) // Юридическая техника. 2011. № 5. С. 497.

18

Велижев М. Б. Мишель Фуко, Петр Чаадаев и история безумия в России // Новое литературное обозрение. 2019. № 1. [Электронный ресурс] https://www.nlobooks.ru/magazines/novoe_literaturnoe_obozrenie/155_nlo_1_2019/article/20644/ (дата обращения: 11.08.2023).

19

РГАДА. Ф. 349 (Московская контора тайных розыскных дел). Оп. 1. Д. 1418. Л. 47.

20

РГАДА. Ф. 10 (Кабинет Екатерины II). Оп. 3. Д. 374. Л. 8 об.

21

Там же. Л. 1.

22

С. О. Шаляпин и А. А. Плотников пришли к выводу, что «практика заключения умалишенных преступников в России до XVIII века была слабо урегулирована правовыми средствами и формировалась опытным путем на основе совмещения института монастырской ссылки и покаяния с элементами ограниченной репрессивности государства» (Шаляпин С. О., Плотников А. А. Особенности заключения умалишенных преступников в России XVII–XVIII вв. С. 28).

23

Там же. С. 36.

24

ПСЗРИ. Т. VII. № 4296.

25

Полное собрание постановлений и распоряжений по ведомству православного исповедания Российской империи. СПб., 1875. Т. 3. С. 149.

26

05.09.1723, чт., День св. Елизаветы Палестинской. Тезоименитство царевны Елизаветы Петровны. П. в СПб. // Биохроника Петра Великого (1672–1725 гг.). [Электронный ресурс] https://spb.hse.ru/humart/history/peter/biochronic/246184191 (дата обращения: 15.10.2023).

27

Махотина Е. Меланхолия приходит в Россию. Монастыри как доллгаузы в России в XVIII веке // Вивлioѳика: E-Journal of Eighteenth-Century Russian Studies. 2019. Vol. 7. Р. 36.

28

ПСЗРИ. Т. VII. № 4718.

29

ПСЗРИ. Т. VII. № 4145.

30

ПСЗРИ. Т. VII. № 5034.

31

Между тем в готовившемся в эти же годы, но оставшемся не реализованным проекте нового уложения была предусмотрена короткая статья, прямо озаглавленная «Беснующихся отсылать для исправления в монастыри». В ней говорилось: «Беснующихся, которыя чрез много время в прежнее свое состояние притить не могут, отсылать в монастыри, а в монастырях содержать оных в особом месте, имея над ними надзирание, чтоб они не учинили себе какова и другим повреждения, а содержать их и довольствовать пищею по то время, покамест исправятся» (РГАДА. Ф. 342 (Комиссия о сочинении нового уложения). Д. 33. Ч. 3. Л. 95 об. — 96). В монастыри, согласно проекту, предполагалось отсылать и всех безумных нарушителей церковного благочестия.

32

Верховской П. В. Населенные недвижимые имения Св. Синода, архиерейских домов и монастырей при ближайших преемниках Петра Великого. СПб.: Тип. училища глухонемых, 1909. С. 333.

33

РГАДА. Ф. 7 (Преображенский приказ, Тайная канцелярия и Тайная экспедиция). Оп. 1. Д. 367. Ч. 1. Л. 148–193 об.

34

ПСЗРИ. Т. IX. № 6803.

35

ПСЗРИ. Т. Х. № 7793.

36

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 4. Л. 388, 396. Монастырская ссылка была не единственным конфликтным вопросом в отношениях церкви и государства. См.: Kamenskii A. Church and State and the Conflict over the Erosion of Morals in 18th Century Russia // Russian History. 2021. Vol. 48. P. 169–186.

37

РГАДА. Ф. 349. Оп. 1. Д. 1927.

38

РГАДА. Ф. 248 (Сенат и его учреждения). Оп. 14. Кн. 800. Л. 73 об. — 74. Благодарю Е. В. Акельева за указание на это дело.

39

РГАДА. Ф. 248 (Сенат и его учреждения). Оп. 14. Кн. 800. Л. 81–81 об.

40

РГАДА. Ф. 349. Оп. 1. Д. 1951. Л. 7.

41

Там же. Д. 2102. Л. 109–112.

42

Махотина К. Меланхолия приходит в Россию… С. 35. Краткое описание проекта Миллера см. в: Каннабих Ю. В. История психиатрии. Л.: Гос. мед. изд-во, 1928.

43

РГАДА. Ф. 7. Д. 2041. Л. 47а — 84. Скорее всего, список был неполным. В составленной тогда же в московской конторе Синода ведомости о посланных в монастыри с 1754 по 1762 год значилось 29 человек, из которых 22 были посланы для «исправления в уме» (РГАДА. Ф. 349. Оп. 2. Д. 6936. Л. 10–14).

44

РГАДА. Ф. 10. Оп. 3. Д. 374. Л. 9.

45

Верховской П. В. Населенные недвижимые имения Св. Синода… С. 335.

46

Распоряжение Петра III было ответом на предложение Сената отправить в монастырь безумных князей Козловских: «Безумных не в монастыри определять, но построить на то нарочитый дом, как то обыкновенно и в иностранных государствах учреждены доллгаузы» (Каннабих Ю. В. История психиатрии).

47

Там же.

48

Лишение пищи, голодание было не наказанием, а считалось одним из способов излечения от сумасшествия.

49

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2494. Л. 3.

50

ПСЗРИ. Т. ХХ. № 14392.

51

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2778. Л. 5.

52

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2645. Л. 1.

53

Там же. Д. 2780.

54

Максаковский Спасо-Преображенский (Троицкий) монастырь; в 1786 году был закрыт, и его помещения использовались как доллгауз.

55

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2703. Л. 7.

56

Судя по документам, единственным отказавшимся принимать присягу был посадский города Романова Гаврила Дьячков, который не только был признан безумным, но и оказался раскольником (РГАДА. Ф. 7. Д. 2041. Л. 53–53 об.).

57

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 1–14.

58

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 14. Л. 468. Часть листов дела 367 сильно повреждена, некоторые сохранились лишь фрагментарно. В советское время дело было отреставрировано, но при этом часть листов перепутаны, в результате чего отдельные документы, относящиеся к одному и тому же следственному делу, находятся в разных частях.

59

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 7. Л. 249.

60

РГАДА. Ф. 349. Оп. 1. Д. 3256. Л. 20 об.

61

Там же. Д. 4253. Л. 29.

62

Там же. Д. 6936.

63

Там же. Д. 3832. Л. 63 об.

64

Не сохранившийся Покровский монастырь на Нерли был основан, предположительно, в XII веке. См.: Заграевский С. В. Вопросы ранней истории Покровского монастыря на Нерли // Материалы XXII межрегиональной краеведческой конференции (21 апреля 2017 г.). Владимир, 2018. С. 307–322.

65

РГАДА. Ф. 349. Оп. 2. Д. 4407. Л. 1 — 46 об.

66

РГАДА. Ф. 349. Оп. 2. Д. 7101. Л. 1–36.

67

Там же. Ф. 7. Д. 367. Ч. 1. Л. 382–405.

68

Там же. Ч. 12. Д. 245–275 об.

69

Там же. Ч. 2. Л. 254, 338.

70

Там же. Ч. 7. Л. 4–19. Примечательно, что Жданов сознавал свою болезнь и в Тайной канцелярии говорил, что все это делал, «будучи тогда в сумнении и безумии, ибо, де, уже троекратно он, Жданов, был в ыступлении ума своего и бывает, де, ему видение и соблазн» (Л. 5–5 об.).

71

РГАДА. Ф. 349. Оп. 1. Д. 314. Л. 1–7; Там же. Д. 520. Л. 1–5; Ф. 7. Д. 367. Ч. 1. Л. 73 — 114 об.

72

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 3788. Л. 12.

73

Там же. Д. 367. Ч. 6. Л. 239, 245.

74

Там же. Ч. 7. Л. 131–133.

75

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2902. Л. 1.

76

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2773. Л. 5–5 об.

77

Приморский впоследствии служил смотрителем в больнице в Петербурге.

78

Там же.

79

Ингерфлом К. Аз есмь царь. История самозванства в России. М.: Новое литературное обозрение, 2021. С. 237, 241.

80

Краткий рассказ о ревизии 1776 года и его результатах содержится в книге: Гернет М. Н. История царской тюрьмы: В 5 т. М.: Гос. изд-во юрид. лит-ры, 1960. Т. 1. С. 281–282.

81

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2415. Л. 28 об. — 29.

82

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2494. Л. 1–2 об.

83

Там же. Л. 5–5 об.

84

Там же. Д. 2041. Л. 18.

85

Суздальским воеводой в это время был полковник Матвей Артамонович Муравьев — младший.

86

Даже в специальном заведении для душевнобольных, открытом в Вильямсбурге (Виргиния) в 1773 году, больные были «в наручниках, прикованных цепями к стенам, окна, как фрамуги, были утоплены в стены и зарешечены <…> не были закуплены печи и в камерах совсем не было тепла» (Norris C. A History of Madness. Four Venerable Virginia Lunatic Asylums // The Virginia Magazine of History and Biography. 2017. Vol. 125. No. 2. Р. 142).

87

М. Н. Гернет со ссылкой на отчет Федорова писал, что «солдаты жестоко били „сумасбродных“ палками» (Гернет М. Н. История царской тюрьмы. С. 282), однако слова «жестоко» в отчете Федорова нет. В свою очередь И. Н. Федотова, неверно указывая дату ревизии, и вовсе пишет, что «арестантов сажали на стенную цепь, надевали кандалы и наручники» (Федотова И. Н. К истории монастырских тюрем в России. Суздальская Спасо-Евфимиева обитель как место лишения свободы (конец XVIII — начало ХX века) // Интеллигенция и мир. 2012. № 2. С. 81).

88

В других документах он значится кирасиром.

89

Большинство арестантов получало такую же пищу.

90

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2494. Л. 18–27.

91

Там же. Л. 7 — 16 об.

92

По-видимому, имелся в виду основанный еще в 1705 году монастырь Святого Франсиска Ассизского. Показательно, что, в отличие от православных, приказывать католическим монахам власть, видимо, не могла.

93

РГАДА. Ф. 349. Оп. 2. Д. 7166. Л. 1–15.

94

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2494. Л. 172 об.

95

Там же. Л. 183.

96

Каннабих Ю. В. История психиатрии. Л.: Гос. мед. изд-во, 1928. [Электронный ресурс] www.psylib.org.ua/books/kanny01 (дата обращения: 15.09.2023). См. также: Фуко М. История безумия в классическую эпоху. М.: АСТ, 2010. С. 178–181.

97

См.: Пругавин А. С. В казематах. Очерки и материалы по истории русских тюрем. СПб., 1909. С. 141–242.

98

Махотина Е. Меланхолия приходит в Россию. С. 21–22.

99

Рункевич С. Александро-Невская лавра, 1713–1913. СПб.: Синодальная тип., 1913. С. 207–208.

100

См.: Биохроника Петра I. [Электронный ресурс] https://spb.hse.ru/humart/history/peter/biochronic/245885204 (дата обращения: 23.10.2023).

101

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 153. Л. 1–2.

102

О разделение дел на «важные» и «маловажные» см.: Анисимов Е. В. Дыба и кнут. С. 102–103.

103

Голутвина (Голутвинская) слобода — местность в Замоскворечье между улицами Большая Полянка и Большая Якиманка.

104

РГАДА. Ф. 371 (Преображенский приказ). Оп. 1. Д. 285. Л. 2 об.

105

Там же. Д. 428. Л. 1–3.

106

В Преображенском приказе Маркел сообщил, что был подьячим в Сибирском приказе и звали его Михаилом Ивановичем Советовым. Затем он был взят в «камедиянты», а после постригся в монахи и был в монастыре казначеем.

107

РГАДА. Ф. 371. Оп. 1. Д. 750. Л. 2.

108

Там же. Д. 988. Л. 2.

109

Там же. Д. 1257. Л. 10.

110

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 142. Л. 5.

111

Там же. Д. 367. Ч. 1. Л. 47.

112

Там же. Л. 284.

113

Там же. Ф. 349. Оп. 1. Д. 1398. Л. 13–14.

114

РГАДА. Ф. 349. Оп. 1. Д. 2102. Л. 3.

115

Там же. Д. 3108. Л. 2.

116

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 2. Л. 275а об. — 287.

117

Там же. Д. 367. Ч. 6. Л. 296.

118

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 11. Л. 373 об., 378. Примечательно, что свидетели этого эпизода традиционно показали, что не донесли «простотою своею», и в канцелярии сочли, что это «за подлинно статца может», и отпустили их без наказания.

119

РГАДА. Ф. 349. Д. 1148. Л. 5.

120

Там же. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 14. Л. 486 об.

121

Там же. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2050. Л. 4.

122

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 2. Л. 368.

123

Там же. Ч. 5. Л. 71 об.

124

Там же. Ч. 14. Л. 25.

125

Там же. Л. 111.

126

Там же. Л. 429.

127

Там же. Л. 491.

128

Там же. Л. 326. Однако, несмотря на поставленный диагноз, Абатурова было решено (видимо, чтобы не тратить на него казенные деньги) освободить и отправить на службу в другой гарнизон (до этого он служил в Динабурге, нынешнем Даугавпилсе в Латвии).

129

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2681. Л. 2.

130

Там же. Д. 2695. Л. 7.

131

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 6. Л. 249–262.

132

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 2. Л. 306.

133

Там же. Ч. 6. Л. 287 об.

134

Там же. Ч. 7. Л. 336–353.

135

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2400. Л. 13 об.

136

РГАДА. Ф. 349. Оп. 2. Д. 7434.

137

Там же. Д. 7435. Л. 1 — 14 об.

138

Там же. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 2. Л. 311.

139

Френозин (церебрин) — белковое вещество, входящее в состав головного мозга. От него происходит слово «френопатия» — болезнь головного мозга.

140

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Л. 218 об., 242, 248.

141

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2353. Л. 31.

142

Там же. Д. 2626. Л. 3.

143

Там же. Д. 2625. Л. 16–17.

144

Там же. Д. 2741. Л. 9–16.

145

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2198. Л. 1–5.

146

Примечательно, что Мейбому, согласно документам, было 52 года, то есть он был моложе Глебова, которому в 1767 году исполнилось 60.

147

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2221. Л. 1–13.

148

Там же. Д. 2408. Л. 1–9.

149

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2682. Л. 1–52.

150

Там же. Д. 2461. Л. 1–12.

151

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 14. Л. 8, 12.

152

В 1780 году на всю Россию было 46 докторов и 488 лекарей, и, по подсчетам Медицинской коллегии, для обеспечения наместничеств требовалось еще 308 докторов и 308 лекарей. Дефицит медиков в стране был ликвидирован лишь к 1840 году (История медицины и медицинской географии в Российской империи. М.: Шико, 2021. С. 68–69).

153

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 2041. Л. 64.

154

Велижев М. Б. Мишель Фуко, Петр Чаадаев и история безумия в России.

155

Такова, как можно предположить, и природа многих случаев, разбираемых М. Б. Велижевым применительно к первой половине XIX века. Впрочем, и в основе применения «карательной психиатрии» по отношению к советским диссидентам лежало убеждение, что только сумасшедший может сомневаться в идеях марксизма-ленинизма и правоте советской власти.

156

Pfau A. Medieval Communities and the Mad. Narratives of Crime and Mental Illness in Late Medieval France. Amsterdam: Amsterdam University Press, 2021. P. 25.

157

ПСЗРИ. Т. 1. № 431.

158

РГАДА. Ф. 349. Оп. 1. Д. 2673. Л. 10, 17 об.

159

Связь между восходящей к римскому праву декриминализацией в связи с сумасшествием самоубийства и распространением этого принципа на совершаемые безумными уголовные преступления между тем очевидна. См., например: Deschrijver S. From Sin to Insanity? Suicide Trials in Spanish Netherlands, Sixteenth and Seventeenth Centuries // The Sixteenth Century Journal. 2011. Vol. 42. No. 4. P. 981–1002.

160

ПСЗРИ. Т. ХХ. № 14392. Ст. 399. М. Б. Велижев безосновательно утверждает, что до 1801 года «совершившие убийство сумасшедшие подлежали юрисдикции уголовного суда» (Велижев М. Б. Мишель Фуко, Петр Чаадаев и история безумия в России). Введение этой нормы, как и самого института совестного суда, было очевидным следствием знакомства Екатерины II с сочинениями У. Блэкстона. В Великобритании XVIII века факт безумия устанавливался в гражданском (civil) суде.

161

ПСЗРИ. Т. XXVI. № 19846.

162

ПСЗРИ. Т. XXVI. № 19847.

163

Имеется в виду взятие турецкой крепости Казы-Кермен (ныне город Берислав Херсонской области) в 1695 году.

164

Оборин служил в созданном в 1677 году артиллерийском (пушкарском) полку Ивана Яковлевича (Иоганна) Гаста.

165

РГАДА. Ф. 371. Д. 285. Л. 1–2 об.

166

Мещерский был недоволен тем, что приказчик собирал с крестьян государственные подати прежде, чем положенное помещику.

167

РГАДА. Ф. 371. Оп. 1. Ч. 1. Д. 92. Л. 1–17.

168

Там же. Д. 97. Л. 2–2 об.

169

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 142. Л. 1–52.

170

Там же. Д. 367. Ч. 1. Л. 30, 38, 47.

171

Там же. Л. 353, 365.

172

Там же. Л. 494 об., 506.

173

Там же. Ч. 3. Л. 137.

174

Там же. Ч. 2. Л. 12, 14.

175

РГАДА. Ф. 349. Оп. 1. Д. 1111. Л. 25–28.

176

Там же. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 1. Л. 253.

177

Там же. Л. 272. Вскоре Корнилов вылечился и подал в челобитную о том, что ему не выдают жалованье без подтверждения из Тайной канцелярии.

178

Там же. Л. 394.

179

Там же. Л. 426.

180

Там же. Л. 436.

181

Там же. Л. 591–592.

182

Там же. Л. 635.

183

Там же. Л. 640.

184

Там же. Ф. 349. Оп. 1. Д. 1111. Л. 25.

185

РГАДА. Ф. 7. Д. 367. Оп. 1. Ч. 2. Л. 4–89.

186

РГАДА. Ф. 7. Д. 367. Оп. 1. Ч. 1. Л. 635.

187

Там же. Ф. 349. Оп. 1. Д. 1237. Л. 5.

188

Там же. Д. 1398.

189

Там же. Д. 1314. Л. 32–33.

190

Применявшиеся в органах политического сыска, как и в других судебно-следственных учреждениях, телесные наказания носили дифференцированный характер. Самым легким считалось наказание плетьми, которое использовали чаще всего. За ними следовало наказание батогами, а самым суровым было наказание кнутом. Военнослужащих приговаривали к наказанию шпицрутенами, которое исполнялось военными, причем Тайная канцелярия и московская контора предписывали количество ударов и размер строя, через который прогонялся обвиняемый. Малолетних, как правило, наказывали розгами (см., например: РГАДА. Ф. 349. Оп. 1. Д. 4039), а церковников иногда шелепами, то есть короткими кнутами, которые использовали для наказания духовенства еще с XVII века. В 1762 году малолетняя Татьяна Яковлева, имевшая неосторожность сказать «помяни Господи Павла Петровича», была наказана «лозами» (РГАДА. Ф. 349. Оп. 1. Д. 6891).

191

РГАДА. Ф. 7. Д. 367. Ч. 12. Л. 79–95; Ч. 11. Л. 300–305.

192

РГАДА. Ф. 7. Д. 367. Ч. 9. Л. 24–31 об.; Ч. 10. Л. 24–27.

193

Там же. Ч. 9. Л. 70–70 об.

194

РГАДА. Ф. 349. Оп. 1. Д. 3832. Л. 1–82.

195

Там же. Д. 1380. Интересно при этом, что сами же односельчане и привели Широкова в воеводскую канцелярию.

196

РГАДА. Ф. 349. Оп. 1. Д. 1927. Л. 34.

197

Там же. Д. 1951. Л. 1–30.

198

РГАДА. Ф. 349. Оп. 2. Д. 7106. Л. 1–17.

199

РГАДА. Ф. 349. Оп. 1. Д. 2887. Л. 1 — 31 об.

200

Екатерина Великая. Мемуары. М.: Ладомир; Наука, 2021. Т. I. С. 330.

201

По мнению И. В. Курукина и Е. А. Никулиной, «Александр Иванович следователем оказался старательным, но не более. Не было в нем истовости и въедливости, да и готовности взять на себя любое дело, что отличало прошедшего суровую петровскую школу Ушакова» (Курукин И. В., Никулина Е. А. Повседневная жизнь Тайной канцелярии. М.: Молодая гвардия, 2008. С. 90). К этому стоит добавить, что у Шувалова, помимо Тайной канцелярии, были довольно обширные придворные обязанности, связанные с наблюдением за великокняжеской четой.

202

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2303. Авдотья говорила, что она — «государыня», с ее изображением чеканят «рублевики» и с нее же написана икона Великомученицы Параскевы. Под плетьми она, однако, призналась, что все это говорила «по злобе» на бившую ее свекровь. А. А. Вяземский пришел к выводу, что «те говоренные ею слова таковой важности, из коей бы по самому разуму возможно было зделать какое-либо противное заключение, нимало не оказалось» (РГАДА. Ф. 349. Оп. 2. Д. 7113. Л. 6).

203

РГАДА. Ф. 349. Оп. 2. Д. 6466. Л. 2–33.

204

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 1. Л. 201 об. — 202.

205

Там же. Л. 229–253.

206

Примечательно, что в данном случае Орлов, видимо, пользуясь своим особым положением фаворита, нарушил установленный порядок и сам доложил о случившемся императрице, а Тайная экспедиция получила уже готовое решение, которое только оставалось исполнить.

207

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2262. Л. 1–2.

208

Баташевский признавался, что влюбился в дочь Ридгера, но сперва решил, что отец ее «за него не отдаст, поскольку он не знает переплетного дела». Он ему выучился, но друзья отговаривали его от женитьбы, потому что «она любила другова», но «хотя он и старался было истребить из мыслей сию любовницу свою, однакож, столь велика его была к ней страсть, что он не в силах был одолевать оной, и любовница его почти ежечасно мечталась в его глазах».

209

Вероятно, имелся в виду Христиан Ридигер, переплетчик и владелец в 1769–1785 годах книжной и музыкальной лавки в Москве. В 1789–1800 годах он вместе с другим печатником арендовал типографию Московского университета и в 1794–1798 годах был одним из издателей журнала «Приятное и полезное препровождение времени». Христиан Ридигер числится и среди членов масонской ложи Клио, где в 1779 году был избран обрядоначальником (Серков А. И. Российские масоны. 1721–2019. Биографический словарь. Век XVIII. М.: Гангл, 2019. С. 51).

210

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2405. Л. 1–7.

211

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2446. Л. 1 — 16 об.

212

Лист дела поврежден, и часть текста не читается.

213

РГАДА. Ф. 349. Оп. 1. Д. 4471. Л. 1–1 об.

214

Там же. Ч. 13. Л. 234–242.

215

Там же. Л. 312–314.

216

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2592. Л. 1–13.

217

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 3275. Л. 1–16.

218

Шведское и русское название города Хамина в Финляндии; отошел к России по Абосскому миру 1743 года.

219

Ныне Савонлинна в Финляндии; вошел в состав Российской империи по Абосскому миру в 1743 году.

220

Судя по этому замечанию Энгельгардта, губернатор не знал, что Бурмейстер уже был признан сумасшедшим.

221

Ныне город Приозерск Ленинградской области.

222

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2264. Л. 1–168.

223

Там же. Ч. 13. Л. 268–271 об.

224

Там же. Ч. 14. Л. 61–61 об.

225

Там же. Д. 2041. Л. 63.

226

Там же. Оп. 2. Д. 2763. Л. 2–2 об., 12. Судя по документам, Замыцкий, утверждавший, что его отец тоже был католиком, не видел различия между католичеством и лютеранством.

227

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2345. Л. 1–120.

228

Там же. Д. 2575. Л. 1–17.

229

Там же. Д. 2398. Л. 8.

230

Там же. Д. 2392.

231

Там же. Д. 2577. Л. 21 об.

232

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2458. Л. 1–18.

233

Там же. Оп. 1. Д. 367. Ч. 8. Л. 32–57.

234

Там же. Ч. 12. Л. 29–52.

235

Там же. Оп. 1. Д. 367. Ч. 14. Л. 356.

236

Краткое изложение дела Корсаковой см.: Курукин И. В., Никулина Е. А. Повседневная жизнь Тайной канцелярии. М.: Молодая гвардия, 2008. С. 461–462.

237

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2537. Л. 1–31.

238

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2326. Л. 1–51. Документы дела уточняют дату смерти Храповицкой, которая в разных источниках указана по-разному, например в статье о ее отце в Википедии указан 1786 год, на сайте портала Rodovid — 1780 год. В посвященной ей заметке на сайте «Древний Волок», опубликованной в 1999 году, говорится: «Год смерти нашей героини неизвестен, и мы не знаем, пережила ли она своего мужа» ([Электронный ресурс] http://vischny-volochok.ru/gazeta_DV/1999/stat_1999_009.shtml (дата обращения: 20.09.2023)).

239

Матюнин Р. И. Дочь самоучки — жена генерала. [Электронный ресурс] http://vischny-volochok.ru/gazeta_DV/1999/stat_1999_009.shtml (дата обращения: 11.08.2023).

240

В качестве примера см.: Каменский А. Б. Дело капитанши Воейковой // ЭНОЖ «История». 2023. № 3 (125) ([Электронный ресурс] http://history.jes.su/issue.2023.1.3.3-125 (дата обращения: 03.11.2023).

241

Houston R. A. Madness and Gender in the Long Eighteenth Century // Social History. 2002. Vol. 27. No. 3. P. 320.

242

Ibid. P. 314.

243

См.: Велижев М. Б. Мишель Фуко, Петр Чаадаев и история безумия в России.

244

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 2411. Л. 1–19.

245

Там же. Д. 2780.

246

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 6. Л. 42–53.

247

Относящиеся к Никитину документы оказались распределены по нескольким архивным делам: РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 5. Л. 459–545; Ч. 6. Л. 61–72; Ч. 14. Л. 599–615.

248

Там же. Ч. 14. Л. 594–594 об.

249

Там же. Ч. 8. Л. 80–152; Ч. 9. Л. 120–146. Сечихин упоминается в книге И. В. Курукина и Е. А. Никулиной, но без указания на его сумасшествие (Курукин И. В., Никулина Е. А. Повседневная жизнь Тайной канцелярии. С. 441–442).

250

Каменский А. Б. «Под сению Екатерины…»: Вторая половина XVIII века. СПб.: Лениздат, 1992. С. 119–121; Анисимов Е. В. Дыба и кнут. С. 389.

251

В документах дела упоминается, что одна из дочерей Рогова имела внебрачного ребенка, но о его дальнейшей судьбе ничего неизвестно.

252

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2440. Л. 1–149. Дело Рогова во многом сходно с делом отставного корнета И. А. Батюшкова 1770 года. Как и Рогов, Батюшков был повинен в реальных действиях — распространении порочащих императрицу слухах, разговорах о перспективах и возможности ее свержения и т. д. И, хотя, как и Рогов, по мнению следователей он был не в своем уме, приговор был максимально суров: лишение чинов и дворянства и ссылка в Мангазею.

253

Там же. Д. 2500. Л. 1–29.

254

В 1761 году Тотлебен был арестован по обвинению в измене из‑за переписки с принцем Генрихом Прусским и приговорен к смерти, замененной изгнанием из России, однако затем вновь вернулся и в чине сперва генерал-майора, а затем генерал-поручика участвовал в Русско-турецкой войне 1768–1774 годов и борьбе с польскими конфедератами. Существует версия, согласно которой измена Тотлебена была мнимой, а в действительности это была секретная операция, задуманная для дезинформации противника.

255

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2481. Л. 1–43.

256

Там же. Оп. 1. Д. 499. Л. 1–13.

257

Там же. Оп. 2. Д. 2922. Л. 1 — 16 об.

258

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2952. Д. 1–2.

259

Там же. Д. 3004. Л. 1–7 об.

260

Там же. Д. 3096. Л. 1–9.

261

Там же. Д. 3485. Л. 1–14.

262

РГАДА. Ф. 394. Оп. 2. Д. 7094. Л. 1–77.

263

См.: Kamenskii A. B. Do We Know the Composition of the 18th Century Russian Society // Cahiers du monde russe. 2014. Vol. 55. No. 1–2. P. 135–148; Границы и маркеры социальной стратификации в России XVII–XX вв.: Векторы исследования. СПб.: Алетейя, 2018.

264

О. Г. Усенко без основания пишет, что неизвестного «сопровождал десяток смеющихся зевак», но в деле о реакции этих людей на происходящее ничего не говорится (Усенко О. Г. Монархическое самозванчество в России в 1762–1800 гг. (Опыт системно-статистического анализа) // Россия в XVIII столетии. Вып. 2. М.: Языки славянской культуры, 2004. С. 338).

265

В 1778 году Зыбин был обер-полицмейстером Петербурга, и, вероятно, это обстоятельство способствовало скорейшей поимке беглецов.

266

Установить родство Замыцкого с Каменским не удается, но, согласно родословным легендам, роды Каменских и Замыцких имели общего предка.

267

Хитрово был женат на Елизавете Ивановне Матвеевой, дочери подполковника и рязанского директора экономии И. И. Матвеева и Пелагеи Григорьевны Матвеевой, урожденной Замыцкой.

268

Екатерининская больница была основана в 1776 году и находилась на Мещанской улице (ныне территория Московского областного научно-исследовательского клинического института им. М. Ф. Владимирского на ул. Щепкина, 62/1).

269

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2763. Л. 1–22; Ф. 349. Оп. 2. Д. 7472. Л. 1–36. О. Г. Усенко, как представляется безосновательно, относит П. Г. Замыцкого к категории самозванцев-авантюристов, пытавшегося таким образом добыть монашество (Усенко О. Г. Монархическое самозванчество в России в 1762–1800 гг… С. 307).

270

В большинстве справочников дата рождения Д. П. Замыцкого обозначена знаком вопроса; на портале Geni значится 1795 год, но, согласно Русскому биографическому словарю (Т. 10. С. 220), он поступил в Морской кадетский корпус в 1799 году, и вряд ли туда мог быть принят четырехлетний ребенок. Таким образом, если в документах Тайной экспедиции речь идет действительно о нем, то он родился примерно в 1783 году и скончался в 96 лет в 1879 году.

271

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2778. Л. 1–18.

272

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 2. Л. 208–227; Ф. 349. Оп. 1. Д. 1016. Л. 1–56.

273

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 2. Л. 338.

274

РГАДА. Ф. 349. Оп. 2. Д. 3874. Л. 5.

275

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 4. Л. 56–76.

276

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 12. Л. 150–170.

277

РГАДА. Ф. 349. Оп. 1. Д. 369. Л. 1–29; Д. 380. Л. 1. Дядя Камынина был наказан за то, что не донес о случившемся, а сам он впоследствии выздоровел и продолжил службу: в 1740 году был назначен вице-президентом Вотчинной коллегии и вышел в отставку в 1760 году в чине действительного статского советника.

278

РГАДА. Ф. 349. Оп. 1. Д. 3039. Л. 2–5.

279

Актер Московского театра Григорий Базилевич упоминается в книге Л. М. Стариковой «Театр в России XVIII века» (М., 1997. С. 139).

280

Перечисление лиц, у которых малоросс Леонтович снимал жилье в Москве, указывает на его круг общения, на ту социальную среду, к которой он принадлежал. Совсем иначе выглядит среда обитания выходца из Лифляндии кузнеца Самуэля Кригера, который в Петербурге «жил у кузнеца Шпица в доме Воронцова», «в Академии художеств у слесарей Цузана и Келле <…> а от них перешол к кузнечному мастеру Шрадеру, живущему на Литейной в доме слесаря Баха, после него работал в той же улице у кузнеца Эккерта, а потом на Сенной в доме Роговикова у кузнеца ж Пиккела» (РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2592. Л. 10–11).

281

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2415. Л. 1–20. В деле Леонтовича упоминается также его знакомство с полковником князем Петром Васильевичем Репниным, братом генерал-фельдмаршала Н. В. Репнина, а также, что он пытался взыскать некий долг своего отца «на принцесе Голштенбековой», то есть жене генерал-фельдмаршала герцога П. А. Ф. Гольштейн-Бекского Наталье Николаевне, дочери адмирала Н. Ф. Головина. При этом о своем отце Леонтович говорил, что тот был «знатный мещанин».

282

Гинзбург К. Сыр и черви. Картина мира одного мельника, жившего в XVI в. М.: РОССПЭН, 2000. С. 48.

283

Храм Владимирской иконы Божией Матери у Владимирских (Никольских) ворот Китай-города; был построен в 1690‑х годах и разрушен в 1934 году.

284

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 14. Л. 230–231 об.

285

Словарь русского языка XVIII века. Вып. 9. СПб.: Наука, 1997. С. 66.

286

Murat L. The Man Who Thought He Was Napoleon. Toward a Political History of Madness. P. 1–3.

287

Брикнер А. Г. История Екатерины Второй. СПб., 1885. С. 202.

288

Екатерина Великая. Мемуары. С. 320.

289

РГАДА. Ф. 371. Оп. 1. Ч. 1. Д. 498. Л. 1–6.

290

Показательно, что претензии Трофимова к царской власти ничем не отличались от претензий десятков других людей, попадавших в эти годы в Преображенский приказ, и потому следствие было начато обычным порядком. Но как только родственники засвидетельствовали его безумие, оно было остановлено, и Трофимов был отдан им под расписку. И это при том, что никакого медицинского освидетельствования не проводилось, и нельзя исключать того, что родные Трофимова специально сослались на его безумие, чтобы добиться его освобождения.

291

РГАДА. Ф. 371. Оп. 1. Ч. 1. Д. 657. Л. 1–6 об.

292

Архангелородский ландрихтер Оленин упоминается в сенатском указе 1714 года (Доклады и приговоры Правительствующего Сената в царствование Петра Великого. СПб., 1888. Т. 4. Кн. 1. С. 131–133). Позднее именно он, Иван Борисович Оленин, в середине 1730-х годов был, по-видимому, вице-прези дентом Коммерц-коллегии. Идентифицировать И. Я. Головина, обозначенного в деле как «дворянин», не удается.

293

РГАДА. Ф. 371. Оп. 1. Д. 881. Л. 1–10.

294

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 1. Л. 451–568.

295

Другая сестра Головина Ольга была прабабушкой Л. Н. Толстого.

296

Показательно, что, как и многие персонажи этой книги, А. П. Пушкин подозревал жену в измене и заговоре на свою жизнь, а после следствия в Преображенском приказе и установления факта сумасшествия был отдан на поруки братьям.

297

Н. Ф. Головин принадлежал к другой, графской ветви рода Головиных, но очевидно, что обе семьи были хорошо знакомы хотя бы потому, что представители нескольких их поколений служили по морскому ведомству.

298

Характерно, что А. С. Пушкин в «Моей родословной» называет его своим пращуром, хоть прямым потомком Ф. М. Пушкина он не был.

299

См.: Веселовский С. Б. Род и предки Пушкина в истории. М.: Наука, 1990. С. 189.

300

Серов Д. О. Строители империи. Новосибирск: Издательство Новосибирского университета, 1996. С. 17.

301

Серов Д. О. Люди и учреждения петровской эпохи. М.: Новое литературное обозрение, 2022. С. 265.

302

Шубин упоминается и в деле 1748 года подпоручика Ивана Сечихина, который говорил: «Елисавет Петровна стояла перед Шубиным в одной юбочки» (РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 8. Л. 146 об.).

303

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2221. Л. 5–5 об.

304

Тобольский посадский Алексей Волков был скромнее Смагина: он считал себя лишь племянником царицы Евдокии Федоровны, отцом которой, по его мнению, был его родной дядя — суздальский иконописец Федор Филиппов. Впрочем, одновременно с этим он полагал, что его дедом был митрополит Филипп, а мать и вовсе дочь Иоанна Крестителя. Однако, просидев пару месяцев под караулом в московской конторе Тайной канцелярии, он умерил свои амбиции и объявил себя всего лишь племянником царевны Софьи (РГАДА. Ф. 349. Оп. 1. Д. 1314. Л. 1–33). Показательно, что и в этом случае имя Евдокии ассоциировалось с Суздалем.

305

РГАДА. Ф. 349. Оп. 1. Д. 1762. Л. 1–25.

306

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 5. Л. 70–70 об. Рассказ Ушакова см. в приложении.

307

Спустя годы, когда Петр уже стал императором, признанная безумной и, по словам мужа, страдавшая алкоголизмом жена титулярного советника Марфа Кузьминична Куличкина заявила супругу: «Был, де, император, а ныне, де, что за царь, я, де, чортом, ставлю, я, де, лутче салтану турецкому поклонюсь, нежели немцу» (РГАДА. Ф. 7. Д. 2041. Л. 21 об.). Примечательна реакция мужа: «…и он, де, Куличкин, услыша те слова, заплакал» (РГАДА. Ф. 349. Оп. 2. Д. 6958. Л. 5 об.). Заплакал ли Куличкин, обидевшись за императора или испугавшись за жену, из дела неясно, но, к несчастью, слова эти были произнесены в присутствии дворового, и мужу ничего не оставалось, как донести на жену.

308

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 8. Л. 66–69 об.

309

Впрочем, уже в следующем, 1741‑м, году Икскуль погиб в сражении при Вильманстранде. Ганс Юрген Икскуль упоминается в частных письмах жены В. Беринга (см.: Охотина-Линд Н. «Я и мой Беринг…» (Частные письма Витуса Беринга и его семьи из Охотска в феврале 1740 г.) // Россия в XVIII столетии. М.: Древлехранилище, 2004. С. 177–220).

310

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 3. Л. 1–5.

311

О Титове известно, что он был помещиком Тульской губернии и депутатом Уложенной комиссии от дворянства Воронежского уезда ([Электронный ресурс] https://adelwiki.dhi-moskau.de/index.php/Титов_Степан_Илларионович (дата обращения: 11.09.2023)). Родство Титова с Касаткиным-Ростовским установить не удалось.

312

Свист и прыжки часто упоминаются как признаки сумасшествия.

313

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2353. Л. 1–33.

314

Он, в частности, был соседом по имению братьев Никиты и Петра Паниных, которые бывали у него в гостях.

315

См.: Тимофеев Л. В. Факты и домыслы о происхождении Алексея Николаевича Оленина // Петербургский исторический журнал. 2015. № 4. С. 268–285.

316

Набоков якобы говорил: «Государыня, де, блядует с Алексеем Григорьевичем Орловым, она, де, его сделала графом и вотчину свою ему подарила».

317

До Тайной канцелярии И. Ф. Набоков, видимо, служил в Сыскном приказе (см.: Акельев Е. В. Повседневная жизнь воровского мира во времена Ваньки Каина. М.: Молодая гвардия, 2012. С. 53–54) и в Тайную канцелярию был переведен по личному указанию императрицы Елизаветы Петровны в 1743 году (Курукин И. В., Никулина Е. А. Повседневная жизнь Тайной канцелярии. М.: Молодая гвардия, 2008. С. 63). Он также упоминается в мемуарах Екатерины II (Екатерина Великая. Мемуары. С. 123).

318

Отсутствие в семейной генеалогии Набоковых душевнобольного Ивана Набокова столь же показательно, как и в случае с князем Дмитрием Мещерским.

319

Не исключено, что в показаниях Андрея Набокова ошибка: его тезка Андрей Иванович сперва продолжил карьеру отца и служил подканцеляристом в Тайной канцелярии, но в 1757 году просил о переводе его по болезни в Ямскую канцелярию (Курукин И. В., Никулина Е. А. Повседневная жизнь Тайной канцелярии. С. 114–115).

320

См.: Государственный музей А. С. Пушкина. [Электронный ресурс] http://www.pushkinmuseum.ru/?q=content/istoriya-doma-i-muzeya (дата обращения: 08.08.2023).

321

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2611. Л. 1–38.

322

Биохроника Петра Великого (1672–1725 гг.). [Электронный ресурс] https://spb.hse.ru/humart/history/peter/biochronic?page=330&mode=persons (дата обращения: 09.06.2023).

323

Кожаные грамоты и белокаменные надгробия: что обнаружили археологи за семь лет // Московские сезоны. [Электронный ресурс] https://moscowseasons.com/news/kozhanye-gramoty-i-belokamennye-nadgrobiia-chto-obnaruzhili-arkheologi-za-sem-let/ (дата обращения: 09.06.2023).

324

Биохроника Петра Великого (1672–1725 гг.). [Электронный ресурс] https://spb.hse.ru/humart/history/peter/biochronic?page=330&mode=persons (дата обращения: 09.06.2023).

325

Храм святой великомученицы Екатерины // Лукианова пустынь. [Электронный ресурс] http://slpustin.ru/xramy-obiteli/xram-svyatoj-velikomuchenicy-ekateriny/ (дата обращения: 09.06.2023).

326

Санников А. П. Иркутское духовенство и вице-губернатор А. П. Жолобов: протест или вольнодумство? // Известия Иркутского гос. ун-та. Серия «История». 2014. Т. 9. С. 53–59.

327

В статье А. П. Санникова (см. предыдущую сноску) мать Александра Сытина фигурирует под именем Екатерина, однако из надписи на обнаруженной в 2018 году надгробной плите в основании церкви Николая Чудотворца в Столпах следует, что она была похоронена рядом со свекром и что ее звали Анна Михайловна. Также в этой статье Жолобов именуется Алексеем Петровичем, но на портале «Иркутский фронтир» ([Электронный ресурс] https://baikstrategy.ru/managers (дата обращения: 08.08.2023)) и в Википедии он значится как Алексей Иванович.

328

См. о нем: Берков П. Н. Материалы для биографии А. Н. Радищева // Радищев. Сб. статей. Л., 1951. С. 232–235.

329

Списки убитых, раненых и пропавших без вести офицеров печатались в Прибавлениях к «Санкт-Петербургским ведомостям».

330

Судя по всему, наиболее близкие отношения у Сытина были с Иваном Григорьевичем Орловым.

331

Вяземский, очевидно, находился в Москве в связи с началом работы Уложенной комиссии.

332

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2463. Л. 1 — 62 об.

333

Пругавин А. С. В казематах. Очерки и материалы по истории русских тюрем. С. 189.

334

Различия в делах Сытина и Жукова наглядно демонстрируют, что, имея дело с безумцами, следователи политического сыска фиксировали то, что говорили подследственные.

335

Интересно, что родившийся от этого брака сын Федор был женат на княжне Волконской, чья сестра была матерью уже упоминавшегося на страницах этой книги А. Н. Оленина (см.: Пчелов Е. В. Дмитриевы-Мамоновы — потомки Смоленских князей // Смоленское дворянство: Родословные очерки. Вып. 1. М., 1997. С. 66–77).

336

Согласно Санкт-Петербургским ведомостям, Николай Нефедьев получил чин поручика в 1780 году ([Электронный ресурс] https://www.vedomosti1728.ru/card.cgi?r=82&id=35387 (дата обращения: 11.06.2023)).

337

Шведское название Сестрорецка, где в 1714 году по указу Петра I был построен оружейный завод.

338

То есть в Ораниенбаум. В 1743–1762 годах там находилась резиденция великого князя Петра Федоровича, и там же он находился во время переворота 28 июня 1762 года.

339

Елисавета — мать Иоанна Крестителя фигурирует в Евангелии от Луки.

340

Жуков упоминал, что говорилось это о князе Гагарине, который незадолго до начала следствия был назначен сенатором. По-видимому, имелся в виду ставший сенатором в 1781 году Гавриил Петрович Гагарин.

341

Потемкин был президентом Военной коллегии, и, соответственно, от него зависели назначения в армии.

342

Каменный остров — несколько островов на севере Санкт-Петербурга, между Большой и Малой Невкой и речкой Крестовкой. В 1765 году подарен великому князю Павлу Петровичу.

343

Одним из его братьев был Иван Афанасьевич Жуков, который упоминается в воспоминаниях Е. П. Яньковой (см.: Рассказы бабушки. Из воспоминаний пяти поколений, записанные и собранные ее внуком Д. Благово. Л.: Наука, 1989. С. 94–95).

344

См.: Строев А. Ф. Те, кто поправляет Фортуну. Авантюристы просвещения. М.: Новое литературное обозрение, 1998; Федюкин И. И. Прожектеры: Политика школьных реформ в России в первой половине XVIII века / Пер. с англ. М.: Новое литературное обозрение, 2020.

345

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 1. Л. 1–47.

346

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 4. Л. 4.

347

Там же. Ч. 14. Л. 438 об. — 439, 440.

348

Переверзенцев С. В. «Прелестный век», Святая Русь и светская Россия. [Электронный ресурс] https://portal-slovo.ru/history/35198.php (дата обращения: 29.08.2023).

349

До середины XVIII века тираж «Санкт-Петербургских ведомостей» не превышал 500 экземпляров и во время Семилетней войны вырос до 1000.

350

О посылке на места указов см.: Кошелева О. Е. Власть атакует канцелярии: трансляция указов в администрацию в России второй половины XVIII века // Анатомия власти: государи и подданные в Европе в Средние века и Новое время. М.: Издательский дом ВШЭ, 2021. С. 236–255.

351

См.: Ибнеева Г. В. Имперская политика Екатерины II в зеркале венценосных путешествий. М.: Памятники исторической мысли, 2009.

352

Козляков В. Н. Царица Евдокия, или Плач по Московскому царству. М.: Молодая гвардия, 2014. С. 185.

353

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 12. Л. 64.

354

То есть в понятиях XVIII века человек, демонстрирующий лживые благочестие и набожность.

355

Показательно, что, несмотря на свое безумие, Костюнин довольно точно помнил хронологию происходивших с ним событий. Измайловский полк был основан в сентябре 1730 года, когда двор еще находился в Москве.

356

Николо-Угрешский монастырь — мужской монастырь недалеко от Москвы (ныне в Дзержинске Московской области), основанный в XIV веке Дмитрием Донским.

357

Имеется в виду святой Николай — святой покровитель Николо-Одринского монастыря (с. Одрина Караческого уезда), построенного в XIII–XIV веках на месте явления чудотворного образа святого Николая.

358

По-видимому, имеется в виду константинопольский патриарх IX века Иоанн Грамматик, который назван свойственником в хронике Симеона Логофета.

359

То есть невестой.

360

РГАДА. Ф. 7. Д. 367. Ч. 1. Л. 215–220.

361

РГАДА. Ф. 7. Д. 367. Ч. 1. Л. 234 об. Дальрот некоторое время жил в Петербурге и действительно мог попасться на глаза цесаревне.

362

Там же. Л. 591–591 об. Трудно сказать, кого имел в виду Морозов под «португальским принцем», но показательно, что новгородец вообще знал о существовании страны Португалии.

363

Там же. Д. 2458. Л. 8 об.

364

Суровские товары — изделия из шерсти, шелка и хлопка.

365

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2712. Л. 1–7.

366

Там же. Оп. 1. Д. 367. Ч. 6. Л. 6–6 об.

367

То есть Г. А. Потемкин.

368

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2741. Л. 1–16.

369

Там же. Д. 2773. Л. 1–10.

370

Числясь купцом Вереи, Матюшин давно жил в Москве, имел лавку в ветошном ряду, был женат на дочери московского купца и имел двух сыновей. По его словам, за некоторое время до того, как он попал в поле зрения властей, он стал очень богомольным, «ходил по монастырям», «что видя, домашние его, а особливо теща, стали им гнушаться и всему тому смеяться, а наконец его и бивали неоднократно» (Там же. Л. 5).

371

Там же. Д. 2863. Л. 1а.

372

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 3618. Л. 1–33.

373

Там же. Д. 2902. Л. 18.

374

В книге И. В. Курукина и Е. А. Никулиной, впрочем, упоминается, что в 1797 году он был передан на поруки родственникам (Курукина И. В., Никулина Е. А. Повседневная жизнь Тайной канцелярии. С. 450).

375

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2263. Л. 1.

376

Биохроника Петра Великого (1672–1725 гг.). [Электронный ресурс] https://spb.hse.ru/humart/history/peter/biochronic?page=2&mode=cards&end_date=1705-3-28&start_date=1705-3-15 (дата обращения: 10.09.2023).

377

РГАДА. Ф. 371. Оп. 1. Ч. 1. Д. 342. Л. 1–3.

378

Подобные слухи, видимо, были широко распространены: в 1749 году московский поп-расстрига Захария рассказывал, что Разумовский украл и отослал в Малороссию своей матери все ценные вещи, принадлежавшие прежним русским государям, и Петра Федоровича «шесть раз к смерти приводил», а также «дважды, де, чуть было Его Высочество на постельке не задавили» (РГАДА. Ф. 349. Оп. 1. Д. 3240). Часто повторявшийся слух об упавшем на великого князя потолке возник, видимо, в связи с реально имевшим место эпизодом 1748 года, когда обрушился дворец в Гостилицах, где ночевала великокняжеская чета, в результате чего в народе распространилось подозрение, что это было подстроено владельцем имения Алексеем Разумовским.

379

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 7. Л. 40 — 198 об.

380

Об отношении к малороссам в связи с Разумовским, а также о слухах о якобы рожденных от него императрицей детях см.: Анисимов Е. В. Елизавета Петровна. М.: Молодая гвардия, 1999. С. 93, 199–201.

381

Там же. Ч. 12. Л. 3–22.

382

РГАДА. Ф. 7. Д. 367. Ч. 11. Л. 501. Расследование дела Бугайского началось в московской конторе Тайной экспедиции. Задержанный сперва по уголовному делу он вел себя настолько неадекватно, что, казалось бы, сомнений в его безумии быть не должно. Однако подследственный был внуком Василия Семеновича Ершова, бывшего в 1712–1719 годах московским вице-губернатором и известного своими попытками борьбы с коррупцией (см.: Соловьев С. М. Сочинения. Кн. 8. М.: Мысль, 1993. С. 432, 470; Серов Д. О. Строители империи. С. 18, 27), и по его делу было задержано несколько свидетелей, некоторые из которых также оказались подозрительными, в связи с чем все они были отправлены в Петербург, где и было вынесено окончательное решение.

383

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 13. Л. 42 об.

384

Пустосвят — человек, придерживающийся не существа, а лишь внешней формы веры.

385

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 8. Л. 84 об.

386

Там же. Л. 60 об. Эти слова Полозова цитируются в упоминавшейся выше книге И. В. Курукина и Е. А. Никулиной «Повседневная жизнь Тайной канцелярии» (С. 441).

387

См.: Каменский А. Б. Любовь, страсть и отчаяние: русские преступления XVIII века. СПб.: Алетейя, 2022.

388

Единственное исключение составляет солдат и бывший капельмейстер Богдан Кригер, в 1761 году говоривший, что «он божий сын, а богородица, де, дочь Лаврова, которой, де, служит в Тенгинском полку, а государыня, де, Шувалова блядь», не уточняя, впрочем, кого из Шуваловых он имеет в виду (РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 14. Л. 494 об.).

389

Д. А. Сдвижков говорит об «устойчивой популярности Петра Федоровича среди солдат» в годы Семилетней войны, полагавших, что великий князь о них заботится (Сдвижков Д. А. Россия в эпоху Семилетней войны по личным свидетельствам // Россия в глобальном конфликте XVIII века. Семилетняя война (1756–1763) и Российское общество. М.: Новое литературное обозрение, 2023. С. 242). Но симпатии к нему, конечно же, не были всеобщими. Солдат Петр Образцов рассказывал в Тайной канцелярии, будто дьявол ему нашептывал, что наследник престола «змей и антихрист» (Анисимов Е. В. Дыба и кнут. С. 383).

390

Там же. Д. 2267. Л. 1–1 об.

391

Там же. Д. 2310. Л. 1 об., 9 об.

392

См.: Wirtschafter E. K. Religion and Enlightenment in Catherinian Russia: The Teachings of Metropolitan Platon. DeKalb, IL: Northern Illinois University Press, 2013.

393

Бычков А. Ф. Барон Исай Петрович Шафиров (1699–1756) // Исторический вестник. 1886. Т. 25. № 7. С. 126–131.

394

Цит. по: Бычков А. Ф. Барон Исай Петрович Шафиров (1699–1756). С. 130.

395

Там же. С. 131.

396

РГАДА. Ф. 349. Оп. 1. Д. 3880. Л. 1–130.

397

Как видно по примерам, приведенным в предыдущих главах, страх помещика быть убитым собственными крепостными был достаточно распространенным явлением. Отставной прапорщик Михаил Вешняков в 1762 году отправил некое послание в Тайную канцелярию, написав на конверте, что распечатать его можно только А. И. Шувалову, «а когда того будет не зделано, то мне от холопей быть зарезану или удавлену» (РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 14. Л. 533 об.).

398

Дети сестры И. П. Шафирова Екатерины.

399

См.: Каменский А. Б. Любовь, страсть и отчаяние. С. 329–333.

400

Анисимов Е. В. Дыба и кнут. С. 133.

401

Д. О. Серов ошибочно пишет, что Волков начал службу в Посольском приказе за шесть лет до рождения в 1669 году П. П. Шафирова (Серов Д. О. Строители империи: Очерки государственной и криминальной деятельности сподвижников Петра I. М.: Изд. дом ВШЭ, 2023. С. 62).

402

Пекарский упоминает, что один из братьев Волкова умер в Москве в 1716 году.

403

Новейшие данные об образовании и служебных карьерах братьев Волковых см.: Рогожин А. А. Переводчики Волковы в петровской России, «вестернизация», воспитательные стратегии и служба приказной бюрократии в конце XVII — начале XVIII в. // Петр Великий: исследования и открытия. К 350-летию со дня рождения. Материалы Международной научной конференции «Значение преобразований Петра в новой и новейшей истории России». Москва, 17–19 мая 2022 г. М.: Центр гуманитарных инициатив, 2022. С. 556–564.

404

Видимо, «Краткое описание о войнах. Из книг цезариевых, с некоторыми знатными приметами о тех воинах со особливым о воине разговором (или описанием)» (М., 1711).

405

Видимо, «Книга о способах, творящих водохождение рек свободное» (М., 1708).

406

Пекарский П. П. Наука и литература в России при Петре Великом. СПб.: Изд. «Общественная польза», 1862. Т. I. С. 224–226.

407

Здесь и далее подчеркнуты пояснения чиновника Тайной канцелярии.

408

Написано на полях.

409

Написано на полях.

410

Благодарю Н. Хриссидиса и М. Б. Лавринович за помощь в интерпретации текста.

411

Никифоров Л. А. Русско-английские отношения при Петре I. М.: Гос. изд-во полит. лит-ры, 1950. С. 152–153.

412

За эти сведения благодарю М. И. Шикуло (Подготовительные материалы и черновики мемориала: РГАДА. Ф. 35 (Сношения России с Англией). Оп. 1. Д. 445).

413

В справочнике Н. Ф. Демидовой значится Михаил Внуков, подьячий Житного двора за Мясницкими воротами (Демидова Н. Ф. Служилая бюрократия в России XVII века (1625–1700): Биографический справочник. М.: Памятники исторической мысли, 2011. С. 117).

414

Орден Святого Духа — высший орден Французского королевства, учрежденный в 1578 году.

415

Стихи 5–11 главы 16 Евангелия от Иоанна повествуют о Пришествии Духа Святого.

416

Волков имеет в виду книгу П. Сен-Реми «Мемории, или Записки артиллерийския», первый том которой был опубликован в 1732‑м, а второй в 1733 году. Считается, что эта книга была переведена на русский язык по указанию Петра I, но уже после его смерти, а перевод осуществлялся в Академии наук В. К. Тредиаковским (Сводный каталог русской книги гражданской печати XVIII века. М.: Книга, 1966. Т. III. С. 109). Волков упоминает Миниха (которого звали не Фридрих, а Бурхард Кристоф, или по-русски Христофор Антонович), видимо, потому что в 1730–1732 годах он был генерал-фельдцейхмейстером, то есть командующим артиллерией. Вместе с тем, судя по этой записи, можно предположить, что первоначально книгу переводили в Посольском приказе и Волков принимал в этом участие.

417

Кёнёнен М. «Записки сумасшедшего» Н. В. Гоголя и европейский литературный дневник // Европа в России: Сб. статей. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 148.

418

РГАДА. Ф. 349. Оп. 1. Д. 1418. Л. 1–76.

419

Анисимов Е. В. Дыба и кнут. С. 383.

420

Обзор историографии см.: Усенко О. Г. Монархическое самозванчество в России в 1762–1800 гг. // Россия в XVIII столетии. Вып. 2. М.: Языки славянской культуры, 2004. С. 290–353; Мауль В. Я. «Иже ся Богу ровняли»: размышления по поводу книги Клаудио Ингерфлома «Аз есмь царь. История самозванства в России» // Новый исторический вестник. 2021. № 4 (70). С. 152–155.

421

Усенко О. Г. Монархическое самозванчество в России в 1762–1800 гг. С. 298, 300, 307.

422

Хотя в одном из документов дела Подошина Витте назван полковником, а в другом генерал-майором, скорее всего, имеется в виду Ян де Витте (Витт) (1709–1785), тогдашний комендант Каменца-Подольского, генерал-майор (позднее генерал-лейтенант), известный польский архитектор и военный инженер, дед героя Отечественной войны 1812 года генерала Ивана Осиповича де Витт. В феврале 1790 года именным указом Екатерины II он был принят в русскую службу в чине генерал-майора (РГАДА. Ф. 10. Оп. 3. Д. 281. Л. 1). По-видимому, имеется в виду Турийск — ныне поселок городского типа в Волынской области Украины.

423

Де Витт, видимо, участвовал в разграничении между Новороссийской губернией и Речью Посполитой, которое было завершено в начале января 1781 года.

424

Смирнов А. В. 315 лет истории Таганрогской таможни // Ученые записки Санкт-Петербургского им. В. В. Бобкова филиала Российской таможенной академии. 2014. № 2 (50). С. 191–192.

425

В «Санкт-Петербургских ведомостях» за 1781 год упоминается девица Прасковья Яковлева, дочь покойного стольника Леонтия Романовича Яковлева, владелица недвижимого имения в Калужском наместничестве ([Электронный ресурс] https://www.vedomosti1728.ru/mobile/card.cgi?r=82&id=58460 (дата обращения: 03.10.2023)). Однако идентифицировать ее как возлюбленную Подошина не представляется возможным.

426

Примечательно, что часы несколько раз фигурируют в показаниях Подошина. Так, он упоминает, что ездил в Киев чинить свои золотые часы.

427

Названная Подошиным сумма представляется нереально высокой.

428

По-видимому, имелся в виду Манифест от 5 мая 1779 года, которым всем бежавшим за границу по возвращении в Россию гарантировалась амнистия и разнообразные льготы вплоть до освобождения от крепостной зависимости (ПСЗРИ. Т. ХХ. № 14870).

429

Месяцеслов с росписью чиновных особ в государстве на лето 1777 от Рождества Христова. СПб.: Тип. Академии наук, 1777. С. 174.

430

То есть польского подданного.

431

По всей вероятности, имеется в виду Иван Комбурлей — грек, откупщик, владевший землями в Новороссии, отец сенатора, тайного советника, курского и волынского губернатора Михаил Ивановича Комбурлея.

432

Скорее всего, это был генерал-поручик Александр Васильевич Опочинин.

433

Правильно: Богополь — местечко в Подольской губернии.

434

О Венгерском гусарском полку, сформированном в 1741 году, см.: [Электронный ресурс] http://www.edinainedelima.ru/rossijskaya-imperiya/polki/vengerskij-gusarskij-polk-f-1741-g-rossijskaya-imperiya/ (дата обращения: 02.09.2023). Подошин не случайно называл то Венгерский, то Сербский полки, поскольку оба эти полка неоднократно переформировывались и их эскадроны перемешивались.

435

Почему он думал, что его отправят именно в Тулу, остается неясным.

436

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2563. Л. 1 — 126 об.

437

Впрочем, подобное в России XVIII века было не столь уж невероятным: П. А. Румянцев в двадцать один год стал полковником, а Валериан Зубов, брат последнего фаворита Екатерины II Платона Зубова, в этом же возрасте стал генерал-майором.

438

Это выражение Екатерина II использовала, характеризуя татарского муллу Мурата, провозгласившего себя пророком и основателем новой религии: «Он инако не виновен, как потому что он родился с горячим воображением, за что наказания никто не достоин, ибо сам себя никто не сотворит» (РГАДА. Ф. 248. Оп. 113. Д. 281. Л. 40).

439

См.: Akelev E., Gornostaev A. Millions of Living Dead. Fugitives, the Polish Border, and 18th-Century Russian Society // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2023. Vol. 24. No. 2. P. 261–297.

440

Благодарю С. Я. Карпа за эту информацию.

441

«Однако Хлестаков, — пишет К. Ингерфлом, — самозванец поневоле: не его вина, что все население провинциального городка, где он оказался, увидело в нем инспектора, приехавшего инкогнито из Петербурга» (Ингерфлом К. «Аз есмь царь». История самозванства в России. С. 290).

442

Об И. И. Тревоге см.: Курмачева М. Д. Крепостная интеллигенция России (вторая половина XVIII — начало XIX в.). М.: Наука, 1983.

443

См.: Andrews J., Scull A. Customers and Patrons of the Mad Trade… P. 53–55.

444

См., например: Захаров Н. Б., Злоказова М. В., Семакина Н. В. Гендерный фактор и психические расстройства // Вятский медицинский вестник. 2022. № 3. С. 77–81.

445

Там же. С. 79.

446

См.: Каменский А. Б. Любовь, страсть и отчаяние. С. 293–294.

447

РГАДА. Ф. 349. Д. 7100. Л. 1–15. Показательно, что в Тайной экспедиции сочли претензии отставного вахмистра обоснованными и, видимо, способствовали их удовлетворению.

448

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 2. Л. 155–157. Омбышский монастырь находился в Черниговской губернии в с. Омбыш.

449

Еще несколько человек умерли до вынесения решения, а в некоторых делах решение отсутствует.

450

В десятилетии 1761–1770 годов 12 случаев приходится на 1761 год, то есть время еще елизаветинского царствования.

451

Черникова Т. В. «Государево слово и дело» во времена Анны Иоанновны // История СССР. 1989. № 5. С. 155–163.

452

Ярославский посадский Федор Ерев в 1746 году жаловался, что «его, Федора, дразнят и называют дураком и мечют в него снегом, а он, де, Федор, не дурак, токмо времянно бывает в безумстве» (РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 8. Л. 252 об.). «Во всем дурачили и подымали на смех» датчанина Юнаса Бинга (РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2446. Л. 6 об.).

453

См.: Каменский А. Б. Любовь, страсть и отчаяние. Глава 7.

454

Екатерина Великая. Мемуары. С. 319.

455

Куракин Б. И. Гистория о Петре I и ближних к нему людях // Русская старина. 1890. Т. 68. № 10. С. 249.

456

Акельев Е. В., Бабкова Г. О. «Дабы розыски и пытки могли чинитца порядочно, как указы повелевают»: Эволюция теории и практики «розыскного» процесса в России первой половины XVIII в. // Cahiers du monde russe. 2012. Vol. 53. No. 1. P. 37.

457

См., к примеру, описание пытки в ходе предварительного допроса во Франции в кн.: Хант Л. Изобретение прав человека: история. М.: Новое литературное обозрение, 2023. С. 78–80.

458

При этом на протяжении XVIII века в английском законодательстве росло число видов преступлений, наказывавшихся смертной казнью, и к концу столетия их было более двухсот, а телесные наказания в школах Англии были официально запрещены лишь в 1986 году.

459

Фуко М. История безумия. С. 176–177.

460

Andrews J., Scull A. Customers and Patrons of the Mad Trade. P. 7.

461

Ibid. P. 9.

462

Шаляпин С. О., Плотников А. А. Особенности заключения умалишенных преступников в России XVII–XVIII вв. С. 35.

463

В екатерининское время вместо телесного наказания все шире начинает применяться церковное покаяние, для чего провинившегося также могли на определенный срок отправить в монастырь (см.: Marasinova E. Punishment by Penance in 18th-Century Russia. Church Practices in the Service of the Secular State // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2016. Vol. 17. No. 2. Р. 305–332). Характерна история отправленного Екатериной II в 1775 году в монастырь П. Ф. Апраксина, женившегося вопреки воле императрицы (см.: Каменский А. Б. Любовь, страсть и отчаяние. С. 353–369).

464

См., например: Коллманн Н. Ш. Преступление и наказание в России раннего Нового времени. М.: Новое литературное обозрение, 2016. Дж. Дейли в своем исследовании уголовного законодательства России XIX века также пришел к выводу, что по уровню гуманности оно не уступало своим аналогам в странах Западной Европы (Daly J. Criminal Punishment and Europeanization in Late Imperial Russia // Jahrbűcher fűr Geschichte Osteuropas. 2000. Bd. 48. S. 341–362). Подобного рода сравнительных исследований на материале XVIII века, к сожалению, не существует.

465

Правильно: Рогозинский. Капитан Архангелогородского полка Василий Карпович Рогозинский упоминается в «Санкт-Петербургских ведомостях» за 31 марта 1755 года.

466

По-видимому, Семен Юрьевич Караулов.

467

Согласно «Камер-фурьерскому журналу» за 1776 год, представление в придворном театре состоялось 12 января (Камер-фурьерский церемониальный журнал 1776 года. СПб., 1880. С. 29).

468

По-видимому, Петр Гаврилович Лазарев (1743–1800) — впоследствии сенатор, правитель Владимирского наместничества, отец адмирала М. П. Лазарева (Родимцев И. А. Адмирал Лазарев. М.: Молодая гвардия, 2019. С. 11).

469

Примечательно, что именно в августе 1740 года родился провозглашенный наследником престола Иоанн Антонович.

470

Возможно, встречающееся в Третьей книге Царств Ветхого Завета словосочетание «дом Давида», под которым понимается род царя Израиля и Иудеи (XI–X века до н. э.), Волков понимал буквально — как строение.

471

По-видимому, описка канцеляриста.

472

Коренная Рождества Пресвятой Богородицы пустынь — основанный в 1597 году мужской монастырь на месте явления Курской Коренной иконы в местечке Свобода.

473

О битве Архангела Михаила с сатаной и победе над ним рассказывается в 12‑й главе Откровения Иоанна Богослова.

Content

Александр Каменский
Тайные безумцы Российской империи XVIII века

Введение

Глава 1 От Петра до Павла: монаршее и церковное попечение о сумасшедших

Глава 2 К нам едет ревизор!

Глава 3 «По-лекарскому называемо…»

Глава 4 «Ни суда, ни закона»

Глава 5 Дело белёвского купца

Глава 6 «Нашло безумство»

Глава 7 Утомленные политикой

Жизнь и злоключения коллежского асессора Александра Сытина

Карп Жуков и его собеседники

Глава 8 «Я, де, и сама Россия»

Глава 9 Одержимый сын «славного господина»

Глава 10 Записки сумасшедшего XVIII века

Глава 11 «Ну, скверный мальчишка, которого надо высечь»

Глава 12 Тайные безумцы XVIII века в цифрах

Приложение

1. Сон пастора Бурмейстера

2. Показания Александры Корсаковой

3. Показания Леонтия Волкова

4. Из показаний Егора Красильникова

5. Из показаний капитана Ивана Ушакова

6. Показания Гаврилы Семенова

7. Из дела «О свидетельстве безумных»

Источники и литература

Аннотированный указатель имен

Примечания