Гридень 2. Поиск пути

Глава 1

Начинался сильный ветер и деревья опасно потрескивали, раскачиваясь под напором воздушных потоков. Но дружина, не боясь, что ветка, или само дерево упадет на голову, расположилась в лесу. Лес почти примыкал к Днепру. Близость к реке позволяла посмотреть и на то, как водная стихия реагировала на капризы природы. Вода вскипала, на небольших волнах появлялась пена. При более сильных порывах ветра река меняла цвет от темно-синего к белому.

Наверное, такая погода, с начинавшимся дождем, вполне уместная. Она помогает охладиться, прийти в себя, подумать о холоде, ветре, дожде и падающих с деревьев ветках. Но ни о чем таком, что могло бы лечь грузом на сердце. Да! У меня такой груз образовался.

Я не защитил девчонку.

Рахиль для меня не любовница, ни моя женщина. Она подарила мне чуточку себя и приятных эмоций. И все. Но и этого хватило, чтобы я, увидев, как кипчак увозит девушку, побагровел. Мы в ответе за тех, кого… с кем…

Мысли и наблюдения захватывали меня сильно больше, чем приготовления к Военному Совету. Наверное, уже не военному, так как отвоевались, победили половцев и взяли богатые трофеи. Однако, посовещаться нужно. Нет определенности, куда идти, что делать дальше. У них нет, я же кое-что уже обдумал.

— Княже, навес какой поставить нужно, — сказал Боромир, когда дождь начал лупить по шлемам, создавая своеобразную музыку.

Иван Ростиславович улыбнулся.

— Дождя спужался? — сказал князь, который казался сейчас своим в доску.

Он понимал, что последняя соломинка, за которую держалась вся дружина, оборвалась. Не заполучить назад ни Галич, ни даже Звенигород. Может ли князь теперь соблюдать свою клятву, заботиться о дружине? Сейчас все имеют возможность уйти. И такого расклада не может не бояться Иван Ростиславович.

Я сидел в круге, который образовали все десятники. Внутри него восседали Никифор и Боромир, а в центре окружности расположился Иван Ростиславович с сыном. Сейчас решались самые насущные проблемы. Хотя, проблема одна — выбор пути.

Я знал, что предложить князю, но тут, в отличии от других периодов истории, младшие не говорят первыми. Вначале князь слушает своего старшего сотника и так по воинской иерархии с учетом возраста. Шокировать собравшихся я буду, скорее всего высказываясь последним. Но, как говорил незабытый мной даже в прошлом, Штирлиц: «Запоминается только последнее».

— Не нужен навес. Снесет его ветер. Тут, в низине не так уж и худо. А ненастье быстро пройдет, после и посушимся, — решил князь.

Он посерьезнел, подобрался, выкатил грудь вперед, и повелел.

— Говори, Боромир!

Я слушал, что говорит старший сотник несколько отрешенно. Он, зачем-то очень подробно и обстоятельно, сообщал, что о Галиче временно нужно забыть, как и о Звенигороде. Не получится вернуть нашего князя в эти края, если только не в виде трупа. Казалось, что он уговаривает десятников не оставлять Ивана Ростиславовича.

Боромир говорил, а у меня перед глазами так и всплывала картина, которая сильно въелась в сознание и не хочет отпускать.

Вот он, половецкая гнида, стоит на другом берегу Днепра и скалиться своими гнилыми зубами. Нет, я не вижу какие у половца зубы, я даже не могу отчетливо понять, смеется он, или хмуриться. Но воображение дополняет рисунок новыми красками.

Я уже его ненавижу, я хочу его убить. Рядом с ним стоит… Рахиль. Лицо девушки так же не могу четко рассмотреть, все же Днепр — широкая река, далеко до противоположного берега. Но это она, точно. Ее фигура, эту женщину теперь я знаю очень хорошо.

— Сука! — сквозь зубы цежу я и уже направляю своего коня в воду.

— Стоять! — кричит Никифор, баюкая раненную руку.

Стою. Эмоции давлю в себе. Не рационально лезть в воду. Два десятка половцев, которые смогли перебраться на другой берег, они почти все с луками и готовы начать стрельбу. Если кто полезет в воду, он лишь беззащитная мишень, очень медлительная к тому же.

Самим половцам, этим двадцати разбойникам, получилось перебраться через реку только ценой жизней их соплеменников. Последние приняли удар нашей дружины и попробовали оказать сопротивление, правда мало чего вышло. Мы были организованными, они не успели построиться. Мы были в динамике разбега, они оставались статичными. Но шесть человек потеряли и мы.

Картина того, как половец, словно мешок с песком, перебрасывает через конский хребет Рахиль, не оставляет меня. Может тут имеет место быть и то, что я собственник. Забрали ту женщину, которой я обладал. Ее увозит тот, кто на это не имеет никаких прав, кроме права силы. И это понимание коробило. Наверняка, если бы я увидел девушку рядом с ее мужем, как там его… Горыней, так и ничего не екнуло. А вот этому отдавать женщину не хотелось совершенно.

Пускаться в новую погоню было сложно. Да и князь, как и все остальные, были такими счастливыми, удовлетворенными, что более за кем бы то ни было бежать не собирались. Мы добились успеха, мы убили врагов, самого бека (это что-то вроде русского боярина) зарубили. Если бы все так били половцев, как наша дружина за неполный месяц, так Русь уже давно бы преспокойно торговала с Крымом и ромеями. Ну и обрабатывала бы донские черноземы впридачу.

— Так что? Правда ли моя, со-ратники? — выкрикнул Боромир, выбивая меня из воспоминаний событий, которые состоялись всего-то вчера.

— Твоя правда, старший сотник, так и есть все! — выкрикивают все десятники, я так же говорю что-то в одобрение слов Боромира.

Не стоит молчать и не реагировать вовсе на то, что сказал старший сотник. Иначе обязательно спросят есть ли что сказать.

Но пока не время.

Скажу, когда мой черед придет. Когда собравшиеся начнут думать, что особых перспектив и нету. У меня было и остается, что именно предлагать, причем цели я разделил на среднесрочные и долгосрочные. Но говорить о них хочу самостоятельно, а не в канве того, о чем нынче вещает Боромир.

Старший сотник предлагал усиливаться. Много серебра, коней, всего много, потому нужно в русских городах набирать охочих людей. А после можно послужить кому из старших князей. И я согласен со всем, что сказал старший сотник, но он хитро обходил вопрос… А куда идти все-таки?

— Тогда и я скажу, братья, — слово взял Никифор. — Я с князем нашим, куда бы он не шел, но…

И полилась практически такая же песня, как и минутой назад. Но тут так принято. Повторять, даже дословно, то, что говорили ранее, если только новый оратор полностью согласен со мнением предыдущего. И начавшийся ливень нипочем, только громче говорить нужно, даже кричать. Но нельзя сократить свое выступление, если оно официальное и в присутствии князя.

Сидеть было неудобно. Моя нога, задетая половецкой саблей, неприятно щипала и отзывалась не сильной, но неприятной ноющей болью. Я не мог найти такое положение, чтобы можно было бы не тревожить и не напрягать ногу.

Это я в бою, оставив в одном из половцев свое копье, сцепился со степным умельцем конного боя на саблях. Меня продавливали, уже дважды, я лишь интуитивно подставлял свой меч, потерявшись в круговерти поединка. И тогда за верное посчитал натянуть поводья, поставить своего коня на дыбы. Вот и вышло, что кипчак лишь концом своей сабли задел меня выше правого колена. Но когда мой конь передними копытами взрыхлил песок, я рубанул половца так, что рассек кольчугу и ключицу, а клинок вошел в плоть на сантиметров пятнадцать.

— Верно все, твоя правда, Никифор, — новая порция согласия опять выдернула меня из воспоминаний.

Какая, милота, вашу маму! Прямо съезд партии какой, где царит одна правильная линия, а остальное от Лукавого. Или, нет… Как там в кино показывали про собрания людей с психологическими проблемами? Почему кино? Потому как мне не приходилось в таком участвовать никогда.

И вот сидят в круге люди и князь такой: «А вот Влад, поприветствуем его!» И все хлопают и хором чуть ли не кричат: «Привет, Влад». А я такой… «Я Влад и мне нравится убивать врагов».

Проблемка, но тут все такие.

Чушь, конечно, но усталость и эмоциональные всплески и не такие образы в голову закинут.

Все высказывались, сами брали себе слово. Не было модератора, по типу того, как я фантазировал. Было своего рода местничество, каждый десятник знал, после кого должен высказаться. И что-то мне подсказывает, что это заседание, анонимных кого-то там, заканчивать мне.

Дождь стал чуть менее обильно поливать землю, деревья и поляну, на которой восседали воины. Прежний ливень, когда стояла такая стена воды, что я плохо видел сидящего в круге напротив меня десятника, закончился. Вернее перерос в моросящий, противный, но все равно нескончаемый поток воды. Уверен, что не только я продрог, но и все собравшиеся. Однако, никто не показывал вида. Мужской коллектив, он такой! Нельзя слабость показать, даже если есть реальная угроза заболеть пневмонией.

— Что скажешь ты, Влад? — спросил князь.

Я степенно встал, как мне казалось, с достоинством. Нужно показывать, что я не какой-нибудь отрок, случайно назначенный десятником. Я настоящий командир и имею право и на слово и на действие, в рамках клятвы, конечно. Хотя… ради большего блага, так и клятву побоку…

Небо, тёмное от затянувшихся туч, ярко осветилось. Молния, казалось была так близко, что еще чуть-чуть и до нее можно было дотронуться… Один раз… И последний.

— Бу-бу-бу-бух! — почти сразу после молнии раскатистый гром чуть ли не контузил.

Громко, мощно, впечатлило и меня, знающего природу молний и грома. Все десятники, да и Боромир с князем, стали взывать к Грозному Батьке, я даже услышал, как шептали запретное слово «Перун».

Эх, суеверия! Но, нужно сказать, что происшествие случилось крайне вовремя, словно, действительно, знак от Перуна. За мгновение до молнии я размышлял, что могу переступить через клятву и… Чушь! Так и рождались суеверия. Гром и молния и до того били и сверкали, но далеко. Совпадения, да и только.

— Я скажу? — спросил я после продолжительной паузы.

Минут семь все молились и не понять к кому именно взывали. Наверное, ко всем богам.

Я несколько устал ждать, хотелось под какой навес и переодеться в сухое.

— Говори, десятник Владислав! — сказал князь, выйдя из религиозного экстаза.

— Спаси Христос! — сказал я князю.

Эти слова звучали несколько даже издевками на фоне почти поголовного поминания Перуна. Только, наверное, Никифор, как истинный христианин не вспомнил Грозного Батьку.

— Нам нужна земля… Об том сказал полусотник Никифор, с тем я соглашусь… — начал я высказываться.

Без того, чтобы хоть где-то осесть, жить нельзя. Даже для того, чтобы постоянно воевать, нужны надежные тылы. А еще в этом мире ничего так не ценно, как земля. Она кормилица, она истинное богатство. Пусть и быть наемником, мне не привыкать, но всегда должно быть место, куда возвращаться, которое нужно считать домом.

— Так мы уже и уговорились идти в Смоленск, до князя Ростислава Мстиславовича, — сказал князь.

Других не перебивал. Ну да ладно. Я еще удивлю.

— Нам нужно понять, чего хотим. Я хочу сильную Русь, кабы не было раздоров и усобиц. Того добиться сложно, но кабы не желать такого, не делать так, то и жизнь проживем зазря, — добавил я пафоса в свои слова.

Смоленск в роли центра собирания Руси я не видел. А то, что Русь нужно собрать — это цель, дальнесрочная, но основополагающая. Сейчас еще остается исторический шанс, чтобы оставить потомкам такую державу, что никакие монголы… никакие крестоносцы… булгары…

— Как Смолятич говорит! Тот тоже все взывает к Руси единой, — усмехнулся Вышата, который так же был на собрании, но, как я понял, права голоса лишен.

Я демонстративно зло посмотрел в его сторону.

— Когда захочу спросить тебя, десятник, я это сделаю и ты мне ответишь, но это будет не сейчас, — сказал я и незамедлительно продолжил свою речь.

Я предлагал уйти за Лес. Туда, в Ростово-Суздальскую землю. Сейчас многие бежали с русского юга на Ополье, так те края назвались. Как база, куда можно возвращаться, там самое то. От половцев разделяют Черниговское княжество, Рязанское. Земли так же неплохи, даже хорошие. Учитывая средневековый климатический оптимум, когда температура выше на два, может и больше, градусов, чем в покинутом мной будущем, зимы даже под Ростовом не такие суровые, какими станут через полтора-два века.

Там может быть выход и на Урал. Пусть мешают булгары, но через марийцев можно обойти, хотя и с волжанами решать придется. Не сейчас, нет, но придется, точно. А Урал — это такое развитие, что позволит России, именно ей, не зависеть от серебра из вне, или металлов. Заодно позволит самой диктовать финансовую повестку в Европе.

А еще… Я не знаю, каким характером обладает Юрий Долгорукий и насколько он жестокий человек, но считаю, что для этой Руси нужна сильная рука. Не кормлениями нужно жить, а идей собирания всех земель в единое государство. И не так сильно принципиально, кто будет тем, кто сможет объединить Русь, даже методы… Хотя тут есть некоторые ограничения.

— Юрий Владимирович Ростовский? — удивились многие, в том числе и сам князь.

— Это на первых порах. Я предлагаю тебе, князь, стать тем, кто сам станет решать, кому быть на каком столе, — заявил я.

Что тут началось! Меня обвинили в пустословии, в том, что я отрок и вообще ничего не понимаю в жизни. Я стоял с горделивым видом и с ухмылкой и взирал на всех. Слова сказаны. Окно Овертона приоткрыто.

— Говори! — прикрикнул князь.

— Орден, князь. Русский православный Орден. Пусть называется Андрея Первозванного! — выкрикнул и я, добавляя пафоса в тон своих слов.

Может быть кто-то из присутствующих сейчас на собрании, на склоне своих лет, напишет, как я выкрикнул впервые название сильнейшего христианского Ордена. Можно будет сюда же приписать и то, что разверзлось небо и ударила молния и все такое. И ведь по большей части будет правда.

— Ты отрок, Владислав, многое не разумеешь. Церковь наша греческая, митрополиты в Киеве греки-ромеи. В Константинополе не дадут дозволения на подобное. Если и дадут, то потребуют направить русских воинов на войну с сарацинами, — пытался меня просветить князь.

— Я сказал, князь, ты и все остальные, услышали. Дале время покажет, что можно, а чего нельзя. А кто назвал меня Смолятичем… — я обвел собравшихся взглядом. — Епископ Кирилл Смолятич правильно говорит. Собрать Русь нужно, и он может дать благословение быть Ордену. Сколько серебра и иного добра взяли мы от половцев? Сколько уже можем одеть и вооружить людей? Много, две сотни, точно.

— Крамола это… — задумчиво сказал Боромир, после будто воспрял. — Токмо было бы такое братство русское, христианское, то я хотел бы стать частью его. Но отчего никто того не сделал? Митрополит не дозволил?

На эти вопросы ответа не последовало, так как все очевидно. Просто никто не думал в подобном направлении. Система кормления и местечковое мышление пробить крайне сложно. Сильные князья, которые могли бы создать нечто подобное, заняты своими делами. Они все за княжества дерутся, да на Киев облизываются. А кому еще создавать Орден, или вовсе думать о такой возможности? А ведь все, или почти все, для создание религиозно-воинской организации есть.

В наличии иноки-войны в монастырях. Если только их собрать в какую систему, то уже сила получится немалая. Есть на Руси и воины, которые часто оказываются не у дел. К примеру, умирает князь, так куда его дружина? Не всегда воины переходят к наследникам. Случалось, что и наследников нет. Может кто частью и пойдет к другому князю, но многие уйдут прочь, или даже на землю сядут.

— Я услышал тебя, — сказал князь, перебивая меня.

Вид у Ивана Ростиславовича был в крайней степени задумчивым. Он князь-авантюрист. Оставшись без своего кормления, готов пойти в наемники. И дружина, пусть пока и малая, но в наличии. При этом те сто воинов, которые сейчас являются моими со-ратниками, сильны и с немалым опытом. Есть и деньги, на которые можно многое сделать. А есть мои мысли, как создать такую армию, что сможет сильно удивить и русских князей, да и соседей Руси.

— Дозволь, князь, я добавлю! — спросил я и, дождавшись позволения, сказал. — Нынче германцы-латиняне убивают братские русичам племена. То словене. Некому заступиться за них. А кому заступиться за русичей, что в рабах у половцев? Где торг с ромеями, который был у наших предков? Или где торг с персами?

— И откуда ты сие знаешь? — спросил Боромир.

Я промолчал. Лучше порой сделать многозначительный вид, предоставив возможность додумать другим, чем нелепо оправдываться. Вот я и замолчал. Что хотел, сказал.

— Никто, ничего не слышал! Никто не скажет о том, что говорили мы на своем дружинном Круге! — жестко говорил князь. — Посчитайте всю добычу, что у кого есть личное. Подадите мне на восковой доске описанное. Все, мы идем в Смоленск, далее видеть будем. Нужно прознать, что делается в Ростово-Суздальской земле, прежде, чем туда идти, слухи разные ходят, часто и дурные.

Все расходились, бросая на меня задумчивые взгляды. А я должен был радоваться. Та невообразимая идея, которая редко покидала мою голову, прозвучала, меня не признали юродивым, не высмеяли. Теперь не только моя голова будет болеть идей православного Ордена. Вот и посмотрим, что из этого получится.

Рахиль… А вот половцев я рассчитываю резать без сантиментов, будет Орден, или не получится из затеи ничего, но степнякам я враг.

Глава 2

* * *

Изяслав Мстиславович стоял внутри храма Святой Софии Киевской и делал скорбную, печальную мину, при этом ликуя внутри себя. Наконец-то получилось находиться в стольном городе почти что хозяином. Он ждал этого момента, готовился к нему, а тут власть в Киеве, словно на серебряном блюде поднесли.

В то время, когда в стольном граде Русской Земли стали происходить не до конца понятные события, Изяслав инспектировал Великую Стену, ее участок на границе Переяславльского княжества. Князь уже как второй год выстраивает там засеку и сеть крепостиц. Потрачено очень немало серебра, большей на создание стражи на Стене.

Может быть и получилось чуть раньше прискакать в Киев и было бы меньше разрухи, но Изяслава не сразу нашли. А после он загнал двух коней, но за два дня прибыл под Киев. В сам город сразу не отважился входить. Нужно было разведать обстановку, понять, что происходит. Киев стоял с нетронутыми стенами, рядом, под стольным градом не было ворогов, но город тлел. Как увядала слава великого русского града, так и сейчас половина столицы Руси превратилась в чуть дымящие угольки.

Лишь через день, когда было добыто вдоволь сведений, о судьбоносных событиях для всей Руси, Изяслав Мстиславович двинулся к Золотым воротам. Он все обставил красиво и торжественно. Дули в рога, оглушая окрестности громким звуком и заглушая плачь матери, потерявшей в хаосе бунта своего сына и мужа. По пути следования князя его дружинники бросали под копыта коня Изяслава Мстиславовича ветки вербы, уже с распустившимися листьями. Князь с миром шел в город, который еще был в войне.

Уличные бои закончились, большая часть города оказалась в руках восставших, которые потеряли в бойне многих своих близких. Но Георгиевский монастырь и Золотые ворота заняли дружинники погибшего Всеволода Ольговича. Загнанные, почитай, в угол, бывшие великокняжеские дружинники отчаянно держали оборону и делали вылазки, нещадно уничтожая горожан. Были пройдены все запреты, крови было пролито столько с обеих сторон, что о примирении никакой речи не шло.

Так что дружинники Всеволода сорвали торжественное восшествие Изяслава через Золотые ворота, словно он Исус, входящий в Ерусалим [грамматика старообрядческая]. Этот факт опечалил переяславского князя, но он вошел в город через Лядскиеворота, где его встречали ликованием. Наконец, прибыл князь, теперь пусть он и его дружинники умирают за свои, великокняжеские, интересы.

— Вечна-а-я па-а-мять! — пробасил священник, начиная очередную молитву на греческом языке.

Громкий голос священника несколько выбил сознание князя из своих мыслей. Настоятель храма уж очень старался, наверное, главным залогом успеха, чтобы понравиться новому хозяину Киева, священник считал громкость своего голоса, чтобы точно до всех дошло, что «вечная память!»

В храме Святой Софии лежали два человека, почивших практически одновременно. Митрополит, уже бывший, конечно, лежал у иконостаса, чуть возвышался над другим усопшем. Михаил II перед своей смертью успел сложить с себя сан, но все равно оставался на митрополии, так как решение вопроса о приемнике — долгий процесс, он может затянуться и на год. Михаил болел и бунт лишь ускорил его смерть.

Вторым человеком, которого отпевали в храме, был бывший великий киевский князь Всеволод. И он так же погиб не в бою, а от приступа. Привыкший к обильному питию и еде, обрюзгший, Всеволод так же, как и бывший митрополит, не был здоров. Главе рода Ольговичейпришлось убегать вначале от Глебова двора, куда князь прибыл посмотреть на поединок для него ничего не значащих людей, чтобы развлечься. После Всеволод испытал яркие переживания, даже страх, до того не ведомый, далее новое бегство и сердце не выдержало.

— Паства моя, — вещал настоятель храма. — Мы провели в последний…

Изяслав находился в храме только потому, что должен, что это политически верно, потому скорее отбывал повинность, чем, действительно, внимал словам священника, который, видимо, возомнил себя митрополитом. Нет, у Изяслава на этот счет свое мнение, своя кандидатура на такое место. Он не хотел даже спрашивать константинопольского патриарха, а сам вершить судьбу русской церкви [речь идет о историиКлимента Смолятича, которого, как митрополита Киевского не согласовали у патриарха].

— Все, хватит! — сказал князь. — Принесите мне лучший лист пергамента, да предоставь лучшего монаха, кто в письме ладный!

Настоятеля Святой Софии явно понесло в досужие размышления и князь не хотел его слушать более того, как сам для себя решил Изяслав. А еще этот нелепый греческий акцент… Изяслав Мстиславович лишь злился на пустословие священника, хотя минуту назад его сердце переполняла радость и сладостное предвкушение великого княжения.

Он придумал клятву для киевлян, которую горожанедолжны были принести Изяславу. Князь хотел хоть чем оградить себя от бунтов горожан, и клятва-присяга была одной из скреп прочного его правления. Так думал Изяслав Мстиславович. Участи Всеволода переяславскийкнязь не хотел. Потому никакого самоуправства, только покорность воле его, Изяслава, внука Владимира Мономаха.

— Князь, вот сей отрок, зело красно пишет! — сказал один из священников и пихнул молодого парня в сторону князя.

Изяслав с интересом посмотрел на молодца. Это был высокий, на вид сильный отрок с горящими глазами. Парень даже позволил себе зло посмотреть на того старика-священника, который только что толкнул его. А в церкви порядок и почет старшим и поболе будет, чем в иных местах.

Через полчаса Изяслав вышел их храма, собираясь лично объехать Киев, оценить ущерб, поговорить с горожанами и наметить план восстановления города. Как раз освобождаются плотники, которые были задействованы на строительстве засечной черты у Переяславля, так что будет кому строить новые дома и целые терема.

Теперь уже можно спокойно ходить по городу, война закончилась. Вопрос с дружинниками умершего великого князя Всеволода решился вполне благополучно, но с некоторыми оговорками. Изяслав взял со всех воинов своего бывшего противника крестоцелование, что они не станут примыкать к Игорю Ольговичу, брату бывшего великого князя киевского, будь тот захочет войны, не пойдут они и к Владимировичам, прежде всего, к Юрию Ростовскому.

Конечно, такая клятва сама по себе не так, чтобы и многое значит. Однако, если эти воины примкнут к Ольговичу, то князь Новгород-Северский, Игорь, наверняка рассчитывающий на Киев, очернит себя клятвоотступниками. А это уже политический момент.

Так что пусть разбредаются бывшие дружинники, кто куда. Изяслав знал, что в Вышгороде собирается дружина, чтобы идти воевать венгров, так что был расчет на то, что большая часть ратников Всеволода примкнет к этой затее и уйдет подальше.

А вечером, уставший, расстроенный и разочарованный князь смотрел в бойницу, пребывая на втором ярусе Золотых ворот. Он наблюдал, как обоз с телом Всеволода Ольговича отправляется в Новгород-Северский. Там, в обозе, есть посол от Изяслава, который должен передать грамотку Игорю Ольговичу.

— Скорблю с тобой, брат мой! Как истинный христианин, не мог не заказать отпевание, но тело Всеволода Ольговича передаю тебе, брату усопшего, дабы ты смог оплакать его и захоронить, как того решишь. Такоже и скарб его, по-христиански скромный, отдаю тебе, — писалось в письме Изяслава к младшему брату Всеслава Ольговича.

Про скромный скарб, конечно, не правда, бывший киевский князь имел хорошую казну. И вот ее полностью отдавать было нельзя. Мало того, что город восстанавливать, так еще и часть небедных горожан какие-то тати в лесах отлавливали и убивали, иных грабили и отпускали. По описаниям, то могли быть половцы.

И, чтобы закрепиться в Киеве и получить безусловную поддержку жителей, Изяслав Мстиславович решил частично пострадавшим киевлянам компенсировать, хотя бы десятую часть, потерянного. Стричь обросшую шерстью овцу намного мудрее, чем ощипывать овцу голую. Так что Изяслав рассчитывал дать киевлянам возможность оправиться, чтобы после заработать больше потраченного.

Все решения были приняты, нужные слова сказаны, но был небольшой осадок, то, что не позволяло возрадоваться Киеву, как своему столу. Дядя, князь Ростово-Суздальский, он может прийти и он силен и грозен. Но, если быть войне и новой усобице, то Изяслав не убоится этого.

*…………*……….*

Мы не сразу отправились в Смоленск. Было решение князя Ивана Ростиславовича остановиться на два дня было, чтобы и самим отдохнуть и коней обиходить. Предполагалось, что не будет никаких тренировок, только брага, меда и пиво. Ну а для комсостава так и вино имелось, можно и меда, но который послаще. Пришел наш обоз там хватало и еды и всяких напитков. Мало того, обоз пришел еще и с гостями.

Это были не обыватели, путники, или торговцы, а воины, представители от одного из отрядов бывших великокняжеских дружинников. Правда от отряда, сотни, осталось всего-то чуть больше половины ратных и даже среди них были раненые, но все же… Это воины.

Я сперва не участвовал в переговорах гостей и князя, несмотря на то, что некоторых десятников князь дергал к себе и о чем-то с ними говорил в присутствии гостей и не только говорил, но там еще, как я понял, имело место некое бахвальство, на тему: «посмотри, как мои умеют! А твои так могут?». Потому и дергали лучших стрелков, лучших мечников, к коем меня не причисляли, или лучших наездников, где я, скорее первый, но с конца.

В какой-то момент было даже несколько обидно, что мной не похвастались, но это так… глупости хмельные. Медовуха на молодой организм действовала необычайно эффективно. В будущем от такого «компотика» и не охмелел бы вовсе.

Как уже понятно из-за того, что происходит пьянка, тренировки на два дня забросили. С другой стороны, мне же вливаться в коллектив. А что делают на первом рабочем месте? Правильно, проставляются. Так что пришлось. Ну и психологический момент важный. Необходимо знать своих бойцов, как профессионалов и просто людей.

И вот в момент моего расслабления, когда я слушал и неподдельно смеялся с очередной истории Спирки, бывшим прирожденным артистом и рассказчиком, пришли и за мной. Пришлось прервать рассказ Спиридона на самом интересном месте. Он ярко, с эмоциями и жестами повествовал, как в Берладе сотник Геркул этих гонял… женщин с низкой социальной ответственностью, а воины с его сотни упрашивали, умоляли, командира не делать этого, так как каждый уже воспользовался услугами девочек.

Скабрёзное и пошловатое в мужском коллективе, особенно среди воинов, всегда заходит «на ура». А под меда!.. И так тоже нужно зарабатывать авторитет. Тут главное, соблюсти меру в панибратстве, чтобы и общение было вне службы нормальное и служба исполнялась споро.

— А! Вот десятник мой, — хмельной князь махнул в мою сторону рукой. — С ним можешь биться!

— Силен, токмо это отрок. Князь, с отроком стать предлагаешь? — спросил гость Ивана Ростиславовича, так же не особо трезвым голосом.

— Ха! Ха! — рассмеялся князь. — А ты встань Белян с ним, безоружным!

Рослый малый, чуть выше князем ростом, но явно не дотягивающий до моего, встал, осмотрел меня, как-то резко посерьезнел и сказал:

— Добро, князь. Коли ты поставил отрока десятником, видать, он и не новик в деле нашем воинском.

Я помотал в разные стороны головой, ударил пару раз себя по щекам и приготовился. Подраться? Ну так это запросто! Размяться нужно.

Место отдыха Ивана Ростиславовича и дружинных полусотников располагалось на небольшой поляне, прикрытой от взоров ратников кустами и деревьями, под растянутым полотнищем. Иван Ростиславович словно прятался от других дружинников. Может так оно и было. Не гоже всем ратникам видеть князя во хмели. Здесь же были Никифор и Боромир.

Вызвало удивление присутствие Вышаты, который стоял в сторонке с деревянным мечом. Наверняка, князь вызывал одного из лучших мечников своей дружины, чтобы тот показал удаль молодецкую. Судя по тому, что один из гостей баюкал руку, а Вышата стоял невредимый, он-таки показал.

Мы встали друг напротив друга и сразу, без лишних приветствий, гость, которого князь называл Беляном, рванул на меня. Он собирался взять меня в захват. Тут как-то слабо развита ударная техника, да и борьба больше на силу при минимальной технике. Так что можно работать и ставить рукопашный бой всей дружине.

Но хорошо же, когда противник сам о тебя больно ударяется⁈ А еще лучше, когда сила ударов, противника и моя, суммируется. Вот и вышло: он летел на мою ногу, ну а я придал ноге еще больше скорости, вытавляя вперед.

— Уж-ж! — гость схватился на живот и упал.

Должно быть больно, но тут же не первоклашкам показываешь прием, этот дядька может и потерпеть. Отбить ему чего-то важного я не должен был.

— Вот так завсегда. Взмахнул рукой, али ногой и все — лежит супротивник, — довольным тоном говорил князь. — Ну как, Глеб, все еще считаешь, что моя дружина не так сильна, кабы ты подчинился мне?

Второй гость посмотрел на своего товарища, который уже, опираясь на руки, приподнимался, потом одарил и меня своим взглядом, не злым, но заинтересованным, изучающим. Я было уже подумал, что придется биться и с этим гостем князя, и был готов к тому, но нет.

— Понял я, князь. Я пришел сюда с брода, я видел там следы битвы, даже сильный дождь не все смыл. Видел я и тела кипчаков, которых несло течение реки вниз. Так-то мы в Вышгород спешили, — говорил Глеб, и голос его сочился разочарованием. — Но к маньярам не хотим идти, к Игорю Ольговичу, так же нет, мы клятву дали Изяславу и нарушать ее не станем. Вот и пришел посмотреть на твою дружину. Коли я присягаю, то делаю это не токмо душой, но и разумом.

Слова, конечно, были правильными, мужскими. Однако, это лишь слова. Я понял, зачем пришел этот самый Глеб со своим товарищем Беляном. Они захотели проверить уровень мастерства нашей дружины. Можно было подумать, что это происки каких врагов, но, поразмыслив, понял, что нет, — это лишь смотр уровня воинского мастерства, чтобы не прогадать и не влиться в отряд неумех и слабаков.

Скорее всего, Глеб не разочарован тем, что увидел в дружине князя Ивана Ростиславовича. Слухи быстро пронеслись по десяткам, дошли и до моих бойцов. Это были бежавшие из Киева великокняжеские ратники. Не из самой дружины Всеволода Ольговича, а вот такие, как и мы, неприкаянные, отряд, по сути, наемников. Их в стольном граде сильно потрепали, а после оказалось, что и платить некому, князь умер, а его казна, так и вовсе у горожан, после перекочевала, скорее всего не в полном объеме к Изяславу.

Я слушал Глеба и силился вспоминать курс истории Древней Руси. Какие-то образы всплывали в голове, но мне казалось, что Изяслав все же позже занял Киев, а после столицу занял Юрий Долгорукий, потом… снова… и вновь… И такая чехарда — еще один довод в пользу того, что ситуацию нужно менять.

— Садись, сын моего врага! — сказал князь, указывая на поваленное бревно.

— Княже, ты может поспишь? — с опаской спросил Боромир, реагируя на обращение Ивана Ростиславовича ко мне.

Князь только отмахнулся. Я не чинясь, присел, взял кость с вареным мясом, вчера добыли косюлю и отдали ее князю, стал не без удовольствия есть.

Глеб посмотрел на меня, задумался, вновь посмотрел, после на Вышату. Да! Я понимаю, что неуместен и что тут серьезные разговоры, но мясо чудо, как хорошо, а еще у князя за столом всегда есть хлеб. Вот вроде бы и не печет его никто, просто некогда, да и некому, а хлеб есть и не так, чтобы черствый.

— Мы заключим с тобой князь, наряд, моя сотня… уже полусотня, принесет клятву на одно лето, после вернемся к этому разговору, — сказал Глеб.

— Я говорил о двух годах! — сказал князь.

— Прости, князь, но я говорю об одном лете. Клятву не преступаю, слово свое держу, если все сладится, я останусь с тобой и дальше. Если за год найдем с чего кормиться, тогда зачем мне и воинам моим уходить от тебя? Они семьи завести хотят, все уже в лета входят, — отвечал гость.

— Твои воины? Не князя, а твои? — с лукавым прищуром спросил Боромир.

— До клятвы, они мои, после — я сам княжий человек, — отвечал Глеб.

Боромир переглянулся с Никифором, с князем, Иван Ростиславович чуть склонил голову.

— Быть по сему! Жду тебя и моих людей в Гомье, я через этот град на Смоленск пойду, — сказал князь, как мне показалось, несколько взявший себя в руки и кажущийся менее пьяным.

— Через черниговские земли пойдешь? — спросил Глеб.

— Еще не решил, — явно соврал князь.

Все правильно, пока эти товарищи не стали со-ратниками, лишняя информация не к чему.

— Гомий нынче под смоленским князем Ростиславом Мстиславовичем, но черниговские Ольговичи такое не оставят, пойдут на град сей на реке Соже. А ты чего, князь туда идешь? — спрашивал Глеб, начиная быть несколько назойливым в своих вопросах.

Князь рассмеялся и ничего не ответил, давая понять, что Глеб пока никто тут, лишь кандидат быть кем-то.

На том гости и распрощались, чтобы, вероятно в скором будущем стать со-ратниками. Это хорошо, что появилась возможность усилиться и довести численность дружины уже сейчас до полторы сотни. С такой силой должны считаться даже старшие князья. Еще бы к тому же сотню надежных и опытных воинов, еще и пару десятков новиков набрать, так вообще хорошо. Не каждый городок имеет дружину в полную сотню ратников, или же это сотня, но плохо вооружена, дурно обученная. Так что любой князь захотел бы заиметь такой инструмент, коим может являться дружина Ивана Ростиславовича, для решения своих задач.

— Князь, а нынче скажешь, зачем нам в Гомий? Польстился на добрые пластины на кольчугу свою? — спросил Боромир.

— А ты подумай, старший сотник! Когда кожный десятник моей дружины будет в пластинах, да в добром шеломе, так еще сильнее станем. А в Гомье завсегда дорого коней прадать можно, — отвечал князь.

Я и сам слышал о том, что в Гомии, который принадлежал то Смоленску, то Чернигову, то вновь… имеется прославленная оружейная мастерская. Говорили, что там работают сразу два десятка кузнецов, целая мануфактура, получается. Доспех производят пластинчатый. Если это хорошие брони, то почему бы и не заиметь их?

Князь посмотрел на Боромира, Никифора, Вышату, меня, никого не оставил без своего княжьего внимания, а после сказал:

— Климент Смолятич в Гомии нынче должен быть. Нужно поговорить с ним без присутствия старших князей, — сказал Иван Ростиславович и залпом, так, что потекло по его бороде, выпил кувшин с вином.

Это что? Он хочет проконсультироваться со Смоленским епископом о том… А ведь князь задумался о создании Ордена, вот точно, о нем хочет говорить Иван Ростиславович. Прав был все же товарищ Овертон. Сперва идея показалась сказкой, после ее стали высмеивать и думать, что будет, если Орден появится. Ну а сейчас, по сути, князь хочет получить у смоленского богослова юридическую консультацию. Климент, на данный момент, пожалуй самый прославленный православный епископ на Руси, тем более русский. Его мнение будет важно не только для нашего князя, но и для других. Так что, да, если он в Гомье, так нам туда!

Завтра подумаю о иерархии и системе вероятного ордена Святого Апостола Андрея Первозванного. Но символика уже есть, пусть и у меня в голове. Андреевский косой крест, синий. Да простят меня флотские из будущего!

Определенно, всю эту тему можно сделать очень привлекательной и жизнеспособной. Это рациональные мысли? Или я все же перебрал с медом и брагой?

Друзья, просьба — оставьте свои комментарии на Том 1 нашей книги, если вы еще этого не сделали! Комментарии помогут найти книгу другим читателям и поднимут ее в рейтингах сайта. Заранее большое спасибо!

Ссылка на том 1 Гридня: https://author.today/work/380161

Глава 3

* * *

Ханы трех соседствующих своими кочевьями орд срочно съехались в Шарукань. Были причины для такого собрания и весьма существенные. Это место самое нейтральное, удобное для всех, даже с учетом того, что слава, сила и значение города-стойбища уже далеки от того, что было.

Шарукань называть городом можно было лишь условно. Скорее, это многолюдное и раскинувшееся на большой площади поселение было местом для торговли между ордами, решения политических вопросов, заключения браков. При суровых зимах, которые случались не часто, сюда могли прийти кочевники и переждать холода. Степнякам нужно место, где можно было оставить весточку, закупить нужное для жизни, узнать последние новости, заключить договоры о браках. И, вероятнее всего, не будь в Шарукани иноплеменников, так он и вовсе не был похож на город, а летом полностью пустел.

В Шарукани можно встретить многих людей мастеровых, как и торговцев. Тут живут и русичи, из тех, что некогда брали в плен, или рождались уже в половецких кибитках. Некоторые ранее порабощённыеуже не мыслили иной жизни и вполне добровольно оставались в ордах, или после позволения хана, переселялись в Шарукань.

И сейчас, последние семь дней, бывший ранее более чем размеренным и тихим город-стойбище половцев, волновался, словно потревоженный улей. Русский стольный град Киев, расположенный не так, чтобы сильно далеко от Шаруканя, горит, пылает в огне. Такие новости прибыли в Степь, что их нельзя не обсуждать. После стали приходить и другие вести, но они были заметны и понятны уже не всем обывателям, а важны тем кипчакам, которые осуществляют политику своих орд.

Великая Стана, которую с таким трепетом и тщанием выстраивал князь Изяслав Мстиславович, почти что опустела. Переяславльский князь отправился в Киев и взял большую часть своей дружины. Масштабы стройки беспокоили половецких ханов, Русь получала реальную возможность защищаться даже от мобильных и быстрых отрядом половецких людоловов.

Вот и решали три хана, соседи по кочевьям, как быть и реагировать ли на такие подарки судьбы.

— Что скажете братья мои? — спросил хан Елтук, взявший на себя лидерство на Совете.

Орда Елтука кочевала юго-восточнее Шарукани, севернее реки Северский Донец. У хана было тысяча шестьсот кибиток в орде — это не мало, больше, чем у двоих других ханов-соседей.

— Я скажу, брат-хан Елтук, — хан Акум, чьи кочевья находились на севере великого Дикого Поля, сам себе взял слово, чем вызвал брезгливые гримасы на лицах и Елтукаи третьего хана Белука.

Елтук и Белук могли бы поспорить за лидерство, так как их орды большие, сильные, а воины большей частью одеты в брони. И Белук отдал лидерство Елтуку только потому, что орда последнего, как считается, условно владеет городом Шуруканем, ну и все же Елтук имеет чуть большее войско. И пусть слава половецкого зимнего стойбища-города уже не та, что была до разорения города Владимиром Мономахом, но все равно Шарукань — политический, торговый и культурный центр половецких земель и приносит доход прежде всего Елтуку.

— Нам нужно ударить по русичам, но пусть это будет удар по… Галичу. Там не так давно вновь сменилась власть, горожане не хотят воевать за своего князя Владимирко, потому… — распылялся Акум, но был перебит ханом Елтуком.

— Брат мой Акум, о твоем горе я знаю, но не перекладывай свои проблемы на другие орды, — жестко заметил Елтук.

Да! Это не прием в Киеве великим князем Всеволодом Ольговичем, когда просто так, почитай и не за что, Акум получил богатые дары и почетную встречу. Тут, в Степи, орда Акума оказывалась слабой, мало того, последнее поражение учебной большой сотни, в которую набрали сыновей самых знатных беков, сильно подкосило орду. Почти двести молодых воинов и их опытных наставников разгромил отряд русичей, состоявший, если верить докладам, из трех сотен дружины галичского князя. Да, Акуму доложили, что там была ближняя, старшая дружина князя Владимирко и было русичей не менее трехсот. И то учебная большая сотня смогла не менее ста русичей изрубить.

— Ты брат-хан Елтук, что-то знаешь? — спросил Акум.

— Знаю, брат-хан. И что отряд русичей, который разбил твои две сотни был не из Галича, а дружиной изгнанного князя Ивана сына Ростислава. Так что Владимирко Галичский не причем тут. Выпори, или казни тех, кто докладывает тебе ложь, брат! — сказал Елтук, а хан Акум чуть не схватился за саблю.

Как смеет другой хан, пусть его орда и сильная, указывать, что делать другому хану! Но Акум вовремя спохватился. Да, он потерпел поражение, серьезное. Дело ведь не столько в количестве погибших, хотя две сотни воинов для любой орды — потери, с которыми приходится считаться. Дело в том, кто именно погиб. В том отряде было немало сыновей подвластных Акуму беков. И теперь отцы могут спросить с хана за своих детей. Это не по устоям, с хана спрашивать, но когда твой сын погибает, а мести нет, то у горюющего по утрате родителя может и разум пропасть.

— Не печалься, брат, у меня есть свидетель, который столкнулся с тем же отрядом, что и твои воины. Это был отряд моего вероятного зятя, я собирался отдать за него свою племянницу. Но теперь Гурандухт погиб, а его десятник жив, — сказал Елтук и выкрикнул так громко, чтобы те, кто находился снаружи юрты точно услышали хана. — Приведите Алкана и ту деву-полонянку!

Через минуту в ханской юрте, которую Елтук всегда предпочитал каменным и деревянным домам, оказался один воин-кипчак и прекрасная, черноволосая женщина. Если на воина ни хан Акум, ни хан Белук, пока больше молчавший, не обратили внимание, то женщину рассматривали с превеликим любопытством.

— Хан-брат Елтук! Я дам за эту женщину тебе двух коней и три добрые брони русской выделки, — сказал Акум, чуть ли не облизывавшийся на Рахиль.

— Нет, она не продается, брат-хан, — отвечал Елтук, при этом он больше смотрел за реакцией воина. — Так дешево…

Воин Алкан, после упоминания о Рахиль и что кто-то ее может забрать, начал тяжело дышать и было видно, что он готов кинуться на любого, кто посягнет на женщину, стоящую рядом. Такое поведение в купе с тем, что Алкан, по сути сбежал, оставив своего командира и бека, подразумевало казнь. Елтук для того и вызвал воина с женщиной, чтобы устроить представление, показать свою решимость и власть.

— Расскажи, десятник Алкан, кто напал на твой отряд и что произошло под Киевом и у Каменного брода! — потребовал Елтук.

Только сейчас хан Акум рассмотрел воина и вспомнил его. Это был один из тех десятников-кипчаков, которые обеспечивали не только безопасность хана Акума, но и создавали ему неплохое представительство во время посольства в Киеве.

Хитро получается. Елтук имеет своего человека в Киеве, даже сотню из половцев-кипчаков, которые помогают половецким ханам ориентироваться в русском городе. И тогда что? Хан Елтук следит и шпионит за всеми ханами, которые имеют отношения с русичами? Акум перевел свой взгляд на брата-хана, который вознамерился, видимо, стать старшим ханом, или как тогда величать? Великий хан? Не будет такого, половцам сложно объединиться. Так считал Акум, а вот Елтук имел несколько иное мнение и стремился как раз возглавить Совет половецких орд, который еще, правда, предстояло создать.

— И тогда я, выполняя приказ своего бека, Гурандухта, ушел, — закончил рассказывать Алкан.

Десятник в своем рассказе почти ничего не утаил, может только о своей маниакальной страсти к русской девице не сказал. Десятник понимал, что хан Елтук, его приближенные, многих спросят об обстоятельствах того боя у брода. Алкан не был уверен во всех двадцати воинах своего большого десятка, а тут еще и девица, которую так же допрашивали.

— Ты покинул своего бека, вопреки воле своего бека…

— Елтук осмотрел свой шатер, почти не заостряя внимания на присутствующих, а после приказал. — Убейте его, он не достоин оставаться в живых!

Два охранника, которые дежурили у выхода из юрты и бывшие ранее предупреждены о том, что им предстоит рубить голову десятнику Алкану, сделали свою работу профессионально. Пока один охранник с первого же удара почти снес десятнику голову, которая осталась болтаться лишь на куске кожи, второй прикрыл ханов шерстяным полотном, дабы кровь не забрызгала правителей орд.

А вот Рахиль обильно кровью ее мучителя обдало. Девушка почти и не поморщилась от такой грязи, в виде крови, быстро свёртывающейся на рубахе рабыни, ее лице, руках.

А в это время ханы Акум и Белук пристально смотрели на Елтука.

— Ты хочешь, брат-хан, чтобы я вернулся в свою орду и более не приезжал на наше общее стойбище в Шарукань? Что ты хочешь показать этой казнью? — спрашивал Белук. — Зачем все это нужно было показывать? И почему ты казнил провинившегося десятника не по обычаю? Знай, что я собираюсь принять участие в том, чего ты хочешь, я испытываю ненависть к русичам не меньшую, я даже на время подчиню тебе часть моих воинов, но я никогда не подчинюсь тебе, брат.

— А я того и не требую. Но, хочешь, я подарю тебе русскую рабыню? — усмехнулся Елтук.

— Я не столь молод, чтобы забавляться с русскими женщинами, мне нужно думать о наследнике, а не растрачивать себя. Оставляй ее себе и возьми выкуп. А вот то серебро, что бы возьмешь за девицу, можешь мне отдать, я найду у кого за эти деньги купить брони для своих воинов, — отвечал Белук.

— Ты мне отказал? А Белуку в дар даешь девицу? — взбеленился хан Акум.

— Брат-хан! — чуть повышая голос сказал Елтук. — Белуку от меня ничего не нужно, он кочует южнее, там с русскими редко можно встретиться. А ты пришел с просьбой о мести, да еще и не разобравшись, кто именно тебя стравливает с Галичем. Но ты можешь выкупить эту рабыню. Ее родне я пошлю вести о четырех сотнях гривен, тебе, как моему брату, отдам полонянку за три сотни.

Лицо Акума скривилось. Три сотни за русскую рабыню, пусть и такую ладную? Это сумасшествие. Да и не станет он тратить такие деньги, иначе ранее беки, и без того уже злые, точно спросят с хана.

— Что с Галичем? Вы поможете в набеге? Пусть даже на мой отряд напали и не они? — смирившись, пусть и на время, с участью быть младшим среди иных ханов, спрашивал Акум.

— Брат-хан Белук, ты как считаешь? Я думаю, что можно не показывать того, что мы знаем о неучастии Галича в бою с воинами хана Акума и предъявить им виру. Сделаем это уже завтра, после подождем. Новый князь Киева не сможет оставаться в стороне. Если он не пошлет помощь Галичу в такой обстановке, не предупредит Владимирко Галичского, что все три хана собираются в набег, то его не признают великим князем. Получится, что Киев ослабнет, Великая стена окажется пустой. Мы подпалим все засеки, разрушим и сожжем все русские крепости, ударим и по их деньгам, которые вкладывались в строительство обороны от нам.

Наступила пауза, Белук многозначительно поглаживал свою остроконечную бороду. Хан одной из сильнейших ближайших орд размышлял. Да, момент для набега выдается очень удачный. В Киеве произошласмута, там многих убило, Русь лишилась может и чуть меньше тысячи опытных бойцов, составлявших ранее дружину Всеволода Ольговича. Это очень много. А еще Киев не сможет собрать ополчение в виду того, что многие киевляне погибли в бунте. Так что нужно бить и прямо сейчас, не давая русичам время опомниться и восстановиться.

— Твой план не глуп! — сказал после продолжительной паузы Белук. — Давайте обсуждать!

*…………*………….*

— Не кручинься, Спиридон, съездишь с епископ Климентом Смолятичем в Туров, там и рукоположат, — успокаивал я своего товарища.

— Он мог и сам… — словно обиженный ребенок говорил Спирка. — Зачем тогда я все службы и молитвы рассказывал, зачем житии пересказывал и евангелие?

— Ну ты же хотел сразу быть пресвитером? Кабы крестить, да причащать мог? Так что все правильно, — говорил я, уже несколько утомившись объяснять очевидное Спиридону, то, что и он сам, даже лучше меня, знал.

Да, Климент оказался принципиальным малым. Когда в первый раз князь с ним поговорил и сперва, чтобы понять степень лояльности епископа, попросил о незначительной просьбе — рукоположить Спиридона, дабы он в походах окаймлял паству свою, а после, так и на земле церковь сложить, то Климент отчитал Ивана Ростиславовича, как дите малое.

Я не был на этой встрече, но слухи просочились. Скорее всего, сопровождение князя проболталось. Мне такое поведение епископа больше даже понравилось. Принципиальный мужик, в смысле, священник. Раз для рукоположения нужны два епископа, так и быть тому. А все остальные, так сказать «упрощенные» процедуры, от Лукавого.

И такой епископ есть, по близости, так и не один. В Турове есть епископ Иоким, по сути, соратник Смолятича, пусть сам и из ромеев, но славянского роду-племени. Вот к нему и направляется Смолятич. Еще ближе был Черниговский, но борьба Владимировичей и Ольговичей не позволяла Смолятичу рассчитывать на лояльность черниговского князя.

— Побудешь, Спиридон, при будущем первом митрополите Всея Руси русского происхождения, — подбадривал дьячка.

— Думаешь его одобрят в Константинополе? — удивленно спросил Спирка.

Я не стал вдаваться в подробности, а многозначительно промолчал. Я не думаю, я это знаю. Вернее, вспомнил, что Смолятич будет-таки митрополитом, но вот насчет того, какое мнение по его кандидатуре будет у Константинопольского патриарха — вопрос. А еще мнение Ольговичей нужно учитывать, так как Климент явно не их человек. Вроде бы, там какой-то церковный конфликт вышел, где центральной фигурой был Смолятич.

— Все, пошли в мастерскую, посмотрим, как там твой новый самострел, — сказал я и чуть ли не силой выпихнул из дома Спирку.

Мы проживали на самой окраине Гомеля, или как тут его называют, Гомий. Наш дом, примыкавший к гостиному двору, был неказист и должен именоваться скорее полуземлянкой. И полов не было, лишь утоптанная земля, частью дом уходил в землю на метр точно. И то, такое вот жилище получил я, как десятник. Иные спали во дворе, а часть дружины, так и вовсе стала лагерем в версте от последнего городского строения.

Гомий был большим городом, что изрядно удивило. Конечно, своими размерами он сильно уступал Киеву, но превосходил Берладу. А более сравнивать мне и не с чем. Вот только Любеч еще я видел по дороге в Гомий. Так тот город показался мне так же меньше Гомеля.

Высокий холм с площадкой под детинец, река Сож, речушка Гомеюк, впадающая в него, а вокруг много болот. Сложно подступиться к городу, но болота тут играют и другую роль. Они содержат в обилии сырье для металлообработки, на чем Гомий и специализируется.

— Ты глянь, какая пошла! — сказал я, указывая на девицу, которая, заприметив мой интерес резко зарделась и закрыла свое лицо ладонями.

Спиридон не отреагировал, хотя интерес к противоположному полу имеет, бывало начнет озвучивать свои требования к будущей жене, так меня сразу в сон клонит, так как Спирка в этот момент нудный до зевоты.

Я примечал, что в Киеве девушки и женщины носят огромное количество стеклянных украшений? Не правда, мне тогда просто было не с чем сравнивать. В Гомиеженщины кажутся полностью стеклянными, они и на одежду цепляют и не только бусы, но и те же браслеты. Идут такие себе… стеклышками позвякивают!.. А потом эти браслетики ломаются падают на землю, а студентам-археологам через лет так через девятьсот находить обломки!

В мастерскую мы не зашли, только лишь спросили у низкого «гнома», как там заказ на пластинчатый доспех для Спирки, мой комплект, ну и десять самострелов.

— Брнсх, шпрб, всякие… — пробурчал «гном».

Нет, это не какой-то язык Средиземья и передо мной не сказочный персонаж, а реальный человек, вот только он не русский. Чех, скорее всего, это у них в словах много согласных букв, что и не выговоришь.

— Самострелы мои? — настаивал я.

— Есть… — мастер показал четыре пальца, потом подумал и выставил три пальца. — Дня.

Хорошо, что не один день, иначе мог и средний палец показать мне, сообщая куда мне идти со своим заказом.

Почему тут чехи и не только они, но и мазовшане, к примеру? А пригнал Ростислав Мстиславович с тех краев, или забрал у полоцкого князя. Так тут принято: удачный поход, так ремесленников полонить и посадить в своих городах. С крестьянами реже подобное случается, земли разработанной не так, чтобы сильно много, особенно в Смоленском княжестве, своих рядовичей, да холопов хватает, но случается, что и на землю полоняных садят.

— Злой кузнец, — озвучил свой вывод Спирка, когда мастер ушел внутрь огороженной бревенчатым забором мастерской.

— Абы сделал то, что от него просят, — сказал я и решил прогуляться по городу, Спирка же в который раз за последние два дня вновь пошел в церковь.

Женского внимания хотелось сильно, гормоны в молодом организме влияли и на сознание. Общение с Рахиль уже позабылось, точнее сказать, я ее помню и, представится такая возможность, так и спасу, если она жива. Но молодой организм, вкусивший прелесть плотских забав требовал продолжения.

Я бесцельно бродил по городу, рассматривая людей и периодически, когда попадались торговые лавки, приценивался к разным товарам, в основном к железным предметам, но не военного назначения, а к хозяйственным. Вот только, ни женщин, чтобы познакомиться, ни девушек, чтобы хоть полюбоваться ими издалека, не встречалось.

— Вот ты где! — услышал я крик рядом с собой.

В мою сторону бежал Боброк.

— Тебя ждут в детинце. Князь повелел быстро найти и привести тебя. Там епископ еще… — запыхавшись сообщил мне новик.

— Если задержусь, выходите за город, пусть тренировку начинает Лавр, — сказал я Боброку и поспешил, нельзя заставлять себя долго ждать, а то вероятные собеседники будут нервничать и никакого разговора не сложится.

Быстро преодолев не менее версты до детинца, я, без задержек от охраны, сразу же направился в терем, там и располагался епископ, там же сейчас занимал несколько комнат князь Иван Ростиславович.

— Так это ты, отрок, братство придумал христианское по примеру латинянских ордеров лицарских? — с порога задал вопрос рослый мужчина с чуть проступающей сединой в волосах и аккуратной, постриженной, но пышной рыжеватой бородой.

— Я, владыко и считаю, что это возможно! — сказал я.

— Рассказывай! — повелел Климент Смолятич.

От автора: У меня было всё, но меня предали Архимаги. Теперь я в теле приговорённого к казни пацана. Всех накажу, деньги заработаю, Род подниму. Мне здесь уже нравится! https://author.today/work/346704

Глава 4

Климент Смолятич сидел, нахмурив брови и погруженным в свои мысли. Князь Иван Ростиславович, восседавший рядом с епископом на одной с ним лавке, так же молчал и, то и дело, с интересом бросал на меня взгляды. Это князь не увидел, или не услышал, в моих словах несоответствие возраста и сказанного, а Смоленский епископ быстро впал в когнитивный диссонанс. Говорит отрок, но слова старика — так в итоге сказал Климент.

Вот теперь Иван Ростиславович как-то иначе на меня смотрит, как на диво-дивное и чудо-чудное, хорошо что не как на юродивого… а предсказателя, что ли. Ну и пусть смотрит, а еще лучше воспринимает меня именно таким образом.

— Да что же ты отрок меня внедоумил? Я и не ведаю, что ответить. А все знают, что я могу давать советы и объяснить любые вопросы и веры и бытия сущного, — нарушил тишину Климент.

Я даже чуточку вздрогнул, так как неожиданно это сделал епископ, да еще и громоподобным басом. Князь, так чуть ли не подпрыгнул, сидячи на лавке. Тут бы и посмеяться, пусть и внутренне, не показывая князю его комичный вид, но тема разговора была более чем серьезной.

— Владыко, ты видишь в моем предложении что-то несбыточное, невозможное? — спросил я, так как Смолятич вновь погружался в раздумья.

— Да, в том-то и дело, что, нет. В монастырях иноки боевые есть, при храмах в градах великих, так же. Иные воины ищут успокоения мятежных душ своих и идут в монастыри, но не перестают быть воинами. И такое неправильно, ибо обитель — есть место для молитвы, а не ратных занятий, — говорил Климент Смолятич. — Князь, Иван Ростиславович, ты-то что думаешь?

— А я, как и ты, владыко, вижу в затее интерес для себя и церкви нашей христианской, — скупо ответил князь.

— А для чего нужен Орден? И по мне, так лучше назваться «Братством» — спросил Смолятич, но не дал мне возможности ответить, сам продолжил. — Я вижу, что сие начинание может стать скрепой для Русской Земли, стонущей от усобиц. Единство Руси нужно, я говорю о том с того часа, как меня стали слушать.

— Владыко, дозволь задать вопрос тебе! Может и крамольный, сложный, — сказал я, когда епископ, видимо, ждал высказывания согласий с озвученной им главной целью Братства.

— Ну? Отрок со взором старика, говори! — сказал Климент Смолятич и изготовился слушать.

Было у него типичное поведение, когда епископ внимательно и вдумчиво слушает. Климент хмурит брови и начинает выглаживать правой рукой свою бороду. А еще он не смотрит на говорящего постоянно, а бросает тяжелые взгляды, смотря то в сторону или в пол и после резко на собеседника. Кстати, отличный прием в разговоре, если есть желание продавливать собеседника и делать его «вторым номером» в беседе.

Смолятич, было очевидно, посчитал меня тем, кто и лидерство в разговоре может завоевать. Епископ со мной разговаривает точно не так, как мог бы говорить с отроком. Видимо пора и мне уходить от восприятия себя, как отрока. Бороду что ли начать отращивать? Что-то очень плохо она у меня растет, потому и скоблю ножом. Если борода — так нормальная, а не пушок на щеках цыплячий.

— Так вот. Вопрос мой таков: нужен ли Руси единый господин, чье решение было одно на всех? — спросил я.

— Без единого великого князя, не может быть единой Руси, — как само собой разумеется отвечал владыко, несколько кривясь, наверное не нравиться ему, что пока лидерство в разговоре за мной.

— А коли он не прав будет, да через кровь пробиваться к власти станет? Разве тот же Новгород, всей вольницы вкусивший, согласится вечевой колокол скинуть? Они прочувствовали волю, того и гляди, так и вовсе под каких свеев пойдут, — говорил я.

— Да откуда-то тебе ведомо? — чуть ли не закричал князь Иван Ростиславовичем.

Ему-то быть вообще некой скульптурной композицией, так как не поспевал за ритмом разговора. Должно быть это неприятно.

— Так я слушать умею, князь, да в Берладе много читал и слушал. Туда разные люди приходят, много говорят, да книги есть, болгарские и читал, — объяснил я свое понимание ситуации на Руси.

— А по-гречески читаешь? — спросил Климент.

Нет, греческого я не знал, так что и не читал. Между тем, мне не хватало образования и я хотел бы выучить и греческий и латинский. Да! Мне, и не хватало! Дело в том, что для каждой эпохи есть свое образование, свои условности, не владея которыми, считаться образованным нельзя. Для какого-то времени — это латинский язык, или древнегреческий. Для того времени, той реальности, от куда меня перенесло, таким языком должен быть английский. А еще каждый человек покинутого мной будущего, если он хочет считаться образованным, худо-бедно, но должен владеть цифровыми технологиями. Тут такие технологии, наверное заменяются навыком верховой езды, владеть которым должны все.

Так же для этого времени, в котором мне посчастливилось, или не очень, жить, без знания греческого языка в касту образованных не попасть. И я признался, что нет, не знаю, но есть то, о чем можем поговорить и позже — это о моих знаниях.

И тут вопрос: а оно мне нужно в эту касту со знанием греческого и чуть ли не наизусть Евангелия и всех религиозных текстов? Да, в будущем. Если пройдет идея с Орденом-Братством, то я не хочу быть в этой организации десятником, для меня и сотник — мало. «Маловато королевство!» — как говаривала в будущем гениальная актриса Фаина Раневская. Мне в магистры бы, ну или очень рядом с ними, так как возглавлять Братство все равно должен кто-то очень родовитый.

— Так как, владыко, коли господин у Руси будет кровавый, который за провинность убьет, али сошлет куда, то как быть? Но при нем Русская Земля объединиться, это богоугодно, объединение через кровь? Или ты считаешь, что только словом добрым и любовью можно объединить земли под единым началом? — спросил я.

— Да кто ты такой? — выкрикнул епископ. — Не может так рассуждать отрок. Где учили тебя? В каком монастыре столь многомудрые наставники?

А князь смотрел на меня и все его выражение лица говорило фразу: «Вот и мне интересно, где это тебя так в Галиче выучили».

— Я человек, раб Божий, как и все мы. Но я вижу, что происходит, умею думать. Но ты не ответил на мой вопрос, владыко. Я понимаю, что не по чину мне тебе вопросы задавать, потому смиренно прошу тебя простить меня. Ибо без такого разговора не найти нам истинного решения, — сказал я.

— Понимаю я, что без крови не обойтись. Но разве ее меньше, когда усобицы? Сколь в Киеве погибло людишек? А ведь это еще только начало. Нынче Ольговичи свою месть затеют, они не могут так просто отдать Киев. Смоленский князь, мой друг, Ростислав Мстиславович, пошлет помощь Изяславу… Может и Юрий Ростовский встрять, половцы таким положением воспользуются… Сколько крови все это несет? Не больше ли, чем была возможно при едином правителе? — сказал Климент Смолятич.

Все эти рассуждения они, может, и на тысячелетие. Выбор между системами с жестким правлением и либеральным будет происходить в мире еще очень долго. Но я согласен с мнением Климента. Здесь и сейчас я за абсолютизм.

— Князь, — пользуясь замешательством Ивана Ростиславовича и то, что меня уже несет и иначе нельзя, я обратился к своему, получается, господину. — Зачем нам идти в Смоленск, если там скоро война? Нам земля нужна. Добиться испомещения за службу. Пойдем к Ростиславу, так сразу биться отправимся с Ольговичами, али с половцами. А нам время нужно, семьи свои ратники хотят выхвалить из Звенигорода, иные семьи завести.

— Ты говоришь о Юрии, которого в Киеве называли Долгими Руками? К нему идти? — спросил Иван Ростиславович, с интересом поглядывая на епископа.

Все знали, что Климент Смолятич — это креатура Мстиславовичей — Ростислава и Изяслава. Поддерживают епископа и западнорусские княжества, прежде всего Полоцкое, Витебское, Друцкое. Туровское, опять же, княжество, благоволит Смолятичу. Но как быть с единым правлением? Оно неизменно с элементами деспотизма и притеснения. Тут даже из двух братьев Мстиславовичей одного выбирать, несмотря на то, что на Руси уйма князей.

— Братсво вне всех княжеских распрей! — провозгласил Климент Смолятич.

Что? Согласился-таки епископ с созданием Братство? Климент говорит об Ордене, как о состоявшемся явлении.

— Не выйдет, владыко оставаться вне распрей и усобиц! — я покачал в отрицании головой.

— Да как ты все время перечишь владыке? — взбеленился князь.

— Иван Ростиславович, пусть скажет отрок, — повелел епископ.

— Прости, князь, но должно обсудить Братство с будущим русским митрополитом… — сказал я и улыбнулся.

Это уже второй раз я называю Смолятича митрополитом. И тут не нужно и семи пядей во лбу, чтобы понимать, зачем епископ заручается поддержкой ряда русских епископов, пусть и не русские они, но обрусевшие по большей части.

— Стремление Братства одно — прославление веры христианской, как и единства, и силы Руси. Если нужно на этом пусти скинуть кого, или подыграть кому, так и должно быть, — сказал я.

— Ты, князь Иван Ростиславович, — епископ обратился не ко мне, а к ошарашенному третьему участнику разговора, которые менее остальных успевает высказаться. — Что тут слышишь, али все, что чувствуешь, оставь тут, я и грехи твои отпущу опосля молитвы. За стенами этой горницы все будет, как прежде. Так ведь, отрок-моногомудр?

Я подтвердил. А дальше были снова споры, разговоры, одергивания меня со стороны князя и снова споры. Но, чем дальше и дольше мы говорили, тем больше становилось понятным: Ордену, то есть, Братству, быть! Обсуждались уже такие детали, как одежда и символика.

— Коли все, о чем мы говорим, не выйдет далее сего дома, то ведомо ли вам то, что апостола Андрея не было на Руси? — спросил епископ.

Князь Иван Ростиславович прямо и рот свой рукой закрыл. Для него эти слова были такой крамолой, что жуть берет. Против русского православия, его основ? И это говорил сам епископ! И как в таком возмущении находит место тот факт, что сам князь воздает хвалу Перуну?

— Владимир Мономах потребовал вставить в тексты, о том, что апостол Андрей бывал на русских землях. И вот, что я скажу… — епископ сделал паузу, после которой с ухмылкой сказал. — И правильно сделал. У латинян многое взято за истину, чего не было, нам своя история нужна, что православная вера русская имеет давние корни.

— Братство поможет стать сильнее и вере русской православной. Я не хочу знать о том, что выдумал великий князь Владимир Мономах. Я хочу и верую в то, что господь вложил в уста князя то, что происходило в давние времени, но русичи позабыли об этом. Не умели же тогда люди писать, потому и не сохранилось предание. Но могло так быть, что апостол Андрей Первозванный был, окаймлял паству на Руси, когда и Руси не было? — сказал я.

— Пошли ко мне в соученики! — вдруг сказал епископ, ухмыляясь.

— Прости, владыко, но крестоцелование давал, да и верой и правдой, всей своей душой христианской служить хочу князю Ивану Ростиславовичу, — сказал я и поклонился князю.

Нельзя иначе. В ином случае, кабы Иван Ростиславович не стал видеть во мне и вовсе какого соперника. Князь посмотрел на меня с некой благодарностью.

— Ростислав Мстиславович воевать скоро будет, его не переубедить. Изяслав так же воевать станет. Вам бы схорониться в Турове, да там и землицы взять себе, но те места дреговичей, болотников, много на них зерна не соберешь. Потому и не знаю, где вам остановиться, а место такое нужно, чтобы и я иноков посылал на службу. Кормиться от церкви не дам! Вы сами церковь кормить повинны, — говорил Климент Смолятич.

Он не хотел озвучивать очевидное — нам нужно идти к Юрию Долгорукову. Именно там сейчас идет освоение Ополья — немалой территории с очень богатой землей. Если учитывать то, что сейчас продолжался так называемый «Средневековый климатический оптимум», да с доброй землей… Можно получать очень неплохие урожаи, если грамотно подойти к делу, то земля может так родить, что и самим хватит прокормиться, будущей армии Ордена-Братств, и на продажу зерно отправить.

— Я пошлю письмо и князю Юрию, и епископу Ростово-Суздальскому Ефрему. Он зело старый человек, я знаком с ним, он тот, кто Юрия Владимировича подбивает на власть и так же призывает единству Руси, — Климент посмотрел на меня, после на князя. — Знать вы должны, братья мои во кресте, что иду я супротив своего мнения. Люб мне Ростислав и брат его Изяслав Мстиславовичи, но пока они воевать будут с Ольговичами, хотел бы я для них добро делать. Но дело превыше. Идите к Юрию и у вас будет время усилиться.

— Так ты за эту затею? Ты, владыко, дозволишь? — не поверил князь, выступавший критиком идеи создания Ордена.

— Да! Получится, — я с вами, а нет, так одним сильным сподвижником у князя Юрия станет больше. Ты, Иван Ростиславович, славный муж, узнал я о том, как половцев били вы. Но об одном прошу, пусть крест целовать и не заставлю, — не участвуй в усобице супротив Мстиславовичей, — сказал Климент Смолятич и ожидаемо получил обещание князя.

Я знал, что усобица между Изяславом и Юриям вот-вот должна начаться. И это будет очередная боль для Руси и новая порция ослабления для каждого из участников противостояния между племянником и дядей. Знал, но пока ничего не говорил по этому поводу. Может, все же и нужно взять сторону Юрия, позже прозванного Долгоруким? Читал я, что именно его в будущем называли первым самодержцем на Руси.

После состоялись первые обряды, которые можно было бы считать уже «братскими». Дружина, причем уже и прибыла полусотня Глеба, приняла клятву. Воины, среди которых был и я, целовали крест защищать христианство, под которым неизменно понималось православие. При этом прозвучало «русское христианство». Крамольная на сегодняшний день идея так называть, нет русской патриархии, получается и церковь у нас Константинопольского патриархата. Клялись мы и в том, что всеми силами стремиться станем к единству Руси.

Я понимал, почему и зачем Климент Смолятич поддержал, казалось, абсурдную идею, по крайней мере, не понятную для русского человека. Он стремится занять митрополичий стол, ему любая поддержка не лишняя. И все для этого у епископа есть, нужный князь занял Киев, поддержка у большинства епископов Руси. Нет только разрешения Константинопольского патриарха, которое при предыдущем порядке было необходимо.

В той реальности, о которой я хоть что-то помню, у Смолятича получилось и он был-таки киевским митрополитом, а после прислали кого-то из Константинополя и случился конфликт. Чем дело решилось, я не помню. Да уже и не важно, потому как история идет по чуть иному сценарию.

Мы не ушли из города ни на следующий день, ни даже через неделю. Будущий митрополит отправился в Туров, взяв с собой Спиридона, а дружина князя Ивана Ростиславовича стала пополняться.

Это было удивительно, но после пастырского слова епископа Смоленского гомийцы, словно с ума сошли. Они повалили к Ивану Ростиславовичу с дарами, молодежь стала проситься в дружину. Ну как до того не использовался такой мощный пропагандистский ход, как проповедь и воззвание? Климент сказал и о том, что те, кто поддержит создание Братства спасутся на Суде Божием, и что нужно единство, не допустить нашествий иноверцев. И не важно, что до Гомия не доходят никакие иноверцы, если только не полоняные, да черниговские со смоленскими спорят за город. Но тут сыграло больше про единство. Будет единый правитель, так и Гомий более не познает войны.

Только где-то к середине лета получилось, наконец выйти из Гомия. От князя Юрия пришло письмо-ответ на послание Климента. Ростовский владетель писал, мол, пусть приходят, посмотрим на этих чудаков. И, признаться, уходить на Ростово-Суздальскую землю многие уже не хотели. Не потому, что там плохо, или уже прижились в Гомие, а потому, что весь юг Руси готовился к отражению широкоанонсированному нашествия половцев.

Но именно сейчас — это не наша война. Пора осваивать тыл, базу, пора себя обеспечивать, заняться строительством, созидание, учением, чтобы после всех удивить. Чтобы стать сильными.

— Пошли! — скомандовал Никифор и наша сотня отправилась в путь.

Именно так — сотня! Полусотня Никифора выросла до восьми десятков и стала именоваться сотней. А я? Полусотник! И кажется, что мое назначение было связано не только с тем, что мой десяток оказался самым многочисленным, именно таким образом было объяснено назначение, а чем-то еще. Князь стал смотреть на меня несколько иным взглядом, так, как он смотрит на старшего сотника нашей дружины, Боромира.

— Эх, не некому приглядывать за тобой, Ярл ясный сокол, прохиндей этот, Спирка подевался куда-то. Как прибыл пресвитером, так все в делах своих священнических. Видимо много у дружинников грехов накопилось, что бегают исповедоваться, — бурчал я, разговаривая с соколом, который смирно сидел на перчатке на моей правой руке.

— И ничего я не прохиндей, — услышал я позади себя.

Глава 5

Василий Никитич Татищев был не прав. Этот историк описывал князя Юрия Долгорукого, как большого, высокого и очень толстого человека, не заботящегося о своем княжестве, а лишь грешил чревоугодием, да пил много. Якобы, правитель северо-востока Руси постоянно пребывал в веселии. Неправда.

Юрий Владимирович был невысокого роста. Явно не выше большинства людей этого времени. Лицо вполне славянское, телосложение нормальное. А вот руки… Они были нормальной длины, но кисти рук, действительно, были длинными [описание согласно реконструкции костяка, признанного останками Юрия Долгорукого].

Насчет того, что он не управлял княжеством — это преувеличение. Я не заметил у ростовского князя большого рвения в этом деле, но он держал ситуацию под контролем. Больше же управлением княжества занимается подросток Андрей Юрьевич, используя отцовские подсказки.

В целом, здесь, в Ростове, система государственного управления была несколько иной, чем та, что господствовала в иных княжествах Руси. Опираясь на свое боярство, Юрий Долгорукий выстраивал некий прототип абсолютной монархии. Подвластные ему князья и бояре могли советовать, но никогда не указывать князю. На своих землях они владетели, но внешняя политика, как и экономическая — прерогатива ростовского князя.

Когда мы прибыли в Ростов, нас встретили не очень приветливо. Местное боярство увидело конкурента себе и ту силу, с которой князю Юрию придется считаться. Они, бояре и мелкие князья, рискуют получать теперь меньше внимания и милости от князя Юрия. Двести тридцать восемь экипированных, большей частью, опытных воинов это очень существенный аргумент. Именно столько сейчас бойцов насчитывала наша дружина.

— А не много ль ты хочешь, князь? И землю получить желаешь, и особый наряд со мной заключить? — грозно и жестко говорил Юрий Владимирович, скорее, выговаривал Ивану Ростиславовичу.

После прибытия в Ростовско-Суздальское княжество прошел уже месяц. Договор с князем пока еще не заключен. Юрий Владимирович, судя по всему, хотел приручить нашего князя и сделать его одним из своих бояр, но не более того. При этом, пусть и формально, но наша дружина, должная превратиться в Братство — Орден, по задумке остается вне политики между князьями. Было бы неплохо получать помощь и дотации от многих князей. Вот и томил Юрий нас, но сегодня, было видно, что ситуация должна решиться.

— Пошто ты князь тягаешь сего отрока за собой? Я знаю, у тебя есть сын, и это не он, — спросил Юрий Владимирович.

— Коли гневаться не будешь на него, князь ростовский, и дозволишь сказать сему отроку, так он ответит тебе, — сказал Иван Ростиславович, явно теряя терпение.

Месяц быть неприкаянными, проедать свои деньги, не имея четких представлений о будущем — это не то, чего хотелось бы князю, как и его дружине. С такими успехами, вернее, их отсутствием, мы могли бы воевать, и возможно прибыльно, на юге Руси. В таком ключе, если Юрий продолжит, было выгодно принимать сторону Изяслава Мстиславовича и противостоять Долгорукому.

— А пусть и скажет отрок. Давно я не слыхал речей отроков, окромя разговоров сына моего Андрейки, — усмехнулся Юрий Владимирович.

Весь разговор происходил за столом, где кроме князя был его сын Андрей Юрьевич, несколько бояр, князь Иван Ростиславович, Боромир и я. Не трудно догадаться, кого посадили с самого краю.

— Юрий Владимирович. Всем ведомо то, что на Руси появился новый митрополит, — я хотел продолжить, но был перебит.

— То всем ведомо и мой епископ Ефрем отбыл поклониться митрополиту, — сказал ростовский князь.

Я сделал небольшую паузу, дожидаясь, не станет ли что говорить князь Юрий. Когда ростовский князь махнул мне рукой продолжать, я не чинясь стал говорить.

— Да, князь, так и есть. А еще митрополит Климент именно тебя советовал, что и приютишь, и поможешь, — я посмотрел на своего князя, словно прося у него прощения, так как следующая фраза, которая так и рвалась наружу, должна была прозвучать от Ивана Ростиславовича, а не от меня. — У нас ни кола, ни двора. Лето уже заканчивается. Скоро начнутся холода, а семьи дружинников еще месяц будут идти до этих мест. Придется нам обращаться в Смоленск. Ростислав Мстиславович обещал приют и земли.

— Да, кто ты такой, кабы угрозы сыпать в моем тереме? — словно зверь оскалился князь.

Присутствующие бояре встали и демонстративно положили свои правые руки на эфесы мечей. Отрадно видеть было, что и князь с Боромиром повторили движения бояр. При этом не было ни осуждающего взгляда, ни высказанных мне слов. Иван Ростиславович наверняка и сам хотел сказать, но я его опередил. Княжич Андрей в это время недоуменно смотрел то на своего отца, то на бояр и Ивана Ростиславовича, но оставался сидеть.

— Сели все! — громко, но уже не так по-звериному, с нотками просьбы, сказал Юрий Владимирович. — Я выполню наказ митрополита. Заключим мы с тобой ряд, князь Иван Ростиславович. Для того все готово. И земли отдам, кои припас для себя ранее.

Сказав это, Юрий Владимирович резко поднялся и вышел из палат, которые вроде как ему же и принадлежали. Но он вышел, а мы все остались. Я уже думал, что это какой-то очередной импульсивный поступок, но сын Юрия Владимировича, еще младше меня нынешнего, как ни в чем не бывало продолжил переговоры.

— На три лета отец мой даст вам земли в месте, где Каменка соединяется с рекой Нерль. Нынче там еще остались четыре селения чухонцев. С теми людишками как пожелаете, так и поступайте. Земли там добрые, полей будет не менее восьми сотен десятин. Есть добрый лес. Можете у него еще забрать земли, — деловым тоном, не свойственным подростку, говорил Андрей Юрьевич, который в будущем, возможно, станет «Боголюбским». — На три года вы не будете платить ни оброком, ни иными податями…

Через два часа мы вышли из княжеского терема. Хорошо, что сытые. Пира не было, но ячневую кашу с лепешками, сбитнем и какой-то птицей, может тетеревом, подали. А после дали мед и вновь лепешки, которые все стали макать в миски с медом. Скудна пища даже на княжеском столе. Скудна, но обильна, так как можно есть от пуза, если что еще принесут.

Ели почти молча. Некоторое напряжение ощущалось и за обеденным столом. На князя то и дело поглядывали бояре. Княжич Андрей так же почти не говорил, кроме того, чтобы просить, наелись ли гости. А после мы уехали.

Иван Ростиславович так спешил на свои земли, словно мы за кем гнались, или за нами была погоня. Долгое ожидание и вот… наконец земля. И пусть тут было очень много неладного, несло от самой сделки подлостью. Но, это уже какой-то уголок, своя земля, пусть и на три года.

Вот именно это ограничение и смущало более всего. Три года — это, пожалуй, самое то время, чтобы разработать землю, построить нужные строения. Если есть желание и стремление, за три года можно наладить и какое производство. А что потом? Юрий Владимирович просто заберет эти земли и скажет «большое спасибо»? При этом, и сам будет ждать благодарности в ответ?

Это он думает нас перехитрить? Так мы его того… обведем вокруг пальца, обдурим, вынудим поступить вопреки желанию. Если на этой земле в итоге будет Братство, и за три года оно может разрастись в численности и обрести силу, то даже грозный князь Юрий Владимирович трижды подумает, стоит ли ссориться.

— Добрая землица! — с удовлетворением, даже какой-то эйфорией, говорил Боромир, разминая землю в руках.

— Да, жирная. На такой родить хлеб должен добро! — соглашался со старшим сотником Никифор.

Все взяли землю и мяли ее, словно проводя химический анализ почвы. И без этих манипуляций было понятно, что Ополье — это на Руси одно из лучших мест для ведения хозяйства. Тут не хватало, на мой взгляд, лишь одного — хорошей реки. Нерль, как и ее приток — Каменка, — это небольшие речушки, в которых сложно наловить такое количество рыбы, чтобы прокормиться. В иных местах есть такие реки, что голодным может оказаться только вообще никудышний рыбак, или тот, кто просто никогда не занимается рыболовством.

Но тут было то, что заставило меня прямо сглотнуть слюну. Даже на берегу, или на мелководье, кишело раками. В будущем я любил это кушание и под пиво и без оного. И сам ловил, бывало, что и покупал. А тут такая вот засада — их нельзя есть. Грязное, видите ли, мясо. Ничего, как-нибудь, когда никто не видит, наловлю и полакомлюсь.

— Как князь разделишь земли? Не будем же мы все ютиться рядом? Землю пахать нужно, — допытывался Никифор у Ивана Ростиславовича.

— А ты, сотник, сам решил осесть на земле, да забросить дело воинское? Али клятву позабыл? — это за князя отвечал старший сотник Боромир.

Тон разговора, между тем был шуточный. Воины радовались, может были даже счастливы.

— А у меня есть семья, есть брат, он добрый плотник и охотник, у него сыновья. Кого и другого найду, кабы землю обиходить. Была бы земля, — отвечал Никифор, который словно преобразился при виде земли.

Видимо, четкого разделения на воинов, крестьян, ремесленников еще не произошло или же хозяйственный человек не гнушается, не считает бесчестием поработать и на земле? Вон, с каким умным видом все разминают землю. Мне это напомнило картину, когда мужики стоят возле заглохшей машины. Вот так, как и сейчас умным видом воины мнут землю, все заглядывают под капот, со знанием дела что-то мычат, а, по сути, никто и не понимает, чего это машина не едет.

— Я решил поступить так… — начал князь рассказывать о принципе деления земли.

Князь Иван Ростиславович с момента, когда уже наконец был решен вопрос с Юрием ростовским, преобразился. К нему вернулась уверенность, даже некоторая надменность. Может самовластия нахватался от Юрия и это заразно? Но наш князь ни с кем не советовался, сам распределял земли.

— Так что, сотники да полусотники, согласны вы с таким разделом земли? — спросил князь, но не дожидаясь ответа, продолжил. — На следующий год вся земля должна быть разработана. Кем, как вы это сделаете — то ваше дело, меня не беспокоит

Иван Ростиславович закончил свою речь и посмотрел на нас, своих командиров. Все молчали. В принципе, вполне справедливо и по делу поделил земли князь. Между тем, слова Ивана Ростиславовича несколько поубавили эйфорию, вернее, она сошла на нет. Теперь все, в том числе и я, стали задумчивыми, озадаченными вопросами благоустройства.

Распределение территории было в соответствии с полусотнями. Сотники, как и князь, становились как бы выше всего этого. И они не возлагали на себя обязанности по благоустройству, созданию производств или чего бы то ни было.

А вот полусотникам вменялось создать условия для жизни всем воинам. Я не стал что-либо говорить по этому поводу уже потому, что мне попалась неплохая земля с деревушкой чухонцев, связываться с которыми почему-то особо никто не хотел. Хорошо, что в нашей дружине еще не уподобились общей тенденции в регионе, когда автохтонное население частично просто вырезалось.

— Князь, а серебро и та снедь, что у нас в дружине осталось, кому пойдет? — спросил я.

— Отрок спрашивает, а многомудрые мужи вопросов не имеют? — князь улыбнулся. — Да я уже привыкший к тому, что Господь Бог наделил тебя великим умом. Получите все половину от того, что имеем. Распределю на всех воинов.

Переночевали здесь, прямо в поле под писк комаров и кваканье лягушек, так как рядом находилась заводь от Нерли. Но все равно выспаться получилось, а наутро в сопровождении княжьих людей отправились делить землю.

Это просто невообразимо! Земля распределялась даже не на глаз, а так, как рука махнет. Ориентиров было мало, потому, где границы чьего владения было непонятным, наделы распределялись так: «вон, где-то там твое, там рядом деревушка, а верст через пять или шесть земля уже другого».

Как же здесь живут люди? Какие-то землянки, отсутствие хоть какого рогатого скота. Было понятно, что и без того явно жившие небогато фино-угорские племена, которых русичи огульно называли чухонцами, были ограблены. Ни козочки, ни кого хрюкающего существа, как выживать без животных, без тягловой силы… мне было непонятно.

— А это будет твой надел, Владислав, — сказал князь и, оставив меня в компании четырех товарищей, поспешил уехать.

Свою усадьбу Иван Ростиславович задумал построить на берегу Нерли примерно в двенадцати верстах от окраины доставшегося мне надела.

— Что скажете, други мои? — спросил я у товарищей.

— А почему князь Иван Ростиславович не сказал, где храм ставить? — возмутился Спирка.

— А почему ты, Спиридон, у князя не спросил, а задаешь вопрос мне, когда Иван Ростиславович уехал? — вопросом на вопрос ответил я.

— Да, добро все, полусотник, — начал говорить десятник Лавр. — Лес недалече, река какая-никакая да есть, и водицы набрать, и рыбку поудить. Ты скажи, что с чухонцами делать думаешь. Может, то и не по-христиански, но коли их выгоним, сможем всей полусотней заселиться, да еще дома будем выбирать те, что получше.

Вот так вот, почти примерный христианин десятник Лавр размышляет о самом что ни на есть геноциде местного населения!

— А в полусотне у нас много тех, кто за пашню станет, или мы перестанем тренироваться и воинскую науку забросим, будем только хозяйство вести? — повышая голос из-за раздражения, что мои товарищи могут просто вырезать невзирая на пол и возраст, целую, по местным меркам, так и не малую, деревню.

— Так до зимы сюда придет много людей и от Киева, и из Переславля. Большие набеги собрались учинять половцы, людишки уже бегут, — говорил Боброк. — А мы к тому времени избы уже срубим. Так что прогнать чухонцев надо, только оставить баб нужно, что помоложе и покрасивее.

— Нет, — резко сказал я и со злобой посмотрел на своих товарищей.

— Как скажешь, полусотник, — примирительно сказал Лавр и даже выставил руки вперед будто я нападать на него сейчас буду.

А князь, тот который Юрий Ростовский с длинными руками, оказывается нашими руками решает еще одну задачу — отнять у чухонцев землю.

— Оружие проверьте! Лавр, натяни тетиву, держись чуть поодаль! Если махну рукой, стреляй во все, что движется, — я усмехнулся. — Кроме нас, конечно.

Мы выдвинулись в свою же деревню. Все это мне очень сильно напоминало то, как я в прошлой жизни входил в условно агрессивные селения. В зоне боевых действий, такими селениями были все, но даже в тех районах, которые уже считались зачищенными и взятыми под контроль, без оружия было нельзя даже подойти к самой захудалой деревушке.

— Всем стоять! — сказал я, увидев, как из деревни, навстречу нашей делегации, выходит старик, ну или мужчина сильно похожий на такового.

В этом времени сложно определять возраст людей начиная уже с двадцати пяти лет, так как некоторые и в такие лета могут выглядеть, словно старики. Так что и этот мужчина мог быть и сильно моложе, чем кажется издали.

Дождавшись, чтобы старик отошел от деревни-селища примерно на расстояние прицельного выстрела из лука, я так же направился вперед, приказав своим товарищам оставаться на месте. По мере приближения к человеку, который явно замедлил свой ход, видимо не желая далеко отходить от деревни, я убеждался, что передо мной все-таки старик.

— И наша черга пришла уходить? — почти чистом наречии русичей сказал человек.

— Черга? Очередь? — уточнил я.

— Так и есть. Соседей наших прогнали к черемисам, или к Мурому, иных так и убили, полонили. Суров князь ваш, Юрий, — сказал…

— Как зовут тебя? — спросил я.

— Крати, но княжьи люди называют Кротом. Если тебе удобно и ты так зови. Но твое имя какое? — говорил старик.

— Я Владислав сын Богояра и теперь мой князь испомещен на эти земли. Твоя деревня теперь моя, — сказал я.

— Уйти прикажешь? Силой возьмёшь? Нынче мало вас. А что, если побьем, а после сами лесами уйдем к черемисам? — старик явно провоцировал.

— Крати, ты говоришь так, что ты старый и уже прожил, так и умереть можно? Не нужно дружинного полусотенного пугать. Опасно это. Пока я не думал выгонять, убивать. Я осмотреться хочу, понять, что вы за люди. Мне неким землю орать, — сказал я.

Старик задумался, стал пристально меня рассматривать, словно от этого процесса он сможет что-то понять. Хотя… Опытные люди по ужимкам, любому безусловному движению, могут выудить информацию о человеке.

— Ты словно пришлый какой, — сделал заключение старик. — Смотришь на меня, как на человека, будто я русич и есть.

— А что иные смотрят, на тебя, как на зверя? — удивился я, все же ситуация очень неприятная.

— Нет, а если христианского бога принять, так и вовсе можно просить с князем ряд заключить. Но разные случаи бывали. Случалось, что били за поклонение богам, — рассказывал Илья.

— Ты и твои люди пойдете на ряд? Не станете вынуждать холопить вас? — спросил я.

Старик вновь задумался. Он посмотрел в сторону деревни, чуть заострил свой взгляд несколько в сторону, туда, где начинался лес. С чего я сделал вывод, что в деревне если кто и будет, то вот такие старики да старухи, а остальные сбежали и попрятались в лесу.

— И что, часто по лесам твои люди бегают? — спросил я и по реакции понял, что сделал правильное умозаключение.

Но выдержки мужику не занимать, он только чуть глазом повел, но быстро взял себя в руки.

— Отрок… Нет, в тебе душа какого предка сидит, да помогает видеть невидимое, — сказал старик.

Тут уже впору мне глазом вести, да показывать, что испугался. Но, нет, не стоит обращаться внимание на проявления анимизма, верований с разных духов.

— Здесь, старик, договариваться будем, али в дом поведешь? — спросил я.

Глава 6

Зайдя в деревню, я пристально все рассматривал, находя увиденное не таким уж и захудалым. Да, тут не было полноценных срубов, большинство строений, которые я условно отнес к жилым, были полуземлянками, но относительно просторными. Углубление в землю жилищ составляло около метра, не особо глубже. Далее шел сруб еще метра на полтора, что делало жилище более-менее приспособленным для жизни и рослым людям. Я со своим ростом, отчего-то примечал такой факт. Крыши были двускатными, на них были уложены грубо обтесанные доски, сверху них уложены плотно сбитые вязанки сена. Последние, чтобы не скатывались, прижимали длинными бревнами, опорой для которых служила земля.

Мы пока не заходили во внутрь этих домов, но я предполагал, что и в солнечный день там стоит тьма кромешная, так как в роли окон, если таковые можно подобным образом именовать, выступали узкие щели прямоугольной формы сантиметров двадцать на сорок. Они не были ни с какими бычьими пузырями, или закрыты прозрачным материалом еще какого природного происхождения. Окна закрывались по типу ставней и, видимо, открывались, когда протапливали дом. Хотя для последнего был большой люк, на четверть от всей крыши, который кое-где в домах был приоткрыт.

Это свидетельствовало, что не так давно дома были жилыми и население убежало вот только что. О подобном обстоятельстве говорили и кострища снаружи домов, которые не просто тлели, а некоторые головенки вовсе не успели догореть и выдавали пламя.

Свое внимание я почти сразу обратил еще и на то, что в деревне имелись хозяйственные постройки, явно предназначенные для животных. Но самого скота, или хоть какого подсвинка, видно не было. Вот только следы их пребывания приходилось обходить, словно противопехотные мины.

— Где скотина, в лес увели? — спросил я у Крати.

— Не найдешь их полусотник, убьешь меня, но не найдешь. Это наша жизнь, моих внуков, семьи младшего сына и всех соплеменников, — решительно отвечал старик.

Да, он настроен на то, что его убьют, вызвался сам на переговоры. И я частью понимаю Крати. Если я сейчас заберу всю скотину, то понятно же, что деревня с голоду умрет. Но и он должен понимать. Если я озабочусь поиском беглецов, то крови будет очень много.

— А почему вы не ушли вовсе? Я же знаю, что твои соплеменники многие бежали еще лет пятьдесят назад, — спросил я, когда мы подходили к наиболее большому и длинному дому, который располагался в центре деревни.

— К кому не пойди, везде последнее снимают и голодать приходится, дети гибнут. Думаешь, что черемисы своего не берут? Они наши соплеменники, но такие, что, может и лучше от топора русича умереть. Да и бегут туда многие, уже и земли-то нет свободной в тех краях, а мы привыкшие к этой землице, она вельми добрая. Так что везде худо, куда не пойди, любой переход — это половина рода к праотцам уйдет, — обреченно говорил Крати.

Не сказать, что я, вдруг, воспылал милосердием, состраданием. Время такое, что чужая жизнь, не своего, не православного, мало чего стоит, если только не приходится ее забирать с опасностью лишиться собственной. Все же сила всегда в почете, она заставляет уважать. Да и сами христиане с азартом друг друга убивают.

Так что я слушал старика, а сердце было на месте, душа вовсе не рыдала. Тем более, что я, осознав сколько много земли вокруг и что она не обрабатывается и наполовину, не собирался убивать, выгонять этих людей. Даже холопить не хочется. Зачем, если они будут готовы работать и без того, чтобы быть рабами? А не захотят работать, так больше ресурсов потрачу на принуждение и охрану, чем заработаю.

— Пришли. Это мой дом и дом моего рода, — сказал Крати, указывая на большое строение, выделявшееся от иных не качеством сруба, или крыши, а лишь размерами.

Я знал, как примерно выглядели жилища тех, кого называли викингами. Это были длинные дома с множеством очагов. Такая вот армейская палатка на целый взвод. Это строение было очень похоже на такое жилье. Тут проживала не одна и даже не две семьи, а и по пять и по десять. Общежитие, где даже зонирование комнат условно, на глаз. Пришло в молодую, бурлящими гормонами, голову понимание, что тут должно быть очень свободные нравы. Супружеский долг же приходится исполнять в присутствии чуть ли не всего рода. Зато опытные, наверное, ото всех услышишь совет, так профессионалом станешь.

— Скажи, молодой дружинный полусотник, а как ты хотел, чтобы мы поступили? Мой род? — спросил Крати, когда я присел за длинный стол внутри жилища.

Мы со старостой были вдвоем. Остальные мои сопровождающие остались снаружи и взяли дом под охрану. Можно было всякого ожидать. Лучше готовиться к неприятностям и не получить их, чем получить, не будучи готовым.

— Мне нужны те, кто будет работать. Отбирать последнее не стану, сам собираюсь покупать и зерно и скотину. Защита людей от меня, — сказал я, не вдаваясь в подробности.

— Добро стелешь, как только спать будет. Не жестко ли? — спросил Крати.

— А то вы на перинах спите, — рассмеялся я.

— И то верно, — усмехнулся старик.

— Теперь давай по делу… — сказал я и позвал Спиридона.

У дьячка, ставшего уже пресвитером, было три листа пергамента. Я купил этот материал еще в Киеве. Ну не могу я без хоть каких обязательств на бумаге… на пергаменте. Вот на нем и будут записаны наши обязательства. Крати не был грамотным, но утверждал, что его сын умеет читать на русском языке.

Ничего особенного в ряде, то есть договоре, я не прописывал. Но, что главное, — земля моя и точка. Если бы с первым пунктом старик был не согласен, то не стали бы тратить дорогие чернила, как и космически дорогой пергамент. А в остальном…

— Выходит так, полусотник, что мы имеем свои наделы земли? На семью по десять десятин… знать бы еще сколько это… ну да ладно. А ты будешь иметь триста или более того десятин. Три дня в седмицу мы будем все работать у тебя на полях, остальное время, у себя, как вздумается? — подводил итог переговорам Крати.

Да, я сразу захотел создавать хозяйство по принципу фольварка, как это было сделано в иной реальности в Великом княжестве Литовском в 1557 году. Тогда потребность производить хлеб на продажу потребовала перестройки хозяйства. Я так же собираюсь продавать хлеб, как и выстраивать товарно-денежные отношения.

Прекрасно понимаю, что в таком подходе необходимо преодоление и мировоззрения, но главнее — это урожайность. Если будет плохо родить то, что мы посеем, то придется переходить, как и все остальные, на натуральный оброк.

— Как тут леса? Кормиться с них можно? — спросил я, временно меняя тему.

— Ушел зверь, но иногда какую козу или лося подстрелить можно. Хозяин-медведь есть, птица, но немного. Еще лет десять назад, так с охоты можно было хорошо кормиться, — отвечал Крати, причитая старчески про золотые времена былого.

— Мне нужно переписать всех людей, кто что умеет, кто плотничает, а кто и железом работает. Кузнец есть тут? — вновь вернулся я к предметному разговору.

Я старался раскачать старика на откровенность, используя прием резкой смены разговора и сочувствия, участия и внимания. Вот сказал Крати, что мало зверя, я посочувствовал, а когда он проникся моим сентиментализмом, я вновь озадачил старика проблемой. Получается, что подсознательно, он должен мне за сочувствие и более спокойно примет требования.

— Нет, у нас кузнеца более нет. Асан-малый только еще что-то умеет, его отец был кузнецом, но он нынче сирота, сам только льет из болотной руды, а ковать не выходит. Может, потому, что и наковальни нет да молотов, — сообщал Крати.

Кузнец был в соседнем селении и я сразу же подумал о том, чтобы переманить его себе. Но… Там Вышата. Вот как так получается, что мы с ним вечно на ножах? И нет у меня зла на полусотника, который, если бы не крал, так был бы уже и в сотниках и не занимался бы хозяйством вовсе. Может, Вышата все же прогонит своих чухонцев, а те частью осядут у меня?

— Ты еще запиши сколько серпов, топоров, какого качества, телег… Все перепиши, а я подумаю, что докупить в первую очередь. И еще… Ставить нам дома нужно срубами, избами. Две вот таких длинных, как у тебя, а еще четыре иных, на четыре горницы, — сказал я, а старик покачал головой.

Первым-наперво, как я привык подходить к хозяйствованию, или даже к подготовке своего рабочего места, нужно навести порядок, понять что есть, а чего нет, но нужно срочно приобрести. Будет инвентаризация, появится больше понимания, с чем я столкнулся.

— Почитай всех мужиков придется забирать на строительство. А у нас сбор урожая, заготовка мяса… Нет, ты прости, полусотник, но не получится, лучше нынче же убей, — сказал Крати и раскинул руками, мол, убивай.

Артист погорелого театра. Вижу, что пытается все еще сыграть сирого, да убогого. Нужно будет самому проверить по каждой позиции, чего там запишет старик.

— Лес повалить поможем, обтесать так же. Но, впредь, старик… — я придвинулся к нему ближе и, добавив злобы в голос, сказал. — Не играй со мной! Я уступаю вам и так во многом. Если вы, твой род и вся деревня, не будете мне полезны, то вас не будет здесь. Мы пришли большой дружиной, вырежем быстро.

Крати посмотрел на меня решительным взглядом, но я выдержал. После, что-то для себя поняв, он даже заулыбался.

— Ты, боярин, не серчай. Должен же я понимать, сколь можно с тебя взять. А далее жизнь покажет. Ты только крест поцелуй, да своим богом, тем, что не распятый, так же поклянись, что не погонишь нас, как урожай соберем. И будем работать, — сказал старик.

Я был не против клятвы. Обманывать людей не было в планах. Хотелось бы сделать так, чтобы всем вольготно жилось. С жирной свиньи всегда больше сала, а худую и на бульон не используешь. А еще, я должен показать свою систему хозяйствования, доказать, что она более выгодна. И для этого уже сегодня, пусть завтра, но нужно работать.

— Меда выпьешь? — спросил Крати, когда мы уже с ним прощались, чтобы я уже скоро приехал в деревню, но с большим сопровождением и с обозом.

— Коль не отравишь, — усмехнулся я, но реакцию старика на свои слова изучил.

— Кабы уже завтра убили всех моих родичей? — спокойно сказал Крати.

И тут я вспомнил еще об одной важной вещи.

— С сегодняшнего дня я запрещаю собирать мед в лесу, — сказал я.

Старик удивленно посмотрел на меня, как будто я уже нарушил все наши договоренности.

— Нужно разведать как можно больше пчелиных семей, но пока не трогать. Я знаю, как сделать так, чтобы пчелы жили в построенных нами домиках, — говорил я, успокаивая старика.

Мед — это главная кулинарная радость, а еще и хмельной напиток, воск — отличный товар, прополис — лекарство. На пчелиных продуктах, как и на мехах, сейчас богатеет Новгород.

Я это так же хорошо понимаю, потому еще когда не было земли, а только мысли о том, что она может появиться, было решено заниматься пчеловодством. Не бортничеством, а поставить нормальные ульи, соорудить, пусть и примитивную, ручную центрифугу и делать мед в промышленных масштабах. По современным потребностям в продукте, пчеловодство принесет колоссальные прибыли.

Выехав из деревни, я, забрав своего Ярла у Спирки, пустил Птица погулять. Крати говорил о том, что тут нет зверья? Насчет крупного, я не знаю, по пока мы преодолели чуть больше десяти верст до места, где стал князь, взяли одного зайца и еще двух гусей, как в песне: один серый, другой белый, правда не веселые, а совсем грустные, прям до смерти. Так что было, что предложить на княжеский стол.

Иван Ростиславович пребывал в отличном расположении духа. К нему на поклон прибыли представители местного, автохтонного народа. Финно-угры упали в ниц и молили князя о помощи, стать не карателем для них, но защитником. Наверное, сейчас Иван Ростиславович с ностальгией вспоминал времена, когда к нему вот так же ходили, правда русичи, и сильно юго-западнее этих мест. Тогда он был князем Звенигорода и должен был вершить суд. Ощущение власти над другими людьми — это страшный наркотик. Раз вкусив его, можно очень сильно подсесть и искать новые дозы.

— А почему от твоей деревни, полусотник Владислав, я не вижу представителей? — первым делом, как только меня увидел, спросил князь.

— А ты такую волю не изъявлял, князь, — спокойным тоном отвечал я.

А и вправду, почему тут чухонцы? Может потому, что иные полусотники, ставшие, по сути, вассалами Ивана Ростиславовича, решили скинуть проблему наличия местных на князя?

— И как ты с ними думаешь поступить? Охолопишь? — спрашивал князь.

— Ряд заключу, — сказал я, настораживаясь.

Если князь сейчас начнет требовать иного, чтобы поступил по одному лекалу с тем, как это делают другие, придется отказывать Ивану Ростиславовичу и указывать на то, что он сам скинул все хозяйство на своих полусотников, требуя только на следующий год часть урожая. Не хотелось идти на конфликт, но, если нужно, то и пойду. Скорее бы митрополичье разрешение пришло на открытие Братства.

— Разреши сказать, князь, — это отозвался, лежащий в ногах Ивана Ростиславовича какой-то чухонец.

Вот он — первый человек, которого я так называю с негативной коннотацией. Крати не хотелось называть неким немытым человеком, оборванцем, что ли. А этот, пусть и одет лучше старика, вызывал негативные эмоции, брезгливые.

— Скажи, Апти! — словно снизошёл до убогого, сказал князь.

Впрочем, так оно и было, убогий и есть. Не люблю видеть унижающихся мужиков. Женщин… могу, но только чтобы это была постельная игра, а вот для мужиков не могу придумать ситуацию, в которой можно унижаться. А, нет, есть и такая — когда нужно выполнить задачу, но иного пути нет. И я не думаю, что чухонец Апти выполняет какую-то боевую задачу. Хотя… может, он так спасает свой род?

— В той деревне старостой Крати, его Кротом еще зовут. Зело строптивый он! Говорят, что собирался уходить к черемисам, там его старший сын, но еще на год останется тут, пока сын ляды от леса расчистит на новой земле, чтобы сеять. Хочешь, князь, я узнаю, что думают в роду Крота? — Апти из кожи вон лез, но пытался быть полезным.

— Князь? — решительно я перебил словесный каскад чухонца. — Эта земля моя? Мне и думать, как собрать тебе нужный оброк.

— Твоя, на том уговор был. Но, что если у тебя не сладится? Сколь много мудрых мужей у тебя в полусотне? Она самая молодая, — высказал свои опасения Иван Ростиславович.

— Цыплят по осени считают. Ты доверил мне полусотню, доверь и землю, — ответил я.

— Мудро, вот и посчитаем цыплят, — сказал князь и встал со своего стула.

Вот так люди и получают звездную болезнь. Еще вчера… ладно, неделю назад князь довольствовался пнем, нынче уже резной стул. Завтра кресло с диваном?

А после начался Совет. Мне было интересно, как остальные осваиваются на землях, как они решили вопрос со своими чухонцами, которые проживали рядом. И понял я, что один такой вот бесшабашный. Все входили на свои же земли сразу отрядами. По сути, завоевывали и покоряли селения финно-угров.

Может быть, что это так же весьма действенный вариант. Прийти дать в морду, а после спросить: дружить будем? Нет? Получи еще разок в нос! Это я заморочился, выстраивая какие-то правила, даже видимость системы сдержек-противовесов. Иные опираются на самый простой инструмент и довод — силу. И, если так, то что мне можно с этого поиметь? Кузнеца хочу! В смысле, в селение кузнеца-ремесленника.

— Княже, куда деть сто и еще четыре десятка чухни? Зимой они мне не нужны, — говорил Вышата.

— Ты забрать урожай у них хочешь, а чухонцев прогнать? — спросил князь.

И говорил наш сюзерен такие слова как-то буднично, по деловому, будто речи о жизнях людей и вовсе не идет. Ничего личного, только бизнес? А еще с полусотником соглашается большая часть командного состава дружины.

— Я пол деревни у чухни себе на жилое взял, все равно многие без домов помрут, — продолжал приводить свои аргументы Вышата.

— Отдай их мне, половину! — сказал я, обращаясь к полусотнику.

— Тебе? — удивился Вышата. — Забирай! Пусть урожай соберут и забирай!

Полусотник засмеялся, видимо, посчитал свои слова веселой шуткой. И вправду, кому это в голову придет брать себе нахлебников перед зимой, которые и без урожая придут?

— Все помнят, что сказанное тут, в моем шатре, не должно выйти наружу? — напомнил князь, при этом пристально смотря в мою сторону.

Он прав. В контексте разговора с Вышатой самое то напрашивается — рассказать задумку полусотника чухонцам. Пусть и через Крота, но те, кто на землях Вышаты могут узнать о вероломстве своего хозяина. Но так поступать я не собирался. Не стану рассказывать, а вот в момент наименьших цен на зерно, закуплю его изрядно. Имеются гривны и без княжеских, то есть дружинных, которые взяли мы с разбойников-половцев. Прокормлюсь и зимой, а на весну буду с благодарными и желающими работать людьми.

Если бы я считал рабство продуктивнее, чем иные формы экономического устройства, то ничего меня бы не остановила, никакая мораль. Но я уверен в том, что при малой доле энтузиазма, заинтересованности, люди будут работать лучше, эффективнее и продуктивнее.

А после еще высказывались иные люди, тот же полусотник Глеб рассказывал про свой надел и что уже собирается не на один год давать клятву князю, а на три. Вот что земля живородящая делает! Все ходят иметь свой участок. Со знанием дела говорили и сотники, будто агрономы со стажем. Они советовали, что и как сажать уже на следующий год.

И, что характерно, никто не посоветовал высаживать озимые. А я узнавал, тут, даже в климатический оптимум, зимы снежные. Они не суровые, нет морозных минусов, типа минус двадцать. Но снежный покров сохраняется до самого начала марта, или до конца февраля. А после плавный переход к высоким температурам.

О чем это говорит? Да все просто — это идеальная погода для высадки озимых, урожай которых можно будет собрать уже в июне. Успеет зерно вызреть, наберется влагой и даст больший урожай, чем яровые.

Говорить об этом я не собирался. Задело несколько неверие и недоверие мне, как к хозяину. Да, внешне молод. Но раз полусотником назначили, так нечего и высказываться, что я не справлюсь со всеми своими, как и с дружинными делами.

Жаль, что все еще дружинными, а не Братства. Нужно дождаться официального разрешения на создание Братства Святого Андрея Первозванного. И оно должно поступить от митрополита. Доходили слухи и до Ростова, что Климент Смолятич занял митрополичий стол, и что его поддержало большинство епископов Руси, кроме черниговского и Новгородский высказался в нейтральном духе, мол его это мало заботит, так как все в трудах, да молитвах.

— Князь, я попрошу тебя дать мне десять топоров и три пилы, а еще лопат, — сказал я, выждав момент, когда все отчитались, какие они молодцы.

— А почему тебе дать, а не остальным? — спросил князь.

— Остальные выгнали чухонцев с домов и жить там будут, а я свои избы рубить собрался, — сказал я и словил сочувствующие взгляды.

Противные такие взгляды. Но мы еще посмотрим, кто оказался правым в этой ситуации.

А пока… Чем заканчиваются подобные совещания? Правильно, попойкой! И я там был, мед пиво пил, так усами еще и не обзавелся, потому пил аккуратно, чтобы ничего не протекало, а хмельные напитки в рот попадали.

Глава 7

Закипела работа, причем по всем направлениям, кроме одного. То, что еще никак не прибудет грамота от митрополита с дозволением и с благословением на создание Братства, несколько сгущало вполне себе радостные краски. Очень медленно все тут делается, я привык к иным скоростям при принятии решений и их реализации.

Но подобной задержке были свои объяснения. На Юге Руси бушевали страсти. Народ, который прямо-таки повалил в Ростово-Суздальскую землю рассказывал много небылиц и разных сказок, но среди прочего можно было заключить одно: Изяслав Мстиславович с помощью своего брата Ростислава, галичского князя Владимирко, отбились от половецкого большого набега. Все же называть это нашествием, не стоит, мне есть с чем сравнивать из истории иной реальности. Это большой набег, да еще и без взятия хоть какого укрепленного города, только сильно потрепали засечную черту, Великую Стену.

Удивительной для меня стала новость, что три сотни своей дружины в помощь Изяславу Мстиславовичу прислал даже князь Туровский Вячеслав Владимирович, между прочим старший брат Юрия Ростовского. А еще, пусть и несколько независимо, без согласований действий, но против половцев воевали и торки с берендеями. Они не позволили орде некоего Акума сильно вклиниться в галичские земли, да и к себе не пустили. А после так и вообще разбили два крупных отряда этой орды, прогнав их на юг.

Такое, пусть и с рядом условностей, единение южной Руси для меня стало сюрпризом и заставило несколько иначе смотреть на фигуру князя Изяслава, который забыл распри, споры и даже прислал своему дяде Вячеславу просьбу о помощи. Может и Юрий Владимирович Ростовский получал весточку от Изяслава Мстиславовича, о том мне не ведомо.

Но не все так безоблачно было, как могло показаться. Да, отбились, но немалой ценой. Под Переяславлем было сражение, в ходе которого русичам пришлось отступить и укрыться в городе, отдав половцам чуть ли не все княжество на разграбление. И пусть многие люди смогли выжить, укрывшись в детинцах городов, но от скученности начались болезни. И даже не это самое главное. Кипчаки жгли поля и деревни, поэтому урожай в тех местах будет куда как скудным, а людям просто некуда возвращаться домой, если только не на пепелища.

Вот и двинулись они в те края, где и хлеба должно быть вдоволь и землица, по слухам, еще имеется. И недосуг людям узнать, как тут дела и что тут происходит. На самом деле, земли свободной в Ростово-Суздальской земле не так, чтобы и в достатке. Князь Юрий много землицы, пока пустующей, отписал своим боярам, ну и нам дал серьезный кусок. Теперь свободные смерды, придя в Ростово-Суздальское княжество оказываются перед выбором: или идти в холопы, или в закупы, беря серьезные средства на обустройство земли, что не освобождало от оброка боярам. То есть они лишались свободы, пусть и получали земли.

Я брал людей и к себе, проявляя даже для меня, суровый, циничный, в иных исторических реалиях, так и преступный подход. Но такова реальность. Я могу набрать сирых, да убогих, детей и стариков и поставить на паек. Но что это даст? То, что здоровые мужчины и женщины, составляющие основу экономики станут не доедать, или вовсе голодать, так как и без того скудные запасы придется делить на иных едоков. И тогда уже всех ждет голод.

Некоторых людей приходилось даже прогонять со своих земель силой. Они обрывали на деревьях кору, вырвали чуть ли не всю лебеду с крапивой в округе. Ну а зайцы, куропатки, лебеди и утки, все они исчезли, будто и не было никогда. А это так же ресурс, за который нужно платить.

Лишь когда прибыли люди от князя Юрия, ситуация стала стабилизироваться. Эту массу пришлых южан отправили куда-то в район современного мне по иной жизни Нижнего Новгорода. Учитывая, как они почти выловили всю рыбу в Нерли, прокормятся и на богатой Волге. Может в этой истории строительство Нижнего начнется раньше? Если у меня будут ресурсы, а они должны быть, иначе все зря, то я и сам спровоцирую строительство там крепости, закрывающей одно из главных направлений набегов булгар и их вассалов на Русь. Ну и создадим свой плацдарм и базу для экспансии на юго-восток.

Все эти мысли приходили ко мне лежа на большой медвежьей шкуре уже в своем доме. Да, у меня теперь вполне добротный срубной дом, расположенный в версте от деревни, которую я назвал Владовкой. Амбициозно, конечно, но такие нынче времена — чьи дворы? Как чьи — Влада.

Остальная полусотня пока ютилась в двух казарменного типа помещениях, таких, как ранее мной описанный дом рода старосты Крати. Но все еще строились, похожие на мою, избы для десятников.

— Ты не спишь? Я не смогла тебя утомить? — спрашивала Марта. — Ты хочешь еще?

— Все ты сделала хорошо, я доволен, — скупо отвечал я.

На самом деле, молодую женщину, но уже вдову, звали не Марта, это я так ее называл. Она была что-то вроде Марати. Но спасть с Маратом, пусть это и симпатичная девушка, мне было категорически неприемлемо. Потому и Марта. С Мартой можно.

Женщину мне стали подбирать чуть ли не сразу, как состоялось знакомство с жителями деревни. Это и понятно, они хотели моей благосклонности, которой, лучше, чем через женщину, и не добиться. И я был не против, так как организм требовал и некоторые помутнения сознания, вызванные гормональными взрывами, начинали изрядно напрягать. Это очень странно, когда взрослый, понимающий даже что твориться с ним, человек, с огромным усилием справляется со своими эмоциями, замечу, — подростковыми.

После знакомства и того торжественного момента, как младший сын Крати зачитал, а для многих и перевел, текст договора, мне устроили «парад невест». И, смею заметить, тут было немало тех девчонок, которых я бы отнес к категории «годно». А вот пышные дамы, что тут считаются эталоном красоты, мне не нравились. Безусловно, в вопросе формирования вкуса я полагался полностью на мнение того себя, человека из будущего.

Сперва мне привели на выбор двух девиц-пышек. У меня сложилось впечатление, что вся деревня откармливала этих «красоток» для вот такого случая, чтобы подложить под хозяина земель. После приводили всех девушек. При этом я в какой-то момент даже взъярился. Показывали детей. Ну не могу я считать девочку лет тринадцати, у которой только-только просматриваются вторичные половые признаки, женщиной.

В итоге, я остановился на одной вдове. Ей восемнадцать лет, сыну Марты два года, а муж сгинул на охоте. Нормальная девушка, она-то как раз воспринималась мной, как молодая женщина. Ничего такого особенного в ней не было, до Рахиль ей очень далеко, но милое личико, стройная фигурка, смешные конапушки и, что еще важнее, намного меньше обязательств, чем брать себе девственную деву — все это прибавляло привлекательности. Жениться я не собирался.

Ну а для самой Марты связь со мной выгодна уже тем, что она и ее ребенок накормлены и девушка меньше иных работает, больше занимается обустройством моего быта и греет постель. Был бы на моем месте кто иной из будущего, так взвыл бы от отсутствия той самой постели, как и унитаза, ванной и прочих, несомненно, великих достижений человечества. Но я не был притязателен и в иной жизни, быстро смирился с такими обстоятельствами и в этой.

— Марта, ты сегодня будешь готовить мне борщ, — заявил я, вставая со шкуры и намереваясь проделать комплекс разминочных упражнений.

— Стряпать что? — переспросила молодая женщина, натягивая на себя рубаху.

— Борщ. Я научу, — сказал я и стал совершать махи руками.

Сегодня было воскресенье и нужно идти на службу. Обязательно нужно. Нельзя привлекать закостенелых язычников к христианству, не показывая себя, как истинного христианина.

Церковь поставили. На следующий день, после того, как я прибыл от князя Ивана Ростиславовича, и стали быстро ее сооружать. Пожить мы могли еще некоторое время в шатрах и под навесами, а вот храм должен быть построен. Как, впрочем и огороженный лагерь, вероятно, будущий детинец. Так что все мужики из деревни, все воины из моей полусотни, пригласив только в качестве консультанта Никифора, занялись строительством. Если почти шесть десятков мужиков правильно организовать на работу, то и относительно добрая постройка вырастает за пару дней.

Тем более, что Никифор, считавшийся самым ярым поборником христианской православной веры, прибыл не с пустыми руками. У этого куркуля, как оказалось, был некоторый личный инструмент. Две пилы и еще четыре хозяйственных топора позволили загрузить работой всех. Кто-то пилил лес, иные волоком тащили деревья, часто и с ветками, чтобы их после использовать для огня в домашних очагах. Иные деревянными лопатами, взрыхляя землю ножами, делали небольшое углубление в землю, очерчивая контуры будущего первого в этих местах храма.

Я спешил «заземлить» Спиридона именно на моих землях, понимая большое значение церкви. Ко мне будут приезжать соседи, тут они будут и что-то приобретать, так как у церкви я поставлю лавку с товарами. Тут же и продажа свечек в храм, когда те появятся, или же иной атрибутики. Иконописца бы еще где найти… Негде, если только кого не отправлять в Византию, чтобы выкрасть такого мастера.

Выйдя во двор, пока обнесенный только плетнем, я вздохнул свежего прохладного воздуха, взял рог и дунул в него. Это был знак, что нужно собраться у моего дома и мы начинаем первую тренировку. Это после нее следует быстро помыться и в церковь идти, но без тренировок не проходит и дня, как и без работы по хозяйству. А Спирка пусть отмолит нам это прегрешение, что и в воскресенье работаем.

Сорок шесть человек нехотя плелись к месту сбора. Вообще, в моей полусотне пятьдесят восемь бойцов. Но часть бойцов была на ночном дежурстве и законно отдыхает, еще два человека остаются на дневном дежурстве.

В одних штанах, больше похожих на шаровары, босиком, с голым торсом, я бежал со всеми остальными. Утром не менее три версты бегаем. Бег, он очень важен. Это и общая выносливость и закалка и тренировка сердечной мышцы. Воин, который может пробежать в хорошем темпе пять верст, при равном мастерстве, всегда победит того, кто бегать не умеет.

— Эх, егоза! — выкрикнул Боброк, бежавший рядом со мной.

Не только он увидел, как одна из местных девушек подсматривала из-за плетня на молодых дружинников, а после с визгом убежала. Скорее, она высматривала конкретного парня — Боброка.

Можно быть представителем разных народов, племен, но природа у всех едина: если нравится парень, девушка, то глупости совершаются почти что одинаковые, как и очень похожие дурацкие улыбки появляются на лицах парней.

— Дыхание собьешь, да голову скрутишь, выглядывая свою Аленку, — сказал я, а все рядом бежавшие войны синхронно засмеялись, вгоняя в краску Боброка.

Нравится ему дочка сына старосты, которую и я, да и сам Крот, называет Аленкой, так как ее финно-угорское имя очень похоже по звучанию. А я переговорил с Кротом и строго наказал тому, чтобы никаких иных девиц более не подкладывал десятнику Боброку. Пусть парень посохнет, чтобы дойти до кондиции сватовства к Алене. Было бы неплохо некоторых парней из полусотни повязать узами брака с местными. А еще это распространение христианства, во втором поколении, я почти уверен, в деревне забудут прошлых богов.

После пробежки был комплекс упражнений, в ходе которого покачали пресс и отжимались. Сильно перетруждать бойцов утром я посчитал ненужным. После церковь строем, потом завтрак, причем коллективный, по десяткам. А дальше силовая тренировка на полях. Именно так, дружинники выступают тягловой силой, тренируют ноги, грудь, таская соху, а чухонцы-крестьяне высаживают озимые хлеба.

Соха… Какое же примитивное устройство! Хорошо, что в деревне были две сохи с железными сошниками, а то могло быть и так, что рыхлили землю и вовсе деревянной сохой. При этом, я был почти уверен, что на Руси плуги попадались. Некогда читал «Повесть временных лет», так там указывается, что плуг на Руси знали еще в конце десятого века.

Нужен кузнец, очень нужен. Пахать-орать землю сохой, даже с двумя сошниками — еще то удовольствие. Но… за неимением гербовой, пишем на обычной.

Я уже знаю, как можно сильно улучшить орудия вспашки земли. Тут не нужно пока даже изделий из далекого будущего, стоило лишь оковать соху, а еще увеличить сошники, сделать их с большим углом для лучшего отвала земли и более глубокой вспашки, приделать колеса, пусть и деревянные… Получается уже плуг. Вот пусть он и получится!

Вся земля, или большая ее часть, была мной, ну и Кротом с Лавром, разбита на четыре части. Это не будет трехполье в классическом его виде, несколько иначе. Так, земли, которые жители деревни уже давно обрабатывали и на которые жаловались, что они стали меньше родить, оставим «под паром». Годик не будем к ним притрагиваться, но лишь пасти скотину. Еще одна часть — это под озимые хлеба, которые уже высаживаются. Часть — яровые, что по весне засеем. Была и четвертая часть — это под разного рода овощи: репа, морковь, свекла. Огороднина тут примитивная, лук больше похож на тот севок, который в будущем дачники только высаживают, поэтому хочу попробовать прорастить к весне уже семена. Так же думал поступить и с капустой, которую высаживать уже проращенную. Осталось придумать, как без стекла сделать помещение, чтобы там устроить что-то похожее на теплицу.

— Все готово, полусотник, — сказал Боброк, входя в горницу, где я обедал гречневой кашей, сдобренной салом, борщ уже был съеден ранее.

— Садись, поснедай со мной, после и отправимся смотреть, — сказал я, приглашая десятника к столу.

Марта быстро отреагировала и принесла большую глиняную миску с едой.

— Вот нынче я понимаю, отчего ты выбрал себе Марту, вкусно стряпает еду. Ну не за ее же худой вид выбрал девку! — Боброк начал смеяться, но нарвался на мой строгий взгляд и осекся.

— Что по кузне? Ты отправил Ефрема или кого иного в Суздаль купить молоты и наковальню? — спросил я, когда Боброк набил полный рот каши.

— М-а, да, — жуя отвечал десятник.

— И? — спросил я.

— Да! — отвечал Боброк.

— Сейчас нос сломаю. Что, да? — терял я терпение.

— Так приехал уже Ефрем, — прожевав отвечал десятник. — Оставил все в кузне, ну там, где по твоей задумке она должна быть.

— А по людишкам что слышно в Суздале? — спросил я, не давая нормально поесть десятнику.

— Так много их К нам князь Ростовский уже не пускает. Ехать самим нужно, искать. Говорят, что и ремесленные есть. В граде Суздале своих кузнецов хватает, как и в Ростове. Так что можно и кузнеца найти и гончара и скорняжного мастера, — отвечал Боброк.

Я за последний месяц, после того, как князь Ростовский дал нам землю, почти каждый день кого-то посылаю в город. Да, к нам и так приходят люди с Юга Руси, но там так и нет специалистов, которые мне нужны. Кузнец — вот кого я жду, чтобы появился в числе беженцев.

Вышата, паразит, завысил цены на любые кузнечные услуги так, что он, видимо, захотел только на них тысячу гривен заработать. При этом, для меня услуги кузнеца обошлись бы еще дороже. И князю Ивану Ростиславовичу не пожалуешься, не правильно это как-то жаловаться на своего со-ратника. Так что приходится искать пути решения проблемы.

— Ну, поел? Пошли! — сказал я, выходя из горницы.

— Так не поел еще, да и квасу какого дай запить! — возмущался за моей спиной Боброк.

— Некогда нам квасить, — отвечал я.

А направлялись мы к полигону, как это я у себя в голове называю место, там происходит апробация разных тактик военного дела. Я, человек военный, кое-что знал о том, как должны будут сражаться через лет двести-триста. Но знать и читать на страницах научно-популярных статей об этом, или смотреть видеоролики — это разные вещи.

Каждая тактика, любое действие, направленное на изменение рисунка боя, должно быть не просто продуманным и обыгранным в воспаленной фантазиями голове, но и проверено на учениях. Потому я и приказал создать условия, дабы наглядно понять, может ли в современных условиях работать тактика по примеру испанских терций.

Пикенеров создать, на мой взгляд, не так сложно, пусть и бездоспешными их оставлять нельзя, придется тратиться на брони. Швейцарские, бывшие только пару недель назад ремесленниками и торговцами, воины могли останавливать рыцарскую конницу при помощи пик. А что у нас, на Руси? Законы войны у русичей, они, ведь, похожи на те, что имеются в любой, даже изолированной точке земли. Так что-то, что сработало в одном регионе, может работать и в другом, пусть у нас и своя специфика — наличие кочевников.

— Давай! — скомандовал я, и десяток Лавра, перехватив копья, отправился в учебную атаку.

Им противостоял десяток Боброка, он спешно подбегал к своим воинам. Это вчерашние новики. И были эти молодые воины без коней, да и вовсе казались беззащитными. Лавр уже находился в ста метрах от десятка Боброка, как молодые подняли удлиненные… нет, не копья, скорее пики, но пока это были только древки от них, без наконечников.

Кони стали артачиться, десяток Лавра замедлился. Лошадь — животное умное, на незнакомую палку напарываться не хотело. И, пусть всадникам удалось ударами о бока, может и уговорами, заставить своих коней продолжить атаку, динамика вероятного удара была сильно смазана. Вместе с тем, Лавр и его подопечные доскакали до выставленных пик, но и тогда толком ничего не смогли сделать. Будь это реальный бой, то защитники могли и пускать стрелы и арбалетные болты, еще и чуть подправлять воткнутую пику в нужную сторону, чтобы только задеть противника наконечником, или подранить вражеского коня.

— Что скажете, может такое быть, когда сотня копейщиков выстоять супротив сотни конных? — спросил я у участников спектакля.

— Нет, — почесав куцую светло-русую бороду, сказал Лавр. — А вот сотней супротив шести десятков, то, да, выстоит.

Такого же мнения был и Боброк, настроение которого сильно сменилось с веселого на угрюмое.

— Что, страшно было, когда конные летят на тебя? — понял я в чем дело.

— Страшно… тут сноровка нужна и коли два-три ратника струсят и побегут, то и остальные останутся на погибель свою, — отвечал Боброк.

— Ищите в Суздале пять десятков таких пришлых мужиков, чтобы не убоялись стоять. Может из самих ростовцев возьмите, из чухонских деревень. Я хочу создать полусотню тяжелых пешцев, усиленных рычажными самострелами, что я сторговал в Гомии, — сказал я, и довольным отправился к своему коню.

Ярл уже как минут пятнадцать парил в небе и только что спикировал в одну из заводей. Может быть получиться сегодня дичью полакомиться.

А вечером прибыл посыльный от князя Ростовского с требованием… не просьбой, а именно с требованием, прибыть в Ростов. Приехал епископ Ростово-Суздальский Ефрем. Не один, с обозом, а еще и с важной для меня грамоткой, а мало того, так и в сопровождении не менее чем сотни воинов-иноков.

От автора: Новинка от Дамирова и Гурова в жанре Назад в СССР! Цикл ЗАВОД! Много лет я отпахал на заводе, пока несчастный случай не забрал мою жизнь. Мое сознание перенеслось в прошлое, теперь я молодой пацан — ученик на советском оборонном заводе: https://author.today/work/386806

Глава 8

— Помолясь, воздав хвалу Богу нашему Иисусу Христу, я, митрополит всея Руси, Климент, сей грамотой постановляю быти Братству христову Андрея Первозванному… — зачитывал грамоту от Климента Смолятича епископ Ростово-Суздальский Ефрем.

Уже пожилой человек, епископ с трудом читал с большого листа пергамента, старался, чтобы его голос звучал торжественно, но то и дело старик сбивался на кашель. Видимо, путешествие в Киев и обратно, не прошло бесследно для священнослужителя.

— … быти Братом-Воеводой князю Ивану, в миру Ростиславовичу, а при нем Братьями-Тысяцкими… — я ждал своего имени с нетерпением, в том было обещание Климента. — Василию Пантелеймоновичу…

Многие стали озираться по сторонам. Где же этот Василий, который сын Пантелеймона. А вот он я! Именно так. Мое имя в крещении Василий, ну а Богояра крестили, мне это подсказал сам князь Иван Ростиславович Пантелеймоном. Вот оно и вышло. И чего-то не хочется быть Василием. Нужно в этом отношении сделать некоторую поблажку в Уставе, чтобы иметь имена прежние.

— … с наказом от меня и церкви христианской верой и правдой служить, чтить и распространять веру нашу, увещевать князей, распри множенных, боронить Русскую Землю от ворогов, как и иноверцев, будь они магоментане, жидовствующие, али латинской веры, — продолжал зачитывать грамоту Ефрем.

Юрий Ростовский не сводил взгляда с Ивана Ростиславовича, который являл собой довольного кота, объевшегося сметаной. Вот она власть! Вот то, что казалось недостижимым, но уже есть грамота, есть обоз от митрополита, есть пополнение в войске.

— … как митрополит и пастырь Русской Земли увещеваю и наказываю всем князьям и владетелям чинить токмо пользу и добро Братству Андрея Первозванного. Коли потребуется какая помощь, то оказать ее и воздастся по заслугам и учтется сие на Суде Божием и молитвами нашими неусыпными… — заканчивал читать грамоту Ефрем. — Кхе! Кхе!

Наступило молчание. Я сидел числе иных приглашенных в княжеский терем и старался увидеть то, что скрыто от взоров. Кое-что получалось. К примеру, князь Юрий был крайне раздражен услышанным и, нахмурив брови, явно что-то обдумывал у себя в буйной голове. Жесткий он товарищ, это меня несколько и привлекало в Юрии, так как считаю, что некая форма абсолютной монархии на этом этапе развития Руси нужна. Но если эта жестокость касается меня, то увольте, я жить хочу.

Андрей Юрьевич, напротив, взирал на все происходящее взором горящим. Он, как религиозный фанатик, был готов уже прямо здесь вступить в Братство, пусть и встав всего-то иноком.

Бояре смотрели на нашу делегацию со своим интересом. Я уже знал, кто такой тот самый боярин Кучко, с именем которого связана история с Москвой. Специально узнавал об этой ситуации. И этот лидер антикняжеской оппозиции был не менее князя озабочен появлением Братства именно на Суздальской земле. Наверняка, были какие-то планы у Степана Ивановича Кучко против Юрия Ростовского. И сейчас и он прикидывал, как повлияет на расклады появление Братства.

— И что? Я должен поклоны бить князю без княжества? — взревел Юрий Владимирович.

Иван Ростиславович встал и выкатил грудь колесом. Мог назреть и конфликт и я стал осматривать и палаты княжеские, как арену боя, ну и потенциальных противников.

— О том не прошу. Но митрополиту руку целуем мы все, как и под Богом ходим, — сказал МОЙ князь и Брат-Воевода Братства православного.

Наступило молчание, сопровождаемое войной взглядов. Было отрадно видеть, что Иван Ростиславович не проигрывает в этом противостоянии. Юрий тяжело дышал и сжимал в своем гневе зубы.

— Князь, смири свой гнев, — сказал епископ Ефрем. — Не станут они чинить тебе зла, то и митрополиту неугодно и Богу.

— А ты, епископ! Ты понимаешь, что нынче происходит? — обрушил свой тяжелый взгляд Юрий на старика. — Как у латинян клятых папы ихние волю свою насаждают владетелям, так и у нас на Руси такое же?

— А ты, князь, позабыл, что каждый митрополит, все греки-епископы, насаждают волю свою Руси. Бывало, что русичи и к Царьграду ходили, а ныне и половецкий стан Шарукань взять не могут, — не стушевался Ефрем и продолжил увещевание ростовского князя.

— Так ты сам грек и есть! — удивился Юрий и его взгляд сразу же стал намного светлее, он даже усмехнулся.

Если Ефрем таким вот приемом, упоминанием про греков-священников осознанно сменил тему и сбавил накал, то стоит поаплодировать мудрости старика. Обязательно приглашу его к себе, вернее, посетить храм наш, посвященный Андрею Первозванному, пусть и церковь осветит и меня увидит. Вот он, еще один плюс в том, что храм на моих землях.

— И что ждешь ты, воевода, от меня? — спросил князь, уже садясь на свой стул.

— Мира и дружбы, князь Ростовский. Мы не станем в твои дела лезть. Мы на твоих землях, ты их нам дал на три года. Разве это не помощь в становлении Братства воинов Господа нашего? — отвечал князь.

Молодец! Правильно сказал. Юрий — князь прижимистый, наверное, таким в иной реальности был Иван Калита. Для Ростовского владетеля вопрос денег и имущества — первостепенный вопрос. А тут, как бы уже оказал помощь, может и больше, чем иные князья. Но и с другой стороны, Иван Ростиславович подчеркнул, что не будет платить Юрию за пользование землей, но и не станет участвовать в играх внутри княжества.

Последнее, как по мне, так и зря. Нужно убирать Юрия Владимировича. Он заносчив и любые изменения принимает агрессивно. Долго ли получится находится в мире?

— А еще, Братству предстоит готовится к походу на половцев. Они враги Руси, они поганцы и покарать таковых — есть задача для православного воинства. Князьям, как и монастырям, иным храмам, уже отосланы просьбы митрополита направленные на привлечение иноков в Братство. Прибудут воины христианские, с обозами придут, — подсунул Ефрем бочку меда с ложкой дегтя.

Мед — это помощь от церкви, от монастырей, храмов, князей. Но ложка дегтя — скорая война. Нет, я не страшусь войны, я ее даже хочу, если она за Русь. Но время нужно, обосноваться, выработать тактики, наковать оружия и доспехов, обрасти имуществом и построить крепости, пусть остроги.

Между тем, вновь наступила пауза, в ходе которой, наверное, каждый думал о выгоде и последствиях того, что в Ростово-Суздальскую землю прибудет большое количество воинов. Не так грозно уже смотрел на всех и Юрий Владимирович, который, наверняка, расценивал появившиеся возможности.

— Выходит, что мой вклад в общее дело защиты Русской Земли сделан? Я дал Братству много лучшей земли. И мне полагается получить взамен не только благодарность от митрополита, но и новые земли. На Востоке черемисы, они поганцы. Не нужно ли с них начать богоугодное дело Братства, да окрестить всю чухню, привести их под руку мою? — а вот и пошли переговоры о сдержках, противовесах и использовании Братства. — С кем о том вести разговор? С митрополитом, али с воеводой Иваном Ростиславовичем?

Я заметил, как краешком губ на морщинистом лице усмехнулся Ефрем. Он знал, что подобный вопрос и предложение поступит, видимо в дороге продумал многое и теперь выдает свои заготовки, несколько манипулируя князем Юрием.

— Говори с Иваном Ростиславовичем, а я, по воле митрополита Климента, в правде своей дать благословение на это богоугодное дело, — отвечал Ефрем.

— Мы обдумаем, князь Ростовский твое предложение. Видеть нужно, сколь у нас силы будет, да сколь ратников и ты на это дашь, — сказал Иван Ростиславович.

— На том и решили. Жду через три седмицы на пир к себе. Воеводу жду и его тысяцких, — сказал Юрий Владимирович, но не преминул съязвить. — Тысячники только в Братстве безусые с полусотней у каждого.

Князь Иван Ростиславович промолчал. И правильно сделал. Нужно уходить от сюда, еще решать собственные дела, не нагнетать. Юрий вспыльчив. А мне, так еще успеть переговорить с кузнецом одним, уговорить которого переехать ко мне не получилось у Боброка. Получается, что? Витязя Боброка? Или как его христианское имя?

Иерархия Братства такова, что во главе стоит Воевода, ему подчиняются Братья Тысяцкие, которым уже в свою очередь покорны витязи, это я взял такое название, но оно не вызвало отвращение у иных. Ну а самой первой ступеней в иерархии станут воины-иноки. При этом, Климент настаивал, чтобы среди этих иноков были черные, по принципу черного монашества, тех, кто и обед безбрачия дает. Это будут, как я думаю, самые фанатичные воины. Остальным, кстати, жениться можно. Нечего садомию плодить, как в иных Орденах. Вон, тамплиеры даже голубой парочкой на одном коне ездят — такой у них герб.

— Уходим! — решительно сказал князь Иван Ростиславович, как только наша делегация вышла во двор княжеского терема.

— Князь, у меня дело есть, — сказал я.

— А ты! — князь строго посмотрел на меня. — От чего митрополит назвал твое имя среди прочих тысяцких? Как можно отрока равнять с Боромиром, Никифором, да тем же Вышатой, пусть он и обворовывал?

— Ты не забыл, князь, что предложил создать Братство? И не смотри на меня, как на отрока. Я еще ни разу не показал себя дитем неразумным, — сказал я.

Может быть мы еще препирались, спорили, но вышел епископ и предупредил, чтобы постились две недели, а после он прибудет и будет долгая служба у нас на земле, в недавно срубленной церкви.

Более я не стал ждать отповедей князя, видимо, митрополит Климент что-то во мне рассмотрел, что решил в числе пяти тысяцких видеть мою не совсем скромную фигуру. Но пока тысяцкий — это лишь громкое слово. Я как был полусотником, так и остаюсь. Но при росте дружины, полусотни могут увеличиваться до полноценных сотен, а там и до тысяч.

Такое может быть очень нескоро. Однако же, все зависит от резонанса, который возымеет объявление по всем уголкам Руси, что создано Братство. Может так сложиться, что сотни воинов отправятся на поиск своего воинского счастья под стягом христианской веры.

Нужно думать над планом экспансии и тут, на мой взгляд, предложение князя Юрия Владимировича, нам только на руку. Движение на Восток именно сейчас вполне оправдано, но нужно придать половцев так сильно, чтобы они, как торки и берендеи с печенегами стали в покорными Руси.

Прибывшие иноки тоже будут распределены по полусотням и уже может сложиться так, что численность моих бойцов вырастет за шестьдесят воинов. Следовательно, по нынешним правилам счета, это будет сотня, пусть и малая. А я, следовательно, становлюсь сотником.

— У тебя спор вышел с князем? — спросил Лавр, когда я присоединился к своему сопровождению, ожидавшему за стенами детинца Ростова.

— Все в порядке, — не стал я рассказывать. — Нынче мы Братство, через две седмицы будет моление и будем приносить новые клятвы. Жизнь изменится, молитв будет больше. А вот Грозного Батьку нужно… Не уместен он.

— То добре. А Батька, он от Лукавого. Токмо я и сейчас не шибко понимаю, что изменится, но все равно, добре, — сказал Лавр и переменил тему. — Едем к Маске?

Хотелось спросить: «К Илону?» На силу сдержался.

— Моску? — спросил я.

— Нет, Маска — так зовут кузнеца, — отвечал Лавр. Это имя черемисов, а по-нашенски — медведь.

Я не стал в даваться в подробности, откуда такое имя. Маска, так Маска, может станет позже Максимом каким-нибудь. Важнее не имя, а то, чтобы как-то уговорить несговорчивого кузнеца. Его уже заманивали серебром, не польстился, обещали дом и почет, так же не согласился. Между тем, если верить Лавру, а так же Боброку, которые и занимались поиском кузнеца для переселения на мои земли, так Маска почти не имеет заказов.

Для меня стало откровением то, что в Ростове есть что-то вроде цеха, какие были распространены в Западной Европе. Но тут это, скорее, негласное объединение ремесленников. И Маска травят. Его выдавили из ремесленного посада в окольный город, имеет место быть и сговор с местными купцами, иными ремесленниками, чтобы они не давали заказы кузнецу.

Но он как-то живет, перебивается случайными заработками, поступающими, в основном, от приезжих и случайных гостей Ростова.

— Идите к праотцам! Нынче же дубину возьму и погоню, как собак! — кричал мужской голос, когда мы подошли к дому-мастерской Маска.

Я не видел хозяина грозного баса. Ремесленная мастерская была огорожена высоким дощатым забором. К слову, такой вот забор не самый дешевый. Это не как в будущем купить доску в магазине по относительно бросовым ценам, или на пилораме приобрести еще дешевле. Тут, в этом времени, чтобы сделать доску, нужно потратить изрядное количество времени и приложить немало сил. Дешевле даже сделать забор по принципу частокола.

— А ты на людей сперва посмотри, пес, которые к тебе пришли, чтобы лаяться! — выкрикнул я.

Может и опрометчиво, так как по голосу с брутальной хрипотцой уже представлялся богатырь. Да и в целом, не бывает хилых кузнецов, профессия у них такая, с постоянными силовыми упражнениями.

— Ах ты, тать! — выкрикнул голос и уже скоро отворилась массивная калитка, которой, по моим понятиям, только чуть не хватало, чтобы именоваться воротами.

Вышел грозный дядька, со шрамом на половину лица. Он был чуть выше, чем человек среднего роста этого времени, но вот… Мистер Олимпия, не иначе. Мышцы бугрились, а вены, сильно выпирающие, создавали впечатление перекаченного стероидами бодибилдера. Учитывая то, что тут нет разного рода спортивного питания, или специальных комплексов аминокислот, кузнец выглядел нереально, как будто я очутился в элитном спортивном зале будущего, где вот таких качков демонстрировали толстой публике.

Лавр попятился и схватился на эфес своего меча.

— Не надо! — приказал я, видя намерения своего десятника.

— И кто ты таков, что лаяться на меня вздумал? Не каждый боярский холоп позволяет себе со мной так говорить, — после мужик обратил внимание на Лавра. — Понятно. Этого я знаю. Снова пришли просить переехать в чистое поле? Я уезжаю от сюда. Подамся на Волгу со многими беженцами, да и делов. Там работы будет много.

— Все сказал? — спросил я грубоватым тоном. — Тебе делают предложение стать лучшим кузнецом на Руси, а ты убегаешь? Трус? Или столь дряной мастер, что работать умеешь только там, где иных кузнецов отродясь не было?

Этот прием, взять «на слабо», я задумал еще раньше. С такими упертыми нельзя прямолинейного говорить. От прямого и понятного предложения он уже отказался.

— Я? Я булат варить умею! — вскричал кузнец.

Переходить ко второй части своего плана было не то, чтобы боязно, я уже свое отбоялся, когда в детстве дед фашистами пугал, так мне, пацану лет четырех-пяти эсесовцы снились. А после я сам их душил, всякого рода радикалов. Но уж слишком могучим выглядел мужик. Хотя… Я ведь так же не мелкий, ростом и больше Маски буду, пусть мускулатура у меня не перекачена, но явно не задохлик.

— Не верю. Я посмотрел на тебя, нынче сомневаюсь во всем, — сказал я.

Мужик бросил в сторону оглоблю, с которой вышел. И пошел на меня.

— А я нынче тебя отрок проучу. Коли отец науке жизненной не обучил, так я преподам урок, — с этими словами Маска подходил ко мне.

— Чтобы не случилось, не встревай! — приказал я Лавру и еще одному воину, который был из его десятка.

Мы пошли на разговор вдвоем с десятником, но двенадцать воинов еще стояли в стороне и толпой мы бы запинали и грозного медведя. Но что я за командир, если не могу справится с неподготовленным мужиком.

Кузнец хотел меня схватить обеими руками, но я вышмыгнул из захвата и кулаком правой руки, уже находясь от Маски справа, прописал тому в печень. Удар, пусть и вышел чуть смазанным, но все равно его силы хватило бы для того, чтобы свалить почти любого соперника. Этот же чуть скривился и развернулся ко мне, при этом он держал правую руку вытянутой, так что у кузнеца получился удар с разворотом. Нет, не удар, а угрожающий взмах. Я уже оказался сзади кузнеца и ударил мужика по его опорной ноге. Маска покачнулся, ноги подкосились, но он быстро восстановил равновесие.

— Ты что прыгаешь от меня? Бейся! — взревел, будто медведь, оскорбленный кузнец.

— А я и бьюсь. Только зачем же мне с тобой силой меряться. Ее у тебя хватит на троих, а вот прыти у тебя нет, не ловок ты, — сказал я, делая шаг назад, уходя от размашистого удара кузнеца.

Был бы сейчас реальный бой и передо мной стояла бы задача победить, то я уже давно саданул бы Маска по коленям, которые он совершенно не прикрывает, напротив, будто подставляется. Но калечить кузнеца цели не было. Я обозначил и такой удар. Это болезненно для Маска, но я коленную чашечку не выбил и не сломал.

— Ударил бы сильнее, ты стал бы калекой, — сказал я.

— Ух! Ах! — Маск, явно обиженный, что ничего поделать со мной не может, стал, будто мельницей махать своими лапищами.

Я уворачивался, но все больше отступал, высматривая выгодные моменты, чтобы нанести свой удар. Дважды бил кузнеца в живот, он морщился, кривился, однако, не падал и почти не останавливался, стараясь меня достать. Минуты полторы продолжался этот забег, после чего я, дождавшись пока кузнец слегка выдохнется, сам перешел в атаку. Нырок, апперкот в челюсть, следом летит хук с левой, и кузнец поплыл. Он вновь не упал, но для того, чтобы остаться на ногах, сделал три шага в сторону.

— Может хватит? — спросил я.

— Опозорить меня решил? Прознают кузнецы посадские, что отрок побил меня, снова начнут пробовать на слабость, да дочку с сыном поддевать, — сказал кузнец, сплевывая кровь.

— А ты ко мне отсылай. Еще не было воина, который в кулачном бою меня одолел, — подсластил я пилюлю кузнецу.

— Говори! — сказал Маска и я начал говорить.

Предложение было то же самое, что и ранее, но я, в отличии от Лавра, обещал, что смогу подсказать кузнецу такую домну, которая позволит сильно улучшить качество выплавки.

Пока еще не настало время для строительства серьезных печей из кирпича, с возможностью выплавки чугуна. Не отработана технология получения большого количества древесного угля, нет и кирпича, который держал бы температуры. Да и не стоит сильно прыгать через целый пласт эволюции металлургии. Пока я предполагал улучшение только лишь до уровня штюкофенов, которые должны появиться… Да не знаю я когда они появятся, помню только, что это должно случится в Западной Европе уже после монголо-татарского нашествия на Русь.

Главные отличия штюкофенов от используемой домны на Руси состоят в том, что они внутри обмазываются угольной крошкой и огнеупорной глиной, а еще конструкция обкладывается как бы каменной пирамидой, так же в горне используются особые фурмы, желобки, позволяющие выходить шлакам. Вот это и будем пробовать создавать, для такой технологии все есть.

— Завтра пришли за мной, но так, кабы по полудни были и еще три телеги нужно, — сказал Маска.

— Ответь только, почему тебя не принимают в городе, — потребовал я.

— Строптивый. Я не работаю по указке и плохо не делаю свою работу. Иные кузнецы того не могут, что я, а еще… — кузнец замялся. — Я черемис, взял женой русскую, крещен, но рассорился с настоятелем храма. Дочка есть на выданье, так она… Побила одного жениха, унизила его. Что не передумал, отро… воин?

— Твою строптивость выбью кулаками, — усмехнулся я.

— Я еще отыграюсь. Не бывало, чтобы меня, Маска-медведя, отроки бивали… Окромя отца моего и не бивал меня никто, — сказал кузнец и пошел в дом.

— Вот так, и сбитня не поднес… — сказал я, усмехаясь. — А что там за девица, что мужей бьет?

— Сбитня не поднес, но получил под нос, — сказал Лавр и мы рассмеялись.

Глава 9

— Клянусь! Клянусь! Клянусь! — выкрикивали воины внутри храма Андрея Первозванного, кричали и воины, столпившиеся вокруг храма.

Огромная толпа уставших мужиков стремилась быстрее прокричать слова клятвы, чтобы закончилось, наконец, это испытание. Ладно, строгий пост, когда и мясо, и рыбу запрещено было есть, даже молочные продукты попадали под запрет, а нужно только молиться, так после поста состоялось бдение. Вначале ночное, после молились еще целый день, и опять ночное. Я столько раз прочитал «Отче наш», «Символ веры» и другие молитвы, что за всю мою прошлую жизнь не звучало из моих уст столько воззваний к Богу, а я иногда, но церковь посещал. А еще колени… У меня они не просто расцарапаны, они сочились кровью. Спина, шея — все затекло и болело. Но мы выстояли.

К слову, не все дошли до завершения молений. И, что делать с теми, кто сошел с пути, даже когда воин терял сознание, это еще вопрос. Думаю, что нужно давать шанс на «переэкзаменовку». Даже сильные мужские организмы могут не выдерживать такой стресс, когда две недели почти ничего не есть, а после еще испытание молениями.

К слову, епископ Ефрем не вел всю службу, вернее сказать, все службы. Сам он появлялся лишь раз в четыре часа, может, и еще чуть реже. Основную работу взяли на себя иные священники, которые прибыли из Ростова, Суздаля, был даже один из Мурома. Досталось и Спиридону. Он, как хозяин скудной церквушки, больше похожей на просторную избу, брал на себя удар чтения молитв и простоял на коленях, может, только чуть меньше воинов.

Но все заканчивается, закончилось и это, и…

— Сим говорю вам, братия, вы суть защита веры нашей, Господь принял наши молитвы и клятвы, — заканчивал долгий молитвенный марафон епископ Ефрем.

Церковь наша стала весьма удачным экономическим проектом. Прибыл епископ с кадилами, медными тазами, даже с подсвечниками, это все дары обители Бога. Это-то ладно, а вот то, что все воины, от каждого в отдельности, как, в общем, и от сотен, принесли дары храму, очень хорошо. Так полагается, потому что еще произошло и освещение храма, да и приезд епископа — это также причина, чтобы нести всяко-разно нужное в храм. Несли ткани, очень много еды, от сотен притянули по корове.

Теперь получалось, что в церковном хозяйстве четыре коровы, один бык, две козы, пять свиней, два десятка кур и, может, с тонну всяких запасов: овса, ячменя, ржи. Благо, урожай собрали все, и он неплохой, даже до сам девять доходит на отдельных участках.

Нет, не Спирке все это добро достанется, а мне, нашей общине. Под прикрытием «общества ограниченной ответственности», то есть храма, я уже замыслил создавать некое подобие колхоза. Есть четыре коровы у Спирки, а я собираюсь купить еще десять, чуть-чуть позже, когда они еще в цене упадут перед зимой. Это, может, и не стадо, но литров сто — сто десять молока в день будет. К сожалению, эти животинки редко когда дают больше семи, ну, восьми литров молока за день. Это не буренки из будущего, которые и до двадцати пяти литров приносят в сутки. И то хлеб… молоко.

Забирать у местных их скотину не стану, пусть кормятся. Может, только при развитии молочного производства стану забирать часть молока. Я хочу производить твердый творог, по типу того, какой кочевники жуют, пусть у них он из кобыльего молока, но очень хочется масла и хоть какого, но сыра.

— А нынче же все за стол! — провозгласил воевода-князь Иван Ростиславович.

И куда усталость и болезненный вид воинов делся? Как речь зашла о «поесть», так все так преобразились, что только наливай да накладывай.

Пир не предусматривался, это, можно сказать, был фуршет после удачно заключенной сделки. Была подана каша, причем, дорогая, гречневая, до того были забиты три кабана, на вертеле приготовили оленя, еще немного птицы… Кажется, что уже много всего, однако, еды хватало только чтобы накормить уже четыре с половиной сотни воинов. Именно так, наша дружина разрослась до таких немалых размеров.

У Юрия Долгорукого Ростовского была одна из наиболее сильных дружин на Руси, я узнавал, и сейчас она составляет чуть более тысячи дружинников. И пусть в случае похода к дружине присоединяются отряды бояр, как и ополчение, так называемый «охочий люд», но все равно, у нас появлялись как бы не в треть от военных возможностей князя Ростовского. В сущности, если бы Иван Ростиславович, наш воевода, присоединился, к примеру, к мятежному князю Муромскому Глебу Ростиславовичу, который занял стол вопреки вотчинного права, но по завету своего отца, то Юрию пришлось бы долго думать о том, стоит ли лезть в эти разборки.

— Ну, что, доволен, отрок акаенный? — сказал до боли знакомый голос.

До боли, так как не уймётся все никак Вышата, меня винит во всем, что и сам напортачил, а я виноватый, оказываюсь. И это еще хорошо, что мы видимся нынче редко, иначе не избежать бы крови. Не то важно, что достал меня, тут дело не в эмоциях. Он своими словами, отношением, подтачивает мой авторитет.

— Пасть свою песью не разевай, чухня! — сказал я, чуть ли не шипя.

Я сознательно произнес именно эти слова. Все относятся к местному населению, которое по большей части родственное черемисам-марийцам, как к… варварам. Чухонец — это не определение этноса, рода-племени, это, скорее, оскорбление. И в этом расизме, хоть для средневековья подобное понятие не очень подходит, первенство именно у Вышаты. Он пользует всех девок из своей деревни, он уже прогнал несколько семей. И я знаю, что прогонит большинство из местных уже в ближайшее время.

Только лишь кузнеца своего обхаживает, но здесь нужно быть совсем дебилом, чтобы такого мастера лишиться. Кузнец Епиш ранее обслуживал все деревни вокруг, выполнял заказы даже из Суздаля и Ростова, не желая селиться в городах, так как там своя «ремесленная мафия». Так что история профессиональной деятельности у Епиша-Епифания была схожа с той, что и у моего кузнеца Маска, вот только мой оказался более упертым идолго не хотел сдаваться, покоряться воле кузнечной верхушки Ростова.

Обо всем этом я успел подумать только лишь потому, что Вышата чуть ли ни минуту не мог найти слова, чтобы ответить мне, словно рыба без воды, открывая и закрывая рот. Он все равно воспринимал меня, как новика-отрока, который рыкнуть на небожителя-полусотника не может. Но это было уже давно и неправда, пусть с тех времен не прошло и полугода, но для меня, в моем сознании, та часть моей новой жизни, когда я мог еще считать себя отроком, поросла быльем.

— В Круг, выродок! — прокричал в итоге своих терзаний Вышата.

— В Круг, — сказал я.

Мы уже взяли мечи и стали удаляться чуть в сторону, чтобы биться, пусть и не по правилам, без освидетельствований, своего рода секундантов и озвучивания правил. Есть оскорбления, которые нельзя прощать никому, может, только в дупель пьяному отцу, и то… А есть еще и точка кипения, до которой доводит оппонент постоянно и неусыпно. Если сюда присовокупить еще и подрыв авторитета… Нужно убивать Вышату на месте и будь что будет.

Но я сохранил разум и не растерял понимание, что будет все плохо и, убей я Вышату, мне придется уезжать, скорее, бежать, к отцу. Он прислал весточку, о том, что все в силе, те слова, что сказаны в Киеве актуальны. Ну, а я отослал человека Богояра в Галич обратно. Суть моего послания такова: «Не учите папа жизни, а помогите материально… Список требуемого прилагается».

— Стойте! — прокричал Спиридон. — Запрещаю!

Я, как и скот-Вышата, остановился и с неподдельным удивлением уставились на Спирку. Он? Запрещает? Однако, пришло и осознание, что рядом со мной не только Спирка, но и пресвитер, брат Спиридон. На данный момент, именно он пастырь Братства. Митрополит обещал прислать еще священников, но пока таковых не имелось, а епископ со своей свитой удалился сразу же после приношения клятвы.

— А ты не много позволяешь себе, дьяк? — вызверился Вышата, которого, видимо, уже несло.

— Убью уже за то, что пасть разинул на служителя церкви, — сказал я, и мой оппонент несколько отрезвился.

Пусть Спирка все также оставался тщедушным, с виду хилым, несмотря на обильное питание и тренировки, которые совершать я его заставлял, но он служитель церкви, рукоположен по всем правилам, которые были в этом времени.

— Что происходит? — на авансцене появился Никифор. — Ты, Вышата, облаял служителя церкви? Так было?

— Я только проучить хочу зарвавшегося отрока, — чуть сдал назад брат-тысяцкий.

— Железом? — задал очередной вопрос такой же, как и я по статусу Братства, тысяцкий Никифор.

Только что мы давали клятву в верности Братству, как и быть верными со-ратниками друг другу. И, так получается, что уже прямо сейчас, через час после клятвы, обнаруживается факт попрания крестоцелования?

— Вышата, а давай мы с тобой разберемся на деревянных мечах! — предложил я.

Ничего не оставалось, чтобы пойти на этот шаг. Если Вышате не покажу, что силен и могу ему противостоять, а лучше, так и тумаков надавать, он не успокоится. Такие силу понимают, уважают и принимают, и уж никак не увещевания с уговорами.

На развлечение собрались посмотреть все воины. При этом пришлые иноки-воины частью кривились. Поединки во время застолья сильно были похожи на справление тризны, языческий обряд. Но даже в Уставе Братства предусмотрены учебные поединки.

Устав, который, вероятно, еще мало кто и знает, потому что князь и его приближенные тысяцкие взяли на себя ответственность довести до всех правила, предусматривал и споры, которые могут возникнуть между братьями. Их так же нужно решать учебным поединком, воевода же имеет право разрешить любой конфликт.

Я понимал, что сейчас настал тот момент, к которому, по сути, я готовился уже не один месяц. Я должен показать свое мастерство владения мечом в поединке с таким умельцем, которых и в дружине по пальцам одной руки не сосчитать. Я готовился именно к бою с Вышатой, после того, как именно я помог вычислить в нем казнокрада. Мой противник обвинял меня в своих бедах, своем унизительном понижении до десятника. Из этого вырастало уже то, что зависть Вышаты преобразовывалась в ненависть.

— Начинайте! — повелел князь и мы стали кружиться.

— На! — Вышата замахнулся, но не ударил, видимо, он рассчитывал покуражиться.

Мне в пору было то, что противник, не соперник, а именно противник, которому долго не жить, был во хмели. Не будь это так, я мог бы рассматривать свои шансы выйти из сложного положения, как незначительные. Пусть я готовился, тренировался, использовал свои навыки из будущего, для чего даже сапоги ношу с железными вставками на носке и пятке, но Вышата считался отменным бойцом.

Делаю замах, отпрыгиваю влево, совершаю выпад, садясь чуть ли не на шпагат. Лезвие моего клинка колит кольчугу Вышаты в районе живота. Итог? Почти никакого. Кольчуга на месте, а противник получил тычок, не так, чтобы сильно болезненный. Рапира… вот в таком случае она нашла бы себе путь внутри какого колечка в кольчуге. Но это оружие сейчас будет больше расцениваться, как зубочистка, да и уровень металлургии слаб.

Мой выпад удивил всех. В толпе, что создала круг, внутри которого мы и бились, началось «экспертное» обсуждение того, что не будь Вышата в кольчуге, или же не будь мечи деревянными, так я и победил бы уже. А, вообще, я так и не понял, почему было бы не раздеться. Объяснение того, что воину нужно и тренироваться на мечах в кольчуге, чтобы срастись с ней, тут казалось слабоватым. Все же мечи деревянные.

— Вух! Вух! — последовала серия ударов и ложных замахов Вышаты.

Почти на каждый удар противника я делал шаг назад и отводил его меч. Вышата двигался рваными движениями, поймать его на противоходе, или зайти в бок пока не представлялось возможным. Может быть, если бы у нас были щиты, то тогда, да, можно принять удар на него, сделать шаг в сторону, но мы дрались без щитов.

Я начал подмечать цикличность уверток и иных движений Вышаты. Два движения вправо, после одно в лево, после еще два влево и два вправо. Пришлось напрячь мозг, внимание, но при этом я стал еще больше отступать, чуть ли не убегать от противника. И вот, когда такая цикличность повторилась в третий раз, я решился.

Отвожу очередной удар Вышаты, направленный мне в голову, делаю шаг вправо, куда уже по инерции двигается и противник, но тут его встречает мой меч. Да, деревянный, да, Вышата в кольчуге, но я не рублю, я колю своим мечом прямо противнику в солнечное сплетение. Делаю это со всей дури, так, что даже крепкий меч, дерево из которого он сделан, дает трещину. Вышата начинает задыхаться, а я продолжаю лупить его. По ногам, да так, чтобы в колено, по голове, перехватываю правой рукой кисть Вышаты, в которой он держал меч и выкручиваю руку противнику на слом. Хруст костей слышали все.

— А-а-а! — заорал мой противник, а я пинком, унизительным, в седалище, даю ускорение Вышате, который головой врезается в землю.

Хорошая кольчуга у него, гибкая, руку можно ломать без сильного напряжения и натяжения.

— Хватит! — командует князь и, словно теряя интерес, уходит.

— Жестко, но добро! Слышал я, как Вышата лаялся на тебя, — это приободрил меня сотник Глеб, который со своим товарищем Беляном, первые подошли ко мне с поздравлениями.

Удивительно, но даже ратники, которых я считал креатурой Вышаты, и те хвалили. Все же в воинской среде победитель всегда предпочтительнее проигравшего, порой даже если поверженный — твой товарищ. В бою понимание, что рядом с тобой сильный воин, многого стоит. Ну, а я подтвердил свой авторитет и статус. Не приобрел новый, так как и без того взлетел высоко. И еще придется доказывать всю новую жизнь, что право на то имею, но сегодня я подтвердил, что могу считаться одним из тысяцких братства.

Этот поединок возымел и иные последствия. Так, если ранее ко мне в полусотню князь послал только десяток иноков-воинов, и то всех молодых, то теперь, через два дня после клятвы, я принимал у себя еще двадцать два воина. Сопротивлялись ранее опытные воины, не хотели идти под руку отрока, но этот отрок победил мечника, который считался чуть ли не сильнейшим в Братстве.

А после пошла рутина, когда было много тренировок, причем, не только моей сотни, но и ополчения. Два десятка молодых мужчин из местных, еще три десятка мужчин из пришлых южан. Я брал к себе семьи, где были отроки или неженатые мужчины. Они получали копья и минимум три часа в день тренировались работать в строю. Все новое — это давно забытое старое. Терция была воплощением, реинкарнацией греческой или македонской фаланги. И это работало. Хотя сделать из вчерашних обывателей воинов сложно, но вода камень точит, а уж слишком слабохарактерных отсею. Вот только, в мире, где все сложно и многие находятся на грани выживания, характеры куются железные.

Кроме подготовки ополчения и обкатки их «танками», то есть конницей, еще не забывали и о тренировках традиционных. К нам пришло тридцать воинов, нужно было провести боевое слаживание, наработать тактические приемы, управляемость во время атаки и отступления, с резким переходом в новую атаку. Работали и пешими, нарабатывая мастерство владения мечом и топором.

Так что у меня оставалось только два развлечения: мять Марту по вечерам, да иногда уходить на охоту с соколом. Мы удалялись, не с Мартой, я про сокола и охоту, на шесть-семь верст от деревни, в сторону леса, там еще две версты по лесу и открывался шикарный вид на большое озеро с множеством заводей и болотистых мест. Здесь водились и лебеди, и гуси, а в заводях от этого водоема каждый камыш крякал, так много было уток. Получалось, что чуть в стороне от человеческих глаз природа сразу становилась богатой и насыщенной.

Чуть позже, перед тем, как Крот с уверенностью сказал о буквально на днях перелете птиц, я со своими десятниками и еще тремя лучниками набили неприличное количество птицы. Столько, что и сами ели-переедали, сорок уток, три десятка гусей и немного цапель с лебедями закоптили с обильным количеством стратегически важной соли. Соль… вот ее бы побольше и зима не казалась чем-то страшным.

В письме к отцу, написанном, начерченном, на восковой табличке, зная о том, что Галичское княжество относительно обильно солью, я просил побольше прислать такого продукта. Если захочет папочка проявить те чувства, которыми он воспылал ко мне в Киеве, так пусть это сделает. На его отцовские переживания мне плевать, но вот на то, что он может прислать соли, нет, она нужна очень, больше, чем отцовская опека.

Глава 10

— Что делать будешь, боярин? — спросил меня Крот, когда я закончил проповедь.

— Крестить вас поганцев, — с улыбкой отвечал я.

— Я не о том. Соседи наши выгоняют людей в леса, забирают у них хлеба, все железо, даже рванину и обрекают на верную смерть, — говорил Крот.

Хитрец староста, такой жучара, что еще поискать. Сейчас он меня ловил на том, что я говорил о милосердии Господа. Из проповеди сквозило такими нарративами, как «нужно уметь прощать, защищать сирых и убогих»… И все такое.

Я почти сразу, как только наладил мало-мальский контакт с местными, начал по воскресеньям после службы в храме разговаривать с деревенским ополчением, старостой и некоторыми уважаемыми в сообществе автохтонного населения местных людьми. Мне нужны были полноценные христиане под боком, а не те, кто бегает на капище в лес и смотрит на крест, как христианин на какой-то символ сатанизма.

— У вас есть доля урожая, я поступил по чести и все разделил. Никого не гоню, хотя ты, староста, не можешь добиться доброй работы у части мужиков и баб из деревни. Принимайте к себе тех людей, теснитесь, делитесь! — отвечал я.

— Тогда и мы голодать станем, и они. Почему не продать часть меда и воска? — искал пути выхода Крот.

Мы смастерили двадцать три улья, которые, кроме только четырех, уже освоили пчелиные семьи. Наряду с вновь разрешенным бортничеством, меда скопилось на глаз килограмм под семьдесят. Это много, оказывается! Ну, когда по лесу гоняешься за каждым дуплом, лезешь на него, получаешь укусы и травмы, еще и на медведя нарываешься, это да — много.

Ловили, Крот и его команда пчелиные семьи с таким азартом, что трое крестьян чуть выжили от укусов. Но наловили… три десятка семей. Какие-то семьи прижились, какие-то улетели, есть уже и те, что сгинули. Зимой, скорее всего, до половины помрут, но есть надежда на более мягкий и теплый климат в сравнении с климатом будущего. А по весне, когда еще десятирамочных ульев наклепаем, да две ручных центрифуги соорудим, можно хоть все семьи на тридцать верст в округе словить. Места здесь отличные, есть травы, вода, нектар пчелки соберут, а там и воск.

Я сильно беспокоился насчет того, чтобы сделать ульи удобной формы, особенно мне казалось, что рамки не получатся. Был приятно удивлен, как здесь работают с деревом. Да, доска дорогая и сделать ее нелегко, но вот в остальном — те же рамки сделать оказалось несложно. Уверен, что уже следующим летом меда соберем в десять раз более нынешнего неполного года.

Мы сидели у открытого очага, в котором прогорали поленья и, думали каждый о своем. У меня складывалось впечатление, что Крот хочет сказать, но не говорит что-то очень важное. Есть у людей такое, когда уже набирают воздуха в легкие, подаются вперёд, но тускнеют глаза и никаких звуков, кроме разочарованного выдоха, не произносится. В последний момент передумывают говорить. Но я не настаивал, хотя на заметку себе взял и постараюсь разузнать, что еще происходит вокруг такого, чего я не знаю.

— Пойми ты, староста, я не могу прокормить большое количество людей. Сколько их уже прогнали с иных мест? Две сотни, три? И это мужчины, старики и женщины? Девиц, небось, оставили для потехи? — спрашивал я.

— Люди нынче в лесу, может быть, одним богам… Богу… известно, как они там выживают, — сказал Крот и уже собирался уходить, даже какой-то норов проявляя.

— Сидеть! Ты высчитай всю снедь, сколько нужно каждому человеку в день на пропитание, считай на сто дней! Три десятка я могу прокормить, более из своих запасов не дам. Но людей отберешь мне сильных и нужных. Не веди сюда сирых, да убогих, — сказал я и увидел в глазах Крота благодарность.

Не для милосердия все это, а для того, чтобы по весне начать масштабное строительство и засеять все земли, которые только не под паром будут. Я планировал создать целый военно-тренировочный лагерь, где можно будет заниматься и силовыми тренировками и всем остальным комплексом.

А вообще, касательно ситуации, если убрать весь возможный гуманизм и человеколюбие, те тысяцкие и витязи нашего Братства, такие, как и я владетели земли, поступали вполне продуманно. В Ростове, Суздале полно пришлых людей, образованных, умеющих читать и писать, готовых после скитаний делать любую работу с максимальной самоотдачей. Вот их, как на базаре можно выбирать мясо, бояре и прибирают себе.

Сто двадцать человек из таких пришлых людей уже оседают на моих землях, для чего все никак не прекращается заготовка леса и строительство новой деревни в пяти верстах от местных сельчан. Сами пришлые, без существенной помощи, с пониманием дела строят себе дома, намного лучше, чем те, в которых живут местные. И это также говорит в пользу того, чтобы ориентироваться на пополнение людьми именно на беженцев.

Здесь и девки более ладные, так как многие еще не успели сильно схуднуть от тяжкой жизни, мужики чуть более рослые и сильные. И, как только стали распространяться слухи, что где-то между Суздалем и Ростовом, чуть южнее, появилось некое христианское Братство, сюда повалили люди.

Ну, а Глеб, Вышата, да и сам князь, выбирают себе холопов. Да, они холопят беженцев. И, пусть эта категория людей называется закупы, то есть те, кто является холопом до момента выплаты долга, всегда же можно сделать так, что человек будет должен долго, всю свою жизнь.

Но вот, что мне нравится, хоть и создает много вопросов — ко мне идут более охотно и считается, что простым неумехам тут делать нечего, а вот те, кто хоть какое ремесло знает, то я возьму. А вопросы какие создаются? А то, что я считаюсь очень добрым, всем таким христианином, готовым помочь иным. И уже то, что я не прогнал ни одну из семей своей деревни, говорит в пользу этих умозаключений. Я и добрый! Нонсес, но факт.

— Помоги им, тысяцкий, помоги этим людям! — с нажимом сказал Крот. — Это важно для всех.

— Или договаривай, или не проси за них вовсе! — сказал я, пристально посмотрев на старосту. — У тебя есть что-то, чего ты не рассказываешь.

— Нет ничего такого, — сказал Крот и отвел глаза. — Хорошо, мы будем голодать, но возьмем на постой себе пять десятков человек. Ты их не прогонишь?

— Нет, не прогоню, если они будут работать, как и все остальные, что именно им делать, я скажу, — сказал я и увидел разочарование на лице старосты.

— Мы из своих запасов кормить их станем, так почему же они тебе что-то должны? — спросил он.

— Все, кто на моей земле, мне должны. С тобой у меня ряд заключен, с ними — нет. И кто знает, может, ты татей приведешь на мои земли? — сомневался я, но, с другой стороны, уже не был категоричен в том, чтобы гнать местных.

— Тогда и бери людей. Они готовы охолопиться, стать только твоими, только корми. Голод — страшная сила, что из храброго и вольного делает слабого, — говорил Крот.

Я сильно задумался. На самом деле, у меня было такое неприятное чувство, будто я подбираю объедки. Да, о людях так нельзя говорить, но и чувства не обманешь. Вышата выкинул их, даже кажущийся справедливым Глеб, выгнал часть своих местных, а я стану подбирать их.

— Только пять десятков, те, кто что-то умеют, кто Христа принял, иные мне не нужны, — сказал я, как отрезал, и быстро вышел из дома старосты.

Воздух был уже относительно прохладным, но в будущем, в двадцать первом веке, в это время в середине октября, может уже быть намного холоднее. Здесь же градусов пятнадцать плюсом и мягкая приятная погода, лишь ветер чуточку пронизывал, завывая поверх подготовленных к посеву полей. Казалось, что перепады погоды случаются намного реже, чем в том, ином времени.

Прошли дожди — и самое то для грибов. Здесь их много. И я не особо понимал, почему так мало их сушат. Люди собирали только белые грибы, которые назывались «губами», еще рыжики и грузди. Все… А маслят рядом видимо-невидимо! А волнушек в лесу! Моховики, подберезовики и красноголовые подосиновики. Опята еще…

И все это можно таскать целыми возами, сушить под огнем и зимой с капустой, да с репой и грибами с голоду не помрешь, пусть и не будешь есть сытно. Так что погнал я женщин, детей и даже стариков в лес, а с ними телеги. Получился целый масштабный промысел, а после уже здесь в деревне происходил осмотр грибов самим Кротом. Вообще, я предполагал еще и измельчить сушеные грибы. Эту муку можно добавлять в любые блюда для сытности.

Я проходил мимо таких вот развешенных на веревках над кострами уже подсушенных грибов и этот аромат туманил разум. Проголодался. А дома должен быть борщ… из капусты, вместо картошки — репа, с добавлением щавеля, но борщ.

— Боярин! Боярин! — кричал парнишка, почти что и отрок, которого все звали Атур. — Там! Там! Иди!

Парень учил русский язык, как и все остальные в деревне, но изъясняться толком еще не научился. Так что я поспешил в сторону, куда парень и указывал. Там был мой дом, огороженный частоколом, где должен постоянно дежурить минимум один воин.

Оттолкнувшись от земли, я взлетел в седло. Благо был без доспеха, а привычка ходить в кольчуге позволяла чуть ли не парить над землей, когда брони снимались. Так что и не такие акробатические кульбиты можно исполнять.

Я был на быстром Буране. Это не конь, а ракета. Правда, топлива не надолго хватает, выносливости бы еще на лишние пять-шесть версты, так цены такому коню не было бы.

Домчался до дома я быстро, даже не заметил того расстояния, которое отделяло мое жилище от деревни. Я лишь глазом повел, когда увидел караульного, сидящего у крыльца моего дома. Он был жив, но лицо парня было в кашу, кровавую. После буду устраивать разнос, почему не была поднята тревога.

Во дворе висел кусок меди, достаточно звонкий, чтобы слышать его звук издали. А еще под козырьком крыльца располагались три стрелы с привязанными на них красными материями. Такую следовало пустить вверх и обязательно кто-нибудь, да увидел бы.

Впереди, где-то с полверсты от меня, скакали двое воинов. Это, скорее всего, были наши, из Братства. И я даже догадываюсь, чья ответка прилетела. Вышата со сломанной рукой не мог не ответить. Но, что он сделал? Ограбил меня? Нет… Марта.

Воины скрылись из виду, резко сворачивая в лес. Не думаю, что они должны были меня заметить после того, как появились в поле моего зрения, никто не оборачивался посмотреть, нет ли погони. Наверняка, они уже уверились, что лес близко и что ушли ото всех. Но все это второстепенно, главное, что у них была Марта. Один из всадников придерживал ее, перекинутую через хребет коня. Видно было плохо. Но если это не Марта, то кто еще? Кроме нее в доме никого не могло быть.

— Сука! — прошипел я и еще ударил коня по бокам, после еще и вновь…

Буран несся быстрее ветра, переходя на галоп. Я точно сократил расстояние с беглецами. В лесу они не смогут быстро передвигаться, здесь он густой. И вообще я не особо понимаю, зачем сюда везти Марту, если ее и украли. Через такой лес трудно куда-то выйти. Дальше будут болотистые места. Пешком пройти вполне можно, но конь…

Доскакав до того места, где в лес вошли некие люди, весьма похожие на, получается, моих «братьев», я замедлился. Нужно было посмотреть направление, куда идти дальше, а также послушать. Пусть конь и фыркал, но где-то на пределе своего слуха я уловил крик. Направление было достаточно четко определяемое, учитывая возможности распространения звуков в лесу.

Я пустил Бурана вперед. Звуки становились все отчетливее и громче, что говорило о том, что я близко и иду правильно. Уже через минут пять я спешился и быстро привязал Бурана к ближайшей ветке груши… Вот же, а говорили, что все фруктовые деревья из леса пересадили в сад.

— Ну? Сама али как? Коли сама ласковой будешь, так токмо ножичком проведем по лику твоему ясному и более калечить не станем. Коли артачиться будешь… — я не видел лица этого говоруна, так как старался зайти к нему и его подельнику со спины, но был уверен, что сейчас скотина облизывается.

Нельзя брать мое! Она мне не жена, даже и не подруга, но она мой человек. А еще я трепетно отношусь к любой женщине, которая подает мне еду. Есть в этом какие-то психологические триггеры про маму и бабушку. Так что за Марту отвечаю полностью. У нее нет отца, нет у нее и мужа, но я пока что есть. Нельзя брать мое!

— Нынче ты прознаешь, что такое быть с настоящими мужчинами, а не с отроками неразумными, — сказал один из разбойников, а никем иными они быть не могут, и этот насильник стал раздеваться.

Я ждал. Скрепя зубами, но я понимал, что самый тот момент удачный для нападения, когда скотина начнет свои преступные дела… Нет, нужно успеть до этого момента, но когда Марту начнут держать. И тогда насильники будут обезоружены.

Вот он снял штаны, Марта закричала и второй подельник ударил ее по лицу.

— Зачем? — сказал тот, который уже рассматривал обнаженное тело женщины. — Мне не по нраву супружничать с безмолвной.

— А что, уды не поднимутся? — рассмеялся второй, запрокидывая голову назад от смеха.

И я рванул. Меч уже был в руках, а расстояние между мной и насильниками оставалось не более сорока метров, но это был достаточно густой лес, не выходило бежать напрямки. Не получилось бесшумно оказаться рядом с насильниками, но все равно один, тот который стоял на коленях, возвышаясь над Мартой, успел только повернуть голову. Второй же кинулся к своему топору, который был им брошен метрах в десяти.

Мне хватило времени, которое предоставили сами беспечные насильники, оказавшиеся безоружными, чтобы уполовинить врагов. Я подбежал и рубанул того, что только подымался с колен, бил по голове. Произошла небольшая заминка, так как меч глубоко вошел в череп и я только со второй попытки его вытащил.

— Ты же клятву дал, отступник! — выкрикнул второй насильник, уже вставший в стойку и направивший на меня свой топор.

— Ты покусился на мое! — сказал я, начиная медленно подходить к Горлу, такая кличка была у этого воина, а, скорее, разбойника.

— Она чухная! — выкрикнул Горло, пятясь назад.

А он меня боится. Наверняка, будучи в ближних ратниках Вышаты, Горло восхищался мастерством своего сотника. А тут я взял и победил его кумира. Так что даже такой головорез сейчас трусил. Значит, у меня было еще больше шансов убить Горло.

— Тысяцкий, ты хочешь, я… Ну, что ты хочешь? — Горло чуть ли не истерил, посматривая на своего мертвого дружка.

Краем зрения я увидел, что Марта начала приходить в себя, она села, подтянула ноги к груди и обняла колени. Молодая женщина смотрела на меня и на то, что происходило. Она не кричала, не издавала ни звука, лишь слезы текли нескончаемыми ручейками по ее щекам.

— Так чего ты хочешь? — выкрикнул Горло.

— Тебе Вышата приказал снасильничать Марту? — спросил я.

— Да я и не знаю, как ее зовут! — сказал Горло, пятясь назад и упираясь в ствол березы.

— Я не о том спросил, — прикрикнул я.

— Да! Это Вышата. Он сказал, что нужно тебя проучить, что ты добр к чухне и сам чухня, — говорил Горло тяжело дыша.

— Какие слабые места у Вышаты? Бабы? Где его серебро? — спрашивал я, не ожидая ответа, только, чтобы чуть отвлечь насильника.

— Каждый день у него новая баба, а серебро только в доме, я не знаю, где, — говорил Горло.

В это время я максимально быстро сделал три шага, причем, не линейных, рваных, как бы шатаясь в стороны. Горло направлял свой топор то в одну сторону, вслед за мной, то в другую. У меня успело сложиться впечатление, что насильник перепутал оружие и думает, что у него в руках меч.

И все равно именно Горло нанес первый удар, который я смог отвести. Инерция моего движения позволила мне вплотную приблизиться к противнику и я ударил его локтем в голову. Горло поплыл. Я не стал откладывать неминуемое и рубанул его мечом по ключице. Он был в кольчуге и я ее не разрубил с первого раза защиту, но второго удара в то же место не последовало. Взяв нож, я зашел к потерявшему сознание насильнику и, схватив его за голову, перерезал горло. Брызнула кровь, но вперед, почти меня не задев.

— Ну, ты как? — спросил я Марту.

— Мне было страшно… А что ты сделаешь со мной? Убьешь? А что будет с моим сыном? Ты убил своего брата. Вы же братство? — причитала женщина.

— Если будешь молчать, и никому, никогда… Поклянешься и на кресте, и перед своими богами, то живи и будет все хорошо. Если нынче не захочешь быть со мной, все равно оставайся, ты уже готовишь еду справно, — говорил я, но резко замолчал и предельно серьезно продолжил. — Ради сына своего также забудь, что произошло. Скажешь, все умрете. А я предупрежу и остальных, кто что-то видел.

— Я поняла тебя. Я хочу быть с тобой и хочу быть твоей женой, — сказала Марта.

— Ты ею не будешь, — отвечал я.

Жестоко? Но это правда. Хотя, о какой еще большей жестокости может идти речь, когда я только что хладнокровно убил двух человек.

— И как тогда я? — спросила Марта.

— Позже, когда придет время, я дам тебе такое приданное, что сама будешь мужа выбирать. И он не обидит ни тебя, ни сына, на том будет мое слово, — сказал я, уже раздевая убитых мной воинов.

Экономика превыше всего, а эти ухари были хорошо упакованы. Понятно, что у них есть некоторые вещи, которые будут узнаваемы, и они выдадут меня, если я, к примеру, начну махать топором Горла, то все случившееся станет достоянием общественности. На этом оружии свой орнамент. Но выбрасывать нельзя. Спрятать, а после, при возможности, продать — такое решение я вижу. На худой конец, перековать, убрать хотя бы орнамент. И так со многими вещами, кроме, может, кольчуг и рубах, они вполне обычные. Ну и три гривны с шестью кунами серебром — это вряд ли имеет особый вид и будет мной употреблено по делу. Две коровы еще куплю… Нет, может не хватить сена на зиму. Тогда… зерна, или наконечников для пик.

Через полчаса, мы уже шли с Мартой по лесу, чтобы выйти в совершенно ином месте. Я вел за уздцы Бурана и именно он сильно тормозил нас, так как приходилось пробираться через кустарники, и конь таким выбором пути был не доволен, пробовал даже артачиться. Трупы я подтащил к самому топкому месту и придавил ногами, чтобы тела спрятались в болотной тине. Нет, уже очень скоро их объедят до костей, узнать будет невозможно. А встретить в лесу такую вот картину с объеденным трупом не такая уж и сенсация.

А скоро должен появиться еще один труп, прощать Вышате такой выпад я не стану.

От автора:

Попаданец в СССР стал физруком. Постепенно он становится больше чем просто советский учитель и начинает подминать город. У него важная цель…

Скидка на первые три тома: https://author.today/work/302039

Глава 11

* * *

У озера, называемого местным населением Йошмокуг, по имени водяного божества, дети которого, тут живут, было немало людей. Люди присутствовали, а вот детей Йошмы не наблюдалось, наверное прячутся. Но собравшиеся даже не сомневались в наличии высших существ.

Четыре сотни луговых черемисов слушали волхва Ямшана. Они заглядывали харизматично выглядевшему шаману-колдуну прямо в глаза, считая за благословение то, что Ямшан только лишь акцентированно посмотрит на кого-то.

Карт-жрец, как правильно назывался статус рослого мужика, был в звериных шкурах, хаотичным образом сшитых между собой. У него на руках были разные веревочки с зубами животных, стеклянными бусами и камнями. На шее так же висели похожие бессистемные украшения. Лицо жреца было обмазано охрой и сажей. Персонаж напрочь уходящей эпохи, но цепляющийся за свое право играть хоть какую-то роль на этих землях. Пусть сам Ямшан и пришел издали, с территории горных черемисов.

Жрец появился в этих краях не так давно, несколько месяцев назад, и уже заимел не только большой авторитет среди местных жителей, но и расширил список тех людей, которые готовы исполнить любую волю Ямшана.

Луговых черемисов гонят отовсюду, им насаждают новую религию и для многих очень важно, что появилось то место, где и накормят, пусть скудно, а так же объяснят превосходство верований предков и ущербность веры пришлых христиан.

— Скажи, карт-жрец, так почему наш верховный Бог Кугу Юмо просто не убьет христианского бога? Наш же сильнее? — спрашивал один из двадцати пяти мужчин, которые слушали проповедь в первом ряду и имели право задавать вопросы.

— А разве можно убить того, кого нет? Их Христос — это убитый много-много лет назад человек. Как он может быть Богом? Они говорят, что воскрес, но ведь позволил себя убить. Слабый человек, ибо Бог такого не допустил бы, — говорил карт-вождь.

Староста Крати сидел в первом круге среди тех самых мужчин, которые имели право задавать вопросы. Он, старик и староста большой деревни, хотел много задать вопросов, но жизнь научила чувствовать момент, когда стоит молча согласиться с тем, что происходит.

Сзади мужчин располагались другие мужчины и, как правило, это были воины. Нет, не те, не дружинные с конями, или с добрыми доспехами, которые пришли на земли, что еще отец Крати считал своими. Эти воины были почти все с копьями и доспехи их были частью из кожи, но также и деревянными.

Сравнивая воинов, которыми располагал жрец, взбаламутивший воду не только в ближайшем озере, но и в головах людей, Крот понял, что в сотне странного и удивительного отрока-сотника Владислава любой боецсможет в поединке одолеть будь какого воина языческого жреца. Но при этом Ямшан набирает большую силу.

Только сейчас, на этом собрании, присутствовало порядка полторы сотни мужчин, которые в знак своей воинственности, пришли с оружием в руках. А таких вот собраний, как понял Крати, было еще несколько, с другими родами и деревнями.

— И все же карт-жрец, я не могу понять, как можно верить в то, чего нет? — продолжал допытываться один из мужчин.

— Люди во многом заблуждаются, но думаю я, что за личиной христианского бога скрывается бог Керемет, которого Кугу Юма прогнал от себя за злобу и смерть, что несет в себе Керемет. Кто поклоняется Христу — тот поклонник злого бога Керемента! — последнюю фразу он жрец выкрикивает.

Ямшан умело находил ответы на многие вопросы соплеменников. Крати даже несколько зауважал жреца за то, что он умный, мог так извернуться, объясняя христианское учение, что, сказав толику правды о Христе, вывернуть все, выставляя христиан глупцами. Но староста видел, от того и кривился, что жрец манипулирует людьми. В шутку ли, а может и всерьез, но Владислав проворачивал такие вот манипуляции со старостой. Подменяя понятия, чуть привирая, где-то недоговаривая, можно исказить почти что любу правду.

Именно сейчас Крати окончательно решил отречься от старых богов и всей душой принять христианство. Спиридон и Владислав обо всем рассказали, открыли глаза на многие вещи. Даже то, что они прямо говорили, что христианство нужно и для материальной выгоды и для того, чтобы спокойно жить, заслуживало довериябольше, чем хитрость карта-жреца Ямшана.

— Скажи, жрец, но пришлые кроме Христа поклоняются еще богу Волченге, называя его Перуном. И те, кто возносит почести по четвертым дням недели Волченге Юмо, они так же враги нам? — спросил еще один из слушателей в первом ряду.

— Они убивают ваших детей, насилуют ваших дев, которые даже могли первую кровь не пустить, мало этого? — жрец заорал и вскинув руки кверху. — О Верховный бог Кугу, защити своих людей!

Моментально все присутствующие, ну или почти все, вскинули руки и так же начали повторять возвание «защити своих людей». Крати, механически повторяя действия жреца, старался смотреть по сторонам. С ним из деревни пришли чуть больше трех десятков человек. И вот эти люди были в растерянности.

Они слышат о зверствах и насилии над детьми, но не могут это принять близко к сердцу, так как не знают, что это такое. У них в деревне насилия нет. Карт-жрец рассказывает о голоде, а в деревне нет ни одного человека, который бы прямо сейчас умирал от голода. Да, живут не так сытно, как хотелось бы, расчетливо, где на каждого жителя определяется количество еды, но этого хватает. Ну а сытый голодного не поймет, как и люди Крати не понимают жреца.

Так что-то, что говорил жрец, не так, чтобы и задевало сердца жителей деревни, в которой Крати был старостой. Поэтому старик ощущал тревогу. Он не хотел потерять то, что есть, он не хотел смертей и крови, при том, что, будучи погруженным в общение с пришлыми, видя, как они тренируются, что даже часть мужчин деревни уже осваивают воинскую науку, Крот понимал — победы у восстания не случитя.

— Могу ли я напомнить всем о том, что в этих краях уже было восстание тех, кто почитает многих богов, но не Христа. Тогда случились реки крови, многих убили, но не добились ничего, кроме смерти, — Крот сделал попытку вразумить присутствующих.

— Я знаю о том, но тогда люди бунтовали не с нашими богами, а со своими, уже ослабленными верой в несуществующего Христа. Потому они и проиграли. Но я скажу вам, что знаю от богов, сильных, могучих. Грядет война. С юга идут кочевники-кипчаки, они с муромским христианским князем заодно. Тот, кто считает себя хозяином этих земель, проклятый богами князь Юрий, погрязнет в той войне, — жрец оскалился, стал напоминать хищника, а шкуры и пасть волка, одетая на голову Ямшана еще больше вызывали ассоциации со зверем.

— Спасибо карт-жрец за ответ, — сказал Крот и поклонился.

Старик хотел еще многое сказать, аргументов против восстания хватало, но он промолчал. Незачем это делать, не стоит сотрясать воздух, когда слова не доходят до умов собравшихся. Противостоять в споре жрецу опасно. На таких вот собраниях уже были казнены шесть луговых черемисов, которые приняли Христа и пытались вразумить соплеменников.

— Крати, — вдруг обратился к старейшине жрец. — У тебя есть еда, ты собрал урожай, но не был выгнан пришлыми из своего дома. Ты должен поделиться с теми, кто нуждается, этого требует Верховный бог Кугу Юма.

Крот сделал большой вздох, чтобы успокоится и не вспылить, не стать возражать жрецу. Он уже принес немало припасов в эту лесную общину. Тут, рядом с озером, можно кормиться с природы, пока не начнется зима. Между тем, припасы съедаются быстрее, чем это делается в деревне. Сколько не принеси, всего будет мало.

— Я мог бы взять с собой три десятка человек, поселить их в своих домах, они должны работать и тогда получат еды столько, чтобы и сами не умерли с голоду, и дети их выжили, — сказал Крати.

Уже с первых слов, когда Крот стал предлагать свой вариант помощи, жрец крутил в отрицании головой. Ямшан не мог и не хотел лишаться своих адептов. Можно потерять связь с ушедшими людьми, которые найдут ответы на свои вопросы у кого-нибудь другого. Здесь же, в лесу, жрец полностью завладел умами людей. Тут он оставит своих людей, пойдет дальше проповедовать, но люди не получат иную версию бытия.

Таких вот общин в Ростово-Суздальской Руси уже четыре. Не важно, сколько в них в целом людей, важно, сколько молодых мужчин, готовых сражаться. Почти четыре сотни воинов, ну или тех, кто хоть как-то умеет обращаться с оружием уже во власти слов Ямшана. В это воинство обещали прислать с незанятых русичами черемисских земель еще до тысячи воинов. При этом, с тех мест могут прийти даже конные.

Расчет был прост: когда начнутся активные боевые действия между Юрием Владимировичем и половецко-муромским войском, в спину Долгорукому ударят те, кто еще помнит правильных богов. А еще, чего жрец рассказывать не хочет, да и никогда не скажет добровольно, эмир булгар дает серебро на поддержку восстания. Мало того, в случае успеха, к восставшим могут присоединиться и некоторые рода мордвы, те, что особенно озлоблены на христиан-русичей.

— Я не могу дать еще больше еды, — процедил сквозь зубы Крати.

Сейчас старейшина был готов к смерти. Но нельзя позволять себя обкрадывать. Все должно быть в меру. Он готов умереть, но все больше склонялся к иному решению, пусть еще до конца этого не осознал.

— Ты принесешь еще столько же, как ранее, и я более не потребую от тебя еды. Но требования мои будут иными. Мы начнем восстание с той земли, которой когда-то владели твои предки. Мы убьем боярина, который посмел назвать эти земли своими, мы заберем у него всю еду и оружие с конями. Это нас усилит, — сказал жрец.

Крот никак не хотел смерти Владу, который ему нравился, как хозяин. Старейшина молчал о секретах, которые поведал ему этот отрок. Производство меда, создание садов и прививание деревьев. А чего только стоит искусственное оплодотворение? Так можно быстро число скотины увеличить в два раза.

— Да, я сделаю все, что нужно, — сказал Крот, пока даже не представляя, как ему поступить.

Куда не кинься, везде предательство. Можно ли предать своих соплеменников? Наверное, нет. Можно ли предать Влада, новую власть, даже если она кажется перспективной? Наверное, да. Но сомнений очень много.

*…………..*…………*

Собрание у воеводы-князя Ивана Ростиславовича длилось уже третий час кряду, ну или около этого, так как часов, и нет никаких, лишь ощущение времени осталось. Вот только отсутствие часов не исключает долгое, и нудное совещание.

Ладно, когда Устав был доведен до сведения всех тысяцких и ряда витязей-братьев. Но после началось обсуждение. Так всегда бывает в начале пути, когда еще мало чего понятно, вопросов оказалось масса. Вот как реагировать, если против тебя окрысился брат по Братству?

И не нужно отделываться, отговариваться тем, что это не возможно. Все мы люди и от того, что стали называться Братством и дали очередную клятву, мы не перестали оставаться человеками. А, как известно, нам хомо сапиенсам, свойственны ошибки, часто алчность, зависть и многие другие пороки, неискоренимые даже верой в Бога.

Был на этой встрече и Вышата. Он несколько раз кинул на меня свой взгляд, замешанный на злобе и с невысказанными вслух вопросами, но более никак себя не проявлял.

Не успел я совершить акт возмездия этому казнокраду, которого, по не до конца мне понятным причинам, князь прощает. Ну и пусть он почти что все украденное и зарытое на границе Леса и Степи вернул в Братство. В том числе и за эти деньги сейчас быстро возводится деревяная крепость, где будут проживать князь, Боромир, да Никифор. Ну я еще как-то понимаю тот момент, что Вышата в дружине Ивана Ростиславовича уже давно. Но все равно, нужно было еще подольше промурыжить Вышату и не в десятниках, а в рядовых.

Ошибку князя собрался исправлять я, причем радикально и навсегда. В этом я привлек Спиридона. Не для исполнения замысла, а для того, чтобы собрать информацию. Да, дьячок сильно сопротивлялся, долго отказывал мне в просьбе. И я, было дело, уже задумывался о том, чтобы отправить Спирку подальше от себя. Если не хочет быть моим человеком, то я обойдусь без него. Обещал же митрополит прислать священников, ну так построю на своих землях самую красивую церковь, пусть она ждет своего хозяина. А Спиридона напугал тем, что он к Вышате отправится.

Конечно, рукоположенный священник будет уместным даже рядом с княжескими хоромами, но Спиридон и сам ко мне привязался, да и окучивает он Ефросинью, дочку кузнеца Маски, христианку, между прочим. Так что ничего не мешает Спирке жениться на ней, кроме того, что кузнец пока против. И в этом деле без моего вмешательства, не может благополучно срастить. Так что согласился влюбленный Спиридон работать так, как я от него это жду.

Уже через день я знал о Вышате если не все, то многое. Его люди приезжали на мои земли в церковь. Вышата, судя по тому, что я узнал, — похотливое животное, но чистоплотное, чего не отнять. Раньше, чем построить себе новый дом, он приказал сложить мыльню. Ну и ходит туда чуть ли не через день. А еще Вышата понял, куда пропали его люди и, вероятно, планирует свой удар. Частью это хорошо, так как мой противник так же старается действовать без участия воеводы-князя.

Как все это узнано? Исповедь. Именно раскрывать ее тайну противился Спиридон. Да он и сейчас не распространяется о совершенных грехах его паствы. Но я смог убедить дьячка в том, что озвучивание мненекоторых тайн способствует профилактикигрехопадения, ну и тому, что я, единственный, кто может спокойно разговаривать с Маской, стану сватом Спирки.

— Если кто совершит деяние, недостойное Братства, то воевода выгоняет того, а все имущество изымается. Но братья могут спасти такого, если все пять тясяцких выступят с защиту обвиняемого, — Иван Ростиславович читал очередное правило из Устава.

Я все это знал наизусть, так как частью и составлял. Лишь некоторые формулировки сменил Климент, но митрополит далеко, с ним не поспоришь, так что принимали мы Устав в редакции Климента Смолятича. Я не претендую на звание главного редактора. Может и стоило, но начни я об этом сейчас говорить, так братья подумают, что это слишком нагло, не поверят.

— И нынче же обращаться ко всем «брат», и не сквернословить, — заканчивал свое выступление князя, а последнее замечание Ивана Ростиславовича выглядело, как-будто в школе будущего классный руководитель отчитывает учеников за маты.

Я уже собирался уходить, лишь думал переговорить с Глебом о доставки с его мест, но меня одернул Боромир.

— Брат Влад… непривычно так говорить… князь тебя к себе зовет, — сказал бывший старший сотник, а сейчас младший воевода-брат, заместитель Ивана Ростиславовича в Братстве.

Воевода уже вполне пользовался своим статусом и не было столь масштабной стройки, как тут, в крепости. За полтора месяца, используя труд не менее, чем сотни человек, которых должны были предоставлять все тысяцкие, а тогда еще полусотники, была возведена крепость, которую скорее можно было назвать острогом, фортом, так как очень сильно был похож на тот комплекс, который в Америке был, форт Росс. Внутри построены амбары, терем, пусть и относительно скромный, в два этажа и на комнат семь, не больше, ну и несколько домов с казармой — длинным домом-общежитием.

Я так же отдал свою долю сюзерену, как я воспринимал князя. Так что в амбарах хранилось и зерно, выращенное на моих землях.

— Ты звал меня, воевода-брат? — спросил я, а князь чуть поморщился.

Князя братом называю! Он морщиться, а мне смешно. Как-то это наивно назваться «братьями», но так написано в Уставе.

— Ты отправлял Богояру-предателю письмо? — строгим голосом спрашивал князь.

— Да, — скупо ответил я.

— Кто дозволил? Ты сам клятву дал мне и говорил, что не станешь знаться с отцом! — начал кричать Иван Ростиславович.

Я молчал, ждал, когда он выговориться, сбавит эмоции, чтобы можно было сказать и быть услышанным.

— Не молчи! — потребовал князь-воевода.

— Да, я писал ему, чтобы соли прислал. Он передо мной грехи свои замаливает, вот откупиться решил. Если все же решил, конечно, так как я не знаю, ответа, — сказал я.

— Прислал он поезд из шестнадцати возов. Видать, богатые дары, сразу много грехов замаливающие, — сказал Иван Ростиславович, встал со своего большого стула и начал ходить взад-вперед.

— Воевода-брат, разве я не прав, что с лихой овцы, хоть шерсти клок? Я не собраюсь бежать к нему и все клятвы чту. А мне, да и тебе соль нужна, — сказал я, радуясь такому подарку.

— Это ты красно сказал про овцу, — усмехнулся князь, но сдержанной улыбкой, словно был сильно озадачен чем-то.

Если есть в этом поезде соль, то можно к зиме еще лучше подготовится. А я писал Богояру именно о соли. Груздей и рыжиков насолим, в озере еще успеем рыбы наловить и насушить. В Нерли есть рыба, но ее, на своем участке реки, я трогать пока не думаю, после всех переселенцев, рыбы стало меньше, пусть размножаться.

— Степан Кучка… — сказал воевода и замолчал.

— Говори, воевода-брат, прошу, не томи! — сказал я, понимая, что с этим обозом что-то неладно.

— Через его земли в Кучково идет дорога, там и перехватил боярин обоз. Нынче спрашивает меня, не соглашусь ли я выслушать его, приехать к нему… Коли сговоримся, так обоз отдаст. Сие вызов, обида. Но как отвечать на ее боярину Кучке, учинить войну с Юрием Владимировичем? — говорил князь, и мне, наконец, стало понятно, почему он такой озадаченный.

Боярин Кучка, через чьи земли проходят многие пути в Ростовскую Землю, задержал обоз, МОЙ обоз. Теперь этот деятель собирается шантажом склонять воеводу, то есть Братство, к грязным боярским делишкам. Скинуть Юрия хочет? Весьма возможно. Что-то я такое в будущем читал о конфликте Кучки и Долгорукого. И сейчас вижу, что боярин сильно строптивый, а Юрий сильно властный. Тут кто-то должен умереть. И я пока не решил кто.

— Боярин Кучка склоняет тебя побить Юрия? — удивленно спросил я.

— Юрий уходит ратиться с Ростиславом Рязанским и его сыном Глебом Ростиславовичем. Муроско-рязянцевподдерживают половцы. И тут мы за Юрия, но в поход пойдет половина от Братства. А в это время бояре, как я думаю, власть хотят взять в Ростове. Вот, Кучка и хочет, чтобы вторая наша половина и не вмешивалась, — сказал князь-воевода Братства.

— Дай время воевода-брат подумать, что сделать тут можно. Одно скажу, что своего нельзя отдавать. Я могу поделиться, но я не могу отдать, убоявшись силы, — сказал я, уже готовый хоть сегодня сжечь Кучково.

Москву в будущем любил, но, уверен она будет, даже если боярина Кучку убить раньше, чем в иной реальности.

— Добром никак? — спросил я, скорее себя, размышляя.

— Только если идти на условия Кучки. Я не могу допустить этого. Мы Братство Андрея Первозванного, у нас сила на полтысячи воинов, нами понукать нельзя! — сказал князь.

Что-то все навалилось. Письмо еще пришло от Арона, отца Рахиль. Просит он меня отправиться к половцам с выкупом. Тут еще война с Муромом. Нужно налаживать производство и металлообработку, начинать посевную озимых. Что еще? Все я перечислил? А, нет, еще Вышата! Вот теперь, вроде бы все.

— Не оружием, воевода-брат, мы убьем Кучку, а словом, — сказал я, когда голову посетила интересная идея. — Ты только не говори о нашем разговоре, прошу тебя.

Почему бы Братству не быть хитрыми и изворотливыми, какими в будущем могут стать иезуиты? Зачем идти только прямыми, силовыми путями?

От автора: Что будет, если мозг обычного человека начнёт работать на полную мощность? Я узнал… и теперь скрываюсь от спецслужб и якузда, работая стажером в офисе!

https://author.today/reader/365387

Глава 12

— Готовы мужики? — я оглядел своих подельников.

Ответом стали короткие кивки и полная решимость во взгляде.

— Что делать вы знаете, — я натянул на свое лицо подобие маски, измазанную в саже ткань. — Выступаем.

Если делать то, чего от тебя никто не ждет, то, что не может уложиться в систему мировоззрения, координат, других людей, тогда все получится, даже самые смелые и фантастические планы способны реализоваться.

Кто может подумать о том, что где-то рядом есть люди, одетые в черные одежды, с натянутыми на лица материями? Эти «русские ниндзя» передвигаются даже несколько комично. Увидит какой воин этаких попрыгунчиков, так и со смеху помрет. Может именно в этом и был у нас смысл, рассмешить до смерти воинов Вышаты?

Нет, смех тут не уместен. Где есть смерть, веселье быть не может.

Мы шли убивать.

Приходилось играть на опережение, так как Вышата, воспринимаемый мной скорее, как заноза, нежели серьезный противник, вновь решил гадить. Судя по оперативным данным, скоро должны были случиться пожары в деревнях, которые на моей земле, в моих селениях. Расчет у моего оппонента циничный и простой — оставить без жилья людей на моих землях в преддверье зимы. Умысел коварный. Вышата хочет моего фиаско, чтобы в итоге я казался никудышним хозяином. И на этом пути его не сильно заботят судьбы людей.

Но, главное, чего хотел добиться Вышата, это сожжение кузни, которая, наконец отстроена в соответствии с требованиями Маски, а так же моим видением того, как должна выглядеть перспективная кузнечная мастерская. Даже со стороны, без возможности проникнуть внутрь огороженного пространства, масштаб мастерской должен впечатлять.

И вот только за то, что кто-то хочет разрушить эти строения, давшиеся большим трудом и психологическим напряжением, за одну только мысль о пожаре в кузнеце, я готов убивать.

И это не метафора.

Мастерская — это более половины десятины площади земли, что только за малым меньше гектара, на этом пространстве расположились два амбара, три штюкофена-домны, две ковальни, помещения для ковки ну и еще немало чего. Оставили так же место для водяного колеса, которое пока еще не до конца придумано. Точнее, я придумал, как оно должно выглядеть и работать, но как к этому механизму примостить лемех, оказалось задачкой.

Так что было за что воевать и за что убивать плохих людей. Вышата — плохой, это уже без каких скидок даже на эпоху. Вот и сейчас он, со своими двумя прихлебателями, пользует девок в мыльне. Каждая, или почти каждая, женщина на его землях должна пройти вот такое вот унижение. Может и какой график имеется.

— Может дождемся, когда девы выйдут? — прошептал Боброк, когда мы уже расположились в пожухлой траве, рядом с мыльней-баней.

— Дождемся, — отвечал я своему подельнику.

Правда, я не уточнял, почему именно мы дождемся ухода девиц из бани. Не ради гуманизма и человеколюбия, а потому что три девчонки просто могут помешать сделать то, для чего мы сюда пришли, а частью, так и приползли. Пусть мыльня, которую построили для Вышаты, и большая, но все равно для шести человек, там места маловато.

Если ворваться во внутрь и начать истребление тех, кто сейчас предается грехопадению в мыльне, будет слишком много суеты, в которой двое бойцов, то есть мы с Боброком, будут поставлены в крайне затруднительное положение. А еще девицы могут начать кричать и к мыльне прибежит еще кто-то. Нет, остается ждать. И мы ждали.

В операции участвовали три человека: я, Боброк и Лис. Последний оставался у коновязи в укрытии и должен был прикрывать наш отход. Выбор исполнителей был связан с более дружественными отношениями между нами. Еще когда-то в бою они пошли за мной, и сейчас у меня не было даже повода сомневаться в лояльности бывших новиков.

Кроме того, именно новиков я готовил еще и дополнительно, преподавая им науку диверсантов, ну и, как гончар лепит свое керамическое изделие, я создавал свой диверсионный отряд. Из трудолюбивых, готовых психологически к любой схватке, при достойной физической форме, не так тяжело и взращивать «подлых» воинов. Хорошо, что в эту эпоху не так, чтобы и сильно развито понятие чести и почти любая военная хитрость — это лихость, принимаемая в обществе воинов.

— Вышата, почему ты не хочешь просто убить этого выскочку? — слушал я разговор, стоя под небольшим оконцем, откуда валил дым. — Понятно же, Горло и Никодима убил он.

— Сделать подло сложно, при нем часто ратники, да и сам он… А при ином способе, мне нужно было признаться князю Ивану в том, что я послал своих людей снасильничать полюбовницу Влада. Нельзя князя в это вовлекать, — отвечал Вышата. — Это наше с ним дело. И я бы вызвал его на Круг, если бы не наше Братство. До сих пор не могу понять, зачем оно.

— Нам не нужно Братство. Вон, в твою сотню пришли иноки… Не девок не помять при них, ни слова дургого не сказать… Ты не отвлекайся, чухня, продолжай ублажать, а то голову подняла! — говорил еще один голос.

Нужно будет после найти этих девиц, которые сейчас ублажают Вышату и его приближенных. Думаю, что они столько интересного и полезного расскажут, что заслужат и переселение на мои земли с полным пенсионом и шансом на замужество.

— Пошли вон! — прокричал Вышата.

Видимо что-то не то сделала девица низкой социальной ответственности. Вот бы откусила ему чего там…

— Приготовься! — скомандовал я, чуть ли не сращиваясь с землей, падая на живот и пряча голову.

Наша одежда была покрашена углем в черный цвет, земли тут темные, не песчаные, ночь так же темная, небо облачное, так что достаточно было только лечь и стать незамеченным. Это мы и сделали, когда из мыльни выбегали девицы. Внутренний подросток очень хотел приподнять голову, чтобы обозреть голые женские тела, но я сдержался.

— Ждем! — сказал я, когда девицы уже удалялись и я все же позволил себе посмотреть им вслед.

Толстушки… Не мой типаж.

Прошла еще минута, когда я, достав кистень, где вместо железного ударного груза, яблока, был мешочек с песком, встал в полный рост возле двери, рядом, по пока спиной ко входу и контролируя направление к ближайшим домам, стоял Боброк. Но узнать нас было невозможно, пусть мой рост и был сильно демаскирующим фактором. Все тело, кроме глаз у нас было спрятано под материей.

Я стоял еще, наверное, с минуту, слушал разговоры. Уже почти мертвецы стали обсуждать девиц, которые только что решали их сексуальные проблемы. Они наперебой хвастались своими успехами, а я по головам определял месторасположение каждого из трех. То же самое должен был делать и Боброк.

— Тот, что у оконца дальнего твой, сразу делаешь шаг право и три шага вперед, там твой враг, мои два других, — сказал я шепотом и резко открыл дверь.

Мы влетали во внутрь, как два урагана, трое воинов, наших противников, бывших сейчас голыми, безоружными и обескураженными, ничего не успели противопоставить нашему напору и внезапности. Первым ударом кистеня я вышиб дух из Вышаты, несмотря на то, что удобнее было сперва расправиться с другим противником. Но именно Вышата был наиболее опасным из этой тройки.

— Кто вы? Убью! — успел прорычать последний почти мертвец, пока и в его голову не прилетел мешочек с песком.

Боброк расправился со своим противником еще раньше. Почему так, только лишь вырубили Вышату и его людей? Можно же было заколоть, меньше мороки? Но я не мог допустить того, чтобы вместо несчастного случая появилась и другая версия, связанная с убийством. И пусть я переоцениваю и местные традиции расследования преступлений, как и вовсе стремление их проводить. Однако, на костяках, если они останутся после пожара, можно было бы увидеть повреждения костей от ударов мечом, или топором. Ну а об наших противоречиях с Вышатой знают все.

— Давай смолу! — сказал я и Боброк, сперва осторожно приоткрыв дверцу мыльни и убедившись, что рядом нет никого, шмыгнул за дверь.

Нам сильно везло в том плане, что мыльни-бани было принято ставить всегда в стороне от жилых построек. Зачем, не особо понятно, может как раз для разврата. Так что до ближайшего дома от мыльни Вышаты было где-то около ста метров.

Боброк принес немного смолы, ну а я стал раскидывать камни, внутри которых был огонь, еще мы кинули в сторонку сыроватый хворост, чтобы было больше угарного газа.

Уже через час мы шли на конях по кромке леса, переодевшись в доспехи. Мыльня успеха сгореть, а находящиеся внутри ее люди, умереть. Далеко не сразу прибежали люди тушить мыльню, да и сильно поздно было, явно за полночь, так что многие спали. Дверь мы не подпирали, это было бы слишком демаскирующе.

Но не сразу мы с Боброком ушли, держали, спрятавшись в кустах, дверь на прицеле. Я из арбалета, мой напарник с луком. Если бы кто-то все же вышел из мыльни, пришлось бы стрелять. В подобном стечении обстоятельств было бы очень много сложностей, случилась бы и погоня, но лучше так, и потом уйти в несознанку, все отрицать, чем допустить прямых свидетелей. Но обошлось и мы скоро, как только обрушилась крыша мыльни и стало понятно, что в таких условиях никто не выживет, сперва ползком, а после и в полный рост, уходили с места осуществления возмездия.

— Нынче мы повязаны грехом, — сказал Боброк, когда мы остановились в лесу и разожгли костер.

— Местью повязаны, — поправил я своего напарника. — А еще это была тренировка. Теперь вы увидели, что можно делать, когда владеешь тайным умением прятаться и сражаться.

— Зайти в стан врага так же будет сложно, — высказался Лис.

— А много выставляли мы дозоров, когда шли от Берлады в Киев? Или только тогда, как прознали о половцев рядом? — задавал я наводящие вопросы. — Вот так мы могли бы ночью и в нашем лагере пробраться к шатру князя.

Говорить о случившемся особо не хотелось ни мне, ни моим напарникам. Так что за костром, жаря на палочках сало, мы так просидели еще часа два за разговорами и обсуждением того, когда Боброк решится, наконец, заслать сватов к старосте, дабы тот отдал ему свою младшую дочку Алену, на которую запал десятник Боброк.

— Все, разъезжаемся, я к кузнецу Маске, — сказал я, когда мы уже вышли к нашим деревням. — Вечером жду вас двоих, нужно обсудить отправку к половцам с выкупом за Ирину.

Боброк кивнул и направил своего коня в сторону деревни местных, я же поскакал чуть в сторону, в деревню беженцев, там и была наша кузнечная мастерская.

Я не мог самостоятельно ехать вызволять Рахиль, пусть от воспоминаний о ней у меня до сих пор присутствует некоторое помутнение сознания, которое, правда проходит после общения с Мартой, но после попытки ее изнасиловать моя домработница не сразу смогла со мной лечь. Так что воспоминания о Рахиль оставались во мне, но ехать я все равно не мог.

Идет период моего становления, создания экономической базы для будущих шагов вперед. К сожалению, не получается лишь сказать, поручить, обозначить проблему и быть уверенным, что все удастся, решиться. Сколько мы искали способ искусственного оплодотворения?.. Я даже не хочу вспоминать эти моменты, когда подсовывали возбужденным коням некое изделие из соломы, но те, своими возбужденными агрегатами ломали всю конструкцию и сшибали с ног осеменатора-селянина. Ничего, и это преодолели и уже трех коров от одного быка оплодотворили, как и некоторых лошадей.

И так во всем, приходится присутствовать почти на каждом процессе. Во-первых, чтобы понимать, как это тут, в этом времени, делается, например помол муки, неизменно грубый и некачественный; во-вторых, когда я вижу процесс, то могу лучше понять, что можно сделать для его улучшения. Или не понимаю сразу, но долго думаю, вспоминая то, как предки решали проблемы, которые стоят и перед нами.

События могли пойти вскачь и я опасался того, что не успею многое сделать, показать, построить и создать. Придется уходить, оставлять свои земли. И как славно было бы вернуться, а тут хозяйство уже на совершенно новом уровне. Поэтому максимум работы, новшеств и их апробация.

— Что, Асан, не забил тебя еще Маска до смерти? Работаешь справно? — спросил я у отрока-ученика кузнеца.

— Мастер мудр и добрый! И я работаю, — отвечал Асан, вызывая у меня смех.

Это Маска добрый? Да его боятся все беженцы, причем даже те, кто участвует в ополчении и отважно держит пику, когда на тренировках и учениях на него накатывается тяжелая конница. Маска решает все вопросы поединками и избил уже с пяток моих людей. Да, все и беженцы и местные — это мои люди. Я уже ощущаю ответственность за всех поселенцев. Наверное, я неплохой феодал.

— Что? Сотник, пришел вновь бить меня? Мало было тебе в прошлый раз? — в кожаном фартуке на голое тело, из кузни вышел Маска.

— В последний раз ты только задел меня, кузнец, но снова был бит. Сколько еще я должен раз тебя ударить, чтобы ты успокоился? — спрашивал я могучего кузнеца, улыбаясь.

Интересный он все же мужик. Поставил вопрос силы на первое место в системе своего мировоззрения и общения. Так как равных себе найти не может, так и остается одиночкой. Социопат, который никак не освоится в обществе. Как только жену себе нашел? Тоже после поединка? Она его избила, а он и влюбился? Хотя жена Маски казалась хрупкой и улыбчивой женщиной, но мало ли какими кунфу владеет.

— Ну? Где она? — спросил я.

— Он, или Она? — вопросом на вопрос отвечал кузнец.

Иной бы и не понял о чем идет речь, но для меня все ясно: Маска спрашивает, что именно я хотел бы посмотреть в первую очередь, плуг или косу.

— Давай ее, — усмехнулся я. — Женщине нужно уступать.

— Да? Зачем ей уступать? Что же ты за муж, который уступает жене? — говорил Маска, при этом сам прятал глаза, не смея посмотреть на свою жену, Евпраксию.

А она вышла во двор, наверное, чтобы полюбоваться на своего мужа-гиганта, который сейчас с голой задницей красовался в центре двора. Но это их сексуальные фантазии, меня нынче заботило иное.

И вот мне вынесли ее — залог того, что скотина наша будет множится и оставаться сытой. Коса-литвинка, привычная моему глазу, была очень похожа на тот инструмент, которым повсеместно пользовались на селе, пока в обиход не вошли триммеры.

Я знал историю развития сельского хозяйства на Руси, пусть и не так, как хотелось бы, но не совсем уж был и остаюсь дремучим в этом отношении человеком. Знал я и о том, что до Петра Великого в иной реальности, урожай собирали серпами. Ими же и собирали корма для скотины на зиму. Продуктивность косы-литвинки не идет ни в какое сравнение с серпом. Это замена сразу пятерых, может и большего количества работников.

А еще… Я помнил из истории неких «косинеров», так звали крестьян-бунтовщиков в Литве. Стоит лезвие косы чуть подправить и все — это вполне себе по местным меркам оружие. Так что получалось универсальное изделие, которое и хозяйство поставит на новый уровень и даст возможность крестьянину отмахаться от разбойников. Вряд ли можно рассматривать косинеров, как серьезную военную силу, но какой-нибудь разбойничий сброд поостережется нападать на крестьянина с таким оружием.

— Показывай, тысяцкий, как с ентим работать справно! — сказал Маска, указывая на один из углов огороженной территории мастерской, где росла трава.

Можно было бы сказать, что не по чину мне косой махать. Но я и сам хотел попробовать косу на предмет эффективного использования. Не сказать, что я профессиональный косарь… косец. Однако, принцип помнить доложен. И все равно дважды косу воткнул в землю, но и быстро выкосил где-то десять квадратов травы.

— Лихо, — задумчиво сказал Маска. — Дорого их ладить, долго железо лить, но лихо выходит.

— Три серпа — это уже коса. А она заменит и пятерых селян, — заметил я.

— Сколь заплатишь за каждую? — спросил Маска, да и Асан навострил уши.

— Пулпуда овса дам, — сказал я. — Это пока, после, когда все узнают про такое орудие, сговоримся снова.

— Побойся Бога! — начал торговаться Маска, но ему не удалось скрыть своего удовлетворения.

— Какого Бога? Я только своего Бога Христа и боюсь, а ты какого? — спросил я, чем заставил брови кузнеца нахмуриться.

На самом деле, я и вовсе не хотел платить Маске. Хотел наладить работу по иному принципу: восемь изделий мне, два ему, ну и пусть продает кому и как хочет, хоть и мне отдает косы и все что сделает за еду. Кузнец, несмотря на свою строптивость и гневный характер, умный человек, согласится на такие условия.

Во-первых, это мои идеи, за которые любой мастер, когда увидел бы перспективы изделия, сам платить стал. Во-вторых, Маска теперь только кует, не отвлекается на восемьдесят процентов работы, из чего состоит весь процесс металлообработки. Три бурта с углем уже были подготовленными, когда порубленное дерево складывали в ямку и курганом, и сверху наваливали дерном с землей. Это все поджигалось и оно медленно тлело. Таким образом, через неделю, или чуть позже, бурт открывали и там получался хороший древесный уголь, причем, в промышленных масштабах.

Было и в-третьих, — кузнецу не было никакой нужды собирать лимонит. За очень небольшую плату болотную руду приносили подростки, причем, и местные и беженцы, порой и не с моих земель. Так что и руда была. Пусть и болотная, но в достатке. В следующем году я рассчитывал переместить локацию для металлургии, попробовать использовать руду по-лучше. Знал я место не так далеко отсюда.

— А вот и он! — сказал Маска, а его ученик вытащил из кузни плуг.

Я увидел соху, оббитую железом, самое главное не с сошниками, а с цельнометаллическими обрезами, крыльями, лемехом. И пусть металл, скорее всего, не лучшего качества, пока мне сложно это оценить, но орудие труда, что я лицезрел, заставляло улыбаться и смотреть в будущее чуточку оптимистичнее. Плуг — это был первый плуг, который я увидел в этом времени, но говорят, что он на Руси есть.

— Колеса приделаем, хорошо будет, — сказал я, осматривая прогрессивное орудие труда.

Глава 13

Работы кипели полным ходом. Озимые высаживались, дрова заготавливались, рыба с мясом солились. Я потратил десять гривен и все-таки купил дорогую соль в Ростове.

— Ну а чего ты хошь? Зима на носу! — объяснял торговец.

Я почти не спорил и не торговался, перед зимой так и должно происходить, чтобы такие как я хозяева-перестраховщики покупали «белое золото» за дорого, но имели на зимних столах чуть больше калорий.

Плуг… Сломался. Такая засада была, что я чуть не отправился к кузнецу Маске, чтобы в очередной раз набить ему морду. Отвалился лемех, треснул и отвалился, а еще дважды до этого чинили деревянные колеса плуга. Может потому, что Крати решил использовать это орудие труда для того, чтобы разработать целинные земли, ну также и потому, что железо оставляло желать лучшего. Однако, факт.

— Мда, — помню, как Маска, узнав про плуг, остервенело макушку зачесал. — Раз такое дело, велю своему ученику — быстро поправит!

Несмотря на обещание кузнеца, осадочек у меня остался.

А разве может все быть безоблачно? Могут ли изделия, которые впервые сделаны, вдруг, стать прочными и безупречными? Конечно, нет. Тут вопросы эксплуатации, наладки технологий, без таких вот ситуаций никуда не деться. Может следующие изделия будут более практичными.

Тем не менее, так лихо взялись за посев озимых, что уже через три дня большая часть работы была сделана. Если правильно организовать большое количество людей, все спорится и делается быстро. А толпой, оно как известно, и батьку добре бить.

Закончилось строительство и моего острога. Вернее, первый этап этого обустройства укрепленного места. Это не та крепость, о которой можно мечтать и пить в спокойствии меда, даже если враг под стенами. Ров небольшой, метра полтора, вал примерно такой же. Высота стен вокруг моей усадьбы была в метра три. В случае чего, на стенах будет не удобно воевать, так как те леса, что приставлены к внутренней части стены оставляли желать лучшего и при большом количестве защитников на них, как бы не рухнули. Но это было место, куда можно сбежать, в случае чего.

После акции с Вышатой меня не дергали неделю, даже восемь дней. Отчего я сделал вывод, что все прошло удачно и убийство, как версия случившегося, не рассматривается. Мало ли… неаккуратное обращение с огнем, оно такое…

Несколько душила жаба, что мы не забрали вещи главных воинов вышатинской сотни. У самого Вышатыбыл булатный меч, но слишком приметный, чтобы не быть узнанным. Кольчуги хорошие… Да я и сапоги бы прибрал к рукам, но, нет, не помародерили.

А вот на девятый день после того, как сгорел Вышатас подельниками, и выпал первый снежок, который пусть и сразу же растаял, но явился предвестником зимы, меня вызвал к себе князь-воевода.

— Что знаешь про погибель Вышаты? — спросил Иван Ростиславович, когда я прибыл к нему.

— Угорел. Или еще что-то должен знать? — отвечал я.

— Ну-ну… Вовремя для тебя он угорел. Знал ли ты, что Вышата думал чинить тебе вред? Поля, да дома поджигать? — разговор стал напоминать допрос.

— Догадывался, воевода-брат, — ответил я, стараясь казаться искренним.

— Может то и кара Божия. Коли мы Братство, то и помыслы наши должны быть благими, — сказал князь и перекрестился.

Кстати, я что-то давно не слышал про упоминание Грозного Батьки Перуна. Может все прониклись христианством? Ладно не слышал, так за последнее время видел только несколько ленточек на деревьях, а по четвергам, в Перунов день, воины не уходили в лес, чтобы там поклониться идолу, пусть истукан, насколько я знаю, все еще на одной из полянок и стоит.

— Читай! — резко сменил и тему разговора князь и тон.

Иван Ростиславович стал предельно серьезным, даже суровым. Вопросы ранее он задавал мне с несколько отрешенным видом, не ожидая услышать что-то важное, а вот плохо выделанный лист пергамента передал ожидая четких ответов.

Я стал читать. Хотя, зачем? Исправить написанное уже не получится. Если бы воевода хотел согласовать со мной текст, но нужно было для этого использовать восковую табличку, ну или хотя бы бересту. А такой дорогой писчий материал, как пергамент, пусть и качеством не лучшим, уже не выбросишь.

— А как ты, воевода-брат, думал отдать эту грамоту князю Юрию Владимировичу? — спросил я.

На пергаменте было написано о том, что князь Муромский Ростислав указывает ростовским боярам, тут фигурировало только одно конкретное имя Степана Ивановича Кучки, выступать, как только князь Ростовский узнает, что муромско-рязанско-половецкие силы перешли в наступление.

— Советуй! — нехотя, чуть скривившись, сказал князь-воевода. — Боромир говорит о том, что подкинуть нужно сие.

— Мудр младший воевода-брат. Я так же считаю, — сказал я, думая, как лучше донести до князя Юрия такую вот крамолу на Кучку.

— Не хотел я подобное чинить, но боярин тот сильно наглый и не почитает меня, как должно почитать Воеводу Братства нашего. Изнова прислал Кучка грамоту, а к ней полпуда соли. Писал, что много есть ее, остается только скинуть Юрия, — говорил князь-воевода.

Замысле Кучки и тех бояр, которые «кучкуются» рядом с ним, был амбициозным. Он хотел женить свою дочь на сыне князя Юрия, но при этом уже не должно было оставаться в живых его свата. Тем самым Степан Иванович Кучка рассчитывал стать по сути правителем ростово-суздальского княжество, управляя не им, а князем Андреем Боголюбским.

И не таким уж и сумасбродным был план Кучки. Говорят, что дочка его очень красива, пусть и несколько тоща. Последняя формулировка для меня так и в плюс. Ну не нравятся мне полные женщины, правда и худые не очень. И блондинки не так, чтобы впечатляют, а Ульяна Степановна по рассказам бела власами. В любом случае, управлять зятем через постель дочери — встречаемая ситуация в истории. Ну и молодому князю нужно опираться на кого-то, тут Кучка силен, у него у самого не одна сотня ратных кормится.

— Воевода-брат, тут бы половца какого привлечь… Убить его, предоставить князю, как посыльного от Ростислава Муромского и его союзников половцев. Юрий Владимирович даже вникать не станет, это для него подарок превеликий, причина, дабы покончить с Кучковичами, — сказал я, сейчас всем сердцем желая, чтобы не быть назначенным исполнителем этого замысла, будь он принят.

— Я услышал тебя. Но ты ничего не говорил и не слышал, — сказал князь после минут трех тишины, понадобившейся ему для осмысления моего предложения.

Странно, но сегодня не было рядом с воеводой княжича. Пусть и первый вопрос, который обсуждался с князем и был тайным, вероятно не для ушей Ростислава Ивановича, но воевода Братства даже в таких делах не жалел психику своего сына, посвящая в тайные основы властвования.

— Могу ли я испросить тебя, воевода-брат, а по здорову ли твой сын, княжич Ростислав Иванович? — спросил я.

Лицо князя посмурнело, а глаза налились тревогой.

— Прихворал он. А какой шептухи, или травника, тут, у меня и нет, — сказал князь с горечью в словах.

— Застудился? — решил я уточнить.

— А тебе пошто? — просил Иван Ростиславович, но после оживился. — У тебя, на тех моих землях, что я тебе дал, есть травники?

— Есть, — отвечал я.

Да, у меня были даже не одна травница, а три, если за третью считать девочку-подростка, которая училась у своей бабки травницким премудростями и заговорам. Сперва я даже хотел запретить их деятельность, не веря в заговоры и всякого рода шептания. Но после, посмотрев, как это работает, понял, что с таким явлением можно работать. Нет, клинику со скорой помощью и медицинскими картами, я не предполагал, а вот собрать во едино знания о травах, да присовокупить туда то, что я могу знать из будущего, например о действии и важности витамина С, вот в каком направлении нужно работать.

— Князь, у меня есть с собой взвар на основе шиповника с травами. А еще дам тебе скрынкумалинового варенья кое-также заваривать, — сказал я, подумал и добавил. — Пришлю к тебе доброю травницу. Но, коли задумаешь ее у себя оставить, но не взыщи, воевода-брат, не стану присылать своего закупа к тебе.

— Это ты со своим князем, да еще и с Воеводой Братства! — усмехнулся князь. — Присылай травницу. Я частью чухню со своих земель выгнал, говорят там был какой-то добрый травник. Вот так и выходит, что зазря выгнал всех.

— Постолуйся у меня, доброго оленя по утру добыли, испробуй, — сказал воевода, выпроваживая меня из шатра, как только я передал ему варенье, мед и травяной витаминизированный сбор.

Видимо, спешил Иван Ростиславович отправится на лечение своего сына. Но, нет, я ошибся. Дела внязь-воевода поставил на первое место и скоро к нему в терем входил Боромир. Не долго главный сподвижник князя пробыл у своего сюзерена, вышел через минут десять, а в руках Боромир держал не кувшин с медом или малиновым вареньем, а пергамент, тот самый, бросающий тень на Степана Кучку.

Нужно подумать, как извернуться, чтобы что-то поиметь с этого конфликта. Я был бы не прочь и кого-то… пусть блондинкам предпочитаю брюнеток, но что-то слишком много говорят про красоту Ульяны Степановны.

Олень был вкусен, даже очень. Тут, в этом времени, как мне кажется умеют приготовлять диких добытых животных намного лучше, чем это сделали бы в будущим, со всякими майонезам и терияками. Прожаренный олень, сдобренный солью и какими-то травками, показался поистине вкусным кушанием.

— Так вот он какой, предводитель-отрок! — услышал я басовитый голос рядом с собой.

Резко обернулся и сразу сделал шаг назад, чтобы если что-то по мне уже и летит, меч, или топор, то разорвать дистанцию.

— Ух ты ж, — удивился Геркул, — Прыткий какой стал ты, Фомка… псрости, тысяцкий, Владислав Богоярович. Слыхал я, как ты ратился, да самого митрополита подбивал на создание Братства. Что? Не будешь против, чтобы и я со своей сотней присоединился?

Последние слова были сказаны Геркулом, вроде бы как и в шутку, но я не почувствовал какого-то пренебрежения к себе.

С этим сотником я знаком с того времени, как проживал в Берладе. И пусть все «пакеты данных», все знания реципиента, раскрылись уже после того, как я покинул этот вольный город, с самого начала моего появления в этом мире, о Геркуле я мог сказать только хорошее. Он, наверное, был тем единственным, кто действительно поддерживал порядок в слишком вольной Берладе. Его воины постоянно тренировались, и не зря некогда Иван Ростиславович переманивал на свою сторону сотника Геркула.

— Скажи, сотник, почему ты здесь? — задал я самый напрашивающийся вопрос, но не самый умный.

Понятно, же, пришел устраивать свою жизнь к воеводе-князю. Узнал, что есть теперь у Ивана Ростиславовича земли, так почему бы на них не обосноваться. Но я не могу говорить о какой-то нездоровой корысти Геркула. Почему бы и нет? И для Братства это большое усиление.

— Осуждаешь? — спросил Геркул, когда озвучил все те мои выводы о причинах появления сотника из Берладытут, в Ростово-Суздальской земле.

— Нет, не осуждаю. Тебе воевода-брат дал уже земли? — сказал я, предполагая, что не участвуй я в убийстве Вышаты, то мог подумать, что Иван Ростиславович сам ликвидировал заносчивого сотника, чтобы расчистить дорогу для Геркула.

— Да, мы соседями будем, когда я разделим людей почившего Вышаты. Ну еще мне клятву давать. И что веселит, Фомк… Владислав, так то, что буду витязем-братом, а ты тысяцкий. Вот так Господь распоряжается. И еще… Среди иных тысяцких… Ты примешь меня? — говорил Геркул.

А вот и еще одна интересная информация подошла. Получается, что сейчас остается только два тысяцких: я, да Никифор. Боромира Иван Ростиславович, пользуясь возможностями Устава, быстро подтянул к себе, до заместителя. А должно быть пять тысяцких. Думаю, что и Геркул может до этого чина дорасти, ну и Глеб, который так же уже сотник и витязь.

— Мне нужен будет кузнец, который у Вышаты был. Думаю, что мы сговоримся с тобой, брат Геркул, — отвечал я.

— Еще не брат, только поститься начал, — сказал сотник, посматривая на крутящегося над углями оленя и сглатывая слюну.

— Будешь нам братом, — уверил я Геркула, улыбаясь.

Не чувствую в нем червоточины, потому и рад, что рядом, в очень выгодном месте, рядом с богатым лесом и большими полями, будет Геркул. Вопроса об изъятии с него дани не может быть, это воеводы прерогатива, но можно так сотрудничать, что всем будет выгодно и без податей.

Я не придал значения трем всадникам, которые, загоняя коней стремились чуть ли не ворваться на воеводское подворье. Вестовые тут так и передвигаются, как будто за ними погоня злых кочевников. Это и правильно, если есть новости, их необходимо доставить как можно скорее.

К воеводе, то и дело, но прибывают многие посыльные. Работает митрополит Климент, увещевает свою паству оказывать помощь. Я даже думаю, а нужно ли была нам земля и занятие хозяйством на ней? Если все обещанное разными князьями прибудет к воеводе, то о пропитании и можно не думать. Даже, насколько я знаю, присылают доспехи и оружие. Правда, пока все хранится в воеводинских амбарах, но не солить же это все будет князь.

Кстати, я смог договориться, чтобы все самострелы, которые присылают Братству, отходили мне. Не любят тут это оружие, вот оно и не получает должного развития, в отличие от той же Генуи. Но среди русичей немало воинов, которые хорошо владеют навыком стрельбы из лука, который, как считается, более смертоносное и скорострельное оружие, чем арбалет.

13000

— Что-то не к добру, — сказал Геркул и как-то даже подобрался.

Я промолчал, но напряжение передалось и мне. Слишком озадаченные были лица у трех всадников, которые спешили к воеводе. Они даже не привязали своих коней, а спрыгнули, один так и ногу подвернул, падая, и устремились в терем.

— Ян! — закричал Геркул. — Всем быть готовым и седлать коней!

Я был только с десятком своих приближенных воинов — Бобровским. И они не должны были сильно расслабляться, так как задерживаться у воеводы я не собирался. Еще и Кроту обещал заехать к нему. Он трижды посылал людей с просьбой прибыть, сам приходил ко мне в усадьбу, да все недосуг было нам встретится.

Кольнуло сердце, будто о чем-то мне сообщая. Нет, это не кардиология, не болезнь, у меня так бывает, когда, видимо, начинает выделяться адреналин. Вопрос только в том, почему он выделяется.

Я вышел из усадьбы, чтобы посмотреть в сторону, за реку, где начинались мои земли. Так и не осознал, что я хотел там увидеть: грибы от взрыва трехтонной авиационной бомбы, или пожарища и дым… Дым…

— Боброк! — прокричал я.

От такого крика из ближайшей заводи, где строят бобры себе платину, мог появиться настоящий Бобр.

— Что случилось? — закашлявшись, почти моментально прибежав, появился передо мной десятник.

Нет, это не плохая физическая подготовка, это Боброкпоперхнулся хлебом.

— Дым видишь? — спросил я.

Чуть прищурив глаза десятник почти минуту всматривался вдаль, а после и сам начал орать:

— Лис! Ефрем! Конными и оружными ко мне, быстро!

— Деревня? Беглых? — спросил я.

— Скорее всего, — решительным и злым тоном отвечал Боброк. — Но кто? Ответ от подручных Вышаты?

— Ты тише говори, окаем! — шикнул я на десятника. — Не думаю, тут что-то другое. И горит, если и тут виден дым, сильно. Лес дальше, это…

Мои размышления прервал пронзительный звук рога. Он прозвучал дважды протяжно, что означало, что нужно готовиться к бою. Сразу же я увидел воеводу-князя который, уже облаченный в свой доспех, вышел из терема в сопровождении трех всадников, которые только что прибыли.

— Князь Муромский Ростислав ведет на Суздаль кипчаков, они уже раздор чинят русичам православным и в полон их берут. Мы выступаем на них, а князь Юрий Владимирович даст нам в помощь пять своих сотен. Бояре ростовские бунт учиняют, стало об том известно нам, вот эта грамота! — Иван Ростиславович поднял вверх тот самый пергамент, который я у него видел ранее.

Решил воевода уже начинать игру, не подстраивая, якобы убийство вестового от половцев с грамотой? Может это и опрометчиво, или… Это синхронный удар, нужно и отвечать по всем направлениям. Муромский пришел с половцами, заключив соглашение в боярской оппозицией. Так что мы особо и не придумываем интригу, мы, составленной грамотой, только предаем ей более осмысленный и системный характер.

— Тысяцкий, спешить надо, — дернул мня плечо Боброк.

— Десятерым? — злобно сказал я, потом, дождавшись, когда князь сделает паузу в своей пламенной речи, выкрикнул. — Моя деревня горит, воевода. Спешить нужно.

Иван Ростиславович посмотрел на меня, на тех вестовых, которые недавно прибыли, на Боромира. Он был явно в замешательстве.

— Мы выступаем уже сейчас, — сказал воевода Братства Андрея Первозванного. — Но ты поспеши в свои земли.

Как подати платить, так земли его, а как…

— Дозволь, князь… брат… Иван Ростиславович, отправится с Владиславом Богояровичем! Соседи мы, да и я покуда не в Братстве, — сказал Геркул. — Проявим себя, разберемся, что произошло, посля и нагоним тебя.

— Да будет так! — сказал Иван Ростиславович.

Через полчаса, когда я был на своих землях, понял, что не бояре напали на мои земли, не половцы, а… Чухня пришла разорять то, что с таким трудом выстраивается. Они пришли убивать моих людей. МОИХ, к которым я был добр, с кем заключил договор. Нельзя быть всем добрым, даже если эта доброта взаимовыгодна? Что ж буду волком, раз шакалы пришли меня проверять на прочность.

— Копья приготовить, построение клином. Вперед! — кричал я, становясь на острие нашего построения.

Сегодня будет много крови.

От автора.

Продолжается выкладка книги из цикла «Сперанский». Увлекательное путешествие во время правления Павла Петровича и дальше. Заговоры, интриги, войны, прогресс, шпионские игры и любовь, куда же без нее. И все с ориентиром на исторические источники.

Глава 14

Я видел, я чувствовал то сумасшествие, которое творилось на моих землях. Уже через пять верст, как мы пересекли условную черту моих земель, нам повстречался первый отряд размалеванных, с бешенством в глазах, словно под наркотиками, людей. Они просто бежали на нас, на клин тяжелой конницы, остановить которую можно было бы только нагромождением повозок или массированной стрельбой из луков не менее чем трех сотен хороших стрелков. Были сомнения, что и тяжелая пехота с пиками могла выдержать подобный напор.

Но эти люди, или даже больше звери, считали иначе. Когда я, находясь на острие атаки уже был в метрах пятидесяти от толпы из двух сотен полузверей, и выровнял свое копье, несколько модернизированное, удлиненное, противник остановился и бросил в нас дротиками. Преждевременно, я бы отдал приказ метать древковое оружие на метрах двадцати от противника, не дальше. Некоторые малые метательные копья даже не долетели, но были и те, что ранили коней.

Ефрем, который был по правую сторону от меня, замешкался, его конь заржал и попробовал стать на дыбы, один из дротиков попал коню по ляжку передних копыт. Так что место Ефрема быстро занял другой воин из моей сотни. Удивительно, что не могло не радовать, но сотня Геркула быстро подстроилась под наше построение, и я не ощущал хаотичного движения, пусть и не имел возможности крутить головой и видеть, всю картину нашей атаки.

Мы смели те две сотни вояк, которые ранее бежали нам навстречу. Единственными потерями было то, что несколько наших всадников отстали, ну еще и то, что некоторые воины потеряли свои копья. У кого-то они сломались, у иных застряли во вражеской плоти без возможности на большой скорости выдернуть древковое оружие убийства.

— Твою мать! Убью! — выкрикнул я, когда увидел, как разгорается моя усадьба.

Там был бой, он и сейчас не закончился, но уже разбился на фрагменты и поединки. Частокол частью был выдернут, разрушен, но видно, что враги прорвались прежде всего через ворота. Немалой кровью умылись нападающие, много лежало трупов у частокола, на валу и во рве.

— Боброк в усадьбу, Геркул дай ему десяток! –кричал я на скаку.

Я не собирался сам идти и освобождать свой дом, уже видел, что возле кузницы идет бой и там вот-вот прорвутся враги. Дом… Хотелось его сохранить может и больше, чем все остальное, это чувство было понятным, но не рациональным. Кузницу мы выстраивали дольше — она залог нашей силы. А усадьбу? Отстрою, на улице не останусь на зиму. Лишь только чуть кольнуло сердце, как там Марта и ее сын. Но и эти эмоции я отринул. В усадьбе уже шел бой во дворе, она уже горела, а кузницу еще был шанс спасти, как и хорошего специалиста, потеряй я которого, придется многое начинать делать с нуля.

Верста… это ведь не так далеко, казалось бы, вообще близко, но какие же были тягучие те секунды, минуты, что разделяли меня от врага, рвущегося разрушить то, что я создавал, убить тех людей, на которых я делал ставку.

— Никого не щадить! Коли, руби! — кричал я, когда наша поредевшая сотня ударила в тыл идущим на приступ кузницы татям.

Свое копье я сломал на втором враге. Это был разбойник в шлеме, а я чуть промазал и попал не в лицо, а в защищенную часть головы. И пусть этого удара хватило, чтобы враг упал в беспамятстве, но ставшее уже любимым копье раскололось. Его деревянная часть.

Замах! Я ударяю по шлему одного из чухонских воинов, чье копье я только что отвел. Замечаю, как ручеек крови начинает течь из-под шлема. Это не абсолютная защита, когда наносится концентрированный удар. Бью уже другого. И по левую сторону противник отброшен. Этот был с топором, и он смог взять мой меч на свое орудие убийства, вот только я вкладывал в удары такую силу, что хиловатый чухонец не удержал свой топор и вместе с ним сам упал на землю. Не мой конь, а лошадь того, кто следовал сзади, наступила на горе-вояку, который сильно переоценил свои силы, пытавшись парировать сильный удар меча.

Нас было меньше, чем противника, однако и по вооружению и слаженности, как и по индивидуальному мастерству, наши воины могли противостоять даже еще численно большему врагу. Могли, но не без потерь. Среди большого количества трупов инородцев, я видел и своих братьев.

— Убегают! — кричали мои воины, которые оставались за стенами кузницы.

Это был крик не столько просто сообщающий о факте бегства, сколько торжествующий, провозглашающий победу.

— В деревню! — закричал я, разворачивая своего коня. — Потерпи, родной, нужно еще поработать.

Это я обращался к животному, от которого шел пар. Погода явно была около нулевой, а от коня шел жар. Он был измотан и быстрым переходом от воеводы на мои земли и после боем. И не самый лучший конь был подо мной. В коей конюшне есть и получше и повыносливее.

— Взять кого живьем! — прокричал я во след удаляющимся воинам.

Те, кто был ближе к деревне, уже устремились вперед. Я видел, как один всадник из сотни Геркула упал. Его лошадь не выдержала гонки и уже двух боев. Этого я и опасался. Можно, нет нужно, было остановится в усадьбе, посмотреть свежих коней, которых там, в конюшнях должно было быть достаточно, чтобы всем пересесть на новых лошадей. Но нечего думать задним умом. Я не видел, чтобы конюшни горели. Да и не последние же дураки нападавшие, чтобы коней жечь.

— Лис! — выкрикнул я. — Бери моего коня, спешиваемся! Привяжи где и после иди за мной.

Я спрыгнул со своего уже настрадавшегося коня и бегом направился в деревню. Я выдержу, животное, вряд ли. Тем более, что я оставил коня уже у самой деревни и бежать было всего ничего.

Тут так же враг частью бежал, но были те, кто замешкался. Я шел по деревне беженцев, выставляя вперед меч, и рубил каждого, инородца, что попадался мне на пути. Чухонцы всегда одеты несколько иначе, беднее что-ли. Тут, в деревне беженцев, не должно быть иных, кроме как пришедших с юга русичей. Они ушли от угрозы, но нашли уже тут насилие и смерть.

Сердце мое отбивало ритм мести, глаза застилала жажда убивать. Изнасилованные женщины, убитые мужчины, сожженные, или разрушенные дома. Это ли не геноцид? И никто меня не осудит за то, что я буду убивать теперь и детей тех, кто посчитал себя в праве напасть на людей, которые мне доверились. Время такое, я стал… или всегда был… таким. Так мне казалось именно сейчас и я не пугался своей жестокости.

— На! — выкрикнул я, с одного удара отрубая голову чухонцу который только что вышел из одного из домов.

Он тащил сундук, который даже не смог закрыть, так как тот был с верхом набит всякого рода добром. Через десяток секунд вышли и трое подельников убийцы-мародера, который в прямом смысле потерял голову от вседозволенности.

— Отпусти, боярин, — сказал Астар, один из мужиков с моей же деревни местных.

— Почему? Чем плохо тебе жилось? — выкрикивал я, делая два шага назад.

Меня обступали двое воинов чухонцев и нельзя было оказаться окруженным с трех сторон. Одновременную атаку я мог бы и не парировать.

— Тебя бы я пощадил, ты не злой. Но иные твои соплеменники уничтожили мой народ. Так что просто уходи и дай нам уйти, — говорил Астар, и я видел его сомнение.

— У тебя есть сын и дочь. Они будут убиты из-за тебя, — прошипел я, увидев, как ползет к выходу из только что ограбленного дома женщина.

У нее был вспорот живот, но хозяйка еще утром процветающего хозяйства, цеплялась за жизнь. Тщетно. В этом времени с такими травмами не выживают, а я не стану пробовать делать операцию, пусть даже кое-что понимаю в хирургии, приходилось… Тут даже собрав все кишки обратно, не подарить жизнь, кровь нужна, она скончается уже от ее потери.

— Я забрал своих детей. Нынче я не живу у тебя, но знай, что я… — продолжал говорить Астар, но я уже начал действовать.

Используя то, что один из воинов отвлекся на выползающую обречённую на смерть женщину, я перехватил его копье и резко дернул древковое оружие на себя. По инерции воин последовал за своим оружием, но нарвался на мой меч.

— Хех, — я прокрутил меч, еще больше нанизывая на его противника.

Еще один враг попытался ударить меня своим копьем, но я подставил под удар его же товарища.

— Вжух, вжух, — две стрелы пролетели мимо меня.

Одна попала в Астара, в его плечо, вторая прошла мимо. Нужно будет накрутить этих стрелков-мазил, будут у меня тренироваться и днем и ночью за такую стрельбу. Я чуть не пропустил очередной выпад остававшегося пока невредимым врага, успел отвести удар. Делаю два шага назад, выдергиваю нож из-за пояса и метаю его в противника, одновременно пролетает еще одна стрела и она уже попадает как нельзя лучше, в шею Астара. Попадает в живот врага и мой нож. Противник чуть пошатнулся, а я рубанул его мечом, рассекая грудную клетку и лишая жизни этого заблудшего, не лучшего представителя рода человеческого.

Оборачиваюсь, чтобы посмотреть, кто это мне так не умело помогал и вижу… Нет, не кого-то из воинов, а двоих мужчин, вернее взрослого лучника и, возможно, его сына. Этих беженцев из последней партии я видел, но не успел поинтересоваться, кто такие и что умеют.

— За помощь воздастся, — сказал я и устремился дальше.

Деревня была уже зачищена. Еще слышались крики от боли и горя утрат, стенания, хрипы и стоны от ранений, но враг бежал. Я шел между пожарищ, разрушенных строений и думал о том, что вот такой удар, что нанесли по мне, моим людям, — самый страшный. Можно просто не успеть до холодов построить новые жилища и тогда люди будут замерзать. Я сам стану замерзать, так как и мой дом сгорел.

А ведь стал уже обживаться. У меня уже были матрасы, набитые соломой, я уже укрывался не шкурами, а шерстяными одеялами. Была и утварь, деревянная по большей части, которая наверняка сгорела. Так же и остальные люди. Только-только они поверили, что жизнь налаживается, обрастали барахлом, а тут…

— Все, тысяцкий, деревня чистая, кто смог сменить коней, ушли в погоню, — доложился Ефрем.

— Где Лавр, где остальные? Как позволили этому произойти? — грозно спрашивал я.

— Тебе ответ не понравится, брат-тысяцкий, — отвечал Ефрем.

— А я и баба, как бы ты мне говорил только лепое, да доброе, — вызверился я и был уже готов ударить десятника.

— Лавр и остальные убиты в доме старосты деревни. Скорее всего их туда позвали и убили расслабленных. Потому без командования воины не смогли объединиться и биться сообща, — сказал ратник и опустил голову. — Еще не понять сколько, но многих наших братьев убили. Часть из твоей сотни побежали оборонять храм, его отстояли, часть усадьбу боронили, иные в деревню и на кузню поспешили. Кто где был рядом, туда и отправился.

Я даже не стал спрашивать, откуда все это узнал Ефрем. Вероятно, кто-то из воинов, что оставались на моих земля, успели рассказать.

— Зачищай тут, после ко мне, в усадьбу, там и твой десятник должен быть, — сказал я и направился из деревни.

Уже на выходе я увидел одного из своих воинов и поняв, что его конь вполне себе еще живчик, забрал у бойца ездовое животное. Так было всяко сподручно. Учитывая, что моя мобильность резко повысилась, я направился вновь в кузницу.

Когда было сражение не получилось узнать о судьбе Маска. Я вовсе подумал о том, как бы кузнец не оказался таким же убежденным скрытым фанатиком, как некоторые селяне из деревни местных. Если это так… Нет, думать даже не хотелось. Всех, кто хоть чем-то причастен к этому бунту, все будут казнены. Я добрый, но мое добро не с кулаками, оно с острозаточенным мечом.

— Кузнец? — спросил я у одного из бойцов, который оставался в мастерской.

Воин был не из моих, но в Берладе я этого, вроде бы десятника, видел.

— Ранен, а малой кузнец может и отходит уже. Там ранение тяжкое, — отвечал мне десятник.

При этом у воина не возникло ко мне вопросов, почему это я раскомандовался. Наверное, сотник Геркул уже довел до своих людей, насколько изменилась ситуация, что тот, кого они знали, как Фомку немого, нынче один из четырех главных людей в Братстве. Организации, которая уже должна стать темой для разговоров для многих бояр и князей на Руси.

— Здрава будь хозяйка Евпраксия, — поздоровался я, входя в дом.

— Они все убиты? Те, кто посмел трогать меня, бить моего мужа и пугать мою дочь? — спросила женщина и глаза у нее были злыми, пылающими гневом.

— Кого достали, убили, иных полонили. Как твой муж, где он? — отвечал я, крутя головой.

Дом кузнеца был трехкомнатный, и сейчас я был в главном помещении, можно сказать, гостиной. Насколько я знал, о чем говорила и большая кровать посреди комнаты, именно тут и спят муж с женой, а дочка в иной горнице обитает. Но Маски не было.

— Он с Асаном в кузне, — отвечала женщина и гневный взгляд ее сменился, теперь глаза Евпраксии наполнялись влагой.

Я поспешил в кузницу. Тут еще нужно было постараться, чтобы найти мастеров, так как производственная мастерская была в раза три больше, чем жилой дом. Найдя Маска, стоящего во изголовье Асана, я молча подошел, думая, что парень уже преставился.

— Он жив, уснул. Евпраксия травами ведает, но говорит, что нынче только в руках Господа все. Коли выживет… Христа приму всей душой, да и дочку отдам за него. Этот отрок принял на себя мою стрелу. Он спину мне прикрыл собой, понимаешь, боярин, — грозный мощный мужчина повернулся ко мне и, глядя в глаза сказал. — Они посмели сорвать рубаху с моей жены, когда я бился на другом краю мастерской. Они должны быть убиты. Когда мы пойдем резать их?

— Тебя не заботит, что они твои соплеменники? — спросил я.

— Нет, я всегда был сам по себе. У черемисов хоть луговых, хоть бы и горных, я чужой, у русичей так же своим не стал. Так что… Когда резать их пойдем? Они же сбежали? — сказал Маска и вновь отвернулся к спящему Асану.

— Пойдем, обязательно, — сказал я, посмотрел на перевязанное плечо кузнеца, поняв, наконец, о каком ранении говорил воин во дворе, и пошел прочь.

Теперь что? Усадьба, или деревня местных? Последнюю локацию я подсознательно гнал из своих мыслей. Понимал, что сейчас могу сорваться и начать резать даже тех, кто остался в деревне и не сбежал в лес. Если остался, то, скорее всего, не должен быть виновным, причастным к событиям.

Не верю я, что черемисы все огульно кинулись в бунт. Ну не могут так врать люди. Еще вчера я был в деревне и видел благодарные и веселые лица селян. Они говорили мне спасибо и я даже слышал, как людипросили какое-то божество Кугу Юмо, чтобы тот послал мне счастье и хорошую жену. Тихо просили, на грани слышимого, потому я и верил в искренность сказанного.

— Тысяцкий, дозволь мне со своим десятком тебя сопроводить! — попросил десятник, которого я тут встретил первым.

— Не помню имени твоего, — сказал я, а воин засмущался. — Что не так с твоим именем?

— Фома я, стало быть, Фомка, — сказал воин и до меня не сразу дошло, что смущение десятника связано с тем, что он знал меня, как Фомку немого из Берлады.

И мы рассмеялись. Нет, не так, чтобы было сильно смешно, напротив, оставалось только место для грусти и гнева, но отходняк от адреналинового отката не всегда дает выбор, как именно проявиться. Наверное, если бы я начал кричать во все горло, то это тоже так себе вариант.

— Сопровождай, десятник Фома! — сказал я и направил своего арендованного коня в галоп.

Деревня местных так же была в дымах от пожарищ, но в меньшей степени, чем селение беженцев. А на входе в поселение, которое только обозначено небольшим плетнем…

— Суки… — сказал я и начал тяжело дышать.

Хотелось рвануть в лес, прямо сейчас выследить всех людей, которые там решили спрятаться от праведного гнева. Но нельзя. Боброк должен был послать Лиса, который хорошо читает следы и мог бы определить направление, куда побежали чухонцы. Остальное расскажут пленные. Но очень хотелось еще кого из бунтовщиков убить.

У входа в деревню на кресте висел распятый Крот, Крати. Староста смотрел в строну терема воеводы глазами, полными ужаса. И распят он был на… Андреевском Кресте. Мой враг знает, кто мы и дает четкий знак.

— Кто бы это не был, даже, если и сам булгарский эмир такое вот повелел учинить, клянусь я убью и тех, кто исполнил волю и тех, кто повелел, — сказал я.

Неожиданно для себя я услышал во всех сторон «Клянусь», «Клянусь». Это все воины, что были поблизости, повторяли мою клятву, которую я скорее выкрикнул, чем сказал.

Рядом с Крати лежали убитыми еще с десяток человек. Это были те селяне, которых я готовил в ополчение. Но у них не было пик, которые выдавались местным только на учениях и тренировках, эти воины умирали с небольшими ножами в руках. Младшего сына распятого старосты я не видел.

И тут из деревни стали выходить люди. Впереди шел младший сын Крати. Парсай, так звали его, нес на вытянутых руках большой нож, который в пору было назвать кинжалом. За его спиной шли еще мужчины, их было не много, не больше десяти, далее женщины и дети.

— Не все предали тебя. Честные люди частью убиты, остались лишь мы в живых. Остальные для нас умерли и те, кто пал от рук бывших соплеменников и те, кто поднял руку на своих родичей — они все умерли. Если ты, боярин, тысяцкий, посчитаешь, что и я должен умереть, то бери этот нож и убей меня, но оставь без гнева твоего людей, что со мной, — произнес чуть подрагивающими губами Парсай.

Может он так переживает за отца, может боится. Но…

— Всех, кто ушел в лес, я убью и в этом вы мне помощники. Остальных не трону. Вы должны стать русичами, принять Христа всем сердцем. Я не стану тебя убивать. Теперь я вижу, что отец твой не предал меня, за то и пострадал. Живите, Крати спас вас от смерти! — сказал я и ушел.

Я говорил правильные слова, поступал так же правильно. Но эмоции требовали взрыва, убийства. И такое мне не нравилось. Еще чуть, еще немного, и могло произойти помутнение сознания.

— Слава Богу, — усмехался я. — Мой дом сгорел.

— С чего ты весел? — недоумевал сотник Геркул, который уже был в моей усадьбе, тут и дожидался меня

— Марта жива, — указал я пальцем на молодую женщину, выглядящую сейчас замухрышкой, измазанной сажей. — И сын ее жив. А дом отстроим. Поможешь, витязь-брат?

— Помогу и дом построить и чухню в лесу перебить, если только князь… воевода-брат не прикажет идти в иные места ратиться, — отвечал Геркул.

Глава 15

Мы хоронили павших. Вот и образовалось наше кладбище. И пусть воины упокоятся в земле в красивой березовой роще, с видом на реку и ростово-суздальские просторы, на возвышенности, но разве подобные красивые виды хоть как-то компенсируют горечь от утраты?

А горечь была. Восемнадцать погибших и еще четыре воина, которые до сих в крайне тяжелом состоянии после ранения и вряд ли выживут — это большие потери, если учитывать то, что пришлось сражаться с далеко не лучшими бойцами. Да и были ли те, кто устроил этот ужас воинами? Уверен, что нет. Ни по характеру творящегося циничного и жестокого разбоя, ни по умениям, эти люди, убивавшие и грабившие и пришлых и своих соплеменников, не воины, они — бандиты.

— Лавра жаль было потерять, — сказал Боброк, стоявший рядом со мной и смотревший на то, как закапывают в общую могилу погибших воинов.

— Всех жаль, но это нам урок. Нужно становится еще сильнее, чтобы у врагов даже мыслей не появлялось нападать, — отвечал я, сжимая кулаки.

С моей подачи, было принято решение похоронить всех погибших в общей, братской могиле. Я жонглировал понятиями и подменял их, чтобы ни у кого не возникло мысли о том, что воинов хоронят не по обычаям, неправильно. Но даже по приблизительным подсчетам выходило, что для того, чтобы похоронить всех отдельно и соорудить для каждого отдельный достойного вида крест, придется всей моей сотней работать день. Но позволить так расточать трудовые ресурсы было нельзя.

И пусть это цинично, но в крайней степени рационально. Капать могилы деревянными лопатами — это в пять, а то и десять раз, медленнее и энергозатратно, чем металлическими. Вырезать кресты, если только не прибивать ветку к ветке, это так же день работы для еще человек двадцати. А нам нужно разбирать завалы, быстро строить из трех поврежденных домов, хотя бы один.

Людей, живых людей, нельзя оставлять без жилья более чем на сутки. Эту ночь и так некоторые проведут на улице под кострами. А там дети… Как бы это не звучало пафосно, что не отменяет истину, дети — наше будущее. Именно сейчас мы можем воспитать такое новое поколение, которое сможет даже не локально, лишь для этих мест, но и сильно помочь всей Руси.

Возможно, когда-нибудь, тут будет установлен обелиск, вероятно даже из бетона. Есть у меня мысли по поводу того, чтобы попробовать сделать его. Обжигать известняк можно, нужны эксперименты, может как-то попробовать использовать смолу при строительстве, комбинировать материалы. Еще окончательно не определился с технологией, но обжиг и измельчение известняка –это нужно сделать.

Вот так… Хороним павших, у большей части оставшихся в живых людей нет крыши над головой, а я о прогрессорстве думаю. Но без того, чтобы стать на голову выше всех технологий, что существуют на Руси и у наших соседей, сложно думать геополитическими нарративами.

— Всадники, — сообщил мне Геркул, подошедший и ставший рядом. — Это от Ивана Ростиславовича.

— Думаешь князь-воевода осерчал, что я отправился спасать свои земли его не уведомив? — спросил я отрешенным тоном у сотника.

На самом деле, мне было в данном случае все равно как на переживания, так и на мнение Ивана Ростиславовича. Разве можно было поступать иначе и не спасать свои же земли?

— Это и его земли и его люди. Если такое оставлять безнаказанным, что честь князя… нынче уже воеводы-брата, будет поругана. Иван не такой, я знаю его уже давно и воевал с ним бок о бок, — сказал Геркул, после пристально посмотрел на меня. — Я с тобой, тысяцкий. Всегда чувствовал, что в Фомке Немом много силы и внутренней и внешней. А нынче вижу, что добрым можешь стать командиром. Идти под кого-то иного мне не с руки. Никифор был ранее у меня в подчинении, а Глеб… Он и вовсе пришлый. Ты свой, берладский. Так что возьмешь меня к себе?

Я не особо долго думал. За такие предложения нужно хвататься обеими руками, если только чувствовать себя уверенным, а не боятся того, что сотник Геркул перетянет командование на себя.

— Мудрый помощник мне нужен, славный сотник Геркул, ты станешь им… помощником, — на последнем слове я сделал логическое ударение, чтобы не оставалось сомнений у кого бы то ни было, что своего не отдам.

— Я услышал тебя. Ты голова, но и мой голос, коли нужно будет для дела, услышь, — предельно серьезно сказал сотник Геркул.

— С воеводой сам сговоришься о том, чтобы ко мне пойти? — спросил я.

— Так же, тысяцкий. Он и просил меня присматривать за мудрым, смелым, умелым, но все же отроком, — улыбнулся Геркул.

— Лис хитрый наш воевода, — усмехнулся в ответ и я.

Через пятнадцать минут я уже докладывал о состоянии дел, бое и свое видение проблемы. Прибыл Боромир, он мой командир, потому без каких лишних эмоций, я готов был исполнить его приказ. Однако, если младший воевода Братства стал бы настаивать на немедленном убытии на границу для встречи с бунтарским князем Ростиславом Муромским, мордвой и с половцами, я выполнил бы приказ. Выполнил, даже оставляя на заклание своих людей в сожженных деревнях. Но это был бы последний приказ, который я стал бы слушать от князя-воеводы и его заместителя. Ушел бы, нашел способ и место, где все начать с начала.

— Не знал, не чаял я, что такое вовсе возможно. Стало быть обкладывают князя Юрия Ростовского со всех сторон, да нас с ним заодно, — говорил Боромир, поглаживая свою бороду. — Нельзя оставлять все так, как есть. То и поругание чести. Всякий знать должен, но обнажив оружие супротив Братства нашего, падет от нашего меча.

Вот такие слова мне понравились, правильные они. Зря только мысли крамольные держал у себя в голове, все выискиваю подвох. Впрочем, нужно быть всегда на чеку.

— Как же не вовремя, — причитал Боромир.

— Думаешь, что они не согласовали нападения? — спросил Геркул, так же присутствующий на разговоре.

— То-то и оно, то что думаю… — Боромир пристально на меня посмотрел, будто сканируя. — Ты знаком с таким торговцем, как Арон?

Этот вопрос застал меня несколько врасплох. О своих делах с Ароном и о том, что я собирался посылать Лавра к половцем с выкупом за Рахиль, я не распространялся. Пока что было только письмо от киевского купчины, где он просит о помощи, но я не знал, что он сам прибыл сюда.

— Вижу, что знаком. Да я и сам знаю… все знали, к кому ты ходил в Киеве и с кем вел дела свои. Не осуждаю, пока моя жена из Звенигорода не прибыла… Это лишнее, — осекся Боромир, меж тем улыбнувшись.

После того, как произошли назначения, когда Боромира подняли до заместителя воеводы Братства, он стал ко мне относится несколько иначе. Такое было ощущение, что бывший старший сотник чувствовал себя несколько мне должным за его, поистине, большое назначение. Ну и я еще не разу не совершил такую ошибку, и не проявил себя таким образом, чтобы можно было упрекнуть и напомнить о возрасте.

И да, прибыли жены и семьи воинов Братства, техсемейных дружинников князя Ивана Ростиславовича, кто по весне бежал из Галича, оставляя своих родных. Галичский князь Владимирко совершил жест доброй воли. Мало того, что он прислал семьи, да еще и под охраной, так и часть обоза — это были дары Ивану Ростиславовичу. При этом предложения о возвращении моего князя в Звенигород, не последовало. Уверен, что тут не обошлось без участия и работы митрополита, который, видимо посчитал нужным примерить воеводу Братства и князя Галича.

— Так вот, тысяцкий, Арон тот у Кучки, Степан Иванович не пускает его дальше. Боярин ищет еще какой повод для того, кабы склонить Братство быть на его стороне. Обещает даже Ульянку, дочь свою, в жены воеводе. А еще серебра… Так что… — Боромир не договорил, давая возможность самому додумывать.

Признаюсь, несколько недооценил я Степана Ивановича Кучку. Думал, что тот действует слишком грубо, прямолинейно. Обоз вот перехватил и намекает, что иные обозы, которые приходят в наше Братство, а их число только росло, также станет перехватывать. С одной стороны он показывает свою силу и возможности. С иной же стороны, делает очень привлекательное предложение. Дело ведь не только в том, что Ульяна, судя по слухам очень хороша собой с ярко выраженными вторичными половыми признаками. Иван Ростиславович чай не мальчик, чтобы вестись на смазливую мордашку, пусть и смолодой, наливной грудью, белоснежными бедрами молодой, с густыми волосами, девы… Хм. Не уверен я в стойкости воеводы в таком деле. Так что и подобное может сыграть свою роль.

Но Ульяна — это еще и приданное. Владения Кучки трудно определимы, так как находятся несколько в стороне от Ростова и Суздаля, пусть и на торговых путях. В любом случае — это огромные территории, кабы не размером во все суздальское княжение.

Да, большая часть этих земель — лес, который так же очень даже нужный ресурс. Да, еще не закончилась ассимиляция мокшей и иных местных племен. Но… У Москвы, которая пока Кучково, есть участок земли, такой, что ничем не уступает той, что имеется у Суздаля и Ростова, богатая и хорошо родящая. Это верст пятьдесят в длину и десять в ширину, но и такие просторы под сельское хозяйство способны, при грамотном устройстве, прокормить много населения, в два раза большее, чем имеется сейчас в регионе, если и не в три.

Прибавим сюда очень выгодное географическое расположение места, перекресток торговых путей, и получится, что будущая Москва — очень лакомый кусочек древнерусского пирога, заполучить часть которого может быть очень соблазнительно для Ивана Ростиславовича.

— Воевода не польстился? — спросил я, после некоторых раздумий.

— Нет… Ты сам знаешь ответ, — сказал Боромир.

Да, знаю, что интрига заработала и к Юрию Владимировичу уже должен был отправиться его же вестовой, чтобы сообщить о грамоте Кучке, по которой боярин пошел на сговор с Ростиславом Муромским и хочет смерти Юрия Ростовского. Знаю, но все равно несколько сомневаюсь, что князь-воевода не рассматривал для себя иные варианты, которые вели бы к участию в заговоре против князя Ростово-Суздальского. Или клятва, данная Иваном Ростиславовичем столь нерушима? И такое может быть, вопреки рациональному и логичному.

— Что ты хочешь предложить мне, младший воевода-брат? — спросил я, поняв, что Боромир хитро, как бы невзначай, склоняет меня к какому-то решению.

— Я? — деланно удивился бывший старший сотник дружины Ивана Ростиславовича.

— Брат-младший воевода! Не томи и не играй в игры, говори, как есть, — усмехнулся я, окончательно уверившись, что Боромиру есть, что мне предложить.

— Нужно ехать до Кучки и просить его отдать обоз, да и начать с нами дружбу вести. Только не супротив князя Ростовского, а так… торговать. У нас уже есть что продать боярину, а у него купить. Княжеские амбары полные всяко разным, что не столь нужно нынче. Куда нам, к примеру, пять обрезов шелка, или парча? Ну не жен же своих в них одевать! Столько серебра можно выгадать… На пять десятков коней с упряжью, добрых коней, — говорил Боромир. — А еще ты свои вопросы порешаешь с купчиной Ароном, на то воевода даст свое добро.

Из всего того, о чем продолжал говорить младший воевода, я понял, что от меня хочет Иван Ростиславович. Я просто должен быть рядом с Кучкой, когда на него обрушится князь Юрий. Зачем?

— Приманкой меня сделать желаете? — решительно спрашивал я. — Коли меня убьет Кучка, так руки у Братства развяжутся: можно князю Юрию помочь убить всех Кучковцев и просить у Ростовского князя во владения еще и Кучково с иными землями. Юрий может и дать, что попросят. Или помочь Степану Кучке отбиться и тем самым стать чуть ли не во главе бунта против Юрия? Куда не поглядеть, так все выгода Братству. А мне, так и не понять в чем.

— Не ершись, тысяцкий! — повысил голос Боромир. — Жертвовать тобой не собираемся. Но ты спаси кого из Кучковцев. Младшего сына боярина Степана Ивановича, Еремея, и спаси. А после…

— Через Братство и митрополита предъявить Юрию это дите… Ереме три года? Правильно я помню? — Боромир кивнул в знак согласия. — Тогда можно брать малого Ерему в Братство и… Земля наша?

— Ты не отрок, ты умудренный старик, воспитанный византийцами, — сказал Боромир и как-то мучительно улыбнулся.

Что, раскусил? Хотели сыграть меня в темную, как будто я не должен был догадаться о интриге? Тогда меня тут несколько недооценивают. Хотя, не нужно, чтобыоценка совпадала с действительностью. Да и мне не стоит себя превозносить более нужного, только чтобы поддерживать нормальную самооценку.

— Геркул, ты знаешь меня давно, я знаю тебя. Мы многое сказали того, что не нужно было тебе слышать, коли ты еще не брат. Когда у тебе клятва? — опомнился Боромир.

Я-то думал, что он так разоткровенничался потому, что Геркул уже в курсе интриги. Так что из Боромира еще тот конспиратор. Или же уже все просчитано и Геркулбудет тем, кто мне поможет, а по мнению Боромира, так и все сделает, что нужно.

— Ты меня знаешь, так что не беспокойся, что я что расскажу о том, что услышал. А что с Ульяной? Правильно я понял, что это дочь того боярина? — говорил Геркул.

Его тон его был такой… словно ему пересказывают круто закрученный детектив, или сюжет приключенческого фильма, весь вид сотника кричал: «Ну! И что было дальше?»

— Иван Ростиславович может взять ее в жены, — сказал Боромир, а после улыбнулся. — А может и не в жены, но только взять. То уже иное дело.

Согласен, не с тем, как только что шутил младший воевода, а с тем, что при наличии наследника Степана Ивановича Кучки, пусть и столь малого годами, роль Ульяны Степановный сильно падает. Если она баба справная, то ею лишь позабавятся. Тут, кстати, и Устав братства не остановит. Ну а как слухи про красоту Ульяныпреувеличены, то и убить могут. Таковы реалии и рыцарские католические ордена поступали порой не лучше, если не хуже.

— Но это еще обсудить нужно, после. Я не могу уже сегодня уходить. У меня тут война, на моих землях. А какже война с Ростиславом Муромским? — перевел я разговор на иные темы.

— Войне быть! Там еще и мордва идет, половцы, так что иноплеменных много. Воевода уже написал Ростиславу и его сыну Глебу Ростиславовичу. Просит не воевать, не вести на Русь чужих, а поговорить, — говорил Боромир.

— Если русские князья Ростислав и Глеб не послушают воеводу, то они становятся вне правды, тогда и Братство может воевать их и участвовать в дележе добычи, — сказал я, догадавшись в чем суть этой интриги.

Получается, у нас сегодня такая вот игра шарад над трупами погибших со-ратников-братьев. Даже не помянули павших, а уже решаем стратегические задачи.

— Ты, Владислав Богоярович, старайся реже приезжать к воеводе нашему. А то неровен час он тебя в свои советники выберет, — усмехнулся Боромир, но эта улыбка была еще более натянутой и тревожной, чем все ранее.

«Придет время, так и будет… или того больше», — подумал я, а в ответ только улыбнулся.

А вообще, мне нравится, как начал вести дела Иван Ростиславович. Братство в обоих случаях: и со Степаном Кучкой и с Ростиславом Муромским находится пусть и на передовой, но выступает несколько сторонней силой с возможностью получить прибыль от обоих дел.

Если муромский князь откажется от помощи половцев и мордвы, то его сил не хватит и чтобы осадить даже какую ближайшую крепостицу. Да и не станет он этого делать, если человек адекватный, а не самоубийца. Пойдет тогда на мировую и тут опять же Братство будет участвовать посредником в переговорах, имея собственные выгоды. А еще Ростислав со своим сыном Глебом рассорятся и с половцами и с мордвой и тогда им нужна будет поддержка, которой может стать Братство, если оно еще усилится и не случится таких вот бессмысленных и беспощадных бунтов, что удумали местные черемисы.

— Я согласен, но пока не решу вопрос мести, не уйду, — решительно сказал я.

— Оставлять татей у себя дома нельзя, — поддержал меня Геркул.

— Добро, я скажу князю-воеводе Ивану Ростиславовичу, может, пока будет думать Ростислав Муромский, найдется время вырезать всю чухню, что пришла сюда с оружием, — сказал Боромир и уже скоро, на свежем коне, выданным ему в аренду, умчался к воеводе.

Мы уже как минут пять сидели и каждый думал о своем, или даже мысли были об одно и том же, непонять, ведь в чужую голову не влезешь. Я размышлял над интригами, в которых предстоит участвовать, искал там подвохи, то, что может сильно мне навредить. Да, риски были, но они оправданы, не подставные.

— Снедать будешь? — тоненький, неуверенный голосок прервал мое с Геркулом молчание.

— А? Марта? Умылась? А то была в саже, как чертенок, — чуть растерялся я, прервав мысли на том, зачем нужна Ульяна и как с ней лучше поступить.

Девушка стояла, потупив взор, было видно, что она рыдала, да и сейчас голос подрагивал.

— Ну? Они все ушли в иной мир, там им хорошо…- стал я успокаивать девушку, будучи уверен, что она оплакивает погибших.

— Ты, боярин, выгонишь меня? Терем твой сгорел, самому негде жить. Ты дозволь мне с сыном пожить в конюшнях. Там сена вдоволь, я… — периодически всхлипывая, шморгая носом и вытирая слезы рукавом, говорила Марта.

— Чем кормить нас будешь? — спросил я, перебивая девушку.

— Борч, голубцы, хлеб, — стала перечислять Марта.

— И когда только успела? — удивился я.

Тут бы еще добавить, где умудрилась все это приготовить, блюда же не самые легкие, а кухня с печью сгорела. Видать, уж очень сильно хочет угодить мне Марта.

— Куда же я тебя выгоню, если ты так меня кормишь! — усмехнулся я, а после обратился к Геркулу. — Раздели со мной обед, сотник, ты будешь удивлен едой. Только еще отправлю кого за Боброком, чтобы и он поел с нами.

Обед на пепелище собственного дома… блюда с дымком.

От автора:

Вышел пятый том «БОКСЕРА»! Пожилой тренер по боксу погибает и оказывается подростком в далеком 1976-м. Как осуществить свою мечту, и выступить на Олимпиаде-80? В прошлой жизни не получилось, но теперь он готов взять реванш и сделать все правильно. На первый том скидка: https://author.today/work/351980

Глава 16

Глава 16

Облава в лесу была сродни охоты. С той лишь разницей, что зверь, на которого приходилось охотиться оказывался куда как опаснее любого лесного хищника. Человек — совершенный зверь-убийца, льет кровь и другим обитателям животного мира и себе подобным.

Уже примерно четыре часа, как мы вошли в лес и почти что бесшумно передвигались по зарослям между деревьев. Наверное, именно я был самым главным нарушителем той тишины, которая пыталась устояться вокруг. Навык передвижения по лесу — это не менее сложное умение, чем, к примеру, плавать. В обоих случаях нужно и понимать систему, правила передвижения, быть предельно внимательным, ну и выработать до такого автоматизма движения, чтобы нога раньше мозга «определяла» направление и то, как именно переступать ту, или иную преграду, обходить сухие ветки.

Нам немного везло с лесом. В том направлении, куда отправилось для осуществления акции возмездия множество десятков воинов Братства, было больше лиственных деревьев. Так что сухих веток валялось меньше, чем это могло было быть, к примеру, в сосновом лесу. Потому и хруста было меньше.

В этом лесу были пожухлые, уже упавшие с деревьев, листья, но они оказывались малошумными. А небольшой дождик, прошедший ранее, смягчил листву и она почти не издавала звуков, когда на нее наступаешь. Так и шли, осторожно, с передовым дозором, чтобы не быть обнаруженными.

Моя рука устремилась назад с раскрытой ладонью, обращенной к тем, кто шел позади. Да, я внедряю систему сигналов, которая в той или иной степени использовалась в будущем в спецназе. Но точно не следовало кричать, или каким иным звуком обозначать то, что передовая двойка бойцов увидела опасность.

Не спеша, чтобы меньше создавать звуков, я направился вперед, нужно было узнать причину остановки. Мы уже, судя по полученным от пленных данным, должны были прийти к одному из мест сбора сектантов-бунтовщиков. После таких пыток, которым подверглись пленные черемисы, люди не умеют врать, они и думать разучиваются, только воспроизводят уже имевшуюся у них информацию. Так что в разведданных я был почти уверен. Да и не скрывались эти лесные разбойники особо, считая, видимо, что нападать на них никто не будет.

Это не беспечность, или излишняя самоуверенность врага, а логика. Ну кто же пойдет воевать в лес, если там засели сотни воинов, лучше ориентирующихся на местности⁈ Но такие нашлись, тому доказательство наше присутствие тут, в лесу.

— Что видишь? — спросил я шепотом.

— Люди, полтысячи, точно. Среди них воинов не более сотни, — сообщал десятник Фома.

— Дети? — спросил я.

— Да, — решительно отвечал десятник.

Я отошел обратно, чтобы передать команды иным десяткам. Сейчас тут будет собираться свою жатку старуха с косой. При этом у меня просто не будет шансов на спасение детей.

Не правильно это и можно было спасти детей, после потесниться, поделиться с ними едой? Может и так нужно поступать, вот только те, кто нападал, они не щадили детей. Тут их никто особо не щадит. И мое проявление неоправданной для средневековых людей слабости сильно аукнется в будущем. Потому я не отдавал приказа всех зачищать, а лишь приказал атаковать. Так совесть не черная, так она мутно-серая.

Нас было две сотни. Воевода Иван Ростиславович выполнил свой долг сюзерена и прислал людей. При этом даже производился отбор ратников, когда предпочтение отдавалось тем воинам, которые умеют ориентироваться в лесу и тихо ходить.

Так что в этот раз у противника вовсе было без шанса.

— Про языков не забывайте! — сказал я, прежде чем дать отмашку на атаку.

Тут уже знают, кого я называю «языком».

Первыми полетели стрелы и арбалетные болты. Все знали, в кого нужно целиться, потому уже через пять секунд, тех, кого можно было бы считать за охрану стоянки, были убиты. Другие вражеские воины оказывались без оружия. Противники рванули было к пирамидкам из копий, чтобы вооружиться, но это было предсказуемо туда уже перенацелили свои луки стрелки.

Полминуты, не больше, длился обстрел врага, а после из кустов на поляну выбежали воины Братства. Разница между обороняющимися и нами, была колоссальной. Только два врага оказались в кольчугах, но они, как раз, оставались дальше всего от копий, сложенных пирамидками. Так что в броне, но без оружия. Остальные же в рубахах и шерстяных одеждах, похожих на пальто.

С криками и воплями, женщины и дети рванули вглубь леса, им во след ничего смертоносного не летело. Нужно было быстро разобраться с вражескими воинами, чтобы они не выстроились и не смогли оказать хоть какое-то сопротивление. При таком бое даже один тяжелораненый союзник — это уже большие вопросы об успешности сражения.

— Сдавайтесь! — выкрикнул я.

— Жизнь даруешь? — спрашивал кто-то из врагов.

— Нет, но детям и женщинам дам уйти к черемисам, — ответил я, уже не будучи уверенным, а стоит ли предлагать будь какие условия.

Мои воины с остервенением резали чухонцев, у которых уровень владения копьем был очень низок, да еще и бесдоспешными все оказались.

— Прекратить! — прокричали со стороны остатков врага.

После я увидел, как на центр поляны выходит на вид сильный, рослый воин. На таком только пахать и пахать, а он в разбойники падался, да свой разбой оправдывает религией и притеснениями.

— В какую сторону ушел жрец? — спросил я первым делом.

Именно его жреца, этого возмутителя спокойствия, и нужно было изловить, тогда все восстание пойдет на спад.

— Женщины и дети, — напомнил я черемису, намекая, что могу убить их.

— Ты не держишь слово. Уговор был, что мы сложим оружие, взамен на жизни своих детей, но не было сказано о том, что я должен что-то рассказывать, — возмутился мужик.

И чего им не жилось? Вот этот говорит на русском языке почти что чисто, не глупый, видно, что и работать умеет. Вряд ли его мозолистые руки от того, что долго тренировался с копьем. Так что? Поругание веры? Вот чего я тут не видел, так этого. Сами русичи в своем большинстве двоеверцы. Капища никто не срывает, пусть они и не напоказ, а спрятаны в лесах. Работай себе, да живи, молить, только тихо тому богу, которому хочешь! Нет, восстание им подавай!

— Я сказал о сдаче, значит после нее ты в моей власти и, если мне нужно о чем-то спросить, то я это делаю, а ты отвечаешь, — жестко говорил я. — А еще… Я могу свое слово и нарушить. Мне тоже слово давали и ряд, но нарушили твои же соплеменники. Так что говори! Бабы с детьми убежали в сторону ухода иных ваших воинов? Еще на кого-то нападаете? Если так, то я не смогу спасти жен и сыновей твоих, они станут мешать моим замыслам.

Мужик сверлил меня взглядом. Да, он поставлен перед выбором: либо сдать жреца и ту часть воинов, что отправилась с ним, скорее всего, на очередной разбой, либо спасти свою семью. И я был в решимости даже убивать женщин и детей, если выбором этого недовоина будет в молчать.

— Нет, они не побежали в сторону жреца, они к дому побежали, в ту деревню, откуда мы, — понурив голову отвечал мужик. — Там родичи остались, там мы не воевали. Принять могут, тем более, что есть…

— Там спрятаны ваши пожитки? Скот и иные вещи? — догадался я.

Судя по тому, как вспыхнули глаза пленного, а после он и вовсе, чуть не упал обессиленный, я правильно понял. Вот теперь, если забрать скот и весь скарб, то и родственники не примут.

То, что черемисы прятали свои пожитки, являя секте лишь часть имущества, говорило в пользу того, что и сами участники бунта не сильно доверяли жрецу, раз не пришли в его общину со всей скотиной. Жрец им друг, но еда дороже. Так и получается. Или же доля здравого смысла в головах людей имеется. Так зачем все это, обреченное на провал и кровь?

— Я тебе даю слово, что не сразу я отправлюсь к твоим родным и пойду туда не убивать их, а чтобы забрать часть скота, но я оставлю прокорм им, чтобы дошли о родственников. Но ты же сам понимаешь, что убить твоих родных могут уже там, куда они отправятся, — сказал я и отошел.

Геркул… Он стал кем-то вроде начальника моего штаба, на нем и планирование, с согласованием со мной, конечно, и добыча информации. Не то, чтобы я отдал сотнику бразды командования, отнюдь, но я хотел понять уровень компетентности Геркула, что ему можно доверить, а о чем поговорить, обсудить, как воспринимается нами одно и то же явление. Не исключено, что и мне нужно поучиться у Геркула, но сперва нужно увидеть, чему именно. А еще очень хотелось иметь рядом соратников, единомышленников.

Через десять минут мы вновь передвигались по лесу. В этот раз уже бегом. Судя по всему, разбойники, которые на свою преступную деятельность натянули религиозность и элементы национально-освободительной войны, должны уже возвращаться в логово.

Я не знал, чьи земли находятся в верстах двадцати от меня через лес. Но именно к тому боярину и направились жрец и его компания. И было их… три сотни. И откуда столько бойцов? Пусть они вчерашние пахари, но для того, чтобы взять в руки оружие, нужен определенный склад ума и характер. А эти сектанты потеряли погибшими только на моих землях до полутора сотни человек, после мы еще убили около сотни воинов, оставленных жрецом охранять места сбора общины в лесу. И вот к этому числу прибавляются еще бойцы, которые пошли грабить уже других бояр.

— Что видишь? — спросил я воина, взобравшегося на самую высокую сосну, которая к тому же росла на небольшом взгорке, так что обозримых просторов хватало, чтобы далеко, зрение бы только позволило.

— Идут, вижу. Ведут связанных людей, возы, много. Но видно плохо, сосчитать сколь много врага, не получается, — докладывал «глазастый» воин.

Определив направление, я начал расставлять людей в заранее присмотренных местах. Не заметил, как сам начал командовать, когда уже опомнился, что вопреки своему более раннему решению, мне доверился Геркулу, было поздно. Впрочем, посоветоваться с опытным сотником, который служил еще у ромеев, стоило.

— Как считаешь, сотник? — спросил я, когда уже люди были расставлены и, судя по всему, примерно через час именно тут должны пройти грабителей, просто вокруг непролазные чащобы и болотистая местность.

— Стрельба из лука накрест, узкий проход и поваленное дерево принесли… Я лучше не мог бы, — сказал Геркул осматривая будущее место боя.

Место для засады было выбрано хорошо, оно тут, по сути, единственное такое. И вот это несколько озадачивало. Я бы не повел отряд в такое место без должной разведки. Обязательно нужно было бы пройти передовой группе, занять высотные холмы, что раскинулись по краям поляны, на которую нельзя не выйти, так как в других местах пройти сложно.

Еще опыт Афганской войны будущего, заставлял именно так действовать. Я не был воином-афганцем, у меня свои войны, но инструкторами у меня оказались добротными. Так вот… проход обоза, по правильному, возможен только при занятии господствующих высот.

А что насчет поваленного дерева, так оно не на условной дороге и там сейчас не прячутся воины-арбалетчики, которых я планировал задействовать по фронту атаки. Ратники лишь условно могут быть названы арбалетчиками. На самом деле, это десяток Боброка будет встречать врага болтами самострелов. Парни достаточно долго тренировались, можно сказать, что среди всех иных воинов они мастера самострела. Между тем, главной задачей десятка Боброка станет сдерживание врага. Они выставят копья, те, что забрали у других черемисов, уже мертвых. И просто не должны пускать врага дальше. Даже не убивать, а лишь не дать случиться прорыву.

— Все верно придумал. Давай ждать! — сказал Геркул, отошел за холм и прилег там, постелив плащ.

Нервы у него стальные, ну да и я не промах, расположился на противоположном от тропы холме и чуть не уснул. Рассматривал серое пасмурное небо, мял землю, думая о том, что можно тут и подсечно-огневым хозяйством заниматься. Все равно лес мы так и так отвоевываем на свои строительные нужды. А земля даже тут, в лесной чаще, неплохая, может родить хороший урожай.

— Идут! — сообщил воин, который контролировал передвижение врага. — Остановились… Послали троих вперед.

— Осмотрительные твари, — сказал я, занимая выбранное место и натягивая тетиву на арбалет.

Не был я добрым лучником, нечего и начинать, потому теперь и я «самострельщик». Звучит-то как-то трусливо и обманом на войне отдает, но это лишь игра слов. И болт я ложу на… самострел, заряжая его.

Три воина появились через минут пять, когда я уже готов был встречать врага, да и все были готовы. Оставался риск, что передовой дозор обнаружит засаду. Вражеским воинам бы просто взобраться на холмы, да осмотреться по сторонам, по любому кого-то, да заметили. Или хотя бы поднять головы к небу, да тщательно посмотреть на две ели и три березы, где так же обосновались наши лучники.

Но этого разведчики не сделали. И пусть вражеские горе-разведчики ответственно прошлись вперед на метров сто, после вернулись и покрутились вокруг своей оси, но так они и не могли ничего заметить. Или могли?

Меня то и дело кусал червь сомнения, что мы обнаружены. Все же я именно так, как и вражеские разведчики, повел бы себя, если бы обнаружил засаду. Ушел с видом, будто ничего не знаю, а там просто доложил командованию. Пусть решают командиры. Поэтому, когда большой обоз разбойников-язычников выдвинулся дальше, на встречу засаде, прямо в голос выдохнул.

Я хотел направить свой выстрел именно в главного создателя всего этого безобразия, в жреца, чтобы раз и навсегда решить проблему и с ним и с его людьми. Уверен, что без ушлого пройдохи, коим несомненно должен быть возмутитель спокойствия в этих местах, люди быстро умерят свою воинственность, а те, кто уже запятнал себя кровью, просто уйдут к черемисам.

Вот только жрец шел в середине колоны и был окружен не менее чем тремя десятками воинов, причем эти были и в кольчугах и на хороших конях и… булгары?

Один из воинов «носил» на себе явно восточную физиономию, чернявую и с носом с горбинкой. При этом, его вооружение сильно было похоже на русское, но точно не половецкое. А сапоги… Вот где явный демаскирующий элемент. Булгары частью меряют знатность по сапогам. Это такое, скажем, неофициальное мерило. Но если почти каждый булгарин может позволить себе красные сапоги, то красные сапоги с растительным зеленным орнаментом, отнюдь не все. За такое и ответить можно, что на сапогах цвет пророка.

И не передать же никому, чтобы брали живым булгарина. Рядом только один десяток воинов. Остается надеяться, что не только я засомневался в чухонском происхождении одного из воинов. Может не по сапогам определят, так по доспеху, очень дорогому, пластинчатому, или по коню, слишком дорогому для этих мест, если только ты не князь, на худой конец расточительный боярин.

Первый выстрел должен был делать я и мои планы несколько изменились. Я стрелял таким образом, чтобы максимально затруднить путь именно тому воину, которого определил, как булгарина. И дело не только в его коне, который… Нужно же бить по животному, но настолько конь хорош, что не могу этого сделать. Суть в том, что я не хотел даже ранить этого, как я думаю, эмиссара булгарского эмира. Так что болт, пущенный из моего арбалета направился во всадника впереди булгарина. И даже не в самого воина, а в его ездовое животное.

Пораженный конь еще немного пометался, скинул своего наездника, а после упал и прямо перед булгарином. Посыпались стрелы, арбалетные болты, два десятка моих воинов вышли из своих укрытий и стали метать с холмов по противнику дротики. Чухонцы попытались прикрыться своими пленными, которые так же шли связанные у телег, но грамотно сработал один из десятков Геркула, который, не отвлекаясь на бой, стал отсекать разбойников от обоза с пленными.

Мы мстили, я мстил. Убивая без пощады людей. Сегодня выживут только единицы врагов, чтобы только быть допрошенными и убитыми, но чуть позже. Впрочем, бой только начинался

Глава 17

— Бей падлу!

— Бе-е-ей!

Десяток Боброка перегородил бревном выход из узкого дефиле и стал стрелять во врага из арбалетов. У воинов горели глаза, и бревно, весившее килограммов двести, они подняли, как спичку.

Часть жреческих горе-вояк рванули в кусты, плотной стеной тянущиеся вдоль тропы. Они далеко не уйдут, тем более, что там и топко.

Другие же воины-чухонцы стали сбиваться в подобия построений и выставлять свои копья, реже топоры. И пусть наши стрелы то и дело, но выбивали воинов из построений, противник начал слаженное движение и более-менее организованное сопротивление. Бежать на взгорки чухонцы не стали, оно и верно, тут не такие и пологие спуски, а недавние дожди сделали листву на склонах холмов особенно сколькой. Я видел, как спотыкаются мужики, с трудом удерживаясь на ногах.

Сложилась ситуация, когда все оставшиеся, более чем две с половиной сотни, вражеские воины толпились в узком дефиле и не могли реализовать свое, пусть и небольшое, но преимущество в количестве ратников.

Битва при Каннах… там похожим образом Ганнибал уничтожил более численно сильную римскую армию, где большинство римлян погибли в толчее, а не от мечей пунийцев.

Между тем, противник смог частично организоваться и выдвинуться вперед, в сторону Боброка.

— Прет гадина! — один из арбалетчиков на самом передке даже толком не успевал перезаряжать свое смертоносное оружие.

Так и остальные бойцы этого десятка, сделав еще по одному выстрелу, не успевали перезарядиться и уже выставили свои копья, оставаясь частью за бревном, не вставая в полный рост.

Вражеские немногочисленные лучники так же работали, пусть их старались выбивать в первую очередь. Да и обзора для жреческих стрелков явно не хватало, в толкучке они не играли существенную роль, но одиночные вражеские стрелы то и дело летели в сторону моих воинов.

— Делай, как я! — выкрикивая приказ, я подложил щит под свое седалище и стал на нем, словно с ледяной горки, спускаться.

Эффект был не такой, как ожидалось, щит то и дело буксовал и не хотел скользить далее. Не учел я наличие умбона в центре защитного орудия, но, с горем пополам, именно мне удалось первому очутиться на правом флангепротивника, который уже вплотную подошел к бревну и десятку Боброка. И там, на наиболее узком участке прохода, начался бой на древковом оружии, в котором, я не уверен, что мои воины были сильнее своих оппонентов. Просто потому, что мы мало отрабатывали такие возможные сюжеты. А нужно было все отработать. Ничего, время еще будет, Братство станет лучшей воинской школой, а моя тысяча в нем самой профессиональной.

— Стоим! — ревел я, пытаясь перекричать шум поля боя.

Меня заметили, потому три вражеских воина уже выставили свои копья в мою сторону, а один, так и метнул в меня дротик, который я изловчился отбить мечом в сторону.

— Хех! — вырвалось у меня, когда я, что есть мочи рубанул по древку копья, которым пытался меня проткнуть один из наседающих противников.

Воин, противостоящий мне так сильно держал свое древковое оружие, что когда я ударил по его своим мечомдеревянной части копья, боец его не выронил, так и остался, держа деревянный обрубок в руках.

Удар! И я задеваю-таки шею одного из своих врагов, но тут же получаю тычок копьем в бок. Кольчуга, с наклепанными на нее железными пластинами, выдерживает удар. Но мало того, что пластина согнулась, так и мне чувствительно прилетело. Синяк будет серьезный. Отвожу в сторону еще одно копье врага и, пользуясь тем, что он бесдоспешный, не рублю, а, скорее, подрезаю противника в районе живота. Этого достаточно, чтобы выключить вояку из боя и оставить того умирать.

И тут вокруг меня стало образовываться кольцо. Нет, это не враги, это подоспели союзники. Ранее я вырвался вперед, но видел, что не менее десятка воинов устремились следом. И не прошло и нескольких секунд, как они оказались рядом. Три секунды боя порой могут показаться тридцатью.

— Стена щитов! — кричал я, думая, что стану в середине этого построения.

Меня послушались, но десяток Фомы и примкнувшие к ему воины, образовали строй впереди меня, вновь оттесняя на задний план. Хотелось растолкать этих телохранителей, показать им, что-то тело, что они стали охранять умеет сражаться, и не менее, а то и более, полезно в бою, чем кто иной. Но делать это было нельзя. Сам же нарушу уже образовавшийся строй союзных воинов, подставляя их под удар.

После поговорю, что так не делается. Нельзя мне быть позади, когда идет рубка. Мои, та полусотня, с которой я тренировался последние месяцы, уже эту истину усвоила, а вот сотня Геркула, не очень. Может, после… не если, а когда… стану полководцем и буду вести в бой большое количество людей, то наступит время для более рационального и безопасного командования, находясь стороне, но не сейчас.

Я обошел построение союзников, становясь во фланг линии и сразу же подметил одного увлекшегося врага, который пытался изловчиться и ударить своим копьем одного из наших воинов. Удар. И левая рука падает на пожухлую траву. Делаю шаг вперед, намечая нового противника для атаки, но тот пятится назад и падает на свое седалище, мешая другим подельникам слаженно обороняться от напора двадцати дружинников.

Два наших десятка против человек пятидесяти. Казалось, что цифры играют против нас, но ни тут-то было. Узкое пространство не позволяет противнику реализовать свое большинство.

— Шаг! Шаг! Шаг! — отдавал приказы десятник Фома и воины синхронно делали шаг, выставляя мечи и еще больше стесняя противника.

А в это время неустанно стреляли наши лучники. Оттеснив противника, начали методично работать иарбалеты десятка Боброка. Кто-то из союзников метал в толпу противника дротики, и делал это не без успеха.

— Воин за мной! — выкрикнул я и толкнул одного из сотни Геркула в сторону, куда и сам собирался бежать.

Этот боец только присоединился к построению на нашем участке сражения, собирался, видимо стать во вторую линию, но я взял его с собой и быстро побежал вверх по склону. Дважды спотыкнулся, но смог не свалиться вниз. А после я побежал по верху холма, призывая к себе воинов и криком перенаправляя стрельбу лучников.

Дело в том, что я увидел, как начал прорубаться тот, кого я окрестил «булгарином», а с ним, за спиной воина в красных сапогах с зеленым орнаментом, мельтешил жрец.Между прочим «служитель культа» весьма ловко управлял своим конем, показывая умения, которыми могут обладать только что опытные воины, но явно не жрецы. Или я что-то не понимаю о языческих волхвах, или этот жрец еще и воин.

Булгарин и жрец убивали своих же воинов, которые невольно стали препятствием на пути к бегству главных организаторов всего этого безумства. Были еще телеги, которые мешали бегству, но их можно было обойти, а я не собирался давать даже малейший шанс скрыться тем, кто стал причиной гибели Лавра, иных десятников и рядовых воинов. Вот только, стало понятно, что придется выбирать, кого останавливать.

— Стой! — закричал я и рванул наперерез булгарину.

Да, он был на коне, но я выхватил копье и метнул в пришлого всадника. Я не предполагал его убивать, считая, что доспех примет удар на себя и выдержит, уж больно добротным казалась защита на воине. А вот выбить булгарина из седла должно было получиться. И получилось.

Пасмурное небо окрасили ярко-красные сапоги, когда падающий булгарин картинно падал, подняв ноги кверху. А вот жрец… Гнида… Он лихо перепрыгнул на своем коне одну из телег, показывая чудеса конного паркура. Жрец убегал, а я смотрел на ближайших коней. Нет, не догоню, или догоню, но могу тогда потерять булгарина. Его я выбрал приоритетной целью.

— Обступите меня! — приказал я, становясь во изголовье лежащего пришлого волжанина.

Он очнулся, помотал головой и пристально на меня посмотрел вполне себе своим европейским лицом, может только с носом особым, орлиным.

— Дам тебе золота, просто отпусти, дай уйти. Коня хочешь? Этот конь из конюшен эмира. Забирай, дай другого в замен, но отпусти! — начал причитать чужеземец.

— А, ну! — сказал я и от всей души влепил пыром в наглую булгарскую морду.

Он заговаривал мне зубы, а сам полез в правый сапог, наверняка за ножиком. Но получил ногой в голову и вырубился. Ничего еще очнется и будет «приятно» удивлен, почувствовав себя связанным и увидев разложенные ножи, щипцы и колодки. Якобы это инструменты для пыток, но сам вид таких инструментов — уже пытка страхом, предвкушением ужаса. Кому-то хватает и этого, чтобы начать все рассказывать, что у него спрашивают и даже то, о чем забыли спросить.

Бой затихал. Не так часто слышались звуки ожесточенной схватки, звон ударяющегося металла, крики людей. Хотя, нет, криков все же хватало. Раненых было очень много, они и кричали. Мы не всех врагов убили, но окружили их и поставили на колени. Это не поможет сдавшимся, так они свои жизни не выторгуют. Тот, кто с оружием в руках сражался, а до того грабил, кто принял сторону, но проиграл, должен понимать, что жить он не будет. Были еще варианты, среди которых самый напрашивающийся — выкуп. Но эти сектанты не предложат серебро, у них его попросту нет. А вот пять оставшихся в живых, скорее всего, булгар, вот за этих можно что-то сторговать.

— Что со жрецом? — спросил я, догадываясь, что окончание боя и сдача противника могла быть связана с этим ухарем-авантюристом.

Я сам видел, как он уходил, заприметил, что кто-то погнался за жрецом. У союзного воина, который, к словуимел раскосые глаза и обладал явной азиатской внешностью, был в руках лук, а сам он. Воин степи, они умеют достать стрелой беглеца. Нужно уточнить позже у Геркула, что за персонаж в его сотне. Нет является ли онказачком засланным от тех же половцев.

— Ушел, — понурив голову сказал воин и быстро добавил. — Погоню послали, трое верхами ушли, а впереди шел Юсуф. Он всякого нагонит и стрелой достанет.

А жрец оказался большим ужом, более скольским, чем булгарин. Смог уйти, правда и тот самый Юсуф так и не появился ни через полчаса, ни через час. Надеюсь, что я не прогадал, когда выбрал не язычника своей целью, а мусульманина.

Все же, здравый смысл и логика говорят о том, что та рыба, которую удалось выловить, будет более интересной и жирной, чем жрец. Такие вот персонажи, обвешанные зубами животных и трясущиеся во время «общения с духами», это я так себе представляю работу жреца, они не могут без подпитки из вне, или опоры со стороны сильного вождя, князя, эмиссара из враждебного государства.

Считать ли Булгарию враждебной? Да! Может иные не до конца осознают, учитывая то, что «Волжский путь» захирел, и уже покрылись туманом воспоминания обогатейшей торговли с Востоком, но я то знаю перспективы контроля над торговой рекой. Булгары перекрывают Волгу, выступая посредниками для торговли Руси и не только ее. Они создают дефицит пряностей и в странах Западной Европы. Да и с теми же иранцами, сдругими народами, что проживают в Азии не позволяют торговать. Мало того, тут еще никто не знает, что ведомо мне. А именно, что Урал — залог величия России, а Сибирь… Без этих территорий, освоения их ресурсов, не стать Руси поистине Великой державой.

— Боброк, разговори булгарина, он явно и русский язык знает, но так… Не убей и не дай ему убить себя, — сказал я и пошел смотреть на иное, интересное, на трофеи.

Большой обоз взяли бунтовщики, сразу видно, что в тех землях, куда они только что ходили с набегом, удалось и пограбить и поубивать. Среди пленных не было мужчин, что говорило о том, что их убили. Полоняныеженщины были сплошь молодыми, скорее девами, и… что там говорить, по большей части, привлекательные. Сексуальных рабынь себе набрали секстанты? Или на продажу? Второе более реально. Ну и отроки были в обозе, им на вид максимум по четырнадцать лет. Таких сломать еще можно, сделать рабами, тех, кто старше, уже сложнее.

— И что мне с таким выводком делать? — вслух сказал я.

— Знамо что, тысяцкий, — сказал Геркул, улыбаясь похотливой улыбкой и разглаживая бороду.

— Сотник? Ну ты-то куда? — усмехнулся я. — Жена же есть. А в Братстве всякий грех — преступление.

— Так я о воинах твоих. Сколько их не женатых? — чуть растерялся Геркул, реагируя на мою отповедь.

Хотя… Сам-то что делаю? Марту мну периодически. Не грех ли это? А вот что интересно… не грех. Вот какую православную девицу, и не вдовую портить, так да, и осудить могли. А одинокую пригреть, да на хорошей еде, в теплом доме… Благое дело. Нет тут еще истинного христианского менталитета, все еще продолжается ломка мировоззрения у людей. Да и будет ли он? Насколько я знал историю, даже в самые религиозные периоды всякой пошлости хватало во всех уголках земли. И монашки в Европе не гнушались…

А то, что парней можно и женить — факт. Во-первых у «прыщавого» десятка Боброка может те самые прыщи сойдут, когда жен своих приголубят. Станут больше думать о деле, чем засматриваться на каждую девицу, скручивая себе головы. Ну и тыл… Если воин будет обихожен, так чего в этом плохого? Правда, есть тут опасность, что сражаться будут с опаской. Тот, кому есть что терять в жизни, часто начинает испытывать страх.

— Что тут? Уже осмотрели возы? — перевел я тему разговора.

— Так, взглянул. Не серчай, что без тебя. Там все крыто было тряпицами, мало ли кто спрятался, — оправдывался Геркул, и это меня устраивало, субординация и вопрос единоначалия выстраиваются, как мне надо.

— Не томи! — с долей нетерпения сказал я.

Ресурсы — это наше все. Будут они, будет все: и люди, и экипировка, даже прогресс. Мог бы возникнуть вопрос о том, чтобы отдать награбленное тому, кого ограбили, вернуть в деревни соседям. Это кажется справедливым, но если кажется, как говорила моя еще не родившаяся бабушка, то креститься нужно. Вот перекрещусь и заберу все себе. Кто докажет, где что и у кого награблено?

Обозы порадовали. Еда, много, даже очень много одежды, больше льняной, но были и зимние вещи, к примеру тулупы с мехом во внутрь. Вели и коров, коз, свиней больших не было, но подсвинков в телегах немало. Так что вся разбойничья община могла прокормиться зиму. А это очень много. Все же больше тысячи людей пошли за жрецом.

— Там еще оружие есть, видать от тех воинов, что посечь смогли тати поганые, — говорил Геркул. — Вооружить пять, может и шесть десятков ратных можно, хорошо вооружить. И кони… Добрая добыча, но увозить все нужно, кабы погони не было от тех, кого эти тати побили.

Если учитывать тот момент, что нам досталось оружие, еда, скот, одежда и кони тех, кто оставался в логове, то… Все было бы отлично и можно ликовать, если бы не огорчал факт погибели братьев, особенно, что десятников. Но их похоронили, а к смерти тут отношение сильно проще, чем в покинутом мной будущем.

— Отправь кого к тем бабам и детям, что бежали от нас. Всех, кто хочет принять душой Христа, забирай с собой, остальным оставляй часть скотины и другой еды, чтобы с голода не померли и пусть идут к родичам, али к соплеменникам своим: луговым черемисам, хоть и к горным, — сказал я и увидел недоумение в глазах Геркула. — Что не так?

— Так они все Христа примут, абы только быть в тепле и сытыми, — сказал сотник.

Я задумался, что с этим делать. Конечно, первое, что напрашивалось, если отринуть мораль, так забрать скот, даже раздеть и пустить гулять толпу из женщин и детей по лесу, смерть искать. Это рационально, но слишком аморально, даже для этого времени, слишком. Половинчатый вариант — это оставить часть скота и более не заботиться о будущем людей.

Но был и третий путь — это начать создавать имидж Братства, как и ковать основу для будущей экспансии. В каком случае сопротивление христианизации близлежащих территорий, к примеру мордвы, черемисов, да хоть кого, будет сильнее? Когда люди окажутся перед выбором: смерть или принять Христа, или когда часть общества будет видеть с христианстве благо? На самом деле, такой вопрос, на мой взгляд, не имеет правильного ответа, в обоих случаях есть свои «за» и «против». Но я за комбинированный подход. Христианин? Значит, наш, мы даже твою жену это… приютим, да твоих детей накормим. Поганец? Так и пощады нет никакой.

И еще…

— Монастырь нужно ставить, женский, — подумав, сказал я.

— То дело доброе, так можно было многое решить. Но монастырь кормить нужно. Баба что ли пахать будет? — резонно замечал Геркул.

— Нет, они ткать будут, переписывать книги станут, солениями, да варениями заниматься. Прокормят и себя и нас с тобой, коли на торг работать, а не только для себя, — повеселевшим голосом говорил я.

В следующем году все возможные площади будут засеяны, кроме тех, что «под паром». Это много земли. Если сюда присовокупить и те земли, что есть у Геркула… Очень много. И будут мобилизованы все мужчины, даже воины, но распашем поля, надеюсь, что новыми плугами. И немало, даже много земли, я планирую отдать под лен и коноплю. Пеньку делать нужно, а это так же бабы смогут. А после, если какую приспособу придумать, и канаты плести смогут. Тут и одежду ткать, много, а что не получается, так пустить на… бумагу.

— Быть женскому монастырю, — сказал я.

— Согласуй только с воеводой, — осторожно посоветовал Геркул.

— Согласую, — ответил я, понимая, что сотник убоялся моего стремления к самостоятельности.

А после я стал раздавать приказы: кому на выдвижение, кому на поиск людей в лесу, иным пройтись и проверить, какие деревни были разграблены сектантами, но осторожно, чтобы только знать, но не попасться на глаза. Предстоит много работы, нужно будет еще прислать телеги, чтобы погрузить все награбленное, как и даже строительного материала. Жреческие прихвостни успели построить некоторые здания, где использовались неплохого качества доска и сруб.

Нужна лесопилка… много чего нужно, но не всегда человек хозяин своему времени и своим силам. Ситуация диктовала не готовиться к праздному время препровождению, даже не к труду созидательному, а ехать к боярину Кучке.

Глава 18

* * *

Ростислав Ярославович Муромский сидел нахмурив брови и взирал на своих гостей. Наспех сбитая изба воняла гарью от открытого очага, но погоды уже стояли не самый теплые, чтобы вести переговоры на свежем воздухе. Недавно так и вовсе сыпал снег. Ростислав мог бы принять гостей и в своем шатре, но он не хотел удостаивать такой чести пришлых просителей. Именно так, просителями, считал муромско-рязанский князь прибывших к нему на переговоры, воеводу Братства Андрея Первозванного и его сына, имеющего такое же имя, как и князь — Ростислава.

Кто они вообще такие? Какое право имеют князя по своему желанию тревожить? Подобные вопросы роились в голове у Ростислава, как пчелы в улье. О том же думал и его сын Глеб, так же присутствовавший на встрече.

О Братстве, которое получило земли от Юрия Ростовского, Ростиславу было доложено, а чуть позже пришла грамота от митрополита Климента. Там главный священник Руси не только взывал к тому, чтобы владетель Мурома, Рязани и Пронска, оказал поддержку Братству, но и примирился со своими племянниками, оспаривающими право Ростислава оставлять свои уделы сыну Глебу. Но не была власть митрополита столь великой, как Епископа в Риме для католиков, или даже, как патриарха в Константинополе. Так что Ростислав прислушался ко мнению Климента, но не послушался его.

— Я принимаю тебя, не как воеводу, но как князя, пусть и потерявшего свое княжество. Тебя еще Берладником кличут. Твоя дружина так же из Берлады? Этого вольнодумного града без княжьей руки? — после приветствий, к слову, достаточно сухих и осторожных, Ростислав Ярославович решил сразу продавить волю Ивана Ростиславовича, воеводы Братства.

Иван Ростиславович нахмурился, ему указали на некую ущербность статуса. Князь без княжества — это как священник без прихода, ненужный, выброшенный. Воевода предполагал, что прием будет не ласковый, но те предложения, с которыми он прибыл, должны прозвучать обязательно. Однако и пропускать мимо своих ушей сказанные грубости было нельзя, нужно и свои обвинения выставить.

— Ты привел на Русь половцев и мордву. Нечестивцев… — начал было говорить воевода, но был перебит.

— Нечестивцев? А ты, князь, давно ли перестал упоминать Перуна в своих клятвах и воззваниях? — сказал Ростислав, а стоящие воины, как князя Муромского, так и те, что сопровождали воеводу, включая и младшего воеводу Братства, Боромира, взялись за перекрестья своих мечей.

— Не говори со мной так! — жестко, смотря на князя Муромского, и не моргая, сказал Иван Ростиславович. — Силы у тебя не те. Ты обречен в творимой тобой же смуте. Что Изяслав Мстиславович, князь великий киевский, тебе сказал? Примириться, или биться, но отказаться от половцев и мордвы? Не гоже на русские земли вести инородцев. Так все было, князь, осерчал Изяслав из-за половцев? Так они пожгли все деревни у Киева, Переяславля и Вышгорода.

Ростислав Ярославович опешил. Он посмотрел на своего сына, на воеводу, который так же был рядом. В глазах князя читался вопрос: «Кто рассказал про письмо и отказ помогать от Изяслава Мстиславовича?» Прозвучавшая информация была крайне важна в политических раскладах, она многое решала в затеянной Ростиславом усобице. Если нет прямой поддержки от великого киевского князя, если имеет место быть пренебрежение мнением митрополита, то Муромский князь оказывается вне закона, без своей правды. Ну а тот, кто становится вне закона… Даже черниговцы могут прийти пограбить Рязань с Муромом.

— Кто тебе о том сказал? — выцедил из себя слова хозяин убогой избы.

Сюда, в это убогое строение, еле-еле поместились все участники переговоров и их приближенная охрана. В центре стоял лишь большой, грубо сделанный стол и две лавки по бокам. Лишь стулья, на котором восседали Ростислав и его сын Глеб были похожи на те, которые можно назвать приличествующими моменту. А еще эта гарь, от которой у всех начинала кружится голова. Лучше было вести переговоры с холодном помещении, чем в том, которое протапливается «по черному» из открытого очага.

— Ты послал следить за мной слишком ведующих о твоих делах ратников, — горделиво отвечал Иван Ростиславович, чуть выпячивая грудь вперед.

— Ты их убил? — спросил муромский князь.

— Нет, но спросил. Сделал так, как, уверен, и ты поступил с моими людьми. Не считаешь, что для разговора нужно было бы обменять твоих лазутчиков на моих людей? — воевода чувствовал, что немного, но перетягивает на себя первенство в переговорах, которые начинались с почти прямых оскорблений.

— Мне мои люди дороги, так и быть по сему, я отдам тебе твоих лазутчиков, а ты верни мне моих, — сказал Ростислав, сурово посмотрев на одного пожилого воина, что стоял рядом с ним.

Это ему, старшему сотнику князя муромского, Храпуну, была поставлена задача по сбору информации о Братстве. И старый воин провалил задание.

— Ты начал говорить о том, что я слаб, на то были направлены твои иносказательные речи. Но сколь силен ты сам, князь? У тебя менее тысячи дружины, которая не вся одоспешена и частью имеет только кистени, али копья. У меня шесть сотен воинов, все в кольчугах, иные с пластинами, при мечах, копьях, луках и самострелах. И это только мое воинство, — сказал Иван Ростиславович и чуть сдержался от ухмылки, когда понял, что муромскийкнязь не до конца понимал силы Братства.

Воевода Иван Ростиславович немного привирал. Не было у него шести сотен, пока не было. Всего в Братстве было пять сотен воинов и еще два десятка сверху. И то, шесть десятков были набраны их охочих отроков из числа беженцев. Этих новиков еще предстояло обучить. Но Иван Ростиславович посчитал за лучшее преувеличить свои силы, тем более, что его воинство, действительно, было вооружено не хуже, если не лучше, чем у какого князя-держателя достойного стола.

— У меня почитай семь тысяч воинов, — парировал словесный удар Ростислав Ярославович, так же преувеличив свои силы, но сразу же понял, что зря он так сказал.

Основную силу условно его воинства, получается, составляют пришлые. При этом обуздать половцев, которые зарятся и на мелкие деревни самого князя, насилуя дев и отбирая припасы, не получается. Три с половиной тысяч половцев просто могут обратиться против Ростислава Ярославовича и посчитать, что грабеж на рязанско-муромской земле — это лучше, чем погибнуть от грозной дружины ростовского князя Юрия Владимировича. А еще и мордва… эти чуть лучше, слушаются княжеского слова. Чаще, да, но так же проявляют своеволие, могут развернуться и уйти.

— Я не отдам Муром племянникам, — выкрикнул Ростислав.

— Отдай его своему сыну, — спокойным тоном, но с эмоциями, бушующими внутри, сказал Иван Ростиславовичем.

Именно сейчас он и собрался сделать предложение муромскому князю, от которого тот… может отказаться, вот только тогда Ростислав и его сын Глеб умрут.

— Я и так отдал Муром с Пронском своему сыну, — недоуменно сказал хозяин, смотря на своего сына Глеба.

— Ты отдал, но закрепиться так и не смог. Юрий против, Изяслав молчит, смуты не хочет. А я возьму твоего сына в Братство, тысяцким, вместе с наделом. Он признает наш Устав, станет христианским воином, как и его дружина. Дань брать буду, но малую, или вовсе испрошу земли, дабы посадить на ее какого своего витязя-брата-боярина, — озвучил предложение Иван Ростиславович.

Нужно Братству заявлять о себе, как о силе, пора уже показать намерения и масштаб. И делать это нужно не участвуя в боярских интригах, в которые Ивана Ростиславовича хочет втянуть тот же боярин Степан Кучка, но быть выше всего этого. Дружина самого Глеба Ростиславовича, как уже узнал воевода — это всего-то менее двух сотен ратных. Для усиления Браства — хорошее приобретение, но не такое уже и большое. А вот земли и сами города Муром и Пронск — вот они, да, нужны, если планировать начать отбирать степь у половцев, да и в целом для противостояния в регионе полезны будут.

— Мой сын? Воинствующий монах? Да я так и не понял, что это за Братство удумали. Латиняне свои Ордена создали, так то для натиска на Святые земли, но на Руси? Зачем оно? — спрашивал явно растерявшийся Ростислав Ярославович.

В голове у рязанского князя стали появляться мысли относительно того, как можно приручить, сделать своей такую большую силу, как Братство Андрея Первозванного. Если бы было предложено Глебу стать воеводой и руководить такой структурой христианской, то Ростислав уцепился бы всеми руками за подобную идею. Но быть на вторых ролях?.. если только не станет самого воеводы, ну и других тысяцких. И тогда? Перспективы открываются серьезные. Но это еще нужно обдумать после того, как станет полностью понятным, что такое Братство.

Но сразу соглашаться? Нет, так нельзя. Нужно все равно все обдумать. Иван Ростиславович показался рязанскому князю не глупым человеком, тут могут быть подвохи.

— У тебя есть уже два тысяцких, а еще и младший воевода. Я знаю о том. И ты так принижаешь достоинство моего сына? Сравнивая его, к примеру, с отроком неразумным, который у тебя тысяцким? — после долгой паузы, сказал Ростислав Ярославович.

— Они были со мной с начала создания Братства, они его вместе со мной создавали, а тот отрок мудрее иных мужей, а статями велик более, чем иной воин. Выбирай, князь, как тебе быть: Русь поганить копытами половцев и мордвы, поругая православие, или стать рядом с Братством. Если земли будут нашими, то твоим племянникам ничего не останется, как смириться. Или им останется также войти в Братство и получить свои, явно меньшие Мурома наделы земли. Они не будут тысяцкими, только витязями, это младше. Своего я не отдам, но клятву предложу, что не заберу Муром у твоего сына, — сказал Иван Ростиславович и замолчал, ожидая реакции Ростислава.

Один дерзкий, но необычно мудрый отрок как-то говорил, нет, не князю, а Никифору, который после передал слова из разговора и князю, как нужно организовывать разведку и что можно сделать, чтобы побеждать еще до битвы. Информация — залог успеха и вот уже есть результат. Сказанное Иваном Ростиславовичем не такое уж и не сбыточное.

Изяслав Мстиславович призвал замириться, а не послал серебра и воинов, с другой стороны, половцы неуправляемы. Они пришли грабить и убивать, а какой там князь будет в Рязани и Муроме — это не важно, если только не их родственник-князь. Вот родню половцы могли поддержать, но без грабежей все равно никак. Мордва? Так и те пришли пограбить, они данники Булгарии, которой нужно ослабление Северо-Восточной Руси, которая в последнее время все более прочно стоит на ногах.

Так что и выходило, что Ростислав Муромский становился проводником чужих интересов, инструментом. И он это все более отчетливо понимал.

— Выйти из Братства можно? — спросил Глеб Ростиславович, впервые заговорив на переговорах отца.

— Отсидеться за спиной церкви христианской и ее карающего меча Братства, а после забрать свои уделы? Не выйдет, — сказал Иван Ростиславович, поняв, к чему клонит Глеб.

Хозяин худой избы посмотрел на своего сына, вновь задумался, усмехнулся и принял решение.

— Останься на трапезу, нынче я принимаю тебя, как гостя, а не посла, или врага, — сказал Ростислав Муромский.

Еще нужно было узнать, что есть такое Братство, какой там Устав, кем будут внуки Ростислава и о самой возможности жениться. Много чего узнать, но сама идея прекратить это бессмысленное… без деятельной помощи Изяслава Киевского… обреченное на провал, противостояние нравилась Муромскому князю. Он и был даже готов пойти на уступки своим ненасытным племянникам, но не мог этого сделать, не уронив свою честь. А так, при помощи Братства… Все может быть, можно и половцев выгнать, которые разграбили почти все деревни под Пронском и Рязанью.

Ну а что касается Братства, то… Он подумает, как сделать так, чтобы его сын Глеб стал во главе такой силы, которая может еще больше увеличится и тогда станет на службу Муромскому княжеству.

*…………*……….*

— Так говоришь, что ты Стазис? — ухмыляясь, говорил я.

— Да, такое имя мне дал мой дед, — недоуменно говорил булгарин.

— И что вот такое имя у вас распространено? — не унимался я.

— А что в нем не так? Для меня твое имя сложное и вызывает недоумение. Ты Владислав, у русичей, много таких, что «славятся», — сказал булгарин Стазис.

— А ты не ершись! Если я по-хорошему пока решил говорить с тобой, то должен понимать, что могу изменить свое решение, — сказал я, резко став серьезным.

— Хорошо, но я уже рассказал все, что знал, — Стазисразвел руками.

Действительно, не понадобились пытки, пока, не понадобились. От идеи помучить булгарина я не отказался. Но тот сразу начал говорить, уверяя, что все сказанное правда. Так что сперва я захотел послушать Стазиса, ну а после… Вновь послушать Стазиса, но уже когда он не сможет думать, а будет только говорить. Стазис… интересное имя, словно учебник по физике листаю.

— Что ты решил по моей судьбе? Пять сотен гривен за меня дадут, если только не станешь рассказывать обо мне князю, а передашь моим родственникам. И еще сто гривен дарую, если расскажешь, о планах Юрия Ростовского, ну и что это за Братство вы такое создали, — с лукавой ухмылкой говорил булгарин.

— Хлясь, — хлесткий удар свалил, сидящего на лавке булгарина.

— Ты, сучий потрох, кому сейчас предлагаешь предательство? — деланно взъярился я. — Просил, кабы не пытали, но принимаешь доброту за слабость?

Предложение щедрое, на самом деле, но стоит ли оно потери всего. Не нужно в такие игры играть, чтобы получить пять сотен гривен, но потерять все земли. Но это так, из рационального. Но есть и иное… Чудак я — родину люблю, пусть даже и в прошлом.

— Я много серебра тебе предложил, боярин, ты столько на своих землях за год только и возьмешь, — говорил Стазис, сплевывая кровь.

— Еще раз плюнешь в доме, который я занимаю, будешь больше битый, — сказал я.

Мы разговаривали в одном из непострадавших домов в деревне беженцев. Мне было обещано, что временный сруб в моей усадьбе будет поставлен на месте сгоревшего уже на днях. Сейчас там кипели работы по частичному восстановлению частокола и строительству избы, которая в будущем должна стать баней. Время и сил на строительство теремов не было. Вопрос с жильем все еще остро стоял и не только у меня лично, у большинства моих людей. Частью народ даже был отправлен на земли Геркула, бывшие вышатинские.

— Так ты говоришь, что эмир послал тебя, дабы учинить раздор между черемисами и русичами, стравливая нас? — спрашивал я, когда булгарин чуть отошел от удара.

— Я не говорил тебе такого, — неуверенно отвечал Стазис.

— Нет, ты говорил, когда рассказывал про жреца, — с уверенностью в голосе сказал я.

Допрос длился уже как часа три к ряду. Я старался применять навыки, которыми не то, чтобы владел, но принцип знал. Задавал вопросы, суть которых одна и та же, но они задаются с разной интонацией, иными формулировками, циклично повторяясь. Так я искал несовпадения и закономерности. Многое можно понять по мимике человека, по тому, как быстро он отвечает на тот или иной вопрос. Если быстро, но теряется при иносказательной формулировке, то, скорее всего, это заученные ответы.

Из того, что я узнал, мне стали понятны мотивы, почему булгарский эмир решил участвовать в делах Северо-Западной Руси, тайно, гадя не напрямую. Дело в том, что Юрий Владимирович готовит большой, так сказать «трудовой десант» в тот район, где в иной реальности располагался Нижний Новгород. Насколько я знаю, этот город должен был быть заложен сильно позже, в начале двадцатых годов следующего века.

Что же сменилось из-за моего участия? Смута в Киеве и масштабный набег половцев? Поэтому пришло много людей с юга Руси и Юрий Владимирович решил ими перекрыть самый удобный путь булгар на русские земли. Так что я ускоряю строительство Северо-Восточной Руси.

А еще новый город может сильно упорядочить торговые отношения булгар и русичей. Булгарские купцы не смогут ввозить контрабандно товары и скидывать их в Ростово-Суздальском княжестве в обход княжеской администрации. Все купчины теперь будут вынуждены остановиться в Нижнем Новгороде, или как будет город назван в этой истории, отчитаться и заплатить мытне-таможне пошлину.

В дверь постучали. Правда дверь — так одно название — изделие из веток со щелями. И как тут зимой жить? Нет, нужно, несмотря ни на что, ставить добротные срубы и строить печи для изготовления кирпича. Без хороших печей прорыва в технологиях не будет.

— Кто? — спросил я.

— Юсуф прибыл, брат-тысяцкий, — сообщил мне Боброк, который со своим десятком дежурил у избы.

Не сразу я вспомнил про этого азиата, который погнался за жрецом, все-таки я давно без отдыха и даже самому подготовленному и морально и физически человеку нужно спать хоть пять часов в день.

Через минуту я рассматривал и Юсуфа, и жреца. Красавцы, ничего не скажешь. Симметричные: у одного под правым глазом отек и большой синяк, у другого под левым.

— Ты левша, Юсуф? — просил я, так как у жреца синяк был под правым глазом.

— Да, тысяцкий, — спокойно отвечал воин.

— Сам его взял? — последовал следующий мой вопрос.

— Выследил, но поганого брали четверо. Одного он ранил, другого собака, — Юсуф кивнул головой в сторону молчащего жреца. — Он убил.

— Кто ты такой? — просил я, глядя на жреца.

— Я и есть Кугу Бог, — отвечал…

А я и не пойму кто мне отвечал. Накаченное тело, при этом не в том стероидном и протеиновом исполнении, не качек из будущего. Но тут каждая мышца на теле рабочая. Он явный воин. Сильный и профессиональный. Но почему жрец?

— Скажи, Юсуф, а ты умеешь правильно спрашивать? — спросил я, ухмыляясь.

— Дозволь его в кузню отвезти, там сподручнее будет, — сказал Юсуф, вновь почти что не проявляя эмоций, лишь его глаза говорили о том, что воин хочет поквитаться со жрецом.

— Дозволяю. Пусть уведут туда и булгарина. Спрашивать будет… Позовите Геркула. Я устал от пустых слов, пусть он послушает, — Юсуф уже развернулся, чтобы исполнять мои приказы, но я одернул его. — Ты обожди.

— Хочешь, тысяцкий, спросить кто я? Какого роду племени? — спросил воин, останавливаясь.

— Ты проницательный. Кто будешь? Печенег, торк? — спросил я.

— Кият. Это очень далеко на восток, в степи. Кипчаки меня взяли малым дитем в рабы, я бежал… долго бежал, нашел пристанище только в Берладе. Нынче я русич, тысяцкий, ты не сомневайся, Христа всем сердцем принял, — сказал Юсуф.

— Ступай и сообщи мне все, что скажут пленники, а после убей их, — сказал я, задумавшись.

Монгол? Вот кого он мне напоминает, как будто вышел со страниц иллюстрированного учебника по истории на параграфе о монгольско-татарском нашествии. Отсюда и такой интерес. Не думаю, что он каким-то образом шпионит. Нет еще державы Чингисхана, но процессы, приведшие к объединению восточных степей уже должны были начаться.

Булгары готовят поход на Северо-Восток Руси. Вот главное, чего не говорил булгарин по добру, но главное, по здорову. Хотят наши юго-восточные соседи сорвать планы по созданию города-крепости Новгорода, как и засечной черты. А я еще знал, что там же Городец-крепость будет, Унжа. Так что есть чего беспокоится эмиру, если он смотрит на перспективу. Об этом и рассказал Стазис. Нынче он уже упокоился. А мог бы уйти с этого мира без мучений.

Жрец — это никто иной, как… жрец. Вот только, этот человек прошел обучение в Беляре и он… мусульманин, потомственный воин, который много внимания уделял восточным видам борьбы. Жаль, так же уже в яме, а то проверил бы себя, или кузнецу Маске бы дал порезвиться.

При этом, не только обрезание демаскировало жреца, но и его учения. Он решил поступить поистине хитро и уже стал выводить концепцию, что божество Кугу Юмо, на самом деле, это лишь ипостась Аллаха. В таком ключе черемисы могли бы стать мусульманами и мы встретились бы с организованной силой в лице не только булгар, но и черемисов, после мордвы… Не нравятся мне телодвижения эмира Сагида. Видно, что не глупый он, умеет строить планы и видеть последствия.

Но было ли подобное в иной реальности. Или это я так изменил историю? Не слышал ничего об исламизации черемисов-марийцев. Правда, то, что я не слышал, не факт, что такого не было. В любом случае нужна христианизация соседей раньше, чем они получат новую мощную монотеистическую религию.

Глава 19

Отбытие во владения Степана Ивановича Кучки я откладывал два раза. Уже и декабрь начался, и снежный покров, на радость озимым хлебам, установился… А я все не спешил решать свои проблемы с зарвавшимся боярином. И дело здесь не в моей решительности, ее-то, как раз, хватало. Вопрос стоял в том, чтобы синхронизировать свое отбытие к боярину Кучке с тем, как начнет действовать Юрий Владимирович. А вот князь, будто бы и не решался. При том, что до весны была взята пауза по делам рязанско-муромским, так что у Ростовского были развязаны руки.

Свои соображения, что можно заполучить для Братства от свары боярской и князя Юрия, я высказала воеводе Ивану Ростиславовичу. Он несколько скептически отнесся к моим идеям, но по мере того, как я приводил доводы, задумка уже не казалась такой авантюрной и сложно осуществимой. Причем получилось даже так, что и я сам себя окончательно убедил, что ничего сложного в плане нет, может только Улита-Ульяна.

Когда был определен план интриги Братства во время свары в Ростовского-Суздальском княжестве, получилось суммировать мои и воеводы разведывательные возможности и силы, чтобы разузнать все, что нужно. Информация — наше все! Без четкого понимания сущности событий и не зная их последовательности, нечего свой нос совать в усобицу. Даже если и сильно хочется навредить зарвавшемуся боярину

Просто прибыть в Кучково с дарами и угодливой улыбкой, — это не сделать ровным счетом ничего, или даже унизиться, поставить под сомнение честь не только свою, но и Братства. А в Уставе, с моей подачи, слово «честь» далеко не на последнем месте. Я вводил понятия чести, стараясь адаптировать систему века восемнадцатого под существующие реалии. И честь христианского брата — это о-го-го! Но только в том случае, если она блюдется. Иначе и Устав и любые начинания — будут обесценены.

Мне будет сложно лавировать с пониманием чести и достоинства во время общения с Кучкой. В сущности он уже бросил вызов Братству, когда стал перехватывать и потенциально наших людей и немалое количество обозов, которые устремлялись в стан воеводы. Это очень серьезные ресурсы, могущие значительно укрепить Братство, а теперь они укрепляли боярина. Кучка пошел ва-банк, начав рэкет на торговых путях.

Так что с боярином нужно решать, быстро и жестко. При этом, хотелось не только с ним, а еще и с другим участником свары… Но об этом даже думать не стоит, опасно, мало ли, мысли материализуются раньше, чем появится возможность для реализации и таких помыслов.

В Ростов, в том числе и с разведывательными целями, был отправлен Спиридон. Он и так собирался, так сказать, на «мастер-класс» к старику епископу Ефрему, а тут еще и оказия приключилась решить и другие задачи, не только свои, церковные. На Спирку я возлагал большие надежды, планировал, что он сможет своим пытливым и любопытным носом разнюхать информацию.

В этом мире секретность — дело условное. Можно напрямую не говорить, что и как планируется, но слишком много существует явлений и необходимых действий, для осуществления масштабных мероприятий. К примеру, если в Ростове начали из сенных доставать сено, а цена на овёс резко выросла, то все — поход вот-вот начнется. И таких признаков, определяющих и масштаб мероприятия и его срочность, весьма много.

Нужно было узнать всего две, нет, три вещи: собирается ли Юрий покарать своего главного смутьяна-боярина, если да, то когда. Еще важно, какими силами собирается это делать. Но главный вопрос, когда именно, для синхронизации и осуществления своей интриги, нужна точная дата выхода ростовско-суздальской дружины.

И вот, когда были получены ответы на эти вопросы, я и собрал свою усиленную сотню, точнее двести семь ратников, и отправился в Кучково. Такое количество воинов объяснялось тем, что воевода Иван Ростиславович выделил мне три десятка, по его словам, самых умелых воинов. Да, это были личные гридни воеводы и часть иноков-воинов, которые не так давно появились в Братстве, но, в которых Иван Ростиславович, по известным ему причинам, не сомневается.

Зачем так много? А нужно… По крайней мере, уже такими силами я мог бы думать о том, чтобы самому пробовать на прочность боярина. Но не для того моивоины шли на вотчинные земли Кучки, чтобы схлестнуться лицом к лицу с боярской дружиной, сильной, если мерять по количеству и по экипировке.

Разведка же велась не только в отношенииростовского князя, нужно было как можно больше знать и о боярине Степане Ивановиче Кучке. Так что пришлось посчитать на его землях «головы в шлемах». Почти четыре сотни ратников — это много, даже слишком много для боярина. Прибавить сюда еще и то, что Степан Иванович может созвать и ополчение, так как удивительно, но факт, его тут любят и уважают, получается очень серьезная сила. За такое увеличение дружины, к слову, на которую не так, чтобы и имел право Кучка, уже можно бить боярина.

Это должен был понимать и сам Кучка, потому, чтобы не быть съеденным князем, решил сам стать хищником. И все шансы на это у него есть… были. Если бы бунт жреца еще продолжался, а половцы и мордва, призванные рязанским князем Ростиславом на русские земли, вели себя более активно и больше грабили и убивали, то и Кучка добился бы всего, что запланировал и, вероятно, и то, о чем только мечтал.

Я думал, где столько воинов нашел Степан Иванович и пришел к выводу, что часть из тех бойцов, которые устремились в Братство, посчитав дело выгодным, оставались у боярина. Он стал своего рода фильтром, который не пропускал дальше на земли Братства всякого рода авантюристов и мыслящих, что Братство — это про деньги.

— Холодно. Костер бы распалить. Самим согреться, да живность отогреть, — ворчал Геркул.

— Что, грек, не привычны тебе мороза такие? — усмехался я, так же, то и дело, постукивая зубами от холода, но стараясь не показывать своего дискомфорта.

Геркул, он же Геркулес, или Геракл, был греком и да, по его словам, такие морозы впервые ощущает. А на самом деле на воздухе не более десяти градусов минусом. Вот только мы шли по кромке леса, рядом с длинным полем, и ледяной ветер со стороны полей пронизывал до костей. Не будь такого ветра, так и нормально все было бы, шкуры должны были согревать. А так, сам виноват, когда не взял себе дубленку: шубу с мехом во внутрь.

Оправданием того, что я не захватил теплую одежду было. Когда выходили из Владово, погода не была ниже нуля, снег сыпал и сразу же таял, не как теперь, что кони утопают в снегах, а колеса все же пришлось на телегах сменить на полозья. И вообще, как говорят люди, это не типично, когда такие морозы, а всего-то минус десять, начинаются в начале декабря. Тут вспомнилась шутка из будущего: «для коммунальных служб города стало шокирующей неожиданностью, когда в январе выпал снег». Вот так же и у нас. Россия такая разная, но менталитет, уже в этом времени, наш, раздолбайско-патриотичный, душевно-кричащий.

— Крепись! Тебе еще в лесу сидеть и ждать моего приказа, — сказал я, а Геркул, казавшимся всегда мужественным и стойким, посмотрел на меня щенячьими, просящими глазами.

— Может, я все же с тобой, в Кучково? А в засаде, в лесу, останется Форма или Боброк? Всяко мудрый муж сгодится при переговорах. Есть у меня опыт и в этом деле, — чуть ли не взмолился Геркул.

— Нет, витязь-брат, пусть Кучка видит, что перед ним отроки, так он подумает окрутить, обмануть и ошибется. А с тобой рядом Степан Иванович станет более осмотрительным, — отвечал я.

На днях Геркул, а так же еще две сотни с лишним воинов, дал клятвы на вступление в Братство. Претендентов на вступление в наши ряды, так же, как и меня с моими воинами, промурыжили. Сутки они молились, при этом Спиридону-то еще приходилось нескончаемую службу вести, но он справился, вот что удивительнее всего. Хилый Спирка, но характерный малый, перестоял, перепел всех, кто очищался молитвой перед клятвой.

Так что численность воинов Братства стала уже больше полтысячи конными. Еще бы обучить местное население, скорее беженцев, правильно воевать в тяжелойпехоте, да вооружить их… Многое можно сделать. А когда получится «открыть» порох, вот это будет вообще замечательно. Селитряницу, как я эту технологию понимал, уже поставил. Не знаю точно, но даже не за один год должна получиться селитра, да и будет ее там… слишком мало, чтобы говорить о серьезном. Заказать бы селитру у какого купца, все же в этом времени вполне себе идет торговля с Индией. Но где такие купцы ходят? Ау! Нет, не видно купцов, торгующих селитрой.

— Ты только отдай мне всю теплую одежду! — продолжал проявлять свой страх перед холодами Геркул.

Я не отвечал более ему, стараясь, чтобы не поменялось мнение о сотнике, принимать его слова за шутку.

Придется Геркулу потомиться в лесу и в холоде пожить. И будет он это делать относительно далеко от Кучково, чтобы не быть замеченным кучковскимиразъездами. Дозор будет выставлен рядом с боярской усадьбой, но спрятаться трем бойцам, да еще и в маскхалатах белого цвета, ну, или просто укутавшись в отбеленную белую ткань, намного проще. А сигналом к действию будет пущенная стрела с черной лентой.

Кучково являло собой серьезное укрепленное место. Это, можно сказать, крепость. Уж не знаю, что в иной реальности после убийства Степана Ивановича отстраивал Юрий Долгорукий, но, как по мне, постройкив огромной усадьбе и рядом с ней, более чем убедительные для этого времени. Почти город. Если немного добавить высоты стенам, да ров поглубже выкопать, то Кучково не многим будет уступать тому же Ростову в нынешнем его виде.

Были здесь и казармы для ратных, построено немало конюшен, что говорило о том, что ратники Кучки лошадные. Ну, и то, как был экипирован отряд из двух десятков ратников, который встречал меня на подступах к усадьбе, говорило о многом. У всех мечи, все с луками, которые являются не дешёвым оружием, достойные халаты, поверх которых убедительные кольчуги. Десятник так и вовсе был в кольчуге с наклепанными на ней пластинами. Складывалось впечатление, что доспехи нам делал один и тот же мастер. Но спрашивать молчаливого и серьезного десятника бывал ли он Гомии, откуда и моя кольчуга, я не стал.

Так что на свою безопасность боярин не жалеет денег. Голыми руками боярина не взять. И все равно, это воинство не сможет долго сопротивляться в серьезном противостоянии князю Ростовскому, который помешан на войне и чьи воины были закаленными в боях дружинниками. Ну и число воинов у Юрия Владимировича впечатляло. А еще создана дружина сына ростовского князя — Андрея Юрьевича. Там пока только три сотни ратных, то и это сила. Нет, Кучка не выстоит.

— Обожди здесь. Можете спешиться, — сказал, старший десятник в отряде, сопровождающим нас.

— Я сам решу, какой мне приказ отдавать своим воинам, — сказал я и бросил гневный взгляд на десятника.

Тот лишь пожал своими раскаченными плечам, мол «хозяин-барин» и пошел докладываться боярину.

С собой, в имение Кучки, я взял чуть более двух десятков воинов: усиленные каждый на два хороших лучника, десятки Боброка и Фомы. Почти все молодые, ну, или выглядящие чуть старше, чем новики, но явно не дотягивающие на вид до статуса гридней. Это должно сбить с толку Кучку и он станет вести себя слишком высокомерно. Выдержим, чтобы после наказать.

Мы стояли на морозе у крыльца большого даже не дома, а терема, который был не меньше, чем княжеский в Ростове. И это томление на дворе на трескучем морозе, без приглашения в дом — уже проявление неуважения. Стало понятно, что сейчас Кучка будет всячески искать ту грань, когда еще позволяется вести себя по-хамски. И, что злит и все больше заставляет пересмотреть свою модель поведения в доме Кучки, что именно в отношении меня будет испытание этих «красных линий».

На самом деле, на месте боярина, я выбрал бы иную стратегию. Можно же было попробовать сперва меня очаровать, окрутить словесными кружевами и обещаниями. Молодые, они же падки и на лесть, и на призрачные мечты. Только с возрастом приходит четкое понимание, что не бывает подарков судьбы. Если сам не строишь свое будущее и не учишься, не работаешь до кровавых мозолей, ничего не получится. А в юности можно верить, что кто-то готов тебе помочь просто так, потому, что ты… мо-ло-дец.

Отдал бы мне сразу обоз с солью, присланный Богояром, или же предложил, якобы, хранение моего имущества, у себя, в Кучково, мол ни воевода, ни князь Ростовский не отберет. Это было бы хитрее и могло сработать в отношении подростка. Все же мне лишь шестнадцать лет.

А еще мог Кучка рассказать какой я замечательный, перспективный и все такое, да еще и слащаво-льстиво. Подложили бы девку под меня. Вряд ли свою дочь, но нашел бы кого. И тогда даже я, человек живущий уже вторую жизнь, сильно призадумался бы, как себя вести. Может подобное еще произойдет: и девка, и лесть найдутся, но обиды и оскорбления, нанесенные в самом начале моего пребывания в Кучково, мной забыты не будут, не отомщенными не останутся.

— По здорову ли, тысяцкий? — из массивной двери на крыльце терема выплыл, наконец, тот самый боярин Кучка.

Не прошло и минут двадцати. И я уже раздумывал над тем, что делать дальше, так как решил уезжать. Осматривался вокруг, на предмет оценки обороноспособности Кучково. А тут боярин все же вышел.

— Молитвами и усердием в трудах моих все хорошо. Спаси Христос, радушный хозяин. А ты как? Не хвораешь ли? Как семья твоя? Все ли живы? Я было уже подумал, что не выходишь ко мне из-за хвори какой, — я старался проявить учтивость, хотя не съязвить не смог.

— Все добро, хвала Богу, — отвечал Кучка. — Испей сбитня!

Последнее слово было брошено, словно кость бросили собаке, пренебрежительно, брезгливо. Мне стоило труда сделать вид, что я не заметил такого обращения и испить приторно сладкого, тягучего и переперченного сбитня. Таким напитком хозяин показывал, какой он богатый, кичился своим расточительством. Перца было очень много, а это самый важный ингредиент для того, чтобы, как говорили во времена мой буйной молодости, «понтануться».

Хотя… А сейчас у меня не буйная молодость? Кровушки, так и по больше лью, чем некогда. Сколько на мне же душ сгубленных уже в новой реальности? И считать забываю. Правда, нужно ли счет такой вести? В прошлой жизни забыл счет где-то на полусотне, в этой и вовсе такое не нужно. Как-никак, но во мне часть сознания реципиента, а этот товарищ более эмоционален и религиозный.

— Ну все, будет нам, проходи в дом! — сказал Кучка и первым прошмыгнул в дверь.

Я остался стоять. Один раз позволил пренебрежение к себе, но тогда лишь в интонации, второй раз, когда простоял без приглашения, а теперь… Гостя первым пускают в дом, либо из-за вежливости и радушия хозяина либо, когда статусы равные, и, уж тем более, когда гость в иерархической лестнице находится выше. Я, если учитывать иерархию Братства, высоко стою. Уж точно так получается, что статус боярина имею. И вот это поведение Кучки, пренебрежение моим статусом, спускать нельзя. В будущем, когда, если история пойдет по похожему сценарию, возникнет местничество, за неуважение к статусу судились, или просто убивали.

— Поедем обратно? Али?..- это взобрался на крыльцо Боброк и шептал мне на ухо.

И вот это «али» очень хотелось сделать, но позже, возможно, даже не своими руками. Я понял, что имел в виду десятник, он незамысловато так намекал начать убивать всех и каждого в усадьбе. Если напасть неожиданно, да еще и дать весточку Геркулу, то шансы на победу были. Правда, и своих воинов я бы потерял не менее половины, если вовсе получилось бы одолеть кучковцев.

— Не серчай, отрок-тысяцкий, проходи в дом! — выдержав изрядную паузу, Кучка вновь вышел из терема и предложил уже мне первому пройти.

Ох, и не люблю я, когда начинают играть, как кошка с мышкой, хочется взять веник и отхлестать этого кота по мордасам, а после и мышь, ибо не стану себя относить к такой живности. Вот львом побыл бы, чтобы и кошку съесть и на десерт мышь погрызть. Кстати, говорят, что в лесостепи водятся-таки еще львы. Львицу бы еще какую…

Глава 20

* * *

Император ромеев Мануил Комин взирал с башни своего императорского дворца на залив Золотого Рога. Почему-то, в его голову приходили мысли о том, что было бы неплохо воссоздать ту цепь, которая перегораживала залив во времена буйства молодого русского государства. Тогда раз за разом ладьи русичей подходили к Царьграду. Князь Олег, после Игорь, до них еще были попытки русских овладеть Константинополем, не говоря уже о той полноценной войне, которую Византия вела с русским князем Святославом. Неужели, подобное может вновь повториться? Мануил потряс головой, прогоняя наваждение.

Император заслушивал доклад своего протасикрита — главы императорской канцелярии — Иоанна Зонара. Может потому василевс и вспомнил о прочитанных историях про русичей под стенами Константинополя, что доклад касался нынешнего положения Русской Земли.

— Твой вассал галицкий князь Володимирко Володаревич скромно и верноподданически спрашивает, а как ему поступать. Наш русский вассал вынужденно поддержал кандидатуру самопровозглашенного митрополита Руси Климента… — продолжал свой доклад старик Зонара, стараясь возбудить в императоре интерес и, хотя бы, повернуть его, а то Мануил стоял спиной к старику и вроде бы как и не слушал.

— Скажи, а почему у нас на Руси лишь только галицкий князь принял вассалитет и полное мое первенство? Почему новый киевский князь Изяслав до сих пор не прислал мне письмо с сообщением, что он взошел на Киевский престол? Вячеслав Ольгович такое письмо присылал, — император-василевс резко развернулся и явил старому секретарю-историку, готовившемуся уже уйти в монастырь, свой гневный взгляд.

Комнины славились своей, с одной стороны, взвешенной и удачливой политикой, направленной на возрождение былой славы империи ромеев. С другой же стороны, вспыльчивость бывших военных, ставшими василевсами, также была широко известна, особенно ближайшим подданным. В канцелярии василевса все прекрасно знали, что подготовленный доклад о состоянии дел на Русской Земле, вызовет в лучшем случае недоумение, но, скорее, гнев императора.

Вялотекущие события на русских землях, когда сами князья погрязли в усобицах, но при этом влияние Византии, особенно через церковь, велико, несколько усыпляло политическую бдительность василевса на русском векторе имперской политики. Все внимание Комнинов было направленно на восточное, чуть меньше западное, направления.

Турки-сельджуки — вот основная головная боль византийского престола. Мигрени у василевса вызваны также действиями крестоносцев. Мануил много внимания и сил уделяет тому, чтобы постараться хоть что-то урвать для своей империи от действий крестоносцев. Когда-то именно как помощь воспринимался первый крестовый поход, но появление крестоносных государств на принадлежавших некогда Византии территориях, оказалось еще одним ударом по авторитету империи ромеев. И пока, кроме прямых грабежей ближнего Востока, византийцам серьезно продвинуться в делах не получается. Осколки халифата все еще не столь безобидные, чтобы ими пренебрегать, а крестоносцы становятся конкурентами. И когда столько вопросов и вызовов для Византии, еще какие-то непонятные события происходят на Руси!

— Старик, я сейчас расскажу тебе о том, как я представляю мою политику на Руси. Ты же просто поправь меня, в чем я ошибаюсь, — сказал Мануил после долгого и канцелярского стиля изложения доклада.

Хотя, Иоанн Зонар обладал отличным художественным стилем изложения и описания событий, то, что он зачитывал было сухой канцелярщиной, заинтересовать которой императора сложно. Но не он составлял доклад.

После смерти любимой супруги Зонар готовился стать монахом и чаще проводил время в беседах со священниками и монахами, чем занимался делами канцелярии, а вот выпестованные им ученики оказываются не столь опытными, чтобы доносить в правильной форме информацию василевсу. Не цифры должны звучать, нет места здесь и пространственным рассуждениям. Камнины любят, чтобы им предоставляли уже готовые решения, пару-тройку вариантов на выбор. И делали это в художественном стиле, словно рассказывая интересную историю, по примеру «Истории Прокопия Кесарийского». В докладе этого как раз-таки не было.

— Богрянородный василевс, я человек уже старый и многое повидавший. А также я уже начал писать историю империи ромеев, которую знаю. Потому могу предположить, как поступили бы в такой ситуации иные, конечно, менее великие владыки и правители Константинополя, чем ты, василевс, — начал свою витиеватую речь Зонара, но был перебит относительно молодым императором.

— Спасибо, старик, но я не считаю себя более великим, чем дед мой Алексей Комнин. Когда придет тот час, что турки-сельджуки сложат свое оружие и зарежут последних своих боевых коней, вот тогда и будет величие мое истинным. Впрочем, то, что ты говоришь, мне нравится, — сказал василевс, которому явно пришлись по душе льстивые речи.

За всего два с половиной года своего правления, Мануил еще не насытился лестью, и только начинает ее распознавать.

Турки — сила, которая может вовсе сточить империю ромеев. Иоанн Зонара был убежден, что победить сельджуков Визанстийской империи уже не суждено, в таких войнах нужен совсем другой подход, когда все ресурсы государства направляются на противостояние. Но империя ромеев уже не такое государство, чтобы сплотить народ и воевать на уничтожение противника. При том, что до Алексея Комнина было еще хуже, новая династия немного, но навела порядок в державе. Но это временно, Византия обречена на упадок. Однако, разве о таких панических мыслях можно сообщать василевсу?

— Ты теряешь Галич, василевс. Без деятельной поддержки князю Галичскому Владимирко, ему просто не удержать власть. Новый киевский князь Изясвлав всегда был против влияния твоей империи на Русь. Вот он и поставил Климента Смоленского на митрополичий стол… — доступными словами, используя некоторые чуть заметные приемы, позволяющие подталкивать Мануила к нужному решению, говорил Зонара.

Как человек уже почти церковный, Иоанн не мог безучастно смотреть на то, что русская православная церковь постепенно, но неуклонно отдаляется от Византии. Вот и настал тот момент, когда русские решились и посадили своего митрополита, не дождавшись ответа из Константинополя. Но как скинуть митрополита, которого поддержали большинство епископов Руси, греков, между прочим?

— Твоим другом, великий василевс, ранее поспешил назваться Ростовский князь Юрий Владимирович, — сказал Зонара и сделал небольшую паузу, чтобы увидеть реакцию императора, по которой можно понять степень внимания и интереса Мануила к словам старика.

— Да он, этот князь, рассчитывал на то, что объявляя о дружбе со мной, он добьется для себя митрополита в Ростов, — напрягая собственную память, говорил император. — Но это было с моим отцом. Я лишь принял поздравления от ростовского наместника.

Император намеренно порой называл русских князей «наместниками». В целом, при дворе василевса считалось, что Русь — то некое эфемерное образование, в той или иной степени, но находящиеся в подчинении Константинополя. Однако императору официально присягнул, на манер принципов европейского вассалитета, только галицкий князь, Володимирко.

— Все так, василевс, но нынче же нет реакции Юрия Владимировича на то, что Климент из Смоленска стал митрополитом. Он признал киевского митрополита, или затаился настолько, что внешне не показывает свою позицию. И должно быть пристальное внимание к тому, что именно на землях Ростово-Суздальского князя… наместника расположилось христианское Братство, — сказал Иоанн Зонар и вновь сделал паузу.

Он не обманулся. Конечно же, император, который уже выглядел уставшим от разговора, вновь оживился. Старик знал, как подавать информацию, чтобы василевс был постоянно во внимании и проявлял интерес.

— Не томи, старик! Что еще за братство. Мне говорили, что русичи создали Орден по примеру того, как это организовывают паписты. Так ли это и насколько это Братство сильное? — проявлял нетерпение василевс.

Иоанн Зонар намеренно сделал еще одну небольшую паузу. И, как только старик почувствовал, что император готов взорваться, он поспешил сказать:

— Они пока не столь сильны, как тамплиеры или госпитальеры. Но, мой повелитель, это братство может расти и становиться могущественной структурой. Даже твой вассал галицкий князь, и тот даже отправил какую-то помощь братству. Я спрашивал у священников, которые бывали на Руси. Они все говорят, что иноков-воинов по монастырям и русским храмам можно собрать более тысячи. Нынче в братстве может быть и более пяти сотен воинов, — докладывал Зонар, подталкивая императора к определенному решению.

— Старик, не томи меня. Что предлагаешь делать? — спросил василевс после того, как Зонар ходил вокруг да около проблемы, больше ее описывая, чем помогая решать.

— Путь первый простой, великий василевс… — начал предлагать решения Иоанн Зонар.

Среди предложений были, как самые простые, например, оставить все, как есть, как и более сложные в стиле и традициях Византии. Императору Мануилу понравился вариант, по которому следовало потребовать от братства участия в делах не столько русских, сколько всего православного мира, следовательно именно в делах Византии.

— Значит, старик, сперва ты предлагаешь им помочь? Дать серебра, тканей, оружия, их руководству отдельные дары? — подводил итог разговора Мануил. — А еще послать к ним людей верных мне дабы понять, что это за братство, вырвать его из лап киевского митрополита-самозванца, а после того, как этот православный Орден станет сильным, отправить его, скажем, в Египет, воевать за наши интересы.

— Или против венгров, или против печенегов, что до сих пор выше по Дунаю кочуют. Если удастся перехватить идею у русских князей и самозваного митрополита, сделать Братство подчиненным Константинопольскому патриарху напрямую, мы получаем такой рычаг давления на Русь, еще больший, чем сама церковь. Русские княжества станут приносить тебе клятву вассалитета, — подливал масла в огонь Иоанн Зонар.

— Вот это ты все и сделаешь, а после представишь мне твоего преемника протасикрита по делам Руси. И только после этого отправишься в монастырь, старик, — сказал василевс и жестом показал, что разговор закончен.

Мануил и сам думал ранее над тем, чтобы основать христианский православный Орден, который мог бы хоть что-то противопоставить латинским орденам. Но система государственного управления в Византийской империи не могла допустить наличие такой силы, как некий воинствующий орден. И без этого хватает потрясений и попыток государственных переворотов в империи. А вот где-то на периферии, а Мануил вопреки здравому смыслу считал Русь периферией Византийской империи, существование воинствующего ордена вполне возможно. Главное, чтобы эта организация не была направлена против Византии.

Но, почему он буквально два часа назад вспоминал те хроники византийских авторов, где описывались походы русов на Византию?

*…………….*………….*

Войдя в дом, я сразу обратил внимание на то, что внутри горниц-комнат было много росписи на стенах. Цветочные орнаменты на штукатурке исполнены очень даже красиво, я бы сказал, что профессионально. Именно это более всего меня заинтересовало. Я еще особо не встречал проявления художественного творчества в этом времени.

Вернее, не так. В том же Киеве храмы были расписаны, и даже неплохо, но и архитектура, и роспись — все это связывали с византийскими мастерами, никогда с русскими. Митрополиты, присылаемые на Русь из Константинополя, привозили с собой зодчих, художников, при этом иконопись так и не развили на русских землях. Но здесь, почитай, в захолустье, я увидел профессиональные, или же талантливые рисунки, не по канону, а по фантазии и творческому порыву творца, что было отчетливо видно в замысловатых узорах.

— Владислав! — воскликнул Арон, который сидел за столом в самой большой горнице.

— Вот, как и обещано было, прибыл твой… Вызволитель, — усмехнулся Кучка, пытаясь меня взять за плечо, чтобы подтолкнуть вперед.

Я увернулся от такого панибратства, а рука боярина потянула все его тело вперед. Степан Иванович пошатнулся, сделал шаг, но удержал равновесие. Последовал гневный взгляд, который я без труда выдержал.

— Ты помни, что гость, может быть, и не гостем вовсе, — прошипел Кучка.

— Ты прав, боярин, так бывает, — спокойно отвечал я.

Пришло понимание понимание: тактика и модель поведения, что были выбраны мной ранее, не могут работать. Нужно срочно перестраиваться. А все потому, что боярин слишком многое позволяет себе. Есть вещи, которые нельзя никому оставлять безнаказанными.

Еще немного «игры в гляделки» и Кучка, усмехаясь каким-то своим мыслям, все же переводит ситуацию в шутку.

— Это вот какие молодые нынче пошли! Никакого почета к старикам, — усмехнулся Кучка.

— Какой же ты, боярин, старик? В своем расцвете нынче, — сказал я, отзеркалив улыбку Степану Ивановичу.

Холодная война предотвратила горячую фазу. Я для чего-то нужен Кучке, ну а он пока мне. Так что будем любезничать, но уже прекрасно понятно, и мне и моему оппоненту, что нам предстоит стать врагами. Может так быть, что Кучка просто не хочет обострять отношения с Братством. Моя смерть в его доме не оставляет шансов Братству остаться в стороне. Все я тысяцкий.

— Я оставлю вас, говорите! А люди твои пусть идут в трапезную и там отобедают, — сказал боярин, бросил взгляд на одного из воинов, который был внутри горницы, и ушел.

Не наедине он оставил нас с Ароном, а под присмотром. А я чувствовал себя не тем, кто приходит в тюрьму навестить товарища, а уже, пожалуй, заключенным.

— Ты как, купец? — спросил я у Арона.

— Как в клетке зверь какой диковинный. Кормят от пуза, иногда разговаривают, но клетку закрывать не забывают. По какому праву он меня держит тут? Я к тебе шел, — стал возмущаться Арон, а я приложил палец ко рту, показывая, чтобы он не говорил громко.

Пусть соглядатаи напрягают свои уши, стараясь расслушать суть разговора, нечего им облегчать жизнь.

— От Рахиль вести есть? — спросил я.

— Да… — сказал Арон и пристально на меня посмотрел.

— Не томи, купец! — потребовал я.

— Не праздна она, о том в грамотке писано, которую доставили из Шарукани половецкого, — сказал Арон и было видно, что он пытался изучить мою реакцию на сказанное.

Нет, особых эмоций, излишних движений и слов я не сделал, не проявил. Дети — цветы жизни, даже, если растут на чужом огороде. И, пусть я стал более черствым, чем в иной реальности, пусть более всего ориентируюсь на циничный и жестокий прагматизм, даже в отношении детей, но, если мой ребенок, моя кровь, — за него я горой. При этом я не стану бить себя в грудь кулаком и кричать: «Да я!..» Я просто сделаю, что должно — поспособствую вызволению из рабства Рахиль. При этом, если получится сохранить собственные средства и сделать это за счет Арона, то и, пожалуйста.

— Ты понял, Владислав, что это твое дите она под сердцем носит? — после продолжительной паузы, когда купец не смог рассмотреть в моей реакции ожидаемого эффекта, спросил Арон.

— Такая вероятность есть, — ответил уклончиво я. — Но, что же ее муж?

На мой взгляд, это закономерный вопрос. Рахиль-Ирина венчаная была с кем-то… с Горыней, так вроде бы звали ее мужа. И этот самый муж клятву перед Богом давал, что станет оберегать, охранять жену. Так, почему не занимается этим? Отец нынче и вовсе не в ответе за свою дочь. Все, он отдал ее другому мужчине под опеку.

— Как ей вовсе показываться на глаза мужу своему, если она обрюхатилась, когда он уже более двух месяцев был в отъезде? Да и до того… Горыня не делил кровать с женой, — сказал Арон и поник.

Проблемка. Отец с дочерью хотели заполучить ребенка, после представить наследника купцу Горыне, а тут вышел самый что ни на есть блуд. Со мной? Получается, что да, но…

— Ее насильничают у половцев? — спросил я.

— Нет, пишет, что никто не трогает и она под опекой хана, — отвечал Арон, но глаза не подымал, потупив свой взор в пол.

Ладно, я отец или нет, это суть дела не меняет.

— Сколько выкуп просят и сколько ты заплатишь за то, что я отправлю своих людей ее вызволять? — спросил я и увидел, из-за чего в будущем возникло выражение «глаза вышли из орбит».

Выпучив глаза, Арон моргал, то и дело приоткрывая рот. Неужели он действительно считал, то я брошусь спасать Рахить только потому, что… спал с ней? Ребенка, вероятного, пока не берем в расчет. Пусть родится, посмотрим.

— У меня есть тысяча и еще сто гривен серебром, это все, что осталось. Забирай, но дочь верни. Я начну все сначала, я знаю, как вести торг. Но без дочери, мне не нужна моя жизнь. Она была для меня всем, — Арон в буквальном смысле начал рыдать.

— А сын? — спросил я.

— Он ушел со своей семьей от меня. Я дал ему половину от всего, что имею, и он ушел, отказался быть со своим отцом, уехал к ляхам, — говорил Арон.

Я только сейчас увидел, понял, что передо мной сидел старый одинокий человек. Он цепляется за дочь, как за надежду, чтобы не остаться одиноким до окончания своего жизненного пути. Не совсем правильно из человека, который все это чувствует, тянуть деньги. Но, разве кто-то говорил, что в жизни нужно всегда поступать правильно? Говорили, и часто, но я, видимо, в это время отсутствовал. Для меня правильно — это чтобы платили за риск, но при этом была идея, которая позволяет идти под пули, ну или под стрелы.

Идея одна — защита Руси. Не Рахиль, или старика-Арона, а Руси в масштабе. Бегая за отдельной дамой, пусть и очень красивой — это пусть в никуда. На самом деле, не настолько я скотина, надеюсь. Откажись старик бедным и без возможности оплатить выкуп, я сам бы это сделал.

У меня были планы на Арона. Точнее сказать, нужен мне управляющий, который хорошо ориентируется в деньгах, умеет договариваться, спорить, торговаться. И сейчас я хотел провернуть такой прием, когда нужно сначала сделать почти невозможным вызволение Рахиль, а после, якобы поддавшись уговорам или, если Арон не станет упрашивать, все же нехотя, но согласиться.

Тем самым, я рассчитывал создать у купца впечатление, что он мне должен. А еще у него не останется денег, а я сделаю предложение вполне финансово выгодное, но для того, кто оказался у разбитого корыта.

— Я сам отправлюсь за своей дочерью. Найму охрану и уеду, — взяв себя в руки, вспылил купец.

Я промолчал. Еще раньше он мог бы это сделать, но не сейчас. Арон, по сути, во власти у Кучки. Уверен, боярин отпустит купца по его первому требованию или просьбе. Вот только даже коня не даст с собой, отобрав все имущество.

— Кучка замышляет неладное, — начал шептать мне прямо в ухо купец. — Он покупает всех дружинных. Иных иноков, что идут к вам в братство, разворачивает обратно, берет сбор с торговых людей. У него скопилось уже много обозов, даже строит новые хранилища.

— Я знаю, — шепнул я на ухо Арону и похлопал купца по плечу.

Я, действительно, знал, что Кучка настолько зарвался, что перехватывает часть обозов для братства, а также «стрижет» купцов. Северо-Восточная Русь сейчас начинает свое становление. Сюда направляется немало купцов. А также через Оку и Москва-реку можно идти в булгары или подниматься севернее с выходом на новгородские земли. Место очень выгодное. Все же недаром Москва в иной истории стала центром объединения русских земель.

Объемов награбленного Кучкой я не знал, но мог предположить, что многочисленные постройки в виде амбаров сооружены не зря. Кучке уже просто некуда девать свои богатства.

Наш разговор прервал воин, вошедший в горницу.

— Боярин-властитель нынче в мыльню пошел. Ждет тебя Владислав тысяцкий, — мой чин, вошедший в горницу воин произнес с явным пренебрежением.

— Червь, ты посмел со мной разговаривать неподобающе, — сказал я, но не стал предпринимать каких-то активных действий, не начинать же просто всех резать, надеюсь это произойдет позже.

Но и воин был не столь умен, чтобы быстро сообразить, как именно действовать. С одной стороны, меня боярин зовет в баню, а это — признание за равного, с другой же стороны, воин должен был мне ответить. Оскорбление «червем» должно быть обидным.

Глава 21

Воин дернулся в мою сторону. Непонятно, что он хотел сделать. Может, обняться. Вот только обнимашки в мои планы не входили, тем более с рослыми дюжими мужиками. Резко сделав шаг вправо, я ударил воина согнутыми фалангами пальцев в переднюю область шеи ниже подбородка и выше кадыка. Этот удар является сокрушающим и очень болезненным. Он временно, но надежно сбивает дыхание противника на несколько секунд или даже дольше.

Воин, задыхаясь осел на корточки, а я навис над ним.

— Я гость твоего хозяина. Не смей более приближаться ко мне! — сказал я.

Другие воины, находящиеся в горнице, дернулись было в мою сторону, но отповедь про то, как нужно вести себя с гостями боярина, поумерила их пыл. Степан Иванович был жестким хозяином, требовал к себе беспрекословного подчинения. Так что лишь упоминание о возможном гневе боярина быстро охлаждало пыл у его людей.

Где находится мыльня, я знал. На самом деле, я настолько подготовился к этому визиту, что еще до появления в Кучково имел представление о системе застройки усадьбы и прилегающих к ней территорий. Знание архитектуры вероятного места сражения — важная составляющая любого планирования.

Выйдя во двор, я увидел своих сопровождающих, Боброка и других братьев, сейчас стоявших в кольце и практически держащих круговую оборону. Кучковцы окружили мои два десятка и принуждали их сложить оружие. Ситуация выглядела напряженной и я начал несколько сомневаться в том, что все задуманное осуществиться. Достаточно прямо сейчас начать бойню, проиграть в ней и все… Мне не важно даже, насколько быстро Юрий Владимирович захватит Кучково, пусть я и выживу. Так что пока все «на тоненьком», но еще не потеряно.

Не подходя к своим воинам, я поспешил в мыльню. Сам я вряд ли смогу разрулить ситуацию. Здесь нужно разговаривать с хозяином тех волков, что окружают моих волкодавов. На входе, как бы я назвал в будущем, банного комплекса, стояло еще пять охранников. Вся усадьба была на условном военном положении, повсюду воины. Но я не заметил тех бойцов, единственных, кого я хотел бы видеть в этом враждебном мне месте. Тех «засланных казачков», без которых операция была бы еще более сложной.

— Боярин ожидает тебя, уже спрашивал, — без даже толики вежливости и учтивости сообщил охранник.

Я пошел во внутрь немаленького такого здания, не преминув толкнуть одного из охранников плечом. Сделав вид, что я не услышал проклятий в свою сторону, но, конечно же, это запомнил, я поспешил на встречу. Очередную, с Кучкой, но сейчас разговор должен быть предметным.

Пройдя вначале одно помещение, не меньше, чем десять квадратных метров, войдя уже в другую комнату, практически втрое больше первой, я чуть не споткнулся о длинную лавку, стоящую у большого массивного стола. За такой стол можно усадить не менее двадцати человек. Так что да, баня в Кучково самая большая из всех, что я удосужился в этом мире увидеть. Может, когда буду париться с ростовским князем, так у него баня будет большей, но пока мое жилище почти такое, как у Кучки баня.

— Сымай, боярин, оружие твое да брони. Я присмотрю, — усмехнулся пожилой воин, сидящий в самом углу длинной лавки и бывший ранее не заметным.

Противиться подобному предложению было бы очень глупо. В баню в кольчуге и с мечом не ходят. Хотя… к Вышате-то я заходил в мыльню с оружием. Между тем, я разделся. Стесняться мне точно нечего. Из двух тел, которыми мне пришлось обладать, современное, можно сказать, идеальное. Пусть мои собеседники комплексуют.

Я открыл массивную дубовую дверь и горячий воздух с большой долей угарного газа моментально начал согревать, а голова начинала кружиться. Внутри было слегка туманно, видимо, от прогрева бани «по-черному», оставался дым от огня. А еще мне показалось помещение слишком темным. Уже не горел согревающий очаг и рассмотреть кого-то сперва было сложным.

— Пришел, тысяцкий, — сказал Иван Кучка.

Глаза не сразу привыкли, я не рассмотрел людей, но по голосу определенно узнал боярина. А уже через секунд двадцать я рассмотрел Степана Ивановича и двух его старших сыновей, сидящих на лавках сбоку. Не было только младшего сына Акима, ну и дочки Улиты. Вот на нее бы посмотреть в баньке я быстрее согласился, чем на эти суровые и излучающие злобу мужские лица.

— Как? Бабы любят тебя, такого ладно? Али еще не пробовал? Ты не женат, да еще и мал годами. Но не считать же за добрую бабу Марту, которая живет в твоем доме, — спросил боярин, сразу намекая на то, что он обо мне многое знает. — Мять служку и добрую жену — это разные дела.

Степан Иванович, а после и два его сына, заржали, как один конь и два жеребчика. Но шутки были безобидными, нормальными для мужской компании. По крайней мере, первые слова Кучки, произнесенные в бане не дали мне новых вводных для понимания ситуации. Между тем, во дворе уже могла бы начаться драка.

— Боярин, прикажи своим людям отстать от моих! — сказал я, присаживаясь на противоположную от боярина и его сыновей лавку. — Мы ни о чем не договоримся, если прольется кровь.

Кучка кивнул своему сыну Ивану и тот моментально ринулся исполнять волю своего отца.

— Тысяцкий — это кто? Неужто ты думаешь, что когда-нибудь у тебя в подчинении будут тысячи? Назвался бы сотником, так нет, тысячу подавай. Я слышал, что у вас в Братстве нынче аж два тысяцких, а было так и три. Вот только будет ли когда все Братство более тысячи воинов? — сказал боярин.

— Настанет время и я поведу в бой не одну тьму, — с вызовом отвечал я.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся боярин и его сын вторил отцу. — У великого князя киевского столько воинов будет, может, только с ополчением. Но молодости присущи мечты.

— Дерзкие люди создают историю, тот, кто думает о невозможности поступков, ничего не делает, только рассуждает, что это невозможно, — философски заметил я.

Кучка задумался. Теперь, когда мои глаза окончательно привыкли к сумрачному свету, я мог рассматривать эмоции собеседников. Кучка явно выглядел озадаченным, только что он смотрел на меня со смехом и пренебрежением, но стоило мне выразить одну умную мысль, так боярин, видимо, сменил свое отношение к разговору.

— Я не могу, разговаривая с тобой, воспринимать тебя умудренным мужем, — задумчиво сказал боярин.

У Кучки была привычка тереть большой палец об указательный и средний, когда он думает. Словно, демонстрируя жест, который в будущем будет означать «деньги». Вот и сейчас он это делал, тер пальцами.

— Для чего ты пришел именно сейчас? Не лги мне! Не думаешь же ты, что я не знаю о выдвижении князя Юрия в мою сторону? — сказал Кучка и, наконец, стало понятно, что он снизошел до нормального разговора со мной.

— Боярин, отдай мое и купца Арона, — высказал я минимальные свои желания. — Отдай и, возможно, мы просто уйдем.

Просто уйти с тем обозом, который мне прислал Богояр, и забрать купца Арона — это минимум, который я ставил перед собой. Будет обидным сделать только это, после таких приготовлений и засылки диверсантов к боярину, но всегда нужно планировать так, чтобы реагировать на изменения ситуации. Впрочем, уход с Ароном, это не отказ от всех остальных действий. Я, на самом деле, несколько беспокоюсь об купце, нет его в планах, может в кутерьме событий и сгинуть ни за грош. Что тогда? Мне самому оплачивать выкуп Рахиль, а еще и лишиться потенциального управляющего?

— Боишься, что князь возьмет Кучково? А тут ты? Еще какая лихая стрела прилетит? — усмехнулся, но в этот раз несколько задумчивой невеселой ухмылкой, боярин.

— Я бывал в боях, бился и с половцами и не только с ними. Так что смерти не боюсь, я опасаюсь глупой смерти. А ты в заправду рассчитываешь выдержать осаду? — говорил я.

— А ты думаешь, что мне сие не под силу? — Степан Иванович встал и подошел ко мне, нависая. — У меня собрано три тысячи воинов, из которых шесть сотен дружинных. Ко мне придут иные бояре. На юге должен наступать Ростислав Рязанцев с половцами и мордвой. А еще…

Кучка говорил с надрывом, наконец-таки проявляя эмоции и свои страхи. А то я уже начал думать о боярине, как о слишком железном человеке. В этом времени не свойственно сильно глубоко таить свои чувства и эмоции, так что Степан Иванович удивлял.

Когда люди говорят таким тоном, с такими эмоциями, то приходит уверенность, что они и сами не особо верят в свои слова. Кучка без особого успеха, скорее, сам себя убеждал в возможности победы в противостоянии с князем Юрием Владимировичем.

Кроме того, но мне крайне было интересно, а что еще хотел сказать боярин, но не отважился? Он сказал «а еще»… А не то ли, что он, как минимум, знал о готовящемся восстании черемисов? Замученный до смерти булгарин не знал об осведомленности Кучки, его об этом спрашивали. Но это не означает, что Степан Иванович не знал о деятельности языческого волхва.

Кучка сел обратно на лавку и несколько вымученно стал говорить. Его слова напоминали мне исповедь главного злодея в низкопробном кинофильме, когда режиссер решил, что плохой парень не такой уж и плохой, а совершает дурные поступки из-за собственного видения справедливости. Вот только злодей злодеем и остается.

— Ты знал, что я не русич? Мой дед, моя бабка — они из племени меря. Когда сюда пришли русичи, дед показал силу, русская дружина, воины меря и других племен, в том числе и черемисов готовились к лютой сече. Но тогда всем хватило мудрости и битвы не произошло, — разоткровенничался Кучка.

Он рассказывал о том, что при наместниках жилось вполне вольготно. Князьям, занятым своими делами на иных территориях, княжествах, было не до решений вопросов на Северо-Восточной Руси, которая долго не знала князей, а лишь их представителей. Местным племенам жилось здесь вполне вольготно, даже не смотря на масштабное восстание волхвов и жестокое его подавление наместником Яном. Меря пошли на то, что называли свое божество Велесом по славянской традиции. Местные элиты, включая Кучку, в большей степени выходцы из финно-угорской знати. Их принимали боярами, хотя они могли быть и родоплеменными вождями, может и князьями. И даже такое положение, по словам Кучки, устраивало местных.

Но пришел Юрий Владимирович и все стало меняться. Образовались княжества, территории отбирались у общин, из городов выгонялись местные. Христианизация стала более масштабной, князь стал ставить своих бояр, даруя им земли, на которых ранее общинами жили меря и черемисы. Да, именно так и произошло, когда Ростовский князь даровал земли Братству. И, не сказать, что с точки зрения местного населения все было справедливо, напротив.

— И ты пошел на сговор со всеми, с кем это можно, преступая клятвы и обещания? Разве тебе худо живется? — спросил я, не до конца понимая, что хочет-то от меня боярин. — Тебе, у которого столько земли, леса, рек? Плохо? Ты захотел еще большего?

Сострадания хочет Кучка? Или же он рассчитывает на то, что я, вдруг, проникнусь его идеями, по сути, предам Русь? Я принципиально не ношу розовых очков, прекрасно все понимаю. Не бывает становления государства без крови. Рюрик и тот, придя княжить по договору, пролил немало крови, чтобы поставить свою власть. Чего только стоило восстание Вадима Храброго?

Чтобы выжить и стать сильной Руси нужно покорять народы, это принцип любой империи. Тут или быть покоренными, или покорять. И, как я вижу, повального геноцида местного населения не устраивается. Тот же Кучка и вся мерь, живущая в округе, — они не только живы, они еще и воевать собрались. Черемисов не убивают, их, по сути, вытесняют или же холопят. И в нынешней ситуации в любой момент даже тот, кого условно назвали холопом, может уйти с земель. Не станут возвращать и устраивать погоню за людьми, тут пока этого и вовсе не принято. Так что холоп еще окончательно не стал рабом, пусть и рабство тут есть, в виде челядников, но этим, как правило, некуда вовсе бежать, среди них много иноплеменников.

Так что, нет, не разжалобит меня Степан Иванович Кучка, Русь относительно милостива к соседям, это не германцы, которые прямо сейчас убивают славянское население, уничтожая и пруссов, и лужицких славян, и ряд иных племен. Даже после более масштабной русской экспансии, черемисы-меря остались на этнической карте России, как и мордва и иные народности.

— Что? Не понял ты меня? Не проникся правдой моей? — после своего рассказа спросил Степан Иванович, а потом, не дожидаясь моего ответа, обратился к своему сыну. — Иди и распорядись, чтобы столы накрывали!

Парень лет пятнадцати на вид, а так ему четырнадцать, встал и покорно, поклонившись своему отцу в пояс, ушел.

— Сколь ты ценный для воеводы Братства? Я слышал, что тебя привечал сам нынешний митрополит Климент, еще я слышал, что само братство — идея твоя и князя Ивана Ростиславовича, — спрашивал боярин, вновь проявляя свою осведомленность.

— Ты посчитал, что отрок будет столь ценным для воеводы Братства, что Иван Ростиславович станет на твою сторону, если я окажусь у тебя? Для этого тут Арон? Меня выманить? — я уже понял, к чему склоняется Степан Иванович.

— А не станет воевода тебя вызволять? — ухмыльнулся Кучка. — Обоз тебе из Галича пришел. Там семь возов до верху груженные солью, там три воза полностью груженные тканями и оружием, там зерно в пяти возах, кони, шкуры… Такое подношение не делается неважному, пустому, человеку. А еще… Грамотка была из Киева, там митрополит и сам великий князь Изяслав Мстиславович просит прибыть тебя и с тобой еще пять-шесть этих… витязей. Тебя! Почему именно тебя?

— Ты пошел на преступление. Перехватывать грамоты из Киева стал? — деланно возмутился я.

На самом деле, Кучка уже натворил столько, что грамотка — не самое злостное преступление. Похоже, что здесь имеет место быть серьезнейший сговор, удар со многих направлений по Юрию Владимировичу. Можно даже заподозрить в участии и киевского князя, который сел в Киеве, обойдя того же Юрия Ростовского.

А меня прямо распирало спросить о том, как же видится Кучке его будущее. Вот, допустим, он победил, выиграл сражение у Юрия Владимировича, тогда что? Не заручившись поддержкой какого-нибудь сильного игрока, проворачивать такое? Да сметут его, как мусор со стола. Булгария поможет? Боярин надеется на том, что сыграет на внутри княжеских разборках?

— Ты остаешься у меня, а я пошлю людей к твоему воеводе. Пусть примет правильную сторону и тогда у Ивана Ростиславовича будет на выбор Ростов, Суздаль или Ярослав. Князь киевский поддержит Братство и в этом, — сказал боярин и «глаза из орбит» начали вылазить у меня.

А неплохая такая интрига вырисовывается. Изяслав Мстиславович Киевский точно сделает вид, что ничего не произошло, пусть и не станет официально поддерживать мятежного боярина. Отговориться, мол, что это внутреннее дело Ростовско-Суздальского княжества. А после, о чем не может не думать Кучка, Изяслав придет сюда с войском и от Кучки только что «кучка» и останется.

Но в это же время, Братство получает большие территории с городами, чем усиливается неимоверно и быстро. На Руси остается один претендент на великое княжение, из активных лидеров, конечно и это деятельный Изяслав Мстиславович, вроде бы патриотичный товарищ. Вроде бы все правильно, но…

Нет, не так все должно быть. Не нужен такой вот Кучка, который станет еще больше усиливаться, а его аппетиты расти. Да и не суждено этому сбыться. А Братство запятнает себя коварством и ложью, предательством. Да и ладно, но репутация может как дать ресурсы, так, при понижении оной, их отнять. Что это за православное братство, которое может встать на сторону бояр мятежных, которые поддерживают местное, частью языческое население? То-то и оно.

— Ты решился и проиграл. Сохрани людей своих, пусть они уходят. Я выведу и людей, и твоих детей отсюда, — сказал я, а Кучка рассмеялся.

Это был смех вынужденный, который выдавливают из себя только лишь, чтобы за его ширмой спрятать переживания и страхи.

— С чего ты решил, что я проиграл? Кучково Юрий сходу не возьмет, будь у него и в три раза больше воинов, а Ростислав Рязанский уже должен осаждать, или взять Ярославль, — сказал Кучка и вновь неуверенность в его словах была.

Сказать боярину о том, что Ростислав Рязанский пошел на переговоры? Думаю, что не стоит.

— Я заложник? — спросил я.

— Гость, но пока без возможности уйти, — усмехнулся боярин. — Столы уже накрыты. Кстати, почему Иван Ростиславович не женится вновь? Ты сегодня увидишь Улиту, скажешь, когда все закончится, о нейвоеводе, она справная дева, пусть и женится, так мир на этих землях прочным будет. Выступишь отрок нецелованный сватом?

Кучка улыбнулся, но явного смеха не допустил. Ну а я промолчал про сватовство. Хватит предложений от меня для боярина. Вот решился бы он на то, чтобы я вывез Улиту и Якима, да свой обоз вместе с ними, так и ладно, оставил бы дело Кучкова на усмотрение князя Юрия. А так, придется напрямую участвовать в событиях и еще их создавать.

И все-то у него неплохо продумано, на все есть свои ответы и решения. Но, Кучка все равно проиграл, так как на каждую хитрую гайку есть свой болт с резьбой. Эту поговорку нужно и мне помнить. Поэтому необходимо более тщательно планировать свои операции. Эта операция получила неплохой уровень планирования, пусть и есть обстоятельства, которые могут ей навредить, но тогда вступает план Б, В, Г.

Глава 22

* * *

Геркул смотрел на инока-воина и думал о том, кто такой этот тысяцкий Владислав Богоярович? Он общается с ангелами, или же?.. Нет, ну не с Лукавым же, на самом деле. Геркул часто в храме стоит рядом с Владом и слышит, как тот читает «Отче наш» и «Символ веры». Священники говорят, что тот, кто служил Лукавому, даже в храм зайти не может, ну, если даже и зайдет, то святые молитвы читать точно ему не позволено. Так что остается вариант с ангелами.

Ну, а как еще объяснить то, что делает тысяцкий? Это же он придумал хитроумную операцию по выманиванию боярина Кучки из крепости. Вот и этот инок, который, якобы пошел служить Кучке, часть плана, о котором Геркул узнал только недавно. И нашел же Владислав такого идейного, фанатичного человек, каким является инок-полусотник.

— Хорошо, я понял тебя, брат-витязь, — сказал инок. — Моя полусотня не знает о договоре с тобой и с тысяцким-братом Владиславом, среди моих воинов нет тех, кто пойдет против Братства, против повеления митрополита, против воли моей. Так что все будет сделано во имя Его, Господа нашего.

— Вот обо всем этом никто не должен знать. О том, что ты уже в братстве, так же, а после станешь витязем, как и я. Тысяцкий Владислав устроит так, чтобы ты стал миссионером Братства на новых землях, — сказал Геркул.

То, что Кучка брал к себе на службу всех и каждого, сыграло и против него. Целая полусотня, прибывшая из Полоцка, чтобы стать членами Братства, прошла на территорию Ростовско-Суздальского княжества с севера, минуя земли боярина Кучки. Поэтому о них не было известно. И тогда именно Влад придумал, как использовать этих людей, сделав таким немалым отрядом диверсантов в самом сердце врага.

Полусотника тайно посветили в братья, взяли с него клятву, ну, а после направили в обход земель Кучки, чтобы Угрюм, со своими людьми, вроде как появился у боярина, но с западного направления. Так и получилось, что полусотня воина Братства оказалась в составе дружины боярина.

Такие операции на Руси не то, что не возможны, но они столь редки и непривычны, что и вызывают удивление и побуждают на поиск некоего божественного вмешательства.

А еще подобного не должны ожидать, ни боярин Кучка, никто иной, поэтому даже дерзкий план может быть осуществлен.

Что касается, почему остальные воины из полусотни Угрюма не были посвящены в планы операции, так чем меньшему количеству людей известна правда, тем меньше вероятность утечки информации. Но такое было бы невозможным, если бы Угрюм, а воцерковленно, Борис, не был главой своего рода секты. Да, эти полсотни воинов — сектанты, если смотреть свозь призму мировоззрения людей из будущего. Ну или истово верующие, если смотреть современными глазами. У них такое единоначалие, что слова Угрюма — это, словно, слова самого Бога. Опасные ребята, но пока они были очень нужны, именно такие, как есть. А после найдется на какую периферию их отправить.

— Как тебе удалось уйти в дозор? — спрашивал Геркул, решив узнать, не понял ли чего боярин или его приближенные.

— После того, как не вернулся предыдущий дозор из двух десятков, не так много желающих, — отвечал воин-инок Угрюм. — В войске боярина ратников много, но каждый отряд сам по себе, часто отдельный командир решает, как поступать, если только приказ не от самого Степана Кучки. Его слушают.

— Ты видел тысяцкого Владислава у боярина? — задал очередной вопрос Геркул.

— Только издали, — отвечал Угрюм. — Но у меня есть воины, которым, без объяснения я приказал следить за знаками от брата-тысяцкого, храни его Господь, как и все Братство христианское, благословленное митрополитом.

Полусотник полностью соответствовал своему прозвищу, которое стало уже его именем. При крещении этот человек получил имя Борис. Однако Угрюм посчитал неправильным именоваться именем великомученика Бориса. Он предполагал, что только после достойных христианина и воина дел вправе будет носить имя, данное при крещении.

А еще, не будь Угрюм фанатиком веры, при этом строгим командиром. Наверняка тысяцкий Влад не решился на столь дерзкую операцию. Но для Угрюма нарушить клятву, да еще данную на священной книге — это немыслимое преступление. Благодаря тому, что в полусотне Угрюма царит высочайшая дисциплина и воины готовы исполнить любой приказ своего командира, вопросов никаких не возникало. Раз командир приказал идти и воевать за боярина, так повелел сам Бог, единственное, что воины полусотни дали клятву не говорить, что ранее намеривались влиться в ряды Братства.

— Жди приказа от тысяцкого. Условным знаком может быть то, что тысяцкий обует красные сапоги или покажет знак рукой, — напомнил Угрюму Геркул, плотнее кутаясь в шерстяной плащ.

Витязь-грек уже молился Богу, чтобы это все быстрее закончилось. Он был готов сражаться. Но переносить холод было выше его сил. Именно поэтому, как только Угрюм скрылся из вида, а Геркул приказал отряду на всякий случай перейти на запасное место базирования, теплолюбивый командир лично отправился навстречу войскам Юрия Ростовского, чтобы согреться в пути, так как стоять без движения было для грека невыносимо холодно.

Казавшийся ранее неосуществимым план тысяцкого Влада, удивительно, но реализовывался согласно задуманному. Если еще удастся убедить Юрия Владимировича выделить сотню его воинов, то Геркулполностью лишится любых сомнений в правильности действий. Перед Богом он даже поклялся, что перестанет шпионить для византийского василевса и окончательно, бесповоротно примет Братство всем своим сердцем.

*………….*………….*

Еда у боярина была обильна настолько, насколько в этом времени можно вообще говорить о разнообразии в блюдах. Два запеченных лебедя, утки, четыре поросёнка, также, видимо, томленные и после подсмаженные на огне, гречневая и овсяная каша, хлеб, репа, мед. Стол богатый, даже когда пришлось присутствовать на княжеском застолье, такой обильной еды не было.

За столом у меня сложилось впечатление, что кого-то хороним, поминаем. И даже есть мысли о том, кого именно. Это поминки по мечте боярина и по тем людям, которые еще силятся показывать свое беззаботное настроение, но многие уже понимают, что сопротивление тщетно.

— И пусть Юрий-собака пришел, но их мало… для княжеской силы, мало, — бодрился Степан Иванович Кучка.

— Отец, дай мне воинов и я выйду на сечу и разобью князя! — с молодецким порывом, прямо вскочил с лавки, чуть ли не опрокидывая массивный стол, выкрикнул Иван Степанович, старший сын боярина.

Кучка задумался. Он осторожный и во всем ищет подвох. Это правильно, когда рассуждаешь и анализируешь ситуацию. Но излишняя осторожность — враг громких и сокрушительных побед. Уверен, примерно так и думает боярин, решаясь действовать.

Я старался показывать лишь умеренный интерес с разговору за столом. Казаться вовсе безучастным, когда такие события назревают — это ошибка. Боярин тогда заподозрит, что я более осведомленный, нежели, как сейчас, вроде бы и не при делах. Утка была хороша, вот и акцентировал свое внимание на ее поедании.

— Тысяцкий Владислав Богоярович, а ты что скажешь? Как бы ты поступил на моем месте? Сидел за стенами крепкими, да оборону держал, чай не голодно будет, припасов вдоволь, да и союзники должны подойти, или пошел воевать князя? — вдруг спросил меня боярин Кучка.

— Если ты уверен в том, что на помощь к тебе придет рязанский князь, то и отсидеться можно. Только, Степан Иванович, учел ли ты, что зима уже пришла. Снега навалило, так что половцы отойдут в свои кочевья на зимовку, мордва также, а без них Ростислав Рязанский не так и силен, — высказался я.

— Но зима — она для всех едина. И для меня, в теплом тереме, и для князя Юрия Владимировича, в холодном лесу, если решится он на осаду, — усмехнулся боярин.

— Тогда отчего ты не снес избы и хлевы на своем окольном граде, у детинца? Там разместятся воины князя ростовского и будут осаждать тебя, так же греясь в избах, — сказал я, выглядя не совсем прилично, так как рот был набит едой.

Впрочем, тут приличия — это еще только формирующееся понятие, этикета за столом, кроме почитания старших и отдельном месте для женщин, и нет никакого, почти, нужду все же не справляют.

О женщинах… Скромно потупив глазки, но явно переигрывая с покорностью, по правую руку от боярина сидела за столом та самая Улита. Что сказать? Девка знатная, причем во всех смыслах слова. Пусть она и устремила глазки на свою тарелку, но от этого не стала горбиться, а сидела величественно, прямо держа спинку и чуть выпячивая грудь, которая была не просто заметна, но, признаться, заставила меня бросить тройку лишних взглядов. Светло-русые волосы были заплетены в массивную косу по пояс.

Она была привлекательной девушкой и я бы сказал, что и красивой. Но не в этом сила этой девы. Она была из тех, которых в будущем называли «роковыми». Явно с характером, от нее шла сила, воля, неукротимость. Вот это часто манит мужчин больше, чем смазливое личико. Одних манит, других отваживает, кто боится связываться с сильным женским характером. Но это фильтр, чтобы такая вот Улита не тратила свое драгоценное время на слабого, недостойного ухажера.

Хотя о чем это я? Какие ухажеры, если она во власти своего отца? Но при этом силу характера Улиты такой факт не отменяет. Невольно сравнил ее и Рахиль. Улита, как по мне, немного, но проигрывает в сексуальности и даже, на мой не скромный вкус, в изяществе и красоте. Но в чем Рахиль явно уступает Улите Степановне, так в характере, внутренней силе, которая манит, как магнит, которую хочется укротить, прибавить к своим жизненным силам.

— Что? Хороша дочка моя? А? Тысяцкий? — рассмеялся боярин. — Ха! Увидел бы твой воевода-князь такую красу, девичью косу, так уже давно сидел бы за этим столом зятем мне.

А боярин, явно, уже потерял связь с реальностью, раз считает, что Иван Ростиславович может быть ему покорным зятем. Ну да это мне на руку.

— Отец, прости покорного сына твоего, но ты не решил, что делать. Полусотник Угрюм прибыл с разведки. Юрий выслал вперед сотню своих воинов. Они отстали от другого войска, числом неизвестным, но до тысячи воинов. Нужно решаться, отец, — с пылающим взором говорил Иван Степанович.

Боярин задумался, то и дело бросал на меня взгляд. Мне же хотелось, как в детстве, скрестить пальцы на удачу. Клюнет на приманку Кучка, или нет? Русские воины уже несколько познали степную тактику заманивания противника. Несколько, так как позже, если история повернет вновь в известное мне русло, монголы будут бить русских этой же тактикой заманивания, в том числе и в битве на реке Калке.

— Меня смущает, наследник мой, что до того не вернулся один отряд, посланный в разведку. На кого они нарвались, что даже одному воину не удалось уйти с вестями в Кучково? — задумчиво говорил боярин. — Но с иной стороны, только сидеть сиднем за стенами — это так же не правильно. Может так быть, что разбив оторвавшуюся сотню нашего врага, мы ослабим его настолько, что Юрий передумает наступать, а отправится воевать рязанцев с муромцами и половцами. Или подождет до весны…

Все правильно размышлял Кучка, жаль, что весьма неглупый человек выбрал путь сопротивления Руси. Ну да с Юрием Владимировичем сложно договариваться, а Степан Иванович уже поставил все на свои карты. Два тигра в одной клетке — такая аллегория рисовалась в моем воображении. Тут нужно одному самцу побеждать другого, но в Юрия явно клыки побольше, а когти поострее.

— Как ранее вел себя Угрюм? Не было ли нареканий? — спросил Кучка.

— Нареканий не было, — отвечал ему Иван Степанович. — Службу справно вел, участвовал в разгроме разведывательного княжьего отряда, что еще две седмицы назад в лесах хоронился, так что и кровью себя повязал.

А вот это информация важная и ее точно не следует знать князю. Угрюм — человек братства, на нем строится наши планы. Нельзя, чтобы Братство было замарано в усобице. Хотя у меня есть планы, уже и согласованные с воеводой, куда именно отправить после Угрюма и его полусотню, чтобы и с глаз долой и для общего дела оставаться полезными.

— Бери три сотни и отправляйся! — решил боярин, ударив по дубовому столу кулаком.

Боярский наследник стремительной стрелой выскочил из-за стола и направился на выход из трапезной. А Степан Иванович посмотрел в мою с Боброком и Ароном сторону, не понятно, на кого больше, наверное на меня, но сидели мы втроем в одном месте, к слову, не самом почетном.

— Теперь вы понимаете, что дороги у вас из Кучково нет? Я уже отправил гонца к воеводе Ивану Ростиславовичу, сказал, что вы здесь, ну и предложения ему выставил. От того, что ответит воевода многое зависит, и для вас так же, — сказал Кучка и молча, не объявив здравницу, выпил из серебряного кубка вино.

Вот бы там яд был, но такой, чтобы подействовал не сразу. Не могу я пока определиться с ядами в этом времени, не нашел умельца их варить, а сам, если и приходилось в прошлой жизни пользоваться по службе, то работал с готовыми составами, мне незнакомыми.

Незаметно, ниже линии стола, я показал Боброку вытянутый указательный палец. Этот знак свидетельствовал, что мы работаем по главному сценарию. Удалось Геркулу убедить князя выманить часть сил боярина из Кучково, значит все идет по плану.

— Скажи, боярин, а ты держишь нас еще и потому, чтобы иметь возможность спасти в случае чего… Своих детей? — задал я прямой вопрос, так как все к тому и идет, что мы не только заложники, но еще и те, кто может спасти, к примеру, Улиту.

Я уже в третий раз подвожу исподволь боярина к мысли, что, на всякий случай, можно и обозы подготовить для бегства. Его никто не выпустит, а вот Улиту, малолетнего Якима, вывезти можно, я смогу, как и обозы. Хотя, нет, два раза прозвучали намеки, а вот сейчас я практически говорил прямо.

Князь не станет напрямую атаковать меня, с Братством он в мире, понимает, что он Ивана Ростиславовича многое зависит. Примет воевода сторону Кучки, или муромско-рязанских князей, так сразу же получится перевес в силах не в пользу Юрия Владимировича. Так что мне дадут выехать, даже с обозом, тем более, что рядом и Геркул с двумя сотнями будет.

— Не твоя печаль, отрок, — буркнул раздражённо боярин, встал из-за стола, синхронно поднялись все, кроме меня, и Боброка, после Кучка ушел.

Я с неудовольствием посмотрел на Арона, который так же вставал при уходе боярина. Ну да что взять с купца? Обрюзгли они за последние сто лет. Вот раньше, что не купец, то славный воин, а нынче…

После короткого пира, ко мне представили сразу трех воинов, которые молчаливо сопровождали повсюду. При этом, не ограничивали свободу передвижений, кроме что только на женскую половину не пустили. Но, по крайней мере, я понял, где проживает Улита.

Может ну ее к лешему? Вот чувствую, что от этой дамочки могут возникнуть проблемы, даже если и получится ее эвакуировать из обреченного Кучково.

Не запретили мне даже взобраться на стену, чтобы обозреть просторы. Но тут уже пять воинов опекали меня. Можно было даже спрыгнуть со стены, высота которой была не более пяти метров. Внизу был ров, но почти полностью засыпанный снегом. Без проблем бы спрыгнул, а там, набрав воздуха, под снегом чуть прошелся, да и выбрался. Или даже лазания внутри снега не понадобилось, так как луки у воинов на стенах были, но все без натянутой тетивы.

Мое хождение по детинцу Кучково было вызвано не только праздным интересом, или же детальным изучением обороны крепости. Еще я искал глазами того самого Угрюма, которому нужно было подать знак, что можно работать. Был я в красных сапогах, так что надеялся, что уже засветился и был услышан воином-фанатиком. И я нашел его, причем у главных ворот в детинец. Все… Откатить назад операцию уже нельзя. Начинается жара…

* * *

Иван Степанович Кучка стремился доказать своему отцу полезность, что он достойный сын и продолжатель династии, могущей стать еще сильнее и знатнее. Кто такие эти русские князья? Выходцы из родоплеменной аристократии, пусть уже и оформленные, как владетели многих земель. Но чем же хуже кучковцы? Они так же аристократия и могут, нет, должны, быть хозяевами на своей земле и возглавлять свой народ — мерю.

— Трусы, они все трусы, — причитал Иван Кучка, погоняя своего коня.

Как все складывалось хорошо, почти все бояре, выходцы из местных племен, согласились участвовать в заговоре, но, когда нужно было действовать, в лучшем случае только прислали небольшие обозы с едой и стрелами. Ну и два отряда воинов, меньше чем по три десятка воинов каждый.

— Придет отец к власти, вырежет всех этих трусов, или сделает их своими холопами, — не унимался молодой и горячий Иван Кучка.

Три сотни воинов, отлично вооруженных, пусть и не испробованных в реальном бою, стремились к тому месту, где был замечен вырвавшийся вперед отряд князя Юрия Владимировича. Лихим наскоком хотел боярский сын снести врага, не просто рассеять, а уничтожить передовую сотню князя. Пусть убоится Юрий силы, которую набрал боярин Кучка, пусть решаться, наконец, иные бояре восстать против первого русского князя в этих местах.

— Где? Сколько еще скакать? Еще две-три версты и кони будут уставшими и неготовыми идти в бой! — обратился боярич к Лагоду — десятнику из полусотни Угрюма, которому и было поручено вывести боярский отряд на княжеские силы.

— За тем леском, боярич, уже близко, — показал рукой Лагод.

— Ты рядом со мной будешь, — приказал Иван Степанович, решая послать вперед небольшой отряд, чтобы оценить обстановку.

Через десять минут Лагод и боярич Иван Степанович выскочили на большую поляну между лесов, которую в пору можно было назвать и полем. При этом земля тут еще не обрабатывалась и ее вспашка планировалась на весну.

Не более, даже менее сотни воинов князя казались расслабленными, по большей части и спешенными. Легкая добыча и большая удача. Это понимание застило глаза молодому воину, так рвущемуся заслужить похвалу от своего отца.

Иван Степанович ударил своему коню по бокам, понукая его еще больше ускориться. Добрый конь у боярича, смог, несмотря на уже малое преодоленное до того расстояние, стать еще стремительнее. Другие воины так же начали заставлять своих коней быстрее приближаться к противнику. Уже и стрелы первые были пущены теми умельцами в боярской дружине, которые могли стрелять на скаку. Но рано, с такого расстояния можно было только что стращать противника.

Засуетились и княжеские воины. Однако, так, не то, чтобы стремясь удрать. Более того, если бы было время у боярича Ивана проанализировать ситуацию, или же он меньше испытывал возбуждение от прилива в кровь адреналина, то понял, что княжеские люди не собираются никуда убегать.

— А-а-а! — успел закричать Иван Степанович, пока его конь проваливался в волчью яму, припорошенную снегом.

Внутри были заостренные колья, которые были воткнуты так часто, что хватило и для того, чтобы моментально убить коня боярича, как и его самого. Кол треснул, когда на него свалился Иван, но устоял и впился в тело молодого воина, проломив грудную клетку.

Слышали крики, стоны, передовые воины попали в ловушку, выкопанную за ночь, благо, несмотря на снег, земля не успела еще промерзнуть. Те воины, которые напирали сзади, стали резко останавливаться, не все смогли справиться во своими конями, некоторые наездники падали и попадали под копыта союзников.

И в это время сверху, на столпившихся, растерянных боярских воинов, посыпались стрелы. Княжеские ратники не зря были спешенными, они готовились качественно отработать из луков. Обстрел еще больше внес сумятицы в ряды боярской дружины.

Все воинство боярина Кучки, ну или почти все, было склеено, словно лоскутное одеяло, из разрозненных отрядов, которые не успели получить боевое слаживаниеи сейчас, когда стало очевидным, что победы или не видать вовсе, или же она дастся такой кровью, некоторые стали разворачивать своих коней в сторону.

Когда из толпы убегает один человек, это не так страшно, его могут и не заметить, как, к примеру, не было замечено бегство десятника Лагода. Но стоит побежать группе людей, пусть и всего одному десятку, и все, на фоне потери командования, паника поселяется в сердцах даже отважных воинов.

Вот только бежать было некуда. Вход на поле, ну или уже выход из него, перекрыли две сотни конных воинов. Первый бой Братства и первое командование христианскими братьями в бою у Геркула, а поднять гордо свои стяги нельзя. В стане боярина никто не должен знать о том, кто именно сейчас атакует. Да, после, информация может просочиться, княжеские ратники, возьми даже у них клятвы, не смогут смолчать. Но об участии Братства должно быть известно лишь тогда, как все закончится, так или иначе.

Геркул повел две сотни в атаку, сокрушая растерявшихся боярских ратников. В плен никого не брали, потому крови на грешных душах, в том числе и членов Братства Андрея Первозванного, будет много. Но без крови, как бы это не ужасно не звучит, религию и вместе с ней и свою власть установить нельзя. Так что молить Бога придется воинам Братства, да так, чтобы и лбы разбивать об алтарь и в кровь раздирать свои колени. Но это после боя, а пока сомневаться нельзя. Сомнения — один из первейших врагов воина.

Читайте продолжение Гридень-3. Экспансия, прямо сейчас — https://author.today/work/390461

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Гридень 2. Поиск пути

Content

Гридень 2. Поиск пути

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Nota bene