Праздник последнего помола

Прощальный поклон

Не спалось. Мучили предчувствия. Быть может, внезапно ожили вчерашние впечатления, запавшие в сердце во время поездки за город, в соседнее село. А может, тут были другие причины; бывает же так: ни с того ни с сего проснешься глубокой ночью и ну ворошить в душе то, что живо, памятно, и даже то, что забыто или забывается.

Я встал с постели. Взял с журнального столика карандаш: запишу, чтобы не забыть, слово — давнее-предавнее, но, кажется, уже не употребляемое — «ходовик». Им часто пользовался наш дедусь, когда уходил на ночь ловить рыбу удочкой-донкой: «Пойду, должно, на ходовик. Не ровен час, взнуздаю мордастого». Это означало, что дедусь пойдет на Днепр, куда-нибудь в Качалу, в Рилячино или даже за Складный остров, надеясь, как обычно, поймать сома.

Записал это слово, и вспомнилось еще одно, тоже наше, пореченское, старинное, — «погуковщина». У поречных жителей (наверно, древнейших из людей) оно по сю пору сохранило свое первоначальное значение; когда на дворе уже тепло, в воскресный день или в большой праздник, посылают от всех Мокловодов на берег, на гать либо к перевозу голосистую девушку (иногда и парня), и они, левобережные, гукают через Сулу, то есть кличут к себе на игрища, на гулянья живущих на другом берегу воинцовских девчат и хлопцев:

Передайте канат

Через двадцать п’ять хат

Та выходьте гулять —

Атю-ю-гу-у-у!..

Воинцовские отзываются — гукают свое согласие или несогласие.

Но записать слово «погуковщина» я в тот раз не успел — раздался телефонный звонок.

— Я вас слушаю… Да-да, квартира Валерия Копыло…

— Здравствуй, это я… Не узнаешь?

— Простите… Голос знакомый, но…

— Если знакомый — приезжай на этой неделе…

— Не понимаю, куда ехать… Не понимаю… На встречу с читателями или еще куда-нибудь?

— На встречу, Валерий… на нашу встречу. Это, кстати, не только моя идея, но и Гришина. Он там уже несколько дней.

— Какой Гриша?

— Тот, которого мы, помнишь, в детстве прозвали офицером. Вспомнил? Говорю тебе, он уже здесь. Приезжай в Мокловоды!..

Смекнув наконец, в чем дело, я не своим голосом закричал в трубку:

— Здравствуй, Олена!.. Неужели это ты?

— Плыви по Днепру, плыви до самого Бужина…

Я замолчал, а когда опомнился, нас уже разъединили. А может быть, сама Олена, не дождавшись ответа на свою погуковщину (как хорошо ложится здесь это слово), повесила трубку.

Я растерялся; неожиданный звонок ошеломил меня. Что ж, скорее сложить все необходимое — и на пристань, но… при чем тут Гриша? Трудно поверить, трудно себе представить, чтобы низкорослый Гриша шагал по жизни рука об руку со статной Оленой. А впрочем…

Росли мы вместе, потому что жили на одной улице, на одном конце села. Олена всегда отличалась спокойным нравом — ни грустна, ни весела настолько, чтобы из-за пустяков хохотать до упаду, и, что нам особенно нравилось, держалась она одинаково со всеми мальчишками.

…Было еще темно, когда я проснулся, и уж не спал до рассвета. Непонятная боль в сердце, вероятно вызванная воспоминаниями, не давала мне покоя. Грудь теснили догадки, предположения: тревога не проходила.

Как сон, который невозможно забыть, где-то далеко-далеко брезжит то время, когда мы разбрелись по свету. Остались только песни, которые мы любили петь, сидя над рекой или где-нибудь еще, прямо под открытым небом, на теплой земле:

На городі конопельки,

Вершки зелененькі.

Десь поїхав мій миленький —

Вороги раденькі,

Не радійте, воріженьки,

Воно так не буде.

Він поїхав та й приїде,

Мене сватать буде.

Да и то эти песни звучат теперь не явственно, а словно эхо, которое, замирая, откатывается все дальше и дальше. Другие, более поздние голоса заглушают их, но я все-таки могу различить и наш голос: он, как луч заходящего солнца, долетает до меня из глубины времени.

Наверно, правду говорят, будто человеческая жизнь пронизана мыслями, точно земля корнями. Порой кажется, конца-краю не будет моим думам. Думаю о хатах, которым суждено быть разрушенными, о людях, которым предстоит выселяться… А нынче и Олена не выходит из головы — как она да что, каково ей живется?..

На пристани я купил по привычке (и, признаться, с надеждой) свежую газету. Угостился в буфете котлетой с хлебом — и через несколько минут сидел в каюте общего класса «Софьи Перовской»… В Воинцах уже вовсю сносят людские жилища и общественные постройки; бульдозеры рушат печи. Кое-где еще маячат белые трубы или одинокие деревца, как вот эта, к примеру, дикая груша, служащая ориентиром на пути к Мокловодам…

Жаль стало до боли в сердце нашего родового, прямого, как свеча, луковского осокоря, самого высокого в селе, с содранной до живого тела корой. Отец посадил его еще до женитьбы… Из коры этого осокоря мы, детвора, бывало, делали поплавки для удочек, а во время фашистской оккупации залезали на его вершину и ждали-выглядывали красноармейцев — среди них было более ста мокловодовцев, древнейших среди древних поречных жителей, людей доблестных и мужественных.

Несколько часов спустя гудок парохода оповестил, что мы приближаемся к Бужину…

Дикая груша

Я сумел бы нарисовать это дерево. В памяти моих глаз возникает силуэт дикой груши, одиноко стоящей тут еще с тех пор, когда люди объединялись в колхозы. Бог знает почему груша появляется первой и зачем, но, пока воображение не нарисует ее погнутого ствола над брошенным глинищем, пока мысленно не увижу обвешанные терпкими плодами ее густые ветви в колючках, не угляжу сорочьего гнезда среди них, за которое белобокая каждую весну так упорно воевала с кобчиками, — до той минуты ничто другое не явится перед глазами, вспоминай не вспоминай, зови не зови — ничто не отзовется, словно ты здесь чужак и никаких чувств в тебе не осталось, все заглохли, и дальше, за грушей, начинается не твое родное село. Будто рос ты не в этом селе, будто взрастал не над чистыми водами Сулы — сначала с удочками, а потом с налыгачем в руках, среди песков и тальника, где пасся скот и стайки аистов без пастуха бродили по заросшему травой выгону и идиллическим болотцам, тянувшимся от горизонта до горизонта…

Дикая груша обильно цвела каждый год, не боялась ни заморозков, ни жары. Подходила пора, и на ней появлялись терпкие почки, они долго-долго наливались — словно бы и не соком, а расплавленным оловом. Груши делались твердыми, точно камень. Неохотно дозревали. И не брала их никакая червоточина — вырастали одинаковые, величиной с картечину, тускло-зеленые. Проходил покров, опадали с деревьев листья — лишь тогда груши дружно сыпались, густо усеивая землю вокруг ствола.

Никто на них не покушался, никто их не собирал: все признавали, что это дерево, по неписаному закону, принадлежит Сидору Охмале — высокому чубатому человеку, единственному в Мокловодах, который умел делать детали для домашних станков, за что его уважали, даже гордились им, особенно когда кто-нибудь из соседнего села спрашивал, где Сидор живет, чтобы заказать ему бердо, а случалось, и все ткацкие принадлежности разом.

Груша отошла к нему в те времена, когда зажиточные хозяйства распродавались полностью, от хаты до полотна, а деревья — плодоносящие, непродажные деревья — нанимались, как люди, и могли переходить из рук в руки. Сидор омолодил свою грушу, не захотел ее срубить, как делали очень нетерпеливые, чаще всего зимой, когда нечем было топить. Сидор Охмала пожалел грушу, хотя росла она в неудобном месте — гона за два от хаты.

Ни огороженного двора, ни клочка земли, которым он мог бы постоянно пользоваться, у него не было, но все вокруг на целых три гона — щавель, гнезда чаек, речная затока с водившейся в ней рыбой, калиновый куст, росший на островке посреди камышовых зарослей, залетные утки или гуси с выводками, прибрежный терновник и эта дикая груша — считалось охмаловским.

Пахать могли они с Мокриной на сколько глаз хватало. Сразу за дорогой, которая вела в бригаду, и до самого киевского тракта лежал высокий, испокон веку не паханный воинский курган. К нему жалась широкая запруда из плетней, дубовых кольев и дерна. Тут Мокловоды сдерживали первый натиск весеннего Днепра, когда тот, освободившись от ледового покрова, стремительно двигал на встревоженное село серую стену воды, а, остановленный, разливался вместе с Сулой на десятки верст окрест.

Сидор был человек нежадный, потому пахал, как другие, — чтобы только посеять рожь, посадить овощи, не больше. Разве что еще для порядка вскапывал под окнами полоску, сажал лук и перец, которым любил сдабривать борщ. Пахал мало, оттого что почва, куда ни глянь, была неплодородная — все молочай да буйная метельная трава, кукушкины слезы, моховики, жабье мыло.

Кормились они с Мокриной со своей земли да с поденных Сидоровых заработков. Заказов на товар у Охмалы было под завязку. На ткацкие принадлежности спрос никогда не удовлетворялся, потому что мокловодовцы с тех пор, как судьба загнала их, непокорных, подальше от людских глаз в заросли вытянувшейся вдоль Сулы поймы, носили самодельную обувь из ссохшейся, дурно выделанной кожи, кое-как мятой в дегте, а одежду из домотканой материи. Купленные в лавках ткани, по обыкновению, лежали в сундуках, на самом дне, береглись на большие праздники. Зимой по будням в каждой хате от пряжи пыль стояла столбом, да такая ядовитая, что на человека кашель нападал. Особенно много пыли бывало в тот день, когда все, от мала до велика, поднявшись ни свет ни заря, дружно выстраивались вдоль лавки или припечка и, упершись руками в эту самую лавку либо припечек, начинали упорно мять пятками жесткое, подсохшее на печи, похожее на мочало волокно, добиваясь, чтобы оно стало мягким и его можно было чесать. Потом женщины садились у окон, вставляли в гребни кудель, и, как вчера, как тысячу лет назад, безостановочно стучали прялки, шпульки, веретена, и под грустную песню вытягивалась длинная-предлинная, бесконечная, пока хватит во рту слюны, нитка. А уж после того, как хозяйки основывали пряжу и накидывали ее на станок, днем и ночью не умолкала под их ногами, надсадно кашляла скрипучая ляда, набивая в основу нитку к нитке десятки, сотни аршин небеленого полотна, которое вскорости ложилось рубахами на крестьянские плечи, пеленкой в колыбель, покрывалом в гроб… Так было в наших Мокловодах до самого переселения.

Потому и выхаживали мокловодовцы коноплю на самой лучшей почве — в высохших озерах, унавоженных балках, на болотцах. Повыше, на пахотном поле, сеяли озимь, но вырастала она в один стебель, щуплая и такая низкая, что косили ее без длиннозубых граблей, прикрепляемых к косе, а одной косой и иногда даже дергали руками. Разве что после сильных речных разливов на занесенной илом супесчаной почве родилась невиданная рожь с колосками толще человеческих пальцев, и трещали капустные кочаны, и лопалась земля под кустами картофеля — такой он был крупный, налитой, и ломали под собой стебли тяжелые, как из золота кованные, колосья проса.

Но разливы случались не часто — раз в семь-восемь лет, оттого и хлеб, и картофель, даже овощи получали Мокловоды в десяти километрах выше, у степных жителей, — выменивали на рыбу, свежую или соленую, на дерево, плетеные корзины и кошелки, на лозу, на товар — так тут назывались выделанные шкуры животных, на сено — его у мокловодовцев было полным-полно.

Бедность мокловодовской почвы вознаграждалась обилием диких трав и множеством птиц, пышностью природы, неоглядным простором, к которому, пока жив человек, постоянно тянется его душа.

Старая Охмалиха — благородная на вид женщина, всегда в желтом чепце и потому похожая на богоматерь с иконы, — ни за что не хотела верить, что земля вертится, что над человеческой душой не властен теперь ни царь, ни бог, а человек и без них живет не худо. Бывало, только заслышит мотор в небе, падает на колени и горячо молится, покуда не затихнет этот грохот, — надеется ублаготворить небесного владыку.

Зато она не боялась никаких путников. В глухую ночь, только постучат в окно, выйдет и пустит в хату кого угодно.

Ни о чем не расспрашивая, Мокрина перво-наперво подавала проходящему воды умыться. Потом молча выносила постель — стелила посреди пола солому, если она была, или сноп ситняга — каждое лето это растение разрасталось в Мокловодах на целые гектары, им топили печи. Подав гостю рядно или Сидорову сермягу укрыться, советовала укладываться спать и предупреждала, чтобы не пугался, если услышит под полом шуршание либо недовольное сопение — это, мол, наш домашний ежик, мы его держим вместо кота: проворно ловит полевых мышей, коли какая ненароком забредет в хату (домашних-то вывели подчистую), его боятся ужи, которых в половодье тьма-тьмущая заползает в каждый дом. Заползали ужи и в колодцы, и туда, где раньше были печи, где стояли стожки сена, в пеньки, в дупла старых деревьев. А в домах пробирались даже на чердаки, залезали в трещины на стенах и там плодились. Спускались за пищей вниз, беспечно заползали под утку или под курицу, высасывали яйца, оставляя совершенно целой скорлупу. За лето эти гады так размножались — заселяли все, что только можно было заселить и что им подходило: ползали в зарослях хмеля, под лопухами, грелись на плетнях или под плетнями, забирались под ясли, в корыта, и люди привыкали к ним, даже переставали убивать, хотя гнушались ими, страшились их холодной кожи и этой противной ползучести.

Никого не боялась Мокрина, но дверь, ведущую в сени, с раннего вечера запирала на засов. Случалось, волки средь бела дня утаскивали маленьких козлят, на глазах людей безнаказанно потрошили домашних уток и гусей, которыми в Мокловодах усеяны все выгоны и плесы. У иных хозяев гуси и утки не являлись домой от весны до самой осени. Одичают, бывало, и не дают выгнать себя на берег: так и плещутся в прорубях, пока не вмерзнут в лед. Тогда лисицы на животе подползают к ним по тонкому поскрипывающему льду и лакомятся за здорово живешь.

Охмалы с раннего вечера задвигали засов, потому что в сенях у них ночевала птица — три курочки хваленой породы желтого цвета, с десяток индюков такой же масти и две цесарки.

Петуха у Охмалов не было: с ним приключилась беда.

Как-то одолело Сидора безденежье, да такое, что и на керосин наскрести не мог, и вынужден он был что-нибудь продать, хотя лишнего-то у него ничего и не было. Взял на день у Олефира Набоки клетку — дугообразную, с незаплетенным верхом, в таких возили птицу на базар в Городище. Это верст тридцать от хутора, если ехать верхом, через Прозоровку, а низом, мимо Казенного дубового леса, немного ближе. Охмале не было смысла тащиться в Городище с тремя индюками и петухом. Продать их можно было и тут, под боком, за три версты — рукой подать. Малость дешевле, зато за один день управишься.

Чуть забрезжило, пошли они с Мокриной к лодке — у них своя была, быстрая, легкая, как скрипка. Хочешь не хочешь, а обзавелись — без лодки в Мокловодах как без рук. Погрузившись, поплыл Сидор вдоль берега, размышляя, сколько ему дадут за индюков и за петуха: ведь такого-то еще поискать, голосистый, запоет — на всю округу слыхать.

Пристани никакой не было, а просто длинный причал у берега. Такой причал делают каждую весну для буксира и барж, которые заходят сюда в конце лета за прессованным сеном. Здесь-то и устраивали базар мокловодовцы, потому что к причалу, зазывно тутукая, иногда подваливал пассажирский пароход. Много селян, бывало, сходилось: мужчины покупали в буфете дорогое пиво в бутылках, а девушки слушали музыку и украдкой поглядывали на рулевого в морской форме: молодец Павел, выучился, а сам-то наш, мокловодовский, оттого и пристает посреди плавней. Пассажиры против остановки не возражали, наоборот — всегда оставались довольны: дешево покупали птицу, творог, молоко, масло. А мокловодовцы расспрашивали их, что творится на белом свете, каково людям живется да не будет ли снова войны. Отец привозил Павлу кошелку яиц или двух ощипанных гусей, а тот передавал ему городские гостинцы. Покуда посидят, поговорят, люди, глядишь, распродадут что хотели, налюбуются пароходом, его уютными каютами — в окошки-то все видно, — а больше всего — пассажирами, которые, чудилось мокловодовцам, жили совсем в другом мире.

Сидор тоже открыл свою клетку. Долго ждать не пришлось: индюков отдал сразу какой-то толстопузой женщине. А петуха никак не сторгует, хоть назад вези. И жаль его стало: пел-то как славно, Сидор, бывало, никогда не проспит, а Мокрина по этому петуху домашние ходики ставила. Да и смирный такой — из Мокрининых рук ел. А теперь вроде меньше сделался — то ли индюки его в клетке помяли, то ли так только казалось. Насыпал ему Сидор крошек, а он еще дальше в угол забился — обиделся или, может, загрустил, что продают неведомо кому. Люди один за другим подходят, спрашивают цену, суют пальцы за проволоку, ощупывают петуха — одни хвалят, другие вскрикивают, если он клюнет их в руку, а Сидор не уступает, держит цену, и наконец петух — а был он не связан — рванулся из его корявых рук и, суматошно крича, бешено захлопал крыльями. Сначала он бежал вдоль реки, но дальше был крутой обрыв, и петух взлетел на кручу. За ним погнались, улюлюкали, свистели, но беглец — только гребень сверкнул — нырнул в густое болотное сено. А там деревья, кустарник — поминай как звали.

Сидор за ним не погнался. Стоял в лодке обескураженный, чуть не плача от обиды.

Рыбаки рассказывали и на второй и на третий день: дескать, на Складном острове где-то в кустарнике до рассвета поет петух — должно быть, домашний. Не пошел за ним Охмала: остров этот — сплошная трясина, кишит змеями, да к тому же будет побольше, чем Мокловоды со всеми хуторами, — разве выдюжишь его обойти.

Много воды утекло с тех пор, случай этот забылся, как вдруг однажды еще до рассвета Сидору почудилось знакомое кукареканье — та же октава и так же протяжно, как выводил сбежавший петух. Сидор тихонько встал, вышел из хаты. Миновал собачью будку, постоял, прислушиваясь. Тишина, время после полуночи, ничего не видно. Он поглядывал на звезды — в небе было светлее, чем на земле. Крадучись пересек огород — с той стороны донеслось кукареканье. Звонко трещал бурьян, и Сидор при каждом шаге невольно вздрагивал, как от холода. Останавливался, слушал, шел дальше, и опять раздавался треск. Он опять останавливался, чтобы привыкнуть к темноте. И внезапно вверху что-то гаркнуло, захлопало. Сидор вздрогнул как громом пораженный и, задрав голову, замер. Перед ним стояла груша — та, что растет над глинищем, — а на ней в ветвях елозил черный клубок.

Страшно было окликать его, но Охмала все-таки подал голос — и раз и второй. Ходил вокруг дикой груши, приглядывался, манил рукой, звал, не веря в реальность того непонятного, что надвигалось на него. Стоило ему проговорить ласково «тютю-тютю» или «Петя-Петя», как все его существо пронизывал страх, руки и ноги холодели, немели. И рубаха враз стала тесной, словно села после стирки. Обрывки каких-то странных мыслей проносились в голове, и Сидор наконец понял: ему стыдно уверять петуха в своей искренности и доброте после того торга на причале. Черный клубок, висящий меж ветвей, лишил его языка, ясной мысли, глумился над ним, поминутно меняя свой вид: то сжимался, делался совсем незаметным, то рос на глазах, наливался голубым, зеленым, красным, как пламя, пока не приобрел человеческий облик. Сидор, испугавшись самого себя и этого видения, отшатнулся от груши и почти побежал к хате, сопровождаемый выстрелами трескучего бурьяна.

Растерянный, весь в поту, до рассвета просидел он на завалинке, пока не вспыхнуло синим светом колышущееся зеркало Сулы.

К добру это или к беде? Мокрине он об этом происшествии ничего не сказал, да и сам старался о нем не думать — боялся. Помнится, так и с Денисом Придавою было: ни свет ни заря начала прилетать к нему во двор неведомая птица. Выберет как раз то окно, возле которого он спит, — Денис страдал одышкой, — уцепится за раму и давай постукивать клювом. Словом, вызывала так Дениса, вызывала, пока не случилось вот что: как-то перед рождеством возвращался он с ивняком из-за Глушицы — это речка такая, коротенькая, но широкая и быстрая, приток Днепра за Воинской Греблей, — почти уж переехал Глушец и у самого берега… Лошади только заржать успели — и под лед…

Вот и Сидор боялся порчи, о петухе и не вспоминал, к груше не наведывался. По ночам, бывало, не спит, мрачные мысли одолевают, сам себя проклинает за тот торг на причале. Наконец узнал от людей, что этот петух-октава будил и звал до рассвета не только его, а будто бы полсела. Причем каждый мокловодовец, как и Сидор, откликался на зов, выходил из хаты, искал, приглядывался, пугался в темноте шороха и возни, а рассветет — глядь, нигде никого. И все решили, что не иначе как филин хохочет под окнами, плачет на крышах хат, кричит, подняв голову. Сгорела же от молнии по его предсказанию колхозная конюшня, сгорела вместе с лошадьми, прямо на глазах. Значит, и ныне филин вещует — подкрадывается к Мокловодам невидимая беда: либо молния копны спалит, либо кто на скотину мор нашлет, либо вообще все село опустеет, зарастет бурьяном, либо еще что приключится.

С осени и на всю зиму Охмалы пускали к себе посиделки. Молодежь надсульского конца Мокловодов была этому несказанно рада; всю филипповку до самого благовещения девушки и парни что ни вечер пели песни, от души веселились — играли в «тесно бабе» либо бегали вокруг хаты в жмурки, рассказывали друг другу смешные и страшные истории. Хозяева не бранились, даже если какой-нибудь удалец, забывшись, врежет под музыку гопака с такими коленцами, что оторопь берет. Наоборот: Сидор наделает, бывало, из камыша разноголосых сопилок и пищалок и раздает их потом на вечерницах, да еще сочиняет песни и припевки или припоминает те, которые знал раньше. А старая Охмалиха, хозяйка-заботница, держала вечерницы в повиновении, они у нее были как мак в горсти. Парни тайком уносили из дому плитки сухого навоза или на санках привозили хворост, чтобы натопить в хате, воровали у матерей подсолнечное масло, когда гуляли в складчину; приносили пузырьки с керосином. Вставят в такой пузырек тряпичный фитиль — и при тусклом огоньке, мерцающем на припечке, девушки урывками ухитряются вышивать рушники, плести кружева, а кое-кто примется прясть.

В разгар весны сообща мазали стены в хате, в сенях, снаружи. Парни в лунные ночи заделывали чем могли дыры в кровле, разбрасывали кострику по верху крыши и вокруг трубы, чинили воротца, перелаз, плели из лозы верхний сруб для колодца, посыпали двор белым песком — и подворье Сидора и Мокрины преображалось.

Для прощальных посиделок выбирали такой вечер, когда в небе стояла полная луна (чтоб уж всего было вдоволь), и всей гурьбой шли к речке, на то место, где она круто поворачивает к Днепру, подрывая свой высокий правый берег. В эту пору Сула особенно бурно прибывала, люди не спали ночи напролет, боясь, что вода вот-вот хлынет через берега, устремится в плавни и разольется до самой плотины.

Прежде чем выйти из хаты, Сидор с минуту стоял молча перед пустым красным углом. Наверно, о чем-то думал или в чем-то клялся — никто этого не знал, не ведал, не осмеливался и спрашивать. Икон в хате Охмалы не было никогда — висела на медных цепочках лампадка да с недавних пор стояла под нею в ярко-желтых сумерках кобза. Этот угол, вероятно, и почитали Охмалы святым местом, ибо не сажали туда в праздник даже родных. А досталась им кобза по несчастью.

Как-то раз утром, после покрова, пошел Сидор по воду. Вдруг видит: у колодца сидит скрючившись человек. Старенькая на нем чумарка, на ногах опорки. Сидит простоволосый, склонился над желобом. Высохшие руки — скорее, и не руки, а плетиво из синих жил и сухожилий — обхватили, как ребенка, посеребренную инеем кобзу. Кинулся Охмала к нему — а он уж окоченел… Так и внесли с Мокриной в хату, положили на лавку… То ли не хватило у него сил дойти до окна, то ли, может, стучал, просился на ночлег, да не услышали…

«Трудно живешь — легко помрешь», — сказал тогда Сидор, глядя на кобзаря. Обмыли горемыку, одели в то, что дома нашлось, да и понесли, незнакомого, хоронить на берег. Потому что на мокловодовских кладбищах уж который год погребение не разрешается: слух идет, выселять будут. А кобза — старая, потрескавшаяся, еле живая кобза, с тех пор в красном углу, в чехле из выбеленного полотна: Мокрина сшила его и затянула ссученной веревочкой.

Посидельцы знали, что Сидор умеет играть на кобзе, но берет ее в руки очень редко — по большим народным праздникам да иной раз, когда нападет тоска и он один в хате. Вынув из чехла кобзу, долго-долго ее прилаживает, настраивает истончившиеся и оттого хриплые струны. А настроив, ласково касается их длинными пальцами, мало-помалу подбирает какие-то тревожные, клекочущие ритмы и подпевает своим далеко не молодым баритоном: «Ой літа орел…» И внезапно обращает весь этот гром звуков в припевки и припляски. Пока все вокруг не зазвенит музыкой, не озарится радостью. Пока он сам не натешится, не отведет душу. Тогда утихомирит ладонью растревоженные струны и отнесет кобзу, святую утешительницу, в красный угол.

Так и жили Сидор с Мокриной.

Жили до самого переселения, не желая ни за что на свете менять свою долю на какую-то другую.

К ним захаживал бригадир, вдовец Прокоп Лядовский. Мокрина называла его «Большевиком». И всякий раз угощала лежалыми грушами или свежим хлебным квасом.

Большевик

Почитавший долг превыше всего, Прокоп задумал посеять озимого хлеба не меньше, чем в годы самого высокого колхозного достатка, — посеять во что бы то ни стало. А ведь несподручно — не на привычном месте, не дома. Там мокловодовская степь, земля жирная, хоть на хлеб мажь, а не эти песчаные взгорья, похожие на верблюжьи горбы, не болотца, лягушиные логова, не наносы, остающиеся после половодья на пойменных лугах, в канавах, поросшие каким-то несъедобным растением, — там степь-кормилица, простирающаяся далеко-далеко, за Киевский тракт, левее крутой дороги, которая ведет в богатые черноземные Броварки, Кирияковку, Петрашевку.

Там стоит всем знакомая, с двумя аистиными гнездами по бокам, просторная, на две половины, колхозная хата-общежитие; всегда, кроме зимы, в ней полно мужчин и женщин, всегда в ней шумно, она звенит песнями, пропахла землей и по́том, распаренной упряжью и ярмами, пропитана запахом бензина, который исходит от одежды трактористов и шоферов. А спишь в этой хате на чистом сене либо медовой гречишной соломе под белыми простынями или свежеткаными ряднами так славно, так хорошо, как потом не будешь спать нигде и никогда.

Приезжали сюда люди в посевную или в косовицу не на день — на целую неделю, потому что сеяли в те годы, даже когда запустили первый в мире спутник Земли, не только на тракторах, но и на лошадях. Бывало, если лошади, могучие лошади не выдерживали, выбивались из сил, в помощь им подпрягали волов, не всегда круторогих, медлительных, архаичных, однако всегда достаточно надежных, чтобы ровно засеять поворот или клин, на котором мало заработаешь, да много провозишься, — клин, остающийся почти на каждом поле.

Прокоп хотел отсеяться так же быстро, как всегда, — до успенья, до храмового дня: этот праздник любили даже те, кто в будние дни явно пренебрегал религией. Но выходит, и до успенья трудно найти постоянных сеятелей, придется обойтись поденщиками. Вчера обегал, почитай, с десяток дворов. Погонщика найти легче — понукать лошадей или там волов охотно идут подростки: хлопцы, девчата. Сеятелем тоже любой может стать. Проблема — сыскать рулевого, то есть мужика, у которого и руки и ноги одинаково сильные, ну уж в крайнем случае можно пышущую здоровьем молодую женщину. Рулевому не страшны сухие комья земли, борозды да крутые, как правило, повороты. Он не обращает внимания на водяные пузыри, исчезающие на второй или третий день работы, на мозоли — без них в селе и жить-то стыдно. За день-деньской этот руль, который ведет сеялку (а должен вести точно — колея в колею, чтобы не оставалось просевов, иначе стыд и позор), этот незакрепленный, будто с расшатанными нервами руль так тебя измочалит, так издергает, что к вечеру ты еле-еле различаешь колею. Сперва устанут ладони, потом почувствуешь боль в плечах, в локтях, на какое-то время онемеют руки. А потом — словно по ним колотили палкой — ты совсем не будешь чувствовать рук: значит, привыкли и уж не выпустят руля, даже если колесо наедет на пудовый ком земли. Такова доля рулевого, это дело его чести, чтобы колея в колею и без просевов, иначе стыд и позор…

Но… так будет рассказывать вам, как сеют на лошадиной тяге, не настоящий крестьянин, не кадровый колхозник, а поденщик. Настоящий же вынесет все молча, как нечто только ему причитающееся. Вечером он никому не покажет своих рук, долго будет мыть их в тазике с теплой водой, пока они не распарятся, не отмякнут и станут бархатными, как в меру поджаренная корочка ржаной паляницы из нового хлеба, не то что раньше — жесткие, точно из парусины… Ласковый свет вечерней зари обволакивает нашего сеятеля, и, прикрыв глаза, видит он перед собой налитые колосья. Красуясь, они неспешно вливают в него невидимую силу жизни, удовлетворение, радость. И не верьте, что он, наработавшись нынче до упаду, не отдохнет, не выспится до восхода солнца, чтобы завтра снова взяться за руль, — сон у него особенный, сон волшебный, богатырский. Завтра ни свет ни заря вы встретите его подле сеялки.

Прокоп посмотрел на свои руки, точно сравнивая их с тщательно вымытыми, распаренными в горячей воде руками вернувшегося домой пахаря…

После того как Санько Машталир обозвал Прокопа нехозяином и лодырем («Вам бы только землю затоплять»), ему следовало бы прогнать Санька со двора за глупые речи, но это было не в его натуре. Вместо того он спокойно спросил:

— А ты, кстати, с работы идешь?

— Вроде бы так.

— Тогда зачем же ты зашел к нехозяину и лодырю?

— Да ведь тебя никак не минуешь.

— Говори, чего надо?

— Одолжи хлеба.

— Хлеба? — У Прокопа брови поползли на лоб.

— Разве не видишь, что я опух?

— Не от голода, а от мошкары да комаров. А может, оттого, что бока пролежал.

— Пусть тот, кто так говорит, сам ляжет да не встанет… Одолжи горбушку.

— У меня нет печеного хлеба.

— Ври, да знай меру: тебе вчера Василина испекла — знаю.

— Зачем тебе хлеб? Говори без обмана.

— Одолжи хоть горбушку… Как жена померла, с тех пор не едал домашнего хлеба.

— Голодаешь, а деньги копишь.

— Не твое дело. Если хочешь дать — давай.

— Сходи к Христе, к соседке, или к бабе Марфе, к Василине, к Саньке…

— К чертовой матери… Никто не одолжит мне ни хлеба, ни соли, ни подсолнечного масла, ни керосину…

— Постыдился бы произносить непристойные слова… Почему не одолжат?

— Ты их так настроил.

— Честное слово, не настраивал.

— Из-за рубах не одолжат да из-за башмаков…

— Тогда раздай их людям либо передай властям…

— Фигушки твоим людям и властям, а не рубахи. Они мои.

— Они — солдатские, ты утащил их с потонувшего парохода.

— Я их нашел, хотя и не искал. Ты же видел, где пароход в войну утонул?

— Около Баглаева берега.

— Да, кажется, так… Вот неподалеку от него они и лежали у самой воды… в тюках.

— Ты ходил в район жаловаться на односельчан? — нетерпеливо спросил Прокоп: ему хотелось поскорее закончить разговор.

— Не ходил и не пойду, если ты прикажешь людям давать мне в долг и здороваться.

— Какой ты чудной, Санько! Такого никто никому приказать не может. Этого добивается каждый для себя ежедневно, всю жизнь — и чтобы в долг давали, и чтобы здоровались…

— Каждый для себя, говоришь?.. Пожалуй что так, — проговорил Машталир.

Разговор с ним нисколько не занимал Прокопа. Подавив чувство неприязни, он долгим взглядом окинул совсем оголодавшего, худого Санька. Вынес из хаты горбушку хлеба. Машталир взял ее молча и пошел от ворот — не поблагодарил, не попрощался: словно получил милостыню, которая ему полагалась.

Жаль его, но и негодование он вызывает… У любого человека (Лядовский убежден в этом) — и у Машталира тоже — можно чему-нибудь научиться. И мудр тот, у кого хватает терпения учиться. Будь терпелив и постарайся понять, есть ли что-нибудь полезное в чужих мыслях. Узнать чужое, даже, на твой взгляд, несправедливое мнение — не означает поддаваться его влиянию. Сердце Прокопа Лядовского и нынче не ожесточилось, хотя им с Машталиром всю жизнь не по пути. На этот раз он, Прокоп, кажется, поступил по-людски: подал кусок хлеба нуждающемуся. Вел себя так, чтобы сегодняшний твой недруг назавтра сам протянул тебе руку. Так, наверное, завоевывают сторонников. А не исключено, что и друзей. Неужели кому-нибудь выгодно отталкивать людей от себя?.. Неосознанная грусть ложится на душу. Не грусть, а легкая тень от нее. Санько — недруг. Но недруг явный. Не тайный. А то бывают такие: мягко стелют, да жестко спать… Нужно как-то развеять грусть.

Прокоп в таких случаях искал одиночества — шел к реке, чтобы около нее думать; шел к травам, к деревьям, чтобы глубже чувствовать; в степь, чтобы она помогла ему преступить ту грань, к которой он приблизился. «Ведь моя задача в жизни, — твердил себе Прокоп, — перешагивать через межи, подниматься вверх, шагая со ступени на ступень, овладевать пространством, оставлять его позади и идти дальше…»

Находясь в столь возбужденном состоянии, Прокоп Лядовский все больше убеждался, что такие ступени и пространства действительно существуют; он знал, что всякий раз в конце определенного отрезка жизни, когда ты на миг оказываешься в тупике и словно бы увядаешь, когда жизнь твоя вроде бы замирает и ты топчешься на одном месте, — всякий раз тогда возникает желание — не умереть, нет, — а остановиться, отойти от активного дела, от жизни, но такое желание, нестерпимо мучительное, непереносимое, вдруг лопается как мыльный пузырь, и этот звук отрезвляет тебя, и ты устремляешься вперед, чтобы овладеть новым пространством, чтобы начать все сначала.

Лядовский никогда не говорил, что он любит природу, — эти слова звучат кощунственно: ведь ты сам и есть природа, неотделимая от нее мельчайшая частица. Лядовский любил наблюдать природу, как самого себя: наблюдал движение облаков, их форму, наблюдал насекомых и птиц, следил за поведением рыб, домашних животных, зверей. Глядя в небо, видел, например, что нынче кучевые облака то тают, открывая в небе чистую, яркую лазурь, то хмурятся, поглощая свет, — так и его душа: то светлела, то мрачнела. Стоило ему, подняв голову, улыбнуться небесам, как на жаждущую землю, на его, Прокопа, посевы, проливался дождь. Затихал гром, унимался ветер, град проходил стороной, не принося вреда посеянной ржи. Каждое движение воздуха, каждое перемещение облаков он как бы вбирал в себя всеми порами, и незачем ему было ждать сообщения синоптиков о погоде: его гипертония безошибочно определяла кровяное давление — верхнее и нижнее, потому что организм Прокопа зависел от давления атмосферного. Порой казалось, что он может руководить и ветром, и облаками, может направлять их туда, где они особенно нужны, где без них задыхаются.

Прокоп обладал способностью чувствовать на себе погоду сегодняшнюю и умел предсказывать погоду ближайших дней — по форме облака, по запаху, разлитому в воздухе, по поведению какого-либо растения или животного: этому научила его повседневная колхозная жизнь. Практика подтверждала его предчувствия, и потому он безошибочно определял наиболее благоприятные сроки, когда лучше всего начинать сев, когда сажать овощи. Он все это как-то увязывал с атмосферой, с почвой, с фазами луны, отчасти опираясь на опыт предшественников, людей старшего возраста, отчасти на свой собственный. Торжественная церемония высевания первой горсти зерна в колхозную землю — этот праздник надежды — никогда не проходила без него. Бригадир задолго готовил и других и себя к тому, чтобы в те считанные минуты совершалось не механическое действие, а работа души, причем с потаенным смыслом. Он стремился вызвать в себе и в других неутомимую жажду творчества и борьбы, страстное желание добиться цели. Для того чтобы этот праздник хоть на йоту изменил его самого и людей, изменил их жизнь, которая всегда требует чего-то большего, чем ты сам ждешь от себя, — для этого нужно, чтобы голос надежды побеждал сомнения, а воля — инстинкты. У Лядовского хранится небольшой домотканый мешок на два пуда, в который он в день обряда высыпает три полные пригоршни ржи. Потом берет этот мешок и в сопровождении празднично одетых односельчан идет на восточный, солнечный край распаханного поля, где под общую ритуальную песню «Сейся-родись» бросает в землю немного зерен. Тракторист уже начеку — опускает сошники в пашню, и начался сев, зачатие нового хлеба. Этого дня каждую весну ждут так же, как в дружной семье ждут рождения ребенка.

Кроме бригадирских забот у Прокопа было не меньше — кто их считал? — забот домашних: ведь он, как любой крестьянин, держал скотину и птицу, имел небольшой огород. И как будто без определенной цели, так, мимоходом, но тем не менее постоянно, ежесекундно — ну, как ежесекундно вдыхал и выдыхал воздух — проверял на этой скотине, птице, на огороде всевозможные свои предвидения, наблюдения, исследования, отмечал, как то или другое влияет на урожай, на приплод, на развитие. На жизнь в целом… Он знал бог весть сколько секретов, хитростей, приемов, подсмотренных у природы. Он учился у нее, постигал ее тайны не столько разумом, сколько чувствами — зрением, слухом, обонянием, ощущал эти тайны своей кожей, познавал при помощи рук и ног. Конечно, он добивался той же цели, что и наука и техника, но шел к ней иным путем, руководствуясь неосознанным чутьем, интуицией. Он жил в согласии с природой, сливался с нею, понимал, что они крепко-накрепко связаны друг с другом и что нарушить эту связь нельзя. Ему и в голову не приходило проникнуть в нее при помощи грубой силы, проникнуть чужаком, считающим себя выше, совершеннее природы, — подобное кощунство до глубины души возмущало Прокопа, он полагал, что это все равно как если бы кто-то копался с завязанными глазами в его собственной крови.

Люди знают, кто чем славится в их селе да и в целой округе: кто совестью, а кто богатством, кто умом, характером, званием или просто силой. А Прокоп — это только правда, это только чистая как слеза совесть. Прокоп — это вечно сомнения и вечно — борьба с ними.

Когда Прокоп, как обычно, попрощался с хатой, с подворьем, со всем, что было в нем живого и неживого, и вышел за межу, где еще совсем недавно стояли скрипучие ворота, к нему вернулось то тревожное настроение, которое появляется у каждого, как только приходит пора трогаться в путь-дорогу. Чтобы успокоиться, Прокоп то заводил неторопливый разговор с неосторожной птахой, выпорхнувшей у него из-под ног в последнее мгновение, то смотрел на стада разномастной скотины, которой нагнали сюда, на последний выпас, видимо-невидимо. Он останавливался или замедлял шаг, если его вдруг осеняла какая-нибудь неожиданная мысль либо, наоборот, если в голове становилось просторно и светло, как окрест, словно в ней только что все стерли — все, что было написано на обоих полушариях головного мозга, и теперь они, эти полушария, обновленные, не желают, чтобы на них делали новые записи.

Иногда Прокоп с разбегу, в один прыжок преодолевал грязные, занесенные илом рвы, которые еще весной понаделала полая вода. А дальше, за Штепуриным болотом — длинным, с чистыми плесами меж камышом и осокой, где собирались дикие утки перед отлетом в теплые края, — дальше дорога, плавно извиваясь, повела по молодому сосняку, который с каждым годом становился все реже, потому что его без оглядки, теперь уж совершенно открыто, рубили на жерди — ими огораживали летние загоны для скота, — рубили по нужде и без нужды.

Дорога повернула в сторону и пошла над одиноко стоящими хатами соседнего села — ему тоже суждено было переехать. Сразу за этим селом начиналась мокловодовская степь — там лежали плодородные земли Прокоповой бригады. На восточном солнечном крае первого поля стояла всем знакомая колхозная хата-общежитие. Прокоп и на этот раз мысленно отметил про себя преимущества ее простой, приятной для глаза и даже достойной подражания архитектуры, так удачно вписавшейся в окрестный, слегка обращенный к солнцу пейзаж.

В следующую минуту лицо Прокопа озарила радостная улыбка: он увидел на пашне несколько работающих сеялок, тракторных и конных. Вздохнул с облегчением, счастливый за людей, благодарный им за их истинную любовь к земле, за совесть — еще вчера вечером не надеялся, что они выйдут в поле, ведь никто ничего определенного не обещал. К этой минуте очень подошли бы слова из песни либо из какого-нибудь мудрого стихотворения, и память будто нарочно подсказала ему такие слова именно сегодня, именно в тот момент, когда он увидел двигавшийся навстречу глазастый приземистый трактор с тремя сеялками и тройку запряженных в ряд знакомых колхозных вороных: «И время идет, и я с ним иду. Но есть что-то такое, что и после нас останется: редкостное растение в саду, дитя, которое вырастет, и книжечка, которая пишется».

Это стихотворение всегда нравилось Прокопу.

В кабине трактора сидел молодой парень. Прокоп приветствовал его словами «Рот фронт» и посторонился, чтобы тот мог повернуть свою машину, а сам поспешил к первой из двух конных сеялок. На ходу взял руль у Василины, знатной доярки, работавшей в колхозе со дня его основания, жены своего товарища Васила, что-то сказал ей — то ли похвастал чем-то, то ли спросил о чем, — и она, отвечая ему на шутку звонким молодым смехом, пошла в хату-общежитие. Зоркий глаз бригадира сразу заметил, что колея искривлена, нужно ее выровнять. Но выровнять постепенно, не круто, чтобы не покривить рядков, не допустить просева.

Наша сеялка шла следом, и я невольно мог наблюдать Прокопа в работе, видел его сильные руки, чуть согнутые в локтях, видел, как он шагает — широко, но так, словно преодолевает подъем в гору. Я прислушивался к каждому слову рулевого — Прокопа Лядовского-Большевика.

Мне думалось: попутно увижусь со своими людьми, потолкую с ними — и айда дальше, в Мокловоды. Думалось: подменю за рулем измученную тетку Хтодору, Данилкову мать, подменю на часок, сколько уж она прошагала по плавням да по полям, пусть немного отдохнет, поможет Христе Плютихе приготовить полдник для пахарей, — но теперь, в присутствии Прокопа Лядовского, мне стыдно бросать руль. А при Василине, Олениной тетке, и того стыднее: может, Олена у нее живет. Стыдно, как говорится, посередь дороги выпрягаться, и я поудобнее берусь за толстую захватанную рукоятку, чтобы не вскочили водяные мозоли, — сеять придется до конца. Скинул башмаки, закатал штанины, стараюсь ступать по пашне, как Прокоп — широко и легко, стараюсь с подбежкой разворачивать агрегат на поворотах, вовремя выворачивать руль, чтобы с ходу направить колесо в колею.

Полдень еще не наступил, а на юге надвинулись из-за горизонта тучи, быстро заволокли небо. Послышался гром. Грохнуло раз, другой — и прямо над нашим полем. Лошади шарахнулись, зашумел крупный дождь. Шум с каждым мгновением нарастал, делался гуще и, как видно, радовал, волновал Прокопа — ведь дождь был так нужен, его теплые струи текли по лицам сеятелей, падали им под ноги, на землю, только что прикрывшую собой семена. Прокопу казалось, что семена дружно прорастают сразу, как только отъезжает сеялка. Это счастливое чувство, эта радостная волшебная иллюзия опьяняли, завораживали бригадира, и он не ежился под ливнем, не пытался защититься от него, а словно бы нарочно подставлял ему лицо, улыбался тучам и погонщику-подростку в прилипшей к телу рубахе, который в ответ, улыбаясь белозубым ртом, показывал ему на просвет в небе, обещавший в скором времени хорошую погоду, но Прокоп уже смотрел под ноги, следя за колеей, стараясь вести ее ровно, прямо; он чувствовал себя как никогда сильным, в полном согласии и мире с небом, с дождем, с песней невидимой птахи, которая распевала, радуясь солнцу, где-то там, за стеной дождя, в полном согласии с этим привольным ярким днем, с людьми. Это великое счастье, если есть люди, радующие тебя, Прокоп…

Ему трудно было держать тяжелый, но приятный для рук руль. И чтобы легче было работать, он вспоминал разные прибаутки или напевал любимую песню, но, задыхаясь, — а может быть, чересчур увлекшись, — переставлял на свой лад некоторые слова: «Мы мир… мы старый мир… разрушим до основанья… а затем… мы новый мир себе… построим».

Ливень, чего и следовало ожидать, продолжался недолго, несколько минут. Лядовский, как и поутру, любовался дивной картиной природы: все вокруг, точно искупавшись в потоках теплой воды, сверкало сочными красками. Он знал, о чем думают люди, он слышал, что они говорят, радостно возбужденные от предчувствия скорого завершения работы; из их слов и мыслей в его воображении возникали фантастические образы, которым трудно подобрать название, как трудно определить то, что создают облака из света и тени и что рождает в душе голос Оксаны Петрусенко или Бориса Гмыри. Это нечто, возникавшее в воображении Лядовского, звучало и переливалось голубовато-сиреневыми нежными красками и постепенно растворилось в его крови, в бездонной глубине неба, в бесконечных земных далях — там, где родилось. Глубоко потрясенный пережитым, Прокоп Лядовский перевел дух, словно очнувшись от радостного забытья.

Лошади уже оставили позади тяжелую пашню и, фыркая от усталости, бредут, пощипывая траву, по покрытому росой лужку подле хаты. Прокоп передает руль погонщику Федьку: поставь, дескать, сеялку рядом с трактором, а лошадей пусти на подножный корм.

Бригадир торопился: хотелось под настроение сказать людям что-нибудь важное и очень сердечное.

— Объясните, что тут происходит? — спросил он, входя в хату и останавливаясь около Василины. — Музыка играет, на столе еды на двенадцать косарей…

— Не кричи, бригадир… Разве тебе твой погонщик ничего не сказал? А нам он еще утром открыл секрет: нашей Тане, кухаркиной помощнице, двоюродной сестре Олены Кабачкивны, нынче исполнилось шестнадцать лет. — Василина, крестная мать Тани, плачет от радости, обнимая названую дочь.

— Вы останетесь с нами? Пожалуйста, прошу вас… очень прошу, Прокоп… — Девушка смутилась, забыв его отчество.

Прокоп привлек Таню к себе и поцеловал в обе щеки.

Я, несказанно изумленный, смотрел в лицо незнакомой девушке: почему я не знал, что у Олены есть сестра с такими же, как у нее, глазами?..

Дороги

Самому себе на удивление, я совсем было привык к городу; ничто мне здесь не мешало, и сам я никому не мешал. Привык к шуму, к тесноте, к очередям. Порой казалось, будто я и родился в городе. И вдруг неизвестно почему все переменилось: мучительная тоска по родным местам овладела мною.

А началось все так. Заглянул я как-то на предпраздничную ярмарку. Смотрю: трое мужчин продают корову. На одном из них точно такая же сермяга из рыжевато-черного домотканого сукна, какую носил когда-то мой отец. Потом, помнится, отцова сермяга лежала на чердаке и мать прикрывала ею на зиму лук. Я боролся с собой, пытался избавиться от тоски и связанных с нею воспоминаний. Но, видно, она была сильнее меня и всего, что я старался противопоставить ей.

Путь до Мокловодов я преодолел без приключений и наконец увидел на околице печищи. Тут жила когда-то большая семья неведомо откуда взявшихся приезжих смолокуров — одиннадцать мужчин и семь женщин. Как приехали неожиданно, так и исчезли внезапно, подпалив перед уходом и обе хаты, и сараи, и смолокурню. С тех пор на этом месте не пахали, не сеяли, не строились — у всех оно вызывало в душе неистребимую неприязнь.

Дальше Мокловоды пропадали из виду, точно проваливались сквозь землю, тонули в болотах, в наполненных водой ложбинах и канавах, в поросших травой копанках, которые люди рыли, чтобы было где постирать да отбелить полотна, терялись в грудах нанесенного с реки песка. На моей еще памяти эта сторона села утопала в тополях и вербах, в вишневых садочках, в рощах из диких груш, в целых десятинах смолистых сосен. Но постепенно все вырубили: люди почему-то боялись этих солонцеватых земель. Оголенную землю ничем не засаживали. Лишь кое-где наиболее пригодные участки, поначалу выкорчевав пни, засевали рожью, коноплей или пускали под баштан. Бывшие угольщики, кожевники, смолокуры становились кто кем: перевозчиками, лодочниками, сезонными пастухами, нанимались мельниками на ветряки, на водяные мельницы, стоявшие на другом берегу, — выбить в мельничных камнях бороздки лучше мокловодовцев никто не умел.

А кое-кто, прямо сказать, делался ничем: одни собирали и сушили ежевику или, например, мох — конопатить лодки; другие производили на продажу мелкий хозяйственный инвентарь: деревянные ложки, лохани, телеги и тележки, грабли, рожны — носить солому из-под молотилки, вырезали ложки, миски, деревянные сосуды с пестиком, в которых толкут сало, долбили корыта, кадки — в них щелочили одежду. А то и рубили на островах кустарник, вырезали колья для заборов. Потом увозили их на лодках или тащили против течения на лямках — обменивали на картошку, на свеклу, на хлеб у крестьян-степовиков, которые жили зажиточнее, потому что от века сидели на черноземах; всем работы в колхозе не хватало, так много было народу в тех местах.

Мне хотелось обнять взглядом все мокловодовское, все до мелочей, и я свернул в сторону от речки, поехал к Штепурину кургану. Тут ничего не изменилось: низкорослая трава покрывала курган от подножия до вершины — как и в те дни, когда пасли артельных коров. Отсюда я взглянул на то место, где родился. Взглянул и испугался — уж не ошибкою ли я сюда попал? Села над Сулой не было… Я узнал бы его среди тысяч других. На всем пространстве этой голой местности ходили-бродили не мокловодовцы.

В груди у меня что-то оборвалось. Я все еще надеялся отыскать взглядом хату Охмалы, и отчий дом, и наш конец, называвшийся Копыловкой. Но натыкался лишь на одинокие, будто бы и не мокловодовские жилища, на голые, сиротливо торчащие трубы и опять-таки видел не мокловодовцев, а совсем других людей, которые двигались, как заводные куклы. Бульдозеры ползли вслед за ними, без труда разваливали печи, сносили трубы и, лихо размолотив все своей тяжестью, не задерживаясь устремлялись к следующему строению, чтобы поскорее управиться и с ним.

Вокруг лежали мертвые деревья. Пахло печной сажей, горелым бензином и горячими опилками. И такая кутерьма творилась во всем селе, до самой его околицы, до Морозовских солонцов. Я шел, не разбирая дороги; не видел даже тропинки, потому что на этой стороне села все было сожжено и землю покрывал слой золы. Скоро я вышел к пожарной вышке и сориентировался: это — Малярка, центр Мокловодов, двор бывшей первой колхозной бригады. Вышка почернела и потрескалась, но все еще стояла на своих четырех смолистых ногах и была такою же, какой я ее помнил. На ней висели полицы от плугов — их я тоже помнил, в эти полицы звонили на наряд или на пожар. Выше, на фанере, алели толстые буквы лозунга: «Товарищи гидростроители! Досрочно очистим дно будущего моря!» Тут же лежали железные бочки, мотки резиновых шлангов, какой-то походный инвентарь, брезент для палаток, ящики, канистры, использованная спецодежда, какие-то фонари, банки с краской, плакаты, валялись пучки конопли, при помощи которых, наверное, разводили огонь, а может быть, ими вытирали испачканные маслом руки.

В песке натужно заскрипели колеса. Телега была нагружена источенными шашелем бревнами от разобранной хаты. Между бревнами чернели кадки, узлы, казаны. А наверху лежал плетень. Он был слишком длинен для этой арбы и волочился по земле, заметая следы колес. На нем сидела немолодая женщина с мальчонкой на коленях и время от времени дергала вожжи. Я громко поздоровался, даже махнул рукой, чтоб они остановились, но мне не ответили. Подвода проскрипела мимо.

Я перебрался по кладке на другую сторону болота, вернее — на островок, куда никогда не приходили и не придут люди с бензопилами, потому что на островке этом голым-голо, и присел на лугу, под открытым небом. На сколько хватал глаз, лежала поблекшая долина. Там копошились люди и машины — выселялись мокловодовцы. Двигались целые обозы. За подводами брела привязанная к ним скотина. Как накрахмаленный, хлопал на пожарной вышке флаг. Я долго и напряженно вглядывался в даль, глаза у меня устали, и я закрыл их. Летел в лицо холодный сизый пепел, я еще плотнее смежил веки. Мне мерещились одичавшие коты, которых не взяли с собой хозяева. Собаки, не желавшие смириться с неминуемым, сидели на пепелищах…

Меня вдруг потянуло назад, в город. Мысленно я уже возвратился туда, даже разглядел знакомое кружево его окраинных улочек, но, сам не знаю почему, открыл глаза. Никто ко мне не прикоснулся, никто меня не окликнул, только на лицо упала тень и повеяло холодом. Я взглянул — почти вплотную ко мне стояла она. Одета она была так, как одеваются девушки в моем краю. Плетеный шерстяной пояс с кисточками на концах широко и плотно обхватывал ее стройный стан. Она молча кивнула головой. Но, поздоровавшись, так и осталась стоять, полуоткрыв рот. Я понял это как приглашение поговорить с нею и уже собирался начать разговор, однако остановился, увидев ее глаза, — в них, как и на солнце, невозможно было смотреть. Тогда я пригляделся к ней внимательнее. В ее черных как смоль косах ярко белели свежие опилки, вышитые вставки на плечах сорочки были испачканы чем-то жирным, — этим же были вымазаны и люди с бензопилами. Не по-женски жилистые руки сжимали простой крестьянский топор. Я не в силах был сдержать удивления:

— Неужели это ты?.. — и не договорил, не смог высказать до конца свою догадку. Задохнулся, закашлялся.

— А ты по-прежнему плакса? — уклонилась она от ответа, хотя было ясно, что угадала, о чем я собираюсь спросить.

Я хотел сразу вскочить на ноги, чтобы, как и полагается, разговаривать с нею стоя, но запутался в траве и упал, словно грешник, на колени.

Настал миг, когда мое сердце раскрылось, как у ребенка. Я пытался в самых жалобных выражениях поведать о своей тоске по родным местам, о том, как вначале находил в себе силы бороться с нею, заставлял ее умолкать, — но сил моих хватило всего на несколько дней. Сердце окончательно лишилось покоя, тоска грызла меня ежедневно, ежечасно. За что бы я ни брался, какой цвет ни увидел бы, какой звук ни услышал — все призывало меня, все вело сюда. Я больше не мог сдерживать себя — все напоминало мне эту долину, этот запах, которому суждено исчезнуть навеки.

Я был убежден, что сумел ее смягчить, разжалобить, и, окончив свою исповедь, вздохнул с облегчением. Она, моя Мечта, теперь успокоит меня, утешит, поддержит. Мы вдвоем будем гневаться на людей, разрушающих наши Мокловоды, хотя, конечно, и ребенку понятно, что разрушают не они, а иная сила — вечная сила движения, прогресса.

Но, взглянув на нее, я оторопел, я испугался ее глаз. Они стали точь-в-точь два синих луча и целились в меня как будто специально для того, чтобы превратить в дурачка, поднять на смех.

— Так вот зачем ты пришел!.. — нажимая на каждое слово, проговорила она, и брови ее сошлись в одну линию. — Ты ищешь челн своего прапрадеда и, не находя его, тоскуешь. Ты, забыв о всех своих хворях, помчался сюда любоваться чумацкими левадами, без которых не мог больше дышать. Тебя приводят в восторг почерневшие плетни, бескрылые ветряки, жлукта[1], балки, поддерживающие потолок, деревянные корыта и телеги, полотна, сермяги — все первозданное, все изначальное…

— Неужто тебе не больно?.. Не грустно оттого, что твой край умолкает?

— Брось сентиментальную философию. Будь рассудителен, попробуй помечтать. Ты и представить себе не можешь, какими станут наши места завтра, послезавтра… Через пять лет! Это наше единственное спасение — переселиться, обновить свой край и самих себя. Пусть быстрее корчуют, жгут, уничтожают: я — видишь? — с ними!.. Я ликую, когда горят острова, исчезают убогие хаты… — так злорадствует, говоря со мной, Призрачная Тень в образе Олены.

Я закрыл глаза, чтобы отгородиться от всех впечатлений и спокойно обдумать услышанное. А когда открыл — не увидел ее. Было тихо и голо. Воздух словно застоялся, он давил на меня. Казалось, мне накинули на шею петлю и нечем дышать. «Конец», — промелькнуло в голове: я знал, что сейчас начнется приступ удушья. Но ничего страшного не произошло. Меня отпустило, и я начал размышлять, пытаясь обнаружить последовательность в своих мыслях.

Это правда, что мы были небогаты — «Мокловоды-торбоходы». Всю жизнь берегли каждый грош, и одежду, и кусок хлеба. А все же редко кто не держал корову — гладкую сероукраинку. На коровах пахали, бороновали, на них возили сено, дрова — запрягали, как лошадей, потому что доились они только шесть месяцев в году. Телят не выпаивали, они оставались при корове, пока не вырастали. Годовалого теленка отводили в Городище или в Жовнин, продавали, и были в семье деньги, чтобы купить соль, мыло, керосин, а то и материю. Свиней выкармливали моллюсками, которых на Воинской косе (да и не только там!) было видимо-невидимо, так что, переходя вброд Сулу, сгребальщики сена нередко ранили себе ноги. Были у нас, правда, и единоличники. Их мы называли индусами (наверное, производное от слова «индивидуалист»). Эти держали лошадей, у них была телега, упряжь, были плуг и борона. Они обрабатывали свои и чужие огороды, иногда нанимались в колхоз, а больше возили по селам белую глину, которую степовики называют глеем, продавали грабли, плетеные корзины и вообще всякую всячину.

Мужчины и женщины, молодые и старые — все трудились от зари до зари. Но, понятно, бывали и праздники. По воскресеньям или в дни больших торжеств собирались в леваде либо на берегу Сулы: там легко пелось, плясалось. Прыгали с самой высокой кручи — кто дальше? — ныряли, состязались на веслах, пытались перейти вброд реку, наложив на плечи дерна, чтобы не снесла вода.

Быть может, это были не бог весть какие забавы и проходили они не так, как в других местах, — ведь мы были сами себе и учителя и судьи, одно лишь могу сказать: веселиться мы любили и умели. К нам — в леваду или на берег — приходила молодежь из соседних сел, и это еще больше поднимало у нас дух, особенно у парней: было перед кем себя показать! Затевая игры или состязания, мы устанавливали всевозможные поощрительные награды. Если поймаешь — обнимешь; если всех поборешь — будешь беспрепятственно ходить на вечерницы; если тебя признают лучшим острословом — проводишь домой самую красивую девушку; всех перепляшешь — получишь стакан водки. А еще — кто дальше всех нырнет, кто сумеет швырнуть камень за Сулу, обгонит других на лодке, не испугается гадюки… Особенно много наград мы отдавали гостям из-за речки: хотели показать им, как мы добросердечны, хотели обворожить, увлечь их девушек-красавиц.

Самому мне редко когда удавалось добиться приза, я отродясь был неуклюж и слаб здоровьем. Моя неловкость угнетала меня, и на людях я становился еще более неуклюжим. А тут вдруг ко мне подходит совсем незнакомая девушка и говорит: «Догони меня, хорошо? Бежим до той кручи, не дальше…» Я поборол смущение — девушка, а что задумала! — и согласился. Даже разулся, хотя дома мне этого никогда не позволяли. Другая девушка начала считать: «Раз, два, три», — и мы припустили наперегонки.

Я был старше ее. Ей было от силы пятнадцать лет. Смуглая такая, длиннолицая девушка с густыми ресницами, в широкой юбке. И ниже меня сантиметров на двадцать — неужели не догоню? Я наддал изо всех сил. Она обернулась — бегу ли? — звонко засмеялась и еще быстрее рванула вперед, лавируя между пышными кустами тальника и верболоза. Ну точно ее зарядили током: бежит и бежит, иногда оглядывается и все время разговаривает о чем-то сама с собой. Теперь и ребенку стало ясно, что мне этой чужанки-ласточки в широкой юбке ни за что не догнать. До кручи оставалось, может, метров триста, девушка уже скрылась из глаз, но меня заедало самолюбие, звенел в ушах ее лукавый смех, и я решил бежать до последнего, пока дух вон. Прутья хлестали по лицу, горели огнем мои непривыкшие к земле голые ступни.

Задыхаясь, я остановился на условленном месте. Оглянулся — ни души. «Верно, шутит, — подумал я, — притаилась в кустарнике. Ну и сиди там!» Я лег на теплый песок, раскинул руки и ноги. Прошло много времени — гораздо больше, чем нужно для шутки, но меня никто не окликал, никто ко мне не подходил. Я рассердился: девчонка — смотреть не на что, а вот ведь посмеялась, поглумилась над парнем!.. Обиженный, вернулся по берегу к компании. Меня осыпали насмешками, язвительными остротами, но потом оставили в покое. А немного погодя все с беспокойством заговорили, что Олены (так звали девушку) и впрямь что-то долго нет, и бросились ее искать. Но она как в воду канула. Компания распалась, у всех пропало желание веселиться. Надо было возвращаться домой. По двое, по трое пошли мы к тому месту, где были привязаны лодки, спустились к воде, и тут мне стало страшно: Олены нет как нет, люди могут бог знает что подумать, наговорят такое… Я уже представлял себе, как рыбаки ищут ее тело в Суле, ищут баграми, сетью… Не найдут и в конце концов обратятся к нашей мокловодовской бабе Маринухе. Неизвестно, откуда у нее бралось умение и как она не боялась в свои-то годы, но, с кем бы ни приключилась беда и кто бы ни просил ее, всегда соглашалась помочь. И с первой же попытки тяжело всплывала на поверхность, зажав шею утопленника под мышкой либо ухватив его за волосы…

Напрасно я еще целых три дня после той вечерницы дрожал от страха — несчастья не произошло. Пока я бежал к назначенному месту, она успела переплыть Сулу и помчалась домой. Я увидел Олену Кабачкивну (так ее называли по-уличному) только в середине лета и почему-то обрадовался. Подоткнув подол, стояла она по колено в воде и колотила вальком полотно. Напитанное влагой эхо стелилось над водой, а мне все еще чудился ее смех. Хотел было выбранить девчонку — дескать, никогда больше не смей так пугать! — но увидел, что к ней по тропинке спускается какая-то женщина, и только громко крикнул. Олена подняла голову и опять склонилась над водой. Потом что-то показала на пальцах женщине, та взяла полотно и пошла к берегу, чтобы расстелить его там. Позднее я узнал, что это была немая мать Олены. Отца фашисты убили неподалеку отсюда, на днепровской переправе, и от страшного горя, от долгого голошенья женщина лишилась языка. Олену это очень мучило, порой она даже стыдилась перед парнями того, что у нее немая мать. Может быть, потому иногда и держалась с ними так странно и никого не подпускала к себе.

Я спросил позволенья переплыть к ней, но она молчала. Тогда я набрался храбрости и вошел в воду без спросу. Олена замахала на меня руками, я остановился.

— Приходи в воскресенье гулять!.. — крикнул я через речку, как делают в час погуковщины.

Она согласилась, кивнула головой.

— Только замуж я не пойду, так и знай!..

— И я жениться не буду, но ты приходи-и!..

Видно, сказано то было в недобрый час: ее шутливому пророчеству суждено было сбыться. Олена больше не приходила ни на берег Сулы, ни в леваду. Передавали, будто она и в своем селе не ходит на вечерницы. Однажды я отважился пойти к ней. Но она не пустила меня в хату. Соседи рассказали, что Олена безотлучно сидит возле больной матери. Или рисует картины, очень красивые, их охотно покупают.

Когда матери не стало, Олена уехала в большой город учиться, и с тех пор о ней не было ни слуху, ни духу. Но я ежечасно пытаюсь догнать ее. И не могу. Как тогда, над Сулой. Оттого-то в душе своей я дал Олене имя — Мечта. Наверное, мой удел всю жизнь гнаться за нею.

День клонился к закату и постепенно угасал. Все, что трудилось в долине, куда-то пропадало, исчезало. Замирали звуки, сливались цвета.

В такую-то сумеречную пору направился я в нижний конец хутора — болотистый и самый бедный у нас. В старину тут жили древнейшие из древних. По ту сторону реки стоял город Воинь. Делая раскопки на берегу, археологи обнаружили широкий помост из очень толстых просмоленных колод, вдававшийся в воды нынешней Сулы, — это была пристань. А еще археологи наткнулись на груды как бы сморщенного угля, на рожь и просо в кувшинах, на домашнюю утварь. Земля тут никудышная, родит разве что в засуху. Зато здесь всегда собирали кремни. Приложив к кремню губку из намятого в гречаной золе полотна, высекали огонь. Было это не так уж давно, во время оккупации, когда нечем было посолить борщ. Помнится, ходили с ведрами за рассолом, что на солонцах между Мокловодами и Дубровьем…

Сула нередко затапливала нижний конец Мокловодов, и тогда хатки казались плавучими. Порой вода достигала верха оконных рам. Рушились навесы, обваливались стены, и женщинам приходилось перемешивать целые возы глины, чтобы заделать ею провалы. В сени вплывали лодки, и самый маленький ребенок — лишь бы умел ходить — мог без посторонней помощи вскарабкаться из лодки на чердак. Туда на время наводнения сносили постель, посуду, рядна, всевозможные свертки и узлы. Кое-кто так и жил там, пока вода не спадала. После наводнения плодилась тьма-тьмущая разной нечисти: мириады кусачих, въедливых комаров, мошек, оводов, жужелиц, мух, не дававших покоя ни людям, ни скотине.

Из всех развалюх, пугавших меня своей слишком очевидной реальностью, я выбрал ближайшую к берегу. Еще недавно это была крепкая хата на дубовых сваях. Теперь же посреди двора, который раньше был огорожен кольями, валялись стропила, плетни, рядна, клочья пряжи, высокие кадки и лари, в которые ссыпают зерно. Боковая стена хаты завалилась внутрь, и на ее белой как снег поверхности виднелись сизые, точно синяки, пятна после гусениц трактора. Через пролом можно было разглядеть белое с голубым отливом опечье, посудные полки чуть ли не под потолок — без посуды, пустую жердь для одежды в запечье. Сквозь потолок, который теперь стал крышей, пробивались клубы дыма, и это окончательно убедило меня в правильности моего выбора — надо было у кого-то заночевать.

Сенных дверей не было, поэтому я вошел не постучавшись. В хате сидели двое. Между ними горел небольшой костер, над костром — на перекладине — котелок с водой. Пахло кизячным дымом, илом и сырой рыбой.

Сидевшие в хате не обратили на меня внимания. Один чистил картошку, другой — карасей. Они разговаривали.

— Тут трава знаешь какая густая? Что твоя роща… От этой травы у коровы молоко целебное, как лекарство, а мясо витаминное.

— А у нас дрофы сами во дворы заходят. Столько развелось — не поверишь. В ином месте земля не выдерживает, прогибается. Помнится, однажды зимой поймал я три штуки — не пришлось теленка резать. Ели до теплого Олексы. А и сильная же птица! Положи на крылья по мешку зерна — на самую дальнюю мельницу отнесет.

— Что и говорить, дрофа — птица сильная.

— Садись, не стой столбом. В ногах правды нет, — не поднимая головы, повелительно крикнул мне мужчина с мощным затылком — тот, который чистил и кидал в миску карасей; он был постарше своего товарища.

Я исполнил его волю.

— Насилу выманил свою мать из насиженного гнезда, — продолжал он прерванный было разговор. — Завтра же увезу, а то передумает. Не трогай меня, говорит, хочу здесь помереть. Помирай, отвечаю. Похороним с музыкой. Передашь от меня привет куму Митрофану на том свете… Крест поставлю дубовый. И на нем выжгу железным прутом: «Померла, потому что была глупа». Говорю ей: брось ты эту яму. А она — нет. Хочу, дескать, тут помереть. Да не все ли равно, где тебя закопают? В Мокловодах, в Полтаве или в тундре — один черт… Вот смотри. — Он отвернул воротник рубахи, вытянул к свету толстую шею. На ней виднелись два темно-синих пятна. — Пиявки ставил, чтобы порченую кровь пили. А свежей набираюсь. Застой крови… Слыхал о такой болезни? Нынче мало у кого непорченая кровь.

— Застой — это худо.

— Теперь-то я оклемался… Знаешь, как новую кровь нагулять?

— Не знаю.

— Нужно есть с аппетитом, тогда она прибывает. И еще — не переживать… Знающие люди так и делают. Взять, к примеру, моего шефа…

— А большая он шишка, твой шеф?

— По кадрам… — Перегнувшись вбок, он смотрит за порог. За ним и я. На нас глядят затуманенные звезды и луна — такая красная, будто ее ошпарили кипятком. — Опять сычи… Слышишь — плачут? Но ты погоди — как начнут высвистывать, ни дать ни взять на сопилках играют… Вредная птица, вещует. Кабы сейчас ружье…

— А где они теперь живут? — спрашивает второй, кроша картошку в кипяток.

— В печных трубах. Где ж еще… — Первый поднимается, достает из угла и подбрасывает в костер кизяки.

— Темнеет. Может, пора?

— Поедим горячего — и в путь. Кладбище недалеко, а дел там на час, не больше, — всего две ямы…

Меня посадили на пороге, так что я мог насквозь видеть узкие длинные сени. Молодой (наверное, из Таврии, где «дрофы сами заходят во двор») полулежал у стены, небрежно роясь в кошелке. Тот, что постарше, с мощным затылком, сидел на гробе и, вытянув руку, ждал, пока он подаст ему ложку. Вкусно пахло вареной рыбой, щекотал ноздри запах молодого сала, пережаренного с мукой.

Я подумал, что они, эти двое, из тех, кто разрывает кладбища, — спецкоманда такая, гробари.

— Давайте все-таки выпьем, — не вытерпел старший.

Подняв голову, я смотрел на обоих.

— А сторожу? — возразил молодой, и глаза его расширились. На лице мелькнуло что-то знакомое мне, но — вскользь, неуловимо, и память не подсказала, у кого я видел подобное выражение. Хотя чудилось, что все-таки видел.

— Полбутылки ему оставим, — пообещал старший, откупоривая «Столичную».

— Ну, гляди… А то без магарыча и близко не подходи к кладбищу.

Мы выпили. Я окончательно удостоверился, кто эти люди, понял, почему они здесь, зачем приехали. Только никак не мог сообразить, где встречал того, младшего — горестный провал памяти. Это бередило мне душу, что-то шевельнулось на самом дне ее — и появился просвет, я вспомнил: мы же с ним ехали в одной каюте.

Может, от чрезмерных усилий — очень хотелось вспомнить, а может, от накопившейся за день усталости или от выпитой водки — только перед глазами у меня появилась голубая пелена. Я перестал различать лица старшего и младшего — так не различают отдельных стеблей в охапке лугового сена. Но все же слышал, как они сговаривались пригрозить сторожу, а то и отлупить его, если он не позволит раскапывать могилы. В моем помутненном сознании неожиданно возник вопрос, один, но очень четкий: кого мне больше всего хочется видеть? И кого нужно разыскать, чтобы услышать хоть два-три словечка об Олене? Перед моим мысленным взором прошел целый калейдоскоп лиц. И стелилась дорога — ни следов на ней, ни отпечатков.

Отцовские следы

От той вечерней вялости, похожей на призрачный сон, я очнулся, когда на дворе рассвело и вокруг царили тишина и покой. В такой час летом по Днепру плывет пассажирский пароход и густым прерывистым басом будит и приветствует живущих на Суле. Я не колеблясь шагаю на зов парохода, потому что знаю: это тутукает наш Павло — парень в моряцкой одежде, мокловодовец, выучившийся на рулевого. Гудит он как раз напротив самодельного помоста, который иногда служит пристанью.

Дорога туда одна — сенная, то есть трудная, песчаная. По ней осенью возят сено, лозу, древесные колоды. Но мне эта дорога не подходит, мне нужно идти по матвеевской стежке до луковского осокоря, самого высокого в селе дерева, а оттуда — опять же по матвеевской стежке — пробираться в плавни.

Какое-то давно знакомое, однако непостижимое чувство тревожило меня, оно мешало мне двигаться в одном направлении, я петлял, словно заблудившись в зарослях, между выбоинами и канавами, пока наконец не вышел к нашему ориентиру — к охмаловской дикой груше. Мимо нее, кроме Жовнинского тракта, не ведет ни одна дорога, нет даже тропинки, но пока ты эту грушу не увидишь, пока не сориентируешься, куда следует идти, — тебя мучит неизвестность, кажется, что вот-вот заблудишься, не доберешься до цели или на пути к ней тебя постигнет неудача.

На просторном выгоне, в загородках из пахучих сосновых плах, еще лежал с ночи скот — колхозный и частный. Скот ночевал теперь только там, на выгоне, под присмотром и охраной дежурных доярок и постоянных сторожей. Доярки будили своих молочниц, ласково похлопывая их ладонями по шее, и принимались доить — кто устраивался на скамеечке, кто садился на корточки. Я знаю, почему они спешат подоить коров как можно раньше: многие носят, переходя реку вброд, или возят на лодках утреннее, самое вкусное молоко — только что процеженное, теплое, еще пузырящееся, желтое, как масло, — вон туда, на остров Качала, где раскинули лагерь гидростроители, или гэсовцы, как их по-простому называют.

Одни дешево продают молоко, творог, сметану, ряженку и другие продукты, другие отдают даром — все равно девать некуда. Между гэсовцами и посулянами уже завязалось знакомство, возникла дружба: ведь на острове Качала немало сельчан, нанявшихся на сезон разными помощниками и исполнителями. Меня тянуло туда посмотреть, как они живут, как работают — может, посчастливится встретить кого-нибудь из своих, — но не лежал на Качалу мой путь. Вела меня другая дорога, ее не разглядишь, она проходит через сердце, это наша с отцом общая дорога, потому что мы вдвоем шагали тогда напрямик, шли на натужный голос боя, гремевшего на том берегу…

…Не шли, а собирались идти на фронт, который ранней осенью сорок третьего проходил неподалеку от нашего села, тут же за Днепром. Я не раз слышал хлопанье выстрелов и даже крики атакующих, но это не пугало меня. Наоборот, в глубине души тихонько радовался, что ухожу на войну, что, может быть, мне доведется стрелять.

Отец долго копался в сундуке, перебирал материнские цветастые платки, юбки, куски полотна — точно прощался с ними. А потом молча укладывал походные вещи в домотканый мешок с веревочками. Нас ждал сосед дядько Макар. На нем повисли трое ребятишек, на плече громко голосила жена…

Мы пошли втроем к берегу. Шли вот по этому выгону, напрямик. Потом по тропинкам между буртами и красной лозой — тяжело скрипел под ногами зернистый песок.

Остановились, чтобы поправить друг другу котомки за спиной. Я оглянулся одновременно с отцом, нашел глазами нашу осиротевшую хату. Она стояла на пригорке в вечерней сизой мгле и смотрела нам вслед темными окнами.

Обернувшись снова, я отыскал взглядом хлев. В нем жила наша коровенка Сорока. Последний раз я видел ее, свою любимицу, когда она вырвалась из стада, которое полицаи гнали на острова, за Днепр, — туда удирали фашисты. Сорока вбежала к нам во двор — и прямо за изгородь. Легла в темном углу, притаилась дрожит… Пронюхали, собаки, примчались, катюги, кнутами выгнали ее, дрожащую, из ограды, погнали к остальным, обреченным… Несколько дней я все ждал, все надеялся, что Сороке удастся спастись, что она прибежит — возвращались же у других…

Шагая за отцом, я вглядывался в кусты — не притаилась ли где наша коровенка? Окинул взглядом луг и вдруг увидел девушку. Она, должно быть, давно бежала, потому что часто спотыкалась, останавливалась. Ни за что не поверил бы, если б не узнал ее, когда она подбежала ближе, что это Оленка, та самая Оленка, жившая за Сулой, которую я в тот раз, перед самой войной, так и не сумел догнать.

— Куда ты, Оленка?

— За тобой.

— Почему же за мной? Ведь мы идем на войну.

— Что ж, идите. Идите и возвращайтесь.

— Тебя туда не пустят…

— Я и сама знаю… — И обеими руками протягивает мне бутылку молока. — Возьми на дорогу… Ведь у вас нету.

Я растерялся — то ли стыдно стало, что мне дают молоко, то ли присутствие девушки смутило — и не взял. Только когда мы с отцом сели в лодку, закричал на всю речку:

— Ты лучше всех, Оленка!..

Нет, не закричал — постеснялся не то отца, не то дядька Макара.

…Нашу мать застрелили фашисты. В дни оккупации она, как и многие женщины, ходила на Киевский тракт, выносила еду плененным под Оржицей, которых, как скотину, гнали на Кременчуг и Городище в невольничьи лагеря. Женщин вела надежда: может, среди красноармейцев увидят знакомых и вызволят их.

Мать стояла на обочине с краюхой хлеба, пристально всматриваясь в изможденные лица. Из колонны пленных выбежал простоволосый, с перевязанной головой солдат. Тотчас залаяла овчарка, грянул выстрел. Пуля, миновав беглеца, смертельно ужалила мать…

Плывя в лодке, мы пели: «Ой світе мій ясний, світе мій прекрасний, як на тобі тяжко жити…» — и я точно знаю, что отец в те минуты думал о матери.

На пристани нас встретили озабоченные военные. Отца и дядька Макара повели в длинное строение, крытое гофрированной жестью. До войны оно служило складом и одновременно речным вокзалом. Теперь там было полным-полно народу, и всем по очереди выдавали оружие. Потом вооруженных разводили группами, они окапывались, занимали боевые позиции.

Я стоял у дверей, боясь пропустить отца. Наконец вышел и он. В том же пиджаке из овечьего сукна, через плечо винтовка. На ремне, туго перетягивающем стан, гранаты, патроны, лопатка.

— Ты уж, сынок, не возвращайся домой на ночь глядя. Я… мы тут неподалеку… — Он застегнул мне ворот рубахи, прикоснулся к моему подбородку. — Утром и попрощаемся… — И не посмотрел мне в глаза.

Проснулся я на рассвете: кто-то звал меня, раздавался какой-то стук… В ногах у меня, прямо на полу, сидел солдат с котелком в руках — видно, ждал, когда я открою глаза.

— Каши поешь, вояка, — сказал он, подавая мне ложку.

Я доедал завтрак на ходу — очень хотелось увидеть отца. Солдат пообещал найти его и привести ко мне.

На берегу суета, то и дело раздаются команды. Бойцы тащат в засаду тупорылую пушку, несут ящики…

— Идем отсюда… Подождешь со мной в окопе, — предложил солдат с красным крестом на рукаве.

Мы долго лежали в окопе в напряженном молчании, словно должно было произойти что-то роковое, неминуемое. Неподалеку отсюда раскинулось село, но его невозможно было разглядеть из-за молодого дерева, росшего прямо перед нами. Только одну улицу видели мы хорошо. Притихшую улицу у склона горы.

— Тишина… Будто не к добру, — взволнованно произнес солдат.

— Вон смотрите, смотрите… — донельзя удивленный, не утерпел я. — Ребенок… ребенок бежит к нам.

— И куда он, господи!.. Там же заминировано. — Солдат опрометью бросился от меня.

Это была девочка. Она уже добежала до мостика, с которого мы не сводили глаз, как вдруг из-за поворота выскочил, стреляя на ходу, вражеский броневик. Я прижался к земле и долго не поднимал головы. А когда посмотрел в сторону села, увидел настоящую стену дыма. В дыму скользили неясные тени. Из нашей засады бухали пушки, трещали винтовки.

Когда развеялся дым и все стихло, я увидел у мостика группу наших солдат, окруживших подбитую бронемашину. Меня так и подмывало побежать к ним, но я горячо надеялся, что вот-вот придет отец: должны же мы с ним попрощаться.

Неизвестно откуда появился дядько Макар — задыхающийся, весь в грязи, очень изменившийся за эту ночь.

— Жива-здорова… Даже не поцарапана, — в сильном волнении произнес он.

— Кто жив, дядько Макар?

— Девочка… Ну та, за которой гнался фашист… Отец твой не утерпел, выскочил из окопа и… наперерез. Я — за ним, другие — тоже… И пошло…

Я, наверное, болезненно сморщился, потому что дядько Макар взял меня за руку и начал успокаивать:

— И не думай плакать… Отец жив… Только слегка ранен в грудь. Санитары перевяжут, и повезем его домой выздоравливать…

Какое-то подсознательное чувство заставило меня сорваться с места. Я спотыкался о корни деревьев, за ноги цеплялась колючая ежевика… Чавкала грязь, и брызги ее летели на штаны, а я все бежал… бежал… Остановился на берегу. Внизу на холодных днепровских волнах покачивалась лодка. В ней что-то делали двое. Третий, весь забинтованный, лежал неподвижно. «Отец!..»

Мы уже подплывали вот к этому месту, где Сула круто поворачивает к Днепру, когда меня поманил рукой солдат-санитар.

— Ты мужественный парень… Посмотри отцу в глаза.

Я наклонился над отцом и сделал то, что велел солдат.

— А теперь закрой ему глаза… Сам закрой. Так нужно… для памяти.

Я на ощупь закрыл отцу глаза и почувствовал, что мои пальцы стали мокрыми. Мокрыми от последних, уже холодных, отцовских слез…

…Те, которые носили вброд или возили на лодках гэсовцам утреннее, самое вкусное молоко, теплое, еще пузырившееся и желтое, как домашнее масло, уже возвращались группами и поодиночке с пустыми ведрами и кувшинами и, довольные, громко переговаривались. Их настроение скоро передалось мне. Я отвел взгляд от Сулы, посмотрел на Днепр. По Днепру в самом деле плыл пассажирский красавец пароход, только он не тутукал. Видно, это был не тот, на котором в моряцкой робе работал рулевым наш Павло, мокловодовский парень. На палубе стояла небольшая группа людей в майках; наверное, это были только что проснувшиеся пассажиры, они жестами и возгласами приветствовали возвращавшихся от гэсовцев женщин, а те, оглядываясь, отвечали им звонким «Счастливо!». Но, может быть, с палубы посылали привет гэсовцам — ведь в лагере уже началась повседневная жизнь, все спешили на работу. Гудели заводившиеся моторы, не умолкала, как и ночью, динамо-машина. Электрические лампы еще горели на деревьях и высоких шестах, на которых обычно развешивают для просушки сети; поднимался дым над вагоном-кухней. Все гэсовцы были в одинаковых комбинезонах, но узнать среди них женщин не составляло труда, хотя по большей части тут были мужчины. Олены, сказали мне встретившиеся по пути люди, там не было.

Я присоединился к оживленной стайке молодых женщин с кошелками в руках и пошел с ними к передвижной повозке с верхом и двумя окнами по бокам — пошел на приятный запах сосновых плах в ограде, только что вымытых подойников и выстиранных марлечек, через которые процеживают молоко. Внутренний голос подсказывал мне, что именно там я определю свой маршрут на весь день. И если этот маршрут не наведет на след Йосипа Машталира (сроду не видел живого дезертира), то хотя бы загляну в уцелевшее пока жилище его отца. Санько Машталир, говорят, еще не переселился. Рыщет по островам, по бывшим блиндажам и окопам. Ползает вокруг Гнилого лимана, где будто бы спрятан золотой или позолоченный крест с дубровской церкви. А может, заодно ищет своего Йосипа: тот как в воду канул.

Годовалый телок

Санько лежал в постели вытянувшись, точно покойник. Сцепил под головой руки и глядел в потолок, о который вечно задевал макушкой, когда проходил от нар к двери и назад. Из-под одеяла выглядывали узкие растоптанные ступни. Они высовывались из-под перекладины нар, упирались пятками в припечек и казались лишними.

Солнце стояло уже высоко, а Санько Машталир все нежился, — дай, дескать, отлежусь за милую душу! Утро нынче выдалось свободное — жди, пока приедут, однако он по привычке навспоминал себе всяких дел, и мысль о том, как с ними управиться, грызла его, не давала покоя, и в конце концов пришлось-таки встать.

Стоя он едва помещался в хате. Особенно бросалось в глаза туловище — несоразмерное другим частям тела. Туловище было вне всяких пропорций. На рубаху Саньку шло материи в три раза больше, чем на штаны, и было непонятно, как он ухитрялся, коротко и тяжело переваливаясь на ходу, поддерживать равновесие своего тела.

Лет Саньку было не много, не мало, а вырос он, последний ребенок в семье многодетных Машталиров, считай, как собачонка, — под подом («Да хоть и подохнет — кому он, этот выродок, сдался? Те, что раньше него уродились, и то на печи не помещаются»). Вот и Санька — «Может, помрет?» — поселили под подом, или перекотом, как говаривали в наших, богатых на слова, Мокловодах. Поселили в этакой дугообразной келье, на которой стояло все хатное отопление. Не было там для Санька постели, лишь толстый слой гречаной соломы. Укрывался он соломенной рогожкой наподобие той, какими зимой завешивали окна, чтобы не так замерзали стекла. Под перекот и еду подавали: на люди его, такого-то, показывать не решались («Покарал господь Одарку выродком, небось согрешила с каким-нибудь проходящим лавочником либо солдатом»). Мальчик долго не говорил, только хрипел, как удавленник, если кто чужой заглядывал в хату. Ходил он в длинной — на вырост — полотняной рубахе. Голову ему никто никогда не мыл, волосы не расчесывал, а стригли Санька раз в год — перед пасхой, в день его рождения. Во двор выпускали только за надобностью — во всякое время года босого, в одной рубахе.

Как-то раз весной Санько самовольно вылез из своей кельи и с криком помчался вокруг хаты. Переполошил кур, разозлил пса и, легко перепрыгнув через перелаз, бросился по улице за чьей-то одноконной повозкой. Возница отмахивался от него, как от собаки, хлестал кнутом по чем попало. Сначала Саньку это, видно, не досаждало, а когда проняло, он ухватился обеими руками за заднее колесо и, упершись ногами в землю, заставил лошадь остановиться. Дядько на повозке перекрестился, а у Санька во всю спину треснула рубаха. Может быть, после этого нервного потрясения он и начал произносить самые простые слова. И сшили ему первые в жизни штаны. Было тогда Саньку шестнадцать лет. Отец больше не отваживался загонять парнишку в келью, теперь ему разрешали спать на припечке. Не ежедневно, а время от времени, когда возникала необходимость, — например, если требовалось приложить силу и поработать за троих мужиков, — отец брал Санька с собой: рыли колодцы или копали могилы, ставили стога, месили глину, трепали коноплю, мяли пеньку, молотили при помощи катка рожь, держали лошадей, когда их подковывали, вдевали кольца свиньям, бугаям и вообще делали всякую работу, тяжелую и очень тяжелую.

Однажды Санько впервые увидел Сулу вблизи и вне себя от радости с разбегу, прямо в одежде, бросился в воду. Отец перепугался, стоял на берегу, словно онемев, не зная, что предпринять, только следил, как на поверхность реки, будто в кипящем котле, выскакивают пузыри, указывая, где пошел ко дну его сын. Но Санько вынырнул. Бешено барабаня по воде ногами и руками, с трудом поплыл против течения к берегу, туда, где ждал отец. Потом-то он мог проплывать целые километры, мог по нескольку минут находиться под водой. Мог вскарабкаться высоко, как никто. Бегал наравне с лошадью. Один справлялся с трехгодовалым бычком. Но чурался компании, избегал сближения с людьми. Точно не решался довериться миру, а во всем полагался на самого себя, на свою силу.

…В ту весну — за два года до переселения — у Санька Машталира произошли три важных события: его разоблачили как вора-подводника и любовника матери Олены Кабачкивны; он, завзятый единоличник, отдал своего конягу внаймы колхозному бригадиру Прокопу Лядовскому, и дальше мы узнаем, что из этого вышло; и еще он понес непоправимый убыток: у него сбесился годовалый теленок.

Машталирша Марфа (она уже наготовила еды на весь день, накормила собак и теленка, задала корм коню) перечинила мешки и теперь укладывает в них товар: вот уж третий день, как городищенский скупщик Лесько обещал приехать, а его все нет как нет. В одни мешки Марфа засовывает просоленные ондатровые шкурки, шкуры собак и телят. В другие набивает перо, шерсть, пух. В остальные — кости и стулки моллюсков.

Хорошо бы Лесько взял в этот раз хоть немного совсем новеньких солдатских рубах, да коробку бескозырок, да ящик добротных башмаков с металлическими пистонами для шнурков, на медных гвоздях, с двойными подметками… Не берет хитророжий, чего-то выжидает. И конечно, привередничает. Выдумал, чтобы она рубахи постирала, а ведь они новехонькие, упакованы по пятьдесят штук, ни разу не надеваны, только и изъяну что на каждой у воротника воинский штамп. Кабы не этот штамп, разве попали бы они к Леську? Не видать бы ему их как своих ушей.

Санько сидел, сгорбившись, на скамеечке у порога и сворачивал цигарку. Сидел он в одной рубахе, и было хорошо видно, что плечи у него перекошенные и острые, а шея короткая и с виду совсем не сильная. Лопатки широченные и так выпирают, что между ними образуется глубокая впадина. Грудь не широкая, но длинная и выгнута вперед, как крышка гроба. На краешке лавки около Санька лежали, дотлевая, несколько окурков — видно, решил выкурить все, что было в табакерке.

— Завязывай! — крикнула Саньку жена.

Тот не спеша захватил в кулак горловину мешка и, накинув петлю из шпагата, крепко-накрепко затянул ее. Потом то же самое проделал с другими мешками.

Марфа взялась за стирку. Возле печки в корыте стояла кадка со щелочью. Откинув рядно, Марфа вынула оттуда рубаху и, напустив пара в хату, плюхнула ее в деревянное корыто с водой. Санько управился с мешками, сложил их у лавки, за сундуком. Молча смотрел, как у Марфы между пальцами стекает грязная вода, и удивлялся, откуда у него столько грязи на спине, под мышками, на шее, — никак жена не добьется, чтобы в этих местах не оставалось пятен. Но скоро он увидел, что это вовсе и не его рубаха, а одна из тех, что со штампами. Марфа почувствовала его взгляд, расправила спину. А Санько уже насупился, прикрыл глаза. Она опять склонилась над корытом и будто про себя:

— Не оттирается.

— Попробуй керосином.

— Пробовала — не берет.

Санько рванул мокрую рубаху к себе, начал разглядывать то место, где расплылось едва различимое клеймо. Ай да поставили — холера им в печенку!.. Вывернул рубаху на другую сторону, поворотился так, чтобы из окна падал на нее солнечный луч, — и вот они, треклятые буквы и цифры, из-за которых ему страшно продавать рубахи. «Выходит, и эти придется Леську в пасть кинуть!.. Чтоб ты ими подавился!»

Кто-то царапнул в оконце у печки. Санько тотчас встал, заслонил собой кучу спрессованного белья. «Лесько!.. — промелькнуло в голове. — Ну иди, иди… Чтоб ты с ума сошел, спятил!.. Иди, забирай! Сбавлю цену… Только молчи… Жри мои рубахи, жри шкуры ягнят и быков, смушки, шерсть, кости, перо… Только давай деньги. Много денег!.. Нету такого человека, у которого не было бы желаний, а какое желание можно удовлетворить без денег? Ну иди же, иди!»

Но прошло время — больше не царапались в окно, и в хату никто не входил. Задвинув рубахи под лавку, Санько кинул на них рядно, оделся и вышел. Увидев хозяина, собака добродушно заворчала, начала хватать его передними лапами за ноги, но Саньку было не до нежностей. На земле громоздился щебень, мусор — то, что осталось от сарая. Он влез наверх, огляделся. Потом посмотрел на дорогу, по которой должен был приехать Лесько.

— Не едешь? Ждешь, морда?.. Жди, жди! Подпалю, все по ветру пущу, а за полцены не отдам…

Измучившись ожиданием, вне себя от мысли, что его обманули, Санько, злой как черт, влетел в сени:

— Марфа, где моя одежа?

— Погляди в шалаше.

— А весло?

— Под кольями, если не сжег… Иди завтракать.

Но Машталир не мог есть — злоба душила его. Он еще раз обошел вокруг хаты, приглядываясь к земле, словно искал чьи-то следы, затем сходил в леваду — там он откармливал годовалых телят, которых скупал где только мог. Заглянул в колодец, в пильню — глубокую, в рост человека, яму с двумя поперечинами, на которые, распиливая, кладут дерево. Обвалилась яма, по краям заросла бурьяном, а все равно велят засыпать. Ладно, засыплю…

Одевшись в шалаше, пошел в хату завтракать. Опять сел на треногом стульчике возле лохани для помоев. От еды шел пар, она стыла, но Санько не брался за ложку. Молчал насупившись, прикрыв глаза. Марфа больше всего на свете боялась такого вот молчания, затаенного прищура глаз, боялась, когда Санько сидел так тяжело и неподвижно. Смотрела на окна — можно бы выпрыгнуть, спасаясь от его ярости, да окна-то зарешечены. Искала предлога, чтобы начать разговор, но он молчал еще страшнее. Придумывала повод выйти из хаты, однако он замечал этот нехитрый маневр, и звериная злоба еще пуще разгоралась в его глазах… Когда на Санька находило такое вот умоисступление, это значило, что он замышляет что-то ужасное, дьявольское, но Марфа не отваживалась ни о чем спрашивать, не решалась успокаивать его, не смела даже уйти, пока он не опомнится. Санько не мог стерпеть, чтобы что-то уплыло из рук, не мог смириться с мыслью, что он в чем-то бессилен. В такие минуты он глухо стонал и стискивал зубы, и Марфа чуяла сердцем, что Санько готовит кару — ей или сыну, которого она не видела с войны, но знает, что он жив и где-то совсем рядом. Санько, наверное, встречается с ним, однако молчит, таится. Сама спрашивать она не смеет, но ее бросает в дрожь, когда он обувает высокие сапоги, в которых можно вброд перейти реку, сует за голенища длинные ножи с узкими лезвиями и, надев черный клеенчатый дождевик, прихватив рыбацкие снасти, исчезает на день, на неделю…

Марфа могла смеяться и разговаривать, если смеялся и разговаривал Санько. И все же она тосковала, когда оставалась одна.

Сил ей было не занимать, она работала не покладая рук: кормила и резала телят, стряпала, колола дрова, зимой рубила на реке лед и ставила десятки метров сетей, стирала в проруби целые груды ряден, полотен, всяких тряпок, по ночам пасла коня, даже косила траву. Покорно исполняла самые бессмысленные капризы мужа. Нужда с малолетства сделала ее скупой, и Марфа привыкла к такой жизни, к ее жестокости. Даже плакала тайком от радости, что наконец-то они разжились, забогатели. Много одежи, есть скотина, хата на дубовых сваях, два погреба, самый длинный в селе сарай. Накопили денег — Санько и сосчитать-то их не может. Есть золотые — если не надул Лесько — пятерки, несколько серебряных ложечек. Марфа тоже припрятывает денежки. Как удастся потихоньку съездить за Сулу, домой, обязательно матери какую-нибудь копейку даст. И не раз набирала сестрам на кофты и юбки.

Приметил ее Санько в Жовнине на ярмарке. Крепкие ноги, сильные бедра, широкая спина. Руки толстые, жилистые, как у грузчика. И лицом красива, хотя кожа, пожалуй, чересчур смуглая.

В первый раз на вечерницах, когда Санько, как древний татарин, ухватил ее за шею и поволок — а ведь к ней еще никто и пальцем не прикоснулся, — поволок подальше от компании, Марфа плюнула ему в глаза, но вырываться не стала. Он сдавил ей горло с такой силой, что она, поперхнувшись, обмякла и повалилась ему на руки. Полуживую отнес он ее к Суле, на косу, и там взял безжалостно и жестоко… Потом угостил замусоленными кусочками сахара, сказав напоследок, что в воскресенье приедет за ней на лошади. Марфа ничего не ответила: дома у них было еще четыре таких, как она. Отец ее был беден, она знала, что он согласится на любого зятя, вот и стала Саньку женой без венца, без свадьбы.

Одетый и обутый так, как он одевался и обувался всякий раз, когда собирался куда-нибудь надолго, Санько сидел молча, таинственно полузакрыв глаза. Перед ним на лавке лежала краюха домашнего хлеба, кольцо колбасы, кусок сала. В миске стыла похлебка. Марфа уже несколько раз подливала горячего, но он как оцепенел — ни движения, ни полсловечка. Марфа, вся напрягшись, стояла в углу у печки и шевелила побелевшими губами — никогда не знала, что муж сделает в следующее мгновение. И вообще — что ей известно о нем? Что Санько ест очень много и поэтому, говорят, будет долго жить. Мало пьет водки. Знает толк в скотине. Любит и умеет торговать (после войны торговал гвоздями поштучно) — «нет человека без желаний, а какое желание можно удовлетворить без денег?». Способен пожалеть (собирался дать за сына выкуп, чтобы спасти его от какой-то беды и воротить домой, но потом запретил даже упоминать его имя). Может совершить преступление (это правда, что хату поставил на могилках, в сенях пол западает, сколько его не мажь). В селе его одни остерегаются, другие презирают. А Марфа к нему привыкла. Наверное, даже любит и готова всякого заподозрить в зависти — завидуют, что ее Санько умеет жить. Какое кому дело, что он дерется, выкручивает руки? Зато ласков в постели и денег у него как ни у кого другого.

— К тебе придет Лядовский. Слышишь? Дашь ему коня с упряжью и телегу. А я… — Он встал и умолк, точно испугавшись своего вопросительного тона.

— Иди с богом, — сказала она. — Если можешь, не мешкай.

Санько еще только открывал дверь из сеней, а Марфа, то ли от радости, что он так ласково с нею обошелся, то ли взволнованная таинственностью его намерений, целовала то место на лавке, где только что лежал его тяжелый, будто дубовый, кулачище. Крестила вслед черную длинную спину, шепча, должно быть, какое-то заклинание. Стоя на пороге, провожала его взглядом, пока он не скрылся из виду. И словно помолодела; когда вернулась в хату, чтобы закончить стирку, щеки ее пылали.

По земле еще шастали тени, но, по мере того как поднималось солнце, они становились все меньше. Все окрест было покрыто первой зеленью и источало запах молодильного сока. Луга украсились майским цветом и лежали чистые, словно умытые. Сула сверху казалась сизо-голубой тропинкой. Вода стояла высоко, чуть ли не выплескиваясь из берегов, но с каждым днем ее становилось все меньше, она опадала, точно тесто в кадушке, и текла быстрее. В этом году Сула так и не вышла из берегов. А жаль. Пусть смыла бы в последний раз все мокловодовские грехи и унесла их далеко-далеко, в море…

Под кустом ежевичника лежали вверх дном две лодки: одна принадлежала Саньку Машталиру, вторая — его соседу, бригадиру Прокопу Лядовскому. А другие лодки люди забрали, вывезли: кое-кто подался в Крым, где этим лодкам уж не плавать, рассохнутся и пойдут на растопку; иные, кто посообразительнее, устроились ближе, где-нибудь над Ворсклой, над Пслом — лишь бы возле речки, возле живой воды, без которой мокловодовцам жизнь не в жизнь. Сейчас Санько стащит одну лодку в Сулу и оттолкнется от берега: ему непременно надо быть на острове. Там уже третий день валят лес, скоро дойдут до Морозовой затоки, и тогда будет поздно… Быть может, впервые в сердце Санька закралась тревога, даже тошно стало. По телу пошла дрожь, заломило в глазах. Руки и ноги гудели, и от этого гудения стоял треск в ушах, словно в динамике во время грозы. Ожидание неведомого — вот что изводило Санька. Терзали предчувствия, а ведь раньше он о них и представления не имел. Правда, он и сейчас ни во что не верил, но не мог отделаться от предчувствий. У него было такое состояние, как будто он сгоряча оглянулся и увидел себя со стороны — пожившего, старого, измученного. И Санько испугался. Его страшила пустота, с каждым днем она распространялась вокруг него все шире. Было такое ощущение, словно он многолик, но ни одно лицо Санько не мог признать своим. Все — чужие, испещренные морщинами, какие-то печальные. Эти лица налепил ему незнамо кто, незнамо когда и зачем. Чуть просвечивало его настоящее лицо со следами былой силы и невеселой обходительности… Говорят же о нем: ненормальный, сумасшедший… Говорят, хотя он успешно закончил ликбез, знает все десять цифр и все тридцать две буквы… Но перед кем оправдываться?.. «Будь на то воля божья, лучше бы мне не видеть белого света». Несусветная глупость!..

Думал, думал, и защемило сердце. Санько Машталир закрыл глаза и увидел то, о чем не сумел бы рассказать, — что-то диковинное, невзаправдашнее: будто смешались времена, годы, смешались их звуки и цвета — настал Страшный суд. Из земли высунулись человеческие головы — много-много голов, ступить негде. Головы эти быстро прорастают, сматываются в клубки, а они, клубки, сливаются в один покрытый саваном шар — больше солнца. И будто опустилась на землю ночь, сквозь облака пробивается свет луны, река красного цвета, и по ней плывут желтые листья. Прибрежные заросли гудят от тяжелых, наработавшихся пчел… Нет, то не листья плывут по реке — то плывут человеческие головы: в пилотках, в шапках, простоволосые. Не пчелы гудят натруженно — безостановочно стреляют пушки. Вновь и вновь отражаются в той реке человеческие лица. Новобранцев из окрестных сел толпами ведут к переправе. Обозы с трупами погибших скрипят им навстречу. Санько Машталир шагает рядом с сыном, крепко держит его за руку: потеряется среди ночи — пропадет ни за понюх табаку. Что он смыслит в войне, где был, что видел? Хуторской хлопец, запуганный… Санько еще крепче сжимает в своей твердой руке мягкую руку Йосипа.

Над плавнями, под куполом черного неба, зависали, точно лампады, ярко-красные светильники и, рассыпаясь искрами, медленно опускались.

Санько сроду не видел столько человеческих голов. Над вязким туманом торчали только головы. Люди, как привидения, сновали в кустарнике, на косе, на берегу. Шевелились на фоне заднепровского зарева и пропадали в свинцовой, кипящей бурунами воде. Некоторые крестились, входя в реку, другие — нет, большинство плыли на плотах, перевернутых кадках, в лодках, на резиновых или деревянных колесах. Народу было тьма-тьмущая, словно листьев на земле после первого мороза. Позади гремели, грохотали, ревели пушки. Они приказывали людям не медлить, земля от них так дрожала, что трудно было устоять на ногах.

Йосип впервые за всю дорогу от села отважился сделать что-то без отцовского приказания: он наклонился на ходу и подвернул повыше штанины, ведь скоро и ему — в речку… Потом наклонился еще и еще. И при чем тут штанины, все равно ты в ботинках, а река глубока: пятерых таких, как ты, одного на другого поставить — всех накроет…

Санько сгоряча рванул сына в сторону, прочь из толпы, рванул так, что тот упал, и потащил его, поволок, как жертву. Но в следующее мгновение быстрым и ловким движением взвалил на спину и бросился в ночь, подальше от лампад, клонившихся все ближе к земле, подальше от переправы, от суеты безмолвных теней. В камышах постоял, прислушиваясь. Опять помчался вперед. Прутья хлестали его по лицу; переходя вброд затоку, он спотыкался о пни, падал, невольно сжимая своими ручищами щуплое тело сына. Поднимался и, тяжело сопя над ним, точно зверь, несущий в зубах добычу, все шел и шел, углубляясь в чащу…

Не отпуская притихшего Йосипа, долго блуждал он по лесным зарослям, по оставшимся после половодья, заросшим росистой травой колдобинам. Переходил вброд ручьи, озерки. Все вроде бы старался миновать, обойти. Пугался копен сена, внезапно возникавших перед глазами. Опомнившись, приближался к ним вплотную, совал руку под сухой пласт и ощущал тепло, должно быть сохранившееся еще с лета. Так хотелось сунуть в это тепло мокрые ноги, так хотелось расправить онемевшие плечи, и Санько начинал дергать сено, втягивая в себя крепкий дух лугового разнотравья. Вот и готово лежбище на двоих, с боков сена побольше, остается лишь прилечь — но в последнюю минуту Санько отказывался от своего намерения. Цеплял на шею походный мешок с харчами, хватал на руки промокшего до нитки Йосипа, почти вприпрыжку убегал от соблазна. Вглядываясь во мрак, постоянно меняя направление, бросался из стороны в сторону, петлял, ходил по кругу, как лошадь на приводе, — словно прятался, запутывал следы. Словно все еще не решался открыться сыну.

Утомившись до крайности, пошел в конце концов напрямик — шагал широко, как ходят по кочкам; когда под ногами начинал потрескивать сушняк, ступал тише; яростно продирался сквозь ежевичник и кусты хмеля, лавировал между деревьями и при этом ни разу не наткнулся на ствол, хотя вокруг стояла непроглядная тьма.

Не скоро поставил он Йосипа на ноги. Взяв за плечи, столкнул его в глубокий извилистый ров, а сам пошел вдоль него по краю. Через минуту Санько и Йосип очутились в укрытии, похожем на погреб. Резко запахло сырой землей, нежилой дух ударил в нос.

— Где мы, отец? — растерянно спросил Йосип.

Санько возился то в одном углу, то в другом — чувствовалось, что он здесь не впервые. Долго шуршал сеном, что-то на ощупь устраивал, передвигал. Звякнул кружкой о ведро, начал жадно глотать воду и, напившись, отозвался:

— Здесь будешь жить.

— Значит, на войну не пойдем?

— Без моего ведома отсюда ни ногой.

— А коли есть захочу?

— Все тут найдется, и все — наше.

— Хорошо, отец… А если мне захочется спать?

Машталир взял Йосипа на руки, как берут сонного младенца, когда его укладывают в колыбель, и — прямо в одежде, в обуви — положил в душистую постель. Укрыл тряпьем, сел рядом…

…Санько зашел к Оксане Кабачкивне. Она жила с дочкой неподалеку, почти на берегу, в том месте, где Сула впадает в Глушец. Жила по тем временам ни богато, ни бедно. Сколько себя помнила, вечно о ней рассказывали всякие были и небылицы, но Оксана на это не сетовала, разговоры были не злые, скорее — одобрительные: вспоминали, как она еще в девушках без устали отплясывала горлицу, гречаника и торбача[2], так что ни один музыкант не выдерживал; говорили, что она умеет заговаривать от гадюк и всяких болезней, останавливает кровь, высасывает яд и знает великое множество сказок и песен. На самом же деле Кабачкивна никаких наук не изучала, а просто природа наделила ее острым умом, в ней нуждались все как есть хуторяне: никто, как Кабачкивна, не мог так справедливо рассудить и дать верный совет. Сколько к ней шло людей! Больше, чем в церковь! И для каждого у нее находилось приветливое слово. Санько же ходил к Оксане, как к себе домой, потому что считал ее первой своей женой, а дочь Оксаны Олену — родной дочерью, хотя и не был ей отцом. Пустое болтали насчет его отцовства, наговоры это, больше ничего.

Случилось это давно, в молодые годы. Санько за Сулой рубил тальник. Вязал его в пуки и относил в лодку. Один раз спустился, глядь — стоит девушка у небольшой гати. Высокая, с монистом на шее, и губы такие полные. Не мокловодовская. Санько отвернулся, хотел подождать, пока она уйдет, — не знал, как себя с ней вести, но она вдруг начала смеяться и сквозь смех позвала его. Пришлось подойти, поздороваться. Оксана заговорила первая. Да так приветливо, с такими знакомыми интонациями, словно они росли в одной хате. Оказалось, девушка слышала о старом Машталире — и то сказать, кто в округе не слышал, что он учинял с сыном… И вот перед нею тот самый Санько, который лишь недавно надел штаны. Оксана диву далась: ловкий парень, черноусый, очень высокий. И кабы не слишком длинная спина да ходил бы не мелкими шажками… Зато, по всему видать, сильный и не лентяй, коли так часто на лодке ездит на промысел. Да и не глуп: рыбачит, пилит доски, торгует соленой рыбой на пристани — а сколько же надо уметь человеку?..

Через минуту-другую Санька уже так и подмывало прикоснуться к румяной щеке девушки или пожать ее красивую руку. Он украдкой бросал взгляды на ее лицо; будто раздевая, шарил глазами по ее телу. Оксана, наверное, догадалась, что возбудила в нем желание, — покраснела, как маков цвет. Отвернулась, села у самой реки и давай шутя плескать водой себе на ноги.

Неожиданно она спросила:

— Ты сильный, Санько? Очень сильный?

— Не знаю.

— Лодку, нагруженную лозой, поднимешь?

— Если захочу…

— А Сулу перепрыгнешь?

— Может, и перепрыгну с жердью, в три приема. А что?

— А меня догонишь?

— Даже зайца догонял и ловил.

— А меня… поднимешь?

— Двух таких, как ты, подниму.

— Ну, попробуй.

— Да ведь ты не дашься.

— А ты добивайся.

— Не умею.

— Пора бы научиться.

Оксана негромко прыснула, зажала руками уши. Притихла.

Санько смело шагнул к ней. Наклонившись, бережно поднял под мышки и легко понес ее на вытянутых руках. Ей было щекотно, она изнывала от смеха, но не ругала его, не просила отпустить.

— Неси меня так, сколько сил хватит.

Санько, напрягшись, начал карабкаться с нею на крутой берег. Потом пошел по лугу, на котором уже скосили траву… по долине… вдоль плотины… Шел то по солнышку, то по холодку… Обоим было хорошо, оба молчали. Оксана слышала: Санько сдерживает дыхание, чтобы не показать, что устал.

— Отпусти меня, отпусти скорее.

— Я еще не выбился из сил.

— Отпусти, вон уже хаты.

Опуская Оксану на землю, Санько коснулся ее горячей щеки, потом прижал к себе… Хорошо. Как после доброй чарки. Если б еще…

— Ты и впрямь сильный.

— Не знаю.

— Вот бы мне такой достался.

— Да…

— Приходи еще.

— А ты не женщина?

— Девушка.

— А не русалка?

— Русалка.

— Я не испугаюсь.

— Так приходи еще…

А через полгода Оксана позволила просватать себя за другого. Санько тайком пришел на свадьбу и в отчаянии подпалил ей хату. Люди указывали на Санька, но Оксана его пожалела. Правда, муж ее грозился сжить Санька со свету. Да началась война, и все забылось. Мужа Оксаны взяли в армию, через месяц он погиб в бою. Тосковала, плакала вдова, постепенно теряла дар речи, с горя начала слепнуть… Вот тогда-то опять пришел к ней Санько. Она не обрадовалась ему, не удивилась. Но никогда не отваживала его, не прогоняла — он стал ее опорой, помогал чем мог: пахал огород, крыл хату, чинил двери. Время от времени давал мелкие деньги… Однажды принес целый узел солдатских рубах: для кого шили, те не успели их надеть… Оксана удивилась, но взяла, ни о чем не спросив. Нашила из них и верхних и нижних сорочек, и наволочек, и наперников для подушек.

Но внезапно Оксана отказалась от его помощи. Что-то прослышала и потребовала сказать, где он берет такие башмаки с металлическими пистонами для шнурков, на медных гвоздиках, с двойными подметками. Санько неохотно признался.

Долго водил он плохо видевшую Оксану по плавням и все рассказывал, как однажды рубил тальник на том самом месте, за Сулой, где они в молодости впервые встретились. Рубил не для себя — то ли выполнял чей-то заказ, то ли на продажу. Война войной, а дрова на зиму всякому нужны. Сена Санько уже навозил — и себе и тому дядьке. А когда малость поутихнет в округе, можно будет и конопли набрать — хорошая конопля, вымоченная. Телега своя, вози хоть сто копен… Вот и Прокоп Лядовский попросил Санька помочь ему: самому-то некогда, колхозный скот в тыл отправляет, хлеб, который не вывезли, раздает людям на временное хранение, красноармейцев на постой размещает. И вообще в такое время его долг быть безотлучно с людьми: в Мокловодах суета, нервное напряжение. Как на тонущем корабле: хитрый хитрого испугался, таится, не доверяет. Каждый норовит украдкой: один документы в саду закапывает, другой икону вешает на портрет великого человека — всяк хитрец по-хитрому спасается.

Услышал Санько такое дело, на лошадь — и в плавни. Ни с того ни с сего сюда никто не забредет: дебри, нигде ни души. Санько тюкает себе потихоньку, тюкает да прислушивается. Село осталось далеко-далеко, за плесом, теряется на горизонте. Справа катит свои воды Днепр. Где-то на городищенской горе Пивихе, будто висящей в синем воздухе, рвутся снаряды, но кажется, что и сюда доносится запах смоленого… А в плавнях так хорошо! Немного повыше, где брод, раньше возили на подводах сено, женщины и девушки сгребали его. Влезь на высокое дерево — сколько хватает глаз, кругом густые травы. Прозрачен напоенный их запахами воздух. Колышется рожь. И как листьев — птиц. Чуть не на каждой ветке гнездо — словно колыбель, от которой веет новой жизнью. Сверкают, глядя в небо, серебряные озера, кишат линями и карасями. А вода в Суле, — светлая, мягкая, выбеливает самые серые полотна, избавляет людей от струпьев, лишаев, язв. Попьешь этой воды — и не жмет, не болит сердце… Все тут созвучно человеку, его натуре… Так неужто эту красоту будут топтать чужеземцы?.. А ведь лезут, чтоб у них глаза повылазили…

Санько смотрел на белый свет и плакал — то ли от обиды, что уж не ходить ему здесь, то ли от ревнивой жалости к Оксане, его утешительнице и мучительнице. Она молча шла рядом, держась за его руку, как малое дитя. Почти слепую привел он ее поглядеть на плавни. Казалось, они не цветут, а горят разными красками. И вспоминалось, как вольно они тут бродили: по ночам прислушивались к голосам сонных птиц, к всплескам рыбы и не боялись ничего на свете, кроме людских взглядов. Санько привел Оксану сюда, чтобы показать, где берет башмаки с металлическими пистонами для шнурков, на медных гвоздиках, с двойными подметками, показать, где они лежат: в трехъярусном блиндаже, замаскированном, поросшем травой — и со свечой не найдешь! — в том самом, где укрыл он от смерти своего Йосипа.

— Оксана… слышишь, Оксана?

— Слышу. Говори.

— Я пристукну Прокопа.

— За что? Он не вредный и честный.

— Он знает о Йосипе.

— А что о нем знать?

— Что он дезертир. И что я прячу его в плавнях.

— Ну и пусть знает.

— Но ведь он не молчит.

— А кому сказал?

— Леську.

— Лесько сам тебя выследил — его убить.

— Лесько за мной следил? Он втрое богаче меня — зачем ему еще?

— Человеческой жадности нет границ… Лесько и не такими, как ты, торгует…

— Но он не появляется на хуторе.

— Заманить каким-нибудь обещанием либо товаром.

— Золотом заманю. Только он… кажется, нашел общий язык с Йосипом.

— Йосип — твое дитя…

— Они что-то замышляют.

— Лесько уговаривает обобрать тебя.

— Йосип просил золотую пятерку.

— Они мечтают о больших деньгах… Лесько надеется заработать на Йосипе. Пообещал ему достать для побега документы на чужое имя. Я знаю, он ищет документы в Мокловодах — в сельсовете, в колхозе, повсюду.

— Ну и что же?

— Для выкупа нужны деньги. Так что все сводится к грабежу.

— Я ему отец… Я вынес его на руках с переправы… Нашел, хоть и не искал, целую кучу рубах, сто пар башмаков…

— Все на свете забывается. Только неволя — никогда. Ради денег… ради воли… он выдавит тебе глаза.

— Я отдам Леську все рубахи и башмаки, пусть торгует.

— Не возьмет.

— Почему?

— Его тоже заподозрят.

— Как же быть?

— Убить Леська. Отдать деньги Йосипу: может, откупится.

— А что еще можно сделать?

— Другого пути я не знаю.

— Я припугну Лядовского — подброшу ему записку под дверь, и он будет молчать об Йосипе…

— А если он уже успел заявить в сельсовет?

— Йосип — безвольное дитя, что он будет делать с деньгами?

— Деньги и убивают и возрождают к жизни.

— Но послушай, Оксана… Отдать деньги? Отдать богатство?

— На свете нет праведных богатств. Тогда отдай Йосипа.

— Как ты сказала?

— Я все сказала.

Оксана надолго умолкла. Затуманенными глазами смотрела перед собой и, наверное, чувствовала цвета, запахи, соки земли и растений, потому что горько сама себе улыбалась. Он испугался непонятного выражения ее лица, хотел спросить, что с нею, но Оксана, всхлипывая от охвативших ее чувств, вдруг дернула Санька к себе и горячо, как девушка, прижала его руку к своей груди. У Санька отлегло от сердца. Все, о чем только что шла речь, вылетело из головы: в памяти встал тот день, когда он впервые увидел ее замужней. Было это летом, на берегу Сулы. Как раз в том месте, где весной самое быстрое течение и куда на волах при помощи толстых канатов мокловодовцы приволакивали водяную мельницу, укрепляли ее на этой быстрине, и стояла она там до самой осени…

Так вот, в тот день Оксана без боязни ступила на узкий перекидной мостик, соединявший два байдака, на которых стояла мельница, и с полным мешком зерна за плечами пошла вниз по крутому спуску. Доска под ее ногами пружинила, прогибалась до самой воды. Вода выплескивалась наверх, касалась подошв, и Санько боялся, как бы Оксана не оступилась, не упала под лопасти, в быстрину, — не каждый сумеет оттуда выплыть. Но все кончилось благополучно, и гибкая, статная молодица скоро показалась в дверях мельницы. Бегом взбежала на берег, отряхнулась, засеменила к воде. Санько сидел в лодке за кустами — удил. Он видел, как Оксана расстегнула кофточку и выставила свои белые груди под прохладный ветерок — наверное, чтобы остудиться. «Вот бесстыдница… Вот шлендра», — подумал Санько, а в душе шевельнулось щемящее чувство не то жалости, не то горечи.

Женщина уже приводила себя в порядок, застегивала кофточку, когда он тихонько хлюпнул веслом, подплывая к ней. Она ничуть не растерялась; сразу, словно только того и ждала, потянулась к нему навстречу, ловя руками нос лодки, чтобы повернуть ее в тихую заводь. Потом присела на борт, стала расспрашивать о всякой всячине, стала договариваться — отвези, мол, домой муку, я сама буду грести, тебе придется только рулить. Санько обещал. Шутя дотронулся рукой до ее тугого плеча, а она положила на его руку свою, горячую, как огонь. Они вышли из лодки, сели на берегу, и Санько начал мыть ей ноги. Оксана боялась щекотки, сладострастно вздрагивала, грудь ее приоткрывалась, то и дело звучал ее чарующий смех — Саньку казалось, что он волнами расходится по его телу… Большие глаза Оксаны в густых ресницах ловили его взгляд…

Кто-то из помольцев или сгребальщиков на покосе увидел, как они забавляются, и наутро следующего дня все Мокловоды смаковали свежую новость. Женщины, словно состязаясь в красноречии, выдумывали всевозможные небылицы — просто уши вяли, хотя, конечно, в их рассказах была доля истины.

Уж чего только не говорили!.. Вот ей-ей, Санько Машталир ради нее, Оксаны Кабачкивны, такое сумел, что ни одной твари не под силу — нырнул и целый час, не дыша, пробыл под водой. Отчаянный человек! На что пошел, лишь бы ей понравиться, и заметьте — все делал по ее указке. Где-то на островах нашел непромокаемую одежду. Напяль ее — и живи под водой сколько влезет. Вот почему Санько сумел пробраться на пароход, который еще до войны утонул в старом днепровском русле, — только труба торчит. Ну и тащит с этого парохода что хочет да сколько унесет: и материю всякую, и цветные бумажные нитки, и рубахи. Мешками волочит толченую гречку или, может, ячмень, — и сам лопает, и телят откармливает на продажу…

А Оксана сама протягивала ему ноги, чтобы мыл. А потом разделась, осталась в одной нижней сорочке… Словом, нежились, как молодожены. И носил ее Санько на руках по плавням, и голубил…

А еще вот что: когда она приходит к нему на Быстрянку, то вся делается из воды: и голова из воды, и руки, и ноги. Бес ее знает, как это все держится вместе и почему не разливается. Ходит бесшумно, исчезает бесследно. Глядь-поглядь — а уж нету на берегу ни Оксаны, ни Санька. Даже пузырей над водой не видно… Вы думаете, отчего Санько то серый, как пепел, то черный, как земля, и лицо словно у утопленника? Оттого, что живет в двух мирах: то на земле, то под водой. Не ест, не спит, осунулся… Оксана-то смикитила, что этот парень все отдаст, — стала каждый вечер заманивать его под воду, в другой мир. Вот и любятся там, и любятся, пока не рассветет. И никто их не выследит, просто-напросто никто на это не решится, потому что нет ничего глупее, чем копаться в сладких тайнах чужой любви, тем более что эта любовь и без того стала теперь всем известна и каждый может смаковать подробности странного романа…

Мне надоело ждать, пока Машталир соберется с мыслями и скажет хотя бы несколько слов о себе или об Олениной матери, Кабачкивне, но удерживало какое-то подсознательное любопытство — что же было дальше?

Солнце то выплывало из-за облаков, то опять ныряло в них, и от переливов света лицо Санька чудилось то пепельным, то землистым, приобретало хищное выражение или казалось лицом мертвеца. Мне стало страшно, и я отодвинулся от него на значительное расстояние. Машталир продолжал сидеть где сидел, даже когда я встал, всем своим видом показывая, что хочу уйти. Впрочем, он, должно быть, не пошевелился бы, если б под ним расступилась земля.

Я еще надеялся, что Машталир скажет мне хоть что-нибудь об Оксаниной дочери Олене — о моей Мечте; мне было лишь известно, что они будто бы посылали ей в Киев или во Львов деньги на шапку. Однако он молчал. Наверное, у него начался приступ его врожденной болезни, или, как выражалась Марфа, «на него нашло». В такие минуты он как бы отрешается от своих сумбурных чувств и мыслей, погружается в безмолвное переживание горестей и бед, а потом — довольно скоро — словно взрывается: им овладевают дикие страсти, он совершает необъяснимые поступки. Куда только девается приветливость! Доброго словечка от него не услышишь…

Я пристально вглядывался в лицо Машталира и не находил в нем ни следа доброты. В глазах настороженность, веки полуприкрыты, точно он боится света; широкий рот с овальными уголками крепко сжат — так бывает у людей, испытывающих мучительную боль… Но что это? Я смотрел на Машталира, и мне мерещилось, что рот у него открыт, а в зубах он несет с днепровской переправы сына Йосипа…

Попрощавшись, я почти тотчас потерял чуть заметный одинокий след, который вряд ли можно было назвать тропинкой; он петлял в траве меж кустов, но затем круто поворачивал влево от Санька и, как я рассудил, должен был привести меня к цели: я хотел еще засветло встретиться с кем-нибудь знакомым из Мокловодов. Машталир заметил мое отсутствие и тоже поднялся со своего насиженного места. Ощупал лодку, обмерил ее руками вдоль и поперек. Я подумал было, что теперь, без меня, он поедет на остров, куда собрался еще с утра и где уже третий день при помощи бензопил валят все подряд и вот-вот доберутся, а может, уже добрались до его убежища — поросшего травой блиндажа в три наката. «Ну и пошел ты к черту», — подумал я с обидой. Но, оглянувшись, увидел Санька почти рядом. Он бежал мелкой побежкой к своему жилищу. Оказывается, обнаруженный мною след и его тропинка вели нас почти параллельно. Разве что моя дорога медленно, но неуклонно выводила на вольный простор, открывавшийся за околицей хутора.

Машталир подходил к обнесенному кольями загону для скота, подле которого одиноко стоял привязанный веревкой к желобу годовалый теленок, и еще издали орал на Марфу, с опаской шедшую ему навстречу, к воротам. Машталир, наверное, с ходу бросился бы ее бить, если б она предусмотрительно не начала делать знаки руками. Марфа показывала на бычка и одновременно просила Машталира подойти к ней поближе, и как можно скорее. Он послушался, но продолжал ругаться непотребными словами, такими, что…

Тем временем телок рыл передними ногами землю, причем так яростно, что она летела ему на спину; на губах у него выступила пена, он дико ревел и рвался с привязи. Машталир, не заботясь о приличиях, изливал сердечную боль в злых, грубых словах. Только когда к нему подошел кто-то из сельчан, он угомонился, притих. Между тем Марфа вынесла из хаты ружье. Машталир оттолкнул ее от себя, застегнулся сверху донизу и с веревкой в руках крадучись направился к телку, приближался к нему то с одного боку, то с другого, но телок, по-прежнему исходя пеной, рыл землю и не давался в руки.

Во двор к Машталиру сошлись соседи, явились и те, кто жил подальше. Сначала собирались кучками, о чем-то совещались, оживленно размахивая руками, выписывая в воздухе разные фигуры, круги. Машталир был мрачен, стоял немного поодаль, не вмешивался в их разговоры ни словом, ни жестом. Но скоро один сосед начал его подзуживать: дескать, прошло то время, когда он, Санько, мог одной рукой вести двух годовалых телят, когда мог удержать за повод норовистого колхозного жеребца. Машталир как воды в рот набрал: видно, все думал, как управиться с осатаневшей скотиной, которая упрямо рыла землю передними ногами. И только когда его снова принялись подзадоривать, Машталир, точно обезумев, бросился на телка, как волк бросается на свою жертву. Испугавшись его необузданной ярости, люди заспешили прочь. А Машталир, схватив ружье, осторожно кружил вокруг телка, подкрадывался к нему по-всякому: то ползком, то на четвереньках, то на корточках. Можно было подумать, что он хочет выстрелить в животное. И попасть не куда-нибудь — в ухо. Но внезапно он далеко отбросил ружье, подполз сзади и, сделав прыжок, очутился на спине у телка. Тот кидался из стороны в сторону, норовя избавиться от неведомой ноши, однако Машталир, уперев пятки ему в бока, молотил его кулаками то по одному уху, то по другому; наконец телок обессилел, ноги у него подкосились, и он присел сразу на все четыре. Машталир тут же вскочил и помчался в конюшню, чтобы взять заранее приготовленную веревку. Тем временем телок передохнул и встал, оглашая окрестности диким ревом. Машталир опять начал кружить вокруг него. Снова и снова бросал ему под задние ноги веревку с петлей на конце и при этом успевал ругать Марфу, которая ни жива ни мертва стояла у привязи, готовая каждую минуту резануть по ней ножом. Наконец телок все-таки ступил в петлю, и Машталир, неистово заорав «Режь!, со всего разбега дернул веревку на себя. Подобравшись по ней к поваленному наземь телку, он энергичным, быстрым движением схватил его за задние ноги и, медленно пятясь, поволок в сарай, где пилили дрова. Над ямой резко перевернул свою жертву, и искалеченный телок, неестественно всхлипнув, торчмя плюхнулся вниз…

Колокола

Встретившийся невзначай Прокоп показал мне дорогу:

— Дойдешь до Василова брода, а там сам увидишь.

— Спасибо.

— Только смотри, не обмани!

— Обещаю.

— Вечерком и приходи. Я буду в клубе.

Время близилось к полудню. Из-за Днепра порывами дул южный ветер-низовка. Я задрал голову, чтобы понять, скоро ли зайдет солнце, успею ли засветло, но бледное светило еле угадывалось в вышине. Небо стало косматым и грубым, словно вытканное из овечьей шерсти. Оно как будто двигалось, причем всё разом. Над головой переламывалось и медленно скатывалось за горизонт широким сувоем сурового полотна, чтобы там перевернуться на другую сторону и, разматываясь, выплыть сзади, с противоположного бока земли. Огненными языками сверкала молния. Надо было торопиться. Я примерно представлял себе ту местность, почти воочию видел перед собой тамошний ландшафт, — правда, видел глазами ребенка. Если идти мимо Белобабина болота, где водятся вьюны толщиной с руку, потом миновать Волчиху, где плетут из рогозы корзины, то сразу за Быстрянкой, чуть левее Желтой косы, и будет Василов брод. Он там бог весть с каких пор, редко какой год перемещается вниз по течению и всегда легко угадывается по срытой, словно срезанной ножом насыпи на другом берегу, где вязнут в песке нагруженные телеги и надрывается скотина. Каждую весну, сразу после пасхи, прежде чем восстановить связь с другим берегом — обычно туда ехали на подводах или брели пешком, — Васило сам переходил реку вброд, и непременно первым. Можно было, конечно, плыть на лодке, промеряя глубину веслом. Однако Васило, не желая нарушать традицию, поступал наоборот: закатывал насколько возможно штанины, брался рукой за прикрепленную к лодке цепь и, волоча лодку за собой по еще бурливой и мутной после половодья реке, ступнями прощупывал до последнего вершка все дно, сыпучее и песчаное. Иногда наклонялся, чтобы достать из воды и бросить в лодку случайно занесенную на брод черепашку, палку, водоросль, корневище или какую-нибудь корягу. Не ровен час, где-нибудь образовалась воронка или яма — тот, кто будет перебираться на другой берег, должен все знать. И Васило, бредя по всему руслу, отмечал свой след вешками — втыкал в речное дно лозины с клочьями сена наверху. За это ему пастухи, сгребальщицы, удильщики, косари да и вообще проезжающие приносили в виде награды кто что мог: кувшин молока, кулек творога, пирожок из белой муки, конфету, пряник, горсть ягод или терна для детей, — хотя, откровенно говоря, Васило не нуждался и, пока от молнии не сгорела его хата, всегда имел кусок хлеба, правда, может быть, не всегда с маслом. Но теперь, поскольку Мокловодам объявили, что их будут переселять, семья Васила перебивалась кое-как: летом жила на берегу, а зимой переходила в водяную мельницу, которую с наступлением глубокой осени заводили в затоку. Васило сторожил мельницу, за это ему начисляли трудодни.

Так шел я, углубившись в воспоминания, и не заметил, как оказался у Василова брода. Мне еще предстояло обойти одно озерцо, но тут зарядил тихий частый дождик, и тотчас озерцо покрылось рябью — словно кто набросил на него крапчатую скатерть. А вокруг ни души. И ни хаты, ни куреня, ни деревца, ни стожка сена — хоть промокни до костей. Но вот я увидел на огороде, в бурьяне, человека, который, по-видимому, что-то упорно искал, во всяком случае, он не обращал никакого внимания на стремительно приближавшуюся к Мокловодам грозу. Еще издалека я узнал (и наверное, узнал бы среди тысяч других) Васила. Как всегда, одет он был небрежно, однако я не успел заметить ни цвета его рубахи, которую он постоянно носит навыпуск и на которой вечно оборваны пуговицы, ни цвета штанов — они у Васила, как правило, либо слишком коротки, либо слишком длинны. Ни знаменитых сапог-вытяжек, старых-престарых, самодельных сапог, порыжевших от времени: в сорок седьмом Васило носил в них домой просо с тока и был ловко разоблачен бригадиром, — словом, ничего не успел я разглядеть, потому что, подняв голову, Васило пошел прямо на меня, раскинув для объятий свои короткие руки: вот уж никогда не пропустит человека — пусть даже тот проходит в сотне метров, — если, по его, Васила, мнению, этот человек может быть доброжелательным слушателем или сам готов сообщить ему какую-нибудь новость, внушить уверенность, вообще принести радость в его глухой угол.

— Кого я вижу? Сколько лет, сколько зим!.. Пойдем, голубчик, пойдем… А я своего чертенка Данилка искал. Хотел отстегать — больно умен стал! — а он шмыг из дому. Василина и та не заметила, куда побежал. Теперь ищи его где-нибудь в плавнях, у тех, кто рубит лес. Или у соседей… Ей-ей, свихнулся малец! Они, видите ли, нарушили структуру народной исторической памяти… Я тебе покажу историю — до новых веников помнить будешь!.. Постой здесь, я сейчас, — бросил он мне и пошлепал к овражку, созывая переполошившихся утят. Его мокрая спина, от которой, казалось, шел пар, на мгновение представилась мне странным живым экраном. Я даже успел увидеть какие-то умопомрачительные кадры. Но Васило скрылся в овражке, и видение исчезло.

Я не забыл о своей главной цели — не упускать ничего, что помогло бы мне хоть что-нибудь узнать об Олене; стоял под дощатым покосившимся навесом, который одним краем опирался на крутой берег, а другим — на колья, и смотрел на то, что открывалось моим глазам. Вот на плетне чья-то мятая фуражка — из такой клетчатой материи была у Олены юбка. Как мышата, бегают между лопухами, испещренными жилами, утята, упорно держа путь к корытцу с едой, — она так любила диких уток, завидовала их вольной жизни…

Но из оврага вынырнул совершенно расхристанный Васило, и все смешалось. «Я тебе покажу историю!..» Пустые угрозы. Если б Данилко и попался отцу под горячую руку, — Васило сказал бы только: «Смотри… у меня. Чтобы я больше этого не слышал». Мокловодовские мужчины посмеиваются над добродушием Васила. Говорят, однажды он, сильно разгневавшись, взял кнут и к жене: «Скорей надевай, Василина, кожух, я тебя бить буду!..»

Гроза пронеслась стороной, и стало тихо, как под водой. От Сулы шел пар — точно от спины человека, до упаду наработавшегося на уборке урожая. И то сказать — издалека Сула бежит, вспотела, и вот тут, за Василовым бродом, впадает она в Днепр.

Васило остановился поодаль, хотел было что-то крикнуть, но почему-то не произнес ни слова. Так и стоял, невысоко подняв руку, приоткрыв рот. Он и впрямь был неказист с виду: нос длинный и кривой, волосы хоть и густые, но всегда клочьями, жирные, свалявшиеся, лоб в веснушках, скулы выпирают — «азиат», одним словом, «с раскосыми глазами». Это прозвище ему приклеили хуторские молодицы сразу, как только он заявился в Мокловоды. Над ним беззлобно подшучивает всяк кому не лень, потому что он «не наш», потому что это «тот, который разрушил церковь», которого «подобрала дуреха Василина». И хотя с тех пор, как Васило поселился в Мокловодах, много воды утекло, на хуторе так и не знают, как его величать по батюшке… Жена Васила сначала горячо настаивала на том, чтобы уехать из Мокловодов, однако он — ни в какую…

Но как бы то ни было, а почти все мокловодовцы — правда, каждый про себя — признавали за Василом скрытое обаяние; должно быть, они в конце концов приняли бы его за своего, если б кто-нибудь отважился на это первый. Был момент, когда Васило перестал было заботиться о семье, о доме и хозяйстве, стал похож на оборванца и ходил от хаты к хате, пытаясь вызвать у людей жалость, но и это не помогло. К «азиату с раскосыми глазами» пристало еще словечко «лодырь». А это на хуторе считалось самым постыдным. Василина плача умоляла мужа не таскаться по хатам, а найти себе подходящее место. Не теряя веры в чудо, после которого его в конце концов признают хуторяне, — главное, женщины, их было втрое больше, — и начнется какая-то невероятно счастливая жизнь, он пустился на хитрости: ездил на пароходе в Кременчуг, доставал там лощеную и разноцветную бумагу, мастерил всевозможные шкатулки, кубики, пирамидки, однако их никто в Мокловодах не покупал, так что приходилось раздавать все это детям за «спасибо».

Бродя как-то по плавням, он наткнулся на мало кому известный небольшой лиман. Тайком снес туда ятери, перегородил лиман неводом — надеялся поймать сома, да такого большого, чтобы едва хватило сил перетащить его на хутор. Но однажды кто-то вышвырнул на берег все его снасти, изрезал невод, изрубил обручи на ятерях…

Васило скупал, даже брал в виде вознаграждения за работу какие попало облигации — а на хуторе их можно набрать задаром сколько хочешь, ими обклеивали стены за печью и саму печь; все надеялся выиграть большую сумму и разбогатеть, то есть купить в хату железную кровать, большое зеркало, иметь вдоволь еды, много одежды и еще — построить около Климана, бывшего церковного старосты, новый дом на две половины: там есть свободный участок, когда-то принадлежавший попу, земля плодородная — лучше не надо.

А то, бывало, затеет Васило гнуть лук — долго подбирает для него ивовый прут, потом долго этот прут выпаривает, затем ищет подходящую воловью жилу — хочет подбить коршуна, чтобы не нападал на соседских цыплят. Но и тут его надежды не сбывались, ничего путного из его затеи не выходило. Так и не сумел Васило угодить соседям, не добился признания хуторян — себя защитить труднее, чем другого.

Презираемый и гонимый, Васило и по сей день тайно продолжал неравную борьбу с мокловодовцами, порой жертвуя и собой, и женой, и вообще чем только можно, чтобы заткнуть глотку тем, кто вопил, что-де весь его род ленив и ни на что не способен. Только ныне бороться стало куда труднее, хотя, возможно, в этом есть свой смысл, и теперь борьба обещает ему успех.

Все это я помнил, знал, оттого мне и не хотелось докучать «ленивому азиату с раскосыми глазами», не хотелось надоедать ему расспросами, ибо известно, что такой человек легко поверит чему угодно, едва лишь почувствует по отношению к себе хоть малую толику приязни. Да, и крохотное доверие может сотворить с человеком чудо, открыть в нем незнаемые им самим источники энергии, света и добродетели.

Из дальнейших слов Васила я понял, что сейчас ему не так одиноко: каждый вечер приходят соседи посидеть, потолковать о том, каково-то им будет без Мокловодов, будут ли они на новом месте держать скотину, привыкнут ли, обживутся ли среди чужих. А иной раз сидят грызут семечки — это женщины. Мужчины играют в подкидного дурака — молча. Или давай хвастать друг перед другом, сколько кому надлежит получить в виде выплаты за разрушенные хаты, сараи, хлевы, шалаши, риги, за снесенные плетни, засыпанные колодцы, срубленные тополя, вербы, груши, да рассказывают, куда уже наведались ходоки-переселенцы, выискивая себе по селам место для жизни, для начала нового бытия. О себе Васило молчал: ему пока не вручили акт, хозяйство их еще не описано, потому что нет у него никаких построек, нет «плетеных заборов». Варка Бригадная будто бы слышала своими ушами — и не от кого-нибудь, от самого Лядовского, — что Василу позволено разобрать и перевезти рубленый колхозный амбар с камышовой крышей, взять два воза моченой конопли, из которой можно вить веревки или ткать полотно, взять ягненка, переставшего сосать матку, сорок два метра плетня, огораживавшего конюшни, и сколько пожелает полукадок, куда ссыпают зерно или что другое: бери хоть сейчас, они в поле стоят, где сажали махорку.

Васило задержал дыхание и, выразительно покачав головой, толкнул дверь. Неожиданно мне открылся другой мир, явились другие цвета, другой дух. Первой я увидел Василину, женщину с пышной рыжеватой косой, в новой кофточке, вероятно только что надетой ради гостя. Василина стояла окруженная детьми и испуганно улыбалась. Я поспешил прийти ей на помощь: чтобы хоть что-нибудь сказать, начал спрашивать по очереди всех ребятишек, как их звать (а троих еще не было дома).

— Вот мы какие, — сказала Василина, поднимая почти к моему лицу самого маленького: по щекам у него были размазаны слезы, но он улыбался, а в ручонках держал палку. Ребенок таращился серыми глазенками на мои пуговицы, тянулся к шляпе и при этом сосредоточенно вытягивал трубочкой полные губки. А не дотянувшись до шляпы, закапризничал, и Василина, утерев ему нос фартуком, опустила его, и ребенка тотчас подхватили детские руки. Она смахнула тряпкой пыль с лавки — с доски, лежавшей на чурбаках, — и пригласила меня садиться: не побрезгуйте, мол. Сама же отошла к печке, где что-то шипело, булькало, и огонь, вспыхивая, бросал изменчивые блики на ее лицо.

В комнате не было сыро, как мне показалось, когда я вошел со двора. Наоборот. На полу толстым слоем лежало сено. На тщательно побеленных стенах и вообще повсюду, где можно, висели пучки дикого хмеля, стебли с листьями калуфера, васильки и другие бог весть какие сушеные травы. Они распространяли запах лугов, похожий на тот крепкий хмельной аромат, который витает над тысячами гектаров плавней в пору первого сенокоса. Должно быть, потому воздух в комнате казался зеленоватым и по-особому светлым и мягким, хотя на дворе было не солнечно, а скорее сумрачно. Вдоль задней стены, занимая все пространство между печью и боковой стеной, помещались широченные нары. Приглядевшись внимательнее, я увидел, что в хате два — в одно перекрестье — окна по передней стене, а потолка нет, только стропила, и между ними тоже окно, похожее на иллюминатор.

— Санько Машталир дал, спасибо ему, — сказал Васило, заметив, что я с любопытством разглядываю это окошко, но тут же заговорил о другом: о том, что происходит в мире, в Мокловодах, затем — о себе. Оказывается, он тоже был на подворье Санька Машталира, когда тот хотел зарезать сбесившегося телка.

— Был теленок как теленок, так он же, катюга, довел его до бешенства. Возьмет, бывало, самодельное копье с бородкой на конце — мы таким ондатр колем — и ну его тыкать куда попало или щекотать. Бедное животное туда, сюда, падает то на передние, то на задние ноги, ревет не своим голосом, рвется с привязи, пока совсем не выбьется из сил… Потом падает, лежит, вытянув шею, и только вздрагивает. Не отзывается ни на уколы, ни на щекотание… Отстанет от него Санько, а поднимется теленок на ноги — и опять то же самое… Зло на нем срывает или еще что, черт его разберет. И, говорят, с тех пор начал такое вытворять, как исчез его сопливый Йосип. Санько думает, что все шито-крыто, никто ведать не ведает, а оно уж всем известно. И убежище-то — блиндаж! — давным-давно пусто. Были там люди, своими глазами убедились. Йосип оттуда все вынес, все до последней нитки. Распродал!.. Слоняется теперь шут его знает где и с кем. А Санько ищет его, выслеживает, как волк, но Йосип ему на глаза не попадается… И при чем же тут телок?

— Да ты дал бы человеку хоть словечко вставить!.. Тарахтишь и тарахтишь, — беззлобно укоряет мужа Василина.

— А я что? Пусть говорит… Он же слушать любит, вот я и стараюсь. Мне молчание хуже смерти… Ну, мечи на стол, что там у тебя есть.

— У меня все готово, садитесь.

— А ведь старый Машталир прятался от войны в куче навоза. Пусть не врет, будто он калека…

— Хватит тебе о нем — о себе подумай. Он сам о себе позаботится…

— Что таким, интересно, пишут в военных билетах?

— Их помиловали.

— Значит, «помилованные дезертиры», — совершенно серьезно делает вывод Васило и ставит посреди хаты столик.

Из-под припечка, из-под нар — отовсюду вытаскивает и пристраивает около столика все, на чем можно сидеть: пустой сундучок, сапожничью треногу с глубоким выдолбленным сиденьем; намащивает целую кучу тряпья, и мы рассаживаемся. Васило вынимает из посудного шкафчика бутылку домашней горилки и осторожно водружает ее между мисками. Чокнувшись, Васило и Василина выпивают, не дожидаясь меня, и благодарят, что я не побрезговал, не прошел мимо их хаты.

— Без горилки у нас не проживешь, — сказал Васило и поглядел на Василину, на меня: дескать, не лишнее ли сболтнул. А потом, будто заново заведенный, опять начал сам себя раскручивать. Голос у него приятный, речь льется легко, говорит Васило просто, без затей, как ему хочется. Иногда его речь напоминает исповедь. Но он не вымаливает милосердия, потому что не знает за собой никакого греха, кроме разве что истории с разрушенной церковью. Эту-то историю он и хочет уяснить для себя. Васило ни в чем не раскаивается и никого не поучает, лишь порой — наверное, когда его одолевают сомнения — делает длинные паузы.

Меня так и тянет смотреть на его длинный нос, который очень идет ему, на подобревшее лицо. Он говорит с таким увлечением, точно ждал этого дня долго-долго. Наконец дождался и спешит наговориться вдоволь. Рассказываю, дескать, о том, что видел и что сам пережил, — не больше. Рассказал бы и раньше кому угодно, если б меня попросили да с удовольствием слушали. Жил я, может, и не больно ладно, все на подхвате… Не думано, не гадано… Только когда под горку жизнь покатилась, в голову стукнуло — вдогонку, так сказать… Ишь как человек мудро устроен: хоть и вдогонку, а все же стукнет. Тогда бы, мол, лучше не так, а тогда-то — не сяк… Задним умом крепки, ну и на том спасибо. Потому что бывает: жил-жил да помер, а так и не успел, бедняга, узнать, зачем человеком звался.

Пастухи погнали с выгона колхозное стадо, и Василина заторопилась — начала искать будничную одежду, ведь она колхозница, ей доить семнадцать коров с полным, даже затвердевшим выменем. Чтобы не смущать женщину, мы вышли во двор и остановились на берегу, лицом к вечерней Суле. Стояли над рекой, как перед большим зеркалом, которое от пара слегка замутилось и поэтому в нем видны только очертания предметов. Сердца Васила коснулось умиление от такой красоты…

Был он жизнерадостным парнем, и лежавшая перед ним дорога сулила только хорошее. Казалось, нет для него ни преград, ни препятствий: он, сын ризничного сторожа и сельского пономаря Дымского, прислушается к божьему повелению и отцовским наставлениям — поедет в Одессу учиться в духовной семинарии и скоро получит свой приход, свое «стадо божьих овец», заведет серебряную и даже золотую посуду, у него появится много денег. Нанесут ему прихожане полную церковь рушников, ковров. Пахнуть в ней будет растопленным воском и горелым ладаном. Каждое воскресенье и по большим праздникам с клироса будет звучать монотонная и мерная, как гудение пламени, молитвенная песнь, а он, с большим золотым крестом на груди, в парчовой ризе, будет говорить с кафедры проповедь, воздавая и вознося хвалу всевышнему, не терзаясь ни думами, ни сомнениями, и крестьяне станут почтительно называть его «наш отец Васило».

Но в том же году произошла Октябрьская революция. Она неслась над Посульем, как небесная гроза, повсюду оставляя след своей огненной колесницы. Ее тревожный свет озарил душу Васила — сына ризничного сторожа, сельского пономаря. Однако продолжалось это недолго. Эхо революционного грома раскатилось по всем жилочкам и замерло, жизнь Васила текла по-прежнему: он неохотно занимался хозяйством, но послушно ходил с отцом в церковь. Прибирал в пономарской, крошил ладан — ароматную смолу — для поповской кадильницы, перетирал тряпкой старые иконы, выбивал в саду пыль из церковного тряпья, изношенного и никому не нужного, но все же считавшегося святым. Однажды оторвалась веревка от языка колокола, пришлось лезть с отцом «под самые небеса». Когда наступал вечер, Васило бежал в леваду или к Набочиной мельнице, где собирался простой народ, слушал музыкантов и сам пытался танцевать — правда, подальше от общего круга. Вместе со всеми улепетывал, когда к ним на гулянье как-то раз пришел «чужой парень с кулаками, что твои молоты», тонкий и очень высокий — ну, прямо две жерди, поставленные одна на другую, — и заговорил о новой власти, не признающей церковной веры. Это был Прокоп Лядовский из соседних Мокловодов, сын байдачника, рабочего на речном судне, который в конце концов обзавелся собственной лодкой и до самой Каховки возил на ней, преодолевая пороги, уезжавших на заработки; а после революции старик Лядовский лечил людей народными средствами…

Прокоп, новоявленный безбожник, был на целых семь лет старше Васила. Он продолжал ходить в Дубровье, но больше не распространялся о новой власти, не признающей церковной веры, а учил парней бороться «по-городскому». Что же касается танцев, то Прокоп утверждал, будто знает такие, о которых в наших краях и слыхом не слыхали: ведь ему доводилось плясать на Крещатике в самом Киеве, где он проходил солдатскую службу. И говорил так Прокоп неспроста: он знал, что нигде в мире не почитают столь высоко танец и песню, как на Посулье.

То-то было диво-дивное, то-то был праздник, когда однажды вечером маленький неказистый Васило с длинным носом, который так идет ему, сын хранителя ризницы, сельского пономаря, борясь «на поясах», удачно подсек длинного Прокопа, по-своему, по-крестьянски, перекинул его через голову, и тот распростерся на земле чуть ли не на двадцать саженей. А когда Прокоп укусил его за ухо, Васило надавал ему тумаков. После этого случая Васило долго боялся ходить на вечерницы — видно, не надеялся снова победить Прокопа. Ну а Прокоп, конечно, не мог забыть обиды и искал случая посчитаться.

Прошло время, хранитель ризницы Дымский перестал водить сына в пономарскую протирать кучей сваленные в углу старые иконы или крошить попу в кадильницу смолу: церковь в Дубровье закрыли. Искали смельчака, который решился бы снять с колокольни крест. Тот, кто водрузил его там, был жив-здоров — Никифорчик, чудаковатый человечек. Не было у него ни семьи, ни хаты. Когда-то пел он в Чигиринском монастыре, потом долго был затворником. Теперь жил в церковной сторожке, служил дьячком. Питался проще некуда, хлеб да квас, и был завзятым рыболовом…

Как-то раз Прокоп Лядовский пришел к пономарю. Почему именно к нему — непонятно. Васило не на шутку испугался: не ровен час, мокловодовский активист вспомнит тот случай на гулянье, тогда драки не миновать. Но Прокоп просительным тоном произнес: «Только ты сумеешь», — и Васило с удивлением уставился на него. Кому еще пришло бы в голову, что невзрачный сын пономаря может залезть на колокольню и добраться до креста?

Прибежал Васило в церковь накануне пасхи, в глухой час перед рассветом. Мертвым сном спало село Дубровье, во мраке лежали Мокловоды, где не было церкви. Люди и не догадывались, что сын ризничного сторожа, сельского пономаря, в эту минуту, сопя, лезет на клонящийся долу старый явор. У него замирает сердце, он старается сдержать дыхание. Одно неосторожное движение, хруст сухой ветки — и поднимется переполох среди сонных птиц.

Обхватив ногами потрескавшийся ствол, Васило передохнул, огляделся. В вышине светлее, чем на земле. Почти под ногами хлюпает вода в Суле, явор словно падает неведомо куда, вот-вот провалится сквозь землю. Или его подмоет течение, и полетит он вместе с Василом в черную реку. Южное крыло крестоподобной церкви повисло над крутым обрывом, тень от него ложится через всю Сулу, перерезая ее, будто гатью. Именно там река, выпрямляя надоевшее ей колено, вскипает пеной; видно, ярится оттого, что никак не может свалить себе под ноги грудастый выступ, или оттого, что ручьи, текущие из села, принесли с собой нечистоты и замутили ее белые воды. Разбушевалась стихия. Сула уже не вмещается в данных ей природой берегах, встала горой, как тесто в опаре, вот-вот вырвется на волю, разольется, если вода будет прибывать еще день-другой. Васило любит реку во всякую пору, но эта, весенняя Сула — просто-напросто капризная девушка, которую впервые пригласили на танец, а она, зная, как хороша, неосторожно пренебрегла приглашением и вот раскаивается, не в силах устоять на месте, дрожа от нетерпения, мечтая, чтобы ее пригласили опять; когда она танцует, ее нельзя не любить: каждая жилочка трепещет от жгучего желания, она полна жизни, страсти, она готова отдать миру свою любовь.

Вода под ногами Васила черна и глубока, но из сердца его уже исчез страх: он любил небо — недаром оно манит молодых — и радовался случаю хоть чуть-чуть приблизиться к нему. Даже мысль об отце не беспокоила его, хотя он не сомневался: отец не простит ему, что снюхался с безбожником Прокопом Лядовским, будет гнать из дому. Но ничего: если уж до того дойдет, Прокоп вступится. Э, да он и сам сумеет спастись от отцовского гнева: удерет на ту сторону, в Чигирин, к знакомому лирнику Федоту и будет ему за поводыря.

«А я сіно громадила, сім пар хлопців принадила…», «Подавайте галушки по три п'яді завбільшки».

У лирника Федота хоть и нет своей хаты, да все же он не ночует под забором и не голодает, потому что поет для людей.

«Ой ти, рай, божий рай, обібрав ти наш край. І бички, й телички, і полотна, й сорочки».

Васило совсем недавно, минуя проруби и полыньи, переводил его, незрячего, на ту сторону, за Днепр, и на прощание лирник спел ему:

Ой зачула моя доля,

Що не бути мені дома, —

Бути мені у неволі,

У кайданах, у закові,

Молодому козакові.

Ой дівчино моя, вутко,

Сховай мене швидко-прудко.

Десятники усмотріли,

Дівці хату обступили

И рекрута уловили.

Посадили у задочку,

Самі сіли в передочку

І коники поганяють,

На рекрута поглядають,

Щоб коників не втомити

І рекрута не згубити.

На кониках пара встала —

Вже неподалік Полтава.

И парень упорно карабкается по стволу все выше и выше. Горизонт светлеет, делается шире, шире. Васило обхватил руками дерево, подтянулся раз, потом еще, еще — и вот он уже вровень с первой крышей. Опершись ногой на ветвь, переступает прямо на зеленую жесть и, не спеша, чтобы не так гремело под босыми ногами, поднимается по скату вверх. Остается протиснуться в оконце — и он на колокольне. Там по крутой приставной лестнице еще выше. Подтянувшись с помощью веревок от колоколов, продвигается вперед под наполовину сорванной кровлей, переступает по шалевке, как по лестничным перекладинам. Перегнувшись, снимает со шпиля золото в форме креста, на которое молятся.

Крест холодный и скользкий — точь-в-точь уж в воде. И гораздо тяжелее, чем говорил Прокоп. Если не привязать его к спине, вниз, пожалуй, не слезешь. И дело не только в том, что тяжело, — Василу становится жутко. Страх сдавил сердце, по спине поползли мурашки. Не дай бог пошевелиться — закружится голова, онемеют руки, и утром у церковной ограды найдут мертвое тело с крестом за спиной. А потом все село узнает, что это не кто иной, как сын пономаря Васило Дымский. Новость ошеломит всю округу, а мать умрет с горя.

Чтобы до этого не дошло, Васило садится на толстую сосновую балку и, пока не справился со страхом, разглядывает колокола. Смотреть на них неинтересно: все похожи один на другой, как пальцы на руке, разнятся лишь по величине. Зато их хорошо слушать, когда они растревожены. Вон в тот тяжелый — он здесь один такой — бьют в сильное ненастье: ну, скажем, когда пурга, или буран, или густой туман. Человек, оказавшийся в непогоду на острове либо в степи, услышит звон и пойдет в ту сторону, ни за что не заблудится, потому что колокол гудит густым басом, его голос потрясает, переворачивает душу, проникает во все поры. В этот колокол звонят и в том случае, когда рождается на свет дитя, когда его, окрестив, приписывают к человеческому роду. А еще этот колокол созывает народ на площадь: так оно и было, когда к Мокловодам и Дубровью подступал то немец, то Петлюра, так было и гораздо раньше — словом, всегда, когда приходил час защищать свою семью и родную землю.

А остальные колокола — числом три — звонят на праздник, они задорные и веселые.

Задумался Васило, да так, что и сам за своею думкою не поспеет. Затаил дыхание, весь напрягся, но не успел поразмышлять как следует — внезапно в голове поднялся звон. «Угадай, в каком ухе звенит?» — чуть не произнес он вслух. Такое уж было поверье: если угадают — твое желание исполнится… С земли донесся шорох, топот, хлюпанье воды. В кроне явора завозились вороны, пропищала какая-то другая птаха… Издалека, со стороны Днепра, долетал шум тысяч фонтанов. Этот шум заглушал звон в голове, накатывал волнами, мешал слушать, наполнял звуками пустынные окрестности.

Между Дубровьем и Мокловодами издавна пролегала земляная гать — высотой в плетень. Никто теперь не скажет, кто ее сделал и почему она со временем стала такой широкой, что на ней свободно разъезжаются подводы с камышом или сеном; по обеим сторонам ее росли и засыхали толстые вербы и высоченные осокори, а поодаль, на пригорке, защищающем от воды низко расположенное подворье Васила, стояла Набочина мельница, она же просорушка и сукновальня. Словом, гать надежная, крепкая, и вспоминали о ней только по весне. Особенно если зима выдавалась снежная, а снег таял внезапно; тогда река выходила из берегов, крушила их, заливала долины, болотца, балки, выбоины, канавы, все прибрежные плавни, образуя настоящее море — безоглядный водный простор с многочисленными островками, и море это стояло порой целый месяц. Но страшнее всего было, когда солнечная воздушная буря преждевременно срывала льды на Суле. Опьянев от весны, Сула ставила торчком гигантские плахи льда, где-нибудь на повороте, в узком месте, преграждала сама себе течение и разливалась, неся на поверхности льдины, сметая все на своем пути.

В последние годы начали перед половодьем нанимать деда Шептия: он день и ночь с колотушкой в руках ходил дозором по гати, следил, как ведет себя река. В одном месте, как раз напротив жилища Сидора Охмалы, гать жалась к воинскому кургану; тут ее нередко повреждали телеги, и оттого просачивалась вода, так что в конце концов образовалась канава метров в пятьдесят шириной.

И случилось, что Шептий проворонил беду (слишком поздно поднял тревогу, колотя своей колотушкой), волны устремились в пролом, радостно беснуясь, терзая, руша несчастную плотину, долгое время бывшую причиной их неволи. А уж что касается мелких гатей, которых в Мокловодах, почитай, сотни, по нескольку подле каждой хаты, то они, конечно, не могли противостоять обезумевшей стихии.

Васило все сидел на балке в колокольне, прислушиваясь к шуму, и не заметил, как шевельнулась веревка от самого тяжелого колокола, только, болезненно, вздрогнул при первом ударе. Колокол, набирая силу, гудел толстым, будто связка пеньки, голосом, и уже невозможно было считать удары — они слились, как вода, как пламя, это был сплошной стон, какой, наверно, исторгал из своей души тот, кто стоял в ту минуту внизу, под колоколами, и упорно бил сполох. Спасаясь от разрушительной силы этих гудящих звуков, сын пономаря то затыкал пальцами уши, то широко разевал рот, словно вопя что есть мочи, но это почти не помогало, и в конце концов Васило, забыв все опасения и страхи, быстро сбежал вниз по перекладинам лестницы, во мгновение ока протиснулся в узкое оконце и бросился к ветви явора, спускавшейся на церковную крышу.

Шла к концу памятная предпасхальная ночь. Чуть брезжило, когда Васило крадучись добрался до Мокловодов, чтобы отыскать Прокопа. Со всех сторон мчались всадники, тарахтели подводы, задыхаясь бежали женщины, дети — заслышав колотушку деда Шептия, все спешили к ревущей реке, хоть и не знали, что произошло. И люди, и волы, и лошади, точно слепые, натыкались на Васила, а он растерянно стоял с крестом за спиной, смотрел, что-то кричал, надеясь увидеть в этой толчее знакомое лицо, высокую гибкую фигуру Прокопа Лядовского. Вокруг все топало, охало, Клокотало; трещали колоды, наспех сколоченные вешняки[3], плюхались, как в пропасть, мешки с песком, скрипели плетни, которые ставили на пути несущейся воды, чтобы сузить пробоину. Десятки, сотни мужчин лопатами бросали в поток землю, но водяные валы, казалось, становились еще выше, река безумствовала, и это безумие как будто передавалось людям — здравый смысл покидал их, они теряли надежду, нелепо толкались, мешали друг другу. Кое-кто опустил руки, бездумно наблюдал за происходящим, поняв свою ничтожную малость, не веря ни в возможность борьбы, ни в ее необходимость, готовый покориться слепому напору стихии.

Колокол все еще вселял в сердца страх и тревогу, скликал, призывал людей. Это было уже не отрывистое бамканье, нет — сплошной густой гул заполнял весь простор от земли до неба. Посулье поднимало всех живых и посылало на бой, требуя от них отваги и мужества.

Кто-то догадался развести огонь, и сбоку от пробоины, под гатью, разгорелся огромный костер. Пламя бросало свет далеко-далеко, каждый человек стал виден, как в хате при лампе, и было уже не так страшно, чувство беспомощности прошло. Мужчины, женщины, дети — все точно опомнились. Теперь их лица выражали отвагу, их руки действовали слаженно и ритмично. Люди набросились на работу. А руководил ими, — да, он только что пришел и, конечно, был очень возбужден, — руководил ими высокий, стройный Прокоп Лядовский. Прокоп умел каждому найти дело, он громко отдавал распоряжения, люди слушались его, как слушаются в семье отца, и энергично восстанавливали гать. Дети подставляли мешки, женщины наполняли их песком, мужчины — кто посильнее — носили эти мешки на носилках или тащили волоком и без суеты городили из них насыпь, сжимая пробоину с обеих сторон. Другие мужчины — кто выше ростом — стояли по пояс в ревущем потоке, забивали в землю колья, устанавливали перед ними заслон из горбылей, из тяжелых, сырых, заранее заготовленных плетней, укладывали поперек палки, колоды, пуки ивняка и тальника, и, хотя волны еще не сдавались, накатывали одна на другую, напирали, в бунтарском порыве напрягали все силы, хотя они сносили лозу и под их ударами гнулись колья, валились плетни, люди ни на миг не прекращали работы, не опускали рук. Уверенность в своих силах и готовность к действию внушил им энергичный и рассудительный Прокоп Лядовский.

— Подбросьте хворосту! Эй, дети, женщины! Тащите ситняг, сено, пусть не гаснет костер! — кричит во всю силу легких Прокоп, пробираясь через бурлящий поток к мужчинам. Видит — человек устал, берет у него дубовую «бабу», сжимает двумя руками и со всего размаху, словно это игрушечный молоточек, бьет ею, и при этом приговаривает:

— Не бойтесь воды, она не холодная, и течение не такое уж сильное! Тащите мешки! Рубите лозу, вяжите ее в пуки! Ну-ка, живей, живей! Скоро утро, мы еще успеем попраздновать! К нам на помощь летят всадники из Дубровья, мчатся конные и пешие из Плавистого! Вот-вот одолеем стихию! Подбросьте в костер хворосту, пусть гудит пламя!

Прокоп снова и снова заносит над головой «бабу». Перед ним людской муравейник: трудятся не за страх, а за совесть, спешат, только вон тот без дела. Кто таков? Что надумал? Может, хочет сбить людей с рабочего настроя? Или просто-напросто перекати-поле, забубенная головушка?..

Мокрый по пояс, мягко хлопая штанинами и разбрызгивая на ходу воду, Прокоп направляется к незнакомцу, но тот пятится, манит его в тень под густой кроной, под клейкие, еще не вполне развернувшиеся, похожие на зеленые флажки в чехольчиках весенние листья, а потом бежит прочь! Поведение перекати-поля раздражает Прокопа, он устремляется вдогонку, прибавляет ходу, делая, как олень, длинные высокие прыжки. На ходу хватает незнакомца за плечо — и отшатывается, точно его ужалили. Нет, не ужалили — в него выстрелили, молния ударила ему в глаза. Прокоп останавливается как вкопанный, прислушивается. Не слышно было удара, вообще ни звука. И боли он не чувствует. Прокоп припоминает последовательность событий: сверкнуло, как раз когда странный незнакомец выбежал на узкую поляну и на его спину (то была спина Васила, несшего крест) упал отблеск костра. «Будь что будет!» — проносится в голове Прокопа, и он наваливается всем телом на человека, стоящего почти рядом, под деревом. Наваливается и… не чувствует никакого сопротивления.

— Это я, Прокоп, — говорит Васило и, ожидая удара, закрывает лицо руками.

— Кто — я?

— Васило Дымский из Дубровья.

— А почему удираешь, не сказав никому ни слова?

— Я не от тебя — от людей… Разве не видишь? — Васило поворачивается спиной.

Крест… Это золотой крест на мгновение ослепил Прокопа. Большой и, наверное, ой-ой какой тяжелый. И как только Васило спустился с ним с этакой крутизны?

— Ты сам лазил на церковь?

— Еще до рассвета… Туда лез — не боялся, а как спускаться — такая жуть напала. Долго сидел на колоколах, пока страх из тела не вышел… И еще сидел бы, но какой-то гад возьми да грохни со всего размаху в самый тяжелый колокол — я чуть не свалился вниз с испугу.

— Не гад это, а я, Прокоп Лядовский… Когда плотину прорвало, мне сразу сообщили, ну я и помчался туда. А дед Шептий посоветовал бежать в Дубровье, где колокола. Колокол, говорит, для христианина — всё. Беги, дескать, и бей в самый что ни на есть тяжелый…

— Да пропади оно все пропадом, до сих пор жутко, в голове гудит… Бери крест, я домой побегу.

— А отцу что скажешь? Где, мол, был-то?

— Спал у бабуси…

— А крест с церкви куда подевался?

— Сейчас людям не до него: вода заливает. Нынче отец на меня не набросится. А завтра… Что ж, следующую ночь я буду ночевать дома, и на все один ответ: накануне ничего не слышал, ничего не видел, восстанавливал плотину.

— Ладно, так и говори… Только куда же нам крест?.. Побудь тут еще немного, я вернусь к людям. Заделаем пролом, там уж немного осталось… Ага, придумал!.. Пришлю к тебе Василину, она скажет, что делать с крестом. Василина — девушка неверующая, комсомолка… Тебе до нее рукой не достать, понял? Ну так как же?

— Пусть приходит, только поскорее.

Никогда не думал Васило и никому бы не поверил, скажи ему кто раньше, что оказаться с девушкой с глазу на глаз в сто раз страшнее, чем слезать с крутой церковной крыши или даже сидеть над колоколом в ту минуту, когда в него неожиданно со всего размаху начинают бить.

Василина застала Васила как раз в тот момент, когда он развязывал веревки, снимая крест. Она была ни дать ни взять дикарка, только что прибежавшая с праздника огня. Остановилась, задыхаясь от бега. Сквозь плетиво ветвей на нее падал мягкий голубоватый свет утреннего неба. На щеках играли, смеялись ямочки. Глаза сияли из-под широких бровей, сходившихся на переносице. Мокрая кофточка плотно облегала округлые груди. Сборчатая юбка при каждом движении (а устоять на месте ей было не под силу) вздымалась веером. Босые ноги — гладкие, как у прачки, и ослепительно белые. Она глубоко и прерывисто дышала. Васило полюбил ее с первого взгляда.

— Погоди, я помогу тебе, — молвила она — будто зазвенел серебряный колокольчик. У Васила екнуло сердце.

— Отнесем его на ярмарочную площадь, потом на лодке переедем на тот берег — и все.

Они были счастливы вдвоем. Самая грозная опасность не могла бы заслонить от них, таких юных, простые радости. Они шли и шли по прибрежным зарослям — она впереди, он за нею. Сначала слышали доносившийся со стороны плотины топот ног, цоканье копыт, слышали, как люди покрикивали на животных. Но скоро попали в глухое низкое место и неожиданно нашли для себя приют…

Около пролома в плотине шум постепенно затихал. В костер больше не подкладывали ни хвороста, ни ситняга; вставал рассвет. Расходились люди, уезжали подводы. Все свидетельствовало о победе духа над силой. Никто и вообразить не мог, что к вечеру того же воскресного дня из-за Днепра налетит порывистый ветер. Он городил на реке вал за валом, катил их к плотине, закручивал все яростнее, все выше. Сначала волны наскакивали на солнце, садившееся за горизонт, а когда затопили его и оно погасло, злобно набросились на плотину, с разгону перехлестнули ее в нескольких местах сразу и побежали по полю. Потом налетали еще и еще, просасывались сквозь сухую сыпучую почву, смывали ее. Перепрыгнув через плотину, вода текла теперь сплошным потоком, ползла ползком, разливаясь как во время потопа, и ничто в мире не могло ее остановить. Дед Шептий изо всех сил бил в большой колокол, но тот гудел не так, как нынче перед рассветом, а совсем по-другому, словно звонил по ком-то. Люди мчались со всех сторон, ехали на подводах, скакали верхом, но быстро возвращались. Вода останавливала их, обходила слева и справа, окружала, и они отступали, растерянно брели, сопровождаемые холодным шумом волн, стараясь поскорее добраться до какого-нибудь пригорка, островка, до своих жилищ, чтобы успеть наладить лодки, которых в Мокловодах больше, чем хат, успеть уложить в них самое необходимое, поместить малых детей, цыплят, ягнят, гусят и выбраться со всеми ними на более высокие места: туда, где в старину стояли хаты и топились печи, туда, где казацкие курганы и сторожевые насыпи, — в общем, туда, куда никогда, как утверждали старики, не доходила вода, либо на Малярку — центр колхоза и Мокловодов: там сплошь сыпучий песок, мелкий тальник и тысячи колючих кустарников, зато есть колодец с самой вкусной в селе водой, есть амбары, крытые камышом и жестью, стога сена, целые пирамиды моченой и немоченой конопли, конюшни, воловня, сушарни для махорки, построенная еще земством четырехклассная школа — да что говорить, наверху найдется где пожить и неделю, и две, и целый месяц.

Хутор, как озябший человек, съежился под пронизывающим сырым ветром; хаты — что овцы, которые разбежались кто куда и пасутся на молочае. Вода затопила все стежки-дорожки, по-своему расчленила Мокловоды и вот уж отбивает от других крайние хаты: Охмалы, Погорилых, Заплишек. Сперва окружит жертву, затем быстро-быстро подкрадется к порогу, переползет через него, проникнет в сени, в хату… Если она и дальше будет прибывать с такой скоростью, то к утру доберется до верхних оконных рам, а в сараях — до самой крыши.

Еще только сгустились сумерки, а уж то отсюда, то оттуда доносились крики о помощи. Это живущие в нижнем конце, разодрав гнилые камышовые стрехи, кричали с чердаков: видно, не надеялись пересидеть там хотя бы до утра. Почти в полной темноте отчаливали от ворот лодки. Выплывали на улицу подмытые копны сена, соломы, кружили на быстрине деревянные телеги, колоды, охапки лозы, палки, всякий сор. Выпучив глаза, то брела, то плыла за лодками скотина, шарахались сонные куры, утки и падали за борт, в темень. Ржали лошади, лишившиеся жеребят, громко плакали и звали матерей дети. Ни единого каганца в окнах, ни одной звезды на небе. Только на Малярке стоял многоголосый надрывный шум да, как живой маяк, пылал высокий костер. К нему со всех сторон съезжались лодки, приставали к берегу. Мало-помалу люди устраивались кто где и, сморенные усталостью, засыпали.

Васило и Прокоп недооценили людской наблюдательности. Хотя все Дубровье было озабочено тем, как спастись от неумолимо прибывавшей воды, тем не менее сначала один, потом другой, а затем и все село заговорило о таинственном исчезновении золотого креста.

Но прошло не так уж много времени, и новая, конкретная новость захватила воображение людей: стало известно, что ни дома, ни вообще в селе нет Васила, сына хранителя ризницы и пономаря Дымского. Это всех повергло в изумление; никто, конечно, не мог утверждать, что существует связь между двумя событиями — пропажей креста и исчезновением сына пономаря, но все же возникали кое-какие догадки. Мужчины сходили в сельсовет, навестили дьячка, навели справки у церковного старосты. Вопрос приобретал остроту, событие начинало интриговать, но тайна оставалась тайной.

Тогда этим весьма запутанным, однако невероятным делом занялись сельские кумушки (создал же господь женщину!). От этой агентуры ничто и никогда не могло укрыться. Кумушки поклялись всеми чистыми и нечистыми во что бы то ни стало разузнать, в чем тут секрет, и первым делом принялись следить за хатой старого Дымского; кроме того, они не спускали глаз с его родственников — и близких и дальних. К утру им удалось установить, что сын пономаря, который «давно якшается с мокловодовскими активистами, этими голоштанниками и лодырями», вот уж третьи сутки не является домой. Опросили тех, кто ходил на гулянье в предпасхальную ночь, они сообщили, что Васила и там не было и что ни с какой девкой ни в каком амбаре он тоже не ночевал.

Ну теперь-то у сельских кумушек появилось достаточно материала, чтобы распустить слухи, которые ни остановить, ни направить в правильное русло. Выходило, будто Васило сбежал из Дубровья, прихватив с собой крест, и ныне наверняка обретается с ним где-нибудь в Чигирине, а может, в Холодном яру, где живут одни босяки и браконьеры. Должно быть, их-то и подкупили активисты, уговорили взорвать церковь, а так она еще долго простояла бы. Заодно вспомнили, что Васило, «этот шелопут», и раньше, бывало, пропадал по целым дням, а появлялся всегда неожиданно — то со стороны Плавистого, где как раз «качали хлеб», то от Мокловодов; причем шел этак независимо, засунув руки в карманы, беспечно что-то насвистывая, словно возвращался с гулянки или от полюбовницы. Женщины — из тех, которые обыкновенно сидят кучками у хат, грызя семечки или ища друг у дружки в голове, — не пропускали ни одного такого случая. Они насквозь видели Васила и злобно шипели ему вслед:

— Глянь-ка… Нет, ты только погляди!.. Явился, сопляк… А уж нос дерет… фу-ты ну-ты… Ну а щуп, ясное дело, спрятал в кустах.

Все знали, что у старого Дымского не было теперь никаких доходов, жил он чуть ли не подаянием, а между тем сын его не ходил в лохмотьях, курил «городские папиросы», а иной раз и выпивал. Так что, ежели в селе случалась кража, подозрения падали на Васила, хотя он ни разу не попался ни на каком нечистом деле. И в довершение всего — нет, вы только подумайте! — когда в церкви ставили какой-нибудь спектакль, «этот паскудник» превращался в истинного черта — играл его роль! Много еще разных предположений и догадок строили кумушки, но так и не смогли установить связи между событиями, которые произвели на жителей Дубровья и Мокловодов столь ошеломляющее впечатление.

Да, что и говорить, сняв крест с церкви, Васило Дымский всех настроил против себя. Женщин — особенно. А по-моему, он — прекрасный человек, лучше не надо. И считаю я так не потому, что он приходится дядей Олене Кабачкивне (по линии отца). Васило — не лукав. Не такой, знаете ли, что мягко стелет, да жестко спать. Всю жизнь терпит, однако по-иному жить не умеет. («А вот мой братуха — одна кровь, матери наши родные сестры, — говорит Васило, — так он ни за что своего не упустит. Подрядился было возить молоко в Жовнин, а потом отказался».)

— Во-он его хата, моего братухи. Напротив Олениной. Через дорогу соседи.

С утра до вечера

Протасий кое-как оделся, на ходу, в сенях, завязал тесемки на рубахе и тихо вышел в голубое, как Сула, рассветанье. Наверное, до конца недели доведется ему так рано ходить в лощину, к Самущиному озеру, где по ночам пасутся колхозные лошади. А потом жди перемен.

Прежде чем выйти со двора и на весь день отдаться своим нелегким заботам, Протасий обыкновенно в задумчивости остановится у ворот, пошевелит непослушными со сна губами (видимо, говорит что-то про себя), повертит туда-сюда головой так, что в шее хрустнет, сладко почмокает, глотая слюну, еще постоит, будто настраивая себя должным образом, чтобы хватило сил до самого вечера. Вдруг возле корыта, где поят скотину, увидит пчелу, прибитую к земле росою, и, присев на корточки, будет долго примериваться, стараясь взять ее так, чтобы не раздавить заскорузлыми пальцами. А взяв, бережно положит на свою широкую, как сковорода, ладонь. Потом с любопытством следит, как та пытается взлететь, сдувает с крылышек прилипшие к ним песчинки и, не дождавшись взлета, несет пчелу в улей. Может, своя. Обсохнет, глядишь, и полетит. У Протасия пять ульев меду — съесть не осилишь… Нужно в них пошире открыть летки. Нынче будет солнечный день…

Он гладит, ощупывает боковую стену (затеял обложить кирпичом хату, чтобы дочке не приходилось ее мазать), пробует, крепко ли держатся кирпичины, ведь на торец кладены… Затем идет к колодцу, начинает таскать воду в корыто, а также в бочку — не то рассохнется. Последнее ведро ставит на сруб: пусть стоит полнехонькое, не любит Протасий, чтобы оно было пусто. Немного погодя, налюбовавшись солнечными зайчиками в ведре, наклонит его — зайчики побегут в сторону — и напьется через край. Плеснет водой в лицо — умылся. Не спеша утрет усы, стряхнет капли с бороды и, поправив на голове смушковую шапку, понесет свое дородное тело по свежей, едва заметной, стежке, которая скоро станет тропинкой, к Воинскому солонцеватому тракту. Там остановится. Коротко глянет издали на свою усадьбу. Кашлянет, хлебнув во все легкие дыма пополам с туманом. Закатит штанины, чтобы не намочить их росой, — дальше-то идти берегом — и зашагает с развальцей, быть может оправдывая свою неторопливость любимой присказкой: дескать, долго запрягаем, зато быстро ездим…

Доходил Протасий до развилки, что сразу за селом, останавливался и стоял тут подольше, потому что отсюда вело столько тропинок, стежек да дорожек — не меньше, чем у него жил на теле. Бывало, уставится взглядом в засохшую вербу, ударит палкой по стволу, похожему на толстую кость, так что в ладонь отдаст… А дерево стоит и не шелохнется. Все живое чурается этой вербы. Разве что изредка перелетная птица, устав, сядет отдохнуть на сухую ветку. И кто у нее, вербы, так аккуратно ободрал снизу кору? То ли не в ту сторону росла, то ли не на том месте. Да и верхушку громом сбило. Может, оттого и называют эту вербу грешной…

А вот аистам ее грех — отрада. Налетели откуда-то из-за Сулы (с Воинского, должно быть), помолились над нею, гортанно клекоча, и давай гнездиться. Оживили собою сухостой и во второй раз, и в третий… Гнездо делалось все глубже, все больше. Сначала было как колесо от чумацкой телеги. Потом стало и шире и тяжелее, внизу тьма-тьмущая воробьев поселилась. А в скором времени сделалось что твой бочонок, только без верхней крышки, даже набок его своротило…

Углядели ребята-кузнецы, что не миновать гнезду разрушения, наделали деревянных гвоздей, набрали зубьев от бороны, влезли на дерево, приколотили эти зубья кружком, укрепили гнездо проволокой…

Но не приняли птицы помощи от людей, перестали здесь гнездиться. Тогда Протасий выпросил вербу на дрова, а может, хотел сделать из нее долбленку, чтобы осенью, сидя в этой долбленке, уток из болота выгонять. Словом, однажды вечером совсем было собрался Протасий срубить вербу. Ударил топором раза три — низко ударил, почти у самой земли, — а больше не может… Руки трясутся, и ничего с собой поделать не в силах. Устал, что ли? Или жалость одолела? Сел Протасий, вынул табакерку. Скручивает цигарку, а пальцы дрожат, не слушаются. Табачные крошки летят на землю… Поглядел на вербу, будто прощения у нее просил, встал на ноги… Эх, тогда надо было рубить. А теперь опять аисты поселились. Кабы можно было их вместе с гнездом перенести на сарай. Пусть во дворе пахло бы дичью. Или приручить их. Чтобы стали домашней птицей… Да, хорошо бы подружиться с аистами… А может, со временем они и впрямь станут домашними. Потому что куда же им деваться? Соломы на хатах скоро не будет, крыши из камыша или рогозы тоже уходят в прошлое. Остаются для аистов одни искалеченные деревья…

Отвел Протасий взгляд от вербы: стоять тут больше некогда. Вон из-за Плавистого показалась радуга — труба дужная, того и гляди солнце выкатится… Долбленка ему и даром не нужна: неустойчивая, не ровен час не устоит, перевернется. Да еще попробуй ее выдолбить… Занимался Протасий этим делом, было время… Корыта, лохани, а то и кадки из цельного дерева для щелоченья белья возил в Жовнин на базар. Теперь-то и инструмент растерял… А чтобы аисты стали домашней птицей — об этом нечего и думать. У них жизнь не то что у нас. Им простор нужен. Что за радость ходить по двору, кольями огороженному?..

Если поглядеть на Протасия сбоку, ни за что не подумаешь, что он спешит. Этак вяло переставляет ноги, озирается по сторонам… А все потому, что в колхозе он никакой не молочник. И возить в Жовнин молоко, а оттуда обрат и пахту не его дело. Так что пусть скажут спасибо Протасию за то, что у него совесть есть, и председателю, который сумел его убедить. Поддался Протасий уговорам: поезди, дескать, временно, пока дороги подсохнут да найдется охотник постоянно работать на этом месте… Ему бы, Протасию, шорничать. Впрочем, и шорничанье ныне не то, что было до войны… Хомутов наделали, а запрягать-то, почитай, некого. Рабочей скотины все меньше и меньше. Разве что когда бригадиру для выезда вожжи сошьет. Либо кнут сыромятный сплетет…

Выглядит Протасий на свои годы. Немного сгорбленный, будто все вперед клонится. Да и то сказать: будет ли человек держаться прямо, коли жизнь так тяжело на него опирается… И еще оттого он сутул, что плечи у него очень широкие, как грядка на телеге, если в длину взять. А легкие? В каждом по мешку воздуха…

Крепкий еще мужик Протасий. В позапрошлое воскресенье, когда убирали с поля ветряк, чтобы не мешал насквозь пахать, — пошел и он поглядеть на его похороны. Крылья ветряку уже отпилили, догола раздели — сбили всю шалёвку. Дошло дело до жерновов, норовят их скинуть. А как их, десятипудовые, скинешь? Решили разбивать. Услышал это Протасий — вызвался спустить жернова на землю неповрежденными. Сроду не был мельником и за что эти камни пощадил — никому не догадаться… Только кряхтел, опуская, да веревка, втрое свитая, потрескивала… По сю пору лежат при дороге. Лежат, как раньше, один на другом, и ободы обтянуты шинами. Это как раз за той развилкой, где Протасий иной раз останавливается, когда идет в пойму, чтобы пасущихся там лошадей взять да ехать с молоком в Жовнин. Поговаривают, будто он хочет те жернова к себе во двор перевезти, у порога хаты положить. Может, так и сделает. Как-никак много они хлеба перемололи…

Было у Протасия с Лукией семеро детей. Седьмой нашелся прямо на работе. Лукия была уж на сносях, поднатужилась и… он и нашелся. В аккурат перед спасом, когда ловили бреднем рыбу в Вольном… Так что принес тогда Протасий домой все зараз — и мокрый бредень, и едва живую Лукию (худо ей стало), и корзину с линями и младенцем, который нежданно-негаданно выжил.

Лет десять в их хате не снимали с крюка под потолком люльку. Постоянно из-за печки пахло пеленками, сохшими на отполированном до блеска поду, все дни и ночи были заполнены заботами, а уж что крику было… Особенно в неурожайные годы. Или когда на ребятишек в их селе нападал мор. В такое время Протасий, может, целыми неделями не спал. Щупал пылающие, как в чахотке, детские лобики, прикладывал к ним снег в тряпице — не знал от жара другого средства. Или совал детям в уши красную квашеную свеклу, как делают, когда человек угорел… А Лукия молча падала на колени и долго-долго молилась, глядя в сырой угол, где висели иконы. Плакала, пока не иссякали слезы, умоляла спасти детей. Ей не хватало церковных слов, молитва выходила неуклюжая. Но она все упорнее наседала на всемогущего, надеясь добиться у него милости. Просила чуть ли не до потери сознания, пока наконец ее, обессилевшую и почти бесчувственную, Протасий не поднимал с пола и не укладывал на дощатые нары.

Бог все-таки смилостивился: отправил Лукию на тот свет, оставив Протасию всех семерых детей…

Поэтому нечего удивляться, что, когда удирали немцы и люди растаскивали сельскую лавку, Протасий не взял себе ничего ни на копеечку. Взял только… сто иголок. Дескать, чтобы хоть было чем рубашонки чинить…

Тропинка, по которой шел Протасий, неожиданно кончилась. Круто повернув, она на глазах вползала в болото. Прыгала по кочкам да по камышовым пенькам и лишь на той стороне, как раз напротив огорода Ганны Чеканки, появлялась вновь. Там стоял низенький человечек и не спеша точил косу. Корявый звук отдавался в теле, но был приятен, и Протасий остановился. Косарь, видно, не собирался бросать свое дело, а может быть, только примеривался, не решив еще, как и где косить. Наконец сунул точило за пояс, размахнулся широко как только мог — и протяжно засвистела святая прибрежная лепеха.

Протасий весь ушел в воспоминания о своих сенокосах. Вот у него была коса так коса!.. Длиннее в селе ни у кого не было. Двенадцатиручка. Двенадцать раз можно было за нее по длине взяться. В жатву сельские вязальщицы пугали ею друг дружку: «Чтоб тебе Протасиев покос достался!» Бывало, пока отобьет — руки сомлеют. Зато уж когда начнет полосу, встанет раскорячкой, так что пятки в стерне увязнут, и, чуть присев, как шаркнет из-за спины — полторы сажени хлеба в покос ложится. Две шустрые молодицы еле успевали за ним вязать. А сойдутся на обед, говорят Лукии в шутку: «Ты своего Протасия больно хорошо-то не корми. Пусть квас пьет да оладьями заедает… А то за ним семь вязальщиц придется ставить, как за лобогрейкой…»

Протасий незлобив, на шутниц не обижался. Говорите, мол, что хотите. Но допрежь всего глядите себе под ноги и других не задирайте. Человек косит, пока в руках силу чует. Да, только и живешь, покуда никакой работы не страшишься…

Он миновал крайнюю от Сулы Чеканкину хату. Она и сегодня, как каждое утро, стоит угрюмая и тихая. И Ганны во дворе не видно. Спит. Или на базар махнула, если нынче не подменяет какую-нибудь доярку. Может, самогон вместе с Лящихой варит. Ох, эта Ганна!.. Беда для мужчин, да и только.

Протасий свернул на рыбацкую тропинку. Тут, правда, дальше до Вольного, но почему-то легче, приятнее идти. Он постоял над потухшим костром, поворошил его ногой — кабы уголек для трубки. Вчера тут рыбаки, наверно, варили уху: рыбные косточки свежие, бутылка валяется. Видно, пропустили по рюмочке, закусили и, возможно, даже спели. Ох и поют же, вражьи дети… Ох и песни у них!.. Раздольные, удалые… Но это было вчера вечером. Сегодня они уже где-то тянут сети. Может, с рыбой, а может, пустые.

Так оно и ведется на свете: то пусто, то густо.

Что бы ни попадалось Протасию на глаза, во всем он пытался найти подтверждение своим отрывочным путаным мыслям, а не находя, неизвестно зачем возбуждал в себе тревогу и грусть. Готов был рассердиться или расчувствоваться, только бы не подчиняться покорно даже самому себе. Не позволить застояться крови, дать работу мозгу, духу, телу… Однако из этих призывов ничего не выходило. Сердце не отзывалось, словно из него исчезли и грусть и тревога. Как будто у Протасия не осталось в мире ни одного врага! И становилось жаль себя, жаль напрасных усилий, мучительного напряжения. Беспорядочные мысли снова овладевали им. Голова гудела и гудела, и невозможно было заставить себя думать о том, о чем хотелось.

Куда ни глянь — всюду повитый туманом мягкий простор. Впереди лежат сизые, даже синеватые луга — словно кто-то выстирал в росе скатерть да и расстелил ее под небесами. Страшно попирать ногами эту девственную чистоту, и Протасий, чтобы не видеть, какие разрушения он производит, смотрит в небо, которое в это утро так похоже на сизый луг и вообще напоминает что-то земное. На миг у него возникает желание стать звездочетом, чтобы постичь загадочность неба, прочесть его тайну. Из-за той линии, которую называют горизонтом, выплывают ему навстречу шеренги облаков, и Протасий пристально всматривается в них. Даже что-то говорит им, привстав на цыпочки, точно и впрямь надеется, что вот-вот кто-то выглянет из-за белых гребней и ответит ему знакомым человеческим голосом. Но скоро он понимает бессмысленность своих надежд и уж не любуется нежными красками, которые как бы подсвечивают облака, создавая невиданную палитру, творя неописуемую красоту. Он не смотрит на красноватую позолоту небосвода — ему это не интересно, он впился взглядом в одинокое облако вдали: оно, покачиваясь, как на крыльях, плывет само по себе, не присоединяясь к другим, и очертаниями напоминает человека. Протасий улавливает в нем что-то близкое, родное. Да, это человеческое лицо. И хотя лицо это плывет в воздухе, оно все же очень выразительно: невысокий лоб, прямой нос, полуоткрытые, словно в испуге, губы. А на голове у небесного человека будто целый пчелиный рой. Пчелы носятся как угорелые, перелетают с места на место, и оттого форма головы меняется. Зато цвет волос остается неизменным — он всегда золотистый. Наверно, это от солнца. Оно уже вылезло из земли, стоит в полный рост, осыпая облако блестками. Но облако, медленно миновав первый поток лучей, становится… пепельным. Точь-в-точь такого же цвета, какими были у Лукии косы…

— Как у Лукии косы… — произнес вслух Протасий и оглянулся. Долго тер глаза, словно запотевшие окна, долго-долго, даже слезы выступили. Он хотел избавиться от человека там, на небе, но облако сохраняло прежнюю форму, не спеша рассеять иллюзию. Протасия бросало в жар и холод, он изо всех сил пытался отвлечься и, чтобы успокоиться, начал вспоминать те годы, когда им с Лукией жилось славно, как детям…

Как они впервые встретились? Протасий возвращался в родное село. Приближался к нему сторожко, будто чужой. Уж сколько лет, как ушел отсюда, ничего не слышал о доме — жил в далеких приморских поселках. А как не стало родителей, решил воротиться — незачем оставаться одному на чужбине…

Вот шел он в тот день, размышляя, каково-то все сложится в отчем краю, как вдруг догоняет его плотная девушка в легком платье. Шагала она быстро, почти вприпрыжку и тянула за собой санки с хворостом. Поздоровалась, не останавливаясь, и хвать у Протасия его дорожную котомку. Положила ее на хворост, а сама пошла рядом, весело улыбаясь. Протасию кровь бросилась в голову от такой дерзости, бешено заколотилось сердце. Открыл было рот, чтобы ляпнуть этой курносой девчонке что-нибудь обидное, язвительное, да промолчал, потому что она, словно разгадав его намерение, начала рассказывать, как позавчера хоронили с попом деда Махтея. В воскресенье напился прямо из бидона снятого молока со льдом, а в среду помер. Хотел что-то сказать детям, но не мог вымолвить ни словечка, только корчился и хрипел. Потом застонал, начал рвать на себе рубаху и скончался…

А еще у них Явдохе Драгунке прислали грамоту из Полтавы и дали крепдешину на платье, потому что она каждый месяц много молока надаивает… Клуб построили очень красивый, школу новую, а детей нет, молодежь-то из села уходит… Вот так и живем.

Теперь лишь Протасий — вроде бы со зла — перехватил веревку от санок и так дернул их к себе, что самому стало жаль девушку: она прямо-таки оторопела. Ему бы извиниться, а он вместо этого только спросил:

— Сама-то ты кто такая?

— Разве не слышал? Про меня все знают. Я — Лукерина из-под Полтавы… Люди зовут меня просто Лукия. Убежала из колонии…

— Живешь-то при ком?

— Да при людях, вот уж третью зиму… То детей доглядаю, то огороды пропалываю… Одежу чиню, скотину пасу, хаты мажу. Сказки придумываю. Хочешь — расскажу…

Протасий впервые открыто и доброжелательно посмотрел на девушку. Красивая, веселая, совсем еще ребенок. А ему уже… тридцатый.

И вот, немного времени прошло, прибегает как-то Лукерина к Протасию в сарай, где он поначалу жил и мастерством занимался.

— Дай, — говорит, — рубаху тебе постираю. Насквозь по́том пропиталась. Вчера заметила, когда ты у лавки в очереди стоял…

Постирала, а потом яростно вымела грязь из печки, вынесла сажу, протерла тряпкой покрытые плесенью стены… Наконец вымыла руки и неожиданно подошла к нему вплотную. Смотрит в лицо, смотрит так проникновенно, и сразу:

— Возьми меня насовсем…

Протасий опешил, растерялся. В глазах Лукии он читал истинную, как у детей, преданность, и ему делалось больно, бросало то в жар, то в холод. А она все стояла рядом, касаясь трепетной рукой его крутого плеча. Тогда он, наклонившись, взял ее на руки, как берут ребенка, и бережно посадил на припечек. Она молча повиновалась ему, но вдруг горько заплакала. Крупные слезы катились по румяным, как яблоко, щекам и собирались в уголках пухлых губ. Она их потихоньку глотала, не сводя глаз с Протасия. Смотрела и смотрела на него с мольбой, а ему нечего было сказать… Лихорадочное возбуждение снедало обоих. Что-то должно было произойти. Оба это чувствовали, оба этого боялись.

— Будет! — многозначительно произнес Протасий, подойдя к двери: пора было на работу.

Лукия не сразу поняла, какое он принял решение, и продолжала сидеть. Лишь когда хлопнула дверь и к ее босым ногам покатился клубочек морозного тумана, словно пробудилась ото сна. Быстро вскочила с припечка и, вытирая слезы, бросилась к разрисованному морозом окну…

С тех пор они стали жить как муж с женой в приспособленной под жилье сараюшке. И так ее, эту сараюшку, полюбили, что редко показывались на люди, — наверное, не хотели и думать о том, что делалось за ее пределами. Хату возводили рядом, отцовскую-то земля, прямо сказать, засосала до окон, того и гляди рухнет. Жаль ее, конечно, старенькую… А в сараюшке, в той милой сараюшке, Лукия стала матерью, родила двойню — двух мальчишек, двух вылитых Протасиев. Не нарушился закон природы, передали Лукия и Протасий свою кровь дальше, чтобы со временем и их земля засосала…

Тропинка повернула направо, и стала видна рощица. Там, среди осин, доят колхозных коров. Там телега, на которой Протасий возит молоко, там упряжь, бидоны. Хорошо бы сегодня не пришла доить Ганна Чеканка… Нет, Протасий ничего против нее не имеет. Молодица хоть куда: лицом красива, гибкий стан, глаза серые с голубенью… Но так досаждает болтовней, что, ей-ей, до греха недалеко. И говорят, чужих мужиков принимает… А может, и неправда, чего только на вдову не наболтают.

В прошлую среду как Протасий ни отнекивался, как ни выкручивался, а Ганна таки увязалась с ним на базар. Кошелки поставила возле бидонов, сама села в передке рядом с Протасием. И давай балаболить о том о сем. Дескать, очень дороги ныне на базаре куры, почитай, как раньше на старые деньги. А она, Ганна, задумала завести петуха… Да как прыснет: ну хотя бы такого, как вы, Протасий… И сразу о другом:

— Слышали, как оно все было? Ну так слушайте. Поехала Палажка Лящиха чуть свет за камышом. Доезжает до Вязкого брода, и вдруг, откуда ни возьмись, выбегает весь в белом и прямо к ней. Как раз, говорю я вам, возле Вязкого брода, где прошлой весной во время ледохода мост снесло… Вот, значит, выбегает он, ростом велик, а не разобрать — мужчина или женщина. Прыг на телегу, сел, ноги свесил и говорит Палажке в самое ухо: «А у нашей Палазины то родины, то крестины… А у нашей Палазины то родины, то крестины…» Ну, скажите, откуда ему было ведомо, что Палажка ходила в тягости от Микиты-шофера, а? Но как только первый петух прокукарекал, обернулся он гадюкой, шасть с телеги и зашелестел в камыше… Кто бы это мог быть? Бога, говорят, нет и не было. Даже сумасшедший Панько Трандала и тот не верит, что он все-таки есть… Должен быть. Без бога люди что отара без барана… А Трандала доказывает: я, говорит, весь век пасу скот — то колхозный, то частный… Считай, всю жизнь под открытым небом — и днем, и ночью. Так ежели бы этот бог сидел на небе, он хоть раз да насс. . . бы на меня, верно? Ей-ей, так и говорит, ненормальный, вы только подумайте, Протасий. Ни стыда ни совести…

А сама так и валится на Протасия, нажимает бедром, совсем было с телеги вытеснила, в ухо ему дышит, глаз горящих не сводит, губами алыми почти касается его щеки. Вот-вот поцелует, а ему хоть бы что, и бровью не ведет. Подхлестывает вожжами пристяжную кривую Мину и чуть-чуть усмехается… А Ганна все ближе к нему, все теснее… Хочу, говорит, петушка… Хотя бы такого, как вы, Протасий. И снова какие-то срамные присказки:

— Ой, давай, давай, Протасий… Прижимайтесь крепче… Да ближе, ближе, черт побери… Ну же… Ну, не отворачивайтесь, петушок, а то, ей-богу, закричу…

Дурачится да хохочет — спасу нет. Нащупала вожжи, к себе тянет. Хочет свернуть куда-то… Протасия в жар бросило, сердце забилось. Поднял было руку, сейчас обнимет чертовку, но… Рука его минует Ганну, вместо этого он заносит кнут и раздраженно кричит на лошадей. Они долго не желают его понимать, потом неохотно трусят по дороге и наконец бегут мелкой рысью. Гремят бидоны, телега трясется так, что не усидишь, а Ганна хохочет и отпускает шутки, толкая в бок Протасия. Он хмурится и молчит. Из осторожности берет вожжи в обе руки и смотрит перед собой отсутствующим взглядом. Может, разглядел за Сулой трубу маслозавода, а может, задумался о чем-то совсем ином — своем, личном. Ганна, обидевшись, умолкает. С лица ее сходит веселая улыбка, румянец блекнет, плечи горбятся… Подтянула к себе кошелки с товаром, обеими руками ухватилась за драбину — впереди крутой спуск, Вязкий брод. Когда-то это был приток Сулы, непонятно почему называвшийся Помуранкой. Бывало, весной, особенно после снежной зимы, Помуранка дико клокотала, бурлила, прямо-таки выходила из себя. Мутная вода не текла, а словно катилась клубком. Толкала перед собой выкорчеванные деревца, хворост, всякий сор, кизяки, даже маленькие копешки сена или ситняга. Однако сил у нее хватало на две-три недели, не больше. Потом Помуранка мелела, дно делалось скользким, вода еле покрывала его, а то и вообще высыхала. Скотина увязала тут по самое брюхо, люди копошились в вязкой грязи, на чем свет ругая сами не зная кого. Но мучения эти быстро забывались, и все продолжали ходить через Вязкий брод: так ходили их деды и прадеды, поэтому никто не догадывался, что можно ведь поискать другой путь. Случалось, кто-нибудь бросит две-три доски или несколько кольев, палок, однако они быстро приходят в негодность или исчезают бесследно. И опять люди увязают в грязи, застревают, ломают телеги, мучают себя и животных…

Миновать же этот ров было невозможно. Разве что ехать через Лебеховку, по Киевскому тракту. Но так было втрое дальше, эту дорогу избирали только при крайней необходимости: перед светлым воскресеньем, или чтобы сделать покупки на святки, или если спешили к знаменитому старику, лечившему травами, или во время особенно бурного паводка, когда Сула и Днепр, точно сговорившись, прибывали в одночасье и вода не только заливала короткий путь через Вязкий брод, но и затапливала десятки низовых сел, тысячи гектаров лугов и пашни…

Сзади неожиданно налетела стая диких уток. Они прошумели над головой — Протасий даже пригнулся, — круто повернули к кустам и со всего лету плюхнулись в заводь. Семеро. Красивые сизоголовые кряквы. Уж не те ли, которые прошлым летом жили на берегу за хатой? Только зачем же они сюда прилетели? Там им было и уютно и просторно. Никто не гнал, не пугал, Домашние утки быстро к ним привыкли, плавали вместе, одной стаей. Позовешь, бывало, есть — плывут к берегу все разом. Но ближе к осени, когда пришла пора лететь в теплые края, дикие начали держаться наособицу, как бы ненароком поглядывая на небо и словно прислушиваясь к нему. А оттуда, с небес, днем и ночью накатывала тревожная волна разлуки, звучал тоскливый прощальный клич. Домашние утки тоже заволновались. То одна, то другая вывернет голову этак вбок и вглядывается в вышину. Что ей оттуда слышится?.. Или выйдут домашние на берег и ну подпрыгивать неуклюже, будто разбег берут, чтобы взлететь. А хватает им разбега лишь для того, чтобы упасть в воду и биться об нее крыльями, издавая громкий печальный крик… Наверное, те, поднебесные, пробудили в них, прирученных, что-то давнее, первозданное. Потому и хлопают крыльями… Чудятся им хорошо видимые с высокого неба очертания далеких материков, голубые ленты рек, просторы морей… Они порываются взлететь, порываются — и только. Тут свой берег, свое болотце… ряска, птичник…

Нет, дикие утки здесь надолго не задержатся, им здесь не прожить. Воды во рву и теперь кот наплакал, а через месяц и та высохнет. Разве что какой родничок будет журчать. Или в глубокой воронке вода сохранится… Да и место тут вязкое, нечистое… Взять хотя бы тот день, когда он вез Лукию от врача…

Протасий засмотрелся на ров, на то место, где они тогда переезжали, и увидел внутренним взором… ее. Она то исчезала в призрачных волнах, то вновь появлялась и стояла очень прямо меж теней, протянувшихся до небес… Нет, тогда она не стояла — сидела. Сидела на соломе, застеленной клетчатым рядном, обложенная подушками, в черном платке, в длинной, пышной (пять оборок!) праздничной юбке, в сшитых из толстого овечьего сукна валенках без галош — поначалу-то тесноваты были, но потом разносились… Лукия безжизненным взглядом смотрела перед собой, мучилась неутолимой болью. Глаза были подернуты слезами — вот-вот упадут на увядшие щеки, покатятся…

Протасия проняла дрожь при мысли, что слезы и впрямь покатятся. И что призрак исчезнет, не сказав ему ни слова.

…Она сидела, а он, задыхаясь, стоял в передке телеги и уже не щелкал кнутом, не дергал вожжи. Боялся оглянуться на Лукию, хмуро смотрел на свою длинную тень, которая лежала поперек рва подобно черной доске и, едва достигнув одинокого луча заходящего солнца, сливалась со сплошной тенью на той стороне. Не снимая обуви, Протасий спрыгнул с телеги и, увязая в болотистом потоке, остановился рядом с горбатым коняшкой — бывшим партизанским рысаком, измаявшимся до последней степени за свою долгую жизнь. Из глазницы у него постоянно сочилась мутная слеза — вытекал выбитый глаз. Конь стоял опустив голову, точно просил прощения за то, что слаб, за то, что телега застряла во рву и он ни за что ее оттуда не вытащит, хоть бей его, хоть ругай. С минуту Протасий беспомощно смотрел то на умирающую Лукию, то на дрожащего крупной дрожью коня. Между ребрами коня медленно стекали струйки терпкого пота и падали в грязь. Протасий обошел телегу и, собравшись с силами, налег на нее сзади. Крикнул: «Н-но!» — щелкнул кнутом, и конь поднатужился. Дернул раз, другой, но, старые ноги подломились, и сморенное беспредельной усталостью животное забилось в упряжи. Протасий долго возился с веревками, наконец выпряг коня, поставил на ноги, однако неволить его не стал. Вывел на берег, пустил в хомуте…

Потом вернулся к Лукии, хотел перенести ее на сухое, где почище, ведь неизвестно, сколько они здесь проторчат. Но передумал: куда с ней, где ее посадить, везде сыро, а стоять она не в силах. Ходил Протасий туда-сюда, озирался по сторонам, злился — и мир будто разламывался, крошился на мелкие кусочки, пропадал из глаз. Когда злость проходила, он опять нагибался к колесам, подставлял плечо, передвигал задок телеги на другое место… Ничто не помогало. Он опускался на колени, выгребал пригоршнями грязь из-под колес, но она вновь налипала…

Потеряв надежду выбраться отсюда, Протасий снял с себя верхнюю одежду, бросил ее в грязь, со зла шагнул в пространство между оглоблями, ухватился за них и, наложив на грудь перепачканную грязью подпругу, не помня себя рванул телегу с каким-то нечеловеческим стоном, так что все жилы и поджилки у него задрожали. Колеса неожиданно подались, выехали по грязи на твердое, и Протасий, почувствовав, что справится, напрягся как только мог, согнулся в три погибели, словно у него схватило живот, и тянул, тянул — перед глазами пошли красные круги, свет перевернулся вверх тормашками. Вот телега показалась над берегом, передние колеса коснулись сравнительно сухой дороги… Протасий ни на секунду не остановился на перевале, и ноги засеменили быстрее, шаг стал мельче… Оставил позади понуро стоявшего в хомуте коня, копну ситняга, а тащить телегу становилось почему-то все легче и легче, будто кто-то очень сильный подталкивал ее сзади.

Уже не идет Протасий — бежит вприпрыжку. Торопится, точно задумал убежать от своего тяжелого воза, который тарахтит за спиной и вот-вот наедет, ударит по ногам, раздавит… Ему теперь никак нельзя останавливаться, его манит новая мысль, она определится в будущем, в грядущем… Да, он ни за что не остановится, его влечет вперед призрачная возможность спасения, заманчивое обещание, смутная надежда. Протасий стремится к надежде изо всех сил. Она снимет с него боль и усталость, вернет Лукии здоровье, подарит ей жизнь… Она оборонит, защитит от болезни, от всех-всех напастей…

Не повезет он сегодня по этой дороге молоко. Там, наверно, еще больше развезло. И хотя вода во рву почти сошла, ил почти снесло, однако Протасий не уверен, что благополучно доберется до противоположного берега, где дорога надежнее. Оттуда, конечно, совсем недалеко до Жовнина, видно, как густой дым поднимается над заводской трубой и даже сколько подвод с бидонами там скопилось…

Но как же ты не повезешь молоко, если взялся его возить и доярки вон взвешивают бидоны, устанавливают их на телеге. Протасий ловит своих лошадей, снимает пута с их натертых ног. Пута вешает себе на шею и медленно ведет обеих лошадей за гривы — запрягать.

Молча достает из-под телеги упряжь, торопливо, потому что не хочет ни с кем встречаться, накидывает хомуты, засупонивает их металлическими крючками, берет вожжи… Тяни, кобыла, хоть и не мило.

Телега качнулась на борозде, огибающей лагерь, звякнули бидоны, но дальше покатила плавно, по накатанной дороге… В голове у Протасия опять зашевелились мысли, опять пошло меж ними соревнование. Самые, настойчивые добивались определенности, требовали ясного выражения, однако Протасий больше не хотел ни о чем думать. Он дернул вожжи, прикрикнул на лошадей, направляя их на ровное, и они весело побежали. Вот он миновал Вязкий брод, вот уже только маячит вдали, едва виднеется на уходящем в гору горизонте… Делается тенью, сливается с белыми облаками, с зеленым шумом, со всеми цветами земли. Должно быть, решил в объезд. Значит, возвратится бог весть когда. Разве что к вечеру…

Дед Лукьян и баба Руся

И эта дорога была мне когда-то знакома до последней песчинки — по ней ходили косить, сгребать сено, по ней носили и возили на водяную мельницу, что стояла на Быстрянках, узкие невысокие мешки с помолом. Теперь здесь не увидишь даже колесного отпечатка, не то что следа от босой человеческой ноги.

Под башмаки мне ложились ломкие лучи молодого солнца, стелился подорожник, кучками то там, то тут осыпался цветок иван-да-марья: забавно раскрытые светло-желтые цветочки в обрамлении фиолетовых лепестков, по цвету очень похожих на цвет утренней затененной воды в небольших лиманах, которые по краям затянуты подводной крапивой и ряской.

Когда я смотрел направо, то видел остатки разрушенного Дубровья — холодно белели печи, к ним жались, будто с мороза, квадратные, плетенные из тальника, постепенно сужающиеся высокие трубы, доверху закопченные сажей. Одиноко маячила неказистая дикая груша Сидора Охмалы — теперь, впрочем, она была здесь самым большим деревом. Все пилы и топоры ее миновали — велено было оставить для ориентира, как раз над нею проляжет морской путь для пароходов, уж давно торчат предусмотрительно поставленные деревянные колышки с надписями, укороченными так, что стали совершенно непонятны.

Далеко в бурьяне трудно было что-нибудь разглядеть: то ли там суетились люди, то ли паслось стадо коров, а может, это были копны сена. Когда же я поворачивал голову налево, то видел длинную, заросшую осокой балку, под названием Журавлинка. Там и сейчас жила пара журавлей. Пока я приблизился, они успели выйти на берег и, выгибая тонкие длинные шеи, с добродушным любопытством глазели на что-то вверху. Я, не замедляя шага, пошел прямо на них. Птицы постепенно отступали, не подпуская к себе, только позволяли рассматривать свои маленькие блестящие головки с венчиками, неморгающие ясные глаза с грозными черными зрачками в темно-серых кольцах, ноздри твердые, костяные, розоватого цвета, большие, словно слегка приоткрытые клювы, которыми они с одного удара убивают неосторожных ужей.

Журавли не спешили — мерно поднимали ноги над осокой, сжимая в щепоть свои три пальца, осторожно опускали их на землю и все время сокрушенно покачивали головами. Вдруг ни с того ни с сего оба подпрыгнули раз и другой, распустили огромные крылья и, подобрав под себя зеленоватые ноги, взлетели невысоко, описали круг над балкой и пропали из виду.

Солнце, поднявшись над горизонтом, нырнуло в перисто-кучевые облака и с тех пор только и делало, что пряталось, точно играло в жмурки, изредка выглядывая, как из-за потертой ширмы, и по земле то плавали тени, то разливался свет. Воздух тоже заметно менялся — он был еще свеж, пропитан здоровым духом плавней, но все-таки уже можно было уловить в нем примесь грубых запахов: чадили разрушенные трубы, несло прелью от старых соломенных крыш, разило полусгоревшими пеньками и горелыми маслами.

Я цеплялся взглядом за каждый хоть мало-мальски выделявшийся предмет, вбирал в себя каждую деталь, сравнивая ее с другими и стараясь представить себе то, что хотел, и наконец мне это удалось — я увидел мысленным взором утес на ночном берегу, а на утесе — Олену, которая так любила плавать по ночам. «Это моя страсть», — говорила она. Может, и впрямь Олена любила плавать, а может, зная, что она сложена, как речная нимфа, что ее тело по-настоящему красиво, дразнила, прельщала… Во всяком случае, никто из мужчин, которым посчастливилось увидеть ее красоту, не мог не проронить с восхищением: «Вот это да-а…»

Я думал так, конечно, из ревности, от горького сознания своей робости, стыдливой боязни нарушить внешнее приличие. Из-за этого в первые минуты нашей встречи за Сулой я, напрягая волю, старался даже не глядеть на нее, чтобы она, боже упаси, не заподозрила, какое желание меня обуревает. Наконец резко поднял голову, словно меня внезапно окликнули, и с этого мгновения неотрывно смотрел на заплаканную Олену, уверенный, что она обязательно что-нибудь скажет, а она, поняв мой взгляд, не могла вымолвить ни слова — ухватилась за мое плечо и так долго сжимала его, будто вообще не хотела отпускать. Я и до сих пор не знаю, как и чем отблагодарить ее: ведь мне просто необходимо было встретить человека, который разбудил бы во мне желание — даже потребность — проявить решимость: без этого качества, без решимости, люди задыхаются, погруженные в тяжкое терпение. Теперь благодаря Олене я не погибну, буду жить. Сохранюсь, как тот однокрылый ветряк…

Постой, при чем тут мельница, что я имею в виду? Ветряк стоит где стоял, вон он, на околице Дубровья. И не однокрылый — распростер крылья на все четыре стороны света. Цел и невредим. Даже повернут крыльями туда, откуда дует ветер. Вот-вот начнет неистово махать ими, зашумит, и это веселое хлопанье заставит нас забыть о солнце, облаках, запахах. С мягким звуком застучит камень о камень, и потечет между ними мука — свежая, пахучая, седая. Последний помол… Да нет, ветряк не сожгут. Даже не разрушат, а мало-помалу разберут, сложат дощечку к дощечке на телеги, впрягут волов и свезут на новое место. Там выставят напоказ, а может, ему еще и поработать придется. И, как в былые дни, будут сходиться к нему на гулянье девушки — незнакомые, те, из грядущего, и будут твориться при его молчании тайны любви, будут создаваться легенды, сказки…

Не разрушат ветряк и не спалят, недаром же поставили ему на дверь металлическое клеймо с надписью: «Охраняется законом». И стоит он с этим клеймом, как с медалью, стоит немного сгорбившись, словно от смущения. Опустил крылья, как руки, будто стыдится самого себя, ни на что не годного, или размышляет — уж не насмехаются ли над ним. И что ему вообще делать — радоваться этому клейму или гневаться, что так обошлась с ним судьба.

Олена упросила меня зайти на ветряк. В нем и вокруг него, под брезентом, живут не только гэсовцы, но и дальние мои родственники: дед Лукьян Шалега и его баба Руся (урожденная Мария, Ма-руся). Я их почти не помнил, потому что виделся с ними всего дважды в жизни, да и то мальчишкой. Первый раз, когда дед Лукьян, крутолобый, маленький, возвратившись с «Беломорканала», обходил с гостинцами родственников, поскольку вроде бы собрался покидать опротивевшие ему «продажные» Мокловоды. Хоть и с трудом, но все-таки уговорили его остаться…

Меня дед Лукьян со слезами целовал в лоб и зачем-то дал осколок кремня. Из этого кремня мы во время оккупации высекали огонь, пока не остался совсем маленький кусочек… Была тогда на деде Лукьяне казенная одежда не по росту и изношенная, вся в заплатках буденовка. Говорил он медленно, потому что заикался, и я мало что понимал из его невеселых рассказов.

Второй раз я видел деда Лукьяна и бабу Русю на их свадьбе в предвоенный июньский день. Деду Лукьяну было почти пятьдесят. Играла троистая музыка[4], играл на кобзе Сидор Охмала, лежал каравай на столе, а свадебных гостей пришло совсем мало. Даже не вся родня явилась на их запоздалое бракосочетание. Баба Руся надела и свадебную фату и венок — она ждала этого дня долгие годы, сосватали-то их давным-давно, — да печальный выдался у нее девичник…

Так что знал я о деде Лукьяне и его жене только то, что слышал от моей матери, приходившейся двоюродной племянницей бабе Русе, урожденной Куте Марии, дочери дубровского рыбака. Жили дед Лукьян и баба Руся по-чудному: век не хотели иметь своей хаты, все ютились по соседям, жили на мельницах, а то и просто в избушке на плавнях. Нуждались. Так бедствовали, что не было у них даже одной шубейки на двоих. Детьми не обзавелись — это Лукьянов грех. Баба Руся хорошо пела, не знала счету песням. Как не стало ее Лукьяна, дважды отправлялась пешком в Киев — молиться, но богомольной не была. А еще она ходила по хатам, собирала «для деда» сны, снившиеся односельчанам. Сначала люди боялись их рассказывать — «она что-то знает», — но потом сами стали навещать ее, «приносили» свои сны. Писать баба Руся не умела, держала все в памяти. А Лукьян Шалега слыл грамотеем — умел и читать и писать. Грамоте научился отчасти в ликбезе, а до того немного перенял у дубровского попа Антоновского, у которого служил кучером. Говорят, дед Лукьян сызмальства умел сказывать сказки. Правда, их никто никогда не слышал, Лукьян стыдился подобного немужичьего умения, никто в их роду этим не славился; он ревностно хранил свою духовную тайну и носил ее, должно быть, всегда при себе, в длинной, как мешок для овса у лошадей, кожаной суме на шнуре.

После свадьбы ни дед Лукьян, ни баба Руся не льнули к людям, а жили сами по себе то в Мокловодах, то в Дубровье. На весь сезон набирали стадо частных коров или отару овец и пропадали то в плавневых зарослях, то среди песчаных холмов. Плату брали «по совести». После покрова — натурой. И редко-редко — если уж очень попросят — деньгами. Питались, пока стояло тепло, на водяных мельницах — их было не счесть на Быстрянке и Гелеверовке: ковшик муки от мельника за «спаси тебя Христос», самолично пойманный в лимане или на озере линек либо карасик, а вода своя — в Днепре или в Суле. Да еще ежели найдется кусочек старого сала на заправку — лучшей еды они и не желали…

Жили в постоянном противоборстве. Не хотели ни от кого зависеть, не заигрывали с жизнью, чем поначалу отталкивали хуторян, пока те наконец не привыкли и перестали удивляться. А мокловодовские дети запросто и охотно общались со стариками, тянулись к ним, и они возились с ребятишками как со своими внучатами. Бывало, только заслышит Лукьян детский голос, непременно крикнет: «А ну иди сюда, малец!» И тут же садится на землю. Промывает слюной голую ступню, просит вытащить из нее занозы. Потом из другой. А заноз-то видимо-невидимо, как деревянных гвоздей в стершейся подметке. Страдал зрением дед Лукьян…

Выглянули мои родичи из-за завесы былого, напомнили о своем житье-бытье и отодвинулись куда-то во мрак, точно недостойные даже воспоминаний. Начисто заслонил их собой двухметровый Прокоп Лядовский. Я увидел его сидящим с бумагами в повозке. Поздоровался по-дружески, а он с виноватой усмешкой как-то странно вывернул ко мне руку. Торопливо взял, прямо-таки вырвал у Карпа Лыштвы, «вечного объездчика, колхозного сторожа», кожаную суму со шнурками, похожую на мешок, которую подвешивают к лошадиным мордам; комкая, затолкал туда бумаги (наверное, те самые, какие только что смотрел) и рывком протянул суму мне. Ничего не понимая, я с удивлением взглянул ему в лицо.

— Это тебе от… деда Шалеги. Я серьезно, бери.

— А он что?

— Помер. Недавно только видел… ходит по берегу. А вчера или, может, позавчера слышу: преставился в одночасье. Не хотели они со старухой переселяться. То среди холмов спрячутся, то в овраге… Этого, говорят, не может быть, чтобы столько земли затопили. А уж коли надобно вращать ихние турбины, то… путевый хозяин вращал бы их… не водой, а молоком. Ведь сколько тут коров пасется, сколько они молока дают… Ну, поговорили да и разошлись. А немного времени прошло, приносит баба Руся суму: на, мол, отдашь, когда увидишь, нашему Лерию… Помер дед Лукьян, бросились хоронить, а его нету… Ну словно мертвый ушел из дому…

Я с удивлением и со страхом держал дедово наследство — все, что осталось от Лукьяна Шалеги…

— Бабы Руси тоже нигде нет. Поискать хочу…

— Около Журавлинки ходит какая-то женщина.

— Когда видел?

— Только что.

— Подожди меня здесь, я быстро. — И повозка затарахтела.

На лице Карпа Лыштвы было заметно с трудом сдерживаемое желание (оно то появлялось, то исчезало) не то вздохнуть, не то усмехнуться или хотя бы многозначительно кивнуть вслед почти скрывшейся за поворотом повозке — страх любит копаться в чужих биографиях. Сейчас его наверняка мучает потребность рассказать что-то (одному ему известное) о Лядовском. Таких, как этот «сторож сторожей», медом не корми, а дай почесать язык о ближнем, дай оговорить, пустить слушок — крохотный и внимания-то не стоящий, однако настораживающий и, оказывается, способный хотя бы на один день поколебать доверие к человеку, хотя бы на один час, пока разберутся, что слушок этот лишен всяких оснований. Пожмут недоуменно плечами, однако некоторое время спустя услышат новый, поскольку «насчет того человека» имеется сомнение, сложился определенный взгляд…

Болтал Карпо о солдатчине («меня брали только мертвых закапывать, потому что я плоскостопием страдаю»), о войне, а он пороху и не нюхал (даже не закапывал мертвецов, просто караулил какие-то «совершенно секретные военные объекты»). О том, что он привирает, Карпу никто, кроме Прокопа, в глаза не говорил.

Прокоп Лядовский ненавидел Карпа Лыштву и в то же время опасался его, держал при себе, назначал на такие должности, где можно бить баклуши, а все оттого, что до сих пор страдал из-за одного дела (хоть и случилось оно давным-давно), якобы досконально известного Лыштве и непонятно почему не разглашенного им за эти годы. Впрочем, о деле этом догадывались все Мокловоды. Прокоп (а может, Карпо?) свел в могилу свою первую жену Соню Антоновскую, которую будто бы обманом или силой взял из гонористой семьи дубровского попа Антоновского. Однако все эти догадки далеки от истины, Прокопу не известно ничего определенного о таинственном исчезновении своей Сони.

— Смотрю я на тебя, Лерий, и вспоминаю то отца твоего, то мать. Хорошие люди были, царство им небесное. Не воровали, не лгали… Ты сюда забрался просто так или с ними попрощаться?

Я не мог ничего ответить Карпу, не знал, как и о чем с ним говорить, даром что когда-то он жил с нами по соседству. Наш род был самым многочисленным в Мокловодах, а что теперь? Сердце замирало при мысли, что еще одна душа отлетела, и уж не осталось никого близкого мне по крови с отцовской стороны, смерть подрубила последние корни, перерезала последние жилы.

Был ясный майский день, солнце стояло в зените. Все в природе росло, ликовало, цвело, как это бывает каждою весною согласно извечному закону земли, а наша радость увяла. Даже делалось жутко: ведь никто не мог сказать, чего ждать от этого переселения. Я молча вынул из дедовой сумы потертые на сгибах, без всякой обложки бумаги, развернул их, и в глазах у меня зарябило: листки были точь-в-точь пожелтевшее поле, усеянное разными травинками, которые живы, живы и шевелятся на тихом ветру. Сначала я не мог разобрать написанное, но, вглядевшись, начал различать корявые, точно выведенные изуродованной ревматизмом рукой, буквы: они то сливались в сплошную линию, то вдруг, в самом неожиданном месте, распадались на бессвязные обрывки слов, отдельные слоги. Глаза постепенно привыкли к странному почерку деда Лукьяна, скоро читать эти листки уже не составляло труда. Тут не было знаков препинания, однако мне удавалось делать паузы как раз там, где нужно, а получалось так потому, что в сочинении деда Лукьяна Шалеги, к моему удивлению, соблюдался четкий ритм, он соответствовал моим вдохам и выдохам, и при этом я явственно слышал дедовы интонации. Это была сказка, очень похожая на его жизнь, и называлась она «Завороженная». Лукьян Шалега, скорее всего, имел в виду свою добрую, смиренную Русю. А может, он подразумевал свою завороженную долю…

В сказке говорилось о злом паныче и слуге его, кучере Людоте. Как ни издевался над слугой паныч, а Людота все-таки взял над ним верх, все препятствия преодолел благодаря великой своей любви к заколдованной, завороженной красавице и еще благодаря Соколу, который подарил ему «зернышко справедливости». Людота разрезал себе ладонь правой руки, положил зернышко в ранку, потом полил это место живой водой, и оно зажило. Людота до конца дней своих чувствовал в руке «зернышко справедливости», всегда помнил о нем. Я закрыл глаза — хотелось представить себе, с каким трудом создавал мой дед Лукьян сказки. Попробовал было назвать деда писателем, но это слово никак не подходило к его образу жизни. Оно скорее подошло бы бабе Русе (именно ей часто рассказывал свои сны Прокоп Лядовский). Или Олене. Даже романтически настроенному Василу Дымскому с его чудачеством — непременно угодить мокловодовцам, во что бы то ни стало добиться их расположения. Лукьяну же слово «писатель» было не к лицу: он любил поднимать самые трудные темы, а они, известно, рождают смелые мысли, наталкивают на оригинальные предположения, ведут к рискованным, даже бунтарским выводам. Деду больше подходило вырезать что-нибудь из дерева, и я не удивился, когда, сунув тетрадку в кожаную суму, невзначай коснулся пальцами холодной жестяной коробки, обвязанной шпагатом. Однако мне почему-то было совестно вынимать ее в присутствии Лыштвы. Я уже знал от него, что в этой коробке «всякие поделки из дерева». Лыштва сказал, что дед Лукьян прятал их от людей, а перед моим приходом эти поделки разглядывал Прокоп. И все равно я не отваживался вынуть коробку. Что, если произведения деда Лукьяна просто-напросто дело рук выжившего из ума старика? Стыдно будет за него… Так решал я сам с собою, то потирая твердые узелки на шпагате, то сжимая холодную жестяную коробку, словно дедову руку.

Чувство, навеянное сказкой, делалось глуше, как бы отодвигалось куда-то, я уже не в силах был подстегнуть свое воображение, протянуть нить между воспоминанием о деде и чем-то своим, кровным, мысли о нем не вызывали гордости за свой род, — а ведь мне именно этого хотелось. Картины тускнели, расплывались, таяли в пространстве, как тает звук колокола, как исчезает запах теста.

Надсадный стон мотора наверху, от которого что-то заныло внутри, вернул меня туда, куда мне меньше всего хотелось возвращаться, — к действительности. Невидимый глазу самолет тянул за собой белое полотнище дыма, оно как бы разматывалось, становилось все шире, бледнее и наконец слилось с небом. Самолет с ревом перетаскивал свое тяжелое тело через самую высокую точку голубой пустыни, потом круто пошел вниз и скрылся из глаз. Только след от него еще держался в вышине, но и он, постепенно тая, расплылся, исчез. Над горой Пивихой, из-за которой появился самолет, небо опять было спокойным и чистым.

Похороны

Простите за преувеличения и, быть может, запоздалые мои выводы, но я так люблю своих мокловодовцев, что мне раньше никогда и на ум не приходило, просто не укладывалось в голове, что добросердечные мои хуторяне способны убивать друг друга, причем не за землю, не в наказание за кражу, не из-за обиды, не мстя один другому, — а из-за слова, из-за мысли. Из-за мысли враждовать и доходить до убийств (до тех пор я допускал подобное только в книжках, в кино). О какой вине друг перед другом может идти речь, если каждый из нас обладает врожденной способностью думать и понимать? Виноват ли я, что думаю именно так, а не иначе? Ведь думать «именно так» я начинаю не с бухты-барахты, меня учит этому прежде всего жизнь, которой я живу, а жизнь, как известно, движется — вечно движется вперед! — только благодаря мысли. Итак, хвала и слава людям думающим. Жаль лишь, что «просветил» меня насчет мокловодовцев не кто иной, а Карпо Лыштва, этот обер-сторож, рожденный кременчугским биндюжником, человек грубоватый и мало думающий.

Карпо без разрешения взял меня под руку и не спеша повел в мазанку, стоящую без крыши, — правда, стропила там еще сохранились. Когда-то это была бригадная конюшня, теперь же помещение пустовало.

Я не спорил… К тому же подумал, что он решил от скуки пройтись, поболтать, хотя, конечно, время для прогулки было неподходящее: с минуты на минуту должен был появиться Прокоп — по крайней мере, так мы с ним договорились.

В Лыштве, очевидно, иногда просыпаются жалостливость и даже великодушие; во всяком случае, прежде чем войти в конюшню, он вытер о зелень свои маленькие — ну совсем как детские — сапожки-вытяжки с рыжими передками, а, переступив порог, снял шапку, чем немало поколебал мое мнение о нем. Я остановил Лыштву жестом и, желая понять его действия, спросил:

— Это ведь не хата — зачем же вы?

— За пты…

Не подняв на меня глаз, он с сосредоточенным выражением лица зашагал вдоль желоба, внимательно осматривая кольца, к которым привязывают поводьями лошадей.

— За пты… Чтоб не все были такие дурные, как ты… — Слово «ты» Лыштва долго не мог выговорить: заикался с войны, после контузии. А если очень волновался, то порой и вовсе застревал на каком-нибудь слове.

— Западают голосовые клапаны, — говорил он о себе.

Присказка: «Зачем?» — «За пты… Чтоб не все были такие дурные, как ты», — в Мокловодах не обидна. Так говорили друг другу, когда не хотели в чем-нибудь признаваться. Причем слово «дурные» часто заменяли по своему вкусу, например: такие «разумные», «хорошие», «скверные». А что означает «пты», никто вам объяснить не сумеет — «слово, да и все тут, чтобы выходило складно».

Так и не поняв Карпова ответа, я все же не посмел его переспрашивать. Смотрел себе под ноги, чтобы не поскользнуться на комках глины, попа́давших с потолка, кое-где замечал все в пыли спрессованные мячики лошадиного навоза (мокловодовские мальчишки это курили: когда такие сухие мячики разотрешь, получается нечто вроде порошка, напоминающего своим желтовато-зеленым цветом махорку, а махорку у нас все знали, ее сажали и на Самущином, и на Нивьях). Только по этим мячикам и можно было догадаться, что раньше тут жили лошади — рабочие, фондовые, то есть предназначавшиеся для Красной Армии и на выезд. Удушливого запаха мочи не слышно — выветрился, как не бывало. Обходя выбитые копытами ямки, я вдруг догадался, что Карпо Лыштва ощупывает кольца неспроста и привел меня сюда с определенной целью. Однако за все время он ни разу, даже украдкой, не взглянул в мою сторону. Молча (уже вторично) ощупывал коновязь, переходил на вторую половину конюшни (за широкими двойными дверями), топтался в тамбуре, где когда-то висела сбруя и лежало немного сена для кобыл с жеребятами, и опять возвращался к желобам.

— Здесь топтали лошадьми живых и мертвых, — сказал он, останавливаясь в проходе и все еще держа шапку в руках. — Свои своих…

Я, конечно, слышал от людей, что в Мокловодах жили советские пленные, вернее, зимовали первую зиму, когда немцы захватили наш хутор, но подробности мне известны не были, потому что после того, как отец ушел на фронт, мы переселились на другой берег Днепра, в Табурище, к отцовскому другу по рыбартели безрукому Ивану Смоляру, с черными, что смоль, волосами, ровеснику отца, человеку, который прославился на обоих берегах как завзятый торговец смолой, глиняной посудой и маслянкой — так называли жирную белую мергельную глину для побелки, она была в наших краях очень ходовым товаром. Мы побоялись оставаться в Мокловодах одни, без отца: жили-то не в своей хате, а в той, которая раньше принадлежала кулакам, — нам дал ее сельсовет, не знаю только, в каком году…

Оказывается, именно в этой конюшне, куда меня привел Карпо Лыштва, зимовали пленные, именно здесь, в этом проходе, «топтали лошадьми живых и мертвых…». Как это происходило, никто доподлинно не знал (конюшня была обнесена колючей проволокой, и вокруг стояла стража), коли бы не свидетель Васило Дымский. Когда немцы захватили пленных под Оржицей, его вместе с другими погнали в лагерь, а он по дороге сбежал. Вернее сказать, Васила украли у конвоиров наши женщины, надели на него юбку. И жил он на хуторе. Но пришел день, и увели Васила Дымского в конюшню. А как особенно опасному накинули на шею канат, привязали к желобу. Вернее, к кольцу, к которому обыкновенно привязывали поводьями лошадей.

В желобы пленным — и привязанным и непривязанным — клали харч (свеклу, репу, кукурузные кочерыжки). Каждое утро будили для проверки (спали все вповалку на земле, согретой распаренным лошадиным навозом и собственными телами). По проходу взад-вперед мерным шагом двигались два коня со всадниками. Один из всадников был Цвеник (не классовый враг, а этакий беднячок, вечно стрелял закурить и хорошо крыл хаты камышом под корешок, только страх какой хвастун и скряга), а другой — Пидслыза из Дубровья.

Так и простоял Васило на привязи целую зиму. Бородой оброс, исхудал — не узнать. И погнали горемыку в кандалах на каторгу в цивилизованный рейх… А бросили-то его в конюшню за одну-единственную мысль-надежду, которую он выразил в трех словах: «Когда наши придут?»

— Вот, знай и помни… — то ли с укором, то ли приказывая и прося одновременно, сказал мне Карпо, запихивая под шапку свои белые, как молоко, волосы, когда мы вышли из конюшни. Лишь теперь посмотрел он на меня и, вероятно оставшись доволен выражением моих глаз, замедлил шаг.

— Вы этого не можете забыть, дядько?

— Забыть? А ты бы… — На слове «хотел» Карпо опять запнулся, и, должно быть, так трудно ему было говорить, что больше он за всю дорогу ни разу ко мне не обратился.

Конечно, я не хочу, чтобы люди помнили зло. Но так уж между ними пока ведется. Они охотнее помнят зло, чем добро. «Да будь что будет — все равно все помрем», — говорят умеющие рассуждать трезво. Но с такой моралью я жить не хочу: зачем тогда родиться на свет? Дескать, все равно помрешь. Нет, далеко не безразлично, как окончить свои дни: упокоиться в сытом равнодушии или умереть за дело, которому отдаешь все помыслы, за которое страждешь…

Когда мы возвратились на мельницу, Васило Дымский, примостившись на ящике, стругал рубанком почерневшую доску. К крылу ветряка была привязана лошадь с повозкой. Прокоп, стоя на коленях, рылся в ящике, находил гвозди и складывал их. Я тихонько подошел, остановился так, чтобы он меня видел, но нарочно не произносил ни слова — хотел вынудить его заговорить первым. Скоро он так и сделал:

— Хороним бабу Русю… Нужно обмыть ее, вырыть могилу…

Прокоп Лядовский посмотрел долгим взглядом в мою сторону, даже кашлянул, чтобы обратить внимание на свои слова; по-видимому, он чего-то ждал от меня.

Известие о смерти бабы Руси почти не поразило меня; в моем сердце весь день жило какое-то тревожное предчувствие. А Прокоп, должно быть, думал, что я заплачу, и приготовился меня утешать. Между нами возникла мучительная неловкость, стало просто невмоготу. У меня сперло дыхание, и я вместо того, чтобы заплакать, впервые за последние два дня надолго закашлялся. Прокоп, наверное, испугался, вскочил и давай гнать на меня руками воздух. Я так зашелся кашлем, что, видно, посинел; у меня закружилась голова, я упал и начал рвать на себе рубаху. В этот миг я воочию увидел свою смерть и почему-то нисколько ее не испугался, хотя в нормальном состоянии мысль о смерти всегда страшит меня. Думаю, потому я не испугался, что умереть мне довелось бы в родном углу, там, где обитали мои предки, где жили мои отцы и деды. Дома, говорят, и умирать легче. К тому же скончался бы я в день своего рождения. Деду Лукьяну судьба, как нарочно, отсчитала ровно семьдесят лет, день в день, и умер он (даже сравнивать страшно), как мудрый грек Платон, в день своего рождения, только не на той кровати, где родился, а в лодке, как, собственно, и желал. Если б о таком совпадении узнали суеверные мокловодовцы, непременно усмотрели бы тут знамение, принялись бы искать некое многозначительное объяснение, важную причину. Во всяком случае, долго держали бы это в памяти, вели бы разговоры…

Когда меня отпустило и я, смущенный, поднялся с земли, передо мной на телеге лежала баба Руся. «Нужно обмыть тело и вырыть могилу», — вспомнилось мне. Вырыть могилу я, конечно, мог, а вот обмыть мертвое тело — нет. Тем более что, по обычаю, у нас это делают женщины.

Сердце у меня забилось, я не желал ничего, кроме как увидеть Олену. Предчувствие, — а я доверяю предчувствиям, — определенно говорило мне, что и она хочет меня видеть. И да простит меня баба Руся за то, что я мало думал о ее похоронах: я хотел поцеловать Олену прежде, чем она подойдет к повозке…

Господи, я еще могу думать о поцелуях, когда надо… копать могилу, обмывать тело. Впрочем, затем я и зову мою Олену. Она женщина, ей, по обычаю, и положено обмыть бабу Русю. А могилу… могилу я сам вырою. Пусть Прокоп покажет где. Но он не показывал. Взяв лопату и не промолвив ни слова, будто знал, что за ним и так пойдут, потопал в своих огромных башмаках по густой сочной зелени, а за ним стелились запахи разнотравья.

Я был уверен, что Прокоп, хотя и наговорил Олене, будто я слишком отчаянный, относится ко мне с явной симпатией. За что — неизвестно. Что же касается меня, то я ценю его за одну особенную черту, ее трудно определить: как ни скажешь, все равно будет не точно. Это нечто похожее на «деятельный покой», если, конечно, между двумя словами — «деятельный» и «покой» — существует логическая связь. Каким бы ни было душевное состояние Прокопа, он всегда полон жизненной энергии, точно брошенное в землю семя. С ним, к примеру, бессмысленно бороться с позиции силы: не унизится ни перед кем, кому угодно себя покажет. Принципиальные разногласия с Прокопом можно разрешить либо в честном споре, либо на дуэли (жаль, что теперь не в моде дуэли, — меньше было бы подлости). Я начинаю понимать Прокопа Лядовского, только не знаю, постигну ли его суть до конца. Удивляет другое: каким образом я поверил в него? (В кого верю, тому предаюсь — формула души.)

Прокоп не позволил мне, страдающему удушьем, рыть могилу — сам кряхтит, правда, под моим наблюдением. С каждым взмахом лопаты мягкий песок оседает, стенки могилы то и дело обваливаются, выступает мутная вода. Следовало бы копать выше, где более твердая почва, да увидят люди, поднимут шум: ведь в Мокловодах уже два года запрещено хоронить.

Продолжая копать, Прокоп наткнулся на свежую… могилу. Мы поняли, что в ней лежит дед Лукьян (выходит, баба Руся несла ему миску с каким-то варевом и кружку с неведомым напитком, чтобы справить тризну). И мы решили: пусть лежат рабы божьи Лукьян и Руся Шалеги рядышком, в заросшей зеленью Журавлинке, в древнем русле Сулы.

Стоя на краю ямы, я посмотрел на согбенного Прокопа и чуть было не обратился к нему, но тут же передумал.

— Хочу тебя попросить…

Я втайне порадовался, что не успел ничего сказать, и улыбнулся от удовольствия: Прокоп Лядовский хочет меня просить, я для него кое-что значу.

— Поди потряси ятери. Надо сварить поесть… помянуть. Лодка не на замке.

— Конечно, помянуть надо. — Я неизвестно отчего повеселел, мне стало смешно, как собаке после палки. — Только кто же нам приготовит?

— Кашу и дурак сварит, было бы из чего.

— Ваша правда. Иду…

Сула пахнула в лицо свежим запахом текучей воды, сырой рыбы, камыша и распаренных лодочных досок. Белыми лепестками-глазами восхищенно смотрели на мир кувшинки. Серебряными птицами взлетали над водой откормленные рыбины. По ту сторону, на лугах, которые тянутся до самого Днепра, до Складного острова, там, где и поныне кукарекает по утрам петух Сидора Охмалы, бродит, подобно облакам в небе, скотина: стада гулевых нетелей, дойных коров, табуны лошадей. Беззаботные жеребята успевают и попастись и поиграть друг с дружкой. Я глядел то на пастбище, по которому расползлись животные, то на сонные воды Сулы: насытившиеся коровы забрели в реку и дремлют, не переставая жевать жвачку. И сам я, словно убаюканный, отдаюсь своим ощущениям: несказанное, невыразимое проникает в меня и священным трепетом наполняет сердце.

Жара стала почти нестерпимой. Я разбежался по скрипучему песку и — плюх в речную прохладу. Глубоко было от самого берега, я поплыл саженками, широко загребая под себя упругую воду. В реке меня всякий раз охватывает чувство первозданности и бессмертия. Быть может, потому, что я влюблен в ее бесконечное многообразие. А возможно, оттого, что вода — другая стихия. Когда я в реке, мне делается так легко и хорошо, что я готов хоть навеки переселиться сюда и зажить ее чистой жизнью.

Я перевернулся на спину и почувствовал себя как в колыбели. И словно впервые постиг в полной мере, что такое блаженство. Это чувство расслабляло, течение относило меня все дальше и дальше, я перестал смотреть в небо. Напрягая мускулы, поплыл против течения и понял, что я сильнее его. Мне даже вдруг показалось, что я вечен, как вода, что я уже когда-то жил на этом свете. И охотился на этих берегах, плыл в долбленке на рыбалку, а рыбы тогда было больше, чем травы. Был ли я лодочником или мытарем на перевозе, мне неизвестно, но что я жил когда-то на белом свете, в этом я уверен. Когда? Не могу сказать определенно, сохранились лишь неясные, путаные воспоминания о каждой из тех, прежних жизней. Однако не исключено, что я живу впервые и это моя первая и последняя жизнь. А образы давно минувших дней вызывала в памяти вот эта, другая стихия, эта текучесть, неутомимое движение…

Подобные видения часто являются мне. Из глубины души поднимается печаль, безотчетная тревога сжимает сердце, бежит сон («А вода текла, струилась — быстро и все дале. Дни разлуки нашей смыла, унесла печали»). Но я не жалуюсь. Пусть приходят видения как напоминание о жизни неведомых мне единоплеменников, которым я наследую.

— Все может быть… Все может быть…

— Но зачем это смаковать, забивать себе голову?

— Думай, как думается, делай, как делается, а иначе трудно жить на свете.

Бог весть куда несло меня с моими думами. Я вздрогнул всем телом и, увидев ятери, поплыл к ним, энергично загребая обеими руками. В первом ятере оказались только маленькие карпы, похожие на медные пятаки, и я выпустил их всех. Выпустил даже, вдоволь налюбовавшись ею, зеленоватую хищную щучку — жаль было глядеть, как она трепещет и бьется. А потом, поднимая каждый следующий ятерь (ими была уставлена вся заводь), не на шутку волновался: вдруг он пуст и не из чего будет сварить поминальную уху.

В последнем во всю ширину распростерлась черепаха с вытаращенными глазищами. Черепахи не впервой попадались мне в ятерях, но я все же решил быть начеку. А то свистнет так, что барабанные перепонки лопнут, того и гляди оглохнешь, как случилось с дьячком Никифорчиком, когда тот ненароком сварил в казане точь-в-точь такую же. Я не стал вытряхивать ятерь, затопил его вместе с черепахой — может, сама выплывет.

Между тем у мельницы произошли перемены: лошадь с повозкой не привязана к крылу, а шаг за шагом ходит по кругу вместе с бабой Русей, объедая верхушки метельной травы и молочая. Свесив ноги через грядку, сгорбившись, сидит женщина — да, это, конечно, она, Олена. В руках у нее что-то белое — видно, шьет на покойницу покрывало. У меня мороз пошел по спине: на мгновение поверил, что Олену привели сюда мое страстное желание, мои мистические заклинания, мое зернышко справедливости.

Васило уже не строгал потемневшую доску, он сидел около Прокопа на корточках, над готовым гробом — длинным, сужающимся в ногах, широким в изголовье, с выгнутой горбатой крышкой. С каких пор на свете существует гроб? Что только не менялось за столетия, преображалось, переделывалось так и сяк, а гроб сохранил свою форму, длинный, узкий в ногах, широкий в изголовье, выгнутая горбатая крышка… Гениальное изобретение, вечное! Баба Руся, повязанная не своим платком, накрытая простыней, лежала в гробу чуть бочком; Олена обмыла ее тело (это в самом деле была Олена, но не моя, не Кабачкивна — другая). На всех трех нижних крыльях ветряка было развешано белье: белая полотняная сорочка с вышитыми вставками, жилетка с фалдами, чепец, полушалок в мелкую клеточку, кашемировая широкая юбка с семью оборками — Олена выстирала, сушит. Чтобы ушла бабуся в мир иной во всем чистом…

Прокоп поначалу только хмурился да покашливал, а теперь начал сердиться в открытую: гроб получился короче на целую ладонь, хотя Васило, прежде чем приступить к работе, дважды измерял бабу Русю. Что делать? Не иначе как внизу вырезать доску. А крышку сделать подлиннее, чтобы не видно было ног. Не мог Прокоп простить такого надругательства над покойницей, громко возмущался:

— Ну и балбес же ты, ничего не в состоянии сделать как следует. Жила баба Руся не просторно и, выходит, в тесном гробу лежать доведется… — Васило виновато молчал; со стороны он был похож на большого ребенка, который надел башмак не на ту ногу.

Васило старательно умащивал гроб сеном и стружками. Прокоп сверху постелил вышитый рушник с серыми, белыми и красными полосами. Стараясь не громко стучать, обивали крышку гроба черной хлопчатобумажной материей.

Положили бабу Русю в гроб, по-христиански сложили ей на груди руки, накрыли покрывалом. Потом, высоко подняв гроб, понесли его. Мы с Прокопом шли впереди, Васило за нами. Олена тихонько вела в поводу лошадь с повозкой. Карпа Лыштву послали за ружьем — Прокоп приказал салютовать…

То было прощание, безмолвное, тихое прощание матери-природы со своей дочерью.

Плывет над миром, плывет баба Руся в туманную даль, откуда нет возврата. Веет над бабой Русей последний для нее ветер. Пахнет свежим соком трав. Они тянутся к ласковому солнцу, улыбаются ему, и это так не вяжется с похоронами, что мне какое-то время все кругом кажется нереальным, призрачным. Наверное, от самого рождения бабы Руси никто не поднимал ее так высоко. Разве что в молодости Лукьян, он для нее был как земля, как солнце. Она и умерла не затем, чтобы избавиться от самой себя, а ради него, чтобы не томился одиночеством. Это было последнее, что она еще могла сделать для своего Лукьяна. Все, что происходило вокруг, баба Руся еле воспринимала, даже не пыталась хоть что-то обдумать, делала, что от нее требовали, и только. Вот люди были ей и понятны и необходимы, она радовалась им, помогала, чем могла; пока Лукьян рыл «беломор», служила не за страх, а за совесть в колхозном приюте (он тогда помещался во второй половине Прокоповой хаты, что стоит как раз посреди Малярки, у пожарной каланчи). Баба Руся одна доглядала двадцать сирот — варила для них, пекла, пела, рассказывала вместо сказок сны, жалеючи гладила их по головенкам, спала рядом с ними. Но любила она людей любовью необычной. Она воспринимала их как тепло, дождь, холод, солнце, смотрела на них как потерпевший смотрит на виновника своей беды, как будто это они определили Лукьяну тяжкую долю. А сама имела от людей только одну пользу: узнавала их сны, которые потом пересказывала Лукьяну. Он так внимательно слушал, так им верил, словно пророчествам. Проходило время, баба Руся и дед Лукьян вспоминали эти сны и снова рассказывали их друг другу — но уже как свои собственные, как забытые сказки, как старые легенды. А иначе кого бы интересовало, что мы видим во сне? Что сны предсказывают? Судьбу? Будущее? Быть может, они выражают надежду, которой суждено сбыться? Что означают эти видения? Чаще всего в них — страстная мечта, владеющая человеком. И почти ничего от действительности, какой бы прекрасной она ни была…

Жил человек — и нет его. И уж никогда не будет. Кому теперь собирать людские сны? Кто спросит, что людям снится? Хорошо хоть вышло так, как баба Руся желала: она похоронила Лукьяна. Сама, своими руками. Все сделала сама. Только гроб Лукьян смастерил загодя. Никто не знает (и уж никогда не узнает), как она, причитая, одевала его, как голосила, копала яму, несла (или волокла по земле) гроб, с чьей помощью опускала его… Мы лишь видим могилу из белого-белого песка, с крутыми краями, высокую, как курган.

Бабу Русю опускали в могилу не по обычаю — не на полотне, а на простынях. Там их и оставили. Карпо отсалютовал из дробовика. В ответ прокурлыкали где-то журавли. Прокоп произнес прощальное слово…

И накидали-наносили белого-белого песку — чистого, крупного, точно это и не песок, а затвердевшие слезы. И стала могила крутой и высокой, как курган. И зашумели около нее неистребимые травы, зашептали, до сырой до земли припадаючи.

На току

Я спешил, чтобы помочь Прокопу грузить подводы, — к ночи он должен был сложить все свое имущество, хатное и надворное, и на рассвете отправиться в Мозолиевку, ближайшее к Мокловодам степное село, которое со временем окажется на берегу моря. Как раз туда, за семь верст от хутора, выпало переселяться первой бригаде. Все так и вышло бы, как мы задумали, если б я, ориентируясь на дикую грушу, пошел бы в ту сторону, где раньше стояла хата Сидора Охмалы, а потом мимо глинища, где Олександрина Жилиха всю жизнь выделывала для людей кирпичи, которые шли на печи и трубы (каждый день триста кирпичей), однако я повернул на солонцы и, проходя по Малярке, наткнулся на колхозный ток: там по-всякому — сначала цепами, затем при помощи молотилки, в которую впрягали лошадь, а потом пустив в ход паровую машину, — испокон веку молотили коноплю, просо, гречиху, рожь. Землю для тока — большого, правильной формы круга — выравнивали лопатами, затем укатывали вальками, поэтому на ней и поныне ничего не растет. Только по краю розовеют разбуженные солнцем ржаные колоски. Они дружно подрывают верхний заскорузлый слой тяжелой глины, пробивают ее, и она трескается, вот-вот рассыплется, вот-вот упадет и даст возможность колоскам развиваться.

Чуть поодаль от тока стояли плетеные сушилки с высокими днищами, длинные, овальной формы ясли для скотины, сараи-сушилки — там до сих пор на самой высокой балке висит на камышовых прутиках пересохшая махорка, валяются различные части телеги и плугов, можно обнаружить и другой крестьянский инвентарь, когда-то столь необходимый, а теперь брошенный, никому не нужный.

В былые дни я заведовал мокловодовским клубом, сочинял пьесы и юморески для кружков, а поскольку клуб находился недалеко от колхозного тока, то я, если не было репетиций, отправлялся поболтать с Антоном Лемишкой, коренным мокловодовцем, мозговитым человеком средних лет, караулившим ток, вернее сказать, зерно на току. Помнится, давно, когда только прошел слух о переселении, безногий дядько Антип Лемишка решил переехать к сыну в город. Не знаю, часто ли Антип бывал у него, но однажды мы договорились вместе идти к шоссе…

На рассвете заметно похолодало, стало быстро подмерзать. Дорога была корявая, словно в струпьях, все вокруг как бы уменьшилось в размерах, съежилось и покрылось остью. Небеса и то, чтобы согреться, шевелили облаками, гнали их за горизонт и медленно поднимали свои бледно-розовые веки, показывая людям солнце.

Я не отводил глаз от этого чуда природы и, ориентируясь на него, старался идти быстрее. Но дорога размокла от дождей, под ногами чавкала, расползалась грязь, это мешало, и я сошел на обочину, зашагал вдоль лесополосы. Торопился, потому что хотел догнать дядька Антипа. Он впереди, наверное совсем недалеко. Идет не спеша, обдумывая каждый шаг, чтобы не упасть: скользко, а он на деревяшке. Если б мокрые листья не прилипали к подошвам да сучья берестов не хлестали по лицу, я обязательно догнал бы его, пусть даже взмок бы от бега, догнал бы, потому что мне очень нужно побыть с ним: я бесповоротно решил написать о нем повесть. Точнее, книгу о моем родном селе, а дядько Антип Лемишка будет положительным героем этой книги.

Однако где же он? Видно, не дождавшись меня, подался на большак. Каждую субботу, а то и среди недели этот неказистый на вид, с поседевшей бородой человек, взяв свою любимую кошелку из рогожи, отправляется за шесть километров к шоссе, чтобы на автобусе или на попутной машине уехать в Кременчуг к сыну. Снова и снова проделывает этот путь… И так уже целый год… А может, и все три.

Сам не знаю и никто не скажет, есть ли у меня склонность к сочинительству. Но иногда все мое существо пронизывает что-то такое могучее, чему нет названия, такое властное, что заглушает всякие прочие стремления и желания и заставляет впрягаться в работу над словом.

И как будто все я умею, все могу, а вот поди ж ты — не хватает самых обыкновенных слов, чтобы точно описать широкую спину дядька Антипа, за которой и двоим легко спрятаться, описать его крючковатые пальцы, поведать о его уме, об открытом для людей сердце, о глазах, которые так и мечут искры, когда он сердится, о глубоких жестких морщинках на щеках и на лбу, описать немного потертую, но еще вполне приличную шапку из бобрика — она служит меркой для слив-венгерок: когда около магазинчика останавливается идущий из райцентра автобус, все пассажиры покупают их не у кого иного, а именно у дядька Антипа, он же на вырученные деньги запасается сигаретами «Памир»…

И вот я опять иду на ток к дядьку Антипу Лемишке, потому что не от кого больше ждать мне совета. Я привык видеть его на току в одной и той же позе: сутулясь, сидит у забора на сколоченном из досок помосте, кое-как защищенном от дождя и ветра. Нога-деревяшка, подобно пушечному жерлу, угрожающе нацелена в горизонт, а руки движутся несуетливо, обязательно что-то делают: чинят мешки или брезент, вяжут веники из березовых прутьев, плетут ятери. Сидит дядько Антип на толстой подстилке из слежавшейся соломы, с боков помост обшит покорябанными березовыми досками, сверху — хлопающий на ветру козырек из толя. Поздоровавшись, я молча сажусь рядом — перебираю прутики, наматываю ссученную втрое пряжу на палку или нахожу какую-нибудь другую работу — например, вдеваю нитку в иголку: я знаю, что наше молчание может быть очень продолжительным.

Зато коли уж дядько Антип пустится в разговор — наслаждайся ходом его мыслей, впитывай мудрые народные выражения. Как только ни стараюсь я поймать его на слове — все без толку: ни разу он не повторится, а постоянно присовокупляет что-то к ранее сказанному. Нанизывает на нить новую бусинку, и монисто делается ярче, краше…

На этот раз, похоже, дядько Антип Лемишка не рад моему приходу, хотя еще вчера повторял, что мы точно специально созданы друг для друга — так ему хорошо со мною.

Чтобы найти выход из неловкого положения, надо заговорить, и я напряженно ищу, с чего начать. На языке вертится поговорка: самый лучший гость тот, который прощается… Однако я не спешу вылезать из сторожевой будки, уйти несолоно хлебавши: мне кажется, дядько Антип Лемишка чем-то опечален. Я было забормотал что-то, но в ответ заскрипел ремень на культе, зашелестела солома — дядько Антип Лемишка удалялся от меня. Ступал тяжело, гнулся влево, будто клонясь на один бок, — наверно, каждый шаг причинял ему боль, — но все шел и шел… Все ходил и ходил вокруг ворохов ржи, подгребал ее, поправлял брезент и при этом что-то приговаривал себе под нос.

Вечер спустился на землю, зажглись фонари. На току они висели на каждом столбе и под плафонами-тарелками напоминали большие желуди. Свет падал на дядька Антипа Лемишку, и, если смотреть на его тень, можно было подумать, что он — высоченного роста, этакий плечистый верзила, способный, если захочет, дотянуться рукой до верхушек тополей, которые стоят на берегу, покачивая поредевшими кронами, остроконечные, как деревянные рожна, которыми носят солому. Ниже, у самой воды, тарахтит в ночи маленький движок. Порой ему не хватает силы, он захлебывается, и на току темнеет, даже как будто делается холоднее, однако ненадолго: Василик, племянник Прокопа Лядовского, прибавляет обороты, разгоняет мрак… Так будет повторяться много раз — пока не рассветет.

Из-за угла налетел порывистый ветер, зашуршал толем. Пошел мокрый снег с дождем. Я укрылся мешками и, зажав спиной щель, смежил веки. Хотелось спать — и боялся уснуть: пора домой. А глаза слипались. Прошлой ночью ходили в Воинское, давали концерт — вернулись, наверно, за полночь. Решил нынче выспаться. И на ток забежал на минутку. А придется, видно, пробыть здесь куда дольше…

Где-то струилась вода, стучали доски. Пищали мыши в коробах, гудело в кронах деревьев, хлопал брезент. Я слышал над собою чьи-то голоса, хотя и не мог разобрать слов. Доносились еще какие-то звуки, колыхались речные волны, и сквозь толщу прозрачной воды я, казалось, видел стайки рыб, зеленоватые водоросли у самых глаз, мешавшие мне смотреть… Невесть откуда лился в уши мягкий, как вата, знакомый голос дядька Антипа Лемишки. Самого его не видно, он словно спрятался за голубыми обложками моей тетради, я вижу лишь крупные морщины на его лбу. Дядько Антип то просветлеет лицом, то незлобиво нахмурится… Дескать, не выполнишь ты своего замысла, не выразишь правды моей крестьянской, потому что очень она огромна — от земли до самого неба…

— Да хотя бы все звезды на небе писарями стали, нипочем не записать им каждую мою мысль…

Вот, стало быть, как не смог я работать конюхом, взялись мы с Мандрыкой сторожить по ночам пасеку. А днем — сад… Он урывками спит, а я не могу. В скором времени перевели нас на ток. Поработал там Мандрыка, пока ночи не стали длинные да холодные, а больше не хочет: предъявляет им претензию, что, мол, не соорудили нам сторожку, от дождя и холода укрываться. Остался я один как палец, всю осень мокредь, пронизывающий ветер… Перед самым рождеством приходит как-то бригадир Прокоп Лядовский. Так и так, дескать. Тебя, говорит, председатель к себе зовет… Пошел я. «Накинем вам плату за то, что сторожите, вы же теперь один остались… Приходите завтра к кассиру». Пошел к кассиру… Прибавили по двадцатке за девятый, десятый и одиннадцатый месяцы. Правда, выдали-то мне только сорок, остальные, кассир сказал, в декабре. А нет — так уж после Нового года обязательно…

Вскорости перевели нашего председателя — считай, уж в третье село перевели. А в Мокловодах поставили нового… Ладно, в декабре отправился я за деньгами. Вынимает кассир из железного ящика книгу. Открыл, поводил в ней пальцем, поводил — ага… На счетах щелк-щелк… «Лемишка Антип, первая бригада — рубль сорок девять…» — «Как так? — спрашиваю. — Сорок жалованье, да двадцать надбавка…» — «Очень просто, дядько Антип: новый председатель приказал экономию навести… Надбавка эта — переплата, вот ее и удержали…»

Хома виноват, а Ярему дубасят…

Ну, встретил я старого председателя. Пожаловался ему: так, мол, и так. Это ничего, говорит. Если сами не добьетесь, приходите ко мне. А он теперь в Кулишевке, верст десять от нас, меня туда моя Марина лечиться водит. Знахарка там объявилась, всякие хворобы вылечивает… В этот четверг, сказала, не приходи, потому что месяц на ущербе. А в следующий не забудь… Двенадцать раз придешь — двенадцать рублей принесешь…

Ну вот, старый председатель, значит, говорит: если сами не добьетесь, приходите, дескать, ко мне. Да я, знаешь, докучать не люблю, так и не пошел к нему…

А пошел на ток, потому донесся до меня слух, что хлеб скотина топчет да воробьи пакостят. А сторожки все нет как нет. Прислонюсь к стене, дождь или там ветер пережду и опять — круг по двору. Где зерно подмету, короб расшился — залатаю. Или, когда хлеб государству продают и по ночам возят, слежу, чтобы не рассыпали зря… Так-то вот днем и ночью… Марина и есть мне сюда носит, как раньше, бывало, на конюшню носила. При старом кладовщике за каждым зернышком нагибались, а при Терешке всё акты на списывание составляют…

Или ежели лошади нападут… Не отобьешься. Они всю ночь напролет бродят непривязанные. Перепрыгнут через загон — и бродят. Кричу-кричу сторожам. Зову-зову Мандрыку (он на ферму перешел, там хатенка есть, топить можно), зову-зову, ору во все горло, да разве что до неба мой голос доходит. И Марина переполошится, придет… Вдвоем и гоняемся за лошадьми до рассвета…

И я брошу это дело, говорю председателю, брошу, если мне, как обещали, не соорудят сторожку. А он просит: досторожите, мол, а то не выполнить нам первую заповедь. И трижды побожился: дескать, осенью недосуг было, а уж весной обязательно сторожку построим. Трижды, бедолага, побожился — я и поверил…

А тут врачи настояли, чтобы лег на исследование: надо, говорят, обязательно. И чтобы накануне не ел ничего такого… ну, чтобы затору в кишках не было… Дали лекарств в больших пузырьках и в маленьких — по очереди, мол… А мне хуже стало. К той хвори, которая в кишках засела, еще одна прибавилась: в голову ударяет, так что глаза на лоб лезут, память отшибает — родных детей не узнаю. До того дошло — свой пес не признает, набрасывается, как на чужого… Давление, говорят, то ли верхнее, то ли нижнее повысилось.

Решил я погодить о животе думать, согласился дальше сторожить, а сам соображаю: нужно куда-то подаваться, ведь на старости-то лет, того и гляди, ума решусь…

Одни твердят: это у тебя от войны, ты же не раз ранен был… Да разве я один воевал и одного меня из нашего села ранило? Других-то насквозь пули прошивали… А меня только до первой кости…

Помню, однажды уснули мы почти на рассвете в открытых окопах… На чужой стороне дело было, третий день дождь моросил — свалишься от усталости… Только я закрыл глаза — снится мне, что я без обеих ног. Даже закричал от страха. Попробовал пошевелить пальцами — как не мои. Открыл глаза, давай щупать — нет, ноги целы… Но онучи к промокшей обувке примерзли: поутру после дождя такой мороз ударил — люди к земле примерзали… Я сразу заметил, что ноги у меня толще стали и блестят. Как только санитарка голенища разрезала — сразу заметил… Положили меня на стол, слышу — пилят. Пилят да пилят… Ежели кто послабее, того сперва усыпят, а потом уж пилят. А меня… вот так.

«Почему ты, — спрашивают, — не стонешь?» А разве мне полегчает, коли я стонать буду?.. Терплю молча. Что хочешь со мною делай — терплю. Такой уж уродился…

Другие говорят: это у тебя от старости, кровь, мол, застоялась. Все может быть… Потому что вот, например, читаю, читаю… Только начну соображать, что к чему, — хвать! — ни с того ни с сего забыл. Все начисто из головы вылетело, будто и не читал… Нас с Терешкой в одну осень брали в солдаты, так ведь он еще не забывает. На заседания в галстуке ходит… сморкается в носовой платочек… по вечерам, вижу, выпивает, иной раз и дважды за вечер выпьет… Сначала-то председательствовал, а после Сталина кладовщиком заделался… Мне в Сибири в госпитале деревяшку примеряют, а он целый воз одежи с войны везет. Такое не каждому приснится…

А третьи толкуют: от дурной, дескать, жизни и люди дуреют… Вспомни: за весь свой век спал ли ты хоть раз в постели?.. Коли не в окопе — значит, в желобе. День и ночь, день и ночь… Как же тут спать в постели, ежели на току хлеб лежит, ничем не накрытый? И Мандрыкины лошади топчут его… И воробьи тучей вьются, разносят. Терешка-то не нагнется подмести… Вот пусть только хлеб заберут… пусть только вывезут — тогда-то уж заберусь в постель. За всю жизнь отосплюсь. Еще как отосплюсь… Бока пролежу!..

Трудно сказать, сколько я дремал и наведывался ли ко мне за это время дядько Антип, но, как бы там ни было, больше лежать было невмоготу: от холода окоченели руки и ноги, и я открыл глаза.

В пропитанном влагой мраке — где-то в небе и где-то на земле — стонали моторы, на ощупь двигались машины. Еще не все улеглись спать. То там, то сям из маленьких окошек падали на завалинки сонные красноватые блики — свет керосиновых ламп, оставлявший во тьме бледные пятна.

Я поискал взглядом нашу хату, но отсюда ее совсем не было видно — заслоняла хата дядька Антипа Лемешки и его разросшийся вишневый сад, оплетенный дерезой и хмелем, который уже никто не собирает. Вспыхивал огонек папиросы «Памир» — дядько до сих пор топтался на току: обкладывал досками бурты ржи, прижимал кирпичами брезент. Однако усталость, наверное, взяла свое, и он, весь мокрый, окоченевший, еле переставляя ноги, притащился наконец ко мне. Поставил сбоку метлу. Дрожа от холода, протиснулся в сторожку на помост.

— Тебе тут хорошо?

— Лучше не надо.

— Оно и видно, — улыбнулся дядько Антип и, словно извиняясь за холод, продолжал: — Пока одним делом занимался — другое приспело… Кто там, думаю, слоняется по берегу? Оказалось, моя Марина. Наваждение какое, что ли, — никак не попадет ко мне… Хотела по обрыву, над заводью, а забрела в чапыжник… Сними вон кружку с гвоздя, — показал он мне за спину, на противоположную стену хибары, а сам достал из-за пояса… термос.

«От сына», — подумал я.

Дядько Антип продолжал:

— Наливай и пей. Марина принесла. Еще теплое.

Я согрелся напитком из вываренных вишневых веточек.

— К сыну съездили? — показал глазами на термос.

Будто не слышал. Молча понурился — нет…

Мне пора было домой, давно уж пора, я засуетился, заспешил.

— Может, не пойдешь? — Дядько Антип стаскивает с головы промокшую накидку, начинает затыкать ею щели в той стене, где я лежу скрючившись, прижимается бородой к моему лбу. — Скучно одному…

Он копается в потертой пачке «Памира», ловит, ловит — никак не вытащит папиросу онемевшими пальцами.

— Идите спать, — говорю я неожиданно для себя. — Средь бела дня ведь не ляжете, а сейчас выспитесь… Я посторожу… Ну, ей-богу, ложитесь, — от всей души предлагаю я ему, а сам пытаюсь поймать его взгляд.

Но дядько Антип глядит себе под ноги — видно, мое предложение повергло его в замешательство, — наконец поднимает глаза, долго смотрит на меня и качает головой: не пойду, мол, не нужно. «Разве можно? Шутишь ты, что ли?» — словно вопрошает вся его настороженно замершая фигура.

— Меня, скажу я тебе, никогда в жизни не подменяли, сколько лет тяну за двоих. С тех пор как дезертировал Мандрыка. Не было случая, чтобы кто-нибудь сжалился надо мной (хотя, по правде сказать, не люблю я, когда жалеют), — ни тогда, когда руки всё могли, мускулы так и играли, ни нынче… когда то время будто в тумане видится. Не след и тебе за меня заступаться: еще кипит работа в моих руках, дело привычное…

— Не бойтесь, я сделаю все, что надо… И лошадей Мандрыкиных прогоню… брезент досками и кирпичами придавлю… весь ток к утру подмету.

— А я тебе слив… или коробку муки за это, — растроганно, все еще не веря, как будто нельзя поверить таким словам, говорит дядько Антип. Взгляд его проникает мне до самого сердца… Ну дитя, да и только, ребенок, которого погладили по головке, но который не знает, как поведут себя с ним дальше…

Минуту спустя дядько Антип убедительно доказывал мне, что его служба сторожа ничуть не менее важна, чем служба смотрителя маяка: маяку ни в коем случае нельзя погаснуть, потому что тогда много кораблей, а с ними и люди, собьются с курса, потеряют ориентир. Меня не удивила эта великолепная аналогия: ведь повседневное бессонное сторожевание дядька Антипа иногда кажется еще поразительнее, чем бдение на маяке, оно кажется просто невероятным, но в основе-то его лежит здравый смысл.

Дядько Антип согласился со мной, зашагал к дому и уж было миновал ток, оказавшись вне полосы света, как вдруг — и именно в эту самую минуту — движок Василика зачихал, и фонари потускнели, правда ненадолго. Однако этого оказалось достаточно, чтобы дядько Антип засомневался. Он вернулся, протопал в хибару, поднялся на помост, покрытый толстым слоем слежавшейся соломы; можно было подумать, что это не три сколоченные вместе березовые доски, а и впрямь капитанский мостик на каком-то особенном корабле, который никто, кроме него, Антипа Лемишки, не выведет на маяк.

И вот, вздыхая, сидит дядько Антип подле меня, всей своей позой, выражением лица умоляя не отсылать его с тока, не отнимать у него возможности видеть хлеб, все равно без этого ему не уснуть, думы не дадут покою, будет мучиться до рассвета.

Когда его отпускали сомнения, дядько Антип поднимал голову: должно быть, собирался что-то сказать. Но так и не проронил ни звука. Наконец, глубоко вздохнув, медленно сошел с помоста, волоча за собой клочья лежалой соломы…

Стук деревяшки еще какое-то время падал в непроглядную тьму, словно человек хотел пробить ее, обнаружить хоть какой-то просвет… Потом стук затих. Куда-то подевался ветер. Может, прилег отдохнуть, прежде чем воротиться и налететь с другого края. Присмирел камыш, успокоилась левада. Теперь она похожа на группу очень усталых людей, которые примериваются, выбирают подходящий момент, чтобы спуститься на ток, этот островок теплого света, и согреться там.

Ночь кажется пустой, без запахов, без цвета, без звуков — неинтересной для наблюдений. Я лежу на помосте, смотрю в потолок и, волнуясь, ищу оборванные нити моих представлений о дядьке Антипе Лемишке; я хочу соединить их, эти нити, и снова ткать сувой задуманного полотна. В голове у меня станок, я стучу лядой, гоняю мысли, как челнок с пряжей, а полотно не ткется, не ложится как надо. Получается что-то редкое и дырявое, понапрасну барахтаюсь я в плену банальностей и в который раз сам себе говорю, сколь многого я не умею, не могу, не смею…

Спешу, напрягаюсь изо всех сил — наново сную пряжу. Перебираю ее, как струны, ищу засученную нить, которая тянет, режет, не ложится в основу, — хочу соткать полотно тонкое, ровное.

Темнота затягивает мой взор липкой пеленой, обволакивает мягкой тишиной, расслабляет тело, прижимает к слежавшейся соломе. Чтобы не уснуть, возбуждаю фантазию, но никак не могу взять себя в руки, точно где-то внутри оборвались все канаты, при помощи которых я управлял собой.

Дрема одолевает меня, я уже не в силах бороться с нею, она представляется мне реальнее, чем эта черная, как смола, ночь, реальнее, чем все остальное. Но я чувствую, что за моими мыслями подглядывают чьи-то знакомые цепкие глаза, меня поправляют чьи-то голоса. По-видимому, кто-то хорошо разбирается в моих мыслях и чувствах, однако мне до этого нет дела. Я рад, что нашел потерянные нити в навое[5], я присучиваю их к основе — теперь можно снова ткать полотно. Ткать тщательно, добросовестно, как учила меня мать.

…Через плечо я увидел руки дядька Антипа, большие руки со вздутыми жилами, необыкновенно сильные, но добрые, ласковые. Дядько Антип набирает полные пригоршни зерна и, словно забывшись, долго сидит молча. Зерно в его руках… Эти руки строили мосты и переправы на Дунае, на Висле, на Одере… Их научили стрелять, а сами они научились гладить детские головки… О, если б научить эти руки говорить!.. Слегка отстранившись, смотрю я на широченную спину, за которой и двоим легко спрятаться, смотрю на затылок, поросший густыми волосами, которых редко касается гребень, на покойно опущенные богатырские плечи. И, ничуть не удивляясь, будто так и должно быть, начинаю понимать, что в присутствии дядька Антипа и зрение и другие чувства у меня обостряются. И в самом себе и в целом мире мне удается делать пусть маленькие, но все-таки открытия. До поры до времени я не могу вполне постичь их, не могу выразить словами, они у меня в крови, в духовной моей сути, лишь мгновениями я в состоянии почувствовать их — это, скорее всего, завязь, первые ростки или, может быть, лишь внутреннее видение того, что я ищу.

Я положил дядьку Антипу руку на плечо — он как бы очнулся, заметил меня. Поднимает голову, смотрит в окно и лучезарно улыбается то ли мне, то ли какой-то своей мысли. Смеется дядько Антип не часто, его неожиданная улыбка точно возвращает ему молодость — он весь светится.

— Мы с Мариной — дай бог каждому… За всю жизнь один другому грубого слова не сказали… Да ты подвинься в угол — удобнее будет…

Пристал спьяну Терешка, пристал и пристал — дескать, тебя же Славой наградили за то, что ходил в атаку, расскажи, что это такое. Слышал я от одного, будто перед атакой дают выпить, люди делаются вроде бы не в себе и прут как оглашенные… Ну и дурак ты, говорю, и тот, кто болтал такое, тоже дурак. Что я тебе расскажу про войну? Ясное дело, теряется человек, но все равно остается при своем уме… На войне, как на работе, — устаешь, хочешь есть, хочешь отдохнуть. Только там не сядешь когда вздумается… Умей сориентироваться — это и есть атака. Главное, назад не оглядывайся, а то страх схватит за горло.

Вошли мы в Румынию — голь перекатная. Там цыган много, а дороги каменные. Однако обочины запущенные — дурман да щир. Неподкованный конь полдня идет, а больше не может — на колени падает, потому что ноги в кровь разбил… Всякое я видел, но лучше, чем у нас, не доводилось… Тут, считай, свое, родное. А то — не наше…

На Дунае, помню, суматоха поднялась — мост наплавной разрушили… У меня поясницу огнем печет, да ничего не поделаешь — приходится плыть к пролому, пролеты латать. Я — сюда, я — туда, инструмент собрал, разделся было, ведь, того и гляди, рассветет, а помощника моего нет как нет… Будто сквозь землю провалился… И объявился он только под Кюстрином. По фронту мотался… Что уж ему было за самоуправство — не скажу, а пролеты я сам отремонтировал: танки ждать не могли… Да и тем машинам, которые на ту сторону прорвались, тяжко приходилось…

А ты и не допил? А почему так? Уходить собрался? Ну, я за тобой… Смотри же, не забывай, заглядывай…

…Так я и не догнал своего дядька Антипа Лемишку. Идет — каждый шаг выверяет, а все равно споро. Моя дорога вот-вот кончится, а дядька Антипа не видно… Перед аркой с лозунгом, которая издали похожа на перекошенные дверные косяки, дорога разбежится на тропинки и стежки, впадающие в подъезды, в силосные ямы, в корыта, в ясли… А потом и их не будет — ни тропинок, ни стежек. Останется лишь множество следов от копыт, колес и резиновых подошв.

Я пересек двор фермы и скоро оказался подле магазина. Этот магазин словно висит над самым обрывом, глядя широкими окнами вниз, на асфальт, на Кременчугское шоссе. Я остановился на обдуваемой ветром крутизне, чтобы полюбоваться пейзажем. Неоглядный простор открывался отсюда, и усталость у меня как рукой сняло. Передо мною лежала земля, которую не обойти и за сто дней. Она простиралась на десятки километров, но ее можно было окинуть одним взглядом.

Из-за линии горизонта, пронизывая лучами холодные тучи, силился выкатиться на небо оранжевый шар солнца. Его свет уже скользнул по моему лицу, брызнул на широкую запорошенную снегом равнину — и вспыхнули колючими иголками мириады белых искр.

Я спустился по крутой лесенке. Обходя кучи гравия и песка, громоздившиеся на обочине дороги, пошел под гору. Сквозь утренние сизые сумерки обозначился силуэт. Человек стоял на моей стороне шоссе и настойчиво «голосовал». Шоферы не останавливались. Предупредительно сигналя, проносились мимо. Но человек не опускал руку, даже когда машин не было видно.

Скоро я узнал его — это был дядько Антип. Вчера вечером мы с ним условились вместе идти на большак: я — встречать подругу-студентку, он — ехать к сыну в город… Но дядько Антип почему-то не подождал меня. Он давно скрывает свои поездки в город, никогда и словом о них не обмолвится. А по хутору ходят слухи: не бывает Антип Лемишка у сына. Не бывает с тех пор, как невестка заявила, будто он ненормальный. Постоит-постоит у дороги, с тем и возвращается домой.

Как-то раз по осени, когда выкопали картошку, набрал дядько Антип мешочек самой что ни на есть лучшей и отправился с ним в Кременчуг. Не знаю, каково ему пришлось в пути, долго ли искал он в домах, похожих друг на друга точно две капли воды, квартиру сына, но, как бы там ни было, добился дядько Антип своего — нагрянул в гости, даже пожил немного в городе.

В тот же день, как приехал, вышел он не спеша на улицу. Все было незнакомо, он прямо-таки оторопел от городской суеты. Подошел было к группе людей, как вдруг на него надвинулась толпа, зажала, понесла к большой машине с огромными окнами, которая в этот момент тормозила и останавливалась. Люди давили на него, толкали чуть ли не под колеса, он не мог пошевелить рукой и уже оплакивал и себя, и свою здоровую ногу, и начищенный до блеска ботинок, на который то и дело наступали.

Троллейбус отъехал, стало свободно, и дядько Антип обтер рукавом ботинок. Затем пошел назад, любуясь улицей и думая, как бы хорошо возить по такой гладкой и прямой дороге хлеб или солому — совсем не трясло бы. Сначала он шел сгорбившись, по привычке боясь ступить в грязь или угодить в колдобину, но ни грязи, ни колдобин не было, и скоро дядько Антип выпрямился, соображая: в селе, видно, оттого люди рано становятся сутулыми, что весь век ходят сгорбившись: им ведь надобно постоянно смотреть себе под ноги.

Вот, значит, дядько Антип выпрямился и почувствовал себя даже увереннее, чем в селе. Никто на него не обращал внимания, никто не допытывался, почему этот человек в мятой рубахе расхаживает тут без дела, смотрит на краны, заглядывает в киоски, останавливается, чтобы прочитать натянутый между столбами лозунг или табличку у ворот стройки, изо всех сил старается выпрямиться, задирает голову, глядя на высоченную трубу электростанции, по которой ползают люди: то ли они эту трубу ремонтируют, то ли надстраивают, чтобы в печи была лучше тяга. Дядько Антип все шел и шел под гору, однако в конце концов ему надоело глазеть по сторонам. Захотелось мокловодовской тишины, захотелось очутиться в таком месте, где нет спешки, суеты, нет этого распаренного асфальта и чада, от которого кружится голова и звенит в ушах.

Он повернул за угол невысокого дома — там было тихо, даже как-то дремотно, и пахло силосом. За забором росли кусты, цвели высокие мальвы. Здесь совсем не было больших домов, а стояли рядком такие же, как в селе, — с верандами. Только было им тесновато, потому-то они, наверное, и отодвинулись на самую окраину: наступали новые, высокие здания… Над дворами висела густая сеть проводов, и небо, проглядывавшее сквозь них, казалось ненастоящим. Насколько приятнее было бы для глаза, если б можно было взять в кулак все это кружево проводов и рвануть вниз, открыв небо взору. Но для этого ни у кого не хватит сил. Да и зачем, если вон там, немного подальше, — просторно? Иди туда и смотри в небо.

И он сошел на песчаную обочину, чтобы поправить натиравший ему тело ремень у деревяшки. Постоял в холодке у забора. Громко сигналя, из-за поворота выехали два грузовика — ну надо же, и тут его нашли! У обоих были высокие решетчатые борта. Грузовики повернули еще раз и, не сбавляя хода, скрылись за кирпичной стенай. Дядько Антип направился туда и, присмотревшись, заметил в стене неширокие ворота и калитку, над которой чернела стеклянная табличка. Машины с высокими бортами остановились по знаку человека в форменной одежде. В каждой стояли четыре годовалых теленка; пересчитав их, человек позволил водителям ехать дальше — за стену, в загон. На дядька Антипа он не обратил внимания, и тот, любопытствуя, заковылял за машинами, бросив взгляд на табличку «Мясокомбинат».

Перед оградой дядько Антип замер в изумлении. Тут было целое стадо. Животные топтались в тесном загоне. Между ними слонялись двое в черных халатах. Вытянув руку ладонью вверх, они приманивали самых доверчивых, отделяли их от остальных, отводили в закут. Потом связывали попарно и гнали к дощатой будке, за которой начинался деревянный коридор, ведший на бойню. Перепуганные животные лезли друг на друга, выпихивая наиболее слабых навстречу тем двоим, в черных халатах.

Однако с безрогой небольшой коровкой (точь-в-точь такая же была у дядька Антипа Лемешки) они никак не могли справиться. Она вырвалась, бросилась на изгородь и, перепрыгнув через нее, упала на колени. Тут же вскочила и кинулась бежать куда глаза глядят. Должно быть, в последнее мгновение увидев человека — дядька Антипа, застыла перед ним как вкопанная, и он, растерявшись, протянул к ней руку. Беглянка, не обращая на это внимания, прерывисто дыша, смотрела на него вытаращенными, очень красными глазами и мелко дрожала. Дядько Антип ласково прикоснулся к ее мокрой шее, но она в страхе попятилась и кинулась было прочь. Как раз в этот момент выскочили, словно из засады, люди в черных халатах и с двух сторон схватили ее за рога. Привычным движением повернули голову, накинули петлю и, щелкая кнутом, потащили к будке. Дядько Антип робко шел за ними, что-то крича, но они не оглядывались. Он засеменил быстрее, легко занося деревяшку, потом запрыгал что было силы — вот-вот догонит, скажет им, но скорее, чем он предполагал, перед ним захлопнулась дверь будки, и он опомнился… На земле, у самого порога, лежала, скрюченная петлей, веревка, похожая на сброшенную змеей старую кожу. Дядько Антип далее побоялся ее поднять. Но, присмотревшись, наклонился. Да, эту веревку — налыгач — он накидывал на свою безрогую…

Дядько Антип еще не раз приходил туда с налыгачем. Неизвестно, на что он надеялся… Однажды его не впустили. Тогда он пролез сквозь пролом в стене. Человек в форменной одежде задержал «подозрительного» и куда-то долго звонил по телефону. Наконец в присутствии понятых снял допрос: кто такой, где живете, с какой целью «проникли на территорию мясокомбината…»?

А еще через день позвонили из отделения к сыну на квартиру. В тот же вечер под визг разбушевавшейся невестки («Ненормальный: с налыгачем ходит по городу!..») дядько Антип отбыл из гостей…

Я подошел к нему, поздоровался. Постояв немного, повторил: «Доброе утро», но он опять не ответил. Чуть-чуть подвинулся, давая мне возможность встать рядом на сухом месте, и продолжал «голосовать».

Дядько Антип был без рукавиц, в зеленоватом плаще из прочной парусины, небрежно подпоясан. Около здоровой ноги стояла старая рогожная кошелка. И была она полным-полна. Сверху лежала кое-как завернутая в белую тряпицу краюха магазинного хлеба, сбоку выглядывало заткнутое пробкой горлышко бутылки — наверно, с маслом, да еще желтели свернутые трубочкой, перевязанные узким куском ткани бумаги. Возле неживой ноги лежал, подобно толстой жиле, обрывок налыгача, весь в узелках. Дядько Антип перевязывает им кошелку или связывает две сразу, чтобы носить через плечо. С этим же налыгачем он ходит на испещренный колеями выгон: там пасется стадо, туда, бывало, он поутру выводил и ввечеру забирал свою безрогую. Ходит дядько Антип на выгон по привычке и, вытянув руку, приманивает… не свою корову…

Теперь-то, правда, часто не добирается до выгона, присаживается у колхозной конторы на толстую, отполированную многими людьми скамейку и упрямо молчит. Сторожиха Дунька сердито отскребывает тяпкой грязь — мало ли нанесут на подметках! — выметает ее как можно дальше — за доску с выписанными мелом показателями — и громко поносит всех мужчин в лице дядька Антипа Лемишки. Он не огрызается на ее попреки, разве что, когда она скроется за дверью, скажет вслед: «Твой покойник дымил еще сильнее…» Докурит пачку и, дождавшись стада, идет обедать…

Я нарочно кашлянул, дядько Антип оглянулся. Скользнул взглядом по моему лицу, кивнул. Я успел заметить у него под глазами синяки, увидел набрякшие веки, и меня обожгла горькая мысль, что и нынче дядько Антип не выспался.

Снег все падал и падал ему на руку, на голову, и дядько Антип словно делался выше, приобретал вид странного белого памятника, который, сливаясь с белым мороком, соединяя землю с небом, вырастал до беспредельных размеров. Уже намело сугробик вровень с кошелкой, снег прикрыл бутылку с маслом, бумаги, а дядько Антип все не опускал руку, все просил обратить внимание — ему нужно к сыну в город, сын у него «дохтур», может, и вылечит от забывчивости, от застоя крови…

Прошел час, и возле нас остановился легковой автомобиль, блестящий, как вороное крыло, и приземистый. Из кабины высунулся человек, тоже блестящий, приземистый, и тотчас наружу вырвались ритмы какой-то заморской музыки. Встрепенувшись, дядько Антип заковылял к открытым дверям. Начал было проталкивать в кабину кошелку, примерился ступить здоровой ногой на подножку. Блестящий приземистый человек проговорил что-то не по-нашему, отрицательно качнул головой, и дядько Антип, удивившись, отступил. Легковушка рванула с места — только снег из-под колес.

— Не наши, что ли? — Дядько Антип ткнул рукой вслед автомобилю.

Я промолчал.

Кошелка лежала на боку, а дядько Антип, в котором только теперь проснулось удивление, искал взглядом легковушку и топтал деревяшкой свои вещи, не замечая этого. Потом вдруг увидел возле здоровой ноги бутылку с маслом — гостинец, который вез сыну, и, отставив неживую ногу, принялся ползать вокруг, собирая разбросанные справки, бумажки с историей болезни, наградные листы, почетные грамоты. Около полосатого придорожного столба углядел в дорожной колее краюху хлеба. Присел, поднял, начал собирать крошки, а собрав все, завязал хлеб в тряпицу…

Наконец устав от ожидания, весь в снегу, дядько Антип сел на землю, прислонился к придорожному столбику. Подтянул к себе помятую кошелку, начал в ней что-то перекладывать.

Я то и дело выбегал на шоссе, энергично жестикулировал, показывая на дядька Антипа, который, скорчившись, сидел у дороги. Автомобили проносились, чуть ли не задевая его ногу, разбрызгивая талую воду, но ни один не остановился. Я не терял надежду и упрямо «голосовал». А когда оглянулся на дядька Антипа, то прямо-таки испугался: глаза у него были закрыты, голова свесилась на грудь. Я подбежал. Наклонился, прислушался. Он, глубоко дыша, сладко спал. Видно, уморился. Я смотрел на него и радовался, что он спит. Если спит — значит, отдыхает, и у меня отлегло от сердца…

«Вот вывезут с тока хлеб — тогда и высплюсь. Еще как высплюсь!..» — промелькнуло в голове и полетело в Мокловоды на ток.

…Да, как раз тут стояла сторожевая будка с помостом, застланным лежалой соломой.

А дядько Антип, говорят, подался искать село, где есть речка. Хочет купить себе хату в таком селе.

Групповой портрет

О ком бы мы ни говорили, куда бы он ни водил меня или куда бы ни советовал сходить самому — всегда мой наставник Прокоп Власович Лядовский, спасибо ему, обещает мне скорую встречу с Оленой. «Все сбудется, имей лишь терпение, — говорит. — Ты возьми в толк, что она (Олена по настоятельной просьбе гидростроителей временно у них продавщицей) не сидит на одном месте, разъезжает со своей походной палаткой по всей округе: сегодня в Качале или в Воинцах, завтра — в допотопных Ялинцах или даже в Жовнине (какие там ярмарки! за день не обойдешь, разве что поменьше сорочинских). Встретитесь, а как же. Кабачкивна тоже ждет не дождется. Ты насобирал не так уж много, чтобы приступить к задуманному, — поднакопи того, что составляет духовное в человеке, поднакопи — оно никогда не лишнее…»

Читатель давно понял, чего добивается автор: чтобы главным действующим лицом нашей книги непременно стал Прокоп Лядовский. Но из этого никто и не делает секрета. Почему именно Лядовский? Трудно ответить на этот вопрос так, чтобы всем стало понятно. Однако нельзя не признать: сама должность бригадира (а Прокоп на ней всю жизнь) такова, что ее обязан занимать человек серьезный и очень умный. Я не раз видел Прокопа в деле. Знаю, во что он верит, как относится к природе, к людям. Я не раз смотрел ему в глаза, слышал, как он говорит, как поет. Мне было очень важно узнать, каким образом он выражает свои мысли, чувства, даже его интонации многое открыли в нем, и я пришел к выводу, что Прокоп вполне заслужил вести основное действие этой книги. Он весь открыт, точно ребенок, который, как известно, проявляет себя в любых обстоятельствах: когда играет и плачет, когда здоров и болен, когда одинок и когда на людях.

Могу повторить лишь то, что говорит о Прокопе Лядовском любой и каждый на нашем хуторе:

— Прокоп — движущая сила мокловодовской жизни.

А Васило Дымский, человек глубоко нравственный, без колебаний утверждает:

— Он — настоящий большевик, хотя, конечно, не ангел, как и всякий гражданин в «неангельском» обществе.

Прокопова хата будто вросла столбами в насыпь, сделалась ниже, но с виду была еще довольно крепкая и казалась не меньше Машталировой, которая стояла через дорогу, окнами в заднюю стену Прокоповой. Во дворе разные постройки, в леваде колодец, и все обнесено густо плетенным из тальника тыном с перелазами на все четыре стороны и с воротами. В зарослях калачиков, ромашки и подорожника угадывалось кружево протоптанных когда-то тропинок — к амбару, в леваду, к колодцу со срубом, к хлеву, к загончику без дверец, где валялись остатки разобранных на топливо яслей. Под тыном расползлась лебеда, на солнечной стороне она уже доставала до завалинки. Если еще с неделю постоит теплая и влажная погода, сорная трава поднимется выше желтой полосы, окаймляющей низ хаты.

Таким был этот двор и тогда, когда во второй половине Прокоповой хаты — по доброй воле хозяина — разместился детский приют.

Стены почти гладкие, лишь кое-где осыпалась побелка: баба Руся последний раз белила на спас в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году. За хатой доживает свой век старая осина. Собственно говоря, жива она только с одной стороны, только там ласково шелестят мелкие зеленые листочки. А на усохшей ветви, которая смотрит на дорогу, на хату Машталира, висит одинокое гнездо ремеза. Видно, не этой весной его ладили и нет в нем сейчас хозяина. Над гнездом носятся крикливые воробьи, растаскивают его по травинке, каждую былочку тащат под соломенную стреху, не понимая своего безрассудства: завтра, вполне возможно, всю солому с хаты свалят на землю. Напротив печного оконца уже стоит наготове большая лестница — чуть ли не выше самой хаты.

Впрочем, Прокоп, наверное, и нынче не выберет времени, чтобы приняться за раскрышку. Навязывался в помощники Машталир, а еще раньше Лыштва, но Прокоп не хочет, чтобы такое дело делали чужие руки. Жаль ему хаты как родной матери, которая умеет на слух безошибочно отличить среди сотен других шаги сына; заслышав вечером стук в окно, умеет определить его настроение, сразу скажет: кроток ли нынче сын, нетерпение ли его снедает, тревожится ли о чем, устал ли…

Так пусть же он сам, Прокоп Лядовский, своими руками снимет с хаты кровлю, пусть надышится, чтобы навсегда запомнить, терпкой ее пылью. Сложит камыш и солому под осиной. Не спеша разъединит усталые стропила, которые так долго держали на своих сучковатых плечах тяжелую кровлю, отнесет их под окна и спалит. Огонь обрадуется добыче, запылает, затрещит, отражаясь красными бликами на стеклах, как на фотопленке. Потухая, еще долго будет прыскать полуживыми искрами, а зола убережет их в себе до восхода солнца. То же самое сделает Прокоп с камышом и соломой. Только жечь их будет за хатой, под осиной. Дерево сначала изумится, потом задергается, сопротивляясь огню, затем встрепенется, закричит, так что кора треснет, и наконец взметнет, вопия к небу, множество огненных султанов.

Кого-кого, а уж Санька Машталира Прокоп ни за что не допустит разбирать родную хату, ведь он обижал ее ни за что ни про что: рубил, темной ночью подкапывал лопатой или черт его знает чем — лишь бы залезть внутрь. Потом сколько ни белили, а и по сю пору на задней стене серая заплата, как печной зев.

Однако, согласно показаниям образцового колхозника Антипа Лемишки, получилось это (что в Мокловодах завелись воры) из-за ошибки самого Прокопа Лядовского, а ошибка его состоит в том, что он, будучи «безрассудно честным», верит всем подряд, не только людям «определенного сорта». При этих словах Антип Лемишка вздыхал так протяжно, горько и глубоко, точно грехи всего человечества не давали ему покоя. Прокоп обязан был заметить, что Санько не мелет дерть[6] для своей скотины; хотя, конечно, одним сеном, накошенным в плавнях, телков не выкормишь так, чтоб у них шерсть блестела. Нет, Прокоп, конечно, все это замечал, только «не принимал против Санька мер». Уж не сказалось ли тут влияние его жены, «поповны Сони», которая (вполне возможно) сознательно «разлагала бригадира с позиций чуждой нам морали». А то как же это понимать? Ему под дверь подбрасывают записки с угрозами, шепотом называют «трусом» и «приблудой», к нему наконец влезли в дом, украли приютское сало (не исключено, что и хромовые Прокоповы сапоги хотели стырить, да не успели), а он с ними цацкается. Да еще делает вид, будто это не безнравственно и не оскорбляет, не унижает и его самого и все село. И вообще, мол, никого не касается. Неужели он искренне думает, что вложит им свой ум и без принуждения сумеет вывести «родимые пятна капитализма»?

У Антипа Лемишки наконец лопнуло терпение, и он отправился (вероятно, уже в десятый раз) во двор к Прокопу Лядовскому. Мерил шагами пространство от осины до хаты; останавливаясь у стены, опускался на колени, замахивался топором. Но ростом он был невелик, и рубить ему было не с руки. Значит, рубил кто-то повыше, прямо сказать — высокий, как Прокоп или Санько. Тогда, не вставая, Антип измерял ширину колен (в выемке увидел отпечаток кожаной заплаты на штанах — у Машталира вроде бы такой нет), мерил руками следы от обуви — в длину и в ширину. Потом внимательно изучал рисунок этих следов (вор был в непарных галошах: на левой узор, какой бывает на вышивке, на правой — волнами). Такие же следы шли вокруг тока и вели они от берега, где растут ивы.

Прокоп с недовольным видом выпроваживал Лемишку со двора, предостерегал: нельзя, мол, в таком деле решать «с кондачка», это может обидеть «достоинство советского человека», и вообще не нужно делать «обобщающих выводов из прискорбного, однако нехарактерного случая». А чтобы совсем отбить охоту у любителей «смаковать недостатки нашей в целом здоровой жизни», принялся однажды прилюдно расхваливать Машталира за «широкий покос и перевыполнение нормы». А Васила Дымского распекал за то, что тот допустил «политическую слепоту», не отремонтировав молотилку ночью, из-за чего она не работала и колхозники «гуляли до самого завтрака».

Тогда Антип прибегал к другой тактике: выбирал момент, когда вокруг бригадира собиралось много народу (утром, при распределении нарядов, в бригадной хате или подле нее, а иногда прямо на току), и, остановившись около Дымского — я, мол, тебя в обиду не дам! — произносил, стараясь встретиться взглядом с Лядовским, такие свои и не свои слова: «Дескать, вот, Прокоп Власович». Тут он на мгновение умолкал, тем самым привлекая к себе внимание. Антип Лемишка выпалил бы все, что хотел, единым духом, если б в горле у него не застревало первое слово, прилипшее к нему после городской жизни у сына, — «дескать». Он этим словом, очевидно, гордился, всегда ставил его на первое место, однако никак не мог взять в толк, когда его следует употреблять. «Дескать, знаешь что, Прокоп Власович, ты не морщи и не топырь губы-то, все мы равны, а сало воровал Машталир — плюнь мне в лицо, если не он… Съедят сало, полезут в окна… По твою же душу полезут».

Вот что говорил Антип Лемишка, чувствуя себя в такие минуты настоящим оратором. Затем, не дожидаясь, что скажут на его слова люди, он поворачивался и уходил на ток. А встретив кого-нибудь по пути, передавал Марине, чтобы она замесила глину и замазала ею пролом в стене у Прокопа. Сам же, твердо рассчитывая поймать преступника на горячем и привести его пред ясные бригадировы очи, потихоньку от хуторян продолжал охранять и ток и Прокопово жилище.

На какое-то время, может, кто из мокловодовцев и поверил, что «Прокоп покрывает воров с определенной целью», но в действительности («Теперь я это знаю точно», — говорит Антип Лемишка) он охотно оторвал бы им головы. Просто Прокоп знал, что можно с Машталиром, а чего нельзя. Иногда он был так зол на него — чуть не до слез. Особенно когда слушал проклятия беспомощной бабы Руси, приютской поварихи и одновременно воспитательницы приютских ребятишек: «Чтоб у тебя, катюги, руки и ноги отсохли, чтоб язык отнялся и глаза на лоб вылезли, чтоб ты потерял счет дням, коли позарился на сиротское!»

«Пусть сбудутся эти проклятия!..» — думал Прокоп, однако не спешил «принимать меры», все еще надеясь, что люди лучше, чем порой могут показаться. Понять его не трудно: каждый из нас готов ухватиться за соломинку, готов лелеять хоть тень надежды, лишь бы не расстаться со своей пламенной мечтой, лишь бы продвинуться хоть на шаг к желанной цели.

Да, Прокоп Лядовский будет надеяться. Он человек и терпеливый и очень живучий. В книге жизни он на особой странице. Прокоп не из тех, кто отказывается от своей цели из-за пустяков, он глубоко верит в лучшее будущее. Молодец Прокоп. Все мы живем верой, хоть и не все одинаково молимся.

Столь подробная информация Антипа Лемишки с авторскими вставками, конечно, дополняет портрет Прокопа, тем не менее нам придется прервать его рассказ и сообщить о том, как Прокоп мастерил… свадебную лодку. Свадебным гостям и жениху с невестой (никому и в голову не могло прийти, что Прокоп и Соня поженятся: он — большевик, она — поповна), как оказалось, предстояло из Дубровья до Мокловодов плыть по реке, по Суле, а было это нелегко — три километра вверх против течения. Впереди — лодка с молодыми, за нею в двух колхозных челнах — товарищи, родственники, друзья. По берегу валом валит народ: всё парни да девушки, и свои, и из Воинцов, и из Дубровья. Музыка, песни, танцы, безудержное веселье — зрелище отрадное, милое сердцу и — дай-то бог! — запоминающееся на всю жизнь.

Соня долго не соглашалась на такую свадьбу: не по обычаю, без венчания и «вообще не как у людей». Но Прокоп настоял, решительно заявив, что уже почти смастерил лодку. В действительности же он еще подбирал для нее сосновые доски — ровные, смолистые, с клейкой живицей. А подобрав, сложил их для просушки на чердаке, в тени. Лазал туда потом чуть не каждый день, осматривал: не потрескались ли, не покоробились ли? Иногда ему казалось, что досок мало и они не такие упругие, как хотелось бы. Что ж, придется взять хоть одну из тех, которые бог весть с каких пор сохнут на перекладинах между стропилами, их еще дед Лукьян заготовил на крайний случай или, может, про запас, как и положено хорошему хозяину. Не забыл Прокоп и о тальнике: распарил и расколол надвое, по сердцевине, целых два пука. Еще привез из Чаплища три мешка смолы, заготовил мох… Дело стало за моделью: не мог остановиться ни на одной.

Какую же все-таки лодку сделать?.. Можно бы такую, как у Лемишки, — выпуклую с боков, крепко сбитую, похожую на рыбацкий баркас. Такая при любом ветре выдержит хоть шестерых. Да только тяжеловата, быстро на ней не поплывешь. А можно с легким навесом, с каютой посредине, в которой сядет Соня (или они вдвоем), этакую плоскодонку на одно весло с приподнятыми фигурными носом и кормою — она быстрая и всем корпусом лежит на воде, не опрокинется.

Оба варианта хороши, но Прокоп ищет свой — третий. Берется за карандаш, рисует на бумаге лодки разных форм, да все они почему-то выходят кривобокие, неуклюжие. Он без колебаний сел бы в любую, лишь бы она имела придуманную им самим форму, однако на это вряд ли согласится его капризная и требовательная Соня.

Прокоп рвал и жег свои несовершенные рисунки, провались они пропадом, всякие «глупые затеи»: и его свадебный поезд, как заведено сыздавна, будет состоять из подвод; лошадей-то в колхозе — и выездных, и фондовых — сколько хочешь, на выбор. Или того лучше: поедут все на полуторке. А доски он продаст, еще и в барыше останется: таких досок в Мокловодах не сыщешь.

Так и сделал бы Прокоп, если б мог объяснить людям, почему изменил свои намерения: ведь хуторяне уже прослышали про свадебную лодку; если ее не будет, поднимут на смех, того и гляди наплетут невесть чего. И Прокоп снова запирался в темной хижине: никто сюда не войдет, не прервет размышлений. Тут так убого, бесприютно: годами не зажигали света, не слышно было человеческого голоса, даже не пахло человеческим духом. Прокоп сидел среди ларей и сундуков, среди корзин и кадок, деталей ткацкого станка, всевозможных узлов, свертков и газет, которые он хранил незнамо зачем…

Неизвестно, запирался ли там Прокоп только ради модели лодки или в силу естественной потребности побыть одному, но в такие минуты он зажигал каганец и, опершись лбом на левую руку, накручивая на палец прядь рыжих волос, надолго замирал — думал. Трудная это работа — думать. Самая трудная… Свадебная лодка лежит где-то за гранью размышлений, и плевать ей на чьи-то мучения. То такая мелькнет перед глазами, то совсем другая, а в руки ни одна не дается…

«Ну и нечего мудрить», — махнул рукой Прокоп на свои поиски, и сомнения исчезли. До свадьбы оставалась неделя, о ней уж звонили во все колокола хуторские кумушки. Особенно много разговоров было о молодой, поповне Соне, и ее «нищенском приданом» — две жидкие подушечки в наперниках (без наволочек), церковный медный подсвечник, поношенный шерстяной платок и платье, что на ней: «Ни покрывала, ни рушника; хотя, конечно, рукодельница-то она знатная, никто не может похвастать, что умеет вышивать лучше, так что наживут, если захотят…»

Кстати, воспользуемся свидетельством очевидца. Василина Дымская, девичья фамилия Краснощек, сорок два года. Родилась под Чигирином, в селе Стецивка, как и Прокоп Лядовский, дальний ее родственник, даже на одной с ним улице. Член хуторского женсовета, родила пятерых девочек и одного мальчика (Данилка), награждена медалью «Материнская слава». Четырнадцать лет пасла коров, столько же доила их и (по совместительству) мыла на ферме молочные бидоны. Не поддается ни тоске, ни грусти, благодаря чему избежала появления преждевременных морщин, хоть и не пользовалась кремом «Молодость». Фотопортрет этой труженицы в последние два года не сходит с Доски почета, установленной перед клубом возле конторы. Ее, Доску почета, почти каждую неделю протирает влажной тряпкой конторская служащая, известная нам Явдоха Драгунка, а весной она же сажает в два ряда ярко-желтые гвоздики, кроме того, россыпью — просвирняк и еще под каждым портретом (их обычно двенадцать, все в рамочках, с подписями и под стеклом), — так вот, под каждым портретом по кусту красных роз. И если выдастся дружная весна и не вымерзнут мальвы, проросшие от случайно упавших на землю семян, да взойдут многолетние мята и аптечная ромашка, то и у Доски почета, и на клумбе, и под Доской показателей до глубокой осени будет яркое многоцветье.

К Соне Василина Дымская относится нельзя сказать чтобы очень благосклонно, однако и не враждебно, просто немного завидует ей: «Красивая походка и очень стройные ноги».

— Конечно, в мои годы женщина уже отжила свое, хотя ей и не верится, что не ею любуются, когда в воскресенье она идет по хутору в лавку со взрослой дочерью. У меня теперь, пожалуй, больше воспоминаний о прошлом, чем надежд на будущее, но так уж устроен человек: до самой смерти не может отречься от своей молодости, от лучших своих мечтаний, от того, что казалось ему наивысшим блаженством, вершиной существования. А в ту весну, вторую колхозную, когда мы на занятиях по политграмоте изучали «О кооперации», все было наоборот. После того случая, когда прорвало плотину, Прокоп надолго охрип (разгоряченный бродил по горло в воде). Никто у нас, кроме него, в политике не разбирался, читать бегло и то не умели — значит, занятия срывались. Я первая была не прочь (поймите меня правильно) отказаться от них… потому что… под Климановыми грушами ждал меня, «лучшую на всем белом свете», тоже простуженный единоличник Васило, который с легкой руки Прокопа был закреплен за мною, за комсомолкой, для перевоспитания, да так и остался моим навеки.

А то свидание мы не могли сорвать ни за что — оно было первым после нашего знакомства, после того, как мы вдвоем целые сутки слонялись по островам и плавням с золотым крестом, снятым Василом с церкви. Мне нужен был Васило — ничто другое меня не интересовало. Я сидела как на иголках за высоким столом, стоявшим посреди алтаря, — комсомольцев в Мокловодах было совсем немного, и на политграмоту мы ходили вместе с дубровскими в их церковь. В церкви в те годы давали спектакли, танцевали, ликвидировали неграмотность, устраивали всякие собрания — в школе часто не было керосина, а тут горели свечи, ребята обнаружили целый ящик… Вдруг вижу, из-за иконостаса в сопровождении двоих наших парней и Прокопа выходит девушка, ростом чуть пониже Прокопа и, что всем бросилось в глаза, в длинном голубом платье с оборками вместо вышивки на рукавах и вокруг шеи: в Мокловодах тогда носили сборчатые юбки, а платья — по большей части немаркие, черные — начали входить в моду только в тридцать шестом — тридцать седьмом году, причем по инициативе (поймите меня правильно) женского совета, который в те годы возглавляла я.

Соня (а это была она) поздоровалась, наклонив голову и чуть заметно присев (кое-кто прыснул, потому что отродясь такого не видывал), смело взошла на амвон и остановилась. Я не очень хорошо видела лицо поповны, но глаза ее, мне показалось, сверкнули по-доброму, когда она посмотрела на комсомольцев и на актив. Кто-то из наших сказал, что сегодня, в виде исключения, из-за болезни Лядовского Прокопа Власовича нам дочитает книгу Ленина «О кооперации» любезная София Васильевна, дочь покойного попа Антоновского…

А вот полюбили ли они с Прокопом друг друга именно в тот вечер или раньше — этого не скажу, потому что любовные ласки (и дозволенные, и недозволенные), как известно, все мы храним в тайне… Вот и думай-гадай, коли голова на плечах есть, когда и как это произошло. Я считаю, что узнать «как» — вам тоже было бы не лишне. И он и она, конечно, помнят все досконально, ведь первая любовь — самое прекрасное из всего, чем живет сердце. По-моему (только вы поймите меня правильно, потому что как раз это утверждала Соня, когда я однажды принесла ей муки на пасху), так вот, по-моему, мы, женщины, живем больше сердцем, чем разумом.

Соня и потом бывала у нас, читала выразительно и серьезно «о некоторых перегибах в кооперативном плане преобразования сельского хозяйства на социалистических основах путем постепенного добровольного кооперирования мелких единоличных крестьянских хозяйств». Приходить к нам ей нравилось: ведь она поселилась и жила в церковной сторожке, одна в четырех стенах. Эту буржуйскую сторожку пожалели и не развалили будто бы потому, что в ней останавливался и жил несколько дней отец Прокопа, военфельдшер Влас Лядовский, лекарь-подвижник, боровшийся с тифом в тысяча девятьсот двадцатом году.

В день Восьмого марта Соня играла женщинам на коричневом рояле, стоявшем в глухом углу у клироса: крышку кто-то снял, и рояль был прикрыт деревянной иконой с изображением двенадцати апостолов. Никто не возражал против Сониных посещений. Только активист Лыштва не давал проходу Лядовскому, все время подпускал шпильки: «Пригрел змею за пазухой» — Соню, значит. А Прокоп все равно приглашал ее к нам. Я и до сих пор считаю (поймите меня правильно), что он надеялся воспитать из Сони комсомолку, чтобы без помех жениться на ней… На политграмоте этого почему-то не касались, а меня все больше занимал один вопрос: Лыштва говорит, что Соня — змея, Прокоп дает понять, что она — человек… Где же верная классовая оценка? В голове у меня все смешалось, долго я не могла направить свои мысли в нужное русло. А мыслей-то становилось все больше и больше…

…Мы с Василиной слишком увлеклись прошлым и как будто забыли о настоящем. Я решил вернуть свою собеседницу к действительности. Мне хотелось рассказать о Соне и Прокопе, учитывая ее мнение. Но, по-видимому, я нарушил этикет гостя: Василина незаметно взглянула на мои городские туфли и выразительно махнула рукой — для нее, мол, все современно, что вмещает ее жизнь и опыт. Налила мне (и себе) водки («Как знать, придется ли еще так хорошо посидеть вместе, возвратиться хоть мысленно в свою молодость») и продолжала, демонстративно отодвинув от захмелевшего Васила пустой граненый стаканчик.

— В тот вечер мы с Василом как могли (конечно, по-доброму) следили за ними, ведь это (поймите меня правильно) и необходимо и интересно. Но Прокоп на Соню не заглядывался и ни разу не прижимал в укромном уголке. И она, если б любила, не сумела бы скрыть этого. Видно, каждый из них жил своей тихой радостью и надеждой… Если же посмотреть на них с классовых позиций, то между ними просто-напросто и не могло ничего быть: она, всем известно, росла в серебряной колыбели, а Прокоп — в люльке за печкой. У попа она была одна (и восемьдесят десятин земли в придачу да прихожане из трех сел), а у Власа Побеги (так звали по-уличному Прокопова отца) все богатство было в детях… Выходит, Соня и Прокоп должны были относиться друг к другу непримиримо враждебно.

Своими ушами слышать не довелось, но Васило рассказал после нашей свадьбы, что поповна не предвидит худого в своей жизни и особенно в будущем. Фанько Визьмер, дубровский торговец, лавка напротив церкви, через дорогу, говорил, что она даже поет, сидя за прялкой. И знаете что поет? «На городі конопельки, вершки зелененькі. Десь поїхав мій миленький, вороги раденькі. Та не радійте, воріженьки, воно так не буде. Він поїхав та й приїде, мене сватать буде…» С Прокопом не таится, не молчит. Уже два раза у него допытывалась: «Дашь ли ты когда-нибудь, большевик, лад нашей жизни? Будет в ней моральный порядок?» Неизвестно, что она под этим подразумевала и что отвечал ей Прокоп, но заметьте — он на нее не рассердился… Значит, понимал, что имела в виду поповна, мирился с ее задиристой прямотой, с ошибками в освоении политграмоты, которые она допускала по несознательности. Так и положено вести себя тому, кто сильнее… «Разве не благородно поверить человеку, что он хочет остаться в своей роли, и больше ничего».

Только один-единственный раз Прокоп Лядовский (к тому времени он уже стал заметным лицом даже в районе, а уж что касается мокловодовцев, то они почти все слушали его как оракула), так вот, один-единственный раз, говорю я тебе, проявил Прокоп к Соне не то симпатию, не то жалость… Даже в лице изменился — больше я никогда его таким не видела, ни до этого случая, ни после. Не побледнел и не покраснел, а покрылся бурым румянцем — ну вот как эта подгоревшая ржаная буханка…

Соня к нам уже не ходила, о ней никто и не вспоминал, на праздники ее не звали, а сама она прийти не решалась или, может, «классовый гонор» не позволял (поповна!).

И вот слышим мы однажды вечером (а на дворе тихо, луна светит), слышим жуткий крик в поповском саду — большой такой яблоневый сад… Потом опять — крик, стон. Прокоп и Васило опрометью бросились туда, я за ними. Еще издали вижу: на земле под деревом борются двое, а третий (я сразу узнала Йосипа Машталира, по рукам узнала — длинные, ниже колен висят) стоит в сторонке. Ну и что тут дурного? Наверное, парни борются (в тот год пошла мода бороться. Прокоп учил. И Васило Дымский). Так нет же, не парни это боролись. На земле лежала в разорванной одежде… женщина. Волосы растрепаны, платок далеко валяется… Плачет, молит… Прокоп как налетит, ухватил одного за штаны и понес в церковь. Я к женщине — помочь подняться, успокоить, вижу — Соня!.. Доверилась она мне, пошли мы из сада. Я на ней одежду одергиваю, поправляю… А Йосип бросился наутек — только пыль столбом…

Поднес Прокоп насильника прямо головой к лампе. Оказался это Лесько, заготовитель из Городища. Скот скупал. А позднее у Машталира брал шкуры всякие, ракушки, кур брал, солдатские рубахи и башмаки, что с парохода… Прокоп вынес Леська из церкви и давай тыкать мордой в сухую дерезу. Потом как швырнет — сразу тот за забором очутился… Вот тогда-то, один-единственный раз, и видела я, как Прокоп за Соню (поймите меня правильно) открыто вступился. А произошло это вскоре после того, как Лесько с Йосипом украли деньги у Санька Машталира. Закопал их Санько в загородке под яслями. Сегодня, например, вечером закопал, а на рассвете хотел перепрятать по-надежнее — видать, не давали они ему покоя… Отодвинул, — говорит, — ясли (это Санько Лыштве рассказывал), разгреб сухие листья, а на том месте только сонные ужи клубком. «Йосип!» — ударило ему в голову. «Лесько-о!» — заскрипел зубами… Но в сельсовет не заявил. И Прокопу не признался. Свалил кражу на моего Васила… Будто он выследил и взял… на заем (как раз шла подписка, а Васило — уполномоченный)…

Я долго (может быть, правда, не очень понятно) объяснял Василине, что мы опять не так ведем свой разговор. Воображение уносит нас к самому интересному, то есть к концу действия. А следовало бы начинать не с конца, надо описать обстановку, предшествовавшую событиям. Спокойно, не скороговоркой сообщить, как они развивались, довести рассказ до высшей, по нашему мнению, точки, постараться проникнуть в самую глубину, постичь самую суть. Так строят свое повествование мудрые сказители, так поступают истинные художники — давай и мы брать с них пример. Но Василина, хоть и посещала почти всю свою молодость кружок политграмоты, не могла понять моих требований и освященных традицией законов искусства, она упрямо валила все в кучу, переставляла факты, однако отмечала интереснейшие подробности той эпохи, выделяла наиболее яркие черточки, исследовала характеры, можно сказать, даже формировала их по-своему и (о чудо!) таким образом достигала полноты, многокрасочности и выразительности — мало-помалу писала картины сельской жизни.

— В ту ночь мы все вместе (Прокоп распорядился) отвели поповну в мокловодовский приют, но она пробыла там лишь до утра. Утром в ее сторожке приделали к окнам железные болты с гвоздями, и Соня как будто успокоилась: чесала пеньку, пряла, сидя у окна (я ее хорошо видела из-за прилавка), и даже пела, только другую песню: «Літа ж мої, літа мої, літа молоденькі! Коли доля нещаслива — будьте коротенькі!» Я носила ей домой молоко (мы с Василом хорошую корову держали, красноватая такая, ноги короткие), простоквашу, сметану, творог, а иной раз и комочек масла принесу — она любила за чаем хлеб с маслом (конечно, все это за деньги, платила Соня хорошо, как в Городище на базаре). А однажды я почувствовала в ее комнате запах дыма… Посмотрела на печь, потянула носом у шестка, глядь на подоконник — окурки. Один распотрошен — табак кучкой, обгоревший кусочек газеты сбоку, — а два лежат целехонькие, толстые такие, но уж очень короткие — так курят, пока не начнет жечь губы, Васило и Прокоп Лядовский…

В тот день, когда я почувствовала у Сони запах табачного дыма, она объяснила мне, что слово «кооперация» — не наше, но смысл в него вложен хороший, означает оно «совместный труд», «коллективное добровольное объединение людей для совместной хозяйственной деятельности». Это открытие пополнило запас моих знаний, хотя, по правде сказать, явной пользы оно мне не принесло. Вообще латынь, к которой меня склоняла Соня, давалась мне с большим трудом, так же как и теория познания мира по программе политграмоты — чем глубже познаю явления, тем меньше их познала. Из латыни застряло в памяти одно-единственное «ест модус ин ребус», по-нашему, — «есть мера в вещах». «Всему бывает предел», — любила повторять поповна… И должно быть, сознавая это, ободряла себя в своем печальном положении, внушала себе уважение к своей личности, не гасила в сердце чувства к Прокопу. А между ними еще долго — с месяц, наверное, — ничего не было. Перед самой свадьбой все вокруг вспомнили тот случай в поповском саду и давай хаять Соню:

— Отчего это парни не набросились на кого-нибудь другого?

— Кобель не вскочит, коли сучка не захочет.

— Дурак будет Прокоп, если на ней женится…

— Я с ним еще посчитаюсь, — говорил Машталир, имея в виду Прокопа.

— Я с ним тоже, — в свою очередь твердил Прокоп.

За глаза вроде бы и враждовали, а на людях… бригадир похваливал Санька Машталира, ни в чем ему не перечил, тем самым как бы подтверждая его правоту, а себя записывая в виноватые. Он, верно, надеялся на высший суд, который определит каждому его место. К сожалению, это была вторая ошибка, бросившая тень на Прокопа Лядовского.

Очень скоро, в день, когда праздновали открытие мокловодовского клуба, всем стало известно, что Прокоп решил жениться на поповне. Однако свадьба откладывалась… из-за церкви.

Мокловодовскую церковь бросили, так сказать, на произвол судьбы, потому что клуб открыли в Дубровье. Одни предлагали превратить церковь в амбар для хранения зерна, другие считали — пусть разваливается… Тогда Соня (без ведома Прокопа) поехала в Городище: разрешите, мол, я буду содержать церковь в порядке, буду и уборщицей и сторожихой. В сельсовете не было такой «единицы», так что платить ей за работу никто не мог. Но это не остановило поповну: она мыла, терла, убирала задаром…

Что бы там ни говорили о Соне на хуторе, я не могла сравнить себя с нею: рядом с Соней я была дура дурой, Хотя бы потому, что лишь от нее впервые услышала, что существуют четыре стороны света. И каждая сторона испокон веку держится на четырех столбах, на четырех истинах — Добре и Зле, Любви и Ненависти. Добро, говорила Соня, не бывает без зла, как, допустим, дня не бывает без ночи. Конкретнее это выглядит так (только поймите меня правильно, я над этим еще подумаю): если человек разбогател или даже поумнел, или добыл себе должность, то произошло это — чаще всего — за счет другого. Отсюда следует, что в жизни не может быть всем одинаково хорошо… Сама-то я не согласна так думать, но считаю полезным знать, как другой человек понимает мир.

Но если мы поведем наш рассказ по этому вечному пути (Добро — Зло, Любовь — Ненависть), то и поступки людей нам придется оценивать умозрительно, как бы вне времени, а значит, внеклассово. Однако бесклассовой точки зрения, как учил нас Прокоп Лядовский (да и в Хомутце, в зооветтехникуме нам так говорили, жаль, что из-за детей мне так и не удалось его закончить), — бесклассовой точки зрения в классовом обществе быть не может… И я даже не могу вам сказать (поймите меня правильно), возможно ли это когда-нибудь в будущем…

Затосковала я на хуторе, ой как затосковала!.. Что это за люди, которые превыше всего ценят покой и уют!.. А я, наверное, никогда не утолю своей жажды жизни. И если б мой Васило не был таким тюфтяем, если б он поживее поворачивался, чтобы кровь в его жилах так и играла, — чего только я не совершила бы! А вот любопытно — что именно? Первым делом бросила бы это захолустье и, опустившись на колени, припала бы к Источнику Знаний, чтобы, овладев ими, Знаниями, до самых последних своих дней постигать мир… Нет, любопытно, что же я все-таки совершила бы?.. «Ого, размечталась! — засмеется кто-нибудь из мокловодовцев. — Хоть наизнанку вывернись, а как была, так и останешься Василиной». Но эти слова для меня — тьфу!.. Меня только мучает мысль, что вот могла бы, а почему-то не берусь за дело… Если б Васило мой поживее поворачивался… Да еще и меня подталкивал бы к активным действиям. Жили бы мы тогда куда ярче, интереснее… И быстрее избавились бы от своей темноты… Но что поделаешь: каким Васило уродился, таким и останется. И жить мы с ним будем без книжной науки…

Разговор между нами продолжался такой же доверительный и оживленный, только Василина все чаще сбивалась на личное, стала слишком субъективной в оценках и суждениях, а это шло вразрез с нашей договоренностью и мешало взаимному согласию. В конце концов она тоже вынуждена была это признать и первая предложила подождать, пока не вспомнится что-нибудь «существенное и стоящее внимания», что-нибудь такое, что помогает развитию действия, а не тормозит его, не сдерживает и уводит в другую сторону. Мы помолчали немного, и Василина рассказала мне легенду о смерти Власа Викентьевича Лядовского, Прокопова отца, польского украинца по национальности (со временем выяснилось, что род его происходит откуда-то из-под Львова). Жена Власа Викентьевича — «писаная красавица Моника» (в Стецивке ее звали Монькой) — была чистокровной полькой, чем немало гордилась и что убедительно доказала своим поведением сразу после гибели мужа, «своего Власика», немедленно выехав в Польшу. Самый младший из их детей (четверо других к тому времени разбрелись по свету), семнадцатилетний Прокоп, не желал даже слушать об эмиграции, остался один-одинешенек в отцовской хате и жил там до памятного тридцатого года, который привел его к отцовской могиле навсегда, почти на весь остаток его жизни.

Мне и раньше часто приходилось слышать эту легенду, но уж больно она была трагична, никак не ложилась в художественный пересказ. И, лишь глядя на умоляющее лицо Василины — от страстной мольбы у нее, казалось, менялся цвет глаз, — я убедил себя, что должен изложить ее в Василининой редакции. Она в самом начале сказала, предостерегая меня: «Я из песни слова не выкину», то есть ни за что не опустит самого главного.

— Его заели вши…

Это были слова простые, первородные, беспощадно нагие, полные глубокого смысла — страшные слова. Люди боялись такой правды, не желали ее и сочиняли легенды, чтобы придать ей пристойный вид.

Военфельдшер Влас Лядовский (Побега) никогда и ни у кого не проходил медицинской науки. Действовал он интуитивно да перенял кое-что у своего отца, который отлично разбирался в травах. Вооруженный этими знаниями, Влас Лядовский прошел «санитаром» (так он сам себя называл) всю первую мировую войну. А когда возвратился домой с красным крестом на санитарной сумке, односельчане по наивности начали называть его «фельдшером». И поскольку Влас Викентьевич был человек очень живой, непоседливый (ходил с подбегом), то прибавили еще прозвище Побега.

Все шло хорошо в семье Лядовских, как и положено у порядочных людей, но лишь до тех пор, пока вставшие на постой гайдамаки не занесли в селения, расположенные над Днепром и Сулой, сыпной тиф. Люди умирали на улицах, на огородах, в плавнях. И неоткуда было ждать спасения, потому что не имелось тогда никаких средств против этой эпидемии. Конечно, это понимали и сами больные, и все-таки они звали фельдшера, с мольбой взывали к нему, просили дать лекарств. И Влас Викентьевич, повесив через плечо санитарную сумку с красным крестом, пошел от хаты к хате, от села к селу. По целым дням не бывал он дома, не боялся утлой лодчонки, не пренебрегал тряской одноконкой — всегда отправлялся в путь по первому зову: и когда на землю спускался вечер, и когда чуть брезжил рассвет.

Слава о «фельдшере с красным крестом» волнами катилась по округе. О его способе лечения ходили невероятные слухи, в которых правда мешалась с вымыслом, а самого Власа Лядовского называли не иначе как спасителем. Его санитарная сумка чаще всего была пуста. В ней еще с войны сохранялся слабый запах йода да пахло всеми травами и кореньями, какие только росли в окрестных плавнях. Лекарства готовились в каждой хате отдельно. Это был либо порошок из городищенской глины, которая имелась у любого крестьянина, потому что ею мазали стены, либо настойка из какой-нибудь травы или кореньев, либо квашеная красная свекла — ее натирали и закладывали в уши, считалось, что она понижает температуру, — либо разведенный водой керосин, деготь. И представьте — помогало. Помогало хотя бы потому, что в ту годину поголовного мора, когда люди шарахались друг друга, боясь заразиться, Влас Лядовский, точно так же подверженный заразе, бесстрашно входя в хаты, приносил с собой хоть каплю надежды. Но Зло подстерегает Добротворца ежесекундно, на каждом шагу. Оно слало на него проклятия, подкарауливало с огнем, снаряжало против него целые полчища вшей — лишь бы взять в кольцо, свалить с ног, сжечь, извести болезнью… И чтобы никуда не смог убежать, не смог выпутаться…

Однажды «фельдшер с красным крестом» добрался до Дубровья, оттуда пошел в Мокловоды. Помог всем страждущим и молящим. Попрощавшись с обитателями крайней хаты, без всяких почестей, никем не сопровождаемый, вышел за околицу. Куда ни кинь взор — знойное лето. Пахнет ржаным колосом и свежим молоком. Природе, видно, мало дела до человеческого горя. Хорошо идти напрямик к Воинскому перевозу то полями, то лугами. Пьянеет душа, истома овладевает телом. Но горит огнем голова, горят и спина и ноги — и все кругом делается другим. «Нужно спешить, люди ждут, да… навалилась усталость, отдохну немного. Прилягу вот здесь на солнышке, у пригорка. Приятно холодит земля пылающее тело. Глаза закрываются, и голубое небо с темноватыми облаками сливается с зеленым лугом в одно желтое пятно. Сдвинулись пространство и время… Откуда столько страждущих? Чего они ждут в этой длинной очереди?.. Ага, понимаю. Судя по всему, ждут лекарств… Каких лекарств? Где мне их взять? Неужто они думают, что я добуду их из этой ямы? Я же копаю для себя жилище. Там будет тихо, оттуда можно все слышать и не слышать. Туда не явятся ни тиф, ни холера, вообще никакое Зло… Постойте, постойте… Зло особенно ярится, когда попадает в здоровое тело…»

Но вот все переменилось. Разлепились веки. Вокруг, как и раньше, знойное лето. То дохнет ароматом трав, то запершит в горле запахом прелого сена. До слуха его доносится неведомый звук, он порывается встать, однако тело словно приросло к земле, каждое движение причиняет невыносимую боль. Солнце не греет, земля не холодит. Тысячи огненных иголок медленно впиваются в тело, проникают в кровь и плывут вместе с нею к сердцу. Во рту печет огнем — о, если б глоток воды, если б хоть раз вдохнуть влажного воздуха… «Копать! Скорее копать для себя жилище… Там непременно найдется ведро с водой и кружка. И я попрошу… Кого же мне попросить? Ага… Прокопа, своего младшенького. Он такой послушный… А потом… Смерть не пугает, я с нею свыкся — она при мне с колыбели. Страшно, что не напьюсь… не дозовусь детей. Я так и не исполнил желания Прокопа. Так и не сводил его на Богданову гору. А ведь как надо бы… Прокоп еще ни разу не был на Богдановой горе. И не знает, как на нее подняться. Оттуда видно… Ге-ге-гей: дубы зеленоглавые и вы, леса мохнатые, кудрявые… Все видно с Богдановой горы, все четыре стороны света… Все пятьсот буераков в Холодном яру. И тракт, ведущий на Черкассы. И церковь в Суботове, и Три Криницы… Передайте Прокопу, чтобы не купался долго в Тясмине, а то простудится…»

Темная пелена… Замутился взор, помутился разум. Люди расходятся — вон как мельтешит вокруг. Глянь!.. Птицы… птицы… птицы… Серые, белые, пушистые… Закрыли собой все небо, знакомые и никогда не виданные, певучие и безголосые. Летят-летят и вдруг молча садятся на землю, и каждая кладет свою травинку. Гнездо одно для всех ладят или хотят ему, Власу Лядовскому, мягкую постель постелить?.. Муравьи ползают по телу, обирают… вшей. «Откуда ж у меня столько этой пакости?.. Муравьи, заботники мои, снаряжайте вы меня… Погасите пламя в груди. Огонь жжет меня изнутри… А люди опять идут, встают в очередь. Смешались с птицами… Крылатые и бескрылые. Небесные и земнородные…»

Он силится вздохнуть глубоко, как человек, который верит, что жив, но хочет еще раз убедиться в этом. Вздохнули птицы, вздохнула земля…

…Люди обратили внимание на тучи птиц, носившихся за хутором. Они кружили тесным кольцом, с криком падали чуть ли не до земли и стремительно взмывали ввысь. Обеспокоились люди, пошли туда и увидели… настоящее царство диких трав. Столько и таких разных никогда не росло на этой песчаной почве. А присмотрелись — проросшая травами санитарная сумка с красным крестом. И догадались, поняли, что это благодаря птицам бушует тут разнотравье. Потом раздвинули травы — кучка пепла, тлен… А из-под него пробивается, розовеет маленькое деревце. Начали за ним ухаживать — дескать, что-то вырастет? Деревце быстро тянулось вверх, зеленело, кудрявилось. Скоро заметили, что оно не простое, а… фосфорическое. По вечерам светится, как свечка, все листочки на нем фосфоресцируют. И благодаря этому свету каждая травинка горит своим цветом…

Слух о свечке-дереве покатился от села к селу. Заговорили о нем все жившие на берегах Сулы. А скоро легенда перелетела через поросшие лесом острова, перемахнула все четыре реки (Сулу — Глушец — Бугаец — Днепр), достигла расположенных на той стороне Шабельников, Чаплища, Кырпивки, дальше — Стецивки, Чигирина. И поселилась легенда на Замковой горе, которую так любил «фельдшер с красным крестом».

Прокоп слышал, и не единожды, эту легенду. И каждый раз ее содержание и самый дух ее все сильнее волновали его, бередили душу. Так продолжалось до тех пор, пока, поручив родственникам свое хозяйство, он не пустился в путь-дорогу: пошел от хаты к хате, от села к селу, расспрашивая об удивительном фельдшере. И наконец пришел в Мокловоды. На околице остановился подле охмаловской дикой груши: сразу догадался, понял, что именно тут заели отца тифозные вши. Долго стоял на коленях перед фосфорическим деревом, но не молился — не знал молитв. Прижимался головой к стволу, и прикосновение холодноватой коры успокаивало его…

Я еще находился под впечатлением Василининого рассказа, его ритм и настроение еще владели мною, а она между тем перемыла посуду горячей водой и теперь собиралась с духом сказать мне, что ей пора на пастбище, к коровам. Мне тоже было пора уходить, но я медлил, не вылезал из-за стола: не хотелось будить Васила. Я смотрел на него, обводил взглядом хату и не мог произнести ни слова, хоть и понимал, что мое поведение покажется хозяевам очень странным, да и вообще нехорошо ничего не проронить на прощание людям, оказавшим тебе гостеприимство. Я извинился за свою неловкость, подумав, что сведений, полученных от Василины, вполне достаточно, и Васила втягивать в это дело вообще не стоит.

Мыслит Васило прямо и честно, но далеко в своих размышлениях не заходит — не дальше той границы, где начинается собственное понимание явления, события, факта или всего происходящего в целом. И все же мы не можем отказаться от показаний Васила — ведь он давнишний товарищ Прокопа Лядовского. Прокоп не чурается дружбы ни с кем, кто по своим нравственным качествам достоин этого. В молодости, как нам уже известно, Васило, сын пономаря, был активистом, старался проявить себя на общественной ниве. Может, даже подумывал, как Лядовский, стать руководителем. Но много ли на свете людей, угадавших свою судьбу? А кто не желает «сыграть роль»? А сколько довольных своим положением, ролью, которую отводит им жизнь? Чужое амплуа кажется наиболее заманчивым, кресло, которое занимает другой, — наиболее удобным. А кто удобно уселся, замечает еще более удобное местечко — и душит его по ночам зависть… И так постоянно, до конца жизни: «Вроде бы ничего не потерял, а приходится о чем-то жалеть». Лучше не поддаваться обманчивым соблазнам, и будет тебе хорошо хотя бы при мысли, что ты жив и здоров (как Васило).

Васило Дымский отрывисто произносит:

— Я ведь не со вчерашнего дня начал жить, пришлось поплавать на волнах времени, дуло и в спину, и в лицо, но вывешивать белый флаг пока что не собираюсь. Все, что думаю, что делаю, — ради жизни, не иначе.

Ты, наверно, замечал, насколько красивее наши плавни, когда их освещает солнце. То же самое происходит и с человеком, которого любят (мы с Василиной живем душа в душу). То же самое и с тем, кому мила его работа.

Молотили мы рожь на Гамальках. Молотьба для меня самый радостный праздник в году. И вообще я в селе — как рыба в воде. А вот Василина все куда-то рвется. Все ищет повод для недовольства, спит и видит перемены. Мне ничего такого не нужно, я сплю без сновидений. Нет охоты менять привычный образ жизни. Что получишь, что потеряешь? Как будешь жить, если уедешь из села? Чем дышать? Что слушать? Как говорить? Нет профессии, которая доставляла бы столько радости, как профессия «барабанщика» — того, кто подает в барабан снопы. Согласен со мной?.. Снопы ржи либо проса…

Я соглашаюсь, однако возвращаю Васила к существу дела. Он очень изменился, я почти не узнаю его — говорит складно, только часто повторяется.

— У Прокопа дома я бывал, может, раз двести. В хате не бог весть что, но всегда порядок — чисто, как в аптеке, воздух свежий, как на лугу. Чтобы печь давно не мазана — сроду такого не было, не то что у других. Что хочешь с ним делай, а он живет по-простому: сам и подмажет и починит. Зимой за корзину с бельем и — на прорубь. Так обработает об лед рушники, так отделает их вальком — приятно поглядеть. Любит, чтобы в праздник висели в красном углу и на окнах чистые, сверкающие белизной. А пол застилает только осокой. Или пахучим водяным лопушком. И на подоконниках его наставит — зеленого, да побольше, душистого… Между печью и боковым окном стоит топчан, застланный, правда, не простым рядном, а шерстяным покрывалом. Дальше красная (из вербы) лавка с решеткой — тянется до красного угла. В сундуке — одежда. Ну, может, еще какой кусок полотна. И книги… Я не любитель читать, потому и не приглядывался, какие они и о чем. На виду, в посудном шкафчике — «Народные песни» (он носил их на спектакли) и пьесы.

Так вот, молотили мы на Гамальках рожь. Молотьба для меня — самый радостный праздник в году… Хорошо уродилась рожь — как не к добру. Три вороха — что Михнов курган, за ток сыплется. Колхоз достиг тогда вершины благополучия — по шесть килограммов на трудодень!.. Это в год съезда победителей. Прокоп все, бывало, читал нам, что о нем в газете писали… Вот сегодня кончаем на Гамальках, а вечером нужно подаваться с молотилкой на Плавистянский ток. Ну, чтобы каких помех не оказалось, пошел я к машине среди ночи. Пока солнце взойдет, смекаю, да пока люди соберутся, подтяну соломотрясы, проверю главный ремень — ослаб, не тянет, может, подлатаю сыромятной кожей.

Нет, не с этого начну. Трудно признаваться в своем грехе, но все-таки признаюсь — самому полегчает, камень с души свалится… Нет в Прокопе никакой фальши, ничего неестественного. Прямодушный человек и живет просто. Не то что Карпо Лыштва. Вот уж чудак этот Лыштва! Меня, мол, не взяли в Конармию Буденного из-за веса: в молодости я весил шестьдесят три килограмма с граммами, а требовалось шестьдесят четыре… Иной до того добрешется, что начинает сам себе верить, и таких немало… А за что же тебя послали в штрафную роту? Рассказывай сказки, только не мне…

Мы с Лядовским держим одну лодку на двоих и невод саженей в двадцать — иной раз и порыбачим. Прокоп это дело до беспамятства любит. Для него природа — все, ну что тут скажешь?..

Отправились мы далеко, к той пристани на Складном острове, где задал стрекача Сидоров петух — помнишь, который потом одичал и долго жил в ветвях на деревьях. На этом Складном острове я когда-то (задолго до колхоза, о Прокопе тогда в Мокловодах и слыхом не слыхали) впервые увидел дочь попа Соню. Она как раз из Киева возвращалась, из гимназии. Батюшка был с гонором: ради такого торжества нанял дубровских музыкантов.

Никто из нас никогда не учил нот, поэтому все слушались скрипку, на которой играл дьячок. А я все время поглядывал на пассажиров, на пароход — он, чтобы пристать, поворачивал против течения. Ну и, конечно, я то и дело сбивался с такта, не успевал бить в барабан, чем очень сердил дьячка, нашего дирижера. Когда пароход приблизился боком к плавучему помосту, служившему пристанью, мы врезали что-то вроде «калинки-малинки». А когда поп шагнул навстречу выпорхнувшей на берег дочери и заключил ее в объятия, так что она вся спряталась в складках рясы, мы вслед за скрипкой дьячка перешли на «Выйду я на реченьку…».

Взволнованная поповна сообразила, что все это ради нее, и, притворно сердясь, надула губки. Батюшка начал ей что-то объяснять (наверное, оправдывался), а нам подал знак: продолжайте, мол, играть. Момент был очень торжественный, но Соня, выпутавшись из отцовской рясы, принялась внимательно разглядывать нас и сельских девушек, которые с кошелками в руках сидели рядком на обрыве, свесив босые ноги, — ну словно ласточки на проводах. У Сони были (я заметил) зеленые, как наши плавни, глаза, а руки — от самых плеч до кистей — в крупных кружевах. Кружева как бы падали одно на другое, образуя одну пышную складку. Длинное, чуть не до земли, платье изящно облегало стройную фигуру, точно призывая: «Смотрите на меня, любуйтесь мною…» Я вылупил глаза на эту красоту и забыл обо всем на свете, даже пояс на штанах ослаб, пришлось отойти в тальник, чтобы привести себя в порядок.

Когда я воротился, Соня, подобрав подол платья, семенила к фаэтону: в нем она должна была ехать домой. За Соней шел поп. На подводу, что привезла нас, сложили ее багаж, и мы не решились сесть сверху — плелись позади до самого брода, который теперь называют Василовым…

Должен тебе сказать, что наша с Прокопом рыбалка была на руку и мне и Василине: давно лелеяли мы одну смелую мечту, да все никак не могли ее осуществить. То на хозяйство копили (я работал мельником на водяной мельнице, она от зари до зари за коровами ходила), то дети посыпались один за другим — успевай зарабатывать, чтобы хоть голые заднюшки прикрыть, то война, то опять же нехватки… Этим летом, говорю, обязательно позовем к себе на гулянье всех хуторян, всех, кто не побрезгует, — хоть раз в жизни угостим на славу. Только и ждали, пока Прокоп освободится, чтобы поймать рыбы хотя бы сковородок на восемь. Тогда приходите, гости дорогие.

Ну дождались мы, пока совсем стемнело. Я перебрал невод, починил кое-где. Полежали мы с Прокопом на цветущем лугу у самого берега, покурили да и поплыли. Было это в конце сенокоса, вода стояла на одном уровне — в такую пору щуки ловятся. Закинул я невод у камыша (Прокоп по берегу идет, тянет его играючи), срезал лодкой угол — вытащили мы с полпуда щук и двух сомят… Летом ночи с гулькин нос: три раза закинули невод, а на четвертый, глянь, — светает. Пристал я к косе, выволокли мы на сушу снасть, перебираем ее. Палки из ячеек вытряхиваем. Я какой-то чужой мотив насвистываю. И вдруг… В моей части невода — человеческий череп… Я от неожиданности отшатнулся: змей всю жизнь боюсь… вообще ползучих гадов. А в черепах они, говорят, обязательно поселяются. От страху-то позабыл, что змея не дура, под водой жить не будет. Вот ежели череп в траве валяется, или в ежевичнике, как тогда после переправы…

Прокоп вытащил череп из невода, держит в руке.

«Чей?» — спрашивает.

«Понятно, человеческий».

«Мужской или женский?»

«Женщин на переправе не было, сам знаешь…»

Прокоп замолчал; но, видно, что-то очень важное всплыло у него в памяти, повернулся он ко мне спиной, обтянутой мокрой, прилипшей к телу рубахой, и широким тяжелым шагом пошел по берегу, неся череп в вытянутой руке, оставляя на сыром песке отчетливые следы. Я не спросил, куда он идет. Вскарабкался с неводом на крутой берег: время-то не ждет, надо на треножнике у рыбацкого куреня уху сварить да, позавтракав, возвратиться домой (мы в пролетке приехали).

Вроде бы ничего особенного не произошло и все-таки произошло. Боль проникла мне в сердце. Заронил тревогу тот Неведомый, чей череп запутался в нашем неводе. Прокоп, наверное, первый почувствовал его присутствие, а теперь и у меня сдавило грудь, все предстало в ином свете. Вспомнил я тех, кто в этом заливе качался на воде, как серо-зеленая щепа. Сварить бы сейчас ухи не на двоих, а чтобы хватило помянуть всех погибших солдат… Но я был в своем уме и понимал бессмысленность этого намерения: тут понадобилась бы не больше не меньше как солдатская кухня.

Я с головой ушел в работу: это отвлекало от дум. Приближалось утро, с каждым шагом полнилось делами…

По косе залива широкими прыжками пробежал длинноногий кулик и, ткнувшись в землю, впервые за нынешний день свистнул так, что эхо покатилось по всей округе. В воды Сулы, от которых шел пар, откуда ни возьмись сиганули три утки. За спиной, на семейных луговых участках, — то ржание, то конский топот. Не спеша, размахивая острыми длинными крыльями, печально прокричала что-то проголодавшаяся за ночь чайка. В ответ блеснула над водой большая, не подходящая для нее по величине рыбина, и я пожалел, что она не попалась в невод, — пожалел, хотя передо мной стояли две ивовые корзины с ушками, до краев полные толстых линей, зеленоватых щук, сомят — нет предела человеческой жадности. А может, тут дело не в жадности, просто в нас говорит унаследованное от предков желание иметь необходимое, — но как трудно человеку ограничивать свои желания!

Я отвернулся от Сулы. Снял с треножника котелок с ухой и, расстелив полотенце, разложил ломти хлеба. Нашел в курене ложки. Вынес доску, на которую обычно складывают снасти, а иногда — сваренную рыбу, чтобы остыла.

Секунду поколебавшись, пошел звать Прокопа. Миновал тополиную рощицу, пересек овраг с травою по пояс и, выбежав на пригорок, оказался лицом к лицу с ним. Бригадир сидел на охапке сена подле гнедого вола, старого, списанного, а теперь пущенного в плавни на выгул, и на лице его, если знаешь Прокопа, можно было прочитать то, о чем нет необходимости говорить вслух. Чуть поодаль лежали две лошади. Третья, известная в Мокловодах своим норовом (кусалась и била задом) кобыла Лютая, беспокойно топталась на месте, то опуская голову до самой земли, то задирая ее так высоко и причем так сторожко, как делают норовистые лошади в свои «необъезженные» годы либо когда почуют опасность. Я понял причину ее тревоги, когда, приблизившись, увидел в траве только что рожденное существо. Попробовал было погладить жеребеночка, но Лютая тотчас прижала уши и повернулась задом, приготовившись защищать свое дитя. А жеребенок, блестя большими глазами, все пытался встать на ноги. Упирался в землю передними копытцами, упирался даже головой, однако ножки подламывались. Им не под силу было удержать такую непомерно большую для слабого тельца голову, и она клонилась вниз, касалась росы, своей первой купели. Лютая не сводила с жеребенка глаз, ощупывала его обвисшими губами, время от времени отзываясь кряхтящим ржанием и поминутно прислушиваясь очень настороженно к окружающему миру. Жеребенок наконец встал на тоненькие ножки и, удерживая равновесие, но еще не поднимая опущенной к земле головы, сделал шаг к матери.

Лишь теперь я отважился мысленно прочитать то, что было написано на лице углубленного в себя Прокопа: «Да, на земле все имеет свое начало… Вот слабое существо, только что барахталось в росе, никак не могло встать на ноги, а смотри — уже сделало первый шаг…»

Оказывается, оттого она, Лютая, заслышав в кустах серого (а волки у нас водятся), так била копытами землю, словно призывала и живых, и мертвых, и еще не рожденных, — оттого, что хотела защитить жеребенка.

«Нет, ты подумай, несознательная тварь, и язык у нее бессловесный, — и кто ж ее научил защищать свое? Нет, ты скажи, кто научил?..»

Трудно было ожидать от Васила подобного мудрствования…

Однако рассказ наш все больше уводит нас «не на ту линию», толкает на дорожку, по которой мы, откровенно говоря, пойти не можем, потому что не приведет она нас к цели. Лучше бы Васило Дымский описал занятия Прокопа или его развлечения — это прибавило бы выразительности портрету бригадира.

Я прошу об этом Васила, когда он показывает мне фотографии сына Данилка из своего альбома «Прощание с родным краем», а сам мысленно возвращаюсь к событиям давно минувших дней…

Я был тогда мальчишкой, учился в одном из младших классов, но отчетливо помню те сборы. Поэтому могу свидетельствовать.

Мокловодовский клуб — мазаная хата на подпорках, под красной железной крышей, с большими по тому времени окнами — стоял в центре хутора, среди мелких ив и сосенок. Позади него — бригадный колодец с журавлем, а после войны — с приводом, который весь век крутила уже упоминавшаяся нами кобыла Лютая. Кобыла эта оказалась, на удивление, толковой, очень быстро приобрела условный рефлекс: делала два с половиной круга и абсолютно точно, как раз в тот момент, когда дно ведра оказывалось на уровне сруба, останавливалась. Увидев, что вода вылита в глубокое деревянное корыто, без команды разворачивалась на сто восемьдесят градусов, и ведро снова медленно опускалось в колодец. Вначале-то Лютая все это проделывала из-под кнута, а потом — осознанно.

Мы, мальчишки, в каникулы не теряли зря времени: накупавшись вволю, порыбачив, прибегали сюда, к клубу, — он был для нас самым большим чудом. Играли в «красных» и «белых», а когда появлялся, чтобы открыть клуб, Грицько Сулима из Осоавиахима, наперегонки бросались к нему, готовые помочь в чем угодно, хоть в какой-нибудь малости — лишь бы позволил взять в руки незаряженную мелкокалиберку. Грицько был по сравнению с нами очень высок ростом, и, когда держал винтовку дулом вверх, мы даже не могли потрогать ее снизу — не в силах были дотянуться, только видели выгнутое внутрь ложе. И догадался же кто-то первым так удобно приладить винтовку к плечу, чтобы как можно точнее стрелять с упора!

Именно Грицька Сулиму обязало общество обучить нас, мокловодовских мужчин, прицельно стрелять. Мишенью служило чучело, очертаниями похожее на человека, правда без рук. По воскресеньям его выставляли в малечивском глинище, и парни-осоавиахимовцы, подкованные Грицьком теоретически, состязались между собой в том, кто первый продырявит голову или навылет пробьет грудь ни в чем не повинного чучела. За исключительные заслуги перед Сулимой это разрешалось и кое-кому из нас, шпингалетов. Патрончики мы покупали на заработанные у мамы деньги: чтобы получить их, приходилось всю неделю проявлять беспрекословное послушание. Когда же заработать деньги не удавалось, Грицько брал с нас плату натурой — пирожками либо куриными яйцами. Так на так, штука за штуку. И никто не спорил, потому что всем чертовски хотелось стать ворошиловским стрелком. Сам же Грицько хоть и обучал других, так и не выбил столько очков, сколько нужно было, чтобы добиться этого звания. Не выбил, и дело с концом. А все потому, что был слишком сентиментален, руки дрожали, когда целился, на спусковой крючок нажимал рывками, а не плавно, как предписывает инструкция. Ну не мог человек убить даже чучело — то есть попасть в десятку, или продырявить голову, или пробить навылет грудь, хотя, конечно, эта смерть была бы чисто символической.

В то воскресенье, о котором я хочу рассказать, чучело не понесли в малечивское глинище — всех скликали на колхозное собрание. Я запомнил это воскресенье еще и потому, что в тот день во мне произошла какая-то перемена, или, может, я совершил открытие: словом, я заметил, что все люди светятся. Причем светятся по-разному. Но какой свет излучает каждый человек в отдельности, я определить не мог и оттого даже испугался своей способности так видеть. Однако это замечательное свойство быстро исчезло, и, чтобы оно вновь возникло, я решил залезть на сосну, росшую в пяти шагах от парадной двери клуба. Не вынимая из карманов медяков, которые я заслужил у мамы за безукоризненное поведение течение целой недели, пересчитал их на ощупь — не выпал ли какой, пока я карабкался на дерево. Все монеты оказались целы, и я начал спокойно разглядывать нарядно одетых мокловодовцев; они подходили и останавливались около врытой в землю скамейки у моей сосны. Эту скамейку все знали, каждая царапинка на ней была знакома мокловодовцам, на нее по праздникам или когда случались такие события, как сегодня, садились наши хуторские музыканты — гармонист Макар Синеокий, скрипач Павло Солонцовый и бубнарь Васило Дымский.

Образовался большой круг, но зрителей собралось так много, что стоявшим в последнем ряду не видно было, кто с кем и как отплясывает. Люди теснили друг друга, вставали на цыпочки, а музыканты жарили без передышки. Всех разбирало любопытство — что в центре круга? Всем хотелось повеселиться на славу, показать себя перед другими.

Я вглядываюсь в лица танцующих, и мне не верится, что эти люди изо дня в день стареют от горя, плачут, тоскуют, что их терзают разные немочи и хвори. Нет, в это невозможно поверить. Вот женщины; глядя на них, думаешь, что вся их жизнь состоит из радостей и удовольствий. Будто нет у них других забот, кроме как обворожительно улыбаться, обольстительно поводить бровями и играть плечами, в бешеном ритме плясать «казачка» и в разгар пляски остановиться внезапно, притопнуть, захохотать во всю силу легких так, чтобы смех разнесся далеко-далеко по берегам Сулы, и заказать музыкантам такой танец, от которого тебя бросит в жар и в холод и прибавится здоровья. И земля начнет уходить у тебя из-под ног, и понесет тебя, понесет неудержимо…

Да, глядя на женщин, я начинал верить, что они пекутся лишь об одном: чтобы понаряднее были их корсетки и пышные юбки, чтобы пестрые их платки, надетые словно по взаимному уговору, оттеняя цвет лица и цвет глаз, создавали живой ковер, точь-в-точь такой же, как в майских плавнях. Женщины украшали себя разноцветными монистами и дукатами, вплетали в волосы пылающие, как восходящее солнце, ленты — и, ей-ей, могли затмить своей пригожестью красоту самого ухоженного цветника.

А мужчины! Какие статные, стройные фигуры! Как легко отплясывают «барыню», «камаринского»! Как самозабвенно, исступленно чешут «дедушку» и «базаря», как бережно и искусно ведут под музыку своих избранниц…

Словно после танцев их спины ни перед кем не будут гнуться, словно ноги их никогда не устанут, а руки так и будут летать вверх-вниз, так и будут поддерживать цветущую молодицу или девушку, не позволяя ей коснуться сапожками земли. Бегает пальцами по кнопочкам Макар Синеокий, припадает к струнам Павло Солонцовый, упрямо бьет в бубен Васило…

Уже отплясали свое знаменитые хуторские танцовщицы, но парни не сдавались, разошлись не на шутку. Вдруг кто-то протяжно закричал: «Про-ко-па!.. Про-ко-па!..» И словно только того и ждали: сотни людей повторили этот крик, бурно захлопали в ладоши, отметая любые возражения. Мокловодовцы искали взглядами Прокопа Лядовского, а не найдя, громко спрашивали друг друга — не видел ли его кто. Трое дюжих мужиков уже катили в раздавшийся круг толстенный кругляк от осокоря, вытащенный из кучи дров. Двое других прилаживали на нем снятую с петель ради такого случая одинарную широкую дверь бани, уравновешивали ее — на этой шаткой качающейся поверхности Прокопу предстояло танцевать «гречаники». Все знали, что он танцует их редко, что именно из-за них его в свое время взяли в армейский ансамбль, потому-то и боялись упустить случай и, ни на минуту не умолкая, горланили, скандировали имя Прокопа — хотели, чтобы он обязательно исполнил свой любимый танец, и исполнил в обычном бешеном ритме.

А Прокоп колебался — выходить или нет, стоял, как все, лицом к музыкантам и что-то переспрашивал у своей Сони. Наконец отдал ей картуз и вышел в круг. Обрадованная толпа заревела с новой силой, возбужденные голоса звучали на разных октавах и, казалось, достигали самого неба, мокловодовцы опять начали теснить друг друга.

Прокоп ловко вскочил на качающуюся дверь, встал по оси этого необычного помоста, приосанился и чуть заметно кивнул музыкантам — давай, мол. Прикипев глазами к бригадиру, люди замерли в ожидании. Он был сегодня жизнерадостен и пылок, как совсем молодой парень, — в зеленоватой, с белым подворотничком армейской гимнастерке, перехваченной широким ремнем, в синих галифе с красными кантами. На ногах блестели хромовые праздничные сапоги с собранными в гармошку голенищами.

Будто примериваясь, Прокоп едва коснулся сапогами противоположных концов лежавшей на кругляке двери и, должно быть обретя уверенность, пошел-пошел под музыку, ускоряя темп, усложняя движения. Точно огонь вспыхнул у него под ногами, точно выписывал он живые огненные картины не на простой сосновой двери, временно снятой с петель, а в воздухе, в синем пламени над горящими угольями, до которых нельзя дотронуться. Помост не качнется, не наклонится ни в ту, ни в другую сторону. И если б не легкий скрип, иногда прорывающийся из-под сапог, можно подумать, что Прокоп совсем не прикасается к двери, а летает над ней, как пушинка, — так незаметно и быстро успевал он перемахнуть с одного края на другой. Когда же Прокоп пропел предваряющий кульминацию зачин — «З помийниці воду брала, гречаники учиняла, пеленою накривала», — мокловодовцам, стоявшим до тех пор совершенно неподвижно, передалось его настроение и они, не в силах сдержать своих чувств, стали хлопать в ладоши и притопывать. Прокоп же с каждой минутой неистовствовал все больше, не щадил себя, точно плясал последний раз в жизни.

Гоп, мої гречаники,

Гоп, мої невдалики,

Гоп, мої білі,

Чогось мої гречаники

На шкорині силі.

Дверь качалась, то поднимаясь, то опускаясь. Порой казалось, что теперь-то уж Прокопу ни за что ее не удержать, не добиться равновесия. Вот-вот она уткнется в землю и погаснет фантастический танец. Но так лишь казалось. У этой качавшейся поверхности была определенная амплитуда колебаний, и Прокоп благодаря своей необъяснимой пластичности и легкости умел сохранять ее в необходимых границах. Теперь, когда все, ритмично хлопая в ладоши, приговаривали «три лопати поламала — гречаники витягала», было такое впечатление, что не Прокоп танцует под музыку, а музыка играет под его танец. У него крылья, он весь на пружинах!..

Я уже не различал ни лиц, ни цветов, ясно видел только ту часть пространства, где помещался помост. Но вот Прокоп спрыгнул на землю. Мокловодовцев пригласили в клуб, они толпой повалили в настежь распахнутые двери. А перед моими глазами все еще плясал Прокоп Лядовский, я старался понять его танец и никак не мог…

Медленно слез с сосны на скамейку, где минуту назад сидели музыканты, попытался пробиться сквозь толпу направо или налево, так сказать, вверх или вниз по течению, однако мне это не удалось, людской поток подхватил меня и вынес к сцене, где за столом, застеленным красной скатертью, сидели наши и чужие мужчины: по-видимому, ждали, пока люди угомонятся. Неожиданно заговорил председатель, и все встало на свои места: один с трибуны держит речь, остальные слушают. Потом еще многие выступали, говорили громко и долго, дольше всех — приезжий. У меня начали болеть ноги, я устал стоять и сел рядом с нашими ребятами прямо на пол у стены: хотелось дождаться обещанного после собрания концерта. Я надеялся, что нас не выгонят и я еще раз увижу Прокоповы «гречаники».

Меня не интересовало, зачем созвали собрание и что на нем обсуждают. Как вдруг среди тысяч ненужных мне слов я услышал — «товарищ Лядовский». И еще раз, и опять. В первый момент подумал, что речь идет не о нашем бригадире — на хуторе его никто так не называл. Но оказалось, что докладчик знал Прокопа гораздо лучше, чем хуторяне; из его слов выходило, будто Прокоп, если я правильно запомнил, «уже не тот, что был, и не такой, как надо». Докладчик утверждал, что «товарищ Лядовский игнорирует решения вышестоящих органов, уклоняется от выполнения задач данного этапа, допускает самоуправство, недооценивает политическую сторону этого дела, а потому утрачивает доверие и заслуживает, товарищи…».

Последние его слова потонули в крике: приезжий явно недооценил демократических прав мокловодовских женщин. Как близко ни находился я к трибуне, все равно ничего не слышал, хотя он быстро шевелил губами: мокловодовцы подняли такой шум, который не шел ни в какое сравнение с тем, когда Прокопа просили сплясать. Прошло не меньше десяти минут, прежде чем председателю удалось утихомирить самых горластых, и разговор продолжался в более спокойном тоне. Стало ясно, что хуторяне не согласны с тем, будто «товарищ Лядовский утрачивает доверие и заслуживает…».

На собрании еще не раз поднималась буря. И зачинщицами каждый раз были женщины, они брали слово без всякого позволения — говорили с места, не вставая, и притом в самый неподходящий момент. Председатель то и дело выходил на трибуну, давал справки, что-то втолковывал, в чем-то обвинял, и я наконец догадался. Прокопа решили снять с бригадиров. И якобы не за самоуправство, а за то, что он «не успел сгрести в Кутах сено, хотя жатва на носу». Только принимая во внимание (что именно, я не расслышал), решено «оставить товарища Лядовского на должности бригадира до будущего собрания, отняв у него переходящее Красное знамя. Вручить же это знамя за лучшие показатели Сизону Штепуре, бригадиру на Плавистом».

Сизон, услышав свое имя, встал с места, хотел было что-то крикнуть сидевшим на сцене, но в зале опять поднялся невообразимый шум, и Сизон, постояв немного с поднятой рукой, лишь улыбнулся и сел.

Сизона Штепуру знают не только на нашем хуторе — он по всей округе известен: уж больно силен. Так силен, что, представьте, подпрягался в плуг и пахал. Корова в борозде, и он тут же. А вот видит Сизон неважно: глаза вечно слезятся, словно в них попали соринки, от которых никак не избавиться. Его рабочая одежда (а он носит ее триста шестьдесят дней в году) пахнет примятой полынью. Но это лишь поначалу так кажется, на самом деле она пахнет мочаром, и ничего удивительного: всю жизнь человек живет на Плавистом, на острове среди болот, ну и несет от него, как от всех тамошних жителей… Впрочем, если примешать к мочару коноплю, то такой букет Сизон Штепура предпочтет любым цветам…

Во время войны фашисты изловили Сизона в оржицких болотах и заточили в Бухенвальд. Дело в том, что он плюнул… Плевал-то вроде просто так, настроение было у всех подавленное, плюнул на жизнь, а плевок попал на портрет. Чей портрет — Сизон и сам толком не знает. Да уж, видно, не простого человека…

А еще у Сизона на левой щеке и на переносице шрамы, следы узлов на колючей проволоке. Словно веснушки, только цвет другой — синеватый. Однажды (было это в самом конце войны) узники Бухенвальда, мечтая добыть себе волю, бросились на заграждение, повалили и проволоку, и столбы, к которым она была прикручена. Сизон был среди тех, кто бросился первым. Оттого у него все лицо в узловатых шрамах, точно в веснушках.

Так вот, значит, ему, Сизону Штепуре, вручают переходящее Красное знамя.

Сначала знамя развернутым вынес на сцену Прокоп Лядовский. Постоял рядом с Сизоном, пока зачитывали решение, затем передал ему. И обнялись они — Лядовский и Штепура, и все собрание встало, как один человек, — так это было трогательно.

После церемонии передачи знамени Прокоп хотел было сказать несколько слов, вышел на трибуну, но ничего не мог из себя выдавить: обида его душила. Даже заплакал, и все это видели, потому что он и не прятал слез. Самые жалостливые — наши матери — тоже начали всхлипывать. Даже на нас, беззаботных ребятишек, это произвело впечатление. Мы притихли у стены и не смотрели друг на друга, но плакать никто из нас не плакал — душа не болела…

То, что было потом, не способствует развитию действия, так что нечего об этом и говорить.

Тут пора сказать о Карпе Лыштве. Человек он не воинственный, хотя для него было бы вполне естественным проявлять воинственность, собственно говоря, это даже гражданский долг Карпа Лыштвы: как нам уже известно, он по штатному расписанию — объездчик и, следовательно, вынужден иметь дело с разными типами, в основном — с ворами. Белки у Карпа желтоватые, а зрачки по цвету — точь-в-точь пальцы заядлого курильщика. К тому же он малость косит — правда, не очень заметно.

Лыштва не пустобрех и славится редким качеством — не все видеть, но все слышать; кроме того, он обладает замечательной способностью быстро запоминать. Ему довольно один раз этак осоловело (вероятно, так кажется из-за цвета его глаз) взглянуть на кого-нибудь, и он сможет перечислить приметы этого человека для любого протокола, сколько бы лет ни прошло. Где было дело да при каких обстоятельствах, что сказал данный субъект и каким тоном это было сказано, сколько у него прыщей и родинок на лице или где-нибудь ниже, какого цвета пуговки на штанах и не пахло ли от него в тот момент чем-нибудь подозрительным.

— У нашего объездчика нюх дай боже, не нужна ученая собака, способная брать след через двенадцать — пятнадцать часов после преступления. Он чует не только носом — кожей и многих знает по запаху, — вот так отзывались о Карпе Лыштве. С какой же стати нам сомневаться, опровергать это мнение? Не забудем лишь того условия, о котором уже упоминалось, — говорить — правду. И еще: каждый вправе переоценивать ценности, если эти ценности кажутся ему спорными.

Лыштва гордится своей изумительной способностью не все видеть, но все слышать, а также умением быстро запоминать; он знает себе цену в прямом смысле слова и, вероятно, потому не обижается, когда его упрекают за эти качества: ведь они нисколько не помешали бы продвижению по службе, пожелай он продвинуться. Да, по-видимому, не очень-то желает. «Меж великими и малый велик», — утверждает Лыштва, основываясь на собственном опыте. Положение объездчика его вполне устраивает, лучшая доля не прельщает.

Сначала Лыштва перебирает нашу родословную. Хвалит прадеда, который умел строить водяные мельницы и немало их настроил, укоряет мою тетку Смородийку (тетка давно переселилась в мир иной) за то, что она ежегодно отказывалась платить налог на бездетность… Затем Лыштва взглядывает на меня, и его желтоватые глаза замирают в совершенно немыслимом положении. Наконец я догадываюсь, что он, должно быть, ищет в моем лице отцовские черты, в молодости они с отцом дружили — но:

— Нет, хоть ты и сын ему, а все-таки я скажу тебе: человек он, как ни посмотри, отсталый. Иначе разве бы встал на пути у активистки (имеется в виду моя мать), когда она наконец согласилась ехать на курсы трактористов?

Потом Лыштва перешел к персоне Лядовского и сообщил «данные, достойные внимания и распространения»…

Карпо Лыштва неплохой рассказчик, только иногда слово «слышал» он употребляет в таких случаях, когда надо бы сказать «видел». Но и слово «видел» звучит в его устах так, точно он хочет сказать «слышал, постиг нутром, шестым чувством». Оттого и рассказывает Карпо не о том, что пережил, а о том, что слышал, и это, конечно, снижает цену его свидетельства.

— Я по всему вижу и могу заявить для протокола (самая высокая Карпова клятва!), что Прокоп не присваивал золотого креста, хотя в него, Прокопа, и стреляли. Воры заранее выставили нижнюю раму в окне над столом и выстрелили. Я утром из любопытства ходил, смотрел. Э-э-хе-хе-хе… Стреляли!.. И зачем люди один другому век укорачивают? До чего дошло? Друг за другом охотятся. По всему видно: стреляли свои, мокловодовские. И в кого, спрашивается?.. Да они не очень-то и таились. Наоборот, похвалялись, что и впредь будут так поступать. Записочки подбрасывали, а Прокоп и не видел золота, понятия не имеет, какое оно есть. Как я его проверил? А вот как. Были у меня еще с нэпа две золотые чайные ложечки. «Ты, — говорю, — далеко ездишь, даже в Кременчуге бываешь, спроси, можно ли обменять эти ложечки на бумажные деньги. Или лучше возьми их прямо сейчас и обменяй». Даю ему ложечки, а он смотрит на них и улыбается: у меня, дескать, тоже есть одна, точь-в-точь такая же, разве что побольше, — Соня принесла. Наклоняется под лавку и достает ложку из-за помойной лохани. Достал и тут же опять бросил ее под лавку. У нас тогда ели только деревянными.

Так что Прокопу Лядовскому на золото наплевать. Он им ни капельки не интересуется. Человек поглощен своим делом, весь устремлен к цели. И добьется чего хочет. Его золотом не соблазнишь. Он всем сводим существом поверил, что «поднимет коллективное хозяйство и оно будет вызывать всеобщее уважение». Поставил перед собой величайшую цель и идет к ней. Предан ей всей душой, и нас, отсталых, наставляет на путь истинный. Людей поддерживает и сам делается сильнее… Одно худо: больно мягко с нашим братом обходится. А хитрецы это живо смекнули и пользуются: то из-за Соньки гнут его чуть ли не до земли — дескать, поповна, классовый враг; то завлекают: жива она, жива, мы ее тебе разыщем, только покачнись, поступись своим… За ценой не стоят, лишь бы Йосип не числился в дезертирах. Вот что им покою не дает. И Машталиру, и Леську, городской ярыжке. Оттого и Соньку взяли в плен… Мучают Прокопа, хоть ты тут что. И ничем не поможешь. Где видимость, где суть — не разберешь. Пустили слух, будто поповна сама от него ушла, потому что он «хотел воспитать из нее комсомолку», а она возьми да и уйди в монастырь, вот и ищи иголку в сене. По-всякому действуют на Прокопа — и просьбами, и угрозами, знают, что человек он не железный: может, и даст где слабину.

Машталир у меня днюет и ночует, хотя, по правде сказать, мне с ним водиться нет никакого интереса.

«Глуп, ты, Карпо, как сало без хлеба… Весь мир на деньгах держится, а Большевик (так он за глаза называет Прокопа), выходит, неподкупный? Ему золото ни к чему? И ты веришь, будто он отдал крест в казну? Одни разговоры, больше ничего… Получил валюту и с Василом поделился. А то ишь какой — на мировую революцию пожертвовал. Или, как они говорят, — в «мопру». Кой черт!.. Не узнаешь, не спросишь у этой «мопры». Не только за золото — за бумажные деньги можно даже черта купить. А пожелаешь, не один — два буксира новеньких рубах добыть и всякого провианта тоже…»

Иной раз меня самого берет сомнение: уж не лицемерит ли Прокоп? То деньги, а то слово (да не молвится оно всуе)… Машталир заметит мои колебания и давай подбрасывать хворосту в костер:

«Денежки, Карпо, все могут, они не пахнут. Мир-то в конце концов держится не на мыслях, не на идеях (они всегда голые), а на деньгах. И чем больше у тебя денег, тем ты сильнее (а то и умнее). В жизни как на базаре: один продает, другие покупают. Есть спрос, есть и сбыт. Такова уж человеческая натура: желаний больше, чем возможностей…»

«Э-э-э, — думаю я про себя, — не такой ты, Машталир, каким хочешь казаться». Он ушел, а я давай прикидывать так и этак. Ну, допустим, попал к тебе в руки золотой крест (не позолоченный, а весь золотой). Или, скажем, куча денег (а то и две). А у Прокопа — шаром покати. У него только слово. Ежели по-твоему — за кем народ пойдет?.. За тобой богатство, за мной — жизнь. Кто из нас сильнее? Кому веры больше, кто вне подозрений?

Думаешь, согласился он со мной? Кой черт! Свое бубнит:

«Глупый поп, глупая у него и молитва… На шута тебе сдалась чья-то хворь? Пусть у тебя о себе голова болит… Если хочешь знать, я и без сопливых обойдусь. Откупился, чтобы не считали Йосипа дезертиром, верно? А за что?.. За твои красивые слова?.. На-ка, выкуси!..»

И опять я думаю да обдумываю, и опять сомневаюсь, а разум-то подсказывает: что ж ты все о себе да о себе? Жизнь каждого человека — и Прокопова, и твоя, и моя — это страничка в книге человеческой истории. Ну ладно, пусть наша жизнь не занимает целой странички, пусть умещается в две-три строчки или даже в одно-единственное слово (да не молвится оно всуе!).

За поповну, за Прокопову Соньку, точно не ручаюсь. Может, где и прятала золотишко. Когда ее выкрали, она уж беременная была. Три ночи будто бы водили по церковному подворью, по кладбищу, по всяким задворкам: покажи, мол, где закопала фамильное золото, серебро и драгоценные каменья…

Прокоп, конечно, наседал на нее: вступай, дескать, в комсомол. А она каждое воскресенье просится у него в церковь. Церкви позакрывали. Осталась одна на всю округу — в Броварках. Ну Соня, бывало, отпросится и идет за двенадцать верст. Очень исступленно в бога верила. И вдруг перестала верить. Учила в школе детей петь, играла им на скрипке, даже внешне как-то изменилась, расцвела. А тут снова ей вожжа под хвост попала: пусти да пусти в церковь. Школьникам «Отче наш» читает, «верую» с ними разучивает… Сколько волка ни корми, он все в лес смотрит… Прокопу бы построже с ней, в случае чего и отстегать, как водится. А он — нет. Совестит да уговаривает. И в конце концов нарушил свой же зарок, что, мол, отучит Соньку от молитвы. Взял да и «отпустил последний раз», как он сказал на следствии. Отпустил на вечернюю службу в броварскую церковь. Произошло это на второй или на третий день троицы… И больше никто ее не видел. Как сквозь землю провалилась. То ли украли, то ли, может, сбежала с монахами, а они спрятали ее, стала она затворницей… Мне что, мое дело десятое. Но хуторяне этот грех на мой счет записали: «И не украли, и не убежала — Карпо Лыштва убил Соньку Антоновскую на колосках». (Она частенько бродила по полю — то одно возьмет, то другое, хотя Прокоп сердился и посылал ее назад — «положи, мол, где взяла».) Прокоп заставал ее и на кукурузном поле — знаешь, когда кукурузу убрали, одни кочерыжки остались, и на картофельном — после того как картошку выкопали. Может, что и говорил ей, да и не ей одной — всех бранил, кого заставал, а иного и припугнет: блажен, кто стежку грешников сумеет миновать, у тебя, скажем, такая служба, а у меня такая.

Каких только разговоров не ходит: Лядовский, дескать, и впрямь переправил золото за границу, только не в «мопру» и не на мировую революцию отдал, а своей мамаше, которая после гибели Власа Викентьевича смылась в Польшу. Вы поглядите на Васила: всю жизнь светил голым задом, а нынче ходит в вельветовом галифе. И у Василины, хоть она, правда, сама кое-что зарабатывает, появились хромовые сапоги с галошами. Откуда только у людей деньги?.. Кто смел, тот и съел. А Соньку я застрелил «с целью». И тело бросил в Сулу. Чтобы развязать руки Прокопу. Да он и сам, говорят, был не против. Потому что стоило гепеу надавить, и он тотчас отказался и от нее, и от ребенка. С какой стати я отказался бы?

Прокоп Лядовский воевал не с первых дней Отечественной войны — он ведь случайно ранен в грудь. Когда на Гамальках молотили рожь, стрельнул было в человека. Думал, вор — а оказалось, Васило чуть свет шел к молотилке. Прокоп (он рожь стерег) не узнал его — да за ружье. А оно дало осечку. Васило идет себе, хоть и слышит — бригадир кричит, — не останавливается: дескать, шутит он. Ну ружье, значит, дало осечку. Прокоп мигом открыл ствол — что, мол, приключилось? А его ка-ак шарахнет!.. Вся гильза вошла в грудь с правой стороны… Не узнал Васила, а хлеб тогда поворовывали. Вот и суди: кто прав и чей тут интерес?

Так что ушел Лядовский на фронт, только когда наши воротились — осенью сорок третьего. Взял бригадное знамя — и добровольно на переправу, она чуть пониже Василова брода была. Той же ночью Машталир выкрал своего Йосипа. Прямо из строя. А Прокоп будто бы это приметил. Машталир только рукой махнул: ну и что, если даже и видел? Он на войну уходит, там его укокошат, и дело с концом. А теперь, ежели верить Машталиру, из-за Прокопа Йосипу не дают «чистых документов»: опасаются, хоть он и «приторговал» это дело, уплатил, значит, кому следует.

На фронте Прокопа сперва посадили писарем, потом приставили к зенитным пулеметам. А прошло время — это уж под Берлином, — произвели в знаменосцы. Знаменосцем быть — большое дело, как ни посмотри. Знамя и заслоняет тебя, и чести прибавляет, хотя, конечно, у Прокопа и мысли не было, чтобы как-то выпячиваться… Видишь, сразу заметили, кого куда, кому что. Для Прокопа Лядовского Красное знамя — что для боевого коня труба: как натянутая струна сделается, весь начеку… Мы с ним работаем рядом, он человек не вредный, всегда поможет. А главное — далеко наперед жизнь чувствует. Легко с ним.

И знаешь что? Одному тебе скажу по секрету: Прокоп записывает историю. Про затопленные буксиры пишет, про Санька Машталира, про Сидорова петуха, и водяную мельницу, и про Лукьяна Шалегу, про Воинскую Греблю, Михнов курган…

А уж на что ему это сдалось — записывать историю, — это ты у него спроси. Может, и неспроста. Он жизнь чувствует — это сущая правда. Заходи, не чурайся…

После проводов

— Слышали, Прокоп Власович?

— Нет, не слышал.

Женщина, проходившая мимо, не стала всего объяснять, а так только сказала, намеком:

— Он с германской шахты пришел, слышали?

— Не слышал я, тетка.

— Ну так услышите.

Проводив первый обоз с переселенцами, Прокоп Лядовский возвращался вместе со мной в Мокловоды. Там его ждали хлопоты, связанные с переселением. Ехал в своей бригадирской пролетке, в которую запрягали вороного в отличной сбруе. Легко крутились колеса, лишь изредка, на выбоинах, словно всхлипывали втулки — задевали о свежесмазанные оси.

По обе стороны Глубокого тракта разбрелась скотина. Выпасы тут бедные, потому что земли либо песчаные, либо солонцеватые, постные, все не доходят руки, чтобы превратить их в луга, в культурные пастбища. «Весной надо этим заняться…» — подумал Прокоп: еще не свыкся с мыслью, что очень скоро, ближайшей осенью, все эти земли — и богатые и бедные — окажутся под водой, исчезнут навеки, так и не превратившись в луга.

Проводил лишь первый обоз переселенцев, а уж пол-села как не бывало, сходят на нет старинные Мокловоды, вот-вот пропадут. Одни уезжают туда, куда им предписывают переселенческие акты — в хорошо знакомую Таврию (туда, бывало, ходили на заработки), другие — старые да одинокие — перебираются неподалеку, немного выше впадины на Суле, в степные хуторки и села. Покупают хаты, мало-помалу привыкают к новым соседям. А третьи селятся вплотную к старенькому хуторку Паленовке, и возникает новое село. Уже нарезают на свободных землях участки, уже протаптываются новые тропинки, накатываются новые дороги. Застроили первую улицу новыми хатами — все как одна под шифером, отмерили поодаль гектар для кладбища (жить живи, но о смерти не забывай — добрее будешь). Отмерили поодаль гектар… И обживаются. Там, где раньше стояли хутора, пашут тракторы. Рабочие тянут столбы — загорится электричество. Значит, жизнь станет светлее.

Прокоп не спеша проехал мимо Калинового кладбища, пересек дорогу, протоптанную скотиной, миновал Василов брод и с разгона въехал на крутую из-за половодья гать. Деревья вырубили, видно было все как на ладони. Днепр чуть мерещился вдали. Тут он был шириной метров в четыреста. («Семьсот речек и четыре, и все в Днепр впадают…»)

Прокоп свернул на Паленовку, старый хуторок: хотел поглядеть, как там да что. Он любил заходить в хаты. Это хорошо, если бригадир интересуется, как живут люди, о чем толкуют. Ехал он по-всякому: где шагом, где рысью, а где вскачь. Торопился: его ждали и в Мокловодах, и в Журавлинцах, куда прибыли новоселы, — это почти рядышком, на новине новую жизнь начинают, а кое-кто строится около какого-нибудь старого хуторка, что с казацких времен стоит…

Я послушался Прокопова совета не уезжать из Мокловодов, после того как увижусь с Оленой. Не уезжать до самого затопления. И не пожалел, что послушался: за короткое время узнал о десятках человеческих судеб, это разбередило мне душу, обострило чувства. Мои чувства теперь не мирились с каким бы то ни было насилием, подчинялись только велению совести. А совесть велит рассказывать людям о них же самих правдиво и искренне.

Обновление

Дмитро Загарий и не думал строиться: если дом сносят, государство выплачивает немалую сумму (они с Марией переселенцы), так зачем же ему на старости лет мучиться с глиной, присоединяться к компании застройщиков, чтобы сообща, толокой класть стены, если в Паленовке за такие же деньги можно купить готовую хату, пусть не под шифером — под камышом, но ведь не течет, и колодец есть, вода своя, погребок для свежих овощей или для квашенья, хлев для поросенка (там и корова встанет), три яблони и вишня, плетень еще совсем новый — словом, входи и живи. Так и сделал.

Почти рядом пристраиваются к аккуратному хуторку совсем новенькие, как с иголочки, Журавлинцы: хаты в линеечку, словно солдаты в строю, водопровод (на пять дворов колонка), подле каждой второй хаты электрический столб, как свечка, спаренные провода тянутся к жилищам, — говорят, весной пустят ток и в Паленовку. А пока что Дмитро, не обремененный строительством, ходит сам по себе, и все тут. Позовет кто на помощь — не откажет. Соседи попались — дай бог всякому: через плетень — милый Тодось с Килиной, через хату — Явдоха, праведный человек. Дальше — Гордей. На этой неделе ему за границу ехать как бывшему узнику Бухенвальда. А еще дальше (это уж через дорогу) — молодой председатель колхоза, Станислав. Он, правда, скоро уйдет из отцовской хаты, переберется в свою, что в Журавлинцах. Жениться собрался или еще что.

Нынче Дмитро отправился к Явдохе на первые, как говорится, заработки: такого кровельщика, как он, поискать.

Явдошина хата была неказиста с виду, Дмитро похаживал вокруг, постукивал палкой по потрескавшимся стенам. Трухлявая глина сыпалась на рукав его ширпотребовского пиджака, Дмитро хмурился. Наконец приставил к стене лестницу, встал ногой на перекладину, подтянулся и, радостно изумленный, оторопел: перед самым его носом, рядом с ласточкиным гнездом, притулившимся под стрехой, висело радио. Не иначе затея ребятишек.

Дмитро прибавил звук. Радио неожиданно заговорило о нем, человеке из артели. Будто он берет повышенное обязательство и, встав на трудовую вахту, попутно преодолеет всевозможные трудности. Похвала эта не очень радовала Дмитра, однако и не сердила. Потому что он и впрямь одолел трудностей видимо-невидимо. И хотя никаких громких подвигов не совершил, но однажды все-таки сидел среди знаменитостей в президиуме. Даже вышел на трибуну, что-то говорил, а ему хлопали. В тот день за хорошую косьбу Дмитру дали сероватую, из скользкой материи рубашку в прозрачной бумаге и пузырек с душистой водой.

В конце передачи радио говорило о каких-то незнакомых краях. Названий их Дмитро не запомнил: ведь, кроме ликбеза, он никаких школ не проходил.

Обидно, когда не знаешь высоких наук и ходишь по свету как слепой. Будто нарочно приставили тебе чью-то пустую голову, чтобы ты всю жизнь бродил меж домашних животных и растений. Ныне летают на ракетах вне земного пространства, где и дышать-то нечем, а ты в Киев никак не попадешь. Уж и денег было накопил, чемодан выпросил у учителя, а жена не пускает. Не тебе, мол, разъезжать по столицам… Онучами пропах — за версту слышно. Никуда не поедешь, Дмитро. Разок волю понюхаешь, без меня поживешь, того и гляди, на Черное море потянет. Лучше иди вон Явдохе хату покрой. Получишь деньги, добавим к тем, что есть, и купим сыну остроносые башмаки.

Дмитро не против остроносых башмаков, пусть сын носит, сам-то всю юность босиком проходил… Только вот немного культуры бы набраться, хоть на старости лет, есть у Дмитра такая душевная потребность. Помнится, однажды хуторские ребята заставили его войти в парикмахерскую, и молоденькая парикмахерша из райцентра, сбрив давнюю щетину, намазала ему лицо каким-то белым веществом, долго мяла нежными пальцами огрубевшие за долгие годы мужичьи щеки, прижимала к ним горячую тряпку, чтобы хоть немного смягчить дубленую кожу. До чего же это было приятно! В те минуты он даже пожалел, что не занимает какой-нибудь канцелярской должности. Но тогда пришлось бы каждый день бриться, носить, возможно, не наш галстук под стоячим воротником, пришлось бы быстро писать, держаться на расстоянии от просителей, говорить порой не то, что думаешь, а этого он не умел и стыдился. Его дело растить хлеб на пользу всему миру, пасти колхозный скот в лесополосах и на болотах, просить дождя у неба.

Поплевал Дмитро на потрескавшиеся, как давно не мазанный печной под, ладони, ухватился за привязанную к трубе веревку и, опираясь на вилы, полез на коленях на крышу.

Стоит раскорякой, и хата под ним будто прогибается. Выпрямился на самом гребне, как на пьедестале, глазами хлопает, точно впервые в жизни все это видит: и ветрогона на ферме, который крыльями солнце с ветром лениво перелопачивает, и соседний дом под словно бы запотевшей крышей из гофрированного шифера, и вербу, молчаливую, незрячую, — ей безразлично, откуда дует ветер, все равно под каким гнуться…

Морщит Дмитро лоб, и тот становится как иссеченная колода, на которой колют дрова… Эх, жизнь!.. Какая ты сладкая да горькая… со всячинкой… Смотришь на мир, и душа переворачивается, даже плакать хочется… Дорожку только-только нащупал, шагать бы по ней, радуясь и обретая. Прожил, Дмитро, жизнь, прожил… Взопрел, как эта крыша, которую многие годы терзали ветры, дырявили до самого потолка дожди, а она все терпеливо сносила, дожидаясь хорошей погоды… Уж он ли не старался? Некогда было рубаху застегнуть, на руках кожа сходила… А чего добился? Хлебом разжился да наелся его, святого, вволю. И почему человеку такой короткий век отпущен? Достигли достатка — только бы жить да радоваться… Эге, чего захотел!

От этой мысли точно гвоздь встал в сердце, и Дмитро быстро наколол на вилы сопревшую солому, размахнулся, отшвырнул подальше. Потом наколол снова, и еще раз, и еще — ворошил эту прель, сбрасывал ее с хаты, как осточертевшее прошлое, пока наконец не показалось голое сучковатое стропило, похожее на старческую ногу, согнутую в колене… Тогда лишь Дмитро остановился, чтобы передохнуть.

Сердце бешено колотилось, кололо в боку, все поплыло перед глазами, Дмитро испугался было этого мельтешения, но свежий ветер как опытный целитель остужал вспотевшую грудь, доносил с поля разнообразные запахи и среди них аромат весенней почвы. Дмитро впитывал эти запахи всем своим существом, и ему делалось хорошо и легко. Выпрямившись во весь рост, глотал он живительный ветер, затуманенное облаками солнце, дрожащие тени… Зачем-то нашел глазами свою хату, побродил взглядом между деревьями, бодро напевая себе под нос знакомую еще с юности песню:

З-під каменя, ой, вода тече —

Кінь води не хоче.

Кінь води не хоче —

Та що я коня, ой, приневолю —

Кінь води нап'ється.

Кінь води нап'ється —

Пішов би я, ой, до дівчини —

Вона насміється…

— Оказывается, вы, дидусь, петь умеете? — внезапно раздается детский голос.

— А ты откуда тут взялся? — наклоняется Дмитро над чердаком.

— Из дверей… Мама за это не бранит… Она вчера плакала. Книжку грустную читала. Которую кобзарь написал… Вот смотрите.

— Ну, хорошо, хорошо… Зови маму, будем крыть хату, — говорит Дмитро, а сам, присев под трубой на источенное шашелем бревно, лежащее поперек стропил, с усилием водит глазами по строчкам. Так давно написано, с волнением и удивлением думает он, а вот будто сегодня. Явдоха читала и плакала… Может, и он заплакал бы, попадись ему эти строчки раньше, в те времена, когда он воспринимал все свежими очами, может, тогда его душу и разум тоже тронули бы эти стихи. И самому пришла бы в голову какая-нибудь хорошая мысль. Полезная не только для него, Дмитра… А теперь-то некогда заниматься наукой.

— Ты уже здесь, Явдоха?

— Солому отволаживаю.

— Давай быстрее, к вечеру бы закончить.

Явдоха сегодня как девочка: бодрая, деятельная, простодушная радость так и брызжет из глаз. На ней безрукавка голубая-голубая, как небо; коса как-то особенно красиво уложена, не помещается под платком. Словно помолодела Явдоха (когда-то на игрищах никто как она хоровод вела… девичьи игрища незабвенные…).

Дмитро видит из хаты, как она укладывает мокрую солому на сетку, натянутую между двумя жердями, обвязывает веревками, поддевает вилами эту полуторапудовую охапку и, уравновесив ее на колене, дрожащими от напряжения руками подает на длинной жерди.

«Работящая женщина. Столько работы переделала — волу не под силу, а она…» — думает Дмитро и показывает граблями, куда класть.

Гребень хаты обрастал новой соломой, светлел, и у Дмитра поднималось настроение. Приободрившись, он лихо подхватывал охапки соломы и лепил их, лепил одну к другой, не обращая внимания на то, что рубаха прилипает к телу, дрожат от усталости ноги.

— Глину наколотила?

— Подаю.

Дмитро густо заливает гребень глиной, чтобы ветер не оттопыривал солому, сверху кладет жердочки. Не спеша слезает на землю. Задрав голову, щурится, оценивает свою работу. Глядит вдоль улицы, где под горой, точно звезды, россыпью разбросаны хаты. Теперь и Явдохина — будто новая.

— Ужинать, дядько Дмитро…

— А чего ж… Садись и ты, Явдоха: когда в одиночестве ешь, кусок в горло не лезет.

— Побегу денег одолжу…

Дмитро посидел-посидел, поглядел-поглядел на ужин, стоявший на голом столе, взял было хлебину, примерился, чтобы отрезать ломоть, — остановился. Встал с лавки, постоял с минуту, словно додумывая какую-то мысль, медленно пошел со двора.

«Поживет еще без остроносых башмаков, — подумал он о сыне. — Мария будет костерить — пускай себе… А я… На что они мне, эти деньги, ежели меня теперь и от курева воротит… Может, Явдоха когда-нибудь помянет добрым словом».

— Покрыли, значит, Явдохе хату?

— Покрыл, кум Гордей, покрыл… здравствуйте… Куда это вы, извиняйте, что спрашиваю, куда это вы вырядились во все новое?

— Да уж вырядился, дело мое…

— Люди домой, а вы — из дому. Нименков парень вроде бы в Мокловоды, а вы…

— А я из Мокловодов… В Бухенвальды поеду.

— В самые Бухенвальды?

— Ну да.

— Счастливо вам возвращаться, кум Гордей.

— Возвращусь, а как же… Нименков, говоришь, парень едет?

— Ага.

— Знаем мы их…

Нимальс-Нименко

У Нимальсов (мокловодовцы звали их Нименками) была в Мокловодах особая репутация. Вышло так, что отец Лаврина Якоб (по-мокловодовски Яков) появился на свет от пленного немца Франца Нимальса. Рассказывают, будто Франца выписал еще в 1915 году крупный землевладелец Шульц: решил заложить дендрарий в одном из степных сел. Так это было или, может, не совсем так, во всяком случае, сын того немца, Якоб, женился на дородной мокловодовской Оришке, дочери рыбака Самойла. А поженившись, Якоб и Оришка с помощью соседей построили из кирпича и самана отличную усадьбу — на высоком берегу Сулы, где издавна стояли водяные мельницы и крупорушки. К мрачному, как монастырь, дому с крутой железной крышей почти прижимались с боков два амбара, а перед ним был скотный двор, выдвинувшийся довольно далеко на колхозный луг (на хуторе тогда нередко держали по пять голов скота, а уж три-то было у каждого хозяина). В Мокловодах в те годы огораживали дворы камышовыми изгородями или плетнями, которые плели из белой и красной лозы — чего-чего, а этого добра на Суле хватало всем. Поэтому хуторяне очень удивились, когда Якоб обнес свое подворье дубовым частоколом — правда, невысоким. Это было похоже на вызов. А к окнам в доме, узким, низким, скорее напоминавшим ниши или бойницы в замковой стене, Якоб приделал засовы с железными болтами. И однажды ночью самовольно перенес свой частокол еще дальше на колхозный луг, что не осталось не замеченным соседями.

За недолгие годы совместной жизни молодые Нимальсы, по прозванию Нименки, расплодились, их стало семеро. Детей было пятеро, но среди них лишь один мальчик, продолжатель рода — Карл. Имя это хуторянам сразу не понравилось, и они тут же его переиначили: прибавили в конце букву «о», чтобы получился благозвучный Карло. Оришка вообще не хотела нарекать единственного сына этим чужим именем и называла его Лаврушей, Лаврином: так звали ее рано умершего старшего брата. Мальчик не возражал, не спорил — охотно откликался и на Лаврина и на Карла.

А тем временем Яков и Оришка работали день и ночь — вертелись как белки в колесе. Яков, по слухам, купил себе должность лесника на нескольких днепровских островах; кроме того, он славился как хороший бондарь. Оришка, выносливая, точно рабочая лошадь, выполняла всю работу по дому и по двору: пекла хлеб, стирала, шила, ткала, мазала хату, а едва сгущались сумерки, отправлялась с Махтеем по прозвищу Пукатый рыбачить — в Мокловодах недавно организовали рыбартель — и рыбачила до рассвета.

Бондарил Яков по ночам, не зная ни сна ни отдыха. Заклепки из дуба или из вербы заготавливал сам. Узаконенным порядком, хоть и не всегда законно. Торговал хитро, с расчетом. Сначала разнюхивал, где и когда можно выгодно продать бочки: в Чигирине или в Жовнине, в Шабельниках или в Городище. Летом и весной лукавил, припрятывал свои изделия: дожидался ранней осени, когда появлялся спрос. Большие высокие бочки с толстой затычкой сбоку использовались для хранения зерна. Главным образом, ржи — она хорошо родилась на мокловодовской супеси. Скоро Оришка научилась вкусно засаливать в бочках чехонь, леща, сома, красноперку, и Яков начал торговать рыбой. Приезжали степовики, у которых земли побогаче, покупали оптом, без мороки, накинув трояк на соль и разные снадобья.

Прошло еще немного времени, и Яков устроил у себя в чулане коптильню. Килограмм копченого леща равнялся по цене пуду хлеба, а килограмм копченых молодых сомят, бывало, и за полтора пуда не возьмешь. В Мокловодах каждое лето отдыхали шахтеры, сталевары — народ все денежный, щедрый. Иной раз даже сдачу не брали. А ежели кто из хуторян либо «курортников» говорил старому Нимальсу за какую-нибудь услугу, мелкое одолжение «спасибо», он вполне серьезно отвечал: «У нас такие деньги не ходят».

Скоро бережливых Нименков одолела скупость. Случалось, даже в светлое воскресенье обходились ржаной пасхой, только и знали копить деньги. И не затем, чтобы в тайне от людей любоваться ими. Не отказывались давать в долг, если кто просил. Но не просто так — дескать, отдам, как только разживусь, — давали под расписку, с процентами. Оришка, правда, считала, что нет ничего приятнее, чем любоваться большой кучей денег, это, мол, тоже проценты, да еще какие, побольше, чем прибыль от сознательного или невольного ростовщичества.

Мало-помалу Яков и Оришка так разбогатели, что завели в хате водяное отопление, — до войны об этаком диве на хуторе, признаться, не все слышали, не то что видели…

Как говорится, деньги к деньгам — так было и у Нименков… Перед самой войной Яков одно за другим получил два наследства. Велики ли они были — о том никто и понятия не имел, знали только, что одно досталось ему после умершего отца, другое — от кого-то из-за границы. Ходили слухи, вероятно пущенные самими Нименками, будто они выиграли немалую сумму денег, вот с тех пор и зажирели. Стали сторониться людей, если с кем и водились, то лишь с теми, с кем было выгодно.

Не каждого это задевало за душу, но, конечно, каждому бросалось в глаза — иначе-то и не бывает. Одним делалось завидно, другим — обидно за свою неспособность или неумение жить, а третьи чуяли в этом что-то не то, не такое, к чему привыкли на своем хуторе. В конце концов Мокловоды рассудили, что пришла пора дать почувствовать это Нименкам. Потому что, говорили дальновидные старики, все это никуда не годится.

С седой старины повелось: если ты живешь в Мокловодах, и думать не смей от людей таиться. Преступивший этот неписаный закон вызывал к себе презрение. Ведь в Мокловодах все — либо сваты, либо кумовья, либо родственники. Да и не только в этом дело: просто здесь никто не скрывал своих намерений, все равно — добрых или дурных, так тут было заведено испокон веку, так завещали деды и прадеды, родители и древние поречные жители. У всех было свое занятие, всяк жил трудом и добродушно следил за соседом, чтобы тот невзначай как-нибудь не перехитрил его, в чем-нибудь не превзошел: огораживая свое подворье, не поставил плетень выше, чем принято в Мокловодах, не получил на трудодни больше, чем положено, — работали-то, мол, рядышком на махорке или скотину одинаково обихаживали. И коли ты больше получил — значит, у тебя в конторе рука. Либо ты поставил магарыч кладовщику. Ни одна покража тут не прощалась: чужого не тронь. И пальцем не касайся: да отсохнут у того руки, кто причинил вред другому. Так приучали и детей и внуков. Совесть каждого — как на ладони, совесть — вот золото, ей поклоняйся, а не богатству.

Бывало, в конце воскресного или праздничного дня (отдыхали все вместе, стар и млад, подле магазина в леваде), когда затихала музыка, прекращались танцы и пение, завязывался разговор о сыновьях и дочерях, о делах на хуторе.

— Твоя Галька? Твоя Галька, Горпина, вот не грех побожиться, сама к моему набивается.

— Вы куда как проворнее, кума. А мне и невдомек. Ужо я ей, чертовке!..

— Вчера куры в Жовнине были нипочем. Отдала петуха, чтобы только назад не нести.

— А бабка Векла по сю пору жива — сто первый годок.

— Пусть живет, она в твою яму не ляжет.

— А твой, Мотря, так же ловко покос кладет, ей-ей, так же ловко, как в молодости… Любо-дорого глядеть.

— Балуй, балуй своего красавца… Выше головы не прыгнет, а испортишь, как пить дать — испортишь.

Расходятся женщины по домам, и все уж знают, кто да что успел соткать, какая девушка скоро выйдет замуж и много ли она навышивала. Знали все до капельки, даже у кого сколько цыплят высидела наседка. Мужчины же меряли жизнь по иной шкале: когда после инея ждать дождя — во как нужен, просто позарез. А случается, молят, чтобы перестал, — гниет картошка, стекает хлеб в колосках. Беспрерывный диалог между небом и землей… Мокловодовские мужчины ценили умение ухаживать за скотиной, налаживать плуг, очень одобряли, если кто обладал талантом сделать легкую и устойчивую лодку, объездить горячего коня или ровно, как по линеечке, выкосить луг. И страх как не терпели материальное или финансовое неравенство: деньги — испокон веку язва крестьянского быта. Они всегда нужны, их всегда не хватает.

А еще гордились мокловодовцы тем, что почти вся их жизнь проходит на чистом воздухе, на вольном просторе, на лоне щедрой природы. Оттого и люди на хуторе все как на подбор — красивые да здоровые. Об одном пусть у тебя голова болит — о работе. Бояться ее нечего — лишь бы жив был да не голоден.

Заметив и раз, и второй, и пятый, что Нименки слишком тщеславятся своим не таким уж и большим и, главное, не очень-то честно нажитым богатством, да еще выказывают пренебрежение к тому, кто беднее их, считая такого человека не то нищим, не то лодырем, мокловодовцы в конце концов перестали смотреть на их поведение сквозь пальцы — так здоровый человек не может мириться с внезапно выскочившим на теле чирьем; они начали бойкотировать и Якова и Оришку, обзывая их за глаза ненасытными обжорами. И взрослые и дети откровенно избегали встреч с ними: лишь бы не поздороваться, не поклониться уважительно, как сыздавна ведется между добрыми односельчанами. Перестали занимать у них деньги, ни ее, ни его не звали в кумовья, не приглашали на свадьбу или какое-нибудь другое торжество.

— Овощи в этом году не уродятся: Яков, только лето началось, продает бочки…

— Рыба нынче ловиться не будет: Оришка рыбалку забросила, — с усмешкой говорили мокловодовцы.

Началась война. Великая беда свалилась на людей. События теснили одно другое, сменялись так быстро, что их едва успевали осмыслить. Не до Нименков стало Мокловодам — наседал проклятый враг. Почти все мужчины, способные держать в руках оружие, ушли защищать свой дом, свою родную власть. Исчез с хутора и Яков.

— Нименков мы знаем… — многозначительно произнес Гордей, услышав, что в Мокловоды приехал Лаврин, сын Якова и Оришки.

Гордеева одиссея

Тут такой песок, что колхозу пришлось вымостить взвоз деревянными кругляками. И все равно скотина еле вытягивает телегу: колеса прыгают с кругляка на кругляк, и это так изматывает лошадей, что они нередко падают на колени. Когда же наконец, тяжело дыша, вскарабкаются наверх, еле стоят на ногах, клонятся друг к другу, совершенно обессиленные. Гордей, бывало, весной за сеялкой часов по пятнадцать ходил — понятия не имел, где у него сердце. А тут прошел с километр по песку да взобрался на взвоз — и хоть ноги протягивай. Вроде бы и не устал, идти бы да идти, но сердце стучит вовсю: как ни открывай рот, воздуху все равно не хватает. Стоит Гордей на мостике, который, опершись на два холмика, повис над глубоким оврагом, стоит — никак не отдышится. Может, просто старость пришла… Да нет. По закону о пенсиях не достиг еще старости. Правда, как-то прибежали ребятишки из школы, прямо во двор к нему прибежали: мы с вас, дядько Гордей, историю колхоза пишем… Пишите себе в поучение. Гордей жил без фальши… Что его руки наработали, что его спина вынесла — тут не только история колхоза, а, ей-ей, половина мира…

Отдышался Гордей, но продолжать путь не спешил. Перегнулся через перильца мостика, смотрит вниз и видит там, на дне, всякую всячину — то, что отжило, отслужило. Наверное, женщины фартуками да корзинами наносили: бутылки, жестянки, газеты, проволока, очистки, битая глиняная посуда, стекло… Торчит скрюченная верба, отравленная грязными водами, тянется к солнцу серая крупная полынь. Хотел было Гордей рассердиться на хуторян — «что ж это вы такие неопрятные, ржавчину разводите да гниль всякую», — однако передумал. А куда же ты в селе денешь этот хлам? Только в глинище либо в овраг. Пусть там догнивает, все лучше, чем под ногами.

Нынче день отдыха, дети из дому разошлись — дело молодое, повеселиться хочется, а ему выпало пасти. Гордей и рад. Похаживает с палкой в руках, как бывало в детстве, когда пастухом был. Ветер посеял между тополями всякие травы — с именем и безымянные, посеял и цветы. Растут на жирной почве, как из воды. Цикорий и после покрова синеет. Как нашел Гордей этот уголок, с тех пор и водит сюда свою коровушку — иной раз поутру, а иной раз и вечером, если засветло воротится от трактора.

Привязал корову к тополю — кормись. Расстелил пиджак под насыпью, которая отгораживает кладбище, кулаки под голову — лежит плотный мужик, щурится в небесный неоглядный простор, в голубую тишь. Где-то в стороне мелькнул стрелой реактивный. И лишь немного погодя загудели, задрожали, как стекла в грозу, и земля, и небо. Гордей увидел среди облаков дымчатый след, похожий на тот, который остается после коньков на льду. Проревел самолет, и опять тишина. Хорошо, что Гордей давно заметил одну любопытную вещь: облака всегда на кого-нибудь или на что-нибудь похожи; то они как стая гусей великанов, то точь-в-точь плавучие горы. Иногда напоминают бушующие толпы: будто люди толкаются, наседают друг на друга, каждый норовит протиснуться вперед… А если долго смотреть в одну точку, увидишь то, что захочешь. Гордей в такие минуты видит детские люльки, рушниками обвешанные, либо рожь. Повсюду, на сколько хватает глаз, колышется рожь. Шумит, играет… Крадучись, обступает тебя, обступает… Уж и шуму-то, почитай, не слышно, унесся в вышину. Колоски встопорщили колючие усики и что-то сонно шепчут, шепчут. Словно убаюкивают Гордея. А потом какая-то чудодейственная сила поднимает его, укладывает на облако, как на перину, качает-качает да и понесет над землей… Дремота мешается с явью.

Однажды Гордею довелось такое увидеть, что кабы в другое время да кабы это был не он сам, то, ей-ей, всякого, кто поведал бы нечто подобное, счел бы сумасшедшим либо лгуном. Женщинам, которые на свекле работали, рассказал — знамение, говорят. К добру это, ежели люльки в небе. Увидел он в тот раз, будто с неба спустилась широкая-широкая лестница. Даже не лестница, а так, еле угадываемые перекладины. Спустилась вон на то колхозное поле, где картофель хорошо родит. Бывает, навоз не жалеючи разбросаешь, так осенью под кустом клубней видимо-невидимо, как цыплят под хорошей наседкой… И по перекладинам той лестницы — женщина в красном. Статная такая, добрая молодица. На тетку на Правдину похожа — Гордей с нею напополам корову держит. На самой околице недавно кирпичный дом затеяла строить… Да ее вся округа знает: семерых сыновей родила, в войну кузнечным ремеслом занималась…

Так вот, значит, ступает будто бы с перекладины на перекладину та женщина в красном, ступает, а небо перед нею раздвигается, раздвигается… К какому облаку ни прикоснется — тотчас вместо него люлька появляется. Немного времени прошло, а уж люлек этих меж небом и землей столько, что и не сосчитать, — как звезд. А потом все они в одну люльку слились. Большую-большую — ну, как земля. И с обеих сторон рушник — цветом, как наш флаг, как небо на закате. И так низко опустилась над Гордеем эта люлька, что он потянулся было к ней, хотел рукой коснуться, приготовился что-то сказать, уж и рот открыл — а голосу-то и нет. Крикнул раз, другой — захлебнулся, закашлялся… Открыл глаза — перед ним Микола, посыльный из конторы. Стоит, от удивления глазами хлопает. Говорит, а Гордей никак в толк не возьмет, о чем он.

— Слышите, слышите, дядько Гордей?

— Слышу, слышу. Не глухой.

— Так уж вы не мешкайте.

— А куда мне? На свадьбу, что ли?

— Говорю вам, председатель велел собираться, потому что завтра в Полтаву, а оттуда за границу вам ехать…

— Что-что?..

Микола не ответил, мопед его затренькал среди сосен — только эхо осталось.

Гордей наморщил лоб. «Что он сказал — за границу?..» Сидел неподвижно, все никак не мог прийти в себя, точно досматривал странные сновидения и одновременно старался вникнуть в смысл услышанного от Миколки. Смачно чмокал толстыми губами, будто приманивал сомов на ночной рыбалке. Наконец протер глаза, нащупал короткими пальцами пуговки на рубахе — надо же прикрыть голую волосатую грудь. Натянул пожелтевшую, как рожь в конце мая, фуражку с широким козырьком — он ее, почитай, уж несколько годов, в летние месяцы конечно, не снимал с головы, очень надежно защищала от солнца на уборке урожая, — и лишь после этого встал. Сошел на дорожку, по которой приехал Миколка, прищурившись поглядел на солнце. Оно уже поднялось над сосняком, начинало припекать. Ночной прохлады как не бывало, лишь кое-где, прячась от солнца, блестели капли росы, покачивались на листьях, похожих на слоновьи уши.

«Пусть собирается…» — передал председатель. А чего тут собираться? Одежи всякой полно… Можно надеть те штаны, которые не мнутся. А к ним — рубаху модную, нынешнюю. Или мы не купим галстук, или Одарка не завяжет его под воротником? Обул хромовые башмаки — и валяй, Гордей, поезжай заграницу смотреть. Они-то оттуда к нам ездят… Разве что еще зятеву шляпу для виду нахлобучить? Жена на дорогу паляницу испечет, пышную, высокую. Министры заграничные такой и не видывали, а уж что не едали, об этом и говорить нечего… Только вот если свежие дрожжи у Одарки все вышли… Я у них, за границей-то, бывал, знаю. Долбил уголь в Вестфалии, когда в плен попал, — знаю… Одарка цыпленка выпотрошит, а может, и двух, да и… Без гостинца не поеду, а как же!.. Но почему посылают именно меня?» — размышлял Гордей, таща за собой на веревке корову. Она, переставляя ноги, попутно хватала губами молочай и козельки или отгоняла оводов, с силой ударяя сама себя головой по загрудине. И хозяин бранил ее, потому что при этом она больно дергала ему руку. Однако и сам несколько раз останавливался. Идет-идет да вдруг встанет как вкопанный, словно на его пути возникло неожиданное препятствие. Или словно он споткнулся обо что-то невидимое. А все из-за воспоминаний о загранице. Сердце сбивалось с ритма, замирало. Или так колотилось, будто кто-то стучал кулаком в груди. Неспокойно стало на душе. Точно ему не в гости ехать, а снова…

…Было это в сорок четвертом году. Дело шло к осени, Гордей жил тогда в дощатом бараке неподалеку от леса, назывался остарбайтер (восточный рабочий, значит) и был предназначен к истреблению. Днем его гоняли в шахту. Пока восемь вагонеток угля не надолбишь, не поднимут с километровой глубины, хоть издохни там. А ночью… ночью американцы бомбили: земля ходуном ходила. Парни из его барака прятались под землю (посреди лагеря был такой длинный окоп в один накат). Гордей не прятался. Лежал на нарах или стоял у окна, вспоминал свой хутор над Сулой, мысленно целовал сестру и мать, думал об отце-фронтовике, чтобы, если придется погибнуть, умереть с мыслью о них, о своей ясноокой Украине, которую так нежно любил.

В одну из таких ночей вдруг на пол посыпалось стекло. Гордей думал — от взрыва. Поднял глаза — силуэт на фоне окна. С той стороны невысокий человек. Прыгнул в барак, замер. Потом выставил перед собой что-то похожее на нож, идет на Гордея, но, судя по всему, его не видит. Забияка какой-то. Или, может, бельгиец, поляк, француз. Их лагерь рядом, за колючей проволокой. Посветил этот парень, посветил фонариком по постелям, под нарами — наткнулся на Гордеевы ноги. Как подпрыгнет, будто его змея ужалила, выхватил нож — да, самый настоящий нож, напрягся, как кот перед прыжком. «Этот тип ищет драки, — пронеслось в голове у Гордея. — Если начнет приставать, придется дать отпор…»

— Иди, Гордейко, завтракать, — зовет Одарка с крыльца.

Хотел сказать в ответ что-нибудь ласковое, приятное, да нужные слова почему-то не находились. Гордей не спеша наклонился над корытом, вымыл руки, вытер их о штаны и пошел в хату.

— Поезжай, поезжай, коли тебе люди уважение оказывают, — встретила его в дверях взволнованная Одарка. Прижалась к нему, вздыхает: — За билет на поезд придется платить, черт бы их побрал, эти деньги. У меня сколько-то в ящичке валяется. А не хватит, бери еще двадцатку. — Подняла крышку сундука, подперла ее старым аршином, чтобы не падала, роется в одежде. — Вот твои рубахи. Какую хочешь выбирай, а я тесто замешу… Бумажки, которые ты вчера искал, вон на подоконнике в корочках.

Гордей взял пачку пожелтевших бумаг и, прежде чем приступить к еде, погрузился в свое прошлое: тут были записи, сделанные им в неволе, адреса товарищей, письма — из того беспокойного времени.

…А человек, прыгнувший с ножом в окно, не замышлял худого. Подошел к Гордею поближе и говорит тихо:

— Гемд, гемд…

Рубаху зачем-то просит. Либо пиджак — «цивиль»… Пригляделся Гордей, а он, сердечный, и впрямь одет чудно́: штаны на нем от спецовки, на ногах деревянные шуги-башмачки, вместо рубахи — форменный френч, какие носили немецкие фашисты. Сирены завыли еще тревожнее, затрещали зенитки, прожекторы будто на вилах небо подняли. Заспешил, засуетился странный незнакомец. Знать, не придумает, как быть-то ему. Лопочет что-то по-своему быстро, сбивчиво. Прислушался Гордей — некоторые слова на наши, славянские, похожи. Вынул из-под матраса домашнюю рубаху (только одна она у него и была, вышитая), вынул, подает. А тот Гордею вместо рубахи свой френч сует. Ну, спасибо тебе… Утро не наступит, как я в этом френче на виселице висеть буду.

Бросил незнакомец френч под нары. Без ножа подходит, руку в знак благодарности подает. И к окну пятится, чтобы вылезть, значит… Тут только Гордей смекнул — беглец. Или дезертир. Ну, раз такое дело, достает пайку хлеба из-под подушки. Отломил для себя, чтобы утром было что пожевать, остальное — ему. Оторопел тот, не берет. Перемахнул через подоконник, тогда лишь протянул руку. Отдал ему Гордей отломленный кусок, а потом — ну будто кто надоумил! — дал и то, что для себя оставил. Как-нибудь и без хлеба смену отработает…

— Да хватит тебе эти бумажки рассматривать. Вода нагрелась. Может, голову на дорогу помоешь?.. Надо, как не помыть… — говорит Одарка, а сама уж тащит из печи чугун.

Гордей снимает рубаху, окидывает взглядом свое мускулистое тело, и его охватывает удивление. Точно впервые видит темно-синие рубцы на груди. А такие же есть и на шее, и на спине — ну будто дикий зверь его топтал. Как же он сумел тогда оборониться?.. Наклонился над корытом, пар бьет в лицо, а ему холодно, нервная дрожь проняла, мурашки, как прыщи, по всему телу.

…Рано поутру, когда еще не брезжил рассвет, эсэсовцы перевернули в лагере все вверх дном — мыши и той не спрятаться. Уйму собак привели, снуют с ними, каждую щелочку обнюхивают. Догадался Гордей: беглеца ищут. И стало ему страшно. Того и гляди, войдут, отыщут брошенный под нары форменный френч… Зароют в чужую землю, и никто никогда не найдет Гордеевой могилы, не склонится над нею скорбно, вспоминая его.

Выручил случай: в лагере неожиданно погас свет. Немцев как метлой вымело из бараков. Не любили они оставаться с «русами» в темноте… Градом посыпались зажигательные бомбы. Где-то рядом бабахнуло так, что стены задрожали. Выхватил Гордей из-под нар френч — надо же его выкинуть! — бросился вместе с другими вон из барака.

Казалось, весь лагерь навалился на колючую проволоку, рвал, крушил ее с криком, с воплями. Не чуя под собой ног, люди мчались за насыпь, пробегали под мостом, бежали что есть духу к лесу, где можно было рассчитывать хоть на какое-то убежище.

Неудержимый людской поток вынес Гордея за проволоку — за границу глумления и неминуемой смерти. Со всех сторон вопли, красные султаны пламени, а на него такое нашло — ну, словно он рад этому. Идет размеренным шагом, не суетится, не спешит. А душой так и рвется к родному дому: готов сквозь адские муки пройти, ползком ползти, лишь бы добраться. Накинул на плечи одежду, мало-помалу переулками да почти нехожеными тропинками выбрался за местечко. Открылся перед Гордеем простор, пахнуло запахами сырого леса или речки, потянуло дымом — вроде где-то топят…

Взошло солнце, и тут уж Гордей точно определил, куда ему идти, какого ориентира придерживаться. Упал он перед солнцем на колени, смотрит на него безмолвно, смотрит, как на родное дитя, как на самое дивное в свете диво. Шепчет какую-то молитву, глаз не сводит с востока — там воля, там свои…

Несколько ночей Гордей спал не за проволокой, а в холодной росистой траве, в стогах сена, в дупле, а однажды даже в часовне, стоявшей на краю поля. Питался чем придется: там овощ найдет, там фрукт, боярышник или потерянную кем-то брюкву. Встречались по пути маленькие полоски овса, ячменя, картофельные поля, на которых уже была выкопана картошка. Потом пошли обожженные солнцем камни, небольшие леса и перелески, овраги и ручьи. Гордей припадал к воде, пил и шел дальше, на восток, ближе к солнцу. В мыслях у него было одно: как бы попасть к словакам, о которых он слышал в шахте. Ведь словаки — свои люди, они его не выдадут, они восстали против немцев и никого уже не боятся. Их горы, обдуваемые ветром свободы, где-то совсем недалеко — ну, километров сто, ну, может, полтораста…

Шел седьмой день с тех пор, как Гордей вырвался за колючую проволоку. Он брел по заболоченному лесу, по какой-то трясине, по непролазной чащобе, где, наверно, никогда не ступала нога человека, куда не заходил зверь. Даже птиц не было слышно. Только он, Гордей, один-одинешенек, измученный, обросший бородой. Остановился прямо в болоте, достал из-за пазухи недоеденный кусок. Вспомнился ломоть хлеба, который он отдал тому странному солдату. И словно отдохнул, словно прибавилось сил — повеселел. Ощутил во всем теле юношескую легкость. Он до сих пор верил и не верил, что лагерь позади, что он, может быть, будет навсегда свободен, если ему хоть чуточку повезет.

Прошагал с полкилометра и неожиданно вышел на берег реки. Над ним — обрыв из громадных каменных глыб. Почему-то очень холодными, чужими показались Гордею эти камни. Заметил на другом берегу причудливый домик с остроконечной крышей, наподобие нашего куреня, но, как ни мечтал добраться до какого-нибудь жилья, невольно попятился в кусты. И долго кружил по болоту, прежде чем вновь отважился выйти к речке, чтобы попить, или сориентироваться, или хотя бы издали рассмотреть неожиданно возникшее строение. Упершись руками в каменные глыбы, наклонился над водой, однако не успел смочить губы, как услышал за собой, совсем близко: «Хальт!..»

Оглянулся — нигде никого. Решил, что почудилось. Опять наклонился над водой, начал пить. Тотчас над ним что-то задвигалось, зашуршало. Гордей повернул голову и увидел приготовившуюся к прыжку овчарку с бешеными глазами. В тот же миг она бросилась на него и свалила в речку. Он успел выхватить из кармана зуб бороны, который подобрал где-то в поле на всякий случай. Как живой клубок, покатились от берега человек и собака. Собачье дыхание ударило Гордею в лицо, собачья морда тянулась к его горлу, когти впились в грудь, но у него хватило сил и времени, чтобы ударить этого здоровенного пса и, прижав его к себе, нырнуть с ним под воду…

Гордей брел с реки, волоча за собой по земле мертвого пса, и впервые в жизни не знал, что делать дальше. Оставив пса на камне, принялся зачем-то мыть руки. Поодаль стояли два солдата в мундирах лягушачьего цвета и ошалело глядели на этого страшного руса, который, вымыв руки и выпрямившись, направлялся к ним. Солдаты были люди пожилые, низкорослые, сутулые. Может, оттого они и стушевались перед статным Гордеем. Насторожились, набычились, но ничего не предпринимали. Глаза их злобно сверкали, автоматы были нацелены в грудь Гордею, однако это не произвело на него никакого впечатления. Он молча вскарабкался на берег, остановился, тяжело переводя дыхание, как после длительного бега. Мучительная слабость разлилась по всему телу, он хотел сесть на землю, но фашисты тотчас подхватили его и натренированным движением заломили руки за спину. Гордей не сопротивлялся, только удивился, что с ним, можно сказать, нянчатся — не бьют, не кричат. Даже подосадовал, что они не стреляют в него тут же, на месте, а молча надевают наручники.

Его посадили в коляску мотоцикла — наверное, недавно в ней сидела овчарка — и повезли: сначала вдоль леса по лугам с увядшей травой, потом по накатанной дороге, которую — Гордей помнил — он пересек лишь вчера вечером, будучи еще на свободе…

Нельзя сказать, чтобы Гордей испугался того, что произошло: он был готов ко всему, даже к смерти, как и каждый, кто всей душой стремился на родину. Он не испытывал ни страха, ни боли. Не ныли раны, нанесенные собачьими клыками. Но появилось такое чувство, будто его окружают невидимые водяные стены и они вот-вот соприкоснутся, сомкнутся над головой.

Допрос длился недолго — и в первый день и на следующий эсэсовец допытывался про какого-то Яна. Гордей молчал: он в самом деле не видел его и не слышал. А про себя решил, что человек по имени Ян, должно быть, отстал от эшелона и заблудился.

На третий день Гордей, избитый до кровоподтеков, оказался в тюрьме. Сначала ему показалось, что в камере никого нет. Но когда глаза привыкли к темноте, он увидел людей. Одни из них лежали, другие сидели. Никто не разговаривал, не шевелился.

— Здравствуйте! — сгоряча или, может, с испугу произнес Гордей.

Ему не ответили.

Не смущаясь, Гордей выделил среди обитателей камеры худощавого человека в лохмотьях, решительно шагнул к нему. Сел. Притих. Послышался тяжелый лязг ключей, и дверь снова отворилась. Гордей оглянулся и увидел лежащего в коридоре человека. Тюремные надзиратели вместе с гестаповцем пытались перекатить его ногами через порог. Наконец им это удалось, Глухо стукнула об пол голова, и тело перевалилось в камеру. Сидевший рядом мужчина в потертой спецовке, взглянув на него, тихо сказал Гордею, мешая славянские и немецкие слова:

— Всю неделю мучают.

— За что?

— Молчит.

— А кто он?

— Не говорит.

— Откуда?

— Неизвестно. Русином называют, когда берут на допрос.

— Русином?

Гордей встал. Подошел к неподвижно лежавшему у порога.

— Камрад… — шевельнулись распухшие губы.

Гордей быстро наклонился — таким знакомым показался голос. Смотрел, не отрываясь, на скрюченное тело. На избитом был бледно-синий стираный-перестиранный пиджак от спецовки. Рубаха неопределенного цвета, на груди дыра на дыре, будто собаки рвали. А под рубахой… пламенеет манишка — уж не его ли, Гордеева? Так, стало быть, это Ян и есть? Ян Жачек?..

Обернул Гордей пиджаком свои башмаки, подложил ему под голову и подался в угол…

…Тут бы и поставить точку на воспоминаниях. Гордей так и сделал бы, хотя в голове его все ворочались и ворочались события прежних дней, словно тучи на небосводе после грозы. Наплывали разные видения, картины, как замедленные кадры немой киноленты, он мог бы без конца смотреть их, если б не раздался в боковое окно частый и настойчивый стук.

Гордей отошел от корыта, взял мохнатое полотенце и начал неторопливо вытирать свои жесткие, точно из проволоки, волосы. За воротами стоял темно-зеленый, под брезентом председателев «бобик». Вокруг толпились ребятишки. Так и есть: за ним приехали. Вот чудеса-то! За Гордеем, будто он пан какой, на машинах ездят…

Одарка тоже выглянула в окно, догадалась, что к чему, смутилась, раскраснелась от гордости. Горшки да банки всякие быстро рассовывает под лавку и под печь, рядном прикрывает и все говорит, говорит. Председателя расхваливает, слов не жалеет. Дескать, женщины хоть и ругают его порой, а он все же человек. Может, самому куда-нибудь ехать нужно — ну хотя бы за зельтерской водой, колодезную-то не пьет, или жене что надо, а он таки посчитался с другим, прислал машину прямо к крыльцу. Одарка кочергой вынимает из печи высокие, как чумацкие шапки, зарумяненные хлебины, обдувает их (не ровен час, пепел попал), по очереди прислоняет каждую к щеке — хорошо ли пропеклись, затем выкладывает их в переднем углу на полотняный рушник, чтобы отмякла корочка.

— Ты бы вышла, — говорит ей Гордей. — Я распарился — никак не могу…

Но Одарка не успевает выйти: дверь отворяется, и в комнату входит Степка-шофер. В руках у него связка бумаг.

— Добрый вам день, доброго здоровьица.

— Спасибо. И тебе доброго здоровья.

— Возьмите, дядько Гордей, и на все вопросы, какие там есть, ответьте. Председатель велел под вечер заехать и забрать.

Последние слова Степка произносит, закрывая за собой дверь.

— Вот так история, — говорит Гордей, разворачивая бумаги и удивляясь про себя, что их так много.

Отведал Гордей чужбины, знает, что это такое, когда твое собственное слово тебе назад в горло забивают… Но ежели бы у него была в руках власть, он поступал бы так: плохо тебе на родине, не почитаешь веру отца, народа своего — убирайся на все четыре стороны, блуждай по свету. Поживешь так-то, выслуживаясь да зарабатывая на кусок хлеба бесчестьем, — небось поумнеешь, лучше станешь. Может, надумаешь домой вернуться — ну, тогда уж извини, с музыкой встречать не будем. Мы-то без тебя обходимся, попробуй-ка ты без нас…

Тут анкету заполнять надобно, а ему вон что в голову лезет. Бросил думать об анкете: подоит Одарка корову, вернется, скажет точно, когда его медалью за труд наградили, тогда уж…

Вместо анкеты начал Гордей рассматривать свою хату. Да так придирчиво, словно не видел тысячу раз вот этой, к примеру, трещины на стене или бугорка. Смотрит на фотографии, переводит взгляд на стол, за которым столько дум передумано, столько гостей сиживало… Поднимет глаза к потолку, видит матицу — никакой шашель не берет, вот до чего пропитана сосна смолой. А на матице — крюк. Шесть раз привязывали к нему люльку… Детей баюкали — скрип-скрип, рушником от сглаза, от хвори завешивали. Одарка на этом рушнике цветными нитками вон какие хорошие слова вышила: «Какие бы ветры тебя ни обдували, почитай те руки, что тебя пеленали. И хату, где так славно звучал твой первый плач, и первый смех, и первое слово». Бережет Одарка этот рушник не как украшение — как знак семейного лада и согласия. Счастливые дети выросли под ним. В красный угол его, на самое почетное место в славянской хате. Пусть висит на портрете Ленина. Сын как-то принес этот портрет. Гордей в тот же день — рамку для него кленовую с узорами. В красном углу поместили портрет Ленина. Одарка самый дорогой семейный рушник повесила. А когда маленький Илья родился, дочка свою память на рушнике оставила. Вышила: «Солнышко, ярче, щедрее свети нам с неба, потому что еще один человек пришел под твои алые знамена». Одарка и детям и внукам наказала, чтобы портрет Ленина и рушник этот берегли как зеницу ока и чтобы они всегда чистыми были. На добро, на счастье… От сглазу и от хвори. Чтобы зло и подлость хату стороной обходили…

…Заскрежетала дверь. Вошли трое в рыжей форме.

— Ян Жачек! Ком мит (Иди с нами).

Словак поднялся. Ухватил Гордея за руку и точно замер на мгновение. С болью поглядел на всех широко открытыми глазами. Шагнул за порог…

— Ну, все готово, Гордей. Не знаю только, какой гостинец возьмешь…

— Без гостинца нельзя, как же к людям с пустыми руками…

Гордей вышел в сени. Вернулся с ковшом ржи. Осторожно высыпал зерно на платок, завязал туго-натуго, положил в чемодан. Он уж давно решил: гостинцем его будет рожь. Хоть по одному зернышку посеет на всех наших могилах, какие доведется увидеть. И на могиле Яна, если найдет ее… Пусть растет, поднимается наша рожь в славянских и неславянских землях. Пусть.

— Придет Лядовский с копыловским писателем, расскажи им, что знаешь… А не хочешь — как хочешь… Оно, коли подумать, то, с одной стороны, он и гроша ломаного не стоит… Нименко Якоба сын… А с другой… с другой стороны — парень вроде и не виноват, — сказал он Одарке на прощание, выходя из сеней.

Урок для сына

— Я, тато, подглядывать не умею. И не буду…

— Все мы не умеем, пока нужда не заставит… Делай, как я велел утром.

Лаврин думал, что отец, Нимальс-Нименко, очень опечаленный «секретными делами» с Машталиром, с ходу кинется к дядьку Федору Лукьяновичу, ошеломит его каким-нибудь страшным известием или угрозами, которые он до сих пор открыто не применял. Но Якоб миновал тропинку, что вела в Баглаев лагерь, — торопился в свою покосившуюся сторожку с одним оконцем, на двух толстых колодах, обнесенную для «секретности» изгородью из сухих сучьев выше нее самой. Оставался он в сторожке не более двух минут, вышел в форменной тужурке и фуражке, в дырчатых плетеных рукавицах (страдал хронической экземой), с берданкой, с биноклем на шее. Сыну (он делал так всегда, когда являлся на службу вместе с ним) приказал быстро — собачьей рысью — бежать вперед, чтобы предупредить Федора Лукьяновича о его, Якоба, прибытии.

Первым Якоба Нимальса встретил дядько Никифор. Улыбаясь, приветливо поздоровался. Чтобы завязать разговор, поинтересовался, как доехал, что нового на хуторе.

— Тебе чего, Яков, водки или молока? — спросил, видя, что гость не в духе. — Что касается меня, то я выпил бы водочки…

Нимальс отрицательно покачал головой.

— Не надо… Сегодня не надо, Никифор.

Вопреки обычаю, лесник не присел на лежавшую на земле бескорую осину, служившую здесь скамейкой, не заговорил о том, что произошло во время его обхода — кого поймал со строительным лесом, кого с дровами, с валежником или прямой, как свеча, лозой, из которой в те времена плели так называемые жовнинские, с узорами, плетни, решетки для сушки фруктов либо изгороди, ясли для скотины, корзины, короба для песчаных мокловодовских колодцев. Не стал рассказывать Нимальс, кому удалось унести ноги неопознанным, кого он припугнул, для острастки пальнув из берданки вслед. Не спросил о «здоровье Баглайчика», о мучившей того закупорке вен. Даже не полюбопытствовал, не похудела ли корова («Хороший подле нее бычок, гладкий»).

— Не нужно… Ничего нынче не нужно, Никифор, — произнес Нимальс, усиливая атмосферу загадочности: то была психологическая разведка, однако Никифор не клюнул.

Нимальс так и не присел на свою любимую осину, проклятое иудино дерево. Исподлобья шнырял глазами, точно проверяя, здесь ли дядько Никифор. Выглядывал добычу — Федора Лукьяновича. Глаза бегали, бегали — будто пронизывали насквозь кусты, будто обшаривали все углы и закоулки, все местечки, оказавшиеся в тени, все возможные убежища; так они бегали всегда, как только он приступал к выполнению служебных обязанностей или если нежданно-негаданно рушился его план действий, разработанный заранее, отшлифованный мысленно во всех подробностях — от невинной улыбки до самого жестокого поступка.

Пряча за своей характерной невинной улыбкой досаду, Нимальс недобро взглянул на Лаврина, как бы желая выбранить его или, по крайней мере, сделать выговор. Никифор отметил про себя, что Нимальс держится без обычной уверенности и утратил «начальственное» высокомерие, которое, правда, не совсем сошло с его лица, но все равно: теперь он казался нестрашным, даже можно было подумать, что он сам пострадал.

— Что-нибудь передать Федору? — спросил Никифор. — Распоряжение из Городища?

Нимальс кивнул утвердительно. Пощупал верхний карман пиджака.

Никифор не поинтересовался, что именно приказали в Городище, лишь дал понять «пану леснику» своим покашливанием, что ему все ясно: добра оттуда, понятно, не жди, но как в Городище проведали бы о Баглаевом лагере, если б не было доноса?.. Просчитался Якоб Нимальс. Думал, Никифор обязательно начнет расспрашивать, какой такой приказ, обеспокоится, будет искать его, «панской», милости, однако тот, по-видимому, не нуждался ни в каких объяснениях.

— Федору Лукьяновичу нездоровится, лучше бы тебе его не трогать… Вон там он, со скотиной, — проговорил Никифор словно про себя. И, не взглянув на Нимальса, ушел; это означало и прощанье и явное нежелание находиться после всего хоть одну секунду рядом с недругом.

Нимальс, конечно, понял, что ему выразили презрение, однако стерпел; знал: Никифор горяч до отчаянности, с ним шутки плохи. «Пану леснику» не оставалось ничего иного, как пожать плечами, пробормотав: «Мое дело маленькое», то есть, отступая, попытаться внушить, что ему и самому эта миссия весьма неприятна, что он, собственно говоря, не имеет никакого отношения к городищенскому распоряжению, хотя обязан передать его и проследить, чтобы оно выполнялось. Грубо подтолкнув сына — шагай, мол, впереди, — Якоб Нимальс отправился к Федору Баглаю.

…Лаврин, как и было велено, шел впереди. Отец, шагая над противотанковым рвом — зимником для Баглаевой скотины, шевелил губами. Наверное, готовил первую фразу для Федора Лукьяновича; после разговора с Никифором встреча с ним почему-то пугала его и казалась не очень-то безопасной. Сын не обращал внимания на это бормотание, не оглядывался — будто не слышал. Они шли мимо огороженных грядок кустистого лука, капусты, мимо полоски перекопанной картошки, маленького баштана с тремя-четырьмя подсолнечниками между плетями — Федор Лукьянович так любит борщ, что без него никогда сыт не бывает. И вообще чувствует себя не в своей тарелке, если не видит, как пробивается из земли, как растет зелень…

У самой воды паслось стадо, а на высоком берегу стоял Федор Лукьянович Баглай. Не замечая посторонних, охваченный неведомым чувством, смотрел он на Днепр в разливе, на лодку под парусом, которая нет-нет да и мелькала в волнах. Быть может, он тосковал по одному-единственному месту на земле, по леваде, которая начиналась сразу за его хатой. А в той леваде есть копанка с водой, а в воде играют ясные звезды — глаза его сына Данилка, Хтодорины глаза…

Лаврин почувствовал осуждающий гневный взгляд Баглая еще там, где они встретились с Никифором, неподалеку от берега. Поэтому шел не обычным своим шагом, а осторожно ступая, как будто босиком по стерне, но взгляд Баглая не отпускал его.

Якоб Нимальс неожиданно, на ходу, оттер сына и сразу оказался возле Баглая. Они не повернулись один к другому, не обмолвились ни словом: молча смотрели в стоячую прибрежную воду, проросшую длинными кувшинками. Хотя, конечно, увидели и узнали друг друга в темном зеркале воды, чуть колышимой волнами. Эта внезапная встреча у реки, должно быть, вызвала у обоих далекие, но незабываемые воспоминания о беззаботном детстве, когда они, заядлые удильщики, ловили в укромном, известном только им местечке прожорливых поутру окуней или на Быстрянках искусно подсекали у мели неосторожных язей. А иногда, вволю порыбачив, состязались в катании под водой, по очереди цепляясь за скрипучие скользкие крылья водяной мельницы до тех пор, пока не начинали дрожать от холода, и тогда опрометью бежали на пляж, на нагретую солнечными лучами Ярмарочную косу, немного ниже Василова брода, чтобы там, на солнцепеке, жариться до черноты.

Но, может быть, не это в первую очередь вспомнилось Нимальсу и Баглаю, когда они увидели друг друга при столь важных обстоятельствах. Скорее всего, на память им пришел тот случай, когда Якоб, близорукий подросток по прозвищу Косой, катаясь под водой на мельничных крыльях, не выдержал напряжения, отпустил крыло и, выныривая, ударился головой об его надводную часть. Сразу, как камень, пошел под воду… Федор нырял за ним несколько раз подряд, пока не ухватил за чубатую голову и, вытащив на берег, не передал колхозному мельнику деду Огирю, освятителю колодцев — в те времена водился обычай освящать их. Раньше-то Огирь был церковный хорист, первый бас в Мокловодах, а возможно, и вообще на Суле. Бывало, как запоет, сам весь так и затрясется от своего супербаса…

Федор Лукьянович, похоже, именно тот случай и вспомнил: уж очень выразительно посмотрел он на синевато-черный рубец, оставшийся с тех пор на узком, вогнутом лбу «пана лесника». Взгляд его не остался незамеченным. У «благодарного» Нимальса сработал инстинкт, он выказал вежливость: первый протянул руку, чтобы поздороваться, но так, словно протягивал ее к огню. Федор Лукьянович его руки не заметил. Тогда Нимальс, желая загладить свой промах, выхватил из кармана приготовленную заранее бумагу и, шелестя ею, чтобы расправить, попытался было вручить ее Федору Лукьяновичу, вручить официально, как положено, как вышестоящий вручает подписанный, с печатью приказ нижестоящему. При этом Нимальс собирался произнести такие примерно слова: «Вот, получай из Городища… Мое дело маленькое, но… воля… больших людей… указания… и ныне и присно. Во веки веков. Аминь».

Испугавшись Городища, Федор, конечно, сразу возьмет и прочитает приказ, так что отпадет необходимость что-либо объяснять, отвечать на неприятные вопросы — ведь он узнает все сам. А вообще-то лучше было бы сплавить это дело Никифору: пусть передал бы приказ он, сообщник Федора, его правая рука. Однако тут есть риск: приказ поступил от городищенской жандармерии, не кто иной, как фольксдойче Нимальс обязан довести его до сведения Баглая и проследить, будет ли эвакуирована за Днепр Баглаева скотина или ее уничтожат на месте.

Задумался Нимальс, вышла заминка, а тем временем Федор Лукьянович успел не спеша подойти к воде, принялся смазывать дегтем ранки на спинах отлежавшихся на песке коров: над ними тучами носились оводы. Так что Нимальс еще раз получил кукиш под нос, и теперь ему это было особенно обидно. Он стоял как вкопанный с зажатой в пальцах бумагой и, не в силах скрыть раздражение, смотрел, как возится Баглай с коровами. Нимальс даже позеленел, кожа покрылась пупырышками, как от холода. Нарост на лбу наливался чернотой, точно закипала кровь; чернота постепенно заливала лицо, а это был у Нимальса самый страшный признак. Лаврин знал, что в такие минуты отца охватывает дикое бешенство, понимал, что он вот-вот выпустит наружу то, что таится у него в сердце, покажет, каков он есть на самом деле. В какое-то мгновение Лаврину показалось, что если дядько Федор Лукьянович по-прежнему будет стоять у воды и не произнесет ни одного, пусть даже самого незначительного слова, отец просто лопнет от злости. Взорвется то, чем начинено его нутро, и отца разнесет на куски. Но тут Федор Лукьянович спросил не то всерьез, не то в шутку:

— Будем биться или мириться?

— Вот тебе… из Городища. — Нимальс протянул развернутый лист бумаги. — Мое дело маленькое, но ты все-таки прочитай при мне и скажи… как мы это сделаем.

Федор Лукьянович небрежно взял бумагу, положил ее в карман и, слегка усмехнувшись, проговорил:

— Никифора видел?.. Идем к нам. Он раздобыл такую, что дыхание спирает, — на калине настояна. Идем — не пожалеешь.

Однако сегодня Нимальс не собирался принимать приглашение, он нервно указал пальцем на карман, в который Федор Лукьянович положил приказ.

— Ты того… — И запнулся. — Мое дело маленькое, однако ты все же прочитай сейчас и скажи… как мы это сделаем. Приказ-то… из Городища, Федор.

Но, видно, одних слов Нимальсу показалось мало: слова могут не произвести впечатления, от них можно отделаться шуткой, — поэтому он решительно шагнул вперед, преградив Федору Лукьяновичу дорогу в лагерь. Федор Лукьянович спокойно произнес: «Ладно», вынул бумагу, посмотрел на печать — все было как положено: исходящий номер, число, после отпечатанного текста неразборчивая подпись.

— Кто же это добился для меня столь высокой чести? — усмехнулся он. — «Персональное распоряжение относительно бывшего активиста Баглая, родившегося в Мокловодах, а также относительно охраняемой им скотины…» Ох, и лизоблюды!.. Ох, и мерзавцы!.. «…Уничтожить все восемнадцать голов или немедленно препоручить их властям…»

Дочитывая приказ, Федор Лукьянович произносил слова очень медленно, потом еще медленнее, наконец совсем медленно. Затем сунул бумагу в карман и долго, дольше, чем читал, смотрел молча на деревья, на Днепр, на растрепанное облако, наплывающее на солнце, смотрел на лагерь, на хижину, где его должен был ждать верный товарищ Никифор, и точно просил у каждого в отдельности и у всех вместе доброго совета («А тебе, сукин сын, пусть во веки веков никто совета не подаст!»), глядел себе под ноги, на землю или, может быть, на траву, на которую как раз набросился ветер, и она чуть ли не ложилась под его напором, опять переводил взгляд на маленькую немазаную хатенку (лоза выпирает, как ребра), на короткий ряд ульев (Никифор возле них колдует) — лишь бы не глядеть на Лавринова отца, своего односельчанина, не видеть его подлой рожи.

— Мое дело маленькое, не я сочинял приказ, — повторил Нимальс.

— Конечно… Твое дело только узнать, как мы это сделаем.

— Против тебя, Федор, я ничего не имею, — наконец отступил в сторону Нимальс, давая дорогу Федору Лукьяновичу.

— Благородно, Яков, благородно… Мы же с тобой росли по соседству, в ликбез вместе ходили — что ты можешь иметь против меня?

— Ничего, как есть ничего. Мы — товарищи, и поссорила нас власть, Федор… И тогда поссорила, и теперь… Можно сказать, врагами сделала… Тогда была твоя власть, твое и мололи, теперь — мое мелют…

— Да уж, почитай, всё смололи, кончается твой помол, — не выдержал Федор Лукьянович.

— Так знай же, Баглайчик: приказ я выполню немедленно! — заорал не своим голосом «пан лесник», зажав в правой руке ремень берданки, которую до сих пор словно и не замечал.

Нарост на узком лбу Нимальса опять начал наливаться чернотой, точно у него закипела кровь. Лаврин прикоснулся к отцу, хотел взять его за руку, но рука эта, будто она была сама по себе, будто ее только что отрезали от туловища, судорожно сжималась в кулак — вот-вот ударит. Лаврин ухватился за нее обеими руками, повис, захныкал, не сводя глаз с Федора Лукьяновича.

— Ты же не говорил: «Строй мельницу — твоя будет», правда, Федор?.. Я тебя не трогаю и не трогал вон сколько, хотя и обязан был… Это власть дурила меня… и большевик Лядовский… Ничего-ничего, рыбу съели, а зубы остались, пусть, пусть… — грозил кому-то Нимальс.

— Какая подлость… Ах, какая подлость, как она иссушает человека… И когда только люди с нею справятся? — проговорил Федор Лукьянович так, словно обращался к самому себе и одновременно ко всему миру. — Но ты не смеешь так разговаривать со мною, Яков, — продолжал он, чувствуя на себе полный ненависти взгляд Нимальса. — В жизни каждого из нас бывают такие моменты, когда нельзя прятаться в кусты, если хочешь остаться человеком… Я не убежал, когда ты тонул, захлебывался водой. Иначе ты уж давно кормил бы лягушек…

— Помню, как не помнить… Да ведь мы были детьми: идеалы, романтика… И прочая чепуха вроде царства небесного.

— Идеалы? Ишь какие слова ты знаешь… А я-то, грешный, думал, что ты весь как на ладони, — с иронией произнес Федор Лукьянович и вдруг закричал: — А ну, с глаз долой, паразит! Прочь, уйди от греха!

Нимальс, по-видимому, такого не ожидал. Уставился на Федора Лукьяновича, смотрит — не моргнет. И тот не отводит глаз, словно хочет «переглядеть» Нимальса, словно поспорил с ним — кто кого.

Так и стояли, точно вне себя от изумления, точно прикидывая, как вести себя дальше: биться либо мириться. Стояли соседи, которые, казалось, знали один другого как свои пять пальцев, знали даже семейные тайны друг друга. Но, оказывается, только сегодня каждый из них вгляделся в соседа по-настоящему — до глубины, до подлинной правды, до сути. И, пораженный своим открытием, еще не верит, не хочет поверить, что увидел в сердце другого непримиримую враждебность. Сыра земля будто расступилась между ними, и они — каждый на своей стороне, на своем полушарии — удаляются, не сводя друг с друга напряженного взгляда, отходят все дальше и дальше.

По одну сторону пропасти стоял Федор Лукьянович, ладно скроенный, крепкий мужчина. Ему очень шла ярко-красная рубаха — не утюгом глаженная, а вальком да катком. Рукава закатаны — наверное, собирался приступить к какой-то работе. Растрепанные волосы нависают над загорелым лбом, гладким, выпуклым, еще не изборожденным морщинами. Из-под не слишком густых бровей глядят на мир прищуренные от солнца, чистые, как у ребенка, глаза.

На другой стороне провала, спиной к солнцу, стоял, скорчившись, Якоб. Тень повторяла очертания его искривленной фигуры и, переломившись, падала в бездну. Он был в своей служебной форме. Черный козырек с кокардой, вероятно, мешал ему смотреть, он то и дело поднимал голову и коротко взглядывал из-под него, стараясь уловить малейшее движение своего врага, и при этом не выпускал из руки ремень берданки.

Скрипнула старая верба — первая в ряду деревьев, если идти от берега, — и нагнала страху на весь остров. С Днепра потянуло холодным ветром. Зашумели деревья, переполошились сидевшие на них птицы. Скрылось солнце, набежала туча, пошел слепой дождь. Федор Лукьянович встрепенулся, словно от внутреннего толчка. Спросил, должно быть, не то, что думал:

— Значит, ты в Городище пообещал за мной следить? И уничтожить скотину?.. И у тебя после этого не отсохнут руки?..

«Пан лесник» замер в напряженной позе, притворяясь, что не слышит. Но тотчас снял берданку.

— Уничтожить скотину!.. — Федор Лукьянович пошел прямо на дуло нацеленной на него берданки. — Ты не отводи от меня глаз, катюга! — наступал он. — Если они у тебя не вылезут на лоб, не полопаются! — И с размаху плеснул из ведра горячим дегтем, явно норовя попасть Нимальсу между глаз…

Легковушка с чужими номерами

Из-за плотной стены прибрежного орешника, как из-за театральных кулис, какие, возможно, бывали во времена чумаков, внезапно появилась пара гнедых волов-исполинов. Волы спокойно, неторопливо шагали по луговой дороге, поворачивали головы то направо, то налево, на ходу щипля траву по обочинам. На телеге в два яруса стояли молочные бидоны, и спиной к волам сидела девушка в белом платочке. Задумчиво глядя перед собой, она пела песню не грустную и не веселую, но такую трогательную, какая рождается в юном сердце лишь тогда, когда оно уже чувствует потребность в любви, в ласке и зовет их на первое свидание. Девушка, как видно, ехала в то село, которое переселилось на другое место и начинало строиться заново. Только что по этому селу, мимо хат, вытянувшихся в прямую линию, осторожно проехала легковая машина с чужими номерами и переполошила всех, кто успел ее заметить.

Лаврин Нимальс тронул водителя за плечо, чтобы тот дал дорогу волам, — девушка по-прежнему сидела спиной к ним, — и машина мягко съехала на яркий ковер луговых трав, утонув в них по самую подвеску. Поравнявшись с машиной — дверцы у нее были открыты, — Марийка испуганно закричала на своих беспечных животных, словно хотела как можно скорее скрыться от чужих людей, которые так пристально смотрели на нее.

Двое мужчин некоторое время молча следили взглядом за подводой. Потом шофер, низкорослый, в непомерно больших солнцезащитных очках, торопливо подал Лаврину его дорожные вещи — облепленный картинками саквояж — и, сказав по-немецки, что заедет за ним не раньше чем дней через десять, зафурыкал вслед за волами.

Вновь прибывший, заметно сутулившийся, хоть и молодой человек, с бледным, даже голубоватого оттенка лицом, какое может быть только у больного или у того, кто всю жизнь просидел взаперти, долго стоял в одиночестве среди тихого простора плавней, среди едва колышимых ветром густых трав, кативших свои волны до синего горизонта, — стоял, будто боясь сделать первый шаг, и лишь вертел головой то направо, то налево. На этих лугах, в этих камышовых зарослях набирался он сил, которые так рано разбазарил, растратил без всякой цели, без пользы. Немало лет прошло, и как же теперь явиться ему, бродяге, на глаза тем, кто, ясное дело, проклял его отца, а может быть, и весь их род? Как держать ответ перед ними? В душе Лаврина точно сдвинулся с места нижний пласт, под которым хранились засыпанные, заваленные, полузабытые воспоминания детства. И Лаврин отозвался сразу и бурно, словно в сердце его ударил колокол. После всего, что с ним произошло, он был бы рад обрести на этом хуторе новый свой дом, работать от зари до зари (многое умеют его руки), был бы счастлив встретить любовь, которая все собою наполняет, все оживляет, обрести душевный покой и интерес к жизни.

Трава и зелень на деревьях такие свежие, нетронутые… Глядя на них, Лаврин почувствовал горечь и боль. Он снял лакированные ботинки (специально купил в дорогу), связал их шнурками, чтобы можно было повесить через плечо, и пошел босиком. Однако не привыкшие к земле ступни болезненно ощущали каждую сухую веточку, каждый корешок, и пришлось натянуть носки. Лаврин смутно помнил, что где-то поблизости есть очень древний, чуть ли не половецкий перевоз, немного повыше Воинской Гребли. Но прежде чем переехать на другую сторону, прежде чем предстать перед своими людьми, следовало отдохнуть, принять божеский вид. Можно прилечь, хотя бы здесь, под кустом, на сухом пойменном лугу…

В детстве Лаврин не умел (да и теперь не очень-то умеет) проникать в жизнь глубоко, до самых недр, чтобы увидеть ее корни, понять их удивительное хаотичное переплетение, осознать всю сложность их взаимонеобходимости и согласия между ними, без чего не росли бы, не развивались ни деревья, ни трава, ни люди. Все в Лаврине давно распалось на какие-то враждующие противоположности, которые невозможно примирить, но в которых невозможно и разобраться, чтобы обнаружить подлинный стержень собственной жизни, почувствовать ее закон, понять его и довериться ему. Зачем он приехал? К кому? Равнодушно или, может быть, с легким замиранием сердца ступил он на эту полузабытую землю, вызывающую в душе его лишь слабый отклик, а затем, устав с дороги, бог знает сколько проспал, лежа на темном песке под лозами. Пожалуй, ему безразлично, по какой земле шагать. И все-таки он, должно быть, еще не изменился в самой своей сути, не забыл ни своего языка, ни обычаев, чего добивались от него долгие-долгие годы, но, оторванный от родной земли, отодвинул все это в дальний уголок памяти, а многого и вообще не знал, не ведал.

Но все же он приехал сюда, в Мокловоды над Сулой, в родимое гнездо. «Я родился на красивом, как небо, хуторе — зачем мне Париж?» Наверное, заговорила в нем материнская кровь, а быть может, сердце вещует близкий конец, тот физический предел, за которым начинается небытие, неодолимая сила вела его сюда, чтобы хоть перед смертью помолиться за родину, здесь, дома, как обреченные молятся на икону… «Тут родные обычаи, тут родной язык — наивысшие в мире святыни». Как знать, быть может, еще оживет душа и пропадет страх, не покидающий его никогда. Глупо, пока жив, терять надежду. Живым ложиться в могилу…

Лаврин встал, отряхнулся. Пролез сквозь камыши на берег, остановился и глянул в воды Сулы, как в зеркало. В глазах зарябило, затуманилось. Неожиданное сильное чувство сдавило ему грудь, он точно опьянел и, чтобы не упасть, ухватился рукой за камыш. Сердце колотилось так, будто на голодный желудок выпил вина, руки дрожали. Перевоза, того старого перевоза, он не увидел. Его не было, словно никогда и не существовало. В песке, у самой воды, чернел невысокий, весь во вмятинах столбик — наверное, раньше к нему привязывали лодки, а может, накидывали паромный трос, который от берега до берега пересекал неширокую Сулу и вдоль которого, под углом к быстрине, плавал спаренный из двух челнов, с общим настилом, катамаран.

Когда сердце забилось спокойнее, перестало рябить в глазах и колоть в боку, Лаврин медленно спустился на пологий берег. Среди густо усеявших воду кувшинок виднелся нос затопленной лодки. Лаврин вынул веревку, развернул лодку боком и при помощи веревки начал не торопясь подтягивать ее к берегу. Затем опрокинул лодку, вылил воду вместе с крошечными рыбками, которые и родились-то, должно быть, здесь, в теплой водице, а теперь радовались свету, солнцу. Лодка была старая, маленькая, однако еще вполне пригодная, и Лаврин первый раз за последние дни улыбнулся. Улыбка получилась усталая, измученная, но она озарила его лицо и смягчила взгляд.

С этой улыбкой он и сел в лодку. Оттолкнулся палкой от берега. Лодка бесшумно поплыла по течению, Лаврин только направлял ее ход, зажав под мышкой сучковатую палку. Теперь он ясно и определенно сознавал, как ему хочется найти приют, какую-нибудь хату или курень, войти туда, съесть с голоду ломоть домашнего хлеба с солью, запив его водой, и потом сесть и спокойно подумать. Вот это — спокойно подумать, все взвесить — ему никак не удавалось. За нынешний день его настроение менялось много раз, однако он так и не решил для себя, как будет держаться, если встретит кого-нибудь из мокловодовцев и тот узнает в нем Нименко, сына Якова Нимальса и Оришки Самойловой, о которых на хуторе рассказывают всякое, но доподлинно никто ничего не знает.

Молодому Нименко-Нимальсу хватило нескольких минут, чтобы, доплыв до мелкой косы, вылезть из лодки, ступить в теплую воду и вытащить лодку на берег — повыше, в заросли лепехи, чтобы никто не видел: пускай, дескать, моя будет. Хоть на время. На всякий случай. Как-никак не дома. Лаврин поглядел по сторонам — не заметил ли кто, где он спрятал лодку, и пошел напрямик, не разбирая дороги, шагая то по травам, то между копнами свежескошенного сена, то между кустами лозы и молодых осокорей, придерживая и отгибая их молодые ветки.

Вдруг он увидел огромное стадо коров, которые разбрелись по неоглядному простору цветущих плавней. Он хотел было пригнуться или возвратиться назад, но было уже поздно: прямо на него, словно одичав, мчался галопом конь. На коне, будто слившись с ним, припав к гриве, сидел всадник.

На торжище

Ничего особенного не случилось. А если б Лаврин потерпел еще минутку и не упал бы в страхе на колени, точно от удара, судорожно закрыв руками глаза, то, вероятно, понял бы, что всадник на буланом коне вовсе не летел на него, а просто заворачивал отбившуюся от стада корову. Когда ему это удалось, всадник-пастух звонко хлопнул пеньковым кнутом, направляя корову к стаду, а стадо-то было такое громадное, какого Лаврин, должно быть, никогда и не видел. В отдалении, на фоне яркой зелени, оно казалось движущимся архипелагом, состоящим из множества белых с рябинами островков. Островки эти, в свою очередь, двигались, однако не пересекали едва различимых границ архипелага.

Лаврин, по-прежнему стоя на коленях, в ужасе шевелил губами, торопливо шептал какую-то спасительную молитву и бил поклоны, едва не касаясь лбом земли: так взывают к богу исступленные молельщики или люди, охваченные необоримым страхом и утратившие власть над собой. Лаврин чувствовал, даже ясно сознавал, что с ним случился нервный припадок, что он теряет рассудок. Однажды ему уже довелось пережить нечто подобное в результате головокружения от голода. Это произошло на второй или на пятый день после того, как он, тринадцатилетний мальчик, неожиданно очутился один в чужом рурском городе, до неузнаваемости разрушенном войной, где из-за кирпича и булыжника, из-за жуткого нагромождения развалин не увидишь ни клочка земли, не то что широких засеянных полей или лугов, подобных мокловодовским. Отец — Якоб-Франц (так его называли в лагере Остфлюхтлинген, то есть в лагере беженцев с востока) исчез вскоре после того, как они притащились на толстозадых лошадях в эту мрачную Вестфалию с ее затхлым, тяжелым, днем и ночью перегретым воздухом, в этот край каторжников, сплошь застроенный шахтами, заводами и невольничьими лагерями. Сначала Якоб Нимальс, переодевшись в немецкую форму, ходил по ночам дежурить у зениток, установленных на железнодорожных платформах, которые могли маневрировать на рельсах и перемещаться в любой район города или его окрестности. Но скоро, в начале лета сорок четвертого года, его вместе с такими же, как он, отправили на «второй фронт» — воевать с англичанами и американцами; они как раз спустились на парашютах и высадились с моря на захваченную фашистами землю союзнической Франции.

Прошло несколько месяцев, вестей от отца не было. Только под осень того же сорок четвертого года Лаврина повели однажды к коменданту лагеря и через переводчика сообщили: Якоб-Франц Нимальс, храбрый солдат вермахта, пропал без вести. Поэтому Лаврину, сыну фольксдойче, полагается единовременное денежное пособие в сумме одна тысяча пятьсот рейхсмарок. Деньги эти ему выдадут позднее, а пока он может получить пиво, табак, сигареты. Кроме того, он, урожденный Карл Нимальс, отныне имеет право посещать собрания гитлерюгенда. А еще ему посоветовали явиться на какую-то Брукенштрассе, там его встретят с распростертыми объятиями и даже помогут.

Возвращаясь в барак, Лаврин испытывал тихую, робкую радость, но едва он, держа в руках подарки, вошел в комнату и залез на третий этаж деревянных нар — скрипучий настил с полосатыми матрасами, — как его радость начал отравлять чей-то унылый тусклый голос. Он пророчески вещал: «Все это вылезет тебе боком. Фашисты ничего не дают даром».

Сбитый с толку Лаврин не отвечал. Он не знал, что скрывается за этими укоризненными словами, но понимал, что голос предсказывает беду. Ему страшно было спуститься вниз. В животе начались колики. Боль была такая, точно желудок выворачивало наизнанку. То ли это от пива, которое он впервые нынче попробовал, то ли от опротивевшей сырой брюквы, которой он его заедал. Хорошо еще, что табак и сигареты догадался отдать соседу по нарам, старику Петеру, как его все здесь звали…

Целую неделю хворал Лаврин, очень исхудал, наконец, немного окрепнув, вышел из барака. Сначала из барака, а потом и из лагеря. Путь его лежал в город. Прежде чем отправиться туда, он вынул из-под подушки узелок со своими пожитками, развязал его и долго копался в ребячьем хламе, бог знает зачем хранимом, совершенно ненужном, кроме разве что жестяной коробочки из-под ваксы, где лежало тщательно завернутое в тряпку… золото. Да, да, три кусочка золота. Якоб-Франц Нимальс оставил их сыну, уходя на «второй фронт», и попросил сберечь до его возвращения. Не знал Лаврин, не догадывался, что золото это полито кровью: один кусочек — сплющенная коронка с насильно вырванного у человека зуба; второй — особенно сильно деформированный — похож на клипсу (такие же клипсы носила врачиха из соседнего села Дубровья); третий — половинка перстня с гнездышком для драгоценного камешка; быть может, этот перстень отрубили у жертвы вместе с пальцем или сняли у повешенного, расстрелянного…

Отец пропал без вести, когда-то еще за него выплатят полторы тысячи рейхсмарок. И Лаврин решил продать золото. Или обменять его на хлеб и какую-нибудь одежду: мокловодовская-то совсем износилась.

Немцев громили «да на всех фронтах». Отрегулированная фашистская государственная машина делала последние обороты на пути к своей гибели. Нарушилось, а потом и вовсе прекратилось всякое снабжение. Целую неделю восточных беженцев в лагере кормили раз в сутки, да и то одной брюквой и кольраби. Но сегодня не дали и этого. Люди говорили, будто купить что-нибудь или выменять можно только за золото.

Лаврин целый час бродил по развалинам и уцелевшим подвалам, однако нигде не обнаружил ничего съестного. А прошагал он немало: позади остались широкие улицы, переулки, перекрестки. Лаврин шел куда глаза глядят, ему казалось, что Эссен огромен и бесконечен, но в конце концов он попал в ту часть города, которая называется Кладбек. Отсюда иногда приходили в Мокловоды коротенькие жалобные письма; их получали от своих сыновей несчастные матери. Мальчиков изловили в родном селе полицаи, продали на чужбину, и потом они, превращенные в рабов, испытывая муки голода, надрывались в глубоких шахтах. И кажется, именно сюда, в Кладбек, ходил на ночное патрулирование усердный к службе Якоб-Франц Нимальс — охранял зенитки на движущихся платформах.

Теперь тут было тихо, как на кладбище: взорванные рельсы, разрушенный железнодорожный мост, сожженные бараки — длинные, приземистые, с решетками на окнах стойла, набитые тысячами разноплеменных невольников. Правда, некоторые строения уцелели, но сильно покосились, по стенам поползли трещины, и не увидишь тут ни одного «живого» окна или двери. Да и крыши провалились, а сами постройки так осели, что проемы подвальных окон чуть видны над мостовой. Здесь иногда мелькают человеческие фигуры, чаще всего это дети-инвалиды, опирающиеся на костыли с острыми наконечниками. Наконечники приделаны не зря: удобно, не наклоняясь, наколоть на такое острие, как на шило, найденный окурок, огрызок или еще какой-нибудь отброс.

Сразу за железнодорожной насыпью чернеет высоким курганом террикон. Под ним, как явствует из надписи, расположено бомбоубежище. Отсюда начинаются не подвергшиеся разрушению ряды дешевых трактиров, где можно устроиться на ночлег и получить кое-какую еду; впрочем, если дашь денег побольше, то и еда будет получше…

Много тут кабаков и всевозможных ночных пристанищ, а значит, пруд пруди прохвостов и воришек. На каждом шагу горланят краснорожие зазывалы, обклеенные пестрыми лоскутами из материи или бумаги: они обещают вам «райскую работу» в любой стране Америки либо Европы. А вот арап с абсолютно черным лицом и вылупленными белками глаз, ни на секунду не умолкая, расхваливает Алжир, Тунис, Египет — те страны, где, по его словам, началась «жизнь человека на земле» и где любой желающий может бесплатно, в долг окончить школу гражданских пилотов.

Трактиры переходят в торговые ряды, среди которых бурлит разноязычным клекотом «черный рынок». Продается и покупается все живое и мертвое: девочки-подростки с голубыми от голода лицами, из-за нужды торгующие собой женщины. Продается хлеб, оружие, ученые собаки, звания, чины, документы, брови, глаза, женские косы и конский волос, руки, ноги и даже головы музейных богов. Подпольные агенты, или фискалы, на ходу пристраиваются к доверчивому человеку и настойчиво уговаривают его наняться туда, где можно без труда заработать «большие деньги», то есть получить их за грабеж, за насилие или если пырнешь кого прикажут ножом либо убьешь из пистолета…

Тут наконец есть помещения, где играют в кости и в рулетку, есть легальные и нелегальные логова для преступников, оружейные магазины, дома разврата — с вывесками и без вывесок. Именно здесь, на торжище, чаще всего встретишь эмигрантов из разных частей света. Они нередко не могут найти даже временного пристанища в бараках, не имеют работы, потому и стекаются сюда, на торжище, торгуют и вещами, и телом, и душой. Тут живут и даже плодятся. Тут и умирают — от голода, от старости, в кровавых стычках: кто как, своей и не своей смертью.

Группа бродяг с погасшими и дымящимися трубками, в потертых шляпах развлекается, глядя, как бьются на кулачках двое полуголых парней, а Лаврина душит жалость, он не может смотреть на того, поверженного, который вот-вот испустит последний вздох. А победитель все бьет его в живот, в голову ногами в деревянных колодках, гольцшугах… Прижавшись к рундуку, Лаврин беспомощно плачет. Он не плакал, когда комендант сообщил ему о смерти «храброго солдата рейха» Якоба Нимальса, но этого парня, такого же чужого здесь, как и он сам, этого забитого насмерть парня ему жаль.

У Лаврина, собственно говоря, и не было родного отца, он знал лишь Якоба-Франца Нимальса — от всех лагерных «восточников» этот человек добивался именно такого обращения. И от сына тоже. Они и в Мокловодах не дружили. Бывало, целый день проведут вместе — на работе или в хате, а не перемолвятся ни словечком. Якову Нименко была не по душе сыновняя застенчивость, робость, чрезмерная замкнутость, свойственная хуторянам. Даже когда Якоб Нимальс уходил на «второй фронт» и прощался с Лаврином, в его голосе звучало скорее недовольство им, чем забота о нем, единственном сыне.

«Вот пусть один и ехал бы в этот рейх», — плача упрекал сын отца. Зачем притащил его сюда, за тридевять земель, откуда бог весть как далеко до родных Мокловодов, до матери. Тогда в спешке он не дал ему попрощаться с нею, с сестрами. И с сыном ближайшего соседа, Данилом Баглаем, с которым вместе ходили в школу, летом пасли коров, ловили рыбу, пасынковали махорку… Отец ворвался в хату, приказал Лаврину одеваться. На востоке весь горизонт в огне, оттуда катится гул и грохот, а он: «Садись скорее на телегу». И поехал Лаврин, сидя на каких-то туго набитых мешках, поехал по лугам, по лугам. Да все галопом, вскачь. Мать не успела и на порог выйти…

…А дело в том, что удирал Нименко из Мокловодов ночью. Правда, он только по ночам и бывал на хуторе, не чаще одного раза в неделю, а то и реже. Позднее люди дознались, что последние месяцы перед бегством фискал Нименко, служащий тайной полиции, доносчик и клеветник, жил в примаках у какой-то сквалыги за Сулой — не то в Гусином, не то еще где-то. На войну он, как люди, не пошел, прятался в зарослях на островах: изучил их, работая лесником, как свои пять пальцев. И дождался-таки «братьев по крови» — швабов. Признанный мокловодовский психолог Федор Лукьянович Баглай наполовину в шутку, наполовину всерьез, случалось, подпускал шпильку Якову Нименко: дескать, у тебя в душе есть тайное подполье и ты туда не пускаешь никого — ни жену, ни детей. Однако изредка люк, который вел в это подполье, приоткрывался, хотя вообще-то говорил Яков мало, а думал еще меньше.

Поддавшись мрачному, подавленному настроению, Лаврин решает было выбросить жестяную коробочку с отцовским золотом — пусть им кто-нибудь воспользуется, но тотчас отказывается от этой мысли: нет, это будет неразумно. Золото может попасть в руки подонков с налитыми кровью глазами, и они опять устроят себе развлечение: заплатят за еще один бой на кулачках между такими же, как те двое, бездомными, голодными парнями. И другие парни снова будут драться насмерть, потому что только одному из них, заключивших контракт, достанется заклад — немного денег или всего-навсего сытный ужин. Впрочем, Лаврин тоже не знает, как и на какие средства ему жить дальше. На этом торжище, по-видимому, все жаждут золота, и ничего больше.

Лаврин крепче сжимает в руке жестяную коробочку из-под ваксы. Раньше щеки у него были гладкие и румяные, как у матери, а теперь впалые, все в пупырышках. Опять заползла в душу дикая тоска по дому. Никаких желаний не осталось, только желание вернуться домой и еще — наесться досыта. Перед глазами дрожит, как степное марево, обычный в Мокловодах завтрак. Поднимается пар над миской с рассыпчатой молодой картошкой. Около нее — соленые огурчики, нарезанное ломтиками сало с коричневой шкуркой («Боже мой! Какое у нас вкусное молоденькое сальце с прожилками!»). В плетеной хлебнице (ее плетут из лозы, с которой заранее сдирают кору) — одни пышные горбушки, румяные, хрустящие («Мама такой ароматный хлеб пекла — на луговом хмеле»). Садишься за стол и не знаешь — то ли ты украинскую паляницу ешь, то ли пьешь тот нектар, который пили сказочные боги Древней Греции, когда собирались на Олимпе…

«Мама!.. Хлеба… хлеба…» Застряли в душе эти слова и делают там свое дело… Голова кружится от мучительного желания есть, Лаврин смотрит в одну точку, как набожный человек на икону, смотрит, держа в руке баночку из-под ваксы, где в тряпице тускло поблескивает золото, металл, о котором все мечтают, который всем нужен, ибо он всемогущ, ибо он всесилен. Золото жжет Лаврину глаза и будто растворяется, расплывается желтыми островками: так разливается по воде расплавленный воск, а если отдельные капли соединяются, иной раз получается этакая тупоносая лодочка с крышкой, по виду напоминающая гроб. Она, вероятно, раздвижная, она на глазах растет, делается все больше, больше, в ней можно легко усесться, можно даже лечь, вытянув ноги.

— Эй, Лавр!.. Слышишь, Лавр? Это я. Что ты здесь делаешь?

— Продаю золото.

— Брось шутить, Лавр… Я спрашиваю серьезно.

— Золото… золото… вот оно.

— Брось шутить, кому говорю. Бери хлеб и беги в барак. Слышишь, Лавр?

Лаврин открыл глаза. Он, наверное, никогда этого не сделал бы, если б не услышал родной речи, этого обращения — «Лавр»: так звал его только дедушка Самойло, перевозчик на Суле, мамин отец. Жестяная коробочка по-прежнему лежала на коленях. Около нее — полбатона настоящего хлеба, будто с неба свалился. Такой хлеб дают по карточкам только немцам, и то раз в неделю. И еще его можно на что-нибудь выменять.

— Это я тебе за табак, Лавр… И за сигареты, — донесся из толпы знакомый голос, и говоривший помахал ему рукой. — Беги скорее в барак, беги…

Лаврин узнал старика Петера, соседа по нарам. Но не обрадовался хлебу, как обрадовался бы несколько минут назад. Что-то случилось с радостью, она словно окоченела, не шевелится в сердце.

— Домой хочешь, земляк? — опять слышит Лаврин родную речь и невольно поднимает глаза. — Я знаю, Лавр, ты очень хочешь домой. — Чужак с бородой, как ни странно, не отстает, пристраивается на ходу к растерявшемуся парню и повторяет одно и то же, как заклинание: — Ты очень хочешь домой… Ты очень хочешь домой…

Лаврин не замедляет шаг, и тогда агент (разумеется, это агент — тайный или легальный, но именно он, потому что появился из той группы людей, где уговаривают) — хромой человечек с бородой — начинает твердить другое:

— «Домой вернемся… Домой вернемся…» Знаешь такую песню? А должен бы знать. «Ще не вмерла Україна». — И вот преследователь уже держит Лаврина под руку и говорит, говорит без умолку о возвращении домой и о том, что «ще не вмерла Україна»… Что сгинут наши враги… И будем мы хозяевами на родной стороне. И опять — «домой вернемся…».

Лаврин чувствует: этот гусь что-то задумал, чего-то он недоговаривает, после «домой вернемся…» интонация не падает, а, наоборот, поднимается, так и ждешь — сейчас последуют еще какие-то слова, но хромоногий чужак, говорящий на родном языке, не заканчивает фразу.

Все же Лаврину жаль с трудом ковыляющего человечка с бородой, он сбавляет шаг, чтобы разглядеть его лицо и узнать наконец, чего он добивается. Чужак доверчиво забегает вперед, хочет остановить единоплеменника и поворачивается к нему другим боком. Лаврин видит, что у хромого изуродована левая половина лица и то место, где раньше было ухо, — неприятно розовое, как дикое мясо, как болезненный нарост, который никак не сходит. Теперь Лаврин Нименко может поклясться, что Безухий (так он будет называть его до конца жизни) стоял с погасшей трубкой в группе тех, кто равнодушно наблюдал смертельный бой между двумя полуголыми юношами. В группе тех, кто сам и спровоцировал драку, а затем побился об заклад, что победит тот либо другой. У Лаврина ёкает сердце. Он сжимает кулаки и… отшатывается от подстрекателя. Безухий тотчас догадывается, что произошло, он пытается удержать его, но Лаврин увертывается, шагает быстро, как только может, и наконец бежит. Тогда Безухий закладывает в рот пальцы и пронзительно свистит разбойничьим свистом.

Этот свист, как иголками, пронизывает все тело Лаврина, и безумный страх овладевает им. За спиной слышится яростное сопение. Оно все ближе, ближе. Неуклюжие Лавриновы гольцшуги, эта чисто фашистская эрзац-обувь на толстых деревянных подошвах с клеенчатыми голенищами, придуманная специально для остарбайтеров (рабочих-невольников с востока), гремят, как вальки, по мостовой, заглушая таинственное сопение за спиной, и от чувства неизвестности Лаврину становится еще страшнее. Он оглядывается на бегу и видит, что позади двое. Третий, который бежит быстрее всех, стремится перерезать Лаврину путь сбоку. Он весь в крови, и, увидев его, Лаврин на мгновение замирает, ноги делаются как ватные. Это тот самый, который только что бился на кулачки, тот, который, наверное, выиграл заклад, нанося умирающему удары деревянными башмаками в печень и наконец добив его.

Двое других свернули, а этот бежал большими, волчьими прыжками, настигая жертву. Когда положение стало почти безвыходным, Лаврин, выбрав подходящий момент, ловко присел, и преследователь перелетел через него. Падая, он кольнул Лаврина в спину чем-то острым. Лаврин закричал не своим голосом и покатился в воронку от бомбы.

Затем произошло нечто непредвиденное и удивительное: откуда ни возьмись, появился Безухий, выкрикнул что-то по-немецки и преградил дорогу преследователю. Это было так своевременно и неожиданно, что Лаврин инстинктивно схватил Безухого за руку: так поступают безотчетно, увидев своего спасителя и защитника.

Лаврин не отпускал руку Безухого, пока окровавленный убийца не повернул назад. Безухий, тяжело дыша, хромал сбоку и немного впереди, при каждом шаге выдыхая слова:

— Ты… Лавр… счастливый… что встретил… меня, сочувствующую… тебе… душу… сочувствующую… душу.

На углу, где они повернули направо, Лаврин успел заметить название улицы: Брукенштрассе. Без сомнения, это была та самая улица, где помещалась комендатура, в которую ему советовали зайти…

Скоро Лаврин и Безухий оказались в полутемной комнате, увешанной блестящими фотопленками. После улицы здесь казалось душно. Воняло растворами химикатов и расплавленным свинцом, хотя окно, забранное решеткой, было открыто. Безухий указал Лаврину на стул и вышел. Приглядевшись, Лаврин увидел, что отсюда можно попасть в подвал, если спуститься вниз по крутой лестнице. Из подвала доносилось ритмичное буханье, словно кто-то стучал лядой станка по ткани. Однако туда посторонним вход был запрещен. На столе лежала газета небольшого формата, Лаврин прочитал название: «Днепровская волна». Он еще в Мокловодах видел эту газету, даже читал ее. Она выходила в годы оккупации. В ней призывали уничтожать большевиков и активистов, «дабы спасти Украину», и регулярно печатали объявления о наборе «красивых украинских девушек в дом развлечений для немецких офицеров».

Через несколько минут Безухий возвратился с фотоаппаратом в руках. Приказал Лаврину «сидеть, как сидишь» и, примериваясь так и этак, начал наводить на него окошечко объектива — точь-в-точь дуло автомата. Перед глазами Лаврина в беспорядке проплывали разные картины. Ему чудились Мокловоды, Сула, виделся простор плавней, острова. Но где же лесник Якоб-Франц Нимальс? Рядом с Лавром сидит мать. Она почему-то плачет и без конца твердит, чтобы сын был осторожен. А сзади, грозно нахмурившись, кричит дедушка Самойло: «Ну-ка, поди сюда, Лавр, не то будешь бит!» На его толстых губах (верхнюю не видно из-за роскошных усов) нет ласковой улыбки, это немало беспокоит Лаврина. Он не слышит Безухого, не обращает внимания на приказ встать, и тот сам за руку поднимает его со стула. Прислоняет к манекену во френче, надевает на Лаврина форменную фуражку с чужой (быть может, уже мертвой) головы и начинает щелкать затвором аппарата. Так продолжается несколько минут, но это щелканье, хоть оно и напоминает лязганье зубами какого-нибудь хищника, не выводит Лаврина из милой детской задумчивости.

Он уже собирался протянуть указательный палец правой руки и, прикоснувшись к пористой резинке с черной тушью либо мастикой, оставить отпечаток всех его линий на таинственной учетной карточке — так поступают с каждым, кто попадает в рейх, и с ним это уже проделывали, — однако Безухий ничего такого не потребовал. Он больше не обращал внимания на Лаврина, выходил и возвращался, подливал в темную бутылку то ту, то другую жидкость, затем взболтал все вместе — очевидно, готовил раствор. И в такт своим движениям что-то напевал себе под нос.

А Лаврин все еще витал в мире детства и, кажется, не замечал ничего, предался мечтам, весь ушел в себя. Наконец поднял взгляд на Безухого, и в этот момент тот, как нарочно, очень четко, в лад мелодии произнес:

— «Домой вернемся вперед штыками… Домой вернемся… вперед штыками…» Знаешь, Лавр, такую песню? Это наша, украинская, должен бы знать, уже не маленький, должен бы знать. Ведь ты очень хочешь домой?.. Домой вернемся… Ще не вмерла Україна…

— Я пойду в барак. Отпустите меня, — сказал Лаврин, не понимая, где он и кто они такие, эти люди, его единоплеменники, призывающие возвращаться домой не иначе как со штыками наперевес. Какое неведение! Детская простота…

— Конечно, конечно… Только теперь ты каждую неделю обязан являться в этот дом. Будем учить тебя маршировать и петь песни. Как придешь, ищи меня, твоего наставника и учителя, сочувствующую тебе украинскую душу.

— Я пойду в барак. Отпустите меня, — опять попросил Лаврин.

— Не вздумай увиливать, — вел свое Безухий. — И на торжище ходи. Пока ты со мной, тебя никто не тронет. Со временем получишь соответствующую бумагу, паек и серо-зеленый мундир с черными петлицами, — с этими словами Безухий показал на муляж, подобие человеческого туловища, к которому недавно прислонял Лаврина, чтобы сфотографировать: создавалось впечатление, будто это Лаврин одет в серо-зеленый мундир, очень похожий на эсэсовский, а в действительности мундир висел на гипсовых плечах муляжа. — А пока, — продолжал Безухий, — возьми вот эти… жертвенные деньги. — И швырнул на стол новенькую банкноту. — Для порядка распишись. — Он ткнул пальцем напротив фамилии «Нимальс».

— Не надо мне денег, не надо…

— Можешь написать письмо на Украину… Ты же умеешь писать? Наша газета… передаст твое письмо домой, — уверенно пообещал Безухий, и Лаврин как будто обрадовался столь неожиданному предложению.

Он пристально смотрел куда-то мимо Безухого, и в сердце его звучали давно придуманные строчки:

Я скучив, мамо, так за вами,

Як за весною та калина.

З землі зійшов би туманами,

Якби не ви та Україна.

— Наша газета передаст твое письмо домой… «Домой вернемся… вперед штыками…» А пока… возьми… эти жертвенные деньги.

Пастух

Данило, единственный сын погибшего во время оккупации активиста Федора Баглая, больше всего на свете любит вечерние плавни. Ему, наверное, не хватит жизни, чтобы налюбоваться их чудной красотой. Она ежедневно, ежеминутно, неслышно и легко обволакивает его существо, щемящей радостью ложится на сердце, растворяется в крови и, всемогущая, делает так, что он чувствует себя непобедимым и бессмертным, причем не только в эту минуту: он уверен, что будет непобедим и даже бессмертен через годы и годы. Так может ли Данило жить полнокровной жизнью без милых его сердцу плавней? Без них и радость не в радость, и разлука без печали… Сядь, где тебе нравится, раздвинь высокие травы, посмотри — сколько внизу мелких травинок, цветочков, новой поросли, которая уже проклюнулась из земли и вот-вот вырвется к свету!..

Как и вчера, как и в любой день, Данилу не хочется расставаться с плавнями. Ему больно, что скотина разгуливает здесь, топчет эту первозданную красоту, приминает копытами травы, хотя он понимает, что так и должно быть, знает, что скоро сам, взяв уздечку, свистнет верного Соловейка, распутает ему ноги, взнуздает и… ухватившись за повод, за роскошную вороную гриву, сжав пятками подрагивающие бока молодого жеребца, не поскачет — полетит над землею, над плавнями. Сквозь топот неподкованных копыт ему будет слышаться шум моря, похожий на шелест векового леса. Он еще не успел забыть ни рокота морских волн, ни солоноватого морского запаха — ровно три года и три месяца плавал и тосковал по берегу, особенно когда донимала качка, — служил матросом…

«А теперь… пастух, чередник, скотовод» — такая мысль не раз помимо воли неожиданно посещала его, вызывая в душе враждебное и досадливое чувство. Слова «матрос» и «пастух» в тот момент звучали как антонимы, потому что пасти скот считалось почтенным занятием только для людей значительно старше, чем Данило, у молодых это было не принято. Правда, такой парадокс не очень волновал его, но, как видим, все же вставал перед ним. И всякий раз Данило искал какое-то оправдание. Вообще-то ему не нужно было ни перед кем оправдываться: никто не упрекал его за то, что он пасет стадо, никто не подсмеивался над ним. Оправдаться ему хотелось перед самим собой, чтобы чувствовать себя увереннее; он должен был убедить себя, что его труд так же необходим и полезен обществу, как и любой другой. Есть в нем и своя красота, и романтика, и радость. В этом мнении Данила укрепляла история его рода: прадед был чумаком, дед — чабаном, отец пас волов, мать тоже почти всю жизнь обихаживала скотину. Но главное, стоило Данилу выйти на работу, как все его колебания исчезали. Любимые плавни тотчас брали его в полон, руки чесались по настоящему делу.

Молодой Баглай, колхозный пастух, без устали скакал в лозняке, в зарослях ситняга, носился по балкам, где выкосили траву, объезжал все закоулки плавней, куда, по его предположению, могли забрести животные, искал их, собирал порученное ему довольно большое стадо, отделял своих коров от чужих, заставлял их сбиться в кучу и гнал вон на тот косогор, с трех сторон обнесенный оградой, которая сбегает вниз, к Суле. Там находился летний лагерь колхозной фермы и, кроме того, был устроен загон с двумя воротцами по бокам, прикрытый редкими лесинами на случай грозы и бури. Отдельно, под кустом дикого терна, осыпанного белым цветом, стояла передвижная палатка с флагом у входа — здесь расположился красный уголок. На столе лежало шитье, стояли цветы, тут же — радиоприемник на батарейках, «Родина». От пола до потолка — зеркало, найденное сразу после войны на берегу, напротив затонувшего парохода, и, всем на удивление, сохранившееся до сих пор, не треснувшее, даже не облупившееся, а ведь с того дня прошло добрых десять лет. Рядом с зеркалом — ходики с нарисованными на циферблате медвежатами.

Марийка, зоотехник, поглядывает на часы и мысленно торопит пастухов. Дело в том, что сегодня молоковоз дядько Веремей отпросился съездить на остров — хочет срубить несколько дубков на новую хату, поэтому придется Марийке самой отправлять вечерний удой на сепаратор, а сепаратор-то в новом селе Журавлинцы, раскинувшемся на левом берегу того моря, которое возникнет здесь через год-другой, когда люди преградят путь водам Днепра и Сулы, и будет называться Кременчугским.

Данилов конь славно бегает, разгорячится — не остановишь; на поворотах с трудом замедляет бег, приседая на задние ноги. Так всегда, когда Данило загоняет коров за ограду.

Марийка невольно залюбовалась всадником: как гарцует, какие стремительные точные движения! Как красив он на коне! «Люби меня, орел, а я тебя — сильнее вдвое. Ты — красавец хоть куда, говорю тебе в глаза!» — пропела Марийка, превращая в шутку мелькнувшую у нее игривую мысль. Улыбнулась сама себе и еще усерднее принялась за дела: надо было последить за дойкой да обиходить выпойных телят, которые, заслышав, как струится молоко в подойники, все вместе, но беспорядочно — кто тонким голосом, а кто более грубым — заревели, просовывая сквозь колья мордочки, наставив уши в ту сторону, где были люди.

Данилу, конечно, пришлось бы по душе, если б его назвали казаком, ведь род Баглаев старинный, казацкий. Быть может, самый древний в Мокловодах. Правда, никто из Баглаев, сколько помнится, не заслужил никакого «превосходительства» (может, больно-то и не добивались, а может быть, просто не удалось — по прошествии времени судить трудно). Все Баглаи вплоть до Советской власти были бедняками, издольщиками — одним словом, голь перекатная. Только Данилов отец, Федор Лукьянович Баглай, когда начали создавать колхозы, выдвинулся в сельские активисты. Выдвинулся благодаря своему хорошему характеру, а время было замечательное — один из самых светлых периодов в истории задавленных нуждой Мокловодов: словно люди после долгих-долгих лет наконец вышли из душного подземелья и жадно вдыхали свежий воздух. Федор тогда был еще довольно молодым человеком и выделялся среди других тем, что сочинял стихи против сплетников и вообще против всякой пакости, умел «чудить», как говорили хуторяне, то есть умел, несколько переиначив, остроумно пересказывать разные смешные истории или притчи. Героями его историй часто были сапожник дядько Смородий, который все сапоги шил на одну колодку, либо хитрая Плютиха — она торговала бубликами, и на хуторе все от мала до велика называли ее тетушкой.

Плютиха была скуповата, и Федор как-то нарочно возьми да скажи ей: так, мол, и так, ваша голенастая курица несется во ржи Митька Удалого, что живет по соседству с вами. Так, представьте себе, тетка Плютиха облазила на коленях всю полоску, а озимь-то только наливалась, и она все колосья, конечно, примяла — словно постель выстелила. Так и не поднялась больше рожь, а скоро, подпарившись, стекла, заплесневела.

А однажды Федор Баглай организовал в Мокловодах «представление» — драматический кружок. Поначалу в этот кружок пожелало записаться чуть не полхутора. Дело осложнялось тем, что артисты не умели читать, а Федор-то знал грамоте. Вот и довелось ему запоминать наизусть все роли в пьесе, чтобы затем учить других, неграмотных. Заинтересованные невиданным зрелищем, люди валом валили на «представление», а слава о «вертепнике Баглае» докатилась до соседних сел.

Представления эти и самому Федору пошли на пользу. Помимо всего прочего, он делал декорации, устанавливал на сцене плетни с перелазами — без плетней в те времена не обходился ни один спектакль, — размещал прочую бутафорию, рассчитанную на внешний эффект. Посреди декораций люди играли свои роли — радовались, плакали, пели, гневались… Не раз и не два наблюдал за ними Федор сбоку, из-за кулис, отмечая, как они ведут себя, и в связи с этим о многом передумал, многое понял. После представления, когда занятые в нем хуторяне уходили за кулисы, когда они снимали или смывали грим, все как будто возвращалось на круги своя. И получалось, что человек среди декораций — одно, а без них — совсем другое. Этот вывод очень пригодился Федору, когда сельсовет подбирал людей, которые могли бы успешно агитировать за колхоз. Обратились к чудодею Баглаю. А он сызмальства любил все новое, ибо полагал, что новое никогда не ведет к плохому. Значит, и колхоз приведет к добру…

Достался молодому Федору Баглаю тот конец хутора, который называли Голотовкой. Там жила Плютиха. Федор знал, что вся ее жизнь проходит как бы при декорациях и в гриме. Плютиха носила личину этакой добродушной тетушки, потому-то Федор и взялся прежде всего за нее. Однажды, когда он «агитировал за колхоз», ему удалось сбросить с Плютихи личину, а возможно, он чем-то задел ее за живое, да так, что лицо ее ненароком выглянуло из-под маски, — как бы то ни было, он прилюдно поговорил с нею «по душам». Нет, Плютиха и после этого разговора не записалась в колхоз, зато люди, те, кому довелось слышать ее разглагольствования, когда она неожиданно оказалась без грима, увидели бублейницу во всей красе.

А вышло все вот как. Сначала ее распалили всевозможными упреками и разоблачениями. Потом довели до белого каления, так допекли, что она стала как воск, из которого можно лепить что угодно. Однако продолжалось это недолго. Только до того момента, пока старая грешница не сообразила, что единственная для нее возможность оборониться от нападающих — опять спрятаться под личиной, укрыться среди декораций. То есть напустить туману, всячески скрывая подлинную свою суть, играть роль, используя многочисленные внешние приемы: усмехаться, растягивать губы в невинной улыбке, от которой люди обычно морщатся, или выразительно изгибать черные как смоль и действительно очень красивые брови, точно изумляясь чему-то. Эти тайные ухищрения свойственны, должно быть, всем, у кого есть торгашеская жилка. Свойственны они были и Христе Плютихе, матери Марийки-зоотехнички, «нашего солнышка», той самой Марийки, которая нынче привлекла внимание Данила.

В колхоз Плютиха вступила все-таки в первой пятилетке, но уже после внезапной смерти матери. Плютиха обобществила свою темно-серую кобылу Дамку, которая до того бог весть сколько таскалась по ярмаркам, обобществила хомут с ременной супонью, утыканные гвоздями, но уже потертые шлеи, две уздечки с вожжами, дугу и прочее, что надобно для одноконной упряжи. Возок — легонький шарабан — отдала не сразу и лишь после того, как ее пообещали поставить приемщицей на молочном пункте. Работала Христя с первых же дней хорошо: ежедневно набирала в пробирку молоко и выливала его в чистые пузырьки с наклейками, чтобы проверили на жирность. В конце каждого месяца честно, до копеечки рассчитывалась с хуторянами деньгами и пахтой. Люди теперь не осуждали Плютиху, даже относились к ней вполне терпимо, тем более что под праздник, ну например, накануне святок, когда позарез нужны дрожжи, уж у кого-кого, а у нее-то (или с ее помощью) обязательно ими разживешься (мокловодовцы, правда, тогда еще употребляли и свои домашние, с хмелем). Да, у Плютихи всегда можно было достать и дрожжей и нелинючей краски, которая так хорошо ложилась на полотно и на другую материю.

Данилу частенько приходится встречаться с теткой Христей по работе. Она иногда называет его «зятьком», на что Данило дипломатично не реагирует, промолчит, и все, на том разговор и кончается. Но однажды они пустились в воспоминания. Вспомнили и Федора Баглая, Данилова отца. Видно, очень нравился он Христе, недаром она знала о нем даже больше, чем Данилова мать, Хтодора, дочь перевозчика Самуся, товарка Христина по девичеству.

Данилу было неприятно думать о взаимоотношениях своего отца с теткой Христей. Он не хотел строить никаких догадок: только начни гадать да прикидывать, и получится, что отец мог и полюбить Христю. И что она, женщина с торгашеской жилкой, могла стать его, Данила, матерью. Но не исключено, что все было наоборот: чернобровая красавица добивалась любви Федора Баглая, а ему было не по нраву это назойливое ухаживание, и ее красивые, знаменитые на весь хутор брови не производили на него никакого впечатления. Впрочем, и теперь, когда Плютиха, случается, изогнет их дугой, ее лицо делается каким-то очень обыкновенным, будничным и неприятным. Мало того — приобретает фальшивое выражение, а уж это, конечно, никак не могло нравиться человеку с открытым сердцем, каким знали на хуторе активиста Федора Баглая. А в девичестве да смолоду Плютиха слишком часто круто изгибала брови, особенно когда торговала на ярмарках, когда голосом, мимикой и жестами завлекала покупателей, прямо-таки умоляя их купить ее тугие бублики с маком, нелинючие краски, ленты для кос, бусы, прочие мелкие украшения, которые столь необходимы всякой женщине, да и в быту могут пригодиться. Наверное, именно из-за своего неудачного кокетства, из-за того, что не сумела покорить молодого вертепника, Христя — позднее Христя Романовна, — чтобы насолить ему — ведь он был агитатором! — долго не вступала в колхоз. Нашла случай отомстить Федору Баглаю за свою уязвленную гордость! И все же — некуда правду деть — всему хутору известно, что однажды, в критический момент («при последних немцах»), бублейница очень помогла активисту Баглаю; это тоже помнят благодарные мокловодовцы.

— Передай, Данило, матери, чтобы не мешкала, поскорее шла караулить скотину, — как-то несмело, словно после долгих колебаний, сказала зоотехничка и все смотрела на пастуха, ожидая, пока он откликнется.

Прошло немало времени, вполне можно было бы ответить, однако Данило не поднимал глаз, будто не слышал. Нет, он молчал не нарочно. Данило ничего не имел против Марийки и не думал унижать ее. Но как раз в эту минуту ему очень не хотелось говорить: ведь его голос подхватит эхо, звуки задрожат в воздухе, и молодая Плютиха по одним лишь этим звукам поймет, как холодно он к ней относится. Данила почему-то всегда раздражает, когда он видит Марийкины красивые, черные как смоль брови, раздражает, когда она изгибает их дугой на своем белом-белом лбу. Точно такими же бровями хвасталась в молодости Плютиха, кокетничая с его, Данила, отцом.

Вместо ответа, которого ждала Марийка, Данило молча, но решительно кивнул головой и защелкнул недоуздок. После чего отошел от желоба, где стояло несколько лошадей с фермы.

— Прощай, Соловейко… Завтра расчешу тебе гриву.

Конь, услышав свою кличку, повел ухом и сдержанно заржал, как делал всякий раз, расставаясь с хозяином.

— И вы, милые плавни, прощайте…

Впереди блестела тропинка, которая вела к хате.

Незваный гость

Край неба окрасился было багровым цветом разных оттенков, но скоро приобрел один тон — общий со всем небосводом. Косари и сгребщики сена уже пронесли через плавни свои многоголосые песни. Вдали, на хуторе, прогремели, удаляясь на ночной покой, автомобили и тракторы. День близится к концу. Но еще дышат солнечным теплом, еще светятся его улыбкой травы, и воды, и небеса. Белеют стволы прибрежных осин и тополей. Откуда-то из-за Сулы, с Воинцовских грядок, доносится, разливается в воздухе сладковатый аромат картофельного цвета, укропа и моркови, смешанный с терпким духом скошенных трав, с запахами тысячелистника, который, почитай, засох за долгий-предолгий летний день, но упала роса, и он ожил, а стоит коснуться его ногами, начнет тонко пахнуть.

По знакомой тропинке Данило спустился к своей маленькой плотине. И, подойдя поближе, увидел, что все его рыболовные снасти лежат на своем месте. Над водой, над затокой, усеянной кувшинками, повис нетолстым сизым слоем туман, а ветра нет и в помине.

«Нынче быть мне с рыбой, — подумал Данило. — Пока мать придет (всем миром мажут новую хату Плютихи), натаскаю хотя бы на одну сковородку… Хорошо бы напасть на окуньков — они жадные, да не больно хитрые».

Плотинку соорудили однажды после купания пастухи, соорудили как раз там, где в затоку впадает неширокий, но глубокий ручей с поросшими зеленым мохом бережками. Начинается он далеко отсюда, во-он там, из-под круто выпирающего глинистого берега старого русла, где до сих пор пульсирует много родничков — поменьше и побольше. Вытекающая из них вода собирается в струи, и образуется ручей. Он несет воду, чистую как слеза и такую студеную, точно в ней плавают льдинки. На косу, по которой разливается эта вода, даря желанную прохладу, целыми стайками устремляются в жару беспечные мальки, шныряют по дну храбрые рябенькие бычки, порой выставляя из воды кругленькие спинки.

Сегодня Данило шел над самым ручьем, вот и заметил, что, чем ближе к затоке, тем быстрее течение. Ручей пробил метровой толщины берег по вертикали, оттого-то он и не обрушивается в Сулу водопадом, а тихо и мирно льет свою водицу, точно переводя дух после длительного бега. Если внимательно приглядеться, то можно заметить, что ручей словно сплетен из нескольких поясов — потоков. Более сильные бегут упругими струями, выскакивают над поверхностью мускулистыми горбиками, вбирают в себя струйки послабее и влекут за собой все течение. Они, эти сильные струи, кое-где подмыли бережок, там образовались ямы, в которых большими семьями живут раки. Некоторые ямы так глубоки, что в них запросто можно спрятать рыболовные снасти, да и не одни снасти, не только, скажем, удилища, но даже сапоги и всю одежду рыбака, предусмотрительно завернув ее в резину; так и поступает кое-кто из удильщиков и сеточников — не приходится без конца таскаться с вещами. В ямах можно найти прикрытые мохом или травой рыбацкие котелки, сковородки, нож, ложку, луковицу, щепотку соли в узелке, а бывает, и сало для поджарки.

Конский волос (тогда еще не знали капроновых лесок) Данило постоянно носил при себе в нагрудном кармане. Сейчас он вынул его, осмотрел бородку крючка — не сломалась ли? — и привязал конский волос к распаренному пруту с насечкой на тонком конце. Осталось найти наживку, чтобы наконец унять нетерпение, снедавшее его еще с полудня, осталось угнездиться на плотнике, представляющей собой, собственно говоря, настил из слежавшегося сена, и опустить ноги в теплую воду, над которой легким облачком поднимается туман. Между Даниловой плотинкой и левым бережком лежит носом к воде, днищем на земле старая-престарая, выдолбленная из вербы лодка. Данило осторожно приподнимает корму, отодвигает лодку и сразу находит добрый десяток красноватых дождевых червей. Они прилипли с землей ко дну лодки, а теперь, потревоженные, начинают быстро расползаться. Но удильщик живо собирает их в левую руку и ссыпает в заранее приготовленную банку из-под консервированной ставриды. Слегка присыпает червей влажным песком и ставит лодку на прежнее место…

И до войны, когда жив был Данилов отец, и даже еще раньше здесь поили скот — волов и лошадей; пологий спуск не пугал их, нагретый в затишье песок манил кристальной чистотой, манил постоять или полежать на солнце, которое тут, у самой воды, всегда кажется вполне терпимым, ласковым и вызывает истому…

Зимой, когда приходила пора возить сено из-за речки, именно здесь, в этом месте, выстилали от берега до берега санную дорогу — чуть влажный лед слегка присыпали песком, чтобы по нему могли пройти, не покалечившись, волы-трудяги, а по обеим сторонам ставили предупреждающие вешки. И водопой и санный зимний путь сыздавна называли Староконным. А ныне, неведомо с чьего доброго благословения, зовут еще и Баглаевым, имея в виду колхозного скотника и активиста Федора Лукьяновича: обе его ипостаси хорошо известны и левобережным Мокловодам и правобережным Воинцам.

Данило никогда не привыкнет думать о своем отце как о мертвом — родная земля дала им одну душу на двоих. Словно все вокруг принадлежит ему, отцу. Им создано и сохранено для потомков. А трав, а деревьев, лозы и цветов он насеял-насажал в плавнях столько, что хватит и для скотины, и для птиц, и для всех людей. Все события в жизни Данило до сих пор делит на те, что произошли при отце, и на те, что случились после него. Даже когда приходит на кладбище и видит на могиле скромную деревянную пирамидку с красной звездой на верхушке, даже в такие минуты его мысленный взор не проникает сквозь густую дикорастущую траву, покрывающую этот родной холмик. Не может он, не сломавшись внутренне, погрузиться во мрак вечной тишины, не может представить себе там отца или то, что осталось от него.

В тот день Данько, еще совсем маленький мальчик, сидел на подводе подле гроба. Гроб был закрыт. Даньку сказали, что в нем его отец. Мать привезла тело отца из-за Сулы, извлекла из глубокой ямы, в которой лежали, кто как упал, расстрелянные. Хоронили Федора Баглая на кладбище в Мокловодах. Данько видел, как наши солдаты опустили гроб в могилу, как закидали его тяжелой осенней землей сорок третьего года, видел, как убивалась мать.

И все-таки отец всегда является ему в снах таким, каким был при жизни, — веселым, словоохотливым крестьянином. Он мудро рассуждает о чем-то или остроумно шутит. Жесты несуетливые, рассчитанные. Сдержан в проявлении чувств, особенно на людях. Может быть, отец приходит к нему живым еще и потому, что Данило постоянно находится в плену звуков. Вот и сейчас. Не успело улечься на дне его души умоляющее мычание коров, песни сгребщиков и косарей, громкие разговоры доярок с зоотехничкой — как водится, о том о сем, — а уж заработал и звонко пофыркивает бурильный станок геологов: сколько суток подряд, днем и ночью сверлят они пойменные луга то на левом берегу Сулы, то на правом. Хотят знать наверняка, что никакие сокровища не окажутся погребенными под водой, когда эта огромная, сотворенная природой впадина станет водохранилищем…

На деревьях до сих пор устраиваются на ночлег птицы. За спиной (но это уже чудится!) — шумное прерывистое дыхание животных — так в жару спешит к воде Данилово стадо. Так спешили, но степенно, медлительно, волы Федора Лукьяновича (иначе мокловодовцы Баглая теперь не называют). И среди множества других живых звуков — крик матери: «Даню-юша!.. Иди, сынок, домой!» Она возвратилась из магазина и, наверное, собирается на работу — сама напросилась присматривать по ночам за колхозными коровами: того и гляди, какая-нибудь запутается в привязи либо оторвется с перепугу. Лес-то на островах начали вырубать, а там живет не одно волчье семейство.

Данило не торопится на зов матери, знает, что она крикнула просто так, чтобы он услышал ее голос. Скоро мать сама придет к нему и, вероятно, возьмет рыбу, будет во дворе на плите жарить ее или сварит уху. Но может быть, скажет, чтобы Данило сам занялся рыбой, ей пора на Бурты заступать ночной сторожихой. Дел и ночью невпроворот: то убрать за коровами, то подкормить их. Поутру воротится оживленная, с просветленным лицом, словно и не работала. А все потому, что была она не где-нибудь, а подле святых тварей, для которых ее Федор, ее добрый муж, находил такие высокие, такие ласковые и нежные слова. Он сочинял про них да про птиц сказки для Данилка, рассказывал разные были и небылицы, интересные не только мальчонке, но и любому-всякому. Оттого-то и была эта работа матушке Хтодоре не в тягость, оттого-то и казалось ей, будто ходила она не на работу, а к своему Федору, поговорила с ним, побеседовала…

Искупавшись, Данило обычно шел домой, в старую хату. Но сейчас решил немного повременить…

И опять всплыло минувшее… Данило увидел, как он радостно усаживается на багажник отцовского велосипеда (только представить себе, что перед войной на двести мокловодовских дворов было всего три велосипеда: у заведующего мокловодовской четырехклассной школой, у фельдшера Богдана да у скотника Федора Лукьяновича Баглая). Итак, уселся Данило на багажник велосипеда и, как это нередко бывало, поехал с отцом на выгон — ночью коров пасти. Едут они вдвоем по накатанной, давно накатанной дороге, едут вниз по течению, по берегу, то отчетливо вырисовываясь на фоне широкого плеса безымянного лимана, то исчезая в зарослях. С разгону въезжают на единственную в целой округе возвышенность, словно в насмешку называемую Житной, хотя она испокон веков голая как коленка. Всю возвышенность покрывает белый-белый песок, потому видно ее издалека; при оккупантах в этом песке люди искали и легко находили кремни, из которых при помощи кресала высекали огонь.

Подъехав к этому месту, отец слезал с велосипеда и, придерживая его рукой, шел через всю Житную пешком. Данило оглядывался на Мокловоды и с высоты видел крыши всех хат с одинаковыми трубами. Отец притворно хмурился, кряхтел, то и дело останавливался: не от усталости и не от досады на сыпучий песок, в котором увязали колеса, — подготавливал Данька к возвращению домой. «Покатался немножко, беги восвояси» — так он говорил сыну, если час был не ранний. Но случалось, они взбирались на Житную, когда солнце еще не зашло, когда оно еще висело над островом Качалой елочным шариком, таким ярким, что его света хватало, чтобы позолотить там все как есть деревья. Это если поглядеть направо. А налево простиралась долина Чайковщина. Здесь хватало пастбищ для всей колхозной и личной скотины. У южного склона — летние лагеря животноводческой фермы, которые нынче зовутся Буртами. Волы еще не паслись, а лежали на песке или стоя мычали, отдыхали после ярма. Отец, радостно глядя на долину, начинал рассказывать. Говорил он так серьезно и вдохновенно, что не слушать его никто не посмел бы. И говорил словно бы не только Данилу, но всей округе, каждому, кто способен был внимать ему. Иногда подходил к смиренной твари, обращался к ней по имени, как обращаются к человеку, и рассуждал о том, что знал.

— Рабочий вол — он и есть рабочий. Не гулевой. Он — живой, ласку чувствует, и разум у него есть. Попаси его да напои, когда надобно, содержи в чистоте, как самого себя. Тогда рабочему волу не страшна глубокая борозда, он и какой ни на есть тяжелый воз потянет. Но быстро идти он не может, ты его не гони как на пожар, не то сомлеет. А потихоньку-полегоньку — хоть целый стог на телегу грузи или штук двести самых толстых снопов… — В голосе отца звучала ласка, нежность. — Ты не думай, что молодого вола можно ставить в ярмо с кем попало. Всем нужно подобрать пару. Лучше всего, если идущий в борозде будет трудолюбив, а пристяжного-то подыскать всегда сумеешь. И чтобы у обоих шеи были подходящие для ярма…

Отец поглаживает волу шею, чешет подгрудок. Или, глядь, растирает ладонью набрякший натор — то место на шее вола, в которое упирается ярмо. Федор Лукьянович может точно определить, кто работал сегодня на этих волах, кто подпарил им шеи. Он направляется к бочке с солидолом, окунает в него щепочку или палец — сейчас смажет трещину на воловьей шее. За ночь затянется, может, и заживет. А нет — завтра ни за что на свете не допустит, чтобы вол работал, не даст его, и дело с концом. И виновнику такую нотацию прочитает — будет помнить до новых веников.

Если же, внимательно оглядев все двенадцать пар, не обнаружит ни у одного вола производственной травмы, сочувственно погладит на спине лодыря следы от кнута — точно пиявки присосались! — и давай кликать кобчика: «Киба, киба, киба!» Зовет, запрокинув голову, щурясь от яркого света, зовет свою небесную утеху. Пройдет минута, иногда и того меньше, и над головами Федора Лукьяновича и Данилка, по щучьему велению, по отцову хотению, затрепещет серо-сизый кобчик. Сначала он будто молится, быстро махая крыльями, потом повисает над землей в недвижном лёте, как это делает только вертолет. А когда отец протянет ему свою широкую ладонь с растопыренными пальцами, дикая птица доверчиво сядет на нее. Для Данила это просто чудо, диво дивное! Хотя он, конечно, знает, что кобчик прирученный, что приручать кобчиков умеют и мокловодовские мальчишки постарше: вынимают птенцов из гнезда в ту пору, когда те уже оперились и вот-вот вылетят. Правда, птенцы очень любят кусаться, зато быстро привыкают к «киба, киба» и без страха летят на человеческий голос. Внук бабы Силихи, Митько, у которого лицо побито оспой, так выдрессировал своего кобчика, что ходит с ним в поле охотиться на мышей и за это не раз получал премии от бригадира Прокопа Лядовского.

Если все это соотнести с нынешними понятиями, диву даешься. Самому Данилу порой не верится: да неужто это было на самом деле, неужто так трогательно заботились о скотине, в том числе о волах? Но хоть и кажется, что такое встречалось разве что в старину, хоть и вызывает подобное отношение к животным снисходительную, даже недоверчивую усмешку, тем не менее оно было нормой еще накануне войны, потому что на волах да на лошадях держалось землепашество, и не только в мокловодовском колхозе. Не было такой роскоши, как теперь: тракторов да прочей машинерии втрое больше, чем лошадей. А для медлительных волов и вообще нет работы. Разве что кое-какие любители еще пашут на них свои тщательно лелеемые огороды. Или молоковоз дядько Веремей подвезет бидоны к сепаратору (на ферме по доброте душевной пока держат пару волов). Да и то все чаще шофер Тимоха с жовнинского маслозавода сам подъезжает к лагерю — время не ждет, говорит. Куда как сметливее люди стали…

Данило часто грустит, оттого что плохо представляет себе, каким человеком был его отец. Что может запомниться ребенку?.. Не видел его угрюмым или, например, сердитым, злым. Вспоминается, как отец брал его с собой на работу, как он, Данилко, катался в его курене на травяной постели. Матушка Хтодора, случалось, посылала своего Данюшу к своему Федору — отнести ужин, это совсем близко от их хаты, крикнешь — слышно, если вечер тихий да звонкий. Никогда не приходило в голову Данилку (да и мог ли об этом думать малый ребенок), что отца скоро не станет, — у кого-то другого умирают родители, умирают чужие люди, а его родители бессмертны… Единственное, что Данилу врезалось в память, это что Федор Лукьянович Баглай — колхозный скотник и активист. Говорят, он был очень доволен своей жизнью и, наверное, старался, чтобы сын поверил: отец жил достойно. Это, вероятно, самое важное: сын должен верить в отца, должен знать, что тот жил честно. На этом надо стоять неколебимо.

Теперь-то, когда он до многого дошел своим умом, Данило начинает понимать слова: «Парнишка-то (то есть Данило) — вылитый отец!» Так однажды сказала при нем Плютиха, Марийкина мать, Христя Романовна Плюта.

…Данило перестал рыться в памяти, выискивая то, от чего ему становилось то радостно, то горько, то страшно. Смотал удочку, положил ее туда, где она лежала всегда. Медленно пошел домой через мостик, под которым плескался ручеек.

Нигде ни звука. Тишина… Слышно, как на другом берегу, в камышах, треснула под чьей-то ногой сухая ветка. И тотчас плеснула хищница щука. Бросились врассыпную, будто кто-то высыпал в воду горсть зерна, пугливые мальки. На золотистом небосводе, как нарисованные, — вершины растущих на острове деревьев. Это Качала, большой низменный остров. Великое множество разных деревьев и лозы — последнее пристанище Федора Лукьяновича…

Сердце радостно встрепенулось. По левую руку тихо лежал небольшой безымянный лиман. Над ним сизыми клочьями стоял пар; такой пар поднимается над подогреваемым снизу котлом, прежде чем в нем закипит вода. Чудным эхом плывет из-за реки чистый, как родниковая вода, девичий голос. Этот голос знаком всем живущим по берегам Сулы. То запевает Ярина, звеньевая на махорке, когда-то считавшаяся первой красавицей в Посулье. Она всегда заводит песню в такое время — вечером. Ей подпевают молодые голоса, они звучат все выше, выше, песня долетает до косматых облаков…

Ярина — дочь Степана Огиря, отличного лодочника, совестливого человека, но невезучего супруга. В молодые годы у них с Оляной не было детей. Может быть, поэтому Степан совсем было перестал петь, поверив злобной болтовне хуторских кумушек, твердивших, что он «пропел свое счастье» (не иметь детей тогда считалось большой бедой). В парнях у Степана и впрямь был громовой, сейчас сказали бы — богатырский, бас. Нередко пел он в хоре сельского клуба, а раньше — в церковном. Или запоет у какого-нибудь хуторянина на освящении новой хаты либо колодца. Что и говорить, голос был неслыханной силы; когда Степан Огирь пел, сбегалось все село…

Почти всю жизнь у них с Оляной не было детей, а в тот год и даже в тот месяц, когда началась война с фашистами, нашлась Ярина. И когда Степану сказали, что его Оляна родила дочку, он, хоть и был уже в летах, после долгого перерыва запел. Да так запел над зеленым простором плавней, что каждая жилочка в нем дрожала и, казалось, все его существо исторгало звуки.

…Лежит певун Степан Огирь над Одером, в чужой земле. «Гей-го, не все мертво, что схоронили…» Иной раз, когда очень затоскует сердце да когда голос Ярины — голос его крови — долетит из дальней дали, наполнив песней такую же, как нынче, вечернюю тишь, перед глазами встанет сам Огирь. Послышится его коронная «Ой надвигалась да черная туча…». А подле него, Степана Огиря, — Федор, Хтодора, Оляна, Христя, нередко и Прокоп-бригадир. Как они пели на сцене сельского клуба!.. И как трогали своими песнями души людей!..

«Ой надвигалась да черная туча. Стал дождь накрапывать. Ой собралась там беднота-нищета!..» Как они пели!..

— Куда ты запропастился, Данило? — встретила его взволнованная мать. — Плютиха только-только ушла от нас. Принесла новость. Карло… Нименко… вроде бы… приехал. Не слыхал?

— Лаврин Нимальс?

— Ну пусть Лаврин, но приехал, вот в чем дело. На машине, говорят.

— Если приехал, значит, увидимся.

— Не тронь его… Даже пальцем не касайся. Пусть их доля накажет… А рыбу свари сам. Подкинь дров — угли в очаге еще тлеют… Может, и мне принесешь ухи. Или нет, не надо. Мы у Плютихи поужинали… Кур я заперла, поросенку задала, корову подоила… А может, Нимальсу взбредет в голову и к нам заявиться, так уж ты его…

— Хорошо, мама, хорошо. Сделаю, как вы говорите.

Мать ушла, оставив Данила в растерянности. Пугала мысль: а что, если немчура, интурист Лаврин, и впрямь явится да попросится на ночлег? Как-никак были когда-то близкими соседями. Правда, у него еще цела отцовская хата: не сожгли фашисты, пощадили — одну-единственную на все село. Но туда идти Лаврин, должно быть, не отважится — хуторяне возмутятся, пойдут разговоры. Одна половина хаты Нимальсов давно пустует, а в другой половине, через сени, доживает век кривая Марфа Лычачка, вдовая старушка, по-уличному — Похатница. Сама-то уж не в силах поставить себе новую хату, переселиться, так ждет, когда построит государство: в Журавлинцах начали возводить типовые домики для колхозных пенсионеров — целая улица будет, широкая, заасфальтированная, тополя по обочинам. И кроме того, Нименко, наверное, знает, что мать его, Оришка, — думалось, что ей износу не будет! — скоропостижно скончалась сразу после войны, когда у нее не осталось никаких сомнений относительно измены Якова, которой нет и не может быть прощения. Сестры Лаврина Нименко повыходили замуж, разъехались неизвестно куда и с тех пор никогда не наведывались, не приезжали на хутор…

«Что же сказать этому бродяге, явившемуся из-за границы?.. Как его встретить?» — думал Данило, пытаясь найти для себя точку опоры, чтобы увереннее повести наступление на возможного ночного гостя. В душе то поднималась, то затихала целая буря противоречивых чувств. Каждое из них можно было объяснить и оправдать, но какому довериться? Кто он, нынешний Лаврин, — враг, докатившийся до подлости, или по-прежнему — товарищ, односельчанин? Карать его ненавистью или выражать сочувствие, звать в хату как порядочного человека? Здороваться вежливо, за руку, или верить слухам, которые дошли до Мокловодов из этой его «бонновской» Германии: будто в какой-то ничтожной тамошней газетенке люди видели фотографию Лаврина; был он во френче — и не иначе как в военном, хотя никто не знал, в какой армии носят такие френчи, а на голове — фуражка с чужеземной кокардой. И под фотографией этакое слезливое стихотворение, названное «Письмо домой»: «Скучаю, мама, я за вами…»

Прошлое беспрепятственно входило в сердце Данила, вытесняло другие мысли, вызывало в памяти значительные и совсем незначительные события того времени. Данило цеплялся за каждое воспоминание, старался постичь все без разбору, придерживаясь хоть какой-то последовательности. Но ничего путного не выходило. Не мог он ответить себе: кем же, в конце концов, является для него Лаврин?

Как ни раскидывай мозгами, как ни крути, а определенное мнение о Лаврине «с той стороны» никак не складывается. Оно, конечно, есть, мнение. Его не может не быть, но оно не полностью собственное, а как бы с примесью чьей-то антипатии или любопытства — так сказать, двойственное, то есть самое нелестное мнение о человеке. Такой взгляд сложился у него, Данила, то же самое слышал он от людей, у которых Лаврин Нименко вызывал интерес, и от тех, кто просто любит точить лясы. Вот эта-то двойственность оценки и не удовлетворяет Данила — ведь речь идет не о чужом, неизвестном, незнакомом человеке, а о школьном товарище, с которым вместе росли, мечтали о морских походах. И любили одно — Днепр да Сулу. И в одном отряде играли в Чапаева либо в «красных» и «белых»…

А зоотехник Марийка твердит одно: если он, дескать, такой храбрый, то почему не убежал от отца, когда тот насильно уводил его из дому, — двенадцать лет, не маленький!.. И вообще — как можно бросить родную землю, короче говоря — предать ее? Мыслимо ли обойтись без Родины, без того милого, своего, святого, что и составляет твою суть? Кого и что любит такой человек? Да, что он любит, если не глупую свою славу? Всю планету, все человечество в целом? Но любовь всегда конкретна. Всеобщей любовью прикрываются лицемеры, так называемые «внутренние эмигранты» да прочая нечисть. Для них Родина — нечто такое, чем выгодно пользоваться.

Молоковоз дядько Веремей ведет свое:

— Тому худа не отбыть, кто привык неправдой жить. К чистому поганое не пристанет… Ну, сказать бы — никто себе не враг. И опять же — в гостях хорошо, а дома лучше.

В голосе дядька Веремея не слышится ни порицания, ни одобрения. Он привык прятаться за словами «ну, сказать бы…», в них выражался его нейтралитет. И еще дядько Веремей любил повторять: «Ты — человек, покуда тебя люди уважают. А это г. . . гляди-ка, еще и подковырнуть норовит. Небось думает всех обвести вокруг пальца…» Это относилось к недругам дядька Веремея — их у него и к старости не поубавилось, и он приобрел привычку воевать с ними заочно.

Так прерывал Данило нить своих размышлений, будто останавливаясь посреди дороги, как путник останавливается в лесу, когда налетит ветер. Данило прислушивался к себе, к своим мыслям и не находил ясности. Он постарался отвлечься от этой непосильной задачи, начал думать о конкретных вещах, но какое-то противное чувство неуверенности не отпускало, совесть его была неспокойна.

Пламя в очаге, почти совсем потухшее, снова ожило, затрещало, разбрасывая искры, — это вспыхнул сушняк, подброшенный Данилом. Вода в котелке закипела, и Данило стал внимательно следить, чтобы у рыбы не побелели, не вылезли глаза, боясь пропустить тот единственный в своем роде момент, когда ее следует снять с огня. Надо, чтобы рыба не кипела слишком долго, чтобы она не разварилась, — тогда лишь получится не какая-нибудь вообще, а именно рыбацкая уха, такая, какую умеют варить мокловодовские рыбаки, ставящие на реке неводы и ятери, такая, какую и Данило с товарищами не раз варили на пастбище.

Взявшись за дело, он продолжал по порядку: принес из хаты глиняную миску (они с матерью, как и многие, жили теперь на две хаты. Вторая, новая, уже под крышей, стояла в Журавлинцах по соседству с хатами Плютихи и дядька Веремея), взял деревянную ложку, горбушку привозного хлеба — душистого, в меру подрумяненного, как домашний. Примерившись, плеснул себе в миску сдобренной разными приправами ухи из окуней и начал есть.

Данило поверил словам матери, ждал Лаврина, думал, если не к нему, то уж в свое бывшее жилище непременно заявится. Отсюда, с бугра, на котором Данило расположился для ужина, были видны как на ладони и хата, и сараи Нимальсов, все их проклятое подворье; не раз кто-то из-за Сулы, наверное из мести, поджигал эти постройки, да вот, поди ж ты, не сгорели, всякий раз хуторяне успевали потушить огонь. Тушили из милосердия к одинокой (да, считай, одинокой, хоть у нее и была где-то дочка) кривой Марфе. Она занимала, как уже было сказано, только половину хаты, да и ту никогда не могла натопить так, чтобы вода не замерзала хотя бы в подпечье. Топливом в Мокловодах служил сырой тальник с островов и плавней, скошенный ситняг и очень редко — колотые дрова (по-местному — колынцы). Все это было недоступно старой Марфе — ведь каждый хуторянин старался для себя. Ограду вокруг двора — знаменитую Нименкову ограду из дубовых кольев — понемногу разобрали, растащили, а ныне, когда начали настойчиво поговаривать, что выселяться придется на год раньше, чем предполагалось, то есть до осени этого года, дошла очередь до ставен, до дверей, до дверных косяков — тащили все, что могло гореть… На эту зиму вполне можно бы запастись дровами — на островах поспешно рубят деревья, но слух пошел, что зимовать в Мокловодах людям не дадут. Возить дрова в Журавлинцы рубщики пока не осмеливаются, да и куда их везти — Марфе неведомо, потому что для них, одиноких, хаты только начинают строить…

Нет, не похоже, чтобы кто-нибудь входил во двор к Марфе. Лаврина он узнал бы издалека.

Уже после того, как проехал на моторной лодке Васько, сын дядька Веремея, электрик с ГЭС, строящейся в Табурище, приплелась Марфа. Издали поклонилась в пояс Данилу, приговаривая: «Добрый вечер, добрый вечер…» — и давай, точно важное дело делает, бранить самое себя: дескать, и по земле-то ходить у нее сил нету, и не нужна-то она никому на всем белом свете, даже смерть не берет, а вот погибели на таких, как она, нет и нет.

— Поминальную свечку до самого неба поставила бы тому, кто устроил бы так, чтобы человек жил только до тех пор, пока работает да пока его работа нужна ему самому и людям. А то… все вокруг бегают, шумят, куда-то спешат, а ты ковыляешь, путаешься под ногами, бредешь будто сама не своя… И надо же до такого дожить. Его время вышло, а человек живет и живет. Значит, у кого-то другого время отнимает. В Мокловодах, в глухомани, и то, глянь, сколько человеку всего надобно, всё хочется, да побыстрее. Тебе вон, Данило, уж и лошади не хватает, скорей да скорей — вишь, мотоцикл купил. А в городе-то что творится? На большаке? Машины тучей плывут. У людей, я чай, барабанные перепонки лопаются, головы раскалываются от грохота да чада… Уж ехали бы куда-нибудь, хоть в такие же Мокловоды, доживали бы здесь свой век. А и есть ли где поблизости такие села, где людей еще не одолела нечистая сила, не захватила эта горячка?.. Где не гонит их черт почем зря, а живут они тихо-мирно, по порядку — куда торопиться-то, разве что к смерти?.. Да нет, видно, везде нынче одно и то же. И обживаться-то на новом месте мне уж некогда… Но хотя бы и моложе была — зачем суетиться? Свет велик — его не обживешь. Где нагрел под собою, там и сиди… Свет повсюду одинаков. Жить будешь так, как он прикажет, не иначе. Захочешь иначе — он не захочет. Вот и суди: он большой, а ты маленький — кто кому подчинится?..

Кривую Марфу, мать-одиночку, нетрудно понять. Пока была моложе, все успевала. Видела и слышала, на сколько хватало ее разумения. Понимала, как трудно жить одинокой, но находила в себе силы все претерпеть. Да и что поделаешь — приходилось терпеть. Иначе не заработала бы на еду, на сапожки маленькой дочке, чтобы та могла ходить в школу. Не боялась никого и ничего, ведь у всех нас главная защита — здоровье. Было здоровье — все было. Не так, как у людей, ну хотя бы так, как около людей, — кому охота выставлять напоказ свою нужду или хворь?

В хату Нименко, хоть и жили в те годы по землянкам, никто не хотел вселяться — она, мол, проклята, а кривая Марфа, как только ей предложили в сельсовете, в тот же день с ребенком и перешла: раньше-то по соседям ютилась. Топили они с хозяйкой вдвоем одну печь: Оришка Нименко ставит свой горшок на жар, Марфа свой сбоку либо в челюстях. И жилось не хуже, чем теперь, когда у всех достаток. Накрыла старость, как мокрым рядном, — все переменилось. Звала к себе Людку — и слушать не желает: «Мне и тут хорошо». Жила бы Марфа и жила, кабы не эта суета с переселением. Никто, кроме Прокопа Лядовского, за всю весну ни разу к ней не наведался, не заглянул — всяк занят собой, озабочен переселением. Услышит Марфа, где-то неподалеку человек разговаривает, — спешит, ковыляет, хочется послушать. То да се, ухо наставит — вот ей и пожива. И на сегодня, и на завтра, и на целую неделю… Переберет услышанное на все лады и так повернет и этак, придаст чужому рассказу свою окраску. И долго-долго будет жить памятью о том дне, когда услышала новость, пока не случится что-нибудь еще. Много таких воспоминаний накопила Марфа. Только ими и занята ее голова, только ими она и живет.

— Я пока не выкидываю станок из хаты: то Плютихе в новую хату половики выткала, а теперь Веремей просит… Не слыхал, Данило, скоро нашу сторону ломать будут? Коли не поспешат, то, может, и вовсе передумают.

— До осени не тронут, бабуся.

— До спаса, значит. А тода? — Марфа всегда так говорила: не «тогда», а «тода».

— Тогда продавайте кому-нибудь хату на слом. Или сами разберите ее, сожгите… воля ваша.

— Да-да… тода, иди, мол, в новую хату, сквозь огонь пройдя. Чтобы все грехи позабыть… Чтобы все сызнова, без грехов… Да пусть их как знают, а мое дело — Веремею доткать. Обещал перевезти в Журавлинцы, если вытку… У каждого свое дело. Всю жизнь человек живет — всю жизнь дело делает. И счастлив тот, у кого жизнь с делом не расходятся… Эх, время… Была и я молодою… Сижу это недавно на рогоже у припечка, дремлю (лежа-то мне давно спать невмоготу, сразу сердце останавливается). Не рассвело еще… Сплю — не сплю, вдруг слышу, дверь — скрип! Глядь — стоит на пороге! В серой рубахе, без шапки и уж до того хмурый да невеселый… Но молодой, рослый, такой, каким я его знала. Смотрит в передний угол на лампадку — она у меня день и ночь горит — и говорит, не разжимая губ: «Я пришел к тебе, Марфа. Давай поженимся, коли тода не сумели». Протягивает руку, берет меня под локоток, а я ничего не чувствую, ну будто он и не прикоснулся ко мне. А только слышу снова его речи: «Не загадывай далеко, Марфа, — нового пришествия не дождешься… Давай поженимся». Очнулась я, когда в хате совсем светло стало. В сенях поросенок завозился… Хотя оно, конечно, не дело держать свиней в сенях… И куры кудахчут — куда с ними, Данило, коли и впрямь переселять вздумают?..

— Там, бабуся, будет сарай для мелкой живности.

— Хаты, говорят, на новом-то месте стоят рядышком, впритык одна к другой. Как солдаты по команде — навытяжку, в линеечку… После нашего-то приволья — да в тесноту, в скученность. Соседи небось все перессорятся, а то как же: там курица на грядку забрела, там гусыня. А потом вишня разрастется, свесит ветки через плетень… Языкатых хлебом не корми!.. Заберут люди все свое, и скотину, и сено, хаты разберут кто захочет, все возьмут, перевезут — три версты не велика важность, — а чего-то все-таки не возьмут. Чего человек не в силах с собой унести, того-то как раз и не возьмут… Его и в десять приемов не увезешь… И за всю жизнь тоже, потому что его взять никак невозможно. Нельзя его взять руками, как, положим, сено или деньги. Берут его душою. И берут по капельке, так что, если и захочешь, не увидишь, когда его взяли, и как, и посколечку. Тайно берут… И так, чтобы хватило на все поколения, что до нас жили и после нас будут жить. Оно и у предков было. Вот этого-то как раз и не возьмут люди. Оно вроде бы ничье и всехнее… Ты не скажешь, Данило, как это называется?

Данило молчал. Он и в самом деле не знал, что имеет в виду кривая Марфа и как это называется — то, чего не могут взять с собой мокловодовские и, вероятно, вообще все приднепровские переселенцы. Ему было стыдно перед старой женщиной, но что поделаешь — сам он почему-то не чувствовал ничего подобного, не знал, чего бы он не в силах был взять с собой. Ну, конечно, не возьмешь плавней, трав. Не возьмешь Качалы с деревьями, кладбища, на котором похоронены и отец, и дед, и бабуся. Птиц тоже не возьмешь… Целые тучи птиц полетят искать другие плавни, другие острова, ведь Журавлинцы лежат посреди степи, там пока нет деревьев, нет тени. Уйдут под воду тропинки и дороги, сольются с нею пот и кровь тех, кто не жалел себя ни в работе, ни в сражениях с врагами, — так в конце концов… и должно быть. Без потерь не бывает обновления, а без обновления невозможно движение вперед…

Но все это Данило постеснялся сказать Марфе: слишком стара она для таких слов, они могут показаться ей непонятными.

— Душа моя знает, как называется то, что нельзя взять, — ведет свое Марфа. — Только голос чужой души невнятен, всуе его не услышать… А то, что нельзя взять с собой, берегут люди, ой как берегут! Как свою жизнь! Без Мокловодов жизнь не кончится, так сказано и в святом писании: весь мир будет испещрен проводами, повсюду загорятся яркие огни и люди от них просветлеют… А когда все земные жители покончат с грехами, очистятся от скверны (да сотворится это хоть завтра!), будет основана новая эра на семь тысяч лет… Слышишь, Данило? Мне один человек по секрету сказал (да какой там секрет — Тимоха из Жовнина, ты только не говори ему), что за границей не то вытравляют, не то как-то отнимают у человека память. Чтобы не было лишней. А ты другую наживай… То-то заботы людям!.. Демид вот разбирал свою хату, — хотел деньги за нее получить, да упал наземь вместе со стропилом. Сотрясение мозга. Теперь у него в голове все смешалось… Раньше думал — нынче не думается. Помнил — ныне не хочется и вспоминать… Не стало у человека ни мыслей, ни памяти. Легко Демиду… Лишние-то мысли вредны. Перебрался в Журавлинцы — там, говорят, маленько отпустило… Человек ко всему привыкает. Он и на льдине обживется, и на камне устроится. А переселяться, что там ни говори, никому неохота — страшно! Даже от слова этого — «переселение» — озноб пробирает. Той минуты страшишься, когда в последний раз пойдешь со своего двора… Крестьянин где хочешь душой прирастет, было бы к чему. Попробуй покинуть то место, куда ты корнями врос… покинуть родные могилы… Попробуй!.. Не пробовал, ну и не говори… Оно, правда, не у всякого так-то… Взять, к примеру, мою Людку. Сколько ни зову, сколько ни передаю через добрых людей: «Приезжай попрощаться, каменюка ты бесчувственная…» — не едет. «Чего я там не видела? В кизяках копаться? Грязь месить? Ослепнешь и оглохнешь в ваших Мокловодах. Тьфу на ваш хутор!..» Вот и весь разговор, и не дождешься от нее ничего другого. Свихнулась девка, будто и не моя кровь… Вы, молодые, теперь все одинаковы. Вам не было так трудно, как нам. Не очень-то гнули спину, а всего вдоволь — и поесть, и попить. Как сыр в масле… А коли все имеется, не хочется делом заниматься, хочется только утехи от жизни получать.

— На нас машины работают, бабуся.

— Не верь, Данило, чтобы машины работали на людей. Это люди на них работают. А когда на земле машин станет больше, чем людей, — значит, близится конец света. И человек окажется между небом и землей — висячим станет. Откуда же у него силы для дела возьмутся, если он от земли отгородился колесами да камнями?.. Попомнишь мои слова, Данило, ой попомнишь. Скоро все вспять пойдет. Из города побегут в село… И будут ходить пешком, чтобы кровь в жилах не пересыхала… А моя Людка видишь как со мной? Словно с нее все началось и на ней все кончится… Нет у нее, бесчувственной, ни памяти, ни… И чем она, чванливая такая, думает жить, коли даже Мокловоды выбросила из головы… И меня… И твоего отца, Данило… С ума сходит девка, ей-ей, с ума сходит!.. Верно говорю, ты приглядись к ней получше!.. В былые времена…

А я вот почему пришла к тебе… Входит в мою хату (под вечер дело было) какой-то чуж-чужанин — с Качалы, видно, там рубщиков много, а может, и еще кто, бог его знает… Входит и говорит: «Добрый день, хозяйка…» Так и сказал — «хозяйка…». «Пустите, говорит, на постой или хоть позвольте переночевать». И сует в руки деньги. «Господь с тобой, парень! Спи так…» Дала ему подушку, он и затворился в чулане, что на Воинцы выходит: там три раскладушки стоят и нары есть. Те, что на Качале работают, зачем-то поставили… Может, этот парень и впрямь будет ночевать в чулане, не видела, как будто не выходил…

Это был интурист Лаврин Нимальс-Нименко.

Про Олену Кабачкивну и прочее

Навестить Васила Дымского я положил себе еще вчера с вечера — не без умысла, конечно: он для меня — первожитель, которого всегда хочется слушать, видеть, узнавать снова и снова. Быть может, мне так хотелось его видеть из-за Олены: обязательно Васило о ней что-нибудь скажет. Ведь перед ним я не таюсь, что ищу с нею встречи, не зная, впрочем, заранее, что она нам обоим даст. Но, возможно, и что-то другое тянет меня в почти убогое жилище Васила Дымского.

Я вышел от Лядовского еще до восхода солнца, потому что узнал у него, что Васило теперь не «какой-то там сын пономаря», а человек, до крайности необходимый всем застройщикам, дня не проходит, чтобы его кто-нибудь не приглашал («Без вас дело стоит — кланяюсь земно, прошу покорно»): либо глину копать да возить, чтобы потом месить ее для мазания, либо рвать вилами вальки, чтобы кидать их мазальщикам на чердак, — работа все мужская, связанная с землей.

Нынче, сказал мне на прощанье бригадир, у Васила тоже есть дело: возить глину к Станиславе. Вчера еще в обед взял пару волов, чтобы попасти их как следует на плавнях: старой Татьяне Жилихе, Станиславиной матери, пришла фантазия делать все стены, и печь, и трубу, и лежанку только из глины, добытой на своем глинище: дескать, лучшей глины и не ищи, все равно не найдешь — мягкая, не солонцеватая, значит, углы в хате всегда будут сухие, а главное — глина эта без камешков, без гравия («У кого ступни стерты в замесах до живого мяса и даже сейчас на старости лет, не твердеют, тот знает, что такое каменистая глина»). А на нашем, жиловском, глинище она такая, что, ежели добавишь к ней чего надо (свежая ржаная полова или мелко рубленная солома сюда годятся), будет стоять, не потрескается, пока сам жив. И кирпич из нее — сырец — ни в какое сравнение с жженым не идет! Вот и будет возить ее Васило Дымский, как велено, отсюда, от Матвеевской мельницы, что на Дубровской гати, в самые Журавлинцы — да все по песку, по песку, а потом — мимо Михнова кургана, через Штепурину заводь, за Киевский тракт…

Встал Васило и нынче очень рано, сразу после третьих петухов, хотя отлично знает, что его петух кукарекает на целый час раньше, чем другие, и до времени будит детвору («Ишь, как поросята, разлеглись на новых соломенных рогожках… всем хочется поближе к матери»). Уж сколько раз Васило наказывал жене зарезать этого красного петуха, когда Олена придет в гости («Мало ли она детишкам гостинцев переносила!»), а как дойдет, бывало, до дела, отнимает его у Василины и, подержав на вытянутых руках, опускает на землю — живи и помни мою доброту («Темного луга калина, доброго роду дитына»)…

Извилистые, пересекающиеся тропинки, которым в Мокловодах несть числа, скоро вывели меня на прямую тропу, привели к уже известному нам ориентиру — дикой груше, до сих пор целой и невредимой, растущей близ старого нашего копыловского очага. Я повернул к пепелищу и сразу узнал то место, где мы в мае того далекого года последний раз сидели с Оленой.

А вот, на отшибе, Станиславина хата. Не хата, а нагромождение глиняных глыб, и посреди него — цела-целехонька печь с белым, чуть синеватым сводом, с трубой, а у подпечья что-то быстро делает женщина — наверное, Станислава.

Я окинул внимательным взглядом границы бывшей хаты, словно там можно было что-то увидеть, кроме лебеды и густых калачиков — хорошо известных лапчатых растений с кругленькими, в оборочках плодами, похожими на вылепленные из теста кныши; в детстве эти растения были для нас лучшей забавой и лучшим лакомством («Пойди попасись в калачиках, пока напеку лепешек да сварю картошку»).

— Олена о тебе спрашивала, — не здороваясь, сейчас же подошла ко мне Станислава. — Позавчера была у нас на замесе, — прибавила она, вероятно желая, чтобы я как-то отреагировал на ее слова. — Здравствуй, доброго здоровья, Валерий.

— Спасибо… и тебе того же. Рассказывай, как живется.

— Вчера доехали до Дудчина, но вода снесла мостик, никак не переехать, а вброд — вязко, так мы, три подводы, воротились домой. А хотели привезти дубков на дверные косяки да на рамы для окон — там, говорят, есть поваленные. Дети у меня растут послушные, мать чувствует себя, как в ее годы положено. А я… готовлю вот Василу завтрак, он у меня нынче глину будет возить из нашего глинища. — Она перевела взор на полоску своей ржи — колосья стояли высокие, сизые, будто подернутые дымом; была пора, когда озимые злаки наливаются, пахнут хлебом. И неожиданно и непонятно умолкла, озираясь, словно что-то уронила и никак не найдет ни в лебеде, ни в густых калачиках.

Я проследил за ее задумчивым взглядом, однако не успел понять, что он выражает, потому что Станислава, точно ничего не произошло, опять заговорила, начала рассказывать разные случаи из переселенческой эпопеи, что с кем стряслось, да как Олена искусно (это у нее от матери) шьет-вышивает («Три Тараса Шевченко на белом полотне… Вот пойдем, посмотришь, как она мне рушники вышила — и цветы всякие, и надписи… И мережки тоже разные — с маленькими дырочками и с большими… Мережку вообще может сделать какую вздумается: и ляховку, и тройчатку, и московскую — любую»).

— А песен каких только не знает! И в Ялинцах записывала, и в Воинцах. Моя мать говорит, что вот эту пели еще во времена ее девичества:

Ой ти, дубе, дубе,

Кучерявий дубе.

Що на тобі, дубе,

Два голубе гуде.

А третя — голубка —

По саду вуркоче.

Любив козак дівку,

А тепер не хоче.

Он ей говорит:

Пусти, дівко, камінь,

Камінь за водою.

Як попливе камінь,

Зійдусь я з тобою.

А она ему:

Ой як тяжко-важко

Камінь той пускати.

А ще тяжче-важче

Любов забувати.

Хорошая у Олены работа — мир наблюдать… («Мы-то ничего особенного не видим, никакого такого знака».) Наблюдать и описывать… И что ныне есть, и что раньше было… Вот ты, Валерий, что ты помнишь о своем отце, о Кирилле Лукьяновиче, или о его отце — Лукьяне Васильевиче, о Василе Епифановиче, о Епифане… Дальше и сама Олена Кабачкивна не знает, хоть и расспрашивала людей про ваш копыловский род… Всем-всем интересовалась. Ведь он, говорит, Валерий, — самый-самый первый из их рода, куда там — из всего Присулья, кто достиг таких высот духовности и умеет писать о людях. Это трудная работа — наблюдать и описывать. Потому что каждый человек похож на какую-нибудь песню. Вот по песням Олена людей и помнит и узнает… Ты любишь петь такую — значит, и ты такой. А он — другую, ведь и сам он — другой… Олена завела себе — я сама видела — такие тетрадки о семьях, в которых любят петь. Напротив имени твоего отца записана знаешь какая песня?

Ой наступала та чорна хмара,

Став дощ накрапать…

Дальше я не успела подсмотреть: Олена читала, какие песни в других семьях поют…

— А напротив моего имени какая песня — подглядела?

— Никакой нету… Есть у дедушки Лукьяна, есть у дядьки Федора, да будет им земля пухом и твоему отцу вместе с ними… Есть песни у всех теток, родных и неродных, а у тебя — никакой.

— Значит, и я… никакой?

— Может, и так… Я по себе сужу: у меня тоже нет песни, которую я особенно любила бы петь. Все песни наши, все хороши. Но так, говорит ученая Кабачкивна, на свете не бывает… чтобы все хороши и никакого различия… Значит, и я… никакая… А не Васило ли это едет?.. Похоже, он, потому что на волах. Я с тобой заболталась, а там то ли варится, то ли нет. Побегу я, Валерий, побегу… Счастливо тебе… Вчера у меня коса сломалась, так один обломок мне теперь вместо ножа служит, а другой вот он…

Она срезала на ходу охапку травы, подхватила ее под мышку и пошла к печи. А я неторопливо зашагал навстречу подводе, размышляя над Олениным этнографическим методом. Получалось, какую песню ни возьми — «все наши и все хорошие». Но так получалось только до тех пор, пока я не сравнил песню «Ой надвигалась да черная туча» с моим отцом. Выразительно двигаются его рыжеватые, от природы нависшие над глазами брови. Шевелятся толстые темно-красные губы, и льется голос, немного, пожалуй, грустный, но не печальный — ведь и отец никогда не предавался печали. Едва угадываемые подголоски как бы сдерживают порыв грусти, как бы подкрашивают розовым светом сумеречный тон основной мелодии — это характерное для отца настроение, так он воспринимал жизнь. А ритмом своим песня напоминала его походку: шаг широкий, размашистый, не крадущийся, а такой, словно отец весь устремлен вперед, хотя, правда, при ходьбе он постоянно морщился («Кто пьет, тот кривеет, кому не дают, тот глазеет») — так донимали его мозоли: нога в подъеме высокая, оттого мякушки под пальцами («Я, сами видите, какой человек — мякушка, мягкосердечный; где бы что ни случилось, беда, горе какое, все мне покою не дает») — ну словом, мягкие подушечки под пальцами и пятки сильно натирал, иной раз до водяных мозолей, до кровавых ссадин.

Это я все об отце.

Зазвучало, как жалоба: «На запад солнышко склонилось, упали тени на поля», и перед глазами возникла Гафия, женщина, похожая на тень, на вечернюю тень ее в ранней молодости соблазнили, она — мать-одиночка, и свет ей не мил, возненавидела всех-всех людей. Бывает, и солнце навевает грусть…

Васило встретил меня приветливо и так, точно мы сегодня уже виделись, да не успели закончить разговор; заговорил с явным удовольствием:

— В хате ни горсточки муки. А ветер с самого утра добрый, дай, думаю, заодно и на мельницу махну, смелю хоть мешок зерна. У Нигонида, сказывали, один дядько с того берега так здорово бороздки в камнях наковал, что, коли догадаешься, прежде чем молоть, слегка увлажнить пшеницу, не нужна и вальцовка. Ну подъехал я, а на мельнице, на дверях табличка: «Этот старинный объект, — так прямо по железу и написано, — строго охраняется государством и не подлежит ни разрушению, ни какому бы то ни было использованию…» Придется воротиться назад с мешком и с глиною…

Волы попаслись, мы поехали дальше.

— Олена вчера была у нас, ночевала. Кажется, у Станиславы хату мазала, то ли еще что… На своем месте в чулане ложиться не захотела: лучше, говорит, на вашей телеге сена настелю — до чего же мягко спать. А что, спрашиваю, такая невеселая — устала или, может, взгрустнулось? Молчит, мнется. Ну, я добиваться не стал. Только, говорю, гляди не поддавайся, ежели на твоей стороне правда… Опять же молчит… Мяты принесла — хватит трижды пол застелить. Где-то в плавнях набрела на нее: и кудрявая, и холодная, и водяная, и полевая, и мелкая «собачья» — всякая, и вся, говорит, росла в одном овражке близ лимана. Наверное, водой нанесло. А среди мяты — дикий шафран, дочкам моим в косы вплетать… Для Олены нет цветка лучше, чем дикий шафран: стройный, как она сама, прозрачный, как вода, и огненно-желтый, почти красный.

Ну, что же вы встали?.. Гей, быки! Поставим Станиславе новую хату («У нашей да вдовушки на семь окон хата»)… Не переживай, Валерий: клянусь, что сдержу слово, передам Олене низкий поклон от тебя. А ты заходи к нам, заходи… Мне с тобой легко («Ой, пойдем-ка мы сюда — уходить не хочется!»).

Исповедь интуриста

Плавни цвели вовсю, буйно разрастались, быстро, как никогда прежде, покрывались густой зеленью, с каждым днем становились все красивее, радуя людей и одновременно вызывая чувство грусти оттого, что красота эта так недолговечна. Особенно нетерпеливые хуторяне по утрам уже отбивали косы, обходили только им известные углы и закоулки, приглядывались — не вымокла ли трава, не поредела ли. Сула в половодье снесла всю муть и теперь, то вытягиваясь в нитку, то изгибаясь крутым коленом, до краев полная текучей воды, струилась чистая-чистая, спешила к Днепру, как хорошая дочь спешит на зов отца. И опять сидели на гнездах аисты. И красовалась подернутая сизым дымком колосистая рожь.

Так повторялось из года в год, и из года в год Мокловоды приспосабливались к переменам в природе, обращая их себе на пользу. Все тут знали безо всяких сторонних предостережений, что раз в семь лет Днепр и Сула заливают плавни — потоп, да и только, многие хаты стоят в воде чуть ли не по самые крыши. Вода спадает лишь в конце мая, огороды приходится обрабатывать на троицу, но зато картофель в такие годы растет так быстро, так стремительно, что трескается земля под кустами, поэтому копают его в обычный срок. И работают люди как обычно, словно ничего особенного не произошло, — заведенным порядком, сноровисто, обдуманно.

А в эту весну на огороды выходили недружно и не все: как только на хутор приехала оценочная комиссия и принялась составлять акт насчет сноса построек, а заодно определять положенные за них денежные суммы, стало ясно, что слухи о выселении ходили не зря. Кто похитрее да посообразительнее махнули подальше от Мокловодов. Но самые первые из них, те, которые по старой памяти устремились на плодородные земли Таврии, скоро побросали тамошние кирпичные домики, оставили все, — как говорится, и печеное и вареное, — потому что воды в тех краях кот наплакал, ее привозят в бочках, издалека. Сильно поиздержавшись, в унынии прибились они снова домой. Просились к соседям, а случалось, и без спроса занимали чужие чуланы и сараи — свои-то хаты развалили, и вместе с односельчанами каждый день ходили в Журавлинцы — строиться. Опять вскапывали заросшие было сорняками огороды, жгли бурьян, урывками, когда выдавался свободный час, сыпали в землю семена — у кого что было. Все жили на два двора: тут возились на грядах, заготавливали на зиму для скота сено, — быть может, в последний раз, а там не вылезали из замеса, клали стены из самана либо отливали из глины, обмазывали как положено. Хаты — с риштовкой, сараи — без нее.

Те Мокловоды и не те. Все вроде бы на месте, кроме Веток — дальнего конца, что у самого устья Сулы, да все не так, как было. Торопятся Мокловоды, дергаются, кидаются из стороны в сторону, как заблудившиеся волы, ищут верную дорогу. Постоянно жили теперь на хуторе только совсем уж ветхие старики, по большей части вдовы и калеки. Они не щадя сил ухаживали за ребятишками, кое-как приглядывали за старыми усадьбами, закрывали на ночь калитки и ворота, запирали при помощи железных болтов ставни, если молодые хозяева не являлись ночевать, и, не зажигая света, ложились спать. А до того как лечь, бродили вокруг хат, выгоняли из-под лопухов притаившихся там уток с их выводками, доили с внуками коров, отвязывали телят, вели их домой и при этом бранили на чем свет стоит, потому что телята брыкались и упирались, как дети. И если казалось, что уже все переделано, как тому и положено быть у хороших хозяев, бабуся наконец позволяла себе сесть и начинала перебирать в памяти: не забыла ли завязать на веревочку дверь в сарае, задвинула ли засов в сенях. Чего только, бывало, не передумает, пока не начнет дремать.

А чаще всего старики сходились у кого-нибудь в хате — на людях-то не так тоскливо, — рассаживались кто где и, перебрав устаревшие новости, часами говорили все об одном и том же, о главном: что да как будет, когда их не станет. При случае кивали в сторону островов, где по вечерам ярко вспыхивало привозное электричество, вызывая добрые и недобрые толки. Чуть подальше электрических огней, вниз по Днепру, на правом его высоком берегу, где словно бы висело над рекой бедное с виду, старинное большое село Табурище, день и ночь гудела от моторов земля — строили ГЭС, вели-насыпали длиннющую, в десять верст, широкую и высокую плотину. Со временем она преградит течение рек, вода, как потом станет известно, зальет двести двадцать пять тысяч гектаров плавней и пашни. Над Мокловодами и над десятками других таких же древних поселений толща воды будет, наверное, не ниже луковского осокоря — он еще стоит, и верхушку его видно далеко-далеко, со всех четырех сторон света, откуда бы ты ни шагал по песчаной дороге к своему родному хутору. И тем, кто в недалеком будущем будет плыть тут на лодке или мчаться стрелой на крылатом «метеоре», и в голову не придет, что когда-то здесь жили люди, росли травы и деревья, пели птицы…

— Переселяемся, — коротко извещали мокловодовцы разбросанных по всей стране знакомых и родственников, а кое-кто, наиболее дальновидный, писал о том даже своим постоянным «курортникам из города», тем, кто летом наезжал сюда один или со всей семьей, чтобы отдохнуть на лоне природы, пожить, истратив совсем немного денег, в этом укромном и красивом уголке, насладиться земным привольем… Многие откликались, навещали родительский либо дедовский очаг, чтобы попрощаться с ним или увезти с разрушаемого кладбища останки близкого человека, а то и просто убедиться своими глазами, что пришел конец тому миру, который они знали сыздавна. Были и такие, кто мчался на хутор с одной-единственной целью — заявить наследственное право на хату. Правда, нередко выяснялось, что «хозяева» и узнать-то эту хату не могут, но тем не менее, раздобыв акт переселенца, они получали по нему от государства денежное возмещение и льготу на приобретение строительных материалов.

И мокловодовцы откладывали важные, не терпящие отлагательства дела, встречали и потчевали званых гостей. То в той, то в другой хате, а иногда и во дворе, где-нибудь под грушей или в саду, собиралась уйма народу — ни дать ни взять свадьба. Гуляли с музыкой, вспоминали былое, пели прощальные песни, плакали да и расходились, согласившись в конце концов, что не только свету, что в окошке, не в одних Мокловодах люди живут, ну и мы обживемся, привыкнем, главное — держаться друг за дружку, не разбрестись по земле, не уехать на чужую сторону.

Кривой Марфе тоже повезло: на этой неделе и к ней гости за гостями. Званые и незваные. Сначала приехала Люда из Кременчуга («Людка из города», — подсмеивались соседские парни, а слова эти возьми да и прилипни, так ее и зовут). Люда озабочена, однако настроение — лучше не бывает. «А ведь раньше плевалась: дескать, и такой наш хутор, и сякой, яма, да и только», — втихомолку радовалась Марфа случаю оправдать перед бабами, как только они снова соберутся на «сходку», тогдашнее дочкино высокомерие. Думали, Людка чурается матери, а она, видите, приехала, да еще и с гостинцами.

А на самом деле Людку привело из города не что иное, как желание сообщить всем недругам и насмешникам, что она, та, которую в Мокловодах, почитай, ни во что не ставили, в Кременчуге выходит замуж. Не за холостого парня, правда, ведь она и сама девка не первой свежести, но выходит. Павлушко́ (с ударением на «о») — разведенный, однако на детей вроде бы не платит («Их у него с нею не было, оттого и развелся»). Старше на девять лет, «пьяным за всю неделю ни разу не видела», «зарплату, говорит, будешь получать ты, Людка», родом из наших мест. Хочет сегодня же приехать на сговор и чтобы «увидеть вас, мама, а меня посватать по закону, по обычаю».

Вот почему Люда, едва переступив порог, едва успев поздороваться, швырнула сумку на лавку и бросилась искать материну сборчатую юбку, чтобы надеть ее поверх своей праздничной. Притащила глиняные горшки, щетки, тряпки — закипела в хате работа, запахло разведенной белой городищенской глиной, ударил в нос нафталин — это Марфа вытащила из сундука домотканые половики, чтобы застелить ими припечек и лавку: от праздника до праздника лавка стояла ничем не покрытая, а была длинная, начиналась в переднем углу, заканчивалась у посудного шкафчика. Нынче вечером приедут Павлушко́ с Васьком, сыном дядька Веремея, электриком с ГЭС, так уж надо встретить как подобает, выложить все лучшее, что есть в хате.

Соседи не спускали глаз с Марфиного двора, сперва один, потом другой, третий — словом, все узнали, в чем дело, и теперь боялись пропустить малейшую подробность, имеющую отношение к этой немаловажной для хутора новости — к Людкиному замужеству. Изумлялись ее проворности и энергии: это ж не пустяки — так быстро побелить хату снаружи, сгрести граблями весь сор, сложить у хлева все, что раскидано по двору, при этом успевая наставлять старую Марфу, как следует культурно обходиться с Павлушком: ведь он такой чувствительный!.. Обещал забрать их обеих на ГЭС, как только устроится там шофером либо экспедитором, а если повезет — весовщиком на станции («Его отец Ливон — токовым в ялинском колхозе»). Квартиру Павлушко сейчас получать не желает, поживет в бараке для холостяков, пока они не сойдутся с Людой законным порядком. Перед Октябрьскими будут сдавать новые дома с украшенными резьбой лоджиями… «На высоком обрыве эти дома, поглядишь — ширь безоглядная… вот это квартира!.. Светлица, две спальни, ванная, туалет… Красота неописуемая! Поживем и мы, как люди живут. Осенью, говорит, обеих заберет… Квартиру вырвет, кровь из носа — вырвет…»

— Вырвет, дочка, вырвет… помогай ему бог… И в чулане можно переспать, коли приедет; вчера, правда, я пустила туда ночлежника. Ты бы поглядела — может, он уж встал. Худющий, кожа да кости. Мы с ним долго разговаривали. Как завели с вечера, а ночи-то нынче с гулькин нос… Обходительный мужчина. Вычислил по дням, когда будет Петр, а когда Антоний… Ты помнишь, как при фашистах плавни наши горели? Мне это в память врезалось. Мы тогда как раз прибились к этой хате, спасались от лиходеев. Так здесь и остались — дай бог здоровья добрым людям за приют. Этот человек, ночлежник-то, — наш, мокловодовский. Мы их хату заняли… А отца у него, говорит, убили. Где-то на чужих фронтах, путем-то не знаю где… Люди про него всякое болтают… Что будто… был он в одной упряжке с теми немецкими дьяволами, господи прости… Я к таким людям, ей-ей, страх немилосердна. Было и у меня с Савкой, как вот у тебя с Павлушком, только еще хуже…

Что было у матери с тем Савкой, Люда слушать не стала, припустила через сад, чтобы поскорее увидеть ночлежника, приехавшего с чужой стороны, а главное — посмотреть, не мелькнет ли на Суле Васькова лодка с Павлушком. Сперва глянула в оконце, толкнулась в дверь — ни души. Выбежала на самый высокий бугор, видно даже Бужин — пристань на другом берегу Днепра, так поредели на островах деревья, а на Суле за целую версту ничегошеньки не видать, только вода стоит высоко-высоко, как перед большим паводком…

Тем временем Лаврин, не отдохнув ни минутки после долгих ночных разговоров с кривой Марфой, даже не смяв постели, с рассветом вышел из хаты. Чувствовал он себя так, точно его внезапно растолкали посреди тяжелого сна. Лаврин бродил над Сулой, пытаясь объяснить себе овладевшее им мучительное состояние, то самое, когда не можешь понять, что с тобой происходит. От радости перехватывает дыхание, и вдруг острая боль обжигает сердце и… рвутся из груди неудержимые глухие рыдания, слезы катятся из глаз, а все оттого, что ты наблюдаешь самые простые вещи: как над плавнями рождается день и светлеет в реке небо, над которым громоздятся подобно горам серые дождевые тучи.

Тучи терлись друг о дружку, и наконец в землю ткнулась, словно змеиное жало, ослепительная молния. Еще одна, еще, а грому нет как нет. Из-за спины подул легкий ветер, река стала темно-синей и вся пошла мелкой рябью, точно ее от холода проняла дрожь.

Потом Лаврин увидел, как тучи разошлись и в сером небе появился крячок. Он с лету плюхнулся в воду, прижав крылья перед тем, как нырнуть. Вынырнул с рыбкой в клюве и бешено захлопал крыльями, словно испугавшись, что больше не взлетит в небо.

Лаврин заметил, что вдоль берега длинной жилой поднимается и тотчас опадает тихая вода, чтобы вновь возникнуть дальше, еще дальше — вероятно, там, где стрелой проносится хищная щука, преследуя добычу; в эту минуту он искренне желал себе смерти.

Дольше всего Лаврин, волнуясь, следил, как течение, всегда, подобно времени, устремленное в одну сторону, подхватывало и уносило все новые и новые массы воды, отдавая их ненасытному потоку, который называется прошлым, вечностью. Прикованный взглядом к этой движущейся бесконечности водяной ленты, он растерянно размышлял. Сам доводил себя до тупой боли в сердце, и оно, слишком слабое, не справлялось с нею — сбивалось с ритма, падало, замирало. Туманилось в голове, и живым оставалось лишь одно чувство: что он дома, в родных Мокловодах. И это спасало его от немедленной смерти, от страха перед ее неизбежностью. Себя ему ничуть не было жаль. Жаль было своего прошлого. Не оттого, что оно не вернется, как бы этого ни хотелось, а оттого, что оно беззащитно, что его нельзя оборонить, хотя, ты порой так несправедливо нападаешь на него, списываешь на него свои грехи, которые желал бы искупить, если б было по пословице: кто покается, тот от греха удаляется.

Вот так, пеняя на самого себя, не будучи уверен в справедливости своих суждений, чувствуя собственное бессилие что-либо изменить или хотя бы поправить, задыхался загнанный, отравленный жизнью Лаврин. Так порой человек задыхается из-за переполняющих его чувств, когда внезапно попадает из затхлой, удушливой атмосферы в свежую, чистую-чистую, как мокловодовские плавни, как Сула, как небо над ними.

…Однажды, еще в сорок пятом году, сразу после того, как он побывал у Безухого, Лаврину представился благоприятный случай возвратиться «чистым» домой. О, если бы господь осуществил его страстное желание!.. Такой случай больше не повторялся, однако Лаврин хранил память о нем как оправдание — мелкое, незначительное, но оправдание. И радовался, что он имел место. Если уж нельзя никак иначе оправдаться перед людьми, то хотя бы так: «Всем жить хочется. Никто себе не враг…»

…Безухий был доволен, что ему удалось завербовать в «ряды истинных украинцев» нового человека; теперь следовало извлечь из этого как можно больше пользы для себя, добиться награды за усердие. Он навытяжку стоял перед каким-то субъектом, вероятно офицером, и подробно рассказывал, как проходила вербовка, стараясь подчеркнуть собственную проницательность, которая и помогла-де ему сразу же заприметить «восточника Нимальса», едва лишь тот появился на торжище. При этом Безухий навязчиво демонстрировал офицеру свое омерзительное увечье, постоянно поворачивался к нему так, чтобы был виден розовато-синий нарост дикого мяса вместо уха… Да, Безухий, вне всякого сомнения, умел пользоваться уродством, свидетельствовавшим о его храбрости и преданности тому делу, которому посвятили себя «истинные украинцы», лелеющие надежду вернуться на родину «со штыками наперевес».

Безухий не пошел провожать подписавшего контракт Лаврина, только сообщил ему пароль: «Я от пана журналиста…» Этот пароль должен был гарантировать Лаврину безопасность…

Оказавшись на улице, Лаврин не направился к торжищу. В нерешительности остановился он у какого-то старого дома; вдруг из-за тяжелых сводов подворотни как из-под земли выросла светловолосая девушка. Лаврин быстро зашагал по тротуару. Девушка на ходу пристроилась к нему, пошла с ним в ногу. Смело, будто он был ее старинным знакомым, заговорила:

— Я от пана журналиста, Софа… Так и будешь называть меня повсюду, где бы ни встретились, уяснил?.. Сегодня я подошла к тебе только для того, чтобы познакомиться, — так приказал наш с тобою повелитель… Потом скажу остальное… Для тебя я — Софа… А для них, — девушка оглянулась, — для них я… «отработанная Софа»… то есть бывшая проститутка… Я была тогда чуть постарше, чем сейчас ты… Знаешь, когда это было?.. Да, чуть-чуть постарше… ребенком была я тогда…

Она вдруг больно стиснула ему руку и заплакала навзрыд. Заголосила, как по мертвому, но Лаврин — самому себе на удивление — не растерялся. Он начал гладить ей руку, как, бывало, гладил руку своей матери, когда ее обижал, а случалось, и бил разъяренный отец. И говорил Софе какие-то слова, хотя еще не знал причины ее горьких рыданий.

Софа так же внезапно — он даже не заметил, в какой момент это произошло, — перестала плакать. Затем вынула маленькое зеркальце, поправила прическу, и они пошли дальше.

— Я приставлена следить за тобой, — первой заговорила она.

— Меня ждет беда?

— Не бойся, ничего худого с тобой не случится. Станешь немцем или… предателем… если не отступишься от них… пока не поздно. Я с Подолья, слышал о таком крае? Из винницкого села…

— А сюда как?

— Вывезли немцы в сорок третьем.

— Безухий, наверно, твой земляк?

— Может быть… Не знаю… Он мой погубитель — это я знаю… Однажды — это было до заключения мира — нас свел случай, а возможно, так было суждено. Я пухла с голоду… и пришла продавать на это самое торжище свою, еще из дома, вышитую кофточку… Он — Безухий, как ты его называешь, — подстерег мой горький час, подошел, остановился рядом и говорит: «Идем со мной, я дам тебе хлеба…» Мы спустились в какой-то темный подвал, и он в самом деле дал мне целый батон. Я приходила к нему за хлебом и на второй день, и на третий — так прошла неделя. Он все выведывал у меня, кто я, да откуда, да где отец. И однажды, когда я возвращалась с хлебом, мой «земляк» (так он называл себя, разговаривая со мною) натравил на меня тех… Тех самых, что и тебя загоняли в ловушку… Тот, что старше других, чудовище, набросился на меня, начал рвать на мне одежду… С перепугу у меня отнялись руки и ноги, я не могла защищаться… Только кричала «Ой, мамочка», пока не потеряла сознание… Очнулась в подвале, где Безухий давал мне хлеб. Как выяснилось, я была не первой, кого «земляк» затаскивал сюда, для виду якобы защищая от насильников. С теми, кто «гнал дичь», он тоже расплачивался хлебом… Они беспрепятственно торгуют такими, как мы. Им все можно. Каждая пойманная душа приносит им большую прибыль.

Лаврин шел чуть впереди Софы. Он напряженно думал, как помочь этой, по-видимому, доброй девушке, и не заметил, что при переходе через улицу она вдруг исчезла. Исчезла, даже не попрощавшись.

До бараков оставалось еще не меньше версты по малолюдной дороге. Сердце у Лаврина было не на месте, он чувствовал, что сделал сегодня что-то скверное, тягостные мысли, ужасные догадки не давали ему покоя. Мучительный страх перед тем, что его ждет, гнал Лаврина в бараки, к людям. Как необходим ему был сейчас человек старше его, умнее, человек, которого бы он уважал, которому охотно доверился. Таким человеком мог бы стать дедушка Петер, если б захотел. Прежде всего Лаврину нужно окончательно понять, кто такие эти украинцы, мечтающие вернуться домой с огнем и мечом. Как от них избавиться?

После встречи с Софой, которую принудили следить за ним, Лаврину стало ясно, что добром от этих типов не отделаешься. Безухий будет требовать рабской покорности. Он слишком хитер и безжалостен, чтобы просто так, за здорово живешь отпустить свою жертву. Он в состоянии доказать, что Лаврин с ним заодно. Попробуй только не подчинись — сейчас же перешлет в Мокловоды фотокарточку, на которой Лаврин снят в чужой фуражке.

— А ты, Лавр, видно, выгодно продался, — сказал дедушка Петер на другой день и положил перед Лаврином газету с его фотографией. — Есть тут для тебя какая-то выгода… Продался за большой куш, а может, и еще за что-то, да?

До Лаврина не сразу дошел смысл язвительного слова «продался». Он, насупившись, молчал. Лишь минуту спустя кровь бросилась юноше в лицо — словно к нему прикоснулись раскаленным железом.

— Сами вы… продались! — с надрывом закричал он. Голос ломался и звучал так приглушенно, точно горло у него перехватило судорогой. Слова эти вырвались из самой глубины изболевшейся души, которая жаждала ласки, человеческого сочувствия, а натыкалась на вражду и равнодушие, ранившие до крови.

…Небо падало на землю, на деревья за речкой. Деревья стояли стеной, будто слившись друг с другом, но Лаврин заметил среди них одно как бы отделившееся от остальных. Он смотрел на небо, на это стоящее поодаль дерево, пытаясь поймать то неуловимое, с чего начинается мысль. В неглубокой балке, на одной линии с одиноким деревом, стояла лицом к Суле простоволосая девушка и что-то выглядывала на острове. Слева, на бесконечном пространстве плавней, двигались рябые пятна — там паслась скотина. Лаврина вдруг потянуло подойти к девушке. Подойти сейчас же, пока не пропала смелость, пока страх перед разоблачением не пересилил этого спасительного желания. Стоит заговорить со своим человеком — и настанет облегчение, появится надежда… Он откроется ей просто так — попытка не пытка. Чтобы увидеть, какой будет первая реакция, признается в самом большом грехе: о нем надо рассказать не чужому — своему. Пусть свои карают или прощают — на то они и свои, и приговор их будет приговором родных, своих людей.

Так он и сделал.

Простоволосая девушка — это была Люда — казалось чем-то встревоженной. Тень грусти лежала на ее лице, но общее его выражение было такое доброе, точно она в любую минуту готова была улыбнуться. И голос звучал мелодично, даже ласково, хотя она и пыталась придать ему суровость, небрежно отвечая Лаврину. А он просто не мог больше мучиться своим невысказанными грехом, он ощущал его физически, как что-то болезненное и колючее, пронизывающее насквозь. Как будто в нем сидела заноза, которую нужно было немедленно вытащить, вытащить во что бы то ни стало, если он хотел жить. Однако Лаврин боялся, что девушка не захочет выслушать его исповедь — зачем ей чьи-то грехи?

Люда смерила его взглядом и, равнодушно отвернувшись, начала смотреть на остров, где рубили деревья. Они умирали один за другим, однако это нисколько не занимало ее, она просто выглядывала Павлушка, который почему-то не спешил познакомиться с ее матерью и повторить, что хочет жениться на Люде.

Исповедь Лаврина, вероятно, так и не состоялась бы, если б Люда не отличалась известной храбростью. Не придавая значения тому, что видит человека впервые в жизни, она сказала ему прямо в глаза:

— Можешь не рассказывать свою биографию: всем известно, что ты Лаврин из Мокловодов, так что не мучайся понапрасну. И не крути, — резко прибавила она. — Если собираешься говорить от души — буду слушать… Грехов у всех нас хватает, но твой грех… В чем твой грех, Лаврин, мы не знаем, — спохватилась она, и лицо ее как будто смягчилось.

Услышав имя «Лаврин», юноша вздрогнул; к нему давно не обращались так. На чужбине звали Карлом, чаще — Нимальсом, и он уже начал забывать свое украинское имя. Теперь оно прозвучало как эхо из далекого детства…

— Я только знаю, что ты сын… фашиста… Нет, не фашиста. — Люда сделала длинную паузу. — Твой отец… предал втихую, словно стыдясь своего предательства…

— За что ты так со мной, девушка? Прошу тебя, посмотри на меня и скажи: похож я на врага? Клянусь: я не изменил. Клянусь, что меня изо дня в день грызет смертельная тоска по родине… Посмотри же на меня. Если я опущу взгляд, ослепи меня, выжги мне каленым железом глаза.

— Может, ты еще захочешь, чтобы я извинялась перед тобой? Простите, мол, герр Нимальс-младший, обидела я вас…

— Не надо ни в чем виниться. Я сам встану перед тобой на колени, только не говори со мной так… Посмотри на меня внимательнее, ну посмотри… Боже, боже!.. Я проклинаю отца, но в проклятиях не тонет вина, не проходит сожаление… Много раз был я чужим среди чужих, нынче же чувствую себя чужим среди своих… Неужели ты не видишь? Неужели ты не хочешь видеть?..

И, не сводя глаз с Люды, Лаврин опустил плечи, сгорбился и, закусив губы, отчего еще больше запали его бледные щеки, зарыдал. Но не хватало слез, и обыкновенные чувства казались сейчас недостаточно сильными. Горе давило на него со всех сторон, пригибало к земле. Его все чураются. Значит, ему нет места среди людей. А за что? Разве он наслал войну? Она ведь и ему причинила невыразимые страдания.

— Ты не принимай близко к сердцу мои слова, — смущенно произнесла Люда. — Я тебя не виню. Сказала, что думала, что на ум пришло… — И прибавила, оправдываясь: — Данило тоже тебе не смолчит. Передавал: приеду-де из Полтавы, из института, и обязательно увижу его, тебя то есть… Он заочник… Работает парень за троих: и в колхозе, и дома, да еще наука. — Люда явно шла на мировую: знаю, мол, что для людей слова надо подбирать так же тщательно, как для почвы зерно.

Оба надолго замолчали. Лаврин понемногу успокаивался: надо было привести чувства в порядок, чтобы продолжить разговор в том духе, как он задумал, но Люда, не произнеся ни слова, пошла прочь и через минуту уже стояла на пригорке. Все надеялась увидеть своего Павлушка, жениха, а он, верно, и думать забыл про обещанное («Обещал телушку дать, да хотя бы поросеночка подарил»).

Люда старалась не смотреть на Лаврина. В ушах ее до сих пор звучал его странный голос, который будто ломался где-то в глубине души, и порой казалось, что он принадлежит вовсе не Лаврину. А иногда его голос доносился еле-еле, и в нем слышались слезы… И Люда испытывала к юноше то неприязнь, то сострадание; понимала, что он попал в безвыходное положение, и начинала его жалеть.

На одно-единственное мгновение она поставила себя на его место и… ужаснулась: с нею могло произойти нечто подобное; ведь они — ровесники. Да, и она могла оказаться на чужбине… Что там делать, как жить? Даже думать об этом страшно… Как она убивалась бы, день и ночь тоскуя по своему, родному, как проклинала бы тот чуждый мир, где, говорят, и солнце меньше, чем дома, и родного слова не услышишь, и хаты не белые, и обычаи не такие. Нет, не научилась бы она жить так, как заведено у них, проживи там хоть до самой смерти. А он-то, наверно, сколько натерпелся… Люде опять стало жаль Лаврина, хоть возвращайся да винись перед ним: вот оно какое у человека сердце, какое наше славянское сердце… Они шли, чтобы уничтожать, а мы… Они, фашисты. А его-то за что отталкивать? Правда, никто его и не отталкивает. И может, еще признают своим, советским. Он же подал в Киев прошение… И Люда подумала, что, если и впрямь Лаврин снова станет мокловодовским, она будет не прочь подружиться с ним. Разговор у него не глупый, и вообще есть в нем что-то такое славное… Эти пронзительные, глубоко запавшие, красные от слез глаза… Они как будто излучают свет, озаряющий тот уголок ее души, где раньше было сумрачно. Тю, что взбрело на ум!.. А Павлушка не слышно и не видно. Позор-то какой, коли не явится: весь хутор знает, мать ужин приготовила…

Из-за острова наплывал туман, донеслось жуткое завывание — прощался со своим логовом, с Качалой, еще один волк. Очень скоро вой прекратился, и в той же стороне послышался звук мотора. Но то была не лодка Васька-электрика, сына дядька Веремея, — с Васьком должен был приехать Павлушко. Нет, это завели на острове передвижной дизель, который гнал электричество, — начинало смеркаться. Теперь всю ночь будет видна как на ладони Качала — освещенный зеленый простор, луга близ нее и весь Баглаевский конец, раскинувшийся на песчаных буграх, огородами вниз, к речной пойме.

Людиного терпения хватило ненадолго — только до сумерек. До тех пор пока не растаяла надежда дождаться Павлушка, разведенного шофера. Она вдруг, устыдившись самой себя, поняла, что все это время ей куда больше хотелось подойти к обиженному Лаврину, чем увидеть Павлушка. Да, ей хотелось послушать, что скажет этот заграничный парень, и, может быть, даже пригласить его на ужин: как бы там ни было, а это родительский дом Лаврина, родная его хата. И образ самого святого в мире — образ Родины, мысли о ней начинаются и у нее, Люды, и у Лаврина, и, должно быть, у каждого человека с той хаты, с тех четырех стен, от которых впервые отлетел эхом его голос. Мечтая о Родине, Лаврин, конечно, прежде всего видел мысленно родную хату, потому-то сразу и пришел к ней — к своему истоку.

Люда теперь корила себя за то, что так резко оборвала Лаврина. Ну с какой стати накинулась на парня? Ведь она его совсем не знает. А если и знает, так понаслышке. Выходит, и злится-то она на него не потому, что он сын фашистского прислужника, а просто потому, что явился туда, где с самого конца войны живут они с матерью, беженцы с того берега, из-под Чигирина, жившие когда-то в одном селе с нынешним мокловодовским бригадиром Прокопом Лядовским. Однако Нимальс-младший ни словом не обмолвился про хату. Значит, у него нет намерения заявлять права, выселять их с матерью или требовать деньги, причитающиеся за хату согласно акту о переселении.

Вот такие и подобные им мысли вертелись в голове у Люды, и это сердило ее, раздражало. Оскорбляя Лаврина, называя его «сыном фашиста», она говорила как бы от имени всего хутора: дескать, все так считают, все его, Лаврина, хают. Да еще приплела Данила. А на самом-то деле эти обидные слова просто брякнула под горячую руку. И раздражение ее не по адресу, его надо бы излить на бессовестного Павлушка, который, похоже, просто разыграл ее, дурочку, а сам вернулся в семью или пустился искать невесту побогаче. Лаврин, наверное, рассердился на нее за ее глупый язык и теперь со всеми будет добрым, а с нею… как она с ним.

Молодой Нимальс между тем задумчиво смотрит куда-то — и одновременно никуда. Потом робко окликает Люду, говорит, как ему хорошо здесь, на Суле, как он боялся, что в Мокловодах с ним даже разговаривать не захотят, не то чтобы пустить в хату, постелить постель и здороваться по утрам.

Люда слушает и не слушает. Украдкой бросает взгляды на речную излучину, из-за которой давно пора бы появиться моторной лодке. Посмотрит в ту сторону — и просветлеет лицом, на губах мелькает улыбка: словно радуется, что никакой лодки нет и в помине.

Неожиданно Люда сама напрашивается на разговор: хочет-де выслушать Лаврина, узнать, в чем его вина. («Ты, наверное, проголодался? Поужинай со мной…») Она хочет определить цену его «самому страшному греху» и тогда решит: стоять за него или навсегда отвернуться от «сына прихвостня». Люда уверена, что люди всему знают цену. От них, от людей, ничего не утаишь. А Лаврину и таиться незачем. Он сам пришел к людям, чтобы они вершили над ним суд. Лаврин знает: только после того, как он исповедуется перед своими людьми, только после того, как родная земля проявит милосердие к нему, — только тогда стоит ему жить. Вот какое время наступило для Лаврина.

Каролинка

«Сплети колыбель моему сыну. Из солнца, из любви. Из ветра синего. Чтобы не упало в нее ни пылиночки, чтобы не упало в нее ни слезиночки. А веревочки пусть будут из небесного шелка… Моему сыну так много нужно! И солнца, и любви, и ветра синего… Сплети колыбель моему сыну…»

А родилась дочка.

Марфа очень надеялась и дочери старалась привить эту мысль: будешь, мол, людей рисовать. Вон как у тебя петухи да все прочее выходит. Радовалась дочка, но не больно-то верила матери: кому что на роду написано. Павло, кладовщиков сын, в школе ничего не умел, а гляди — на судью учится. Не угадаешь, какая судьба тебя ждет, куда кривая вывезет…

Люда в самом деле любила рисовать, но не по-ученому, а так, что в голову придет. Рисовала на бумаге, на земле — где придется. Рисовала, как только возникало желание рисовать… И никогда в ее рисунках не было четкости: все полутона, намеки. Получалось так, должно быть, потому, что она была еще ребенком. Завтра лишь начнется для нее девичья пора — исполнится шестнадцать лет. А может, на всю жизнь останется такой — ни то ни се. Оно ведь у кого как…

Жатва в разгаре, работают от зари до зари люди и машины, а она третий день не выходит на работу: корова у них заболела. Мать говорит, какая-то хворь на нее напала, вымя распухло, затвердело. Нынче приходил ветфельдшер, осмотрел корову и дал разрешение: как жара спадет, пустите на пастбище. Только чтобы не свежая трава с росой — малость привядшая.

Люда накинула веревку на рога Каролинке и пошла с нею по берегу Сулы. Солнце уже миновало зенит и катилось к горизонту. Сощурься, как перед сном, и смотри на него — не слепит.

Остывшие лучи ложились на влажные мглистые луга. Пахло распаренным черноталом и перегретой болотной топью. Сувоями пряжи стелились туманы. Курчавилась в низинах голубоватая дымка, обнимала, поднимаясь вверх, стоявшие у подножия холмов хаты, и в предвечернем свете они казались меньше и легче. Между прибрежными деревьями, чьи корни вцепились в крутые склоны, расцвела под прозрачным туманным покрывалом молодая рябина, хвастает своим первым пышным цветом. Наставила ушки-листочки — и вся начеку, словно прислушивается к звукам и движениям, внятным ей одной, тем самым, которые впервые этим летом тревожат ее стройное тело, предвещая материнство.

Тучи заслонили весь край неба на западе и, вероятно, пролились бы дождем, но горный ветер исхлестал их, измял, раскидал — и прояснилось. В низине бродили, паслись на отаве меж стогов петровчанского сена колхозные жеребята. В кроне вяза, который, подмытый водой, повис на корнях у самой реки, стрекотала чем-то недовольная сорока.

Кирило сидит с удочками на берегу, ругает сороку на чем свет стоит — того и гляди всю рыбу распугает! — а она еще громче отругивается. Тогда он неуклюже поднимается, сердито округляет большие, прямо-таки воловьи глаза, что-то шепчет себе в усы и машет обеими руками, как крыльями, — точно хочет взлететь. Но и это не помогает. Наблюдая состязание рыбака с птицей, Людка тихонько смеется над его беспомощностью. Она выпускает из рук налыгач, пробирается через камыш к вязу и, задрав голову так, что провисают, как два валька, ее темно-рыжие косы, грозит проказнице палкой, и та наконец взлетает. Летит к другому берегу, но даже оттуда и еще дальше слышна ее неумолчная стрекотня.

Кирило вполне удовлетворен. Он осторожно присаживается к удочкам, крошит шаньку и густо сыплет крошки в водоворот — приманивает распуганную рыбу.

Люда тоже рада — будет чем похвастаться перед матерью: помогла крестному, хоть и не подошла к нему, не поздоровалась, как постоянно внушает ей мать — все-таки отец, правда названый. Не посмела Людка подойти к нему, уж очень он неразговорчив, хмур. Брови косматые насуплены, глаз не видно. Ткнет при встрече замусоленную конфету или голову погладит, как маленькой, — и ни словечка. Вот и вся его ласка. Оттого и не поздоровалась хотя бы издалека, чтобы не вызвать упреков. Дескать, под руку говоришь — не жди улова. Да и страшно к этому омуту подходить: во-первых, спуск очень крутой, а во-вторых…

На том месте мало кто хоть на минутку решается остановиться. Детям страшные сказки рассказывают, пугают Кирилом. Потому что приключилась там жуткая история. Давным-давно, когда Люды еще и на свете не было, а Кирилова тетка Христина только-только померла…

Видела будто бы вся улица, что тянется по-над берегом, как чуть свет — правда, уже забрезжило — крался вдоль плетней Кирило, неся что-то на вытянутых руках. Думали, золу из печки выносит, топить собрался. Либо мусор какой, обрезки выделанных шкур (он тогда жил в землянке и промышлял кожевничеством). Однако Кирило миновал место, куда сваливали золу, и продолжал путь по извилистой тропинке, которая вела через кладбище за село. Какое-то время между крестами мелькала его фигура, но за рвом начинались заросли ситняга и других трав — там следить за ним не было никакой возможности.

Одна только Варка Йоржачка, говорят, видела Кирила: как раз той ночью ей выпало пасти колхозных волов, а пастбище-то начиналось сразу за селом и простиралось на все четыре стороны, на сколько хватал глаз. «Сижу, — рассказывала Варка, — под копной, ноги мешком закутала — роса-то студеная, к утру они прямо-таки окоченели — и вдруг слышу: вол не своим голосом кричит. Не так, как с перепугу бывает, и не так, как ежели волка учует, — а вроде бы огрызается, так и жди, что все стадо рев поднимет. Огляделась я: нигде никого. Склонила голову на плечо, задремала. Сплю будто, а все чудится, что кто-то мне прямо в лицо шепчет: «Вылезай, Варка, из своего гнездышка, сядь под тем осокорем». Только было решила я вылезть — глядь: человек в пяти саженях от меня. На вытянутых руках что-то круглое несет. Поначалу-то я ничуть не испугалась: и то сказать, какому лешему я в мои годы нужна. Да и что у меня возьмешь? Лепешку из лебеды, что за пазухой?.. Кто-нибудь из рыболовов, думаю. Или Василь-индус пришел чернотал для корзин резать — он ведь этим жил. Прилегла я на сено, молчу, первая голоса не подаю. А человек-то, вижу, в соломенном брыле, рубаха навыпуск, такой сухой, длинный, как бригадирова сажень, и сильный, наверное, плечи — во! Вдруг он — раз на колени, стоит, как перед иконой. Я думала, иноверец какой, сейчас молитву восточную читать будет. А он поставил на землю сито (ясно вижу, что сито) и давай своими руками-граблями выгребать песок — яму копает. Меня даже оторопь взяла, так и замерла от страха. Затрясло всю…»

А дальше Варка и вовсе чудное рассказала: из этого сита Кирило будто бы вывалил в яму… троих слепых котят. Бросил пригоршню-другую песку, а котята-то как всполошатся, как запищат… Лапками за его руки хватаются. Кирило не выдержал — назад их выгребать. Хотя, ежели подумать: зачем они ему? Кошка из дому ушла, мышей в землянке нет — с чего бы им там завестись. И сито из употребления вышло. Была у кого горсть-другая муки — из несеяной пекли.

Вытащил Кирило котят из ямы, положил опять в сито, поднялся, как аист из гнезда. Постоял. Кто знает, какая печаль его обуревала, что в душе его делалось… Может, греха своего испугался, а может, Варку увидел — словом, сорвался он с места и так быстро побежал прочь, что только тень к речке метнулась да прошелестел вслед камыш.

Всяк по-своему пересказывает эту историю. Мужчины говорят, что Кирило все-таки погубил котят — утопил их на том самом месте, где потом сделал маленькую запруду и где с тех пор постоянно удит. Рыбаки заметили, что приблизительно с того времени там стали водиться толстомордые сомы. По ночам так и играют над водой, словно соревнуясь между собой, и так страшно чмокают, будто и впрямь лакомятся вкусненьким. А женщины стоят на своем: не мог Кирило с его характером сделать такое. Он пустил сито с котятами по течению, и оно понесло их крик по Днепру и дальше, дальше…

При воспоминании о той истории у Люды стеснило грудь, стало трудно дышать. Она еще раз взглянула на крестного — сидит сгорбившись в камышах, ждет поклевки, ждет… Съежился, точно над ним давно и навсегда повис невидимый меч, точно он ежеминутно ждет удара и это не дает ему возможности распрямиться, поднять голову. Бедный… отец!

Сама того не замечая, Люда пошла задумчиво туда, куда ее несли ноги.

Небо ласково дышало, овевая легким ветерком и ее голову, и рыжую Каролинку, которая, наставив уши, тихим мычанием провожала свою пастушку, и жеребят — они, раздувая от удовольствия ноздри, пили голубоватую речную воду, — и какого-то паренька, который бежал, не чуя под собой ног, словно выслеживал кого-то или хотел кого-нибудь догнать.

А Люда все брела и брела то по тени, то по солнцу. Слышала, как скрипит и словно повизгивает под ногами зернистый, прямо-таки рафинированный песок, то печет, то холодит еще не затоптанные ступни. Наконец она очутилась в укромном зеленом уголке, где поначалу ей все казалось незнакомым и как будто не взаправдашним, потому что отовсюду наплывали непривычные запахи, кругом росли ежевика и хмель.

Оглядевшись, Люда вспомнила, что когда-то они с матерью приходили сюда за ежевикой для пирожков на праздник спаса, ловили линей вон в том лимане, который теперь совсем зарос лепехой. Люда была еще маленькой, жизнь лежала перед нею как толстая непрочитанная книга. Эти мохнатые, в лишаях деревья, устало склонившиеся друг к другу, точно волы в ярме, казались ей толпой молчаливых людей, живущих тихо и мирно отдельным поселением. Лишь во время сильной грозы они гнулись из стороны в сторону, тревожно гудели и стонали, если кто-нибудь из них падал, надломленный и разбитый. А когда их омывал дождь, улыбались блестящими от влаги листьями.

Люда тогда так и думала: пришла, дескать, не по ежевику, а в гости к безъязыким людям. Внимательно рассматривала похожие на люльки гнезда, гладила, что-то приговаривая, потрескавшиеся стволы, пела вместе с птицами, но, не попадая с ними в такт, умолкала, прислушивалась к их стоголосому пению. Потом ставила где-нибудь в сторонке кувшин с привязанной к нему веревкой, садилась на солнечной полянке и рисовала что приходило в голову. Над нею порхали птицы, похожие на детей с крылышками, пищали всяк по-своему, а ее охватывало чувство радости, и было странно сознавать, что ни она сама, ни эти птицы с их песнями ни от кого не зависят и, собственно говоря, ничьи. Просто песни висят в воздухе пестрыми ленточками из серпантина, висят в древесных ветвях, как солнечные лучи, как дождевые нити или струны гигантской бандуры, и поют хоть и на разные голоса, но слаженно. Каждая ведет свою песню, не завидуя соседке, поет своим голосом, искренне, от души. Разве что низко пророкочет вертолет, разрезая небо на голубые полоски, и из-за его гула не станет слышна их симфония. Или появится, откуда ни возьмись, коршун, закружит над этим приютом свободного пения. Тогда деревья, чьи кроны будто пронизаны веселым свистом, легким порханием, тотчас делаются немы и все вокруг умолкает, словно не осталось вблизи ни одной живой птицы. Лишь некоторое время спустя, когда тень передвинется за речку и еще дальше, — все снова придет в движение, воздавая хвалу синему простору и светлому небу.

Но сейчас перед девушкой был иной мир. Смиренно стояли деревья. То там, то сям не хватало лучших среди них, самых стройных. Почерневшие места порубок успели прорасти шампиньонами, вокруг виднелась густая плесень. Меж ветвей светло и глубоко сияло небо, стало лучше видно и как будто просторнее, но от этого простора исходил запах трухлявого дерева, он был захламлен сушняком, разрисован блуждающими тенями ветвей — ломаными линиями, ежеминутно менявшими рисунок, словно они пугались трясины, над которой висели. Раньше тут, соревнуясь друг с другом в свежести оттенков, игриво сменялись цвета — голубой, зеленый, оранжевый, желтый, их веселая мешанина создавала живую мозаику, какой не представить самому буйному человеческому воображению. А теперь, куда ни глянь, тускло блестели размокшие прошлогодние листья да склизкий хворост.

Осторожно раздвигая руками дикую изгородь, уже исколовшую ей ноги, Люда, сама не зная зачем, рвала бледно-зеленые, без солнца выросшие травинки и зажимала их в горсти — каждая как капелька радости. А может быть, она рвала их потому, что одной здесь ей было страшно, хотелось найти в чем-то успокоение. Но успокоение не приходило, хотя вокруг было так тихо, что, казалось, можно услышать биение собственного сердца, можно различить малейшие движения души.

Над головой со свистом прошумели мощные крылья какой-то птицы. Сбоку выскочил заяц — не поймешь, какого он цвета. На секунду приостановился и опять мчится во весь опор, перепрыгивает с кочки на кочку, минуя темную воду трясины, засосавшей, должно быть, не одну жизнь. Отчаянно закричал сыч. Под ногами встревоженно загудели тяжелые шмели. Колючими комочками промелькнули перед глазами — и сразу сделалось холодно, словно кто-то бросил за шиворот пригоршню снега.

Люда вышла к тому месту, где когда-то в детстве рисовала, сидя на солнце. Она узнала его, это место, однако поторопилась уйти: то была уже не прежняя солнечная полянка, ничего не сохранилось от детской сказки, наоборот — повеяло чем-то чужим. Ей стало жаль тех навеки утраченных беспечальных дней. Они ушли далеко в прошлое, а она… она оказалась лицом к лицу с этим вздыбленным миром и боится его, остерегается, потому что плохо знает, ей кажется, что он совершенно равнодушен к ней. Губы девушки были приоткрыты, лицо ее выражало одновременно доверие и настороженность, удивление и растерянность. Где-то на самом дне души рождались обращенные к миру слова, но были они такие горячие, обжигающие, что Люда не успевала их произносить и, облизывая пересохшие губы, молчала, хотя понимала, что нужно, обязательно нужно что-то делать: нет мо́чи терпеть это непонятное и почему-то обидное чувство.

Она очень обрадовалась, выбравшись из зарослей. Улыбнулась самой себе. Увидела стога сена на той стороне, Воинскую Греблю — вдоль нее тянулась тропинка к их хате. Увидела свою корову, которая стояла на берегу и, щуря большие глаза, размеренно жуя жвачку, не обращала внимания ни на что на свете.

— Каролинка… — ласково позвала Люда и вприпрыжку побежала к ней, что-то приговаривая себе под нос. Распутала Каролинке ноги, обхватила за шею, поцеловала, засмеялась. — Любушка ты моя, самая-самая лучшая…

Напевая, пощекотала корову за ухом, раскинув руки, закружилась по лугу и все смеялась, смеялась, как от щекотки; казалось, каждая ее жилочка радуется жизни.

Разогнувшись, Люда сбежала к реке. Всплескивая над водой, от берега шарахнулись стайки рыбок. Но тут же спохватились и, напрягая силы, поплыли против течения, смешно хватая ротиками деформированное в воде солнце, которое разлеглось во всю ширину реки и все равно едва помещалось в ней. Люда вдруг почувствовала странный жар, словно все ее мускулы пронизал ток. Нестерпимо захотелось сбросить одежду, нырнуть в речку — к тем рыбкам, к солнцу, которое вот-вот исчезнет, захотелось ощутить светлую прохладу облаков, столпившихся на речном песке, — как будто кто-то нарочно сгреб их в валки, но не успел при свете дня сложить валки в копны.

Быстро и легко расстегнула блестящие пуговки. Мгновенно сорвала с себя косынку, платье, и на фоне чистого небосвода четко обрисовались очертания молодого девичьего тела. Рассыпались прядями, вспыхнули на плечах рыжеватые волосы. Еще минута — и, часто перебирая длинными ногами, девушка сбежала с берега, с разбегу всем телом бросилась в небо, лежавшее перевернутым на дне Сулы.

Откуда-то запахло серой. Тут же выкатилась из-за копны отара косматых овец. За отарой, хлопая конопляным кнутом, спешил чабан с собакой. Девушка всполошилась — ведь раздета! — быстро подплыла к берегу. Прислушиваясь к овечьему топоту, встала на цыпочки, чтобы дотянуться до одежды, но… встретила чужой и все-таки знакомый взгляд. Она замерла, почти рядом, впервые так близко, было мужское тело. Она увидела горячие глаза мужчины…

«Ты что?» — хотела было спросить. На щеках испуганно задышали две ямочки, полуоткрытые губы застыли в неподвижности, потому что взгляд парня строго-настрого запретил ей произнести хоть словечко.

Люда смотрела ему в глаза и чувствовала в душе, как растет ужас и вот уже нечем дышать. Еще мгновение — и она не различала его черт: глаза, нос, рот, подбородок — все слилось в одно пятно. Почти ничего не видя, она ощутила ледяное прикосновение чужих рук. Они липли к телу, тискали, елозили по груди, обрывая остатки одежды. Они причиняли ей боль, и девушка неловко сопротивлялась, не зная, как спастись, и, не то плача, не то смеясь, вяло упиралась руками в разгоряченное — знакомое, незнакомое? — лицо того, кто настойчиво тянулся к ее высокой шее. Должно быть, она вскрикнула или застонала — в камышах кашлянул ее крестный отец Кирило, отозвалась наверху Каролинка. Грубые руки на миг расслабились, и Люда рванулась в воду. Не поплыла — побрела по песчаной отмели, закрывая грудь. Потом обернулась и долгим неподвижным взглядом посмотрела на берег. Там стоял сын кладовщика, студент, тот самый, который в школе плелся в хвосте, а теперь учился на судью. Он зачем-то собирал оборванные пуговицы, кусочки материи. Собрал и, размахнувшись, бросил в речку. Потом пошел по берегу: наверное, хотел подняться по отлогому склону. Оглянулся. Приложил ладони к губам, дико заржал — Люду мороз пробрал по коже — и скрылся среди деревьев, которые сейчас ничуть не напоминали молчаливую толпу у дороги, а казались скопищем ночных теней.

Темнота густела. Небо легло на землю, слилось с нею. Вокруг стояла благословенная тишина. То тут, то там в окнах вспыхивал свет — люди возвращались домой. Речка торопилась неведомо куда, пробиралась на ощупь сквозь мглу, и темнела в ней вода. Кусты лишь угадывались во мраке, очертания деревьев расплывались пятнами. Покачивалась на ветвях дремота. А луга еще сопротивлялись сну: лошадиное фырканье, топот спутанных ног, шуршание птичьих крыльев. Тяжело падают в гнезда запоздалые птицы. Смиренно и тихо погружается в ночь древняя, как тайна, Воинская Гребля.

Девушка неподвижно стояла в воде. Упругие волны с тихим плеском разбивались о ее тело, но она не чувствовала холода. Смотрела в неясную глубь небес и ничего не видела. Звезд было мало, и небесные гектары вдруг оказались поделенными на бесконечное множество квадратов. В них, как в окнах, мелькнули смутно чьи-то лица и тотчас пропали, словно кто-то задвинул черные шторы…

А тело по-прежнему горело от прикосновения чужих рук… Что я скажу матери? И так всю жизнь не может избавиться от сплетен… «Сберегу тебя, горькое ты мое…» — встрепенулось вдруг в ней, и упало сердце. Завтра люди обо всем дознаются, скажут: «Какова мать, так и с дочерью обходятся… Почему он другую не тронул, а вот именно ее?»

…Мать ее, Марфа, была тогда, как она теперь, молодая девушка, и тело у нее было сильное, красивое. Да и родила нежданно-негаданно самосейную, то бишь незаконную, Люду. За два воза соломы отдалась… Хату нечем было прикрыть, а он — объездчиком… Солому-то прямо во двор привез. Среди ночи подъехал к самому порогу…

…Люда подняла кольцо, чтобы открыть ворота; руки у нее дрожали… Хата стояла насупившись, надвинув стреху на самые глазыньки-окна, точно не хотела никого видеть. Люда привязала Каролинку к усохшей вербе. Пересчитала ласточкины гнезда, примостившиеся в уютном местечке под соломенной крышей. И успокоилась.

Продолжение исповеди

Случайно угадав желание Лаврина, а может быть, удовлетворяя свою прихоть, Люда решила: пусть их разговор состоится не в хате, а здесь, над Сулой, на виду у любопытных, если таковые найдутся. Она бросит им вызов: пожалуйста, смотрите на нас с Лаврином, слушайте наши разговоры, я — вольная птица! Пусть завтра всем хутором наговаривают на нее что хотят. Пусть эти разговоры дойдут до Павлушка́-дуралея, а она будет стоять рядом с Лаврином, будет слушать его: исповедь так исповедь, а если заведет речь о своих любовных приключениях — она тоже не прочь, и никто не смеет учить ее, как вести себя. Кому какое дело, что она стоит не с тем, с кем должна бы, а с Лаврином, мокловодовским парнем, пусть он даже сын тайного полицая: не все ли равно, на ком сорвать злость за Павлушков обман, лишь бы сорвать.

С самых первых минут, проведенных с Лаврином, девушка почему-то нисколько не сомневалась в неподдельности его признаний, в правдивости рассказа о бродяжническом житье-бытье, о перенесенных им мытарствах. Напротив, она верила ему, ей казалось, что этот «бедный парень» (так она стала про себя называть его) каждым своим взглядом на чистые воды Сулы, на нее, Люду, на вечерние Мокловоды, — каждым своим взглядом присягает ей в искренности. И все, что он видит сейчас, лечит и тоску его, и печаль, и душевные раны, все с каждым мгновением возвращает его к нашей, к мокловодовской жизни.

Доброжелательность Люды преобразила Лаврина. Бледное, без кровинки лицо его порозовело, точно освещенное снизу догорающим костром… Он растерялся, не знал, с чего начать разговор. Больше всего на свете ему хотелось не отрываясь глядеть девушке в глаза, однако он боялся, что это будет похоже на приставание. Но держался Лаврин так, что Люда сама все чаще смотрела ему в лицо.

Люда отступила в сторону и, показывая на дверь хаты, пропуская гостя вперед, проговорила:

— Заходите, пожалуйста. Согрейтесь душой… Моя мать готовит вкусный борщ… И горячий, — прибавила она совершенно серьезно, без тени иронии. И тут же, перейдя на «ты», напомнила: — Но мы, кажется, условились разговаривать во дворе, верно? Так давай будем последовательными.

Лаврин давно начал рассказывать ей о себе, о своих странствиях, а Люда все лукавила, все делала вид, будто проверяет, искренен ли он. Однако в его речах ей ни разу не почудилось ни хитрости, ни плутовства, ни двуличия. Лаврин не просто рассказывал, что с ним приключилось после того, как летом сорок пятого он бежал из лагеря трудовой эмиграции и оказался в лагере для пленных, то есть репатриантов, — нет, в каждом его слове слышались слезы, каждым словом он как будто просил сжалиться, умолял о милосердии. Сначала это смешило Люду, порой даже настораживало — уж так он корил себя, так бранил, не щадя чувства собственного достоинства, что иногда думалось: не ловкий ли это лицемер, которого судьба лишь на краткий срок поставила на колени, а на самом деле в душе его есть тайный темный закоулок… Но чем дальше рассказывал Лаврин — о том, как торговал «отцовским золотом», о том, как его били на улице за то, что он вступился за такого же, как он сам, горемыку, о коварно подстроенном фотографировании в комнате Безухого, о драке на ножах («Об этом я расскажу не сегодня, потом…»), — чем дольше он рассказывал, тем больше жалела его Люда, и не раз у нее сжималось сердце, хотя внешне она не показывала вида даже в такие моменты, когда у самого Лаврина предательски дрожал голос и слезы наворачивались на глаза.

— Да, все это было… Но сживет меня со свету другое… Лагерь «русских» репатриантов был расположен над Рейном, неподалеку от Дюссельдорфа: ряд бараков в лесочке над широкой рекой с черной жирной водой… Поминутно оглядываясь, я протолкался на просторную площадь, вымощенную рыжеватым камнем. Образуя большой круг, здесь стояли мужчины, женщины, дети с вещевыми мешками, чемоданами, сундучками. По внутренней стороне круга медленно двигалась открытая легковая машина, похожая на «бобик», с красным флажком над радиатором. В машине кроме водителя-негра сидели трое в кожаных тужурках — видно, советские, как я теперь догадываюсь, и по очереди выкрикивали в рупор один и тот же призыв: «Стройтесь для отъезда домой!..», «Стройтесь для отъезда домой!..», «Стройтесь для отъезда домой!..»

Чуть поодаль другие люди, в штатском, — их тоже было трое — строили репатриированных в колонны, пересчитывали и, подбадривая: «Давай, давай, давай!» — вели «по коридору» между так называемыми «прощальными» столами, на которых были навалены продукты в разрисованных бумажных пакетах и баночках; тут же лежало курево и были еще разные мелочи для подарков. Мимо этих столов людей вели к воротам в противоположной стороне лагеря, вдоль и поперек оплетенных колючей проволокой. За воротами вытянулся длинный обоз из крытых брезентом трехосных военных грузовиков — лагерь вывозили.

Я даже засмеялся вслух от радости, что мне так посчастливилось, так неожиданно повезло. Со всех ног припустил к тем, дальним воротам. Но какие-то двое решительно преградили мне путь и, дав тумака, чтобы другим было неповадно лезть без очереди, показали, где встать. Я не обиделся и все же далеко от ворот не отходил. С каждой партией пытался проникнуть, как мне казалось, на волю, по ту сторону проволоки, к крытым трехосным военным грузовикам: они стояли один за другим, и в кабине каждого сидели по два черных как уголь негра-шофера. Однако меня опять и опять прогоняли прочь. Я решил во что бы то ни стало не поддаваться, не уходить от ворот, ведь уж не было никакого терпения, до слез хотелось скорее, скорее! Хоть на шаг, но отойти от колючей проволоки!.. Сердце, услышавшее неоднократно повторенное многотысячной площадью слово «домой», вцепилось в него и ничего другого не желало знать.

Но, как говорится, имей терпение — будет и спасение. Тише едешь — дальше будешь, это всегда так, в этом я не раз убеждался на собственном опыте. В лагере нашего брата было пруд пруди — много тысяч. И у любого терпение вот-вот лопнет…

Когда совсем стемнело, мне все-таки удалось влезть в очередь… без очереди. И опять повезло. Огромная толпа, стоявшая за мною, так и осталась ночевать на площади, под открытым небом, партия, в которую я попал, оказалась последней в тот день — больше никого не успели отправить. А было это, как сегодня помню, двадцатого июня сорок пятого года. Проходя мимо так называемых прощальных столов, я набрал наугад всякой всячины — столько, сколько мог унести в руках, и еще напихал полные карманы блестящими коробками с папиросами: на курево в европейских лагерях можно было выменять все что угодно. А главное — хлеб. Именно с тех пор, после мучительного лагерного голода, хлеб стал для меня самым святым из всего, что только есть святого на земле.

Мы ехали долго, страшно долго: целую ночь и еще полдня. В брезентовой халабуде было душно и тесно. Воняло резиной и по́том. Но хуже всего то, что было очень темно. Я ничего не видел по дороге ни ночью, ни днем, хотя и не уснул ни на минуту. Хаос мыслей, предчувствий завладел мною и не давал покоя. Какая-то молодая женщина с двумя детьми (грудной на руках, а тот, что постарше, спит, уткнувшись матери в колени), когда рассвело, освободила из-под продуктов свою рогожную кошелку (и где только она у нее хранилась, такая еще не очень подержанная?..), сложила туда мои пожитки. Потом прибавила ломоть хлеба и подала кошелку мне, не забыв предупредить: смотри, мол, не оставь случайно где-либо да остерегайся воров, а то вон какой ты худющий, кожа да кости и, как ни погляжу, в рот ничего не берешь. Надо есть, сынок, иначе не вырастешь большим. Так и останешься недомерком.

Мне было не до еды — мрачные мысли, непонятные предчувствия терзали меня. Я мучился не столько из-за безвыходности своего положения (человек ко всему привыкает), из-за неясности происходивших в моей жизни фактов и событий, которые, казалось, окружили меня со всех сторон, загнали в угол и теперь лишь ждут, когда я сам, без посторонней помощи пойду ко дну, — сколько из-за горького сознания, что все мои мытарства ни к чему, что я не дома, не на родине и жизнь моя катится куда-то не туда, а я не могу ни остановить это движение, ни направить в нужную сторону… Страшное это дело — когда понимаешь, что ты бессилен!.. Жизнь подчинила меня (не я подчинил ее!) и гонит перед собой, как заблудшую овцу, которая нет-нет да и оглянется, нет-нет да и прыгнет влево или вправо, пытаясь увернуться от пастушьего прута, — страшное дело так жить!

— Может, хватит на сегодня?

— Но я еще не сказал, в чем мой самый большой грех.

— Не надо ни о болезни, ни о самом большом грехе, не надо, пожалуйста.

— Нет, я расскажу, как бежал из-за Эльбы, из магдебургского лагеря, где мы оказались после передачи Советской Армии, — испугался расспросов об отце, обо всем, что с ним связано.

Вот как это было. Выйдя незамеченным из магдебургского лагеря и поблуждав немного, я попал на дорогу, которая вела на мост. В тот день там не передавали репатриантов, не было встречавшего их солдатского духового оркестра. Вдоль дороги валялось какое-то тряпье, ящики из-под патронов, резиновые и деревянные колеса. Нигде ни души. Я заметил разостланную на некошеной траве солдатскую гимнастерку пуговицами наверх. Видно, ее недавно выстирали, отжали и положили сушиться на солнце. Возле верхнего накладного кармана бросались в глаза свежие заплатки из материи защитного цвета. На одной из них — дырочка: то ли след от пули, то ли специально проделана для ордена. Гимнастерка не новая, сильно поношенная, а носил ее, вероятно, человек плотный, широкоплечий. В ширину — от рукава до рукава — добрых полсажени, так что вполне подошла бы Федору Лукьяновичу. Отцу Данилка… Хотя он на голову ниже Прокопа…

…Отец Лаврина Якоб Нимальс, должно быть, с самого рождения терпеть не мог нашего солдатского обмундирования. Да хоть и ненавидел его, а тогда на острове, на Качале, вырвал у длиннорукого Санька Машталира… сапоги. Хромовые сапоги, только что стянутые с нашего мертвого солдата. Нет, наверное, то был не солдат, а сбитый над Днепром летчик, потому что хуторяне называли его политруком, упавшим с неба, так и запомнили… Тогдашний лесник Якоб Нимальс и Санько Машталир наткнулись на умирающего летчика. А из-за Днепра в это время гнали скот, и беженцы ехали на подводах, шли пешком: со дня на день могли появиться фашисты. Умирающий летчик-политрук все просил похоронить его, и Якоб Нимальс с Саньком Машталиром стояли чуть поодаль и ждали его смерти.

Похоронить труда не составляло: весь остров Качала, особенно вдоль берега, был изрыт окопами, пулеметными гнездами, крытыми и некрытыми землянками, снайперскими точками, блиндажами, глубокими противотанковыми рвами, в которых можно было спрятать весь хутор с людьми, со скотом и хатами. Мертвого, как говорится, не поднимешь, у него теперь одна дорога, но… сапоги! Сапоги из казенного хрома! Да им сносу не будет! Таких ни у кого на хуторе нет… «Пригодятся сыну Йосипу…» «Пригодятся Лаврину, как подрастет…» Такое добро не грех стащить даже с мертвого. На что они ему в могиле сдались? Сгниют, и только. Но коли завладеть ими хочется не одному, а двоим? Тогда кто кого, давай потягаемся. Ежели твоя не берет, смажь противника по роже, надавай ему тумаков — за сапоги из казенного хрома стоит!

Христя Плютиха случилась там как раз, когда эта волчья дележка близилась к концу: у Нимальса, потерпевшего, из губы сочилась кровь, зато он прятал сапоги себе под накидку, а победитель Машталир, слушая его угрозы: «Так и знай, не получишь у меня больше ни палки!» — ногами сгребал землю в окопчик, заваливал ничем не прикрытое тело погибшего…

…Подле выстиранной гимнастерки, удачно повисшей на некошеной траве, стояли солдатские ботинки: тяжелые, большие и тщательно промытые внутри — вероятно, от слизи и пота. По ременным шнуркам можно было догадаться, что носит эти ботинки человек из села — любит вещи крепкие, надежные, такие, чтобы не знали сносу. Еще здесь были два длинных и довольно широких куска плотной черной материи — выстиранные солдатские обмотки. Они уже почти просохли, потому что лежали на высокой траве — снизу хорошо поддувало. Все было вымыто, выстирано, как после адски тяжелой работы.

Лаврин прошел еще немного и в ложбинке увидел… прачку: могучего солдата с немного перекошенным правым плечом. Он был босой, в галифе, в нижней рубахе с вырезом на груди. Солдат пас трех тощих коров рябовато-черной породы. Лаврин еле сдерживался, его так и тянуло к незнакомцу, как ребенка, сидящего на чужих руках, тянет к матери. Наверное, это добрый человек, иначе он не заботился бы о полудохлой скотине. Он, конечно, приветит Лаврина, даст совет, а то и погладит по голове, как отец, бывает, гладит родное дитя, — сердцу вдруг так захотелось ласки!..

«Ну, хорошо, подойду. А потом? Что я ему скажу, как объясню?..»

Эта мысль заставила Лаврина внутренне съежиться, он молча спустился к воде.

А вода в реке стояла невысоко, чуть покрывая при легком течении темно-серые глыбы — быки высаженного когда-то в воздух каменного моста, и казалась мутной, на ней даже поблескивали сизо-розовые пятна разлитой нефти или какого-то смазочного масла. Вниз по течению, на сколько хватал глаз, тянулись невысокие кусты, похожие на мокловодовский тальник, но не красновато-зеленые, а бледно-желтые, точно они вылиняли под дождем. Густо переплетенные вьющимися травами, кусты эти были совершенно непролазными. Лаврин хотел было попробовать пролезть, да передумал. Обрадовался длинноногому кулику — так давно не видел этих птиц! — однако тот не позволил долго любоваться собою, быстро пробежал по косе, свистнул — тотчас покатилось эхо — и взлетел; должно быть, спешил в свое гнездо. На той стороне, у берега, залегли сумерки и, расползаясь все дальше, достигли середины реки. Лаврина пугала темнота, особенно там, на воде. Она усиливала душевную тревогу, и от одной мысли, что надо плыть ночью, в сплошном мраке, и неизвестно, что тебя ждет впереди, у него холодели руки и ноги. Ни разу не пришла ему в голову мысль возвратиться в лагерь. То ли заговорила глупая гордость, то ли он не мог преодолеть страх перед возможным раскрытием отцовской вины, о которой он ни словечком не обмолвился офицеру, хотя тот дважды разговаривал с ним.

Лаврин свернул в сторону от того места, где кустарник стал непролазным. Поворачивая, озирался чаще, чем следовало бы осмотрительному беглецу, глядел себе под ноги, словно что-то искал; в действительности же он пытался успокоиться, побороть страх перед черной водой — только и всего. Одна лишь эта черная вода занимала сейчас его воображение. Он часто останавливался и стоял подолгу, вспоминая, что нужно проявлять осторожность, не то пропустишь подозрительные перетычки или другие признаки минирования; о том, что берег могли заминировать, их предупредили в первый же день после бани, когда все прибывшие помылись, а потом были зачем-то взвешены с точностью до ста граммов. Затем они прошли врачебный осмотр. Особенно тщательно осматривали женщин. По-видимому, врачи хотели удостовериться, что никто не болен заразными болезнями; в Мокловодах о таких болезнях и слыхом не слыхали. А здесь попадались женщины с венерическими заболеваниями, и не так уж редко…

В лагерь Лаврин возвращаться не хотел: там его, наверное, уже разыскивают дневальные по комнате, дежурные по корпусу, ищет лагерная караульная служба. Собственно говоря, это был не лагерь в тогдашнем общеевропейском смысле слова, тут не было колючей проволоки, вышек, ученых собак, пропусков. Раньше здесь находился военный поселок, учебный танкодром или нечто подобное — с постоянными жилищами, пакгаузами, ремонтными мастерскими, подземными убежищами. Теперь его не охраняли солдаты, хотя массивные кованые ворота были, как правило, закрыты. К ним жалась под плоской крышей узенькая проходная, которой пользовались те, кто приходил пешком. В проходной всегда дежурили по два репатрианта: их обязали к этому с первого дня, когда всех прибывших разделили на равные по числу людей отряды, а молодых парней, еще не отслуживших в армии, организовали в солдатские сотни. Они занимались каждый день, с утра до вечера позади лагеря — проходили курс молодого бойца. Мужчины пожилого возраста, женщины, дети и вообще все неспособные к воинской службе работали на кухне, поддерживали на территории должное санитарное состояние, дежурили в проходной. Нет-нет, в лагерь возврата быть не может.

Итак, Лаврин осмотрел берег и мог идти куда хочет: никто его не останавливал, словно и не было пограничной стражи. Он направился к деревянному мосту, решив переночевать под ним, а когда совсем стемнеет, пуститься вплавь. Сидел он под мостом недолго. Успокоился. И отлегло от души: не придется выкручиваться, отвечая на вопросы об отце, не придется лгать тому, кто будет снимать с него допрос.

На небе зажглись звезды, когда Лаврин, осторожно нащупывая босыми ногами илистое дно, побрел по течению. Долго шел, пока наконец отважился удалиться от берега…

…Больше они с Людой не разговаривали в тот вечер. Но по тому, как гостеприимна была кривая Марфа, как его угощали на крыльце с навесом, как стелили постель на нарах, подкладывая под бока подушки, Лаврин понял, что Люда относится к нему благосклонно. Она не чванилась своей красотой, которой, впрочем, и не было, если не принимать во внимание, что молодость сама по себе всегда прекрасна. Однако глаза у Люды, что ни говори, по-настоящему красивы — светло-серые и не просто светятся, а так и горят. Волосы крашеные, лежат в беспорядке. Губы не тонкие, но не влекущие. Да все это ничего, жаль только, что вела она себя так, будто никого не любила, вечно ворчала, как злая свекровь, — вот что было самым скверным в ее характере.

Раздевшись, Лаврин по привычке перекрестился, вздохнул протяжно и, едва прикоснувшись к накрахмаленной наволочке, уснул как убитый. Усталая мысль сразу преобразилась в грезу. В тусклом сизом свете вечера он видел два светло-серых светильника, похожих на Людины глаза, чувствовал ее близость, тепло ее тела и оттого спал так, словно наелся мака.

…Люда так и не дождалась Павлушка́. И я заинтересовался его персоной.

Жирный Карп

На глазах заканчивалось разрушение того простого и прекрасного сельского житья-бытья, которое давало людям духовные и физические блага. Такие блага дает только жизнь среди полей и лугов. И можно лишь пожалеть тех, кто понятия не имеет о здоровом покое, что дарит нам бескорыстная мать-природа. Зачем людям срываться с насиженных мест? Куда нести свои обычаи, вообще все, что хранят их души? К чему разрушать сложившиеся отношения и связи? Когда сидишь в Мокловодах, кажется, что живешь так себе, ни то ни се, а как сказали уходить отсюда, сразу стало ясно, что дома лучше, чем где бы то ни было.

Еще только начиналось выселение Мокловодов, а на каждое дерево, хату, сараюшку уже составляли оценочные акты. Бугаи бульдозеры только-только принимались крушить все и вся, в первую очередь Казачий хутор, — а люди уж заволновались, поддались несвойственной для крестьян суете и спешке: каждый день выбивал их из привычной, знакомой с дедов-прадедов колеи. Даже у весельчаков, этих неугомонных баламутов, без которых не обходится ни одно человеческое поселение, на глаза наворачивались слезы, и грудь вздымалась от глубоких вздохов. Мир внезапно раскололся надвое. На одной половине все ясно и понятно: родная хата, свой колодец во дворе, трава, в которой прыгают кузнечики и копошатся маленькие утята. На другой — мгла, туман. Что будет, когда лопнет жила, по которой течет древняя кровь, когда затеряется нить, которую сучит колесо вечной прялки?.. Мало кто мог без сердечной боли вынести эту картину прощания.

А Павлушко́ Ляпуновский (его прозвали Жирным Карпом и, по-видимому, не зря: это прозвище подходит к нему как нельзя больше) далек от подобных стрессов. Судя по его внешнему виду, он принадлежит к тем, у кого толстая шкура, много жира под нею и железный желудок — у таких людей при любых обстоятельствах громче всего говорит чувство самосохранения. Жирный Карп не утратил ни спокойствия, ни аппетита. Вот уж целый час он не отпускает Людку, дочь кривой Марфы Лычачки, соблазняет ее то квартирой в самом центре гэсовского поселка — он, Павлушко́, третий в очереди («Такими, как я, не разбрасываются, таких ищут, ими дорожат»), коли был бы семейным, завтра же стал бы первым; то своим служебным положением — санитару (особой) приемной комиссии по переселению каждый поклонится, да еще кое-что в карман сунет: могу принять двор, а могу и в третий раз просьбу не услышать… Раньше он шоферил и, если б от высоты не кружилась голова, до сих пор возил бы бетон на шлюзы, хотя, грех жаловаться, и санитару платят хорошо. Врать не буду: был женат на литовке — этакая толстоногая рыжеволосая Изольда. Не захотела жить на Украине… Мелет Павлушко и не краснеет, а Людка слушает да верит.

Видно, не впервой Павлушку баки заливать, знай трещит, а сам бесцеремонно разглядывает девушку, точно покупать собрался, мысленно определяет ее возраст: лет двадцать шесть, ну, может, на год-два старше. «Упитанная девка, не первой молодости…»

— Вы надолго к нам? — полюбопытствовал Павлушко.

— Да нет, не то чтобы надолго, — неуверенно ответила Людка. — Нас сорвали со строительства, что в Кременчуге… бросили на прорыв. То пилим, то жжем деревья.

— Живете в палатках вместе с гэсовцами?

— У нас свое жилье есть — в Воинцах за Сулой старая хата.

— Ежели что не так — отдаю свою персональную палатку.

— Спасибо. А сами-то куда?

— Я родом мокловодовский, хотя, правда, жил тут мало. Может, знаете — Безродновка. Выселки на отшибе, но все равно мокловодовские. Где-то там и мое наследство — две трети хаты.

— Две трети? Смешно… На целую хату мочи не хватило? — с игривой улыбкой спросила Людка.

На это словоохотливый и весьма откровенный Павлушко почему-то ничего не ответил. Люда выжидательно смотрела ему в глаза, надеясь, что это заставит его говорить, но так и не дождалась ответа. Как будто прежний Павлушко ушел, не прощаясь, оставив вместо себя совсем другого человека, смущенного собственной неосторожностью. Зачем-то начал разглядывать свои узкие — для мужчины — руки, несколько раз сжал и разжал кулаки, точно делал разминку перед тонкой и сложной операцией, однако все эти хитрости были шиты белыми нитками; молчание Павлушка не вязалось ни с его только что произнесенными словами, ни с общим тоном их беседы. Люда по-прежнему смотрела ему в глаза, но ничего не могла прочитать в них. Между тем, если б она была проницательнее, если б у нее сильнее была развита интуиция, от ее внимания, наверное, не ускользнула бы та мгновенная растерянность, которую выразило лицо Павлушка.

— Здесь женщины зарабатывают неплохо, — произнес он наконец в том выверенном, четком ритме, к которому приучаются с годами для поднятия собственного престижа. — Здесь женщины зарабатывают неплохо, — повторил Павлушко, видя, что несколько смущенная девушка надевает на правую руку брезентовую рукавицу, чтобы взяться за рукоятку бензопилы и продолжать свое дело: ей надо было спилить оставшиеся деревья в роще подле Яцюкова лимана.

Польщенной вниманием девушке этот санитар из приемной комиссии по переселению вовсе не казался обманщиком или, скажем, праздным гулякой. Даже недомолвка насчет двух третей хаты в Безродновке не навела ее на мысль о надувательстве. Люду тешила наивная мечта о том, как они поженятся, как удачно сложатся их отношения. Встреча с каждым новым человеком ее всегда волновала, невольно рождая в душе понятное желание стать чьей-нибудь женой — чьей именно, Людка объяснить не умела: все мужчины казались ей одинаковыми, стандартными, созданными по шаблону. Но у этого санитара, пожалуй, был иной подход: он сразу норовил выразить сочувствие, обещал помочь и тому подобное. А девушка хотела выйти замуж — вот и все. Чтобы, глядя на нее, не очень-то юную, не качали сокрушенно головами, чтобы не отпускали ей вслед грубых замечаний: вот, дескать, никто замуж не берет, а ведь пора, давным-давно пора, — значит, есть в девке порок, во всяком случае, имеется немаловажная причина.

Разговор с Павлушком вызывал у Люды надежду, что удастся заполнить пустоту в жизни, ту пустоту, из-за которой болезненно ноет сердце, стоит лишь подумать, что впереди ее ждет одиночество, что нет у нее обыкновенного женского счастья, какое есть у других. Приятно взбудораженная своими ожиданиями — и теми, которые могли скоро осуществиться, и теми, которые если и сбудутся, то не скоро, — она с легким сердцем пошла напрямик по крутому воинскому берегу, минуя лагерь гэсовцев, аккуратный поселок на острове, куда как раз сходился, толпясь у парома, чтобы переправиться через Сулу, рабочий люд. Заглянув по дороге в ларек к Олене Кабачкивне, купила гостинец для матери — полкилограмма мятных пряников; шла к ней нынче с ночевкой.

«Право, никогда не думала, что со мною нежданно-негаданно случится такое… И что это так хорошо… так приятно, славно. Он, говорит, был женат. Ну что мне делать, мама?» Такие слова, думалось Люде, скажет она, переступив порог родного дома.

«Что женат был, это ничего, дочка, да все же хорошо бы его увидеть», — ответит мать.

«Обещал прийти к нам, мама. И хату, и деревья, и плетень, и хлев примет с первого раза. Наймет бульдозер, чтобы разровнять, как положено, и двор и то старое кладбище без крестов, которое начинается за нашими грядками…»

Мать рада-радешенька: впервые ее речи подействовали на «взбалмошную дочь», которая, как одичавшая кошка, совсем было отвыкла от дома.

Жизнь давала уроки, и Людка научилась ценить самые маленькие радости. Павлушко — человек вроде бы ничего, пожалуй лучше всех прочих. В эту минуту они, те прочие, были ей так отвратительны, что даже не вызывали злого чувства, — она их просто не считала людьми.

Люда еще не представляла себе вполне ясно, что выйдет из ее знакомства с Павлушком, к чему приведет их непродолжительный разговор. Но думала, что ничего худого тут нет. Она спешила домой, к матери, и все хорошее, что перечувствовала сегодня, бережно несла в себе; ей казалось, что отныне всегда у нее будет так радостно на душе. Да и что иное может твориться с девушкой, в чьем сердце проснулась надежда на любовь, на осуществление мечты?

А первым движением Павлушковой души после разговора с Людой было — успеть бы искупаться засветло, пока не остыла вода в его любимой копанке. Именно туда он и пробирался, раздвигая сперва густую лепеху, а затем еще более густой ситняг, пока наконец не ступил в неглубокую воду, где дно было выстлано волокнистой травой. Здесь всегда прохладно и безветренно, и хорошо дремлется под вечернее убаюкивающее пение луговых птиц. Не лезут в голову никакие мысли, не мучит страх, как было в тот единственный раз, когда девчата из геодезии подговорили Павлушка искупаться в Суле, где сносит течение и где приходится выгребать изо всех сил. Да еще, того и гляди, сведет руки или цапнет за ногу сом-привидение, который живет где-то тут, в воронке, и, как поговаривают, нападает внезапно не только на купальщиков, но даже на детей, проходящих близко от воды в тот момент, когда его, сома-людоеда, терзает голод. С тех пор Павлушко не купается в Суле и вообще старается ничего не делать сгоряча. Совсем выкинул из головы мысль прятаться от сына…

Павлушку вспомнились покойные родители, однако это не испортило ему настроения и не повлияло на его желание искупаться, освежиться, чтобы легче дышалось коже. Ничто не отозвалось в его душе, не вызвало ни злой, ни доброй памяти о родителях, вообще о минувшем — Павлушко не любил того, что прошло. Какое ему дело до того, что было когда-то, до человеческих радостей или мук, до страданий, чьих-то насильственных смертей, если сам он здоров и сыт, а болеть душой за кого-либо не способен от природы. Он помнит, что его любили слепой любовью, лелеяли, не давали до самой армии, как говорится, ударить пальцем о палец. О матери санитар по переселению знал лишь то, что она перед всеми соседями чуть ли не каждый день хвасталась, «как ловко ест наш Павлушко». А мокловодовским парням только того и надо — засмеют до слез… Об отце своем, Ливоне, Павлушко помнил, что был он токовым в колхозе и люди его не хвалили, даже старались не попадаться ему на глаза, чтобы не сказал: «А пеня ваша растет…» Или: «Кто Павлушка пальцем, тронет — голову оторву».

А Павлушко тем временем шастал на лодке по лиманам, вытряхивал чужие сети или ятери. Подстерег слепенькую девушку Варю на тропинке во ржи и подставил ногу, чтобы та упала… Варина мать, Одарка, ходила жаловаться, и ее в тот год освободили от местного сельсоветского самообложения в двадцать рублей, и жалобщица на том помирилась…

Перед самой войной токовый Ливон (у него был хороший почерк, и он умел щелкать на счетах) подменял захворавшую секретаршу — так в его руках оказалась сельсоветская печать. Теперь он смелее распускал слухи о своем родном брате по матери, Юхиме, — дескать, Юхим не ляпуновского рода.

Припомнил Павлушко еще кое-какие свои выходки, когда был подростком и когда уже женился. Например, он выкрал у отца переселенческий акт, сфабриковал на себя доверенность и получил несколько тысяч рублей за родительский дом. Когда это сообщили Ливону, с ним случился припадок, после которого он уж не поднялся. А мать, узнав о внезапной смерти мужа, тронулась умом и пошла бродить по плавням на островах, пока совсем не пропала.

Но никакие воспоминания не могли испортить Павлушку настроение и повлиять на его желание искупаться, освежиться. Позевывая, лег он животом в нагретую солнцем купель. Павлушко выбрал эту илистую копанку потому, что воды в ней было не очень много — она не покрывала его довольно-таки жирную спину, на которой пестрело столько рыжих веснушек — хоть пересчитай! — сколько чешуек у карпа. Послеобеденное солнце ласково пригревало Павлушка, падая на него косыми лучами, навевало истому. И он, разомлев, зажмурился от наслаждения.

Вокруг стояла чуткая предвечерняя тишина. Все угомонилось, замерло, точно отдыхая от праведных трудов. Притихли травы и деревья, которыми столь обильны мокловодовские владения.

Сегодня Павлушку не лежалось так беззаботно, как всегда. Что-то заставляло его ворочаться с боку на бок, словно под ним была не мягкая постель из волокнистой травы, а кто-то насыпал в эту постель колючек. Вчера вечером ему передали с почты, которую на днях выселяют, целую дюжину перевязанных шпагатом конвертов. Адреса были надписаны детским почерком. На всех пометка «до востребования». Павлушко не очень вчитывался в содержание этих писем, однако и на него, видно, они произвели кое-какое впечатление. Если присмотреться, можно было заметить, что письма легко делятся на две группы: те, что опустили в ящик первыми, писал ребенок, остальные же, вплоть до самого последнего, сочинялись с помощью взрослого человека.

«Знаю, отец: вам нельзя ни вспоминать, ни переживать, но я хочу, чтобы вы не забыли совсем свой род и хоть что-нибудь узнали обо мне. Месяц назад, а может быть, и меньше, передумывая все случившееся здесь, в литовском местечке, где вы служили в армии, я дошел до того, что перестал разговаривать с матерью (у меня скоро совершеннолетие, отец). Должен же кто-то объяснить мне, что со мною происходит… С низким поклоном ваш сын Сергейко».

Павлушко прочитал подпись и расчувствовался. На глаза навернулись слезы.

А вот строки из другого письма:

«…И все же вы могли бы выкроить время и написать мне письмо. Написать что-нибудь, не имеющее отношения к вашей биографии, если вам неприятно вспоминать ее. Вчера мы с моей матерью Изольдой (вы так и не научились правильно произносить ее имя — не Зольга и не Зойма, отец), возвращаясь домой (я иногда встречаю ее с работы), проходили мимо того места, где когда-то был военный лагерь и где вы служили на кухне. И мать рассказала мне интересную подробность о вас. Когда вы с нею только завели знакомство, то продавали ее матери, то есть моей бабушке, пищевые отходы (по-нашему, помои) по рублю за ведро без доставки на дом: выставите в пролом (это место и теперь обнесено дощатой загородкой) и следите из укромного уголка, поджидаете мою мать с рублем (иногда этот рубль приходилось одалживать, ведь дед к тому времени уже умер, а мама Изольда была шестым ребенком. Заработать же на шестерых девочек и теперь нелегко). Потом, когда мама стала выходить к вам по вечерам, вы брали за ведро по девяносто копеек, причем, надо сказать, что и пищевые отходы (по-нашему, помои) заметно поредели (а деньги, мол, беру не я — солдаты с кухни). Прошло немного времени, и (не знаю уж, по какой причине) цена снизилась до восьмидесяти, затем до семидесяти пяти копеек, а ко дню свадьбы составляла всего полтинник… Это было в дни вашей ранней молодости. Как я себе представляю, вы тогда еще не вполне понимали, что любовь за помои не покупают: слишком несовместимые это вещи и большой грех. Потом вы очутились на какой-то более высокой «продовольственной должности» и торговали уже не пищевыми отходами, а чем-то, что лежало в тщательно зашитых бумажных мешках, и очень скоро оказались в другом лагере, далеко от наших мест… Тогда вы все письма к маме (они хранятся у нее в гардеробе, в нижнем ящике) начинали словами: «Любимая моя Зольга…» А затем, чтобы не отягощать себя заботами, скрылись от нас, отправились в Мокловоды под крыло собственных отца с матерью… Не сердитесь, если все это мамины наговоры. Ваш Сергейко».

Следующие письма были датированы с интервалом более чем в месяц.

«У меня иногда возникает такое чувство, будто я тяжело ранен и, истекая кровью, теряю сознание».

«Всю ночь до самого утра перед моими глазами стояло то место, где в Днепр впадает Сула».

«По здоровью я в военное училище прошел».

«Мать сегодня сказала: «Он такой добрый, твой отец, как у бабушки Биндокайте старый кот…» Отчего умерли мокловодовские дедушка и бабушка? Если б они жили, им еще только должно было бы исполниться по шестьдесят. Справьте поминки».

…У Павлушка кожа хоть и жирная, но чутко реагирует на тепло и холод: сразу почувствовал, что солнце опустилось низко, не греет и… очнулся. Что-то мерещилось ему в полудреме, что-то такое, чего и осмыслить-то невозможно. Словно какое-то незнакомое племя совершало свой ритуал — исполняло погребальный танец вокруг жертвы. А жертва эта — на длинной-предлинной веревке с петлей на шее. А веревка прикреплена к кругляку, похожему на колодезный коловорот. А коловорот все крутится и крутится. Веревка наматывается и наматывается. Еще несколько витков — и останутся только петля да шея…

К чему бы это? Какой хоть день-то нынче? Четверг? Глупый сон… Восстановил в памяти по порядку, что сегодня сделано. Принял три двора, магеровское кладбище… Под вечер неожиданно потянуло к той полнотелой девке (Людка? Любка?) — у Павлушка короткая память на людей, он их легко забывает. Да и об этом ли думать санитару? Его дело известное… Людка или Любка? Наверное, что-нибудь наобещал, как всегда. Чтобы поиграть девичьим сердцем… Ради удовольствия, скоропреходящего, кратковременного удовольствия. И искренне думал, что она не будет страдать…

Он вылез из копанки. Растер полотенцем грудь. Потом ноги, руки. Оделся. Постоял, словно прислушиваясь к себе. Нигде не болит, ничто его не радует, ничего не хочется.

…Дядько Тодось был хорошо знаком с отцом Павлушка, токовым Ливоном.

Тодось

Он так осунулся, что невозможно было узнать. Только глаза блестели, и при ходьбе тяжело дышал, будто конь, везущий поклажу. Может быть, там в городе, сразу и умер бы; хорошо, что перебрался в село. Здесь он жил в единении со всем живым — с водорослями и ряской, с роскошной, в расцвете сил липой, что уже не один год гудит за хатой густым своим сладким гудом, а летом, как обсядут ее пчелы, все листья на ней шевелятся; с лебедой — пусть свинячьим, противным, но сочным растением (гляди — поднялась выше завалинки, как ни выкашивай, не выведешь, не спровадишь от хаты); с голозадыми цыплятами, которые уже не помещаются под наседкой; с весенними лягушками и соловьями — слушаешь их концерты, слушаешь, будто позывные из твоей молодости; даже с тем удушливым аммиачным запахом лошадиного навоза — во-он лежит жаркой кучей, дожидается, пока всюду поспевающие молодицы не вывезут его еще по февральской метели в парники, расстелют под просеянную землю, а потом высадят новую рассаду и закроют ее стеклами: пусть притягивают солнечные лучи, пусть быстрее растут овощи…

Да, наверное, помер бы Тодось через неделю-другую, если б не жил на земле. А так на берегу реки, на утренних да вечерних росах, чьи звездочки, как цветы, рассыпаны в траве, среди кузнечиков, которые так и выскакивают из-под ног, когда идешь к корове… И постепенно пришел в себя человек, даже горбится меньше, дышит свободнее. Килинка — женщины посоветовали — обкладывала его свежим салом, да не помогло, только зря потратились. Вот сегодня пошла в Самуськов закут — может, там, у Сулы, нарвет травы целебной, вернее сказать, корешков этой травы. Настоит ее и будет натирать Тодосю его больную спину.

«Оттого, верно, и искривлена у него спина, — нередко сокрушается на людях Килина, — что берется Тодось за любую работу, трудится как вол». А когда они остаются вдвоем и его мучает бессонница, и он, примостившись на деревянном обрубке перед печкой, смотрит, как тлеют угли, как бушует пламя под челюстями, или если выдастся свободный вечер и они сядут на лавке близко-близко друг к другу, и, забыв обо всем, молчат и молчат, погрузившись в свои думы, — тогда она осторожно касается рук Тодося. Шепотом приговаривает что-то и как будто всхлипывает. Работал ты, дескать, так, точно у нас детей целая куча. А ведь ни к славе не рвался, ни заработков каких-то особенных не желал. Но хоть тебе кол на голове теши, а без работы не мог усидеть ни минуты. Уголь долбил — дни так и мелькали. Старался, не щадил себя до самого того жуткого дня…

Случилось с ним это еще в молодости, когда они с женой добывали уголь. Люди уезжали из сел на шахты, поехали и они: он жил раньше у Буга, она — у Сулы. И мир повидать хотелось, и заработать, чтобы одеться по-людски, не все же ходить в заплатах… А потолок в забое у Тодося не выдержал… Увидели под каской голову — так и обнаружили, раскидали камни. Из больницы вышел — еле держался на ногах. Хотел было руки на себя наложить, да перетерпела душа.

Бросила тогда Килина все на свете, пошла в мужской барак, увела Тодося с его новеньким костылем и — в свое село. Была у нее отцовская хатенка, отбила молотком дубовые палки, крест-накрест закрывавшие окна, вставила стекла, обмазала стены — все в подтеках были… Обложили они на зиму углы сухой листвой, соседка Одарка дала курицу на развод, да и зажили сызнова. Начали все сначала.

Теперь хоть и не такой Тодось, как был, половина от него осталась, а все-таки жив. Сидит съежившись в хлеву на скамейке, точно внимает чему-то; дремлет, раскачиваясь, слушает шум дождя. Едва-едва, как сквозь дрожащую сетку, различает мокрую стену своей хаты. Ее сечет дождь, стекает голубоватыми потоками в запруду из листьев. Видится Тодосю борона, которую они с Килиной насилу втащили на крышу, чтобы придавить солому, зато как теперь хорошо — не рвет солому ветер, не топырит. Еще надежнее было бы, кабы она была ржаная. И спускалась бы ниже, и прилегала плотнее.

Хлюпанье воды, льющейся с крыши, гасит мысли, размывает их, и возникают какие-то смутные картины, оставшиеся в памяти от того времени, которое давно кануло в прошлое. Картинки эти сплетаются с нынешней реальностью, делаются выразительными, объемными. К ним можно даже прикоснуться сердцем, и тогда оно, сердце, начинает щемить или тает в сладкой истоме, словно от радости…

Потоки дождя кромсали небо на бесконечно длинные полосы, творили из мокрых скользких линий движущиеся клетки. В клетках перемещались неясные силуэты, похожие на древесные стволы. Теснились, толкали один другого, падали, как на скользком льду. И взор не бежал, не гнался за ними — не поспевал: серая завеса небосклона заслоняла их…

Пусть удирают, Тодося это не волнует: хорошо, что пошел дождь, хоть и поздновато, после спаса, да все же хлынул, а потом еще и еще. Можно бы и сейчас сеять. А то сушь такая — не воткнешь в землю лопату. На той неделе копал под свеклу, так до влажной почвы добрался лишь на втором аршине. Пусть идет дождь хоть три дня — ничего, оживит землю, переломит сушь, прибьет пыль на дорогах, легче вздохнут и люди, и деревья, и рыбы, и ондатры, которые неведомо откуда пришли, неведомо когда населили болото. В былые времена, говорят, по этому руслу текла быстрая речка. Такая быстрая, что по берегам стояли водяные мельницы. Но выкорчевали лес, вспахали землю раз и другой. И сдвинулись берега. Дно стало илистым. Собираются теперь земснарядом чистить. Это чтобы речку оживить! Хоть бы ручеек для начала, а там дело пойдет. Звонко ударит в берег упругая волна… Заведется в реке быстрый судак или задумчивый карп… Прилетят утки, гуси, а может, и лебеди, поднимут шум, гам, зазвенит молодая жизнь. Откуда ни возьмись, появятся аисты, будут собираться на плавнях перед отлетом в теплые края… Смастерит Тодось новую лодку — и ну на самую середину реки…

Только уж не дождаться этого. Откуда взять прежнее здоровье? Что ни делай, а горб вот он — вздулся во всю спину, и никуда не денешься от своего увечья.

Сидел-сидел Тодось, устал от сидения, пытался собраться с мыслями, чтобы нащупать в прошлом какой-нибудь памятный счастливый миг, но мысли разбегались, точно чужие, не его, разлетались, как листья с прихваченной морозом акации. Так и не вспомнилось ничего. Только стеснило грудь, и не было больше мо́чи сидеть.

Видно, не переждать ему ненастье. Он высунулся за порог, огляделся. Сизая туча неподвижно стояла над селом, сея густой дождь. Но вдали все-таки светлело. В хате топилась печь — Килина развела огонь еще на рассвете, а сама пошла на Сулу за целебными травами. Так что Тодосю нынче выпало и доить, и варить, хлопотать и в хате и во дворе.

Прикрыв полою ведро с молоком, он вышел под дождь и как можно быстрее заковылял к хате.

На раскисшей земле остались следы его коротких пальцев и изуродованных пяток. Ногам было холодно, но ходить босым до самых заморозков посоветовал ему Левко Шередега. Кому-кому, а Левку поверишь: не молод, ноги здоровенные, а сносил он от силы одну пару самодельных сапог, сшитых еще в юности, да, может, две-три пары кирзовых — в войну. Как только земля оттает и до нового снега обуви не признает. На что уж в сорок третьем году осенью, когда объявили, что берут на войну, и в тот же день чуть свет послали на Днепр, — и то явился хоть и в кожушке, но босой. Не ждал, пока подберут сапоги, — как был, так и пошел.

А в былые годы, когда устраивали водокрестье, вырубая во льду на реке крест, Левко всегда соглашался первым прыгать в прорубь и после этой ледяной купели оставался мокрым на морозе, так что вмиг обмерзал, точно покрывался прозрачной чешуей. И ведь ни один зуб не выпал, даже не крошится.

Ручейки, хлюпая, перекатывались через пойму, заносили, смывали следы Тодося. Покружив вокруг вишни, с журчанием падали в глинище, где еще недавно люди брали глину для хат, а теперь ее там совсем не осталось, разве что в одном месте и очень глубоко. Кто не робкого десятка, тот пока копает, выделывает кирпичи для печей и плит. Если как следует вымесишь да не замочит дождь, такой кирпич получается — куда там казенному. Сложи из него печку — и греть будет славно, и не выгорать долго… А теперь глинище доверху залило водой, кто и захочет — не возьмет здесь глину до глубокой осени.

Тодось стянул с себя верхнюю одежду, стряхнул ее возле порога, развесил на рогачах, чтобы сохла. Опрометью бросился к плите — там что-то убегало из котелка, текло на раскаленное железо, шипело на всю хату. Это булькало в большом казане варево для свиньи. Пар поднимал жестяную крышку, тарахтел ею, пытаясь вырваться на волю. Какое-то время клубился под потолком и, не находя выхода, опускался книзу. Между провисшими балками мокрыми пузырьками нависла распаренная глина, вот-вот отстанет. Тодось влез на лавку, шагнул с нее на сундук, тот заскрипел под его тяжестью, завесил скатертью портрет в переднем углу — единственное украшение в хате, чтобы не потускнела фольга на рамке от иконы. Справившись с этим делом, вынул из посудного шкафчика полотняную цедилку и, процедив молоко, поставил кувшин в запечье; потом снял с плиты казан с вареными картофельными очистками и мелкой картошкой, посыпал варево сверху дертью (вчера возчики с фермы сбросили мешок у ворот, крикнув, что это, дескать, от Ливона). Накормить бы свинью, и, может, удастся хоть сидя подремать.

Он ковылял из хаты в сени, в хлев, в курятник, стучал крышкой люка, ведущего на чердак, звякал ведрами и все что-то бормотал да приговаривал — любил сам с собою разговаривать, ну словно их два в одном теле, два Тодося. Ибо, живя на этом свете, понял: путный человек никак не может не спорить с жизнью. Для того и родится, чтобы в споре перестраивать жизнь к лучшему.

Такой смелый и решительный он только сам с собою. А с людьми стеснительный, слова лишнего из него не вытянешь. Редко кто видел или слышал, как смеется Тодось. Стыдится, что зубов во рту не хватает — щербат, а может, не до смеха человеку. Всякие разговоры о нем в селе ходят. Не украдет, не соврет… А поглядите, как он с ребятишками, когда они сбегутся к нему перед тем, как забирать из стада коров. Играет с детворой, словно сам дитя, кричит, смеется. А иной раз наклонится на здоровый бок, обопрется на свою суковатую палку — и будто все забыл. Потихоньку радуется, глядя, как дети прыгают и хохочут, но потом погружается в молчание, глубокое и долгое. Разговаривает только с Килинкой, да и то лишь когда она надоест ему расспросами или пристанет с какой-нибудь новостью. Попросит Килина что-нибудь сделать — молча переступает с ноги на ногу, ожидая самых подробных объяснений: что, когда, где да как… И делает порученное медленно, без малейшей охоты.

А поглядите, в чем ходит… Полотняная рубаха под пиджаком, стоптанные башмаки — и в будни и в праздник. Килинка уговаривает его одеваться чище, хотя бы когда идет на люди — в лавку или, скажем, на похороны. А мне и так хорошо, отвечает. Иногда, правда, старается стать таким же, как все, но получается у него смешно и нелепо. Даже, представьте себе, чуть было не отказался от пенсии. Всю весну не откликался на запросы, жив ли Тодось Заплишный, тысяча девятьсот второго года рождения, украинец, крестьянин, беспартийный, образование семь классов, для военной службы не годен… В конце концов Килинка, собрав нужные бумаги, сама поехала на шахту. Добилась, чтобы пенсию пересылали в Паленовку, и теперь Тодось каждый месяц получает немалые деньги.

Так и живут: она трактористам поесть готовит, а он этим летом сторожем на току работал. Не пошел бы никуда, да копят деньги на новую хату. Старая уж в землю вросла, совсем разваливается.

Послышалось, будто кто-то топчется в сенях. И впрямь шаги. Вот человек нащупал щеколду…

— Здравствуй! Ну и чад у тебя! Как в церкви…

От неожиданности Тодось съежился. Крякнул, посторонился.

— Жена дома?

— Пошла за лебедой для свиней, — ответил приглушенно Ливону, насторожился.

— А я к амбарам бегу и вздумал: дай заскочу к Тодосю. Какая уж работа в такой ливень. — Вошедший вытягивает из-под мышки сверток: бумага вся в дождевых брызгах, раскисла. — Все имеют право развлечься, хотя бы изредка. — Разворачивает бумагу, вынимает початую бутылку. — Выпьем, поговорим… И споем. — Ливон веселеет и, не дождавшись согласия хозяина, несет на стол сковороду с жареной капустой, ставит рядом с водкой. — Люди пошли гордые, друг к дружке не заглядывают, — говорит он, словно обращаясь к самому себе, и глядь — вынимает из-под припечка миску с сырыми яйцами, зачерпывает кружкой взвар в макитре.

Тодось молча смотрит куда-то мимо Ливона, но украдкой следит за его суматошными действиями: никак не возьмет в толк, с какой стати токовый явился с магарычом к сторожу. Наконец достает из посудного шкафчика нож, кладет его около хлебины, а сам начинает подметать пол. Затем не спеша складывает постель, поливает калачик в горшке на подоконнике. Заглядывает в плиту — перегорело ли, не пора ли закрыть трубу? Хочет выйти из хаты, но Ливон останавливает его.

— Не течет? — кивком головы показывает Ливон на потолок.

— Нет.

— А ты куда намылился?.. Присаживайся поближе, разопьем быстренько. — Ливон протискивается в передний угол и, не успев сесть, льет водку в кружку. Тодосю наливает в рюмку. — Или ты Килинки боишься? Старая она, никуда не годится. Какое же у тебя может быть к ней желание? Саньку Секлетинину знаешь? Ну которая на ток приходила, просила, чтобы на сев ячменя дал. Вот Санька — это да! Живая! Горячая… Ну, выпьем!.. Пусть кто с кем хочет, с тем и живет!

Тодось напряженно смотрит перед собой, ничего не отвечая, только горб выпирает у него еще круче.

— Я никогда не осуждаю, если человек выпьет, — продолжает Ливон. — Отчего не выпить? Только и радости…

Тодось хмуро стоит у стола, разглядывает свою рюмку. Лицо покрылось зеленоватой бледностью, все волосинки встали торчмя: не мог он пить, после водки всегда жгло спину, ломило суставы.

— А кто теперь не пьет? Одни лишь телеграфные столбы, и то потому, что у них чашечки вверх дном, — неуверенно засмеялся своей шутке Ливон и одним духом опорожнил кружку.

Тодось пригубил и, отставив рюмку подальше, что-то пробормотал, будто оправдываясь.

— Сколько раз приходилось с-слышать, — у Ливона уже заплетался язык, — непьющие говорят, что выпивка — великий грех, даже зло. А я так не думаю. — Он снова налил себе. — Грех, Тодось, это то, из-за чего человек пьет. А разве без рюмки дело сварганишь?.. Это Килинка паляницы пекла?

— А то кто же…

— Ну, она у тебя хорошо печет. Белые да мягкие, хоть губами ешь. Наверное, пшеницу мыли…

Ливон, очевидно, не знал поверья, что, если будешь отщипывать прямо от хлебины, появятся заусеницы; он ломал хлеб, давил в пальцах и, пропихнув кусок в рот, энергично размалывал его челюстями, как жерновами. Без приглашения опять и опять хлебал водку, как другие пьют горячий чай вприкуску. В промежутках дымил папиросой, с каждой минутой все больше пьянея. Голова его смутно виднелась в сизом дыму. Гладкое, даже распухшее лицо багрового цвета сейчас казалось неживым жирным овалом без глаз, без носа — расплывшееся пятно, да и только; лишь когда от окна падал свет, можно было различить отдельные черты.

Ливон продолжал что-то говорить, но теперь уже с большими паузами.

— Лей… То-дось. Лей, говорят тебе!.. Иначе я… Думаешь… не задушу? И не пикнешь… Я это дело знаю… — Волосатыми руками он притягивает к себе Тодося, закручивает на нем рубаху. — Ик… Одаркины цыплята… Слышишь? Ик… — шлепают слюнявые губы. — Одаркины цыплята полезли… в лук. В мой лук. А кому это интересно? Насучил я суровых ниток… втрое… Двадцать одну удочку сделал. Привязал крючки… наживил приманку… по зернышку вареной пшеницы. Потеха, скажу тебе… Разбросал вечером на Одаркиной меже… закрепил… То-то была потеха… Клюнет, проглотит — и капут. Проглотит — и капут. Наседка — то же самое…

У Тодося руки и ноги онемели, даже одеревенели. Он вдруг испугался цепких пальцев Ливона. Каждое его слово внушало страх, хотя он почти не понимал, о каких цыплятах идет речь. Когда у Ливона закрывались глаза, Тодось тихонько вставал, с поникшим видом ходил по хате, заглядывал сквозь конфорки в плиту, откуда все еще шла вонь от дотлевавшего брикета. Потом возвращался на свою табуретку и, сложив как на молитву руки, сидел пригорюнившись, прислушивался к себе, словно исследуя только что возникшую боль; а может быть, на него нападало судорожное оцепенение и он только и мог, что смотреть на портрет, висевший в переднем углу. По рассохшейся рамке сонно ползала залетевшая в хату оса. Доползет донизу — остановится, и как раз в самом пыльном уголке. Но вот, поколебавшись, она взлетела с фольги, прожужжала над головой умолкшего Ливона и села ему на руку, похожую на кусок сырого мяса. Почистила крылышки, перелетела через давно потухшую Ливонову папиросу, увидела тусклый прямоугольник света в окне, взлетела, ударилась о раму и съехала по ней на подоконник. Взлетала снова и снова. Падала, кружилась, пока не выбилась из сил. Еле ползая, наткнулась на капельку росы, опустила в нее хоботок и, усталая, притихла, выпивая эту капельку.

— Вот оно как… пан Тодось, — хрипло пробормотал Ливон и опять потянулся к кружке, но, по-видимому вспомнив что-то, остановился. Пошарил рукой за пазухой, вынул скомканную бумажку и небрежно бросил ее Тодосю: — Подпиши…

Тодось оторопело смотрел на набычившегося Ливона, хотел вымолвить слово, да не было голоса.

— Акт на списание! Подписывай! Дерть брал? К самому порогу привезли? Привезли…

— Но ведь тут сказано…

— Что сказано? Тебе — полпуда, ей — мешок… Ему — тонну… Им — по центнеру… Пиши! И молчи, глуха, меньше греха. Мне этой дерти не жалко, лишь бы по закону списывали…

— Но ведь…

— Ливона голыми руками не возьмешь. Пробовали! На собрании постановили и тому подобное… Что ж, разбейте горшок, разбейте! Все туда гадили — бейте! Вонь пойдет — ого-го! Ну что, подписал? Или нет? Чего дрожишь, как мокрая курица?.. Пиши. Еще привезут, олух горбатый… В библии сказано, что…

— …твою библию! — прорвало Тодося.

Ливон испуганно вытаращился на него и сразу смягчился.

— Слушай, Тодось, — сказал он, — я допью остатки, а ты… будь такой, как есть… Черт с тобой. Только подпиши. И никакой ты не дурак. Просто не лезешь на глаза — вот и все. Такое у нас, брат, заведение: сделал на копейку, а крику на рубль. Ливон Здоренко ондатровую шапку носит и не лысый! И будет носить… ондатровую! А ты ее хотя бы щупал? В ней, брат, в шапке той — жизнь, так-то, Тодось. Может, и ты бы носил, да не умеешь жить. Твое дело, конечно, только жизнь у нас коротка, и совесть твоя — скотине на подстилку, точно тебе говорю. Этой самой совестью давно уж никто голову себе не морочит. А ты пошел бы ко мне на то лето весовщиком? Что-нибудь где-нибудь… Спишем зерно как никудышное — глядишь, и не с пустыми руками домой вернемся… На твоем увечье хаты не построишь… Ну что глядишь на меня?

Тодось сидел у окна по пояс в солнечном свете, не прислушиваясь к Ливоновой болтовне. Спровадить бы его поскорее… Но как? Все, что было в бутылке, выдул… все сожрал. Даже пшенные блины… Килинке и поесть-то нечего будет.

Он встал, взял высохшие штаны, гулко выбил из них пыль, бросил на припечек. Опять сел к окну. Порожние тучи серыми табунами плыли над селом, плыли куда-то за Пивиху, за Днепр. Земля во дворе рябила зеркальными лужицами, в просохшей соломе под стрехой гомонили воробьи. Наседка стояла посреди двора и, как мать, настойчиво скликала к воротам своих детей — нашла дождевого червяка. Громко кудахтала, пока десяток клювиков не схватили его и не растащили в разные стороны, кто куда.

А вон, закатав штанины, побрел к лодке дед Шередега. Не иначе как собрался вытряхивать ятери.

Стоявшее уже высоко солнце мягко ломало лучи о мокрые ветви, наполняя чуть слышным звоном освеженный простор. Может быть, из-за этой ласковой погоды, а может, просто такая минута настала — только ожило в Тодосе что-то давнее-предавнее, что тлело, должно быть, на дне души… Плюнуть бы Ливону в лицо, выбежать из хаты и потопать босыми ногами далеко-далеко, чтобы только эхо вслед. Полететь вместе с чайками во-он туда, в луга, в травы, где звенит оселок о косу, где, точно подернутые туманом, притаились в листве ягоды ежевики, где воздух пронизан мельканием пчел и пением птиц… Да как вернешь молодые года… молодые года… Уж и не знаешь — были они, нет ли…

Тодось представил себя на минутку маленьким мальчиком. Улыбнулся этому воображаемому дитяти и… помрачнел. Ведь тот далекий мир, мир детства, обошелся с ним так жестоко — сгинул.

В голову полезли всякие глупости, о которых он и не хотел думать, которые были ему вовсе не нужны. С чего это? Ни ладу, ни складу… Печаль все больше давила ему на сердце, мысли мешались. Печаль переходила в злость, в ненависть. Тодось корил себя за свой слабый характер, которым пользуются злые люди, злился, что опять думает о Ливоне, а дать ему отпор не в силах.

Можно бы наплевать и на эти думы и на Ливона, да жаль Одарку, молчаливую, на диво терпеливую, уживчивую женщину, которая ни разу в жизни не изменила себе, не пожаловалась на судьбу, не захныкала… Работа для нее что воздух, работает — тем и жива. Тодосю она чужой человек: не односельчане, не родственники, даже не близкие соседи — через три хаты живет. Он и был-то во дворе у Одарки всего один раз, когда у нее собака взбесилась и она попросила застрелить ее…

Тодось чувствует, что не может сдержать гнев, сердце ноет от боли… Да, Ливон, как видно, из той бражки, которая не любит растрачивать силы за здорово живешь. Эти крючковатые пальцы… делали петли для одаркиных цыплят, до синяков мяли пышную Санькину грудь — недаром достался ей мешочек артельного ячменя. Такие, как Ливон, когда им выгодно, умеют владеть собой. При случае прикинется добряком, наговорит с три короба — тебя даже жалость проймет, а отвернулся — и смеется над тобой как над последним дуралеем. О, да он, Ливон… «Нет, нет, довольно с меня, довольно… Выкину, выкину эту жабу! Прибью, порешу его!»

Рука медленно тянется к приколу, стоящему рядом с кочергами, — летом к нему привязывали на берегу теленка. Ноги становятся тяжелыми, как колоды, но все-таки Тодось делает шаг, другой. Рука занесена над головой Ливона. Тодось примеривается, чтобы прямо по темени, чтобы одним махом… По лбу катятся капли пота, застревают в густых бровях. Пот заливает глаза. Он густой, как масло, все тело Тодося в поту… И вдруг он слабеет, разжимаются пальцы, прикол глухо стукает об пол. Лицо белое как мел. В глазах туман, Тодось ничего не видит, словно лишился зрачков… Он понимает, что испугался самого себя, а начать все сызнова не может… Нет, не сейчас, не сейчас, в другой раз… И не в хате.

Он тихо проковылял в сени. Потыкался по двору. Огляделся по сторонам — не притаился ли кто под окном? Нет, никаких следов. Нигде ни души. Грустно стоят без листвы деревья на яркой своей подстилке. Растопырили ветки, подняли их к небу — творят горькую молитву. Весь в ямках, точно изрытый оспой, опустевший огород. В утомленном саду слышится проникновенный писк какой-то осенней пичужки. Огромная тяжесть свалилась с души, и Тодось увидел, что жизнь продолжается в знакомом ритме: по грязной дороге бредут чьи-то гуси, куры в десятый раз перебирают кучу навоза и сора. Вдали из-за соснового бора показалась фигура женщины. Может быть, Килинка? Тодосю очень не хотелось, чтобы жена узнала, что он выпивал с Ливоном. Он повернул голову и краем глаза заметил, что Ливон с разгона шуганул в дерезу на тропинку, которая вела к мельнице. Тодось ходил, непонятно зачем разглядывал все, что попадалось на глаза, — будто видел впервые; пожимал плечами, останавливался и снова кружил по двору.

Взяв себя в руки и надышавшись свежим воздухом, немного погодя заглянул в хлев. Корова завозилась на привязи — видно, испугалась. Но, узнав хозяина, доверчиво лизнула шершавым языком его набрякшую руку. Он, успокаивая, почесал у нее подгрудок, погладил бока. Потом взял охапку сена, положил в ясли, тщательно подобрал разбросанные клочки. Знакомо запахло луговыми травами, и совсем отлегло от сердца. Тодось не уходил из хлева, сидел на обрубке дерева, смотрел, как жует корова, время от времени поднимая на него влажные глаза.

…Дальше я пошел лугами над озерами и лиманами, приглядываясь к встречным, особенно к женщинам, — не увижу ли знакомых? Не летит ли на наше свидание моя Мечта, моя Олена?

Всполошенные люди

На волнах марева — от края до края — покачивается, на сколько хватает глаз, разомлевшее Приднепровье. В окно хорошо видно, как между лежащими на земле, не очищенными от ветвей стволами деревьев зеленеет, точно весной, небольшая поляна. Сюда повадился ходить по нескольку раз на день Дмитро Загарий, уже известный нам кровельщик из Паленовки, тот самый, который всего три дня назад впервые после переселения обновил Явдошину хату. Ходит Дмитро на эту поляну потихоньку от врачихи Нели, потому что узнай она о его прогулках — кстати сказать, Неля — жена какого-то начальника средней руки с гидростанции, белокурая, ненакрашенная и, главное, очень приветливая женщина, — узнай она об этом, то либо откажется его лечить, либо тотчас отправит гвардии рядового пехотинца Загария в кременчугский госпиталь, где с ним, известное дело, не будут нянчиться, как она. Дмитро не возражает против ее лечения, он знает, что это такое — со лба до самого темени через всю голову желобок, хоть палец клади. Только он в больнице не из-за фронтовой раны, а, так сказать, по глупому случаю: поскользнулся на ровном месте, упал и ушиб локоть до черноты. Вот уж три недели не может выпрямить руку, а работа стоит. Хотелось бы выздороветь поскорее, вот и ходит к этому родничку, о котором идет слава, будто он целебный. Однако сегодня, вспомнив угрозы врача, Дмитро даже не подходит к окну. Он с самой войны неповоротлив, неуклюж, как ребенок, который еще плохо управляет своими движениями — что ни день, то новыми. Лежа на спине, Дмитро внимательно смотрит на учителя.

Прямо в пути случился с человеком сердечный приступ, именно в тот день, то есть позавчера, когда он приехал принимать мокловодовскую четырехклассную школу с двумя квартирами для учителей: ее переводят в степное село, расположенное гораздо выше Мокловодов.

Дмитро ждет, пока учитель остановится и рука его неподвижно повиснет над бумагой. Тогда он, Дмитро, подскажет ему, что́ писать, подробно объяснит, что нужно, а чего не нужно знать сыну, который где-то далеко, за Уралом, близ Иртыша, летает на вертолете — перевозит рабочих, а также очень срочные грузы. «Вот уж третий год не может вырваться домой, в гости к отцу, — обходимся письмами, спасибо вам, что согласились написать, учитель», — говорит Дмитро соседу по койке и товарищу по несчастью.

Дмитро Загарий и учитель оказались в больнице не от хорошей жизни, хоть и по разным поводам. Учитель — нежданно-негаданно, а Дмитра давно надо было подлечить, «положить в стационар». Ближе, чем в Лебеховке (это за девять километров отсюда), больницы нет, вот паленовская фельдшерица и упросила кого надо положить ветерана войны в походную стационарную лечебницу, то есть в гэсовскую. Это уютный вагончик на надувных колесах, с тремя окнами. Здесь четыре деревянные кровати, две тумбочки с выдвижными ящиками. На каждой тумбочке — электрическая лампочка в патроне без абажура. Сбоку — звонок. Врач Неля с мужем поселилась немного подальше, в одноместной санитарной палатке с нашитыми на ней красными крестами по бокам и наверху — на самом берегу Сулы, недалеко от насквозь пропахшего водой и травами села, у которого три названия: Воинское, Воинцы и Воинская Гребля. Во времена Киевской Руси тут стоял город Воинь, самое южное военное городище, созданное в устье Сулы более девятисот лет назад великим киевским князем Владимиром Святославичем. Не раз город выдерживал стремительные набеги печенегов, турок и половцев, не раз враг терпел поражение под его стенами.

По ночам, когда Дмитро долго смотрит в вагонное оконце, то самое, через которое он днем ищет глазами врачиху Нелю, — по ночам ему ослепительно ярко мигают бесчисленные светлячки, похожие на рассыпанные стеклышки, а блуждающие огни указывают, где находятся разрытые — словно разверстые! — кладбища или захоронения никому не ведомых людей — быть может, еще древнерусские братские либо одинокие могилы. Не там ли, на противоположном берегу Сулы, где Мокловоды, лежит-почивает и отец Прокопа Лядовского, человек из легенды, который в тифозном двадцать первом году лечил больных не лекарствами, а словами утешения и порошками из толченой глины-мергеля, взятой на Городище, и помогал многим страдальцам как истинный чудотворец… Отец Дмитра выздоровел тогда благодаря Власу Лядовскому. И Дмитро, надеясь на лучшее, шепотом повторяет имя того, кто спасал людей и чья могила обозначена на земле дикой грушей.

С Дмитром легко вступать в разговоры. Он очень непосредствен от природы, к тому же жизненный опыт не научил его сдерживаться. Стоит только заговорить с ним ласково и приветливо, и Дмитро охотно «выкладывается», отвечает, как умеет, на все вопросы, интересующие собеседника. Едва перешагнув порог, изголодавшийся по свежему человеку, расспрашивает учителя, откуда он, из каких мест да какого роду-племени.

— Из Сосунов я, — неохотно отвечает учитель: он терпеть не может уличного прозвища, данного их роду.

— Про деда вашего, — говорит Дмитро, — я слышал, его многие помнят. Скряга был, скупердяй, пусть бог ему простит. Из-за скупости своей запятнал ваш род… То-то посмеялись люди! А знаете отчего?

Учитель не однажды слышал истории о скупости своего покойного деда Нестора, хотя всякий раз рассказывали по-иному. Например, такое: как-то после троицы, когда мокловодовские косари, наработавшись, сели отдыхать, Нестору принесли из дому обед. Дед расположился на свежем покосе. Успел вынуть из котомки хлеб-соль, как вдруг в миску с борщом прыгнула зеленая лягушка — по-нашему скраклик (он лазает по деревьям и перед дождем громко орет). Для любого другого после этого борщ — не борщ, но только не для Нестора. «Небось не где-нибудь — в чистой воде живет», — словно оправдываясь перед косарями, сказал он, не раздумывая схватил скраклика за заднюю ножку, обсосал его и пустил на волю. Так было или немного иначе, но с тех пор к семье Опалюхов пристала кличка «Сосуны».

Дмитро заметил, что учителю неприятно воспоминание о скупом предке. Учитель перестал писать, положил карандаш на подоконник и молча лег. Однако молчание длилось недолго: у Дмитра никогда не пропадала охота поговорить. О себе, впрочем, он говорил не часто, всегда старался избежать воспоминаний о своем тяжелом ранении где-то уже в Берлине, на «вонючем ручье, который почему-то называют речкой Шпрее». Ему вообще никогда не хотелось вспоминать войну, которая «всю планету усеяла могилами» («Земля — не для могил, она — для злаков, для кореньев… А у меня на голове шрам — словно борона проехала… Разрезали вдоль, разрезали и поперек, чтобы удобнее было внутри копаться, вытащили всякую гадость… Только тогда и начало зарастать. А какая прежде голова была — такой уж нету, будто никогда и не было»).

Сегодня, сочиняя письмо сыну Тодосику, Дмитро и подавно не хотел думать о печальном. Теперь он, святая простота, расспрашивал учителя, женат ли тот, сколько у него детей и держат ли какую скотину — без коровы, без лошади, без домашней птицы или поросенка село не село, двор не двор.

— А что сердце у вас болит, учитель, так это болезнь злая. У хорошего человека оно болит либо от переутомления, либо от неправды — так говорил мне один солдат на фронте. А учителя по большей части чудаки. Близко к сердцу принимают всякую ложь и надувательство, они чуткие, как моя Мария.

Потом он попросил позволения у учителя рассказать ему все как на исповеди. Конечно, стройного рассказа ждать было нечего: начнет — не кончит, выпало из памяти, начинает другое…

— Мария привыкла, она понимает все мои недомолвки… Я тебя, говорит, не брошу, хотя характер у тебя не сахар. У тебя, Дмитрик, — это она уж с лаской, — даже глаза стали другие: большие, как у вола, когда он устал до смерти. Мы с тобой живы не здоровьем, а любовью. И совестью. И правдой.

Этого вы не пишите Тодосику, разве что иначе как-нибудь…

Мы с Марией живем на самом краю хутора. Паленовка наша только называется хутором, у нас там хат сто с лишком. Значит, на краю мы живем, вот и сеем лет десять около болота коноплю, целую полоску. И есть у нас свой ткацкий станок, своя сновальница для пряжи. Так что будем в своем полотне ходить, потому что новая эта одежа из какого-то придуманного волокна жжет Марии тело, а оно у нее, вы уж извините меня, белое да нежное, как у барыни…

До войны я, правда недолго, был трактористом, а теперь не могу определить по звуку, как работает мотор. Но мы все равно держим страх сколько кур и гусей, я думаю — больше сотни, ну да это Тодосик знает. В лавку сдали, наверное, сотни четыре яичек… И два пса у нас во дворе: не от людей завели, от людей ничего не устережешь. Лыска, он позорче будет, оставляем у болота, чтобы лисиц отпугивал, а Чубка привязываем на всякий случай с той стороны, где степь начинается, — Мария водила его на выводку, так после укола у него нюх пропал, а слышит издалека, это точно, потому что лает.

Хвастать не буду, но я — бубнарь. На свадьбах или там на проводах всё любо-дорого, а духовую музыку не выношу, либо чьи-нибудь похороны вспоминаю, либо как на войну провожают — ей-ей, прямо пот прошибает.

Мария моя работает не покладая рук: корова — ни с кем не делим, куры, гуси, да еще молодой бычок тринадцать месяцев. Цепь такую сковали — в руку толщиной, как она его привязывает? Мой бычок соседову корову покрывает, а сосед нам своего быка дает. А потом сдаем этих бычков в заготскот, потому что телята подрастают.

Вам плохо, учитель? Я врачиху Нелю позову. Не нужно?.. Как пришел я из госпиталя домой — привяжи козу получше, просит покойная мать. Взялся я за колышек, к которому коза была привязана, а она… вырвалась. Бывало, целый центнер соли через колено за спину закидывал, а какую-то шелудивую послевоенную козу не удержал. Сел под бугром и заплакал…

Да еще живем мы около этого чертова болота… Прорубей шестнадцать с рассвета как продолбишь… Оно не так рыбки поесть хочется — надо, вот в чем дело. Рыбе, как и человеку, свежее дыхание дай.

Дмитро приподнялся на локте и, увидев, что учитель давно не пишет, а смотрит в окно, тоже поглядел туда: только что небо было красным, а теперь краснота растворилась в сини тихого вечера, и небо стало бледным-бледным, как лицо у учителя. Дмитро сел на кровати, поджав под себя ноги по-турецки. Какое-то знакомое, но неразгаданное чувство заставляло его сорваться с места и куда-то идти, лишь бы только не сидеть, однако Дмитро никуда не пошел, он был в таком состоянии, что не знал, куда ему идти и зачем. На него вдруг мутной волной накатил страх, что он вот-вот помрет и не скажет своей Марии заветного слова, от этой мысли еще больше закружилась голова. Он почувствовал, что начинает дрожать: холод рождался где-то в груди и медленно распространялся по всему телу. И Дмитро вдруг догадался, что причиной тому — его разбитая голова, а не разбитый локоть.

— Ну что ж, — тихо сказал учитель, — можем продолжать.

Он протянул руку как будто бы к Дмитру, а на самом деле чтобы включить ночник и писать дальше это странное письмо Тодосику, который летает где-то над Иртышом и даже не догадывается, как жалеет его отец о том, что не признался ему, родному сыну, в своей болезни.

— Ну что ж… — тихо повторил учитель, а у самого никак не выходила из головы мысль Дмитра о «сдвинутых людях» — сдвинутых с родных мест, вот как в это переселение, лишенных того привычного, чему нет названия, но что сложилось в незапамятные времена и жило, быть может, тысячу лет, а сейчас сдвинулось с места и исчезает так быстро, что люди не успевают опомниться, теряются перед тем новым, что приходит на смену старому, и сами делаются «сдвинутыми», всполошенными, не умея приноровиться к новому ритму начинающейся эры.

Дмитро лежит, как всегда, на спине, но уже не повторяет в уме ласковых, добрых, прощальных слов, обращенных к сыну; он машинально нащупывает на подоконнике пузырек с лекарством и, не отмеривая его столовой ложкой, просто отпивает глоток.

— Ох, какое же оно лукавое, это снадобье!.. — говорит он. — Когда я лежал в госпитале, — припадки, знаете, так всего и колотили, кожа на руках слезала, висела клочьями, как и ныне… Да, когда я лежал в госпитале, мне тоже давали пить йод. Сначала по три капли, потом все больше, больше и наконец дошли до ложки. Йод по запаху точь-в-точь свежая конина… Вообще-то жизнь в грудной клетке сосредоточена, а как же. Сердце, оно ведь не глупое.

Дмитро встает, наливает в тазик теплой воды из чайника, пододвигает к ногам учителя.

— Вон мой сосед Трикопа, сказать по-уличному Дзюба, просит смерти, а ее нет как нет. А все потому, что сердце здоровое, хотя ему и сто годов… Или вот у одной крестьянской девки, у Марии Скирды, ей уж под тридцать, а не замужем, такая силища врожденная, верите ли — спать не дает. Сколько раз бывало: вечером, когда стемнеет, крадется Мария по хутору — не дай бог люди увидят, стыда не оберешься, — крадется, значит, а потом как припустит к ветряку — он у нас по сю пору стоит — да как поднимет (там лежит треснувший от удара камень-семерик), поднимет мельничный камень и давай катать его по земле, будто покотило, пока не устанет и вся сила не выйдет. А тогда уж отправляется спать… Мой сын с нею одногодки, гуляли вместе у Охмалов на вечерницах, так он это своими глазами видел… Как, учитель, говорить мне дальше, чего писать Тодосику, или о другом побеседуем?

— Говорите, говорите, Дмитро Панькович… Записывать я могу. — Учитель опускает ноги в тазик с теплой водой, берет самописку.

— У нас, Тодосик, новость за новостью. Воротился с капиталистических шахт удравший с отцом Лаврин Нименко, ты его должен помнить: лицом серый, вроде как больной, а драться и к тебе лез. О Лаврине я больше говорить не буду, долго это и путаницы много, а писать нам не очень-то легко. Лучше расскажу о Павлушке, о Жирном Карпе, потому что он у нас теперь важная птица по переселению — принимает разрушенные подворья: твое, к примеру, принимаю, а ты еще раскидай глину, сожги солому с хаты… Наконец цедит: «Ладно, это то, что надо» — и размашисто выводит под актом о переселении свою подпись.

На свете как ведется? У него такое мнение либо суждение, и у меня такое. И у третьего. И у десятого. А попадаются люди, которые судят совсем по-другому… У них ляпуновская порода: нынче так думают, завтра — совсем наоборот. У них это издавна в крови… Какая, бывало, власть в гражданскую войну не заступит — Ляпуны в селе первые. Ляпун Юхим и Ляпун Ливон — отец Павлушка Жирного Карпа, может, слышали? — братья по матери. Так вот, Ливон, когда стали обобществляться, бывало, криком берет да грозит Сибирью («Сноси моментально все в кучу, чтобы завтра же был колхоз»). А Юхим — другого мнения: пусть человек поразмышляет, пусть не торопясь обмозгует… Чтобы нести в колхоз «не от страха, а по доброй воле»…

Ливона по прошествии времени поставили на налоги, потом — секретарем сельсовета. А про Юхима говорили — это, мол, активист коллективизации, ну и больше ничего: к власти не допускали. Так и шло между ними не по-братски до самой войны… Сидит Юхим за пасхальным столом, ужинает, с женой разговаривает, а в окно кто-то — бах! Из обреза. В цветочный горшок попало, по Юхимовой спине чуть чиркнуло. Но, видно, большое потрясение человек испытал, вроде как умом тронулся — через неделю и похоронили. Много тогда разговоров было, одни — одно, другие — другое, а кивали-то на Ливонову хату… Мужчин всех на войну берут, а Ливон достает себе бронь. До тех пор по брони сидел, пока фашисты нас не захватили. Одних расстреливают, других увозят на каторгу, Ливону же — хоть бы что, а ведь он тоже создавал колхоз. А почему так выходит? Да потому, что Ляпун Ливон уже не придерживается «колхозного мнения…». Женщины на хуторе божились, будто своими глазами видели, как Ливон в подпитии ходил на кладбище к брату Юхиму: на, дескать, бери!.. Вот она. Ты всю жизнь мечтал о ней, кругленькой… И швырнул сельсоветскую печать на его могилу.

Напишите, учитель: приезжай, Тодосик, приезжай, я по тебе соскучился, а мать и того пуще. Мы с Павлом Пановицей, с соседом, соорудили новую лодку. Проконопатили, днище просмолили в два слоя. Я с матерью сплел три пары ятерей — тут дело не в том, чтобы побольше рыбы съесть, а просто так, для удовольствия. Наше текучее болото, бывшее раньше речкой, перегородили широкой плотиной, чтобы проще было ездить: теперь все лето и караси, и лещи, и даже щуки попадаются, а ондатр (ты вспомни, сколько их было, кишмя кишели), ондатр истребляет Володька Ныцык, который ныне заготовителем. Да это он только прикрылся должностью, а сам полный карман денег набил. На ондатровые шкурки спрос, так уж он их и капканами и в ятери… Наверное, штук триста поймал. Приезжай, Тодосик, да поговори с ним, может, он тебя посовестится.

Вы уже глотали таблетки, учитель? Врачиха Неля наказывала, чтобы перед сном непременно… Берите-ка лекарства: змеиный яд или карандаш от боли в пояснице, это Митрий присылает с Колымы. У меня судороги в ноге, так он переслал по почте, Митрий то есть, сын Павла Пановицы, гармониста, Павло мне за компанию — на свадьбах играем. Чтобы вам понятно было, скажу коротко: мы с Павлом Пановицей в одном госпитале лежали и в одну весну домой пришли. Вдовы да девушки, бывало, копают-копают: то землянки себе роют, то огород вскапывают, то для колхоза что — из сил выбиваются. Наконец соберутся у Пановицы на выгоне: сыграй нам, Павло, рук не чуем, а поплясать хочется… Вот я и говорю: Павлов сын, Митрий, прислал мне дорогие лекарства, чтобы в ноге отпустило. Пошел я с этими лекарствами к фельдшерице, а Ляпун Ливон тут как тут: дай и мне пузырек, у тебя же два. Ну сделала фельдшерица мне три укола, а на меня чирьи напали. Бросился я в район, там спрашивают: где эти пузырьки, из которых уколы делали? Взяли по капле из моего и из Ливонова: в моем чистая вода, а в его — здоровье. Поглядели — ярлыки и пробки на обоих одинаковые. До сих пор в толк не возьму, отчего так: мне — чирьи, а Ляпуну — здоровье?.. Вот какие люди бывают на свете, вот как зарятся на деньги, на богатство…

Вы этого не записывайте: оно для сердца вредно… Лучше послушайте, какая однажды смешная история вышла… Это еще при единоличном хозяйстве было, как раз перед колхозами. Павлу Пановице нет никакого интереса врать, так что не сомневайтесь — все как есть святая правда, хотя произошло это без меня, я на мену ездил, далеко, в Ромодан, — в тот год худо было с хлебом.

Жили мы с Павлом Пановицей, как и ныне, по соседству, у болота. И завелись у Павла в хате крысы. Ночью по лавкам, по столу шмыгают, в помойном ведре булькают, а днем куда-то прячутся. Посоветовали люди сходить к одной женщине, жила она одна-одинешенька в брошенной хате, а сама родом с Гуцульщины. Кланялись ей, кланялись — только на третий раз пришла эта ворожея или, может, заклинательница. Пришла и спрашивает у Павла Пановицы: «У тебя враги есть?» Павло не знает, что и отвечать: конечно, есть, как у всякого. «Но этакой напасти и врагу не пожелаю — сделай милость, выведи из хаты нечисть. Изо всего села выведи…» «Ладно, — говорит, — давай тогда полотно, да не пожалей двух кусков свежего сала и двух домашних паляниц». Дал ей Павло все, что просила, взяла заклинательница свою добычу и была такова… Проходит неделя, другая… Над Павлом смеются. Вот раз идет он в субботу на рассвете (это уж третья неделя на исходе), идет из Михневки вдоль болота домой, вдруг слышит — хлюп да хлюп. Что такое? Может, беда какая? Смотрит — нету нигде деда Семки, который, знаете, вечно чуть свет на болоте сидит… Получше пригляделся… а в болоте тучами крысы. Переждал Павло (побоялся переходить им дорогу), посмотрел последней вслед, и жутко ему стало… С того дня в селе ни одной крысы. Даже из болота куда-то все подевались.

Я-то, учитель, в заклинания не верю: уж на что лучше, если бы свистом, как та женщина с Гуцульщины, можно было всякую нечисть выводить!.. Но Павло Пановица христом-богом клянется, что все это правда, было такое при единоличном хозяйстве…

Дмитро не впервые внезапно умолкает — на этот раз, чтобы прожевать хлеб, заесть им «луковую горечь» микстуры. Прожевав, опять рассуждает, но совсем о другом:

— Если о ворожее чепуху мелют, а вы из деликатности не хотите об этом говорить, то не мешайте мне похвалить ваши, учитель, добродетели. Вы такой же добрый человек, как моя Мария. Иначе давно прервали бы мою глупую болтовню, я и сам ей не рад, да вот беда — без нее мне жизнь не в радость… У нас на хуторе меня слушают только моя Мария да сосед Павло Пановица. Мария со всеми соседями ладит, всем готова услужить…

Сняла с чердака закинутую было туда прялку, гребень, днище, гребенку и уже напряла урывками два или три куска пряжи. А пряжа-то до того ровная — не отличишь от фабричной…

Не вставайте, не утруждайтесь, учитель: врачиха не велела. Я сам переменю воду, эту мало-помалу выплесну за порог, а кружкой потеплее налью… У силача Белоуса, который из Вишенек, что рядом с Пелеховщиной, — слышали о таких хуторах?.. Ну да, их три брата, двое пишут для людей музыку, а тот, что жил в Вишеньках, тот самый, который в Америке поборол на сцене, на глазах оторопевшей толпы, какую-то железную электрическую машину, похожую на человека, — вот у него, говорит Павло Пановица, было двустороннее сердце. Вам бы такое, учитель…

Напишите Тодосику, что мы с матерью живы-здоровы, чего и всем желаем. Пусть он этим летом обязательно приедет домой и привезет мне дорогих лекарств… Сплю я хорошо. Снов у меня теперь не бывает. Могу, как сурок, проспать всю ночь на одном боку или на спине, и никакие сны не снятся.

На этом Дмитро прервал свои рассуждения: как отрезал — тотчас уснул. Учитель даже приподнялся на локте. Вопросительно смотрел на толстые губы Дмитра, которые вот только что шевелились, удивительно просто облекая в слова совсем непростые мысли, и вдруг замерли. Учитель перевел взгляд на мощную казацкую шею Дмитра, посмотрел на его седую голову с затянувшейся раной, на неподвижное могучее тело, занимавшее целиком всю больничную деревянную койку, — точно вымолоченный сноп лежал…

Улыбнувшись крепко спавшему Дмитру, учитель тихонько задвинул на окнах все четыре занавеси из набивной ткани, чтобы на него, Дмитра, не падал со двора свет от электрических фонарей.

Христя Плютиха и другие

— Благослови в хату, невестушка!

— Благословляю, трижды благословляю… Знать, вспомнил все-таки, вспомнил, спасибо тебе.

— Здравствуй, Христя, доброго тебе утра, золотко!..

— И тебе доброе утро, Веремейчик, здравствуй!

— Наведаюсь-ка, думаю, поутру, чтобы дома застать. Может, вместе позавтракаем.

— Садись, садись, милый деверь… Только что это ты в такую рань?

— А ты подумай да вспомни. Хорошенько подумай, невестушка, с какой стати молоковоз Веремей Плюта заглянул к молочнице Христе Плютихе. Не с бухты-барахты, скажу я тебе, и не от нечего делать…

— Ничего мне, деверь, в голову не приходит. Ничегошеньки… Садись, да и все тут. Давно не захаживал, я уж соскучилась по тебе, а нынче, гляди-ка…

— Нынче же спас медовый, Христя.

— Верно, верно… По-старому, первое августа.

— Фаньку нашему года выходят.

— Ага… Фаньку, моему, сказать бы, незаконному мужу, а твоему родному брату. Закрутилась я, Веремейчик, закрутилась как белка в колесе. Некогда путем нос утереть. Что и надо бы помнить — вылетает из головы.

— Нету Фанька, будто и не было. Пропал Фанько, и собаки не гавкнули. В первый же день войны как в воду канул. Ни похоронки, ни без вести… А как он любил тебя, Христя! В каждом письме — низкий поклон. Мать наша, бывало, сокрушается: из-за Христи света белого не видит — вот как он любил тебя, Плютиха… Вот как любил!

— А я, грешная, Федора любила — Баглая Федора Лукьяновича. И теперь люблю. Хоть и умер давно — все равно люблю. И пока жива, любить буду… Упаси бог, как говорится: я вашего Фанька не хаю, куда там. Человек он хороший, святой, можно сказать, человек. Умный, и руки золотые, только слишком уж мягкий, мужчине таким быть не подобает. Не обнимет так, чтобы косточки захрустели, не разозлится хотя бы для виду, не доведет до слез своими выходками либо шутками, одно слово — Фанько. Прости меня, грешную, не следовало бы так о покойном, да что поделаешь, не умел он с нами, лукавыми, не умел. Не колотилось у меня сердце, не закипала кровь, когда он подходил ко мне. Пусть уж какую есть примет меня мать сыра земля, только Фанько не для меня. И я не для Фанька… Сама ему навязалась. Сдуру все сотворила, молода была, с жиру бесилась… Он мужчина видный, красивый… Ну и не удержалась. И не каюсь, Веремейчик. Нисколько не раскаиваюсь. По крайней мере, есть нынче с кем словом перемолвиться, ради кого жить.

Христя, не совладав с собой, тихо заплакала…

Они вышли во двор. За воротами на песке лежали Веремеевы Чумаки и сонно жевали жвачку. На телеге в два ряда стояли молочные бидоны. На них серебром белело матовое солнце. Оно только что взошло, и лучи его, распластавшиеся на прохладной, покрытой росой отаве, еще не грели. Растревоженная Христя села на телегу и сидела смирно, хоть и ожидала с нетерпением, пока Веремей примостится рядом и повезет ее по луговой накатанной дороге к летнему лагерю животноводов, расположенному над Сулой, все дальше и дальше от родной хаты, где нежданно-негаданно поднялись со дна ее души умолкнувшие было чувства и пахнуло полынью.

Веремей бережно, как сонных детей, разбудил волов, ощупал им шеи, особенно тщательно те места, где прилегает ярмо, и лишь после этого, вскочив на телегу, тихо тронул.

Едва лишь закрутились колеса, как и Веремей и Христя притихли, затаили дыхание, всецело предавшись движению и созерцанию. Веремей то издали, то когда подъезжали ближе, здоровался со встречными, всякий раз прикасаясь рукой к козырьку картуза. Христю не покидало возбуждение; такое состояние она, случалось, испытывала в девичестве, давно забыла о нем, и вот на́ тебе, откуда что взялось: в жар бросило, опять нахлынули сильные безотчетные чувства…

Христя не сводила глаз с лугов, словно видела их впервые после долгой-предолгой разлуки: нехоженые, нетронутые сизые луга с балками и ложбинами, с уже слежавшимися копнами, со стогами, в тумане похожими на плотную толпу сгребщиков, которые возвращаются с работы или, наоборот, спешат приступить к ней. Она смотрела и как будто впитывала что-то очень важное, чего не могла охватить взором, не могла осознать, хоть и чувствовала сердцем его непонятное величие. Две глубокие, подернутые туманом колеи, как два ручья в траве, жались к самому берегу Сулы, и порой казалось, что, околдованные крутизной, они вот-вот упадут в воду и дорога пойдет под водой, по пушистым белым облакам, которыми так обильно устлано речное дно, и приведет она, эта дорога, в конце концов к нему… к Федору, к милому Федору Лукьяновичу.

Телега, тяжело поскрипывая на колдобинах, едва катилась, однако Веремей, всегда такой горячий в работе, на этот раз не подгонял Чумаков, дал им полную волю, не подстегивал кнутом, не кричал «цоб-цабе». Не кричал, даже когда пристяжной норовил по привычке ухватить лакомый куст на обочине. Веремей знал: волы сами придут куда надо и остановятся именно там, где на кольях сушатся цедилки, подойники, выстиранные девичьи халаты.

— А Лядовский велит сдать их в заготскот, слышишь, Христя? — наконец молвил слово Веремей. — Получили мы, дескать, молоковоз, зачем же волов даром кормить? Васько мой принимает машину, а их, значит, — в заготскот, слышишь, Христя? Говорю тебе, Баглай такого не допустил бы… В сорок первом эти волы были маленькими бычками — тощие, смотреть страшно. Даже Баглай махнул было на них рукой, а ведь перед тем вытащил обоих из топкого лимана — чуть не подохли там. Вода, помню, тогда уже льдом подернулась. Обмыл им бока, ноги. Обложил сеном, чтобы согрелись… Мол, выживут — будет еще двое быков, приблудных, а нет — так нет… На третий день подали голос, попробовали встать на ноги… Нет, Баглай такого не допустил бы, чтобы этих волов — в заготскот… Ну сколько они съедят, небось не обеднеем. Верно я говорю, а, Христя?

Христя не поддерживала беседы, как ни старался, как ни поощрял ее Веремей, то бросая на нее красноречивые взгляды, то делая многозначительные паузы, которые она, если б пожелала, могла бы заполнить разговором. Невестка Веремея как зачарованная смотрела в реку на пушистые белесые облака. По этим облакам стелилась дорога, которая могла бы привести ее к Федору. Христя оживляла в памяти лучшие минуты, пережитые ею рядом с ним в те далекие дни.

Христя, конечно, видела, что над самой кромкой обрыва повисла уже порыжевшая игольчатая лебеда с красноватыми стеблями, видела, что к берегу приткнулась ободранным боком разбитая лодка: говорят, она совсем недавно, на прошлой неделе, вынырнула из-под коряг на глазах у удивленных сгребщиков, а ведь пробыла там с осенней переправы сорок третьего. Санько Машталир будто бы признал эту лодку своей, но все равно теперь к ней паломничество, идут стар и млад. Все видела Христя, однако ничто надолго не привлекало ее рассеянного внимания, ничто не поражало ее воображения. Она не дожидалась того момента, когда ей надоест видеть игольчатую лебеду с обильной зеленовато-желтой бахромой из кашки, или всплывшую лодку, или даже прелестную сизую голубизну утренней отавы, — в самую драгоценную, самую отрадную минуту взор ее невольно обращался на другое; наверное, это нужно было для того, чтобы ей хотелось снова и снова и еще сто раз видеть и вспоминать все окружающее и чтобы виденное ею в данный краткий миг, упаси бог, не размывало той щемящей сердце картины, которая рисовалась ей всю дорогу. Владевшая ею навязчивая мысль не давала покоя, заставляла углубляться в воспоминания, уводила в прошлое, и Христя, нынешняя, такая, как сейчас, видела себя молодой, необыкновенно привлекательной женщиной, которой не покорился в любви лишь один-единственный человек — Федор. Во всяком случае, так ей казалось.

«Самые вкусные плоды те, которых уже нет». Спасибо философу, так точно сформулировавшему свою мысль. Однако Христе его мудрость неведома. Сенека для нее никто. А Федор… Но и о нем сейчас некогда думать: нужно следить за показателями молокомера, набирать молоко в пробирку, чтобы определить жирность, нужно записывать, чей удой, сколько его, и, сравнив сегодняшние данные со вчерашними, сказать каждой доярке, увеличился он или уменьшился: так диктует соцсоревнование.

Веремей не распрягал Чумаков, стоял наготове. Ждал, когда кончится дойка, прислушиваясь к шуткам доярок и новостям, которые они рассказывали.

Прошлой ночью перепуганная волками скотина повалила не то ворота, не то дощатую загородку и чуть не искалечила Хтодору Баглай, когда она, прижавшись к этой самой загородке, хотела спиной удержать натиск осатаневших коров. И если бы, говорят, не дочка кривой Марфы — Люда да не интурист Нименко (это Люда его позвала), нашла бы Хтодора ночью свою смерть.

— А Станиславу, дочь недавно умершего Свирида Пищаного, все-таки судили. Во-он ее группа коров. Не вышла нынче на работу Станислава. «Да пусть они у вас все передохнут — какого я стыда набралась», — вчера вечером сказала она на товарищеском суде. Сто пар глаз смотрели на нее, зал возмущался, шумел, бушевал, а она стояла перед людьми как каменная, не пошевелила рукой, не произнесла больше ни словечка. Будто воды в рот набрала. С тем и из клуба вышла, одна пошла домой.

«Подумаешь — украла!.. Не у кого-нибудь, а в колхозе… И чего ради я должна быть с совестью, но без молока? И вообще — наплевать мне на все эти разговоры». Так вышло. Соседка попросила подменить на ферме, пока съездит в гости. Станислава долго не хотела, отказывалась: свеклу скоро копать, перед этим отдохнуть бы… Но все же согласилась, пошла. А на другой день, возвращаясь с работы, попалась. Зоотехник, старый Макара, когда она выходила из кошары, то ли специально, то ли в шутку попытался ее обнять, а из-под узорчатой кофты — резиновая детская грелка с молоком.

— Украла?

— Взяла.

— Нет, украла…

Станислава согласно кивала головой, ничуть не смущаясь, не краснея. Ну что ж, мол, просто не повезло, не удалось. В следующий раз буду осторожнее…

«Ты, — говорят, — свою корову держи. А зачем она мне, если я не в состоянии ее прокормить? Коли есть во дворе мужчина, самое лучшее — шофер, тогда ничего. Хотя тоже нелегко приходится. Вон дядько Веремей на полкоровы перешел. В новых Журавлинцах одному держать корову вообще не под силу. Да и невыгодно, говорит. А что невыгодно, Веремей в своем хозяйстве не делает… И все-таки плати, Станислава, десять рублей штрафа. Никто в селе не скажет, что колхоз мне чужой. Я четырнадцать лет в колхозе работаю…»

Станислава вернулась домой, когда семья уже спала. Ей бы тоже лечь, слабость какая-то напала. Устала нынче, как трактор весной. Не столько от работы, сколько от слов, которых на суде наслушалась. Да и не в словах дело — в тоне, каким они говорились. Лечь бы, да как тут ляжешь?.. В хате все вверх дном. Работы невпроворот. Вон стирка в корыте киснет. К утру свинье варево приготовить… Мать нездорова, стонет. Воды нагреть бы для компрессов. И самой голову помыть, руки попарить — ломит. Ребятишки не купаны третью неделю… Радуйся, Станислава, тому, чего в жизни достигла…

В тот день, когда мокловодовский учитель Дмитро Максимович впервые вошел во двор к Станиславе, ему было известно о ней совсем немного. Почти ничего — разве что слышал ее звучное имя да знал, что у Станиславы два мальчика-школьника, в один день рожденные. И есть мать, у которой давно «года вышли». Словом, четыре рта, а руки-то одни.

Сельские кумушки говорили о ней коротко: «Воровка. Только и знает плодить байстрюков, безотцовщину разводит». У нее, мол, и в роду-то все были вороватые: дед у пана снопы крал, дядя в тридцать втором колоски «стриг», пока прямо с поля не забрали… И она туда же — на чужое рот разевает. Припаяли — так ей и надо. Ей и в любви не повезло из-за глупого ее характера: на того и смотреть не желаю, за этого не пойду… Да нашелся-таки один, улестил красавицу… Швырнула девичью честь под лавку.

Учитель ни в коем случае не может согласиться с теми, кто так отзывается о Станиславе. Узнай они об этом — диву дались бы. Нашел, дескать, кого защищать. Не ровен час и слух пустили бы: что ж, Станислава молода, красива, умеет порисоваться перед мужчинами. Учитель тоже доходится… Люди видели, он детям игрушки покупал, на речку купаться водил, когда Станислава на свекле работала. А назад вчетвером возвращались. Того и гляди, скоро в хату начнет ходить. Станислава, правда, вечно хмурится, от людей отбилась, а погулять не прочь — знаем мы таких, знаем ихнюю святость.

А еще Дмитру Максимовичу было известно, что сколько-то лет назад Станислава окончила семь классов, и он считал, что хорошо бы ее записать в вечернюю. По этому поводу, собственно говоря, и зашел к ней.

— Вам хотя бы десятилетку окончить, — намекнул издалека.

— Поздно, учитель, — отвечала она, развешивая выстиранное белье. — Какая тут к черту школа — ребенку нос утереть некогда.

И понесла в хату ведро с водой. А через минуту появилась с тяпкой. Подхватила ее на плечо и молча вошла в калитку, ведущую на огород…

— Не докучайте ей, у нее и так доли нет. Вертится между колхозом и домом как белка в колесе, не знает, кому ниже кланяться, — сказала Станиславина мать, объясняя причину ее отказа, и заковыляла вслед за дочерью.

Досадно стало Дмитру Максимовичу, недоброе чувство шевельнулось в нем, так и ушел домой.

На другой день, как нарочно, опять проходил он мимо Станиславина двора. Смеркалось. Солнце золотым оттиском приклеилось к небу над самым горизонтом, будто свидетельствуя, что день кончился. Около корыта из вербы играли в песке дети. Станислава стояла с лейкой в руках и не отрываясь смотрела на ночные цветы. Видно, любила их… Поздоровавшись, Дмитро Максимович остановился — так сладко пахла только что политая маттиола. Хотел было окликнуть Станиславу, но она сама быстро посмотрела на него. Глаза у нее были большие-большие и серые. А в них — непролитые слезы.

— Вы ко мне, учитель?

— Если позволите… — ответил он, обрадовавшись случаю поговорить с этой славной, просто чудесной, как ему казалось, женщиной.

Станислава перестала плакать, и это было как раз вовремя, потому что из-за хаты опрометью выбежала кумушка-соседка. Что-то шепнув Станиславе и лукаво, словно бы из-за тына, взглянув на учителя, исчезла…

Они стояли под зеленым шатром из дикого винограда, тянувшегося высоко вверх и расползавшегося по соломенной крыше. Стояли и молчали. Потом Станислава села на завалинку, а он, с ее разрешения, — прямо на чистый кудрявый спорыш. Молчать было неловко. Но о чем говорить? Упоминать о школе Дмитро Максимович после вчерашнего не решался. Разглядывая ласточкино гнездо, мастерски слепленное из клейкой земли, он пытался вспомнить, кто ему говорил, что эта щебетунья птица приносит людям надежду, которая всегда сбывается. И еще — что ласточка не гнездится там, где живут злые люди.

Дмитро Максимович любовался крупными каплями росы, повисшими на листе только что политого калуфера. Станислава, стыдясь самой себя, осторожно переводила дыхание, не зная, куда деть свои тяжелые красные руки, как остановить дрожь в огрубевших, но красивых пальцах. Казалось, ее взор ловит лёт вечернего шмеля, который лениво кружит над цветником, и она всем существом вбирает в себя чудную энергию звуков, создаваемую трепетанием его крылышек. Учитель невольно переводил взгляд со шмеля на странно сосредоточенное лицо Станиславы. Заметил в ее роскошной косе выцветшую, будто присыпанную солью прядь и почему-то не удивился, наоборот: думал найти во внешности молодой женщины еще что-нибудь несоответствующее ее безукоризненной красоте, но не нашел. Мысли сновали, беспорядочно лепились одна к другой, чтобы тут же рассыпаться подобно маковым зернышкам, которые ни собрать, ни поднять. Он пытался вспомнить читанное недавно, а быть может, сам догадывался: женщины робки и застенчивы, они всегда что-то таят в себе. Или тоску ожидания, или… любовный пламень. Тайная страсть сильнее явной — это известно всем, кто ее испытал. И Станислава что-то таит в себе, подавляет. Что-то тяжелое, как сомнения. Мучительное, как неуверенность.

Учитель заговорил было о какой-то книге, но с первых слов понял: Станиславу книги не интересуют. И не только сегодня: много лет она к ним равнодушна. Сама в том призналась. Заоблачные полеты, искусственные спутники — не ее радость. Международные события — не ее печаль. Ей о своей беде рассказать хочется. О своей неудавшейся любви поведать. Откровенно говоря, мы почему-то не считаем это настоящим горем, которое может смять человека, опустошить надолго, если не навсегда. Оскорбленная любовь отнимает веру в человеческую доброту, рождает мысли о всеобщей подлости — в одиночестве с ними трудно бороться. Ну и пусть Станислава разучилась надеяться… Пусть как знает, если пренебрегла девичьей честью, если любовь затуманила ей сознание, если жизнь загнала ее в глухой угол… Пусть она теперь еще и воровка, которая плодит байстрюков… Лишь бы исправно ходила на работу!

Как-то осенью, когда вывозили свеклу, к Станиславе, а она была тогда звеньевой, попросился на квартиру командированный шофер, молодой темно-русый парень. Смело вошел в хату, небрежным движением поставил на пол баян и потребовал теплой воды умыться.

Ужинали с вином. Иван много говорил. Особенно о себе:

— К водке особого влечения не имею, зарабатываю — дай бог каждому, вот сберкнижка. Готов хоть нынче жениться. Вдвоем, дескать, и в шлее легче…

Эта поспешность насторожила Станиславу. Почувствовав в словах шофера недоброе хвастовство, она отказала ему.

— Цену набиваешь? Хвалю. Цену себе всякий должен знать… Но ваш товар знаешь какой? Ежели немного перестоит, никому не нужен…

Не поблагодарив за ужин, он ушел в отведенную ему комнату.

Утром проснулись одновременно. Станислава хлопотала возле печки, Иван плескался у рукомойника. Попросил полотенце, чтобы вытереться. Подавая полотенце, Станислава заметила на его руках татуировку: голые женщины, разлегшиеся в соблазнительных позах.

Позавтракали за одним столом. Потом возили свеклу из ее звена… А на третий вечер их вместе видели у клуба. Домой возвращались над рекой. Катались на лодке. Сидели, взявшись за руки.

— Ты правда меня любишь?

— Больше всех на свете, — отвечал он, целуя ее.

— Я почему-то боюсь тебя любить…

Целая буря чувств поднимается в душе Станиславы. Иван касается губами ее жаркой щеки и ощущает соленый привкус слез. Тает от нежности впервые испытавшее любовь сердце девушки. Как слепые тычутся мысли. Она уже не видит щербатой луны, которая золотой копной вынырнула из-под земли и сразу заблудилась в облаках, — видит только его глаза.

…А когда возвращались к берегу, весла в уключинах скрипели точь-в-точь как кричат раненые птицы…

— Он все лгал мне… — Клонится на грудь голова…

Потеряв всякую надежду выйти замуж, обрести, как ее ровесницы, семейный очаг, Станислава отреклась от подруг, от клуба. Отказалась быть звеньевой. Одна цель осталась у нее — прокормить себя и семью. Все свои способности, всю энергию отдала она добыванию средств к существованию. На жизнь стала смотреть такими глазами, словно что-то потеряла в ней — скорее всего, себя — и найти никак не может. Она понимала, что в состоянии зарабатывать больше, а значит, и жить лучше, однако вряд ли задумывалась над тем, что могла бы стать другою.

Хорошо бы забыть прошлое, но одной ей с этим не справиться, не в силах она оторваться от него. Так и живет — будто нечистая сила ее водит, будто ей затмило разум.

…В школу Станислава не приходит. Поздно, мол. Завертелась между колхозом и домом. Ей бы в кого-нибудь влюбиться. Говорят, мир делается тогда иным…

— Она еще не усохла, — подытоживает свой рассказ о Станиславе пожилая женщина, доярка Сашка Зубашиха, жена мокловодовского учителя Дмитра Максимовича. Неожиданные, но очень выразительные слова — «не усохла». — Сердцевина у нее еще жива…

«Сердцевина у нее еще жива».

Ни Веремей, ни Христя не поощряли разговоров о Станиславе, о его, Веремеевой, крестнице, хотя разговоры, конечно, продолжались и после их отъезда — за мытьем подойников, бидонов, стиркой цедилок и халатов. Громко переговаривались доярки, и нет-нет да и проскальзывало в их тоне сочувствие к Станиславе.

Христе пора было встречать Марийку. Она пошла на пристань. Глянула на солнце, замедлила шаг: к пароходу еще рано, а путь не далек. Сулу перейдет, где Василов брод, этим летом он совсем обмелел, мальчишки-удильщики переходят, закатав штанины. А там по мосту через Глушец (его навели те, которые валят деревья на острове) — и вот тебе пристань Качала. До гэсовской стройки ее здесь не было, мокловодовцы переправлялись через Днепр на лодках, ехали на Бужин. Новой пристани рады все, а женщины особенно: теперь они дважды в день выходят туда, как на базар: тащат все съедобное, что только есть в Мокловодах, чтобы заработать лишнюю копейку. Дома-то куда с этими припасами…

Кончилась мягкая отава. Под ногами поскрипывает, словно снег на морозе, сыпучий желтоватый песок — начинается всем в округе известная песчаная площадь. Раньше тут что ни год бурлила на спас ярмарка: шум, смех, игры, песни… Христя пошла медленнее: ей и ныне все здесь было знакомо и мило, хотя тех ярмарок по чьей-то воле давным-давно нет. Ох, ярмарки, ярмарки… Бывало, и за день не обойдешь.

В последние годы старая Плютиха сидела на ярмарке молча, не зазывала покупателей, не расхваливала своих бубликов с маком, и впрямь очень вкусных, подрумяненных на легком, от соломы, огне. Не навязывала степовикам и жителям того берега нелиняющих порошков, лент для кос, дукатов и бус, неизвестно где и у кого купленных с определенной целью — подороже перепродать. Да, в последние годы старая перекупка только поводила выцветшими глазами, глядя то на дочь, свою ягодку, то на парней, которые так и вились вокруг нее.

Христя тем временем проворно торговала. Было ей тогда лет пятнадцать или, может, шестнадцать, ранняя юность, самый цвет, и не знала она покоя от кавалеров. Отбивалась, как умела, оборонялась от одного едкой шуткой, от другого — остротой. А чаще всего своим любимым хлестким выражением: «Здравствуйте, я ваша тетя».

Сперва помогало. Ведь не каждый мог сообразить, то ли девушка просто озадачена, то ли действительно отвергает ухаживания. Но нашелся в конце концов один, состривший в ответ: «Здравствуйте, тетя Христя! Здравствуйте, милая тетушка». Это прозвище тотчас пристало к Христе, и стала она всем тетушкой, да так и осталась до сих пор. Только Федор Баглай, как нарочно, щадил молодую Плютиху, не вводил ее в краску. Но, положа руку на сердце, не могла она сказать, хотя этого ей ой-ой как хотелось, чтобы невидный, но такой веселый Федор ухаживал за нею, улещал красивыми словами, как другие. Вообще-то льстивые слова не привлекут хорошую девушку, тем более если она — настоящий человек. Потому что говорят такие слова не очень-то достойные люди. Льстить — участь ничтожеств, которые делаются еще ничтожнее, когда преследуют свою жертву.

Тетушку Христю сегодня с самой ночи ведет на воспоминания. Она, нынешняя, возвращается к той, которой давно нет, к той молодице, чьей красоте не покорялся на их хуторе один только Федор Баглай. И как тяжко это возвращение ее изболевшемуся сердцу… Но конечно, своей боли она никогда ни перед кем не обнаруживала, скрывала ее под веселостью и шуткой — на то она и тетушка для всего хутора!

Да какие там воспоминания! Какое прошлое! Все это ни на минуту не покидало ее души, ее сердца. А сейчас вроде бы полегчало, словно она помолодела или вымыла голову после тяжкой работы. Христя забыла, что она идет встречать Марийку, не думает, как ей хочется увидеть дочь в паре с Данилком, — точно ничего этого нет и идет она, спешит, даже сердце заходится, не к ним навстречу — к Федору. Летит, ног под собой не чует, как будто он позвал ее, тайком передал через Никифора… «Ой через межу зеленый горошек да расстелился, казак девушке через людей да поклонился…»

Не заметила, как переехала две речки; таясь от врагов и вообще злоязычных, птицей перелетела все плавни, целые километры густых, не кошенных в то лето трав, продиралась, как тигрица, сквозь прибрежные заросли, перевитые диким хмелем и жесткой ежевикой, разрывала стебли руками, распутывала их, лишь бы еще шаг вперед, лишь бы к нему ближе, еще ближе и посмотреть на него, услышать его голос…

Наконец, задыхаясь, с ног до головы в паутине и в трухе от прошлогодних листьев, выбежала на луговую поляну, окруженную толстыми деревьями. Облюбовала себе в качестве ориентира стройный явор с сильно потрескавшейся корой и, мягко ступая, пошла по толстому травяному ковру прямо к нему. Всходило солнце, и росы было немного, как обычно перед дождем. Над самой землей висели, словно нити, солнечные лучи, они пронизывали и лозы, и кусты, и весь голый, точно враз усохший лес. Лучи тянулись до угла дощатой хатенки, до той стены, где не было окон. Хижина эта стояла высоко и притом на сваях — точь-в-точь как та, из сказки, на курьих ножках. То было убежище от непогоды, приют для бездомного, пристанище для беглеца. Мокловодовцы много говорили о людях, спасающихся под этой бедной кровлей, но никто ни разу ни одного такого горемыки там не видел, хотя и находились желающие подкараулить и увидеть.

Когда косили и сгребали сено, в этой хатенке укрывались от дождя косари и сгребщики. А еще возчики, охотники, пастухи, рыбаки, заблудившиеся жители окрестных сел или случайные путники — эти обыкновенно зимой, когда все три речки замерзают и можно проложить не всегда безопасную, с полыньями и проталинами, зато короткую дорогу напрямик: мокловодовцам — на ярмарки и базары в славный Чигирин, в Шабельники, Старое или Новое Липовое, даже в Крылов или в Цветково за какой хочешь глиняной посудой. А кустари с того берега до самого ледохода группами и поодиночке будут возить на длинных, похожих на ненецкие нарты, ручных санках свой, известный еще с прапрадедов, товар, минуя Дубровье и Мокловоды, будут возить в степные безлесные села деревянные грабли, лопаты, легкие на ходу, словно на шарнирах, повозки, и еще бочонки, отлично сделанные кадушки для меда, деревянные ложки, короба, корыта, плетенные из лозы корзины с ручками и дужками. А еще — деготь, смушки, обработанную юфть для самодельных сапог или для модных в послевоенное время укороченных кожаных пальто-комиссарок, мел, глину, полотна, вязаные женские пояса — шерстяные, с кисточками, соленую рыбу, всевозможные овощи, домотканые коврики, яркие рядна, красные тканые рушники в передний угол хаты, дукаты, бусы — многие только тем и жили, такой вот продажей-меной; за товар получали не всегда деньгами, сплошь и рядом хлебом, ржаным ли, пшеничным ли, а нередко зерном или мукой.

В хате, по обыкновению, прибрано, опрятно. Пол устлан хорошо выстоянным сеном-тонконогом, причем устлан буграми — тогда сено не так слеживается и не скоро подпревает снизу. На стенах набиты жердочки. На них сушат промокшую одежду, вешают ружья или легкие рыболовные снасти — переметы со спаренными крючками, блесны, — чтобы потом, усевшись в так называемой кухне около углубления в земле, похожего на большую луженую миску, погреться у огня, от которого по хате распространяется приятный запах, вскипятить кружку воды, сварить рыбину, а иногда целую крякву, если, конечно, она есть, испечь в жаркой золе картофелину — нет ничего вкуснее печеной картошки со свежим огурчиком или просто с солью.

Христя, привстав на цыпочки, заглянула со двора в окно и от неожиданности присела: на полу лежал под рядном человек; с головы его упала и откатилась шапка-ушанка. Рядом с ним — ничем не укрытый, свернувшийся калачиком мальчик лет десяти-одиннадцати в кроличьей шапке, босой, в полусуконном пальтишке. Отшатнувшись, Христя пулей полетела к толстым деревьям, которые с перепугу показались ей людьми, и, не глядя под ноги, юркнула в переплетения хмеля и лозы, затем по какой-то тропинке поспешила дальше, пока не оказалась над водой. Это место было как будто знакомо: всего месяца три назад посуляне копали здесь оборонительный противотанковый ров, пулеметные гнезда, извилистые траншеи. Рушили днепровские берега, потом укрепляли их срубленными тут же деревьями. На пологом необвалившемся берегу лежали двое годовалых телят и жалобно смотрели вверх, на Христю. Тот, что поменьше, вяло отозвался и сразу попытался встать, но не смог. Это была темно-коричневая телочка; попробовав встать, она только хуже себе сделала, потому что съехала еще ниже, где было совсем мокро, так что задние ноги ее касались воды.

За спиной раздался хруст — так хрустят ревматическими пальцами. Христя оглянулась. Нигде ни души. Но на обрывистом берегу, среди редких деревьев, где Днепр круто поворачивает налево, она увидела дым. Дрова, видно, были сырые, плохо разгорались, поэтому дым шел клубами, словно вырываясь из сырой непродуваемой кучи опавших листьев. С реки подул ветер, дым отнесло в сторону, и Христя увидела сидящего на корточках человека. Он неторопливо орудовал палкой — похоже, отгребал пепел снизу от костра; впрочем, костром это еще нельзя было назвать, просто что-то тлеющее: так, если кто видел, бывает в первые часы, когда выжигают древесный уголь простейшим способом либо подобным же образом гонят деготь. Доносился запах жженого пня или березовых корней; он был очень едкий, так что слезились глаза, першило в горле. Христя почувствовала его еще на поляне. Если б не этот запах, она, скорее всего, не один час била бы ноги. И то сказать: как без долгих блужданий по этому громадному острову смогла бы она выйти прямо на лагерь Федора Баглая, а в том, что он находится здесь, Христя нисколько не сомневалась, увидев на берегу телят.

Деревья стояли голые, но кроны их были так густы, что и без листьев не просматривались насквозь. На вершине одного из них стрекотала сорока: на чем свет стоит бранила кого-то, кто появился здесь против ее воли. Христя пошла в ту сторону, не выпуская из виду Днепр. Через сотню шагов увидела на траве тощую корову, заговорила с нею ласково, но корова не повернула головы, не подняла глаз. Лежала, точно приговоренная к смерти, на губах ее пузырилась кровавая пена, какая бывает при ящуре, а ящур в Мокловодах знали сыздавна. Христя пришла в ужас увидев вблизи ее распухшее, прямо как подушка, вымя. Из сосков струилось перегоревшее молоко, похожее на сыворотку, и Христя бросилась доить погибающую скотину. Коровка (видно, по первому году) судорожно дергалась, однако не дрыгала ногами, хотя на сосках были видны трещины и язвочки; она лишь тихо стонала, когда Христя сжимала соски руками.

Христе невмоготу было смотреть на эти муки, и она всплакнула, жалобно приговаривая:

— Чья же ты и откуда, бедняжка моя… Кто тебя пожалеет, сиротинушку… Чем же тебе помочь, моя ты, моя…

— Добрый день, моя ты, моя… — неожиданно и чуть слышно раздалось над нею.

— Здравствуйте, — испуганно ответила она. — Доброго здоровья, Федор… — И прикусила губу. — Федор Лукьянович… — прибавила, вставая.

Оба замолчали. Федор — потому что запыхался так, точно три копны обмолотил: на лице у него виднелись подтеки от пота. А Христя растерялась от неожиданности, не знала, что сказать, какого тона придерживаться. Вся вспыхнула, стояла красная, как солнце на закате. Он улыбнулся ей — ничто так не подбадривает, как улыбка; хорошо, если в нужный момент тебе улыбнулся товарищ, подруга да и вообще любой человек. Христя засуетилась около коровы, гладила ее, подкладывала под бока траву посуше — делала все это для того, чтобы хоть что-нибудь делать, а сама все поглядывала на Баглая, словно хотела понять: осуждает он ее или одобряет; в действительности же ей просто нужно было успокоиться. «Гляжу, гляжу, все челна своего жду, челна. И душа моя до краев надеждой полна…» Да, в жизни бывают минуты, когда делаешь такое, чего от себя никак не ожидал. Христя сняла свой белый платок и принялась вытирать им пот с лица Федора. Он был смущен, но все же послушно поворачивал голову, как будто показывая, где именно нужно вытереть. Не стыдясь, она крепко прижалась щекой к его крутому плечу, обхватила его руку своими руками, и ей, наверное, стало хорошо до слез, потому что они, слезы, сами покатились из ее больших, широко открытых глаз, стекая ручейками в полуоткрытый рот.

— Не надо плакать, моя ты, моя…

— Не надо, Федор, не надо.

— Подмога вовремя — как дождь в засуху.

— Я буду делать все, что ты скажешь.

— Перво-наперво пойдем к святому Днепру.

— Пойдем… Как тебе живется?

— Я тут не один. Но не так-то просто выскочить возку из наезженной колеи.

— На хуторе верх берет Яков Нименко. Поговаривают, будто он возил какие-то списки немецкому коменданту, а для себя выпрашивал льготы как для единоплеменника.

— Нименко колхозом недоволен. И Советской властью… Масло с водой никогда не сольются. Он и тут был два раза.

— Ну и что же?

— Со мною не говорил. С Никифором Пищаным из-за той коровенки ругался.

— Увести ее хотел или собирался дядька Никифора побить?

— Пищаный так ему врезал, что Нименко запросил пощады… «Попробуй заикнись про Баглая, — сказал Никифор, — легкой смертью помрешь. — И показал на Днепр: — Только пузыри пойдут…»

— А почему ты так вспотел?

— Собираем по острову скотину… всех телят в кучу…

— А они, того и гляди, сдохнут.

— А они — кожа да кости…

— Совсем никуда…

— Фашисты заразили… Нарочно заразили ящуром, чтобы ни есть не могли, ни двигаться.

— Так что же с ними будет?

— Что-нибудь да будет… Никифор гонит деготь. Деготь за неделю поможет справиться с болезнью.

— А эта коровенка?

— И ей Свирид обещает жизнь. Нужно только выдоить перегоревшее молоко — это твоя забота. Но прежде окунай руки в деготь — ящур заразный, перекидывается и на людей.

— Ага… А зачем мы пришли на Днепр?

— Чтобы ты напилась днепровской воды, а значит, присягнула делу, к которому присоединяешься, присягнула на верность нашему товариществу.

— Я готова. Скажи, как это сделать.

— Прежде чем напиться, произнесешь… молитву.

— Я неверующая, Федор.

— Молитва не поповская — наша.

— Тогда так и говори: присяга, святая присяга…

— Пусть будет по-твоему… Что тебе всего дороже, Христя Романовна?

— Любовь, Федор… Любовь и свобода.

— Молодец, моя ты, моя!.. Свобода!.. Свобода духа — самое дорогое у человека. Повторяй за мною: «Нашу свободу отнимают враги, фашисты…»

— Нашу свободу отнимают враги, фашисты…

— Но им никогда не подавить наш дух…

— Но им никогда не подавить наш дух…

— Пусть наша жизнь и все наши поступки…

— Пусть наша жизнь и все наши поступки…

— Докажут каждому, кто зовется Человеком…

— Докажут каждому, кто зовется Человеком…

— Что сущность нашей свободы…

— Что сущность нашей свободы…

— Жива и вовеки не умрет…

— Жива и вовеки не умрет…

— Никогда им не подавить наш дух…

— Никогда им не подавить наш дух…

— Теперь скажем вместе: никогда! никогда! Во веки веков!

— И мне напиться воды из священного Днепра?

— Да, но только из моих пригоршней.

— Да, но только из твоих пригоршней.

Федор забрел по колено в быстро текущую реку. Выпрямился, зачерпнул полные пригоршни и, вытянув руки, осторожно приблизился к затаившей дыхание Христе. Она благоговейно склонилась над водой. Пила не отрываясь, пока не почувствовала губами приятное тепло его ладоней. И снова пила, и еще раз.

— Теперь нас пятеро. Как на руке пальцев, готовых сжаться в кулак. Спасибо, что пришла.

— Вам… Тебе спасибо, что позвал. Что доверил…

— Перемени постель, то есть сено… Да свари нам борща, прошу тебя, нашего, украинского, потому что без него нам голодно, такие мы все борщевники. Хоть раз поедим в свое удовольствие.

— Там какие-то люди, я одна боюсь…

— Не бойся. Это знакомый путник с мальчиком — Ариён из-под Чигирина, из Галагановки. Наш Прокоп Лядовский тоже из-под Чигирина, Ариён, как и я, гнал скот за Волгу, да не успел — ящур напал на животных. Лежит теперь скотинушка… видимо-невидимо… подыхает по зиньковским оврагам и опишнянским балкам, по охтырским перелескам. Ариён и мальчик уже выспались, пошли к перевозу. За тем выступом, где Никифор поставил дегтярню, их ждет Веремей с лодкой. Там Днепр уже всего. Веремей перевезет их.

— А ты останешься со мной?

— Нет, Христя… Из-за телят ни минуты свободной, дел невпроворот: надо снести их всех в одно место, о сене подумать, хлев соорудить… Мы уж вечером…

— Ага, вечером.

— Домой пойдешь завтра, я провожу тебя. Напрямик тут ходьбы не больше часа.

— Ага, проводишь, Федор, проводишь. Вдвоем идти куда веселее…

Кого люблю, с тем не наговорюсь… Бедная Христя как умела хваталась за каждую возможность побыть с Федором, не могла наглядеться на него, налюбоваться, а ему — некогда, у него телята на уме… Да она их сама на руках, как детей, отнесла бы в хлев, скажи он только словечко. Поскорее управился бы, пришел бы к ней в хату, да с любовью посмотрел бы на нее, да заговорил ласково, да обнял, да прижал бы к груди… господи! Зачем сердцу такие муки, зачем эта безответная любовь!.. Или родилась в несчастливый месяц, оттого нелюба Федору?.. И нарядилась, как на пасху, а он ни словечка ни про темно-синюю бархатную корсетку, ни про бусы в три ряда с серебряным дукатом, ни про платок, краше какого не бывает. Не глянул ни на белое ее лицо, ни на черные брови — значит, казаку девка не по нраву. С телятами запарка: сена достать, хлев поставить… А Христе нужна любовь… Недаром говаривала покойная матушка: любовь что сон; ни заесть ее, ни запить, и что бы ни делала — все как во сне. Чем тут поможешь?

Федор кивнул Христе и подался по делам — только ежевичник под ногой хрустнул. Может, когда и мелькала у него насчет Христи этакая залетная мыслишка, да он на нее давно рукой махнул. А теперь-то и вовсе — не до того.

Веремей объехал на лошади остров, обнаружил десятка два, а может, и больше приблудных телят — тощих, больных, измученных ящуром, но все-таки живых. Перезимовать бы тишком-нишком, без продажных свидетелей, без предательских глаз… Была у Веремея самая простая цель: уберечь скотину от болезней, охранить от врагов, пока не придут наши. И сказал он об этой простейшей своей цели только самым верным людям.

А на Христю накатила любовь. И не было у нее сил побороть это чувство, не могла она идти в хату, менять постель — желала Федора, ноги сами несли ее вслед за ним. Вот крадется Христя за кустами, стараясь, чтобы Федор не заметил ее, не остановил. Иногда на намытом песке видит след его сапог, стареньких юфтевых сапог, в которых он вдоль и поперек исходил плавни, видит и приглядывается — нет ли где следов от пальцев, высовывающихся из драных передков… Не принести ли ему новые, принадлежавшие раньше Фаньку, совсем новые вытяжки… Фанько оставил их у нее, чтобы продала либо обменяла на хлеб, когда дойдет до крайности, отдал в последнюю минуту перед тем, как уйти на войну. И не взять она не могла… Теперь стоят, никто их не носит, а у Федора — она видела — сапоги рваные. Простудится, сляжет. Вот его след, а вот еще… Наклонилась Христя, словно хочет поднять с земли Федоровы следы, согреть в руках, согреть у сердца… «Как пойду во садочек да сорву я листочек и накрою милого следочек… Чтоб роса не пала, птицы не бродили. Чтобы мого милого другие не любили…»

Следы старых сапог терялись среди кочек известной мокловодовцам трясины, которая то исчезала, уходя в землю, и тогда не били роднички, не стекали в озерцо ручейки, не плескалась в них прохладная вода, — то будто кто выталкивал эту трясину из-под земли, и она появлялась снова вместе с камышом, с гнилью, с кочками. Даже в жару от нее несло ледяным холодом. Но вот что удивительно: как раз здесь, вокруг нее, лучше всего росли и калина, и дикий терн, и ежевика.

Сейчас трясина ушла в землю, точно провалилась, и Федор, перепрыгивая с кочки на кочку, сумел сократить путь. Если бы Христя двигалась поживее, то не потеряла бы его из виду, успела бы за ним, стройным, проворным, и не стояла бы, опустив руки, не зная, что делать. А то пока размышляла, куда идти, трясина начала заполняться грязью. Никто не знал, не мог толком объяснить, откуда бралось столько вязкой, липкой, как клейстер, жидкости, смешанной с песком, ракушками, галькой, — ну, словно кто-то выжимал ее из тюбика. Правда, некоторые старики утверждали, будто когда-то здесь было озеро, которое однажды внезапно исчезло с лица земли, стало подземным, хотя и поныне стояло выше других озер, встречавшихся на острове. Растерявшаяся Христя с недоумением наблюдала, как дно «живой» пропасти сначала вроде бы покрылось крупными каплями пота, потом что-то заплескало, зачавкало, дохнуло сотнями отверстий, пробивая жижу снизу множеством пузырьков, которые на поверхности тотчас лопались, наполняя кратер трясины колючим холодом. Через несколько минут, когда жижа встала горой, точно опара на дрожжах, из нее очень медленно, как бы сквозь сон, начали вытекать тоненькие ручейки, и все они текли только в одну сторону — в прозрачное, чистое как слеза маленькое озеро. Затененное старыми дубами, оно находилось немного ниже того, провального. Озерцо это не всегда могло вместить стекавшую в него воду, поэтому лишнюю переливало в лиман, расположенный еще ниже и соединявшийся с Днепром таинственным, вероятно подземным, ходом-протокой.

Сегодня грязи выперло больше, чем в тот раз, когда Христя впервые наблюдала такую же картину. Нигде не видно было хотя бы крохотного островка тверди: ни плавучей кочки, ни движущихся архипелагов сросшихся корнями камышей, по которым, коли ты не трус и достаточно ловок, можно во время отлива перебраться на другую сторону, — конечно, если лень обойти провальное озеро вокруг.

Это доконало Христю, прямо-таки привело в отчаяние. Она была не религиозна, но сейчас всерьез поверила, что бог все-таки есть, только он против нее, он ей не помощник. Иначе почему бы этой проклятой трясине преградить ей путь к самому дорогому человеку как раз в тот момент, когда она окончательно решила тоже перейти туда, за провальное озеро, где расположился лагерь. А перейдя, снова, уже ничуть не таясь, попасться ему на глаза: быть может, вечно озабоченный Федор забыл сказать ей что-то такое важное, отчего изменится вся ее жизнь… От горя и отчаяния Христя горько заплакала, начала тереть глаза кулаками, но все-таки она не желала совсем расстаться с надеждой, смотрела и смотрела на ту сторону — ведь там за каждым деревом мог промелькнуть Федор…

Плакала, терла глаза, опять смотрела, не веря, что потеряла Федора. И в конце концов в мелком лозняке чуть не наткнулась на острые прутья, которые равномерно покачивались перед ее будто бы внезапно переставшими видеть глазами. Чуть дальше двигались чьи-то плечи в сером, как лоза, и толстом ватнике. А на этих плечах лежала большая связка старых ятерей, остриями палок назад. Плечи двинулись дальше, ниже, к вязкому берегу заросшего лепехой озерца. Рыбак вглядывался в большие и поменьше, но одинаково таинственные окошечки чистой воды среди кувшинок и ряски: наверное, выбирал, где лучше поставить снасти.

Босым в эту пору может бродить только дядько Свирид — очевидно, это он и есть. Медленно, боком приближается, лезет в воду. Потревоженный ногами ил пузырями поднимается вверх, больно жалит холодом тело, Христя только представила себе это — по спине побежали мурашки.

Поставив ятери, предусмотрительный дядько Свирид прикрывает их сверху роголистником и ряской. Так же боком вылезает на топкий берег. Резкий ветер лохматит его волосы, выдувает из газеты самосад, но сморщенные пальцы сворачивают цигарку — значит, дядько не торопится, И как будто к чему-то прислушивается — к резкому шороху пожухлой лепехи или к стрекоту сороки. А может, ни к тому ни к другому, а к всплеску в соседнем бакае, который вот-вот превратится в озеро, — стоило бы поставить там хоть пару ятерей на линей. Ты глянь, как плеснула хвостом какая-то рыбина, видать, нагуляла силу, эхо так и покатилось между деревьями. Да, не худо бы поставить хоть пару ятерей…

Христя ни на секунду не сводила глаз с дядька Свирида. Украдкой поглядывала на него сбоку и все же не устерегла, не заметила, куда он делся. А хотела пойти следом: ведь дальше Баглаева лагеря Свирид, конечно, не уйдет. И она бы с ним. Прислушалась — не шуршат подошвы по пересохшей траве. Поглядела из-под руки туда-сюда — никого. Только сизый клочковатый дым стоял над деревьями, предсказывая хорошую погоду.

Она все шла и шла по болотистому берегу озера, обходя трясину, пока не вышла к тому месту у Днепра, где была с Федором. От берега отвалилась глыба и бухнула в быструю воду, а там же двое теляток, господи! Нет, они здесь, на пологом берегу. Как лежали, так и лежат. Смирно лежат, глаза закрыли. На этот раз Христя поняла, что она уже бывала тут раньше. «А я сено там сгребала, многих хлопцев завлекала…» Ну, конечно, тогда сгребали сено. И на том лужку, на той просторной поляне, стояла не хата на сваях, а высокий курень — человек двадцать поместится, если спать на полу. В курене этом ночевали косари, сгребщики — в основном молодежь и те, кому незачем было каждый день топать за пять верст на хутор. Вместе гуляли, пели — за Днепр уносилось эхо, по очереди готовили себе завтраки и ужины, ловили для галушек или затирухи сладких линей в лиманах, медно-красных карасиков в заросших травой озерах. Трава здесь росла одного сорта — самый тонконог…

Было раннее утро. В курене еще никто не вставал, а Федору и Христе выпала очередь ловить рыбу для завтрака. Признаться, Христя была недовольна своим напарником: больно уж серьезный, ни пошутить, ни посмеяться, а сама она с малолетства унывать не любит, всегда славилась жизнерадостностью. Нет, хоть и высоко Баглай стоит, да не с той стороны. Конечно, он умеет подойти к любому человеку, этого у него не отнимешь, умеет складно выступить на собрании или к месту вставить слово на представлении в клубе: «Не тот, товарищи, товарищ, кто одному товарищу товарищ, а тот, товарищи, товарищ, кто всем товарищам товарищ». Но чтобы спеть «А я сено там сгребала, многих хлопцев завлекала», или: «Ой, капуста-одностеблица, один любит, другой сердится», или вот еще: «Качали меня хлопцы не в решете — в коробке. Коробочка тарахтела, а я к хлопцам хотела…» — этого от него не жди, хотя он и не насмешничает, когда кто-нибудь такие частушки поет и все от смеха животики надрывают. Что ж, кто каким уродится, таким и помрет: одному нравится попадья, а другому…

…Когда Христя и Федор, чуть ли не по колено замочив ноги в росе, подошли к озеру, над ним, как над миской с едой, стоял теплый пар. Христя первая разделась, оставив на себе только белую полотняную сорочку, аккуратно сложила одежду на берегу и, ни слова не сказав Федору, вошла в озеро. Теплая, как в корыте, вода ласково прильнула к ее телу.

Они завели сеть вдоль берега, затоптали ее, и над посеребренными водой ячейками появилось медно-красное дрожание. После этого они потащили сеть по дну, ноги увязали в иле, приходилось идти на цыпочках.

Христе воды по горло, она вытягивает шею, одна голова торчит, а линей да карасей уже ведра два наберется. Вполне хватит на всю ватагу. Скорей в лагерь! Солнце вот-вот выглянет из тумана, озарит землю. Христя карабкается с сетью на берег. Федор — за ней, несет рыбу. Под ногами влажная трава, мягкая, как пряжа. На душе молодая радость — нет ничего лучше в целом свете, чем молодость.

— Какая ты красивая, Христя!..

Оробевшая, растерявшаяся от неожиданности Христя чуть не выронила сеть. Но не оглянулась, промолчала: не первый и не последний ухажер, у нее их полным-полно, а теперь и Баглай туда же.

— Так и иди в одной сорочке, не одевайся…

— В мокрой, что ли?

— Да ведь тепло, как в протопленной хате… Так и иди, ну пожалуйста! Ты в сорочке похожа на луговую царевну, которая только-только вышла из утренней купели…

Никогда ей не приходилось слышать ничего подобного! Однако не исполнила она его желания, не осталась в мокрой сорочке, даже не ответила ему. Но, надевая юбку прямо на сорочку, глянула через плечо — будто молния из глаз, а он уж не смотрел на нее. Луговая царевна, наверное, быстро исчезла из его дум, не стояла перед его взором. Пропала, чтобы никогда больше не появиться… Но нельзя забыть те слова. Произнеся их, Федор как будто взял Христю за руку и с тех пор ведет ее, давно ведет в какой-то другой мир, и она идет, как во сне.

Сколько лет прошло, а и ныне сердце ноет, как вспомнит: это витал над ними призрак любви. То-то глупая была… Думала: начнет заигрывать этот самый Баглайчик, а я без внимания. Ага, нарвался?.. Пусть побегает за мною, пусть раззадорится пуще. Избаловали ухажеры-то, знала цену своей красоте. У парней одно на уме: поженихался до поры до времени — оставайся лавка с товаром. Как говорится: сватались, сватались, да все и попрятались. Пойду, мол, к другой. Хорошая ли, плохая — главное, что другая. Но конечно, не все так, не у каждого волчьи мысли…

Бывают у человека в жизни такие моменты, когда нужно действовать не раздумывая: решается твоя судьба. Да попробуй-ка угадай эти моменты… Христя не угадала. Всю жизнь кается, слезы льет. И сейчас слезы потекли — сразу полегчало. Но не от жалости к себе заплакала, нет. Увидела: идет, сгорбившись под тяжестью, Федор… Идет первый. Боком, шаг за шагом поднимается вверх по сыпучему песку — это мужики несут втроем полуживого теленка. Передохнут и опять: то поднимут, то волоком на носилках тащат. Теленок молчит, как провинившееся дитя. Там, где особенно вязко, останавливаются. Федора прошиб пот, не хватает дыхания. То Никифор, то Свирид наклоняются над теленком, ощупывают ему бока, голову, подгибают передние и задние ножки, чтобы удобнее лежал. Наконец Никифор вынимает из-за пазухи зеленую бутылку с дегтем, вдвоем со Свиридом они мажут теленку ноги у копытцев. Затем ножом (так сцепил зубы, будто сомлел) разжимают зубы, смазывают дегтем рот. Поперек рта вставляют палочку от вербы, чтобы теленку легче дышалось, и с передышками опять то несут, то тянут волоком, пока не начинается тропинка, как видно недавно протоптанная в зарослях дикой ежевики.

Христя теперь смело отводила рукой мешавшие ей лозы и, не таясь, шла следом — вернее, не шла, а как будто пролезала по таинственному лазу. Кто потревожил эту нетронутую красоту, первым неуверенно ступив сюда? Кто дал начало тропинке? Неизвестно. Известно лишь, что каждый мог быть первым, потому что каждому нужна в жизни тропинка: к водопою, к травам. К счастью. За ним, за первым, по еле видному следу и идут эти трое. Четвертой тоже нелегко, но она уже не делает лишних шагов, не отклоняется вправо и влево: есть направление.

Выходит из сумерек на свет — чащоба позади, однако сюда ей вовсе ни к чему. Хата на сваях во-он где. Христе вроде бы и радостно, что столько узнала о Федоре, и все-таки стыдно. Стыдно, что не послушалась его, не пошла варить «наш борщ», не перестлала постель, не заменила лежалое сено свежим. Да еще надо бы выдоить ту отелившуюся коровку, у которой перегорело молоко… Все дела, дела, а иначе он о Христе, о Плютихе, и не вспомнил бы… Не надо показываться ему на глаза, ой не надо. И, назвав саму себя дурочкой («Сердце радостью озарилось — ожила глупая надежда»), назвав себя приблудой («Хороша девка с виду, только вот дурашлива»), Христя, словно каясь в грехах, попятилась, хотя не видно было ни души, сделала круг, минуя поляну. Так и не выследила Федора с другими мужиками…

Христя еще не освободилась от своих дум, не вынырнула из тумана воспоминаний, из путаницы чувств, которыми полна ее душа, и все же немолчные звуки окружающего мира под добрым старым небом глушат, одолевают память о прошлом. Сидит Христя, молчит, погрузившись в свою печаль, а Васько не может унять радость. Громко рассказывает, что рассчитывается на ГЭС; отец сказал: надо ему, Ваську, возить молоко в Жовнин на завод. Не на волах, сказал, не на Чумаках будешь возить, а на новеньком автомобиле-молоковозе. Что ж, это правильно: кому же, как не сыну, отца заменить?

Наморщит Христя свой давно уж не гладкий лоб, поднимет брови, до сих пор черные как смоль, выгнет их дугой: дескать, слушаю тебя, Васько, слушаю — и снова… у Федора в гостях. Перед глазами ходят-бродят телята… Да, они уже не больные, не в яме лежат — бродят по влажной, мягкой, как пряжа, утренней траве. Федор обтягивает шинами ободья — впереди новые пути-дороги. После фашистов, после той всемирной подлости, ожила жизнь в Мокловодах, потекла по-нашему, как положено: развели огонь в кузнице, чтобы подремонтировать имеющуюся в наличии технику на конной да воловьей тяге. Дядько Веремей объезжает неуков Чумаков, притирает им шеи. Встал с постели дед Солошко… Нет, Федор, он еще хоть куда кузнец… Достал где-то дед Солошко молоток, надел кузнечный фартук и ударил по наковальне. Услышав этот звук, люди понесли в кузницу косы, лопаты, ухваты, тяпки — и дед Солошко подновлял их, подгонял, точил. Воспряла жизнь, потекла по порядку. И точно восстал из мертвых сам Федор, пробудился от звука молота…

Тенью проходит все это перед Христей, и глаза ее влажнеют, какая-то пелена застит ей свет, она уж не видит ни прошлого, ни настоящего.

«А перемены-то какие, одна новость другую обгоняет, почитай, каждый миг что-нибудь новое».

Как сквозь двойные рамы слышит Христя голос Васька. Да и как не услышать, чудо-то какое: Люда, дочка кривой Марфы, говорят, плюнула на Павлушка, разведенного шофера, а ныне санитара приемной комиссии по переселению, того самого Павлушка, который обещался к ней в примаки, и сегодня с самого утра бродит по Качале с Лаврином Нименко. Уж не ищут ли они Павлушка, чтобы досадить ему? А может, пришли встречать Данилка, хотят первыми рассказать ему, как прошлой ночью спасали его мать, тетку Хтодору?

Обнаружили ее ночью у загона еле живую. Она пыталась помешать колхозным коровам вырваться за ограду: у реки из кустов хищно сверкала глазами волчья стая. Думая удержать насмерть перепуганную скотину, тетка Хтодора подперла спиной ворота загона, да мыслимо ли ей было справиться с таким напором… Никто не услышал ее отчаянного «Спасите!». Ворота с треском рухнули наземь, и тетка Хтодора оказалась под ними. Ревя и храпя, осатаневшая скотина побежала по доскам, под которыми лежала их защитница.

На плавнях

У Люды, дочки кривой Марфы Лычачки, в тот день было столько впечатлений, и впечатления эти были такие, что ночью она никак не могла уснуть. С самого вечера в ней бродило, не давало покоя какое-то неясное, вызывавшее раздражение слово. И даже не слово, а, собственно говоря, чувство, которое оно пробуждало. Знакомое как будто слово, близкое, простое, но неприятное оттого, что невозможно было от него избавиться. Оно заставляло Люду открывать глаза и глубоко вздыхать. Оно сжимало сердце, застревало в горле, как кусочек терпкой дикой груши. Девушка вертелась с боку на бок, это слово доводило ее до слез, до злости, и наконец она встала, глянула быстро в открытое окно, а там, снаружи, стоял душистый звездный вечер, и воздух был свеж и чуть-чуть увлажнен от близости реки. И тогда это чувство прошло, точно его и не было, осталось только слово, знакомое, даже близкое, простое и старое как мир слово «лычак» («Ходили тогда в кармазине только люди важные и почтенные, а мещане одевались в синее, зеленое или гороховое; бедные же носили одежду из лыка»).

«Вот странно», — подумала Люда, удивляясь, что это знакомое, близкое и простое слово — лычак — могло вызывать в ней раздражение, ведь оно не что иное, как ее собственная фамилия. В Кременчуге его переделывали на все лады (Лечак, Личак и даже Лючак), но так оно не звучало, хоть и равнодушно сносило все унижения… А сейчас вдруг зазвучало первозданно, как и должно звучать самое родное слово, вызывая отклик в душе, заставляя дрожать каждую жилочку.

В ней вспыхнуло чувство обиды и на себя и еще на кого-то за свое униженное имя, за своих давних и прадавних предков Лычаков, должно быть бедных, но честных, не именитых и не знатных, одевавшихся очень просто, тех, чью фамилию она носит, а тут вдруг вроде бы отказалась от родства с ними, не дорожа их честью, добровольно отдав ее на поругание. Она стала сама себя стыдить за то, что раньше не хватало гордости обидеться, возмутиться за пренебрежение к своему, материнскому, родовому имени. В Мокловодах, где все друг друга знают от пятого колена, их фамилия, наверное, неизвестна и третьей части населения. Мать называют «кривая Марфа Похатница», а ее, Люду, — «дочь кривой Марфы» либо «городская Людка-машинистка», это еще хуже.

Конечно, теперь фамилия Лычак к ним совсем не подходит, потому что «лычак» — это очень бедный человек, а они с тех пор, как Люда стала зарабатывать, досыта наелись своего хлеба, приоделись, обулись, зажили не хуже людей. И лакомства у них появились, и обстановка в хате обновляется. А прозвище Похатница матери подходит. И даже очень. Потому что она и впрямь весь век переходит из хаты в хату: то по чужим углам ютилась, то вот подарили ей хатенку, а своей так и не построила. Это во-первых. А во-вторых, кривая Марфа отродясь такая — не может и полдня прожить, чтобы не сходить к кому-нибудь поболтать: погулять, как говорят в Мокловодах, то есть прийти (без зова, без приглашения) к ближней или дальней соседке на своем конце села, посидеть, посмеяться или погоревать вместе. Нынче у одной вдовы такая гулянка (у Плютихи, у Хтодоры или у Станиславы), завтра у другой. Отсюда и пошло слово «похатница». Но, понятно, хозяйка уходит к соседям после того, как дома управится со всеми работами: истопит, приберет, скотину накормит, обиходит и еще ой-ой сколько дел переделает.

Самой большой охотницей посещать соседок была кривая Марфа. С ней легко было разговаривать любому, кого хочешь заговорит, такая словоохотливая («Как на кобзе играет») и доброжелательная («Вот послушай, Христя, послушай, прошу тебя, ягодка, не откажи. Совесть меня так и грызет, так и грызет: родной дочке не призналась, отчего мои коржи сморщились, а ведь я забыла их ножом потыкать»).

Вдовец Иван Солошко, по слухам, и ныне что ни вечер навещает кривую Лычакивну («Где любят — часто не гуляй, где не любят — вовсе не бывай»). Да вот беда — редко застает Марфу дома, оттого и ревнует ее к посиделкам. Ей-ей, ревнует, от ревности да обиды и прозвал Марфу Похатницей. Как-то так всегда выходит, что старинная симпатия Ивана Солошко раньше управляется с делами и, не дожидаясь его, с явной охотой уходит из дому — в компанию, к людям. Одни говорят, что Иван Солошко ей никто, да как знать — может, и кто… Горазд Солошко на всякие выдумки, на шутки-прибаутки — тут ему пары не найти. В компании от него всегда хохот стоит, а кривой Марфе только того и надо. Ей, наверное, до конца жизни будут нравиться люди, о которых говорят: «Наш пострел везде поспел».

Ходят слухи, будто еще в гражданскую, когда Буденный гнал спесивую шляхту с Украины и Солошко для форса залетел на часок в Стецивку, да не как-нибудь, а на тачанке, в которую была впряжена тройка буланых в золотой сбруе, — ходят слухи, что еще тогда лихой кавалер приметил Марфу, самую красивую девушку на хуторе.

Вскоре после этого Марфу Лычакивну, когда она возила снопы к машине, понесли лошади. Девушка упала с телеги и так разбилась, что несколько месяцев не могла сама хату перейти. Иван Солошко, прослышав о Марфином увечье, тотчас отстал от нее. И хотя она до сих пор тайно тужит по Ивану, но не простила ему измены, а ведь с того дня минуло лет тридцать. Ругает его гаремником («Гаремы мусульманские цветут красивыми девушками и женщинами»). Да, да, кривая Марфа свела свое общение с «гаремником Иваном Солошко» к обыкновенной вежливости — не на такую напал.

Как там между ними дело было — неизвестно (что слышали, то и рассказали), однако в тяжкий, безысходный час, когда швабы, прежде чем удрать на своих толстозадых лошадях, спалили и ее убогую хатенку, кривая Марфа в первую очередь вспомнила Мокловоды, где жил Солошко, — хутор в такой глуши, в таком захолустье, что и подумать страшно, туда и не проедешь, разве что по реке. Не ведут туда ни столбовая дорога, ни почтовый тракт, ни железнодорожная линия — авось там фашист не все хаты сжег, можно в соседи попроситься: так думала бездомная женщина с ребенком на руках…

Глаза Людки были устремлены в потолок, в окно, в небо, куда-то в спасительное будущее — мы все живем верой в него («Дней моих еще много за горою. За звездами в небесной глубине. Все, что было, позабыла я во сне, только то, что будет, владеет мною»). Людку мучила какая-то не вполне созревшая мысль о себе, о человеке вообще. Может быть, и не мысль, а почти подсознательное чувство. Она словно бы впервые увидела себя со стороны и начала понимать, что́ с нею происходит, трезво оценивая свои человеческие качества. Она вовсе не такая, как о ней говорят: и не грубиянка, и не бездушная. Ей до слез жаль мать с ее вечным одиночеством, ее трогает судьба Лаврина… Не похожа она и на ту, какою хотела казаться раньше: беззаботную, отчаянную, этакую высокомерную протестантку. Она ни та, ни другая, к — третья. В ней, кажется, проснулось что-то хорошее.

Этот вечер, казалось, был такой же, как другие. Мать, тоненько напевая себе под нос, чинила какую-то ненужную старую одежку («Еще как пригодится! В дождь, например»). Дочь аккуратно вешала в переднем углу совсем новый рушник, вышитый кукушками и хмелем: пусть Лаврин посмотрит на ее вышивание — понравится ему, нет ли? В этот вечер их никто не навестил (Солошко ушел засветло, еще солнце так мягко светило). Не отправилась на вечерние посиделки и кривая Марфа: как и Люда, она была потрясена ночным происшествием с Хтодорой, неожиданным появлением Лаврина (ряди-суди как хочешь, а он законный наследник Якова Нименко, значит, имеет права на эту хату) и злой выходкой «разведенного Павлушка». Люда даже бранные слова, к которым она привыкла на кременчугских стройках, выговаривала нынче как-то мягче и с испугом — не услышал бы тот, к кому они обращены. Голос ее звучал выразительнее, чем обычно, и тек так густо, точно ароматный майский мед с луговых цветов («Я вам и то сделаю, мама, и в этом помогу, матуся»).

Не грустит, не печалится Марфа, очень довольна такой переменой, сама готова угодить дочери. Вынула из сундука новое, только со станка рядно, коленкоровую наволочку — бери, отсыпайся на чистой постели («Думаешь, мне для тебя жалко, когда ты ко мне с душой? Я и дальше согласна одна жить, согласна все-все по хозяйству делать, да уж сил нету, дочка»).

Шелестит Люда накрахмаленной простыней, взбивает подушку — и рада, и растрогана, чуть не плачет. Легла спать с легким сердцем («Ах, мама, какая вы добрая, моя ненька! Я сама себя не узнаю, не понимаю, что такое хорошее со мной случилось»).

— Ты не спишь, дочка?

— Ага, мама.

— У тебя что-нибудь болит?

— Слышите, он плачет, мама?

— Кто плачет?

— Он рыдает, матуся.

— Это тебе кажется, дочка.

— За кем он убивается, мама?

— Сам за собою… А ты спи, дочка. Завтра спросишь… Тебе не из-за чего плакать.

Взволнованная рыданиями Лаврина, Люда то опускала голову на подушку, то приподнималась на постели. Потом рыдания как будто стихли, но слышались тяжелые вздохи, и это терзало ей сердце. Чудилось, что он умирает в петле («Отведи господь!») или захлебывается слезами. До ее слуха явственно донесся глухой стон, похожий на сдавленный крик человека, которому снится страшное. Не колеблясь, девушка легко перебежала через хату; замедлив шаг, пересекла сени. Из отворенных дверей другой комнаты слышалось невнятное бормотание спящего. Лаврин лежал, сбросив одеяло, будто был весь в жару, и скрежетал зубами так, словно у него ныли кости после жестоких побоев. Люда не могла отвести взгляда от его белого, как мел, лица, от заострившегося носа, впалых щек, ото лба, покрытого мелкими каплями пота, припухших от плача глубоко посаженных глаз. Когда он вскрикивал во сне, казалось, что из глаз его текут слезы. И все лицо его выражало такое страдание, которое говорило больше, чем любые слова («Хоть бы не умер в нашей хате»).

…Все произошло глухой ночью. Вскочив спросонья, Люда что есть духу помчалась на отчаянный крик тетки Хтодоры. Они с Лаврином недавно ушли с берега Сулы, только-только успели уснуть. У нее, Люды, и у всей нашей земли молил Лаврин заступничества, молил человеческого отношения и тепла.

Поваленные, затоптанные копытами ворота были слишком тяжелы, чтобы их можно было поднять одному человеку, как бы ни был он силен. Но это не остановило Люду. Она, кряхтя, силилась приподнять ворота, подсовывая под них толстую палку, однако ничего не выходило. Наконец догадалась подставить под ближайший к ней край ведро, и стало видно, что они не прикасаются к спине тетки Хтодоры. Тетка Хтодора пошевелилась и вытянула вперед руки, чтобы, уперев пальцы в землю, выползти из-под ворот.

Люда растерялась, засуетилась и, вместо того чтобы помочь ей, опять бросилась поднимать ворота, подставляя под них то одно плечо, то другое, хоть и чувствовала, что ей не осилить этой тяжести, скорее она сама окажется под нею. Но вдруг ей стало легче, ворота подались, теперь можно было подвинуть ведро дальше — она так и сделала…

Лаврин! Медлительный задыхающийся от кашля Лаврин, на чью помощь нельзя было рассчитывать! На глазах оторопевшей Люды он подполз под ворота и, ухватив тетку Хтодору за плечи, вытянул ее…

Сейчас, глядя на его сухие, почти без мускулов руки, трудно было поверить, что они могли удержать потерявшую сознание немолодую женщину… А потом Лаврин нес тетку Хтодору, прижав ее к груди, пробирался на ощупь в темноте, брел по травам, по тальнику, спотыкался на колдобинах, упорно шел на тусклый свет одинокой электролампочки на первой отстроенной улице новых Журавлинцев…

Людка, растроганная, все стояла и стояла у порога комнатки, где он спал, но Лаврин не открыл глаз, не пошевелил губами. Однако перестал стонать, лежал тихо-тихо. А дышал по-разному: то словно дитя под успокаивающим взглядом матери, то прерывисто, если ему не хватало дыхания.

Устыдившись самой себя, Люда ушла, плотно притворив дверь, и бросилась в постель. Противоречивые чувства терзали ее. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Но потом забилось тише, тише, и Люду охватил легкий сладкий трепет. Неужто ее жизнь повернула на нехоженую тропинку? Она больше не чувствует безразличия, неприязни к Лаврину, не чувствует даже в те краткие мгновения, когда пытается вообразить рядом с ним его отца, Якова Нимальса, которого презирает как предателя и палача. Уж не горячка ли у нее? Зачем она заглянула в комнату к Лаврину? Что, если б он проснулся в тот момент? Как она объяснила бы ему, почему пришла без зова? Люда бранила себя, мучилась, пыталась разобраться в том, что с нею происходит, и все-таки, испытывая безотчетную радость, хотела, откровенно желала, чтобы он знал, угадал, что есть рядом сердце, неравнодушное к нему…

У Лаврина иссякли силы, он не мог больше ступить ни шагу. А до села, до новой хаты тетки Хтодоры, в которую она с Данилом недавно перебралась, оставалось еще километра два. И свет, казалось бы, недалекого фонаря, горевшего на столбе у самого их двора, не достигал сюда. Лаврин сидел на траве, по-прежнему держа на руках Хтодору. Попробовал было встать, но, поняв, что совершенно обессилел, горько заплакал. Люда, ни слова не говоря, взвалила себе на плечи тетку Хтодору и пошла мелким шагом, осторожно нащупывая землю, переступая через изрубленную в лощине лозу, холодея от страха, что может поскользнуться на росе или наткнуться босой ногой на острый сучок.

И в самом деле — ненароком ступила в канаву, споткнулась и, сильно тряхнув тетку Хтодору, захромала. Тетка Хтодора застонала. И хорошо, что застонала: по крайней мере, дала знать, что жива и в сознании.

Лаврин в это время шел впереди, кидаясь то вправо, то влево, — искал Глубокий тракт, единственную через все плавни дорогу, по которой мокловодовцы испокон веку возят сено, по которой они ходят и ездят с водяной мельницы, теперь, правда, порядочно запущенной, однако еще не брошенной окончательно. С той самой мельницы, которую называют Нименковой, хотя в действительности она давно принадлежит колхозу и, значит, общая. Якоб Нименко только построил ее в годы нэпа вместе с каким-то барышником по имени Фалимон, жившим на том берегу. Сумели отвоевать у громады самое выгодное место — на Быстрянках. Там Сула всегда бурлит, даже в очень засушливое лето, там она особенно полноводна, это ее устье, вот на Быстрянках они и поставили мельницу на спаренных байдаках.

А Глубокий тракт точно сквозь землю провалился. Лаврин и Люда наткнулись на две колеи в мягком иле, некоторое время держались одной из них, но скоро и она пропала, затерялась — вероятно, свернула в реку, где Василов брод.

Люда тихонько окликнула тетку Хтодору, но та лишь покачала головой, не открывая глаз. На плесе или в густой траве подле него крякнула утка, крякнула так, словно ей было больно, горько, и от неожиданности у Люды екнуло сердце. Лаврин где-то поблизости крикнул: «Есть!» — и она осторожно, то перешагивая через древесные стволы, то обходя их, пошла на его голос.

По Глубокому тракту идти было легче, спокойнее, а главное — появилось чувство уверенности, не нужно было ощупывать ногой каждый метр: колея была ровная, мягкая и даже теплая, как будто согретая солнцем или ступнями прохожих.

Лаврин опять понес тетку Хтодору; потом Люда сменила его. Когда же она остановилась под электролампочкой на столбе, от которого начиналась Баглаевская улица, Лаврин вдруг исчез — ну будто корова языком слизала. Люда не стала кричать, звать его; она поняла, что он боится очутиться на свету: страшится, либо стыдится встретиться взглядом с теткой Хтодорой или оказаться с глазу на глаз с Данилком.

Люду с Хтодорой на руках заметил какой-то высокий человек — быть может, сторож магазина или ранний прохожий — и без колебаний подошел к ней. Она объяснила, что произошло. Человек, видно, принял это близко к сердцу: не теряя ни секунды, взял в охапку стонущую тетку Хтодору и пошел по улице так быстро, точно убегал от кого-то или спешил к кому-то на помощь. Когда он исчез из виду, Люда спохватилась: кому же она отдала тетку Хтодору? И что теперь делать? Бежать вслед за незнакомцем или возвращаться домой? Она не знала, что то был дядько Веремей. Он еще до рассвета отправился в луга, чтобы найти своих волов и в последний раз отвезти молоко в Жовнин. И то сказать, хватит возить его на волах, сын Васько принимает нынче новенький, с желтым баком молоковоз…

С неприятным чувством в душе шагнула Люда из освещенного лампочкой круга в темноту. Теперь она ориентировалась на далекую-далекую цепочку огоньков за околицей хутора. То был островок света — Качала. Там стояли лагерем рубщики, пильщики, там были разбросаны их передвижные домики-вагончики.

Лаврина она увидела сразу. Окутанный облаком предутреннего тумана, он лежал в теплой колее Глубокого тракта и тихо стонал. Не отвечал на ее вопросы, только обеими руками сжимал живот и корчился. Перепугавшись не на шутку, чувствуя свою беспомощность, девушка опустилась подле Лаврина на колени и начала трясти его.

Скоро он затих. Поднялся и сел, словно ничего и не было. Однако не проронил ни слова, ни полслова. Люда тоже молчала, боясь навредить ему разговором, ожидая, пока у него пройдет боль. Наконец он сделал попытку встать, она подала ему руку — и точно прикоснулась к ледышке.

Так и шли они молча до самой хаты, будто связанные тонкой, невидимой, но реально существующей нитью. За всю дорогу Люда ни разу не открыла рта, просто не смела. Ей мешала это сделать холодная, прямо-таки ледяная рука Лаврина. Он все больше слабел, все сильнее опирался на ее руку, и она каждую минуту готова была подхватить, поддержать его.

Три или четыре раза за ночь крадучись выходила Люда в сени, останавливалась у двери той комнаты, где ночевал Лаврин, прислушивалась. Лаврин тяжело дышал, порой скрежетал зубами, что-то бормотал.

Когда рассвело, Люда приготовила завтрак и постучала к нему. Не дождавшись разрешения войти, рывком распахнула дверь и остановилась на пороге. Лаврин лежал скорчившись, как лежал недавно на Глубоком тракте; одеяло с него сползло. Горячие от жажды губы шевелились, будто он просил пить. Люда вытерла платочком холодный пот с его лба. Около постели валялись пузырьки с какими-то не нашими лекарствами, валялись таблетки. Лаврин охрипшим голосом шептал смертную молитву, то ли раскаиваясь в чем-то, то ли прося у кого-то прощения. И опять какие-то слова о Безухом, о «стриженой Софе», о ребенке на мосту, на нейтральной линии, о молодой женщине из-под Киева с двумя детьми, об Эльбе, о каком-то торжище — весь день до самого вечера бредил.

Измена

А бредил Лаврин тем, что произошло когда-то в действительности. Сначала воспоминания наплывали как-то беспорядочно, он не мог нащупать нить, при помощи которой можно было дойти до клубочка, она запутывалась, рвалась, терялась. Он вновь находил ее, связывал обрывки и вновь терял. Он видел себя озорным мокловодовским подростком, который не боялся залезть на вершину самого высокого тополя, не боялся нырнуть на дно самой глубокой воронки на Быстрянках — семь саженей, как в степном колодце! — где стояла водяная мельница. Больше всего он любил речку Сулу поутру. Любил белые ее воды, а в них стайки красноперок, если же поглубже — красновато-синие, точно сотканные из цветов радуги окуньки, а по сыпучему дну не спеша ползают бычки, глотая речную воду.

Милые сердцу, но второстепенные воспоминания уводили его в сторону от главного, ему никак не удавалось выйти на ту дорожку, которая должна была привести к клубку. Нравственная усталость, и не просто усталость, а страшное переутомление, внезапно овладевшее Лаврином, ослабило, иссушило его память, и неудивительно, что трудно было разобрать, когда он бредит, а когда ум его проясняется. Но были минуты, когда ему казалось, что если б он сумел нащупать ту заветную тропинку, если б смог вдумчиво и осторожно, шаг за шагом продвигаться по ней, то, хотя и поздно, — да, вероятно, слишком поздно, — он все-таки пришел бы к великой своей истине. Наверное, самой значительной из всех, какие только может постичь его разум, недаром же в голове у него путаница и мешанина… Тогда удалось бы до конца понять дядька Федора Баглая и своего отца. Понять причину их непримиримой вражды.

Естественно, в первую очередь ему вспомнился отец. Его служебная берданка, которая никогда не давала осечки, потому что Нимальс всегда следил, чтобы патроны были сухие, и носил их поближе к телу… Одинокий возок на четыре люшни, низенький рыжий коняшка, который всегда прижимал уши, когда к нему приближался чужой, того и гляди укусит, холера… Вспомнился приобретенный отцом при немцах бинокль с поцарапанными стеклышками, сигнальный рожок, топор, дождевая накидка, и наконец Лаврин увидел мысленным взором очертания его фигуры: точь-в-точь ворюга, идущий «на дело». Всегда в казенных рукавицах, даже летом, точно боится прикоснуться голыми руками к дереву, к цветку или к человеку, чтобы нигде не оставить след своей мерзости.

Каждый день в один и тот же утренний час (на этот раз дело было летом) Якоб Нимальс выводил из-под камышиного навеса рыжего коняшку по кличке Качан, с первой попытки ставил его в оглобли из акации и тщательно прилаживал упряжь. Вдоволь накормленный сеном или овсом, Качан пускался с места в карьер, как только Нимальс перекидывал ногу через полудрабок и прикасался к вожжам: так был приучен смолоду обжигающим бока кнутом.

Сначала Нимальс ехал по Глубокому тракту в сторону Василова брода, затем полем, по тальнику, по холмам. Через полверсты начиналась ярмарочная площадь, и Качан сам поворачивал направо, в песок, где, как в воде, терялся след его много топтавших землю копыт и тележных колес. Качан пытался бежать рысью, но сил у него хватало только для того, чтобы часто-часто перебирать ногами в сыпучем песке.

Доехав до водяной мельницы с новыми крыльями (старые кто-то обломал перед самым приходом немцев), Нимальс слезал с возка и, закинув вожжи на колышек, поднимался пешком на крутой Попов бугор. А Качан сам останавливался где нужно и стоял как вкопанный. На гребне крутого бугра Нимальс был виден во весь рост; потом его силуэт переламывался о линию горизонта и тут же исчезал, провалившись по другую сторону бугра.

Лаврин сидит неподвижно в задке на сене и радостно смотрит на горизонт, смотрит туда, где он не был, и неизвестно, будет ли когда-нибудь, но ему хочется знать, что ́там, за Качалой, куда они едут, что за Днепром, в Киеве или хотя бы в Чигирине; они с ребятами собирались плыть на лодке в Чигирин, чтобы увидеть Замковую гору, а потом пройти по Тясмину до Суботова, посмотреть Богданову церковь и Три Криницы. Куда ушел отец, Лаврина не интересует: об этом говорят в селе, так что он знает. Не впервые приезжают они именно на это место, не впервые уходит отец. У брода через Сулу Качан останавливается, и отец слезает с возка. Причем никогда не берет с собой сына: у него с батраком-мельником Машталиром свои секреты. Лаврин знает, что через несколько минут после того, как отец скроется по ту сторону Попова бугра, он со страхом ступит на качающийся мостик в одну доску, повисший высоко над водой между берегом и первым большим байдаком, а потом кликнет Санька Машталира, очень сильного и жестокого человека, единственного в Мокловодах, кто за все годы ликбеза так и не научился толком ни читать, ни писать, и они с ним долго будут сидеть, ведя «секретные разговоры».

Вволю наглядевшись на тамошнее, далекое, и на то, что вблизи, — буйно разросшиеся осокори, тополя, вербы, — Лаврин обращает внимание на понуро стоящего Качана. Ему делается жаль, что конь — бессловесный, не понимает человеческого языка. Иначе он научил бы его спасаться от жестокости людей — это прежде всего, а потом — защищаться от мух, которые так докучают ему, лезут в ноздри, в полуприкрытые глаза. Лаврин посоветовал бы Качану бежать домой, на луга по ту сторону Днепра. Там бродят примчавшиеся со всех сторон лошади: они освободились от войны и насилия. Люди не ловят их, не бьют: они одичали, их боятся. А Качан, глупая тварь, пошел на отцовскую приманку — картуз овса или, может быть, ломоть хлеба, и вот, изволь, — во рту удила… Вообще война — дело зверское, не человеческое. Не будь ее, и дядько Федор Баглай, возможно, как-нибудь ужился бы с отцом.

А коли по правде, то, как поговаривают, отец не приманивал и не ловил Качана, хотя и умеет это делать, Качан — Прижатые уши не позволил бы себя поймать: он хоть и нем, но не глуп. Его подарили отцу, леснику Нимальсу, за хорошую службу оккупанты-единоплеменники или просто отдали, чтобы ему легче было выполнять свои обязанности. И берданку с патронами дали, и бинокль, и шинель, которую отец надевает, только когда едет на Качалу, на свой участок, когда направляется к дядьку Баглаю, чтобы проверить, как у него да что.

— Ты попаси Качана, а я схожу к Баглайчику, к диктатуре голопузой, покалякаю о власти, — сказал однажды отец сыну.

Якоб Францевич Нимальс взял у немцев патроны и бинокль, чтобы караулить активиста Федора Лукьяновича, и ни на день, ни на час, начиная с ранней весны сорок третьего года, когда через Мокловоды проехали за Днепр партизаны, не забывал о возложенной на него миссии. Гнал рыжего коняшку и в дождь, и в жару, и по воскресеньям, и на троицу, и на рассвете, и поздно ночью. Нимальс честно выполнял свои функции. Делал это с удовольствием, с радостью, круглосуточно. Лишь на короткое время — несколько часов, не больше — поручал наблюдение своему верному подручному Саньку Машталиру.

— Ты попаси Качана, а я схожу к Баглайчику… потолкую о мельнице, — сказал он сыну в другой раз, имея в виду водяную, что на Быстрянках.

Вот это-то в первую очередь и возникло в памяти Лаврина, когда он очнулся после горячки и торопливо, запинаясь, начал рассказывать о себе Люде. А оставшись один, занялся исследованием своего прошлого, рассматривал его вблизи, разглядывал со всех сторон и, как умел, размышлял о нем.

Труднее всего было разобраться с мельницей. Лаврин хотел понять, что такое был нэп, когда отцу разрешили построить водяную мельницу с крупорушкой, с вальцами. Возражали, правда, против того, чтобы он нанял Санька Машталира, — дескать, работайте сами… Но скоро отменили разрешение, и активисты Прокоп Лядовский да дядько Федор Лукьянович обобществили мельницу, она стала колхозной. При немцах ее отдали отцу, и теперь они с Машталиром (Фалимона убили) мелют на ней отборное зерно: «великому рейху и его доблестной армии» нужна крупчатая мука.

И все же Лаврин поймал отца на лжи: строилась мельница не за его счет, откуда было ему взять столько отличного леса? Отец и тогда работал лесником, вот и распоряжался общественным добром, как своим добром, привык на дармовщинку. Фалимон до самых Мокловодов сплавлял доски-семидесятки, необходимые для байдаков, сплавлял кругляк, брусья — дубовые, пиленые, толстые, как для железной дороги. Да что там, из воды вытащили столько дерева, что и на двадцати подводах не увезешь… А с какой стати мастеровой человек Фалимон, живший на другом берегу, вступил бы в сделку с Нимальсом, если б ему это не было выгодно да если б у него под рукой был свой лес? Таким делом с превеликой охотой занялся бы кто и поближе: из Вороновки или, скажем, из Крылова…

Значит, мельница поставлена отцом не на свои средства. И не своими силами. Так кому же она принадлежит?..

Из-за Попова бугра выглядывает согбенный силуэт отца, и Лаврин слезает с телеги, чтобы размять затекшие ноги. Ходит по мягкой, будто бархатной земле, чувствует, как она приятно холодит ступни, как от ее прикосновения вдруг радость наполняет сердце, — так и бродил бы по плавням, останавливался бы над каждым озерком, с лаской обращался бы к каждой утке. Прислушивался бы к трепетанию каждого листочка на сотнях, тысячах деревьев и набирался бы от них сил, здоровья, упивался их первозданной красотой… Да, так и бродил бы из конца в конец по родимому краю.

А травы, травы как вымахали, словно бы и не к добру, Лаврин срывает то стебелек тонконога, то пучок мятного чебреца, то щавель, из которого брызжет сок, срывает и вяжет их в маленький снопик. На ходу присоединяет к нему тысячелистник с голубоглазым цикорием и подходит вплотную к Качану, заглядывает в его печальные глаза. Качан не прижимает уши, не пытается укусить, и за это Лаврин снопиком отгоняет от него мух, бьет ладонью на спине кусачих оводов.

Но под непостижимым взглядом отца сразу тускнеет красота плавней, которая только что так радовала Лаврина. Глядя на нее, мокловодовские юноши всегда уносились в край мечты…

Сын почти никогда не понимал отца, не мог объяснить себе его частые ухмылки, за которыми тот, вероятно, хотел спрятать свое нутро. Больше всего Лаврина удивляло его отношение к нему, сыну. Отец ни разу не побил его, но никогда и не ласкал, хотя, случалось, говорил ласковые слова, от которых Лаврину почему-то делалось боязно. Сегодня перед отъездом он взял сына за руку, медленно притянул к себе и сказал:

— Двое — это не один, слышишь, Лавр?

Сын молчал, недоумевая. Только почувствовал сердцем, как между ними легла, дохнула холодом льдина. Она давно отделяла их друг от друга, вызывала настороженность. А сегодня — особенно, потому что в голосе отца Лаврину послышалось неясное, затаенное возбуждение, словно приоткрылось тайное подземелье. Это бывало очень редко — чтобы отец не сдержал своих чувств, чтобы дал повод подумать, будто он волнуется, если это слово вообще можно употребить, говоря о таких, как он, холодных натурах.

— Двое — не один, Лавр. Вдвоем нам будет легче, чем мне одному с этим безмозглым Машталиром. Дело семейное, оно нужно нам обоим, понимаешь? Ты умный парень, и Баглайчик, то бишь Федор Лукьянович, тебе доверяет… Дело нетрудное, вполне по силам — наблюдай, и все тут…

Под взглядом отца — по-прежнему непостижимым его взглядом — менялся даже рыжий коняшка: нервная дрожь пробегала у Качана по спине, точно на него смотрел волк. Едва лишь Якоб перекинул ногу через полудрабок, рыжий коняшка рванул с места, мелко перебирая короткими ногами; бежал, как всегда, рысцой, ведь до сих пор такой бег удовлетворял и его, и хозяина, тут была какая-то умеренная, вкрадчивая скорость. Однако сегодня этого оказалось недостаточно: хозяин был очень взволнован, явно спешил; он не выпускал из рук вожжи, то и дело дергал их, покрикивал приглушенным голосом, хватался за кнут. Телега петляла, как беглец, под порывами встречного или бокового ветра, попадала то в пологие, то в крутые овражки, с разгона выныривала из них на открытые поляны, поросшие буйной травой, на выкошенные угодья, но Качан все время держался заметного следа на берегу.

Качала — остров за двумя речками. Это единственный уголок в непроходимых плавнях, который Лаврин знал, как свой двор. Он угадал его издалека. Во-он Качала, чудный остров, живая сказка, весь в зарослях колючей ежевики, усеянный тусклыми блестками озер, лиманов, заводей, болотных продушин, родников, — царство диких трав, мир певчих птиц, населяющих тысячи деревьев. Но до этого зеленого рая, где уже второй год безвыездно живет дядько Федор Лукьянович со своей скотиной, еще не близко. И напрямик не проедешь, хотя отец, кажется, нынче и на это готов. После сегодняшних «секретов» с Машталиром он почему-то молчит, как воды в рот набрал.

Так же молчал отец на другой день после того, как накануне вечером к нему приехала крытая автомашина с немецкими номерами. Прощаясь с немцами, он отдал честь: «Будет сделано, герр официр!» А ночью Лаврин услышал сквозь сон осторожное звяканье во дворе — отец запряг Качана, чтобы немедленно выполнить приказ «официра»: заготовить для немецкой армии определенное количество мяса в живом весе. Он уехал на Качалу — шантажировать активиста Федора Баглая, силой отнимать у него скотинку. Если в тот момент не случилось рядом с Федором Лукьяновичем дядька Веремея, или Свирида, или Никифора, или хотя бы тетушки Христи Плютихи — ну хоть кого-нибудь из его друзей, — значит, стадо уменьшилось на одну, а может, и на две головы: от такого, как отец, не открестишься, не отвертишься — заставит отдать, из горла вырвет, лишь бы подслужиться к своим хозяевам. А драться Федор Лукьянович не решится, снесет оскорбления, все выдержит, потому что уверен: иначе весь скот заберут, ни одной головы не оставят, ведь Нимальс знает, догадался, пронюхал, что скотина, которую пригнали на Качалу со всех сторон, ревностно оберегается. Скот — живая сердцевина колхоза. Баглай что угодно перетерпит, сам ляжет трупом, но не даст этой сердцевине погибнуть. Все знал Якоб Нимальс и пользовался этим знанием для собственной выгоды…

Качан неторопливо бредет через Сулу и на ходу, позвякивая о зубы удилами, хватает губами воду, чтобы напиться. Силится перетащить телегу, не останавливаясь ни на миг, а то погонщик возьмется за кнут; мешкать посреди брода, на быстрине, никак нельзя: налипнет на колеса песок — не вытащишь. Однажды дядька Веремея подвели Чумаки, встали как вкопанные. Пришлось ему разбирать телегу, чтобы не разорвать ее надвое, вытаскивая из песка.

— Подумай, Лавр, о чем я тебе говорил поутру, — сказал отец, когда они доехали до второго перевоза на Глушеце, коротком, но широком притоке. — Дело нетрудное, тебе по силам… Вдвоем нам будет легче, чем мне одному с этим безмозглым Машталиром. — Он сплюнул и прибавил: — О красных, случаем, ничего не слыхал? От ребят или еще от кого?

— Наши, тато, уже близко…

— Глупый глупое и болтает…

— Если приложить ухо к земле, слышно, как идут, — не в силах побороть радости, заметил Лаврин.

— Не подбрасывай хворосту в костер…

— Вы же сами спросили…

— Спросил, и точка!.. И не твое дело о них знать. Мне к ним не ходить. Пусть к ним поп с кадилом идет. Твое дело выполнять, что я утром сказал, — и точка! Одним словом, саксаган[7]…

Лаврина испугала бессмысленная, как ему показалось, тирада отца, особенно никогда не слыханное, неведомое слово «саксаган». Он умолк, хотя не перестал думать о красных, которые уже близко: если приложить ухо к земле, слышно, как идут… Не перестал думать и о страшном «саксагане».

Лаврин боялся взглянуть на отца: с ним что-то происходило, точно он сошел с ума. Руки дрожали, глаза готовы были вылезть из орбит, рот перекосило — казалось, отец вот-вот разразится страшной бранью.

На втором перевозе — на Глушице — они должны были расстаться. Так было всегда: отец на лодке отправлялся на службу, на Качалу, сыну предстояло пасти лошадь или возвращаться домой. Но сегодня отец не заставлял Лаврина пасти. Сам выпряг и стреножил лошадь. Ни с того ни с сего безжалостно исхлестал ее кнутом, телегу вмиг закатил в ближайшее укрытие — в буерак, поросший густыми и высокими ивами, а Лаврина позвал с собой в лодку.

— Мне нужно весло, тато.

— Каждому нужно весло.

— Я помог бы грести, ведь вы спешите.

— Все спешат: кто — в рай, а кто в ад.

— Я не умею, тато, подглядывать. И не буду…

— Делай, что тебе было сказано утром… Мы всё не умеем, пока нужда не заставит. А надо так: глаза страшатся, руки делают.

— Дядько Федор Лукьянович очень честный, нельзя за ним подглядывать.

— Делай, что я сказал тебе утром. Все честные — каждый для себя.

— Неправда ваша, тато… Федор Лукьянович честный и для меня, и для Васька, и для Данилка, и для тетки Христи, и для…

— Не припрягайся к чужим, Лавр.

— Его Данилко — мой первый товарищ.

— А отец Данилка, Федор Баглайчик, — мой первый враг.

— Никогда не поверю.

— Он надул меня еще при нэпе.

— Не понимаю, тато, не знаю, кто кого надувал при нэпе.

— Они с Лядовским сказали: строй мельницу, твоя будет…

— Но ведь чужого они себе не взяли, как вы, тато…

— Не подпрягайся, говорю тебе…

Лежа на дне лодки, Лаврин чувствует спиной, как под ним течет река. Слышит, как отец хлюпает веслом — везет его на тот берег… Где-то глубоко в памяти звучит эхо отцовского голоса, к которому не хочется прислушиваться… Все остается за невидимым барьером, мелькает за кулисами…

…Ему чудится, будто он в Африке, в сыпучих песках. Сначала шел с какими-то людьми, но остался один. Далеко-далеко в мареве, на горизонте, покачивались, как на волнах, люди на верблюдах, однако скоро совсем пропали. У него такое чувство, словно его тело отмерло. Осталась лишь капелька сознания, да и она тает, тает.

Лаврин напрягал все силы, чтобы встряхнуться, приободриться, заставить себя думать о чем-нибудь. Сердце бешено колотилось в груди, и вдруг он ясно понял, что это тикают ходики. Вздрогнул от этого звука, как от выстрела. Поднял голову с подушки. Посмотрел на дверь; она была открыта — точно пасть чудовища. С безумным криком вскочил он с постели. На цыпочках прокрался в сени, оглядел все углы и закоулки: везде было пусто. В лихорадочной спешке, почти бегом, не замечая растерянной Люды, вернулся в постель и тупо уставился перед собой. Забормотал не по-нашему. Глаза, широко открытые и тусклые, постепенно ожили. Он увидел Люду, улыбнулся ей.

Воцарилось короткое молчание. Его хватило для того, чтобы Люда пересела поближе к Лаврину и поправила сползшее одеяло. Он жалобно смотрел ей в глаза, боясь заплакать от ее ласки: заботливость чужого человека для сироты большой праздник…

— Люда, ненаглядная моя… Я готовлюсь к смерти…

— Господь с тобой, не пугай меня.

— Я еще там, на чужбине, рассчитал, что умру дома…

— Не пугай меня, пожалуйста.

— Больше не буду… Я тут плел всякую чепуху?

— Ничего лишнего… Ты был в забытьи.

— Здесь, кроме тебя, находился еще кто-то?

— Да, врачи с ГЭС.

— Что им нужно?

— Осмотрели тебя и сказали, что ты… здоров.

— И сказали, что мне… саксаган.

— И сказали, что ты здоров, но ни шагу из хаты.

— Спасибо, моя ненаглядная… Ты им, конечно, заплатила?

— Не говори глупостей. У нас больные врачам не платят.

— В моем саквояже деньги. Возьми их себе… за доброту, пожалуйста…

— Не разбрасывайся деньгами, самому пригодятся.

Лаврин не отрываясь смотрит Люде в глаза, как верный пес на хозяина, и уже не сдерживает слез. Разум его мутится, это ясно. По немигающим затуманенным глазам видно, что силы у него на исходе, он погружается в забытье, во мрак. Вот он забылся, вроде бы задремал, но продолжает говорить о врачах, о Качане, о Софе, «стриженой Софе», о комбикормовом заводе, который он строил сразу после войны в Вестфалии, о дядьке Федоре Лукьяновиче, об отце, о своей последней поездке на Качалу… Эти отрывистые фразы похожи на бред больного, который засыпает под наркозом, однако не сдается, борется с самим собой и с болезненным сном.

Люда боялась, что, если он очнется, она не справится с собой, признается, что в хату настойчиво лезли парни из Воинского — должно быть, дети тех, кто пострадал от фашистов в войну. Они ругали Лаврина Нименко «коричневой чумой, отродьем того палача, который топил телят в Днепре, когда наши отступали, того, кто был тайным лизоблюдом, фашистским прихвостнем». Сына этого негодяя они грозились вышвырнуть из хаты, да что там из хаты — они вообще прогонят его взашей с земли, лежащей у Сулы, потому что он, видать, такой же стервец, как его папаша, — и нашим и вашим.

И еще в селе говорят — во все горло кричат — о какой-то фотокарточке, на которой Нименко будто снят в чужой солдатской форме, а под фотокарточкой подпись, и не простая, а в рифму — обращение к матери, оставшейся на Украине: «Тоскую, мама, я за вами, как за весною та калина… С земли поднялся бы туманом, кабы не вы да Украина». Прокоп Лядовский утверждал на наряде, что хотя Нименко, то есть интурист Лаврин Нимальс, и подал прошение разрешить ему постоянное жительство в Мокловодах, однако никто ни в Киеве, ни в самой Москве подобного разрешения не даст, потому что он одно время был связан (в сельсовет пришла бумага) с «националистическими элементами в лице журналиста Безухого», которые впоследствии с ним расправились. А что касается фотокарточки со стихами, обращенными к матери, то насчет нее Нименко сам признался и даже оставил эту фотокарточку в Киеве вместе с прошением о восстановлении гражданства.

Случайно заглянув в расстегнутый саквояж Лаврина, Люда увидела лежавшие сверху деньги, которые он предлагал ей «за доброту». Рядом две бутылки с длинными горлышками, вероятно напитки, и еще что-то в блестящей бумаге — наверное, закуска. Затем пузырьки с лекарствами, рубашка, всякие мелочи, необходимые в дороге. Отдельно лежала газетная страница без заголовка — скорее всего, та чужеземная газета, где оттиснули копию фотокарточки, на которой он был снят в чужой солдатской форме. Да, это была она: приглядевшись, Люда узнала Лаврина в форме, но сразу заметила что-то странное. Ну да, Лаврин не надевал кителя, китель просто-напросто приложили к нему, и сделали это весьма умело… А на лице у Лаврина такое же испуганное выражение, как у ребенка с наретушированной улыбкой, которому пригрозили, что он будет жестоко избит, если не послушается.

Все остальное пока во мраке неизвестности. Лаврин из-за болезни хранил вынужденное молчание. Но как его прошлое было далеко от сегодняшнего дня!..

Беспамятство Лаврина очень беспокоило Люду. Она прикладывала ему ко лбу холодные уксусные компрессы. Лаврин бредил то на родном, то на чужом языке. Стонал и все прощался с белым светом, просил бога взять его к себе, но так, чтобы смерть была легкая. Или вымаливал у него здоровье («Молись сколько хочешь — от беды не спасешься»). Сняв компресс, Люда прижимала ладонь к его сухому, горячему как огонь лбу, тихо, точно над колыбелью, пела. И Лаврин затихал. С ее помощью он словно убегал от болезни, как убегает солнце от тучи, и жил. Хотел жить. И по-прежнему торопливо рассказывал что-то о себе, иногда довольно внятно. Причем во время рассказа дышал так, будто в легких у него был насос и насосом он всасывал воздух. Потом вдруг широко открывал усталые покрасневшие глаза, водил ими по хате, точно прислушиваясь к каким-то подозрительным звукам, и всякий раз просил Люду не оставлять его одного.

Несколько минут судорожной речи, и он снова задыхался. У него перехватывало дыхание, спазм сжимал горло, он терял сознание. Люда пела тихо, успокаивающе, по-матерински. Родная песня будила его, словно вырывала из сна. Но выходить ему из этого состояния с каждым разом становилось все труднее, все мучительнее.

Они перестали говорить о чужой земле, где все так плохо, совсем не то что дома, не возвращались и к тому, как он лишился одного легкого, когда, защищая стриженую Софу, дрался на ножах с Безухим. Люда тихо рассказывала о последних событиях в селе, о себе. То рассуждала вообще о жизни, то вслух делилась своими чувствами.

— Старинный остров Качала, где было страсть сколько деревьев и буйствовали травы, стал совсем лысым. Ей-богу, еще вчера не думала, что настанет минута, когда будет так жаль Каналы. Замирает на острове шум, движение, не слышно треска сучьев. С вечера еще гудит динамо-машина, зажигается электричество в походных вагончиках, но все меньше становится освещенных окон. Догорают костры из хвороста, гниет дерево, облитое соляркой, а днем не видно и этого. Мокловодам неуютно без деревьев, они, как люди, которых впервые вывели на сцену, смущаются на виду у всех…

С Качалы все, кто там работал, перебираются на соседний Складный остров — там еще не рубили лес. А на Качале издалека видна как на ладони хатка на высоких сваях, всем известная Баглаева хатка, что рядом с противотанковым рвом, в котором он спасал зимой скотину. Хатку эту берегут, ее не разрушили, не заняли — об этом просил Баглаев сын Данилко. Да и бригадир Лядовский, дядько Веремей, Никифор, Христя Плютиха — все встали на ее защиту: пусть стоит, она никому не мешает. Пусть до последней минуты виднеется… Сами разберем, перевезем на лодках — велика она, что ли, эта хатка…

Как войдешь — сразу за дверью, в углу, Баглаевы вилы с гнутой ивовой ручкой в шершавых потеках пота, смешанного с землей и всяким сором. Ими он накладывал для скотины сено в ясли, вычищал навоз, сгребал мусор. Рядом с вилами висит старый ватник, его Баглай носил в дождь, в ненастье: капюшона нет, подкладка истлела, да и весь ватник в дырах. Напротив окошка с перекрестьем на четыре квадрата — кровать, вернее, сбитый из досок топчан, застеленный, как и тогда, толстым слоем сена. Вчера Данилко с матерью унесли вещи Федора Лукьяновича — вместе с ними войдут в новую хату. С их двора начинается Баглаевская улица в Журавлинцах.

Теперь на Качале, на острове, не за что глазу зацепиться — готов к затоплению…

Думала глупая Людка, дочь кривой Марфы Лычакивны, что любить Родину — значит любить все и незнамо что. А оказывается… достаточно позаботиться о колхозной корове, пожалеть чистые воды Сулы, не посметь наступить на колос, на цветок… Любовь к Родине — это ненависть к ее врагам… Зачем я говорю тебе это, Лаврин? («Вечная людская драма: мы не умеем распознавать великое, когда оно слишком близко от нас…») Я первая в этом признаюсь. Ты, должно быть, это чувствовал там… на чужбине… вдалеке…

…Я никак не мог миновать жилища дядька Никифора, бывшего моего соседа.

Вдовец

Услышав о появлении в Мокловодах интуриста (такое слово в то время было знакомо в селе одному лишь Прокопу Лядовскому), сапожник Никифор Пищаный, человек известных добродетелей, немногословный и светлый, к тому же одногодок с Федором Баглаем, с моим отцом и с тем оборотнем Якобом Нимальсом, не мог успокоиться: со всех сторон наплывали мысли, от которых мало кому удается отделаться до тех пор, пока рано или поздно не дашь им воли, не выскажешь их открыто и прямо.

Шум грозы за стеной и вовсе разволновал Никифора. Ему показалось — и не раз, не два, — что капли дождя бьют прямо в потрескавшиеся пятки и холодят их, щекочут. Вставать не хотелось, потому что руки еще не отошли от глины: накидался вчера, даже плечи распрямились. Бормоча что-то под нос, Никифор натягивал на себя рядно, то и дело сползавшее на пол. Натягивал, укрывался с головой, чтобы не слышать грозы за стеною, но старое вытертое рядно мало помогало.

Он еще немного полежал, прислушался… Где-то в углу под потолком раздражающе гудел комар, а рядом с кроватью мягко стучала об пол вода. Сначала капли падали словно бы нерешительно, с интервалами, но потом зачастили, иногда даже сливались в сплошную струйку, тянувшуюся живой ниткой от потолка до пола. Никифор открыл глаза, напряженно вглядываясь в потолок, но ничего не увидел, за окном была предрассветная тьма.

Ветер выл в трубе, как запертый в риге пес, скрипел последним стропилом — его еще не успел стянуть на землю переселявшийся из Мокловодов Никифор. Ветер хлестал по окнам, где в рамы вместо разбитых было вставлено много небольших кусочков стекла, и, расхрабрившись от безнаказанности, с диким посвистом мчался дальше, лавируя между песчаными буграми, начинавшимися от самого порога мазанки, мчался, подминая поредевший молочай и метельную траву, уносился в луга и долины — в царство зелени и птиц. Впрочем, это царство было там раньше, теперь ветер, не встречая преград, своевольничает как хочет, потому что во всей округе редко где можно встретить живое дерево или жилище человека. Нет ни стогов сена — а их были сотни, ни ивняка, из которого посуляне умели плести коробы, корзины, делали гнутые стулья, колыбели — нередко и жили этим. Ничего этого нет. Исчезает красновато-зеленый камыш — примета нашего Посулья, пропадают даже кусты смородины и рай-дерево, которое росло с восточной стороны почти у каждой хаты: под его кроной всегда свежо чернели вырытые в земле гнезда — радость для кур в жару.

В комнате Никифора стояли привычные запахи. От печи тянуло распаренной сажей и прошлогодними листьями. Вчера эти листья толстым слоем лежали между пеньками, оставшимися от уничтоженного сада, и, плотно прилегая к земле, как будто пытались остановить появление новой поросли. Никифор вечером набрал целых два мешка листьев. Хотел протопить печь, чтобы хоть жилой дух появился в мазанке, да ничего не вышло: то ли дымоход обвалился, то ли сажа забилась, только совсем не стало тяги и весь дым валил в хату. Из переднего угла несло застоявшейся плесенью. Никифор не принюхивался, слушал, как на пол капает вода — она капала уже в нескольких местах. Наклонившись, достал из-под кровати деревянное корыто, отодвинул его ногой, чтобы подставить под капли, а сам сел на постели. В голове вертелось все то же самое: разные мокловодовские события, поступки людей, хорошие и скверные истории — словом, то, что в течение многих лет постепенно откладывается в душе, наслаивается друг на дружку, и стоит вспомнить о чем-нибудь одном, чувствуешь, что невольно задел и второе и третье. Все больно отдается в сердце — и то, что происходило давно, и то, что недавно.

Значит, и Свирида не стало. Все меньше наших, все меньше… Ушел и Свирид. Отнесли его на самую на последнюю межу, к финишному столбу. Хорошо похоронили, с музыкой, со знаменем. Плютиха с дочкой несли первый венок (говорят, покойный набивался к ней в примаки). И кривая Марфа была, и Прокоп прощальное слово сказал, и Веремей с Васьком был, и Санько Машталир, и Хтодора… Работал человек как вол, и в колхозе и дома. На ходу, бывало, завтракает, стоя обедает. Пока рубаха на спине высохнет — глядишь, он наелся, подкрепился…

Спать Никифору совсем не хотелось, хотя с тех пор, как он лег, прошло, должно быть, более двух часов. Вот уж несколько ночей подряд ему не спится. Все Домаха живой представляется, а тут еще дождь. Печет его, что мало жалел Домаху, не удерживал от работы, а она, бедная, надорвалась на этой работе, будто лопнула перетянутая нитка.

Надел их был недалеко от пастбища, над дорогой, которая вела в плавни, — песок так и скрипел. Все жабье мыло да козельки. Деньги нужны были и одежку-обувку купить, и еще для многого. Если б не та балка, как раз там, где когда-то было озеро, где почва наносная, наверное, даже картошки не ели бы досыта. Большую часть колхозной землицы, той полоски, что дали им вдобавок, засевали коноплей: в лавку тогда материю привозили редко. А если иногда и привозили, то Никифоры (так прозывали их по-уличному) узнавали об этом, только когда соседка-продавщица надевала новую юбку. До сих пор не забыла своей обиды, все мстит. Не захотел Никифор на ней жениться: богатая была, избалованная. Давным-давно дело было, а она с тех пор и поносит его, не здоровается, хотя в молодости ради Никифора натирала щеки крапивой, а брови подрисовывала синей ежевикой.

Да, так с этой-то полоски получали они несколько связок конопли. За зиму Домаха, бывало, напрядет кусок полотна, а то и больше. Выбелит в пруду, вот и хватит младшенькому на пеленки, а троим старшим на штаны. И не только на свою семью пряла Домаха. На базаре ее полотно знали: пряжа была ровная, тонкая. Спросят иной раз, как это ей так удается, под какую песню нитку выводит. Улыбнется тихонько. Из-за прядения у нее глаза портились. К утру до того покраснеют, опухнут, не глаза — щелочки, родных детей еле различает. А вечером с конюшни придет — она конюхом работала — и опять за прялку. И все потому, что одна, потому что солдатка. Никифора и после войны из сибирского госпиталя долго не отпускали: глаза на фронте лишился, пришлось искусственный вставлять.

Как-то накануне весны Домаха продала что могла и послала деньги в сибирский госпиталь Никифору на дорогу. А сама совсем ослабела, слегла, так и не дождалась своего солдата… Ходил Никифор в сельсовет, чтобы позволили перенести Домаху на более высокое место…

…Ну вот, значит, после Свиридовой взбучки этот гад фашистский, Нименко то есть, набросился на Федора на Лукьяновича: дескать, только ты подбил на такое Свирида, не иначе. Вы с ним одним миром мазаны. И давай ему вспоминать тех телят, которых угоняли на восток. Случилась тогда между Федором Лукьяновичем и Нименко большая стычка. В тот год, всем памятно, почему-то не вязалась в стручки фасоль. Немцы еще не пришли, но из-за Днепра сплошной лавиной двигались и люди и скот — все страшились нечистой силы. Федор и Прокоп отправили первую партию колхозного скота куда-то в Валуйки, за Оскол. А теперь Федор готовил в путь-дорогу молодняк, согнал его на остров Качала, где лесником был Нименко.

Телята побрели без пастуха через Сулу к хутору, а Федор вроде замешкался: горько и страшно стало ему от стенаний, доносившихся с другого берега, от молчаливого прощания с животноводческим лагерем, с куренем, где на полу так много душистой травы, с почти обнаженными деревьями, с пустыми гнездами. Как вдруг — псина Якоба Нименко. Видать, и он где-то поблизости. Послышалось жалобное мычание. Теленок отбился от стада, что ли? Подошел Федор к воде, видит… Якоб теленка от берега палкой отпихивает, маленького такого теленочка, верно, с беженцами шел на той стороне. Как он, бедняжка, через Днепр сумел перебраться, как сил хватило? Шейку вытянул, ушки уже на воде лежат, глазами своими смотрит, смотрит, как дитя, оказавшееся в опасности. А он его… палкой от берега отпихивает, чтобы ногами в дно не уперся…

— Ты что делаешь, Якоб?

— Не твое собачье дело, Федор.

— Якоб! Зверюга! — хватается за палку Федор.

— Не твое, говорю, собачье дело, Баглай. — И целится палкой в голову, чтобы в ушки вода набралась, чтобы ногами в дно не уперся.

— Да я в сельсовет… Я Прокопу заявлю, если только ты…

— Прямо так и заявишь? Может, подождешь заявлять, а? Пока хоть греметь перестанет, — ехидно произнес Якоб и многозначительно кивнул на Днепр, откуда рвались фашисты.

— Немедленно заявлю, — растерянно метался Федор, не зная, что делать.

— Не торопись, товарищ активист… Ваша власть… кончается, — говорил Нименко, продолжая орудовать палкой. — Ваше все смололось. — И так со зла ткнул теленка, что тот захлебнулся. — Скоро наше молоть будут. Скоро, скоро…

Поняв намек, Федор в бешенстве бросился с дубиной на Нименко, но тот быстро снял с плеча ружье…

Такое оскорбление от этого гада! Чтоб твоих детей земля не сносила! А ведь носит. Отпрыск-то его, говорят, в Мокловоды заявился, выходит, посмел… И хватило же совести… Не стыдно ему людям в глаза смотреть. С Марфиной дочкой по плавням шатается. И будто с Данилком за руку здоровался. С Федоровым сыном Данилком, с Домашиным крестником. Зло, как и все прочее, забывается. Ага, Домашин он крестник…

Наверно, из-за Домахи и не спит по ночам Никифор. Похудел так, что, если б не железное его здоровье, с ног бы свалился. Приська Плазма, что по соседству живет, говорят, не раз слышала, как Никифор поет Домашины песни. На дворе еще не брезжит, а он сядет у окна и поет:

Ой сяду я край віконечка прясти,

Та й не дам я волоконцям впасти.

Як виведу волоконце в віконце,

Та й подивлюся, чи не сходило сонце.

Я ж думала, то сонечко сходить,

А то милий по садочку ходить.

Чужу милу за рученьку водить,

Чужу милу цілує й милує,

А на мене нагайку готує.

Никифору вручили акт переселенца и сказали, чтобы «немедленно перебирался из зоны», потому что через его двор проляжет фарватер, или, по-нашему, судоходный путь. Слоняется Никифор по двору, никак не придумает, с чего начинать разрушение. Рассматривает еще не сопревшее путо, которое висит на плетне, отгораживающем кошару, и издали кажется гадючьей кожей. Была когда-то такая удойная корова, Майка. И себе хватало молока и на продажу. А молоко-то какое жирное: в крынке, бывало, на ладонь сметаны. Сдал Майку по контракту в колхоз…

Заглядывает Никифор в колодец: какая вода хорошая, на их конце хутора ни у кого лучше нет. Шевелит давно холодные угли в очаге: тут гудело пламя, готовился ужин, а иногда и завтрак. Садится Никифор на завалинку, вынимает из кармана акт, медленно читает, что почем оценено: верба, одна штука, возраст тридцать три года, стоимость непереносного дерева — шесть рублей десять копеек; изгородь плетеная, сто один метр; хата, два сарая, восемьдесят два дерева — тополя, сосны, акации, груши, сливы, яблони, вишни да еще смородиновые кусты… До места переселения столько-то километров. Он сжимает в руке акт и молча сидит, думая о том, чего не выразишь словами, и мысли у него путаные, сбивчивые.

Встал Никифор, когда затекли ноги. Снял башмаки и долго босиком ходил вокруг хаты. Под ногами всхлипывали их с Домахой старые следы, хватали за ноги, удерживали, так что не было сил двигаться дальше. Теплая сырая земля жалась к ступням, и Никифор чувствовал, как она вместе с кровью поднимается по жилам к сердцу, на мгновение останавливается там и дрожит, пока не прольется из глаз слезами. Пока не прольется…

Конечно, его хата не какие-то там палаты, просто мазанка, и все же «на дрова» он ее не продал. Решил сам разобрать, перевезти что стоящее на новое место. Советская власть, спасибо ей, все дает, что нужно для строительства. Еще лучше хата будет. Стройся, Никифор, поживешь в новой.

…Он протянул руку к окну, нащупал толстый окурок, встал, наугад добрел до печи. Здесь, согнувшись, полжизни простояла Домаха. Варила еду всякую, каждую неделю хлеб пекла; бывало, что ни воскресенье — ароматный дух по хате бродит, даже слюнки текут. «Не хлопайте дверью, из-за сквозняка тесто не поднимется!» — покрикивала она на ребятишек, накрывая кадушку чистым рушником. Ополоснет руки, наберет пышного теста, обхлопает его в ладонях, словно тетешкает младенца, потом выложит на вялый капустный лист, как дитя на пеленку; священнодействуя, сунет в печь на лопате из вербы… Теперь-то привыкаем к магазинному хлебу… Но Никифор все-таки возьмет кадушку на новое место: в ней месили тесто Домашины и материнские руки.

Он присел на кругляк, который служил ему стулом, когда сапожничал. Докурил окурок, зажег каганец. На стене черной тенью обозначились очертания его фигуры: большая голова с встопорщившимися волосами, округленный подбородок, похожий на тупой носок кирзового сапога, нос прямой и длинный, густые широкие брови, нависшие над глазами: они как будто соединялись с ресницами верхних век и оттого казались толстыми, точно путо, которое мало употребляли в дело. На стене видно было, как под этим «путом» время от времени моргают глаза, и это забавляло Никифора: он не узнавал самого себя. Вертел головой то так, то этак, но тень повторяла его движения. Там, на стене, он казался молодым, не согбенным. Рубаха не висела, как на палке, а обтягивала тело, словно налитое молодыми соками. Шея не испещрена глубокими морщинами, она гладкая, как у вола, которого еще ни разу не запрягали. Ого, он еще построится! И новоселье справит, позовет детей. Одно лишь мучает: Домаха не войдет в те палаты, не увидит электричества. При электрическом-то свете небось и прясть было бы легче, сохранила бы глаза. Нет Домахи. И Федора нет Лукьяновича. Хорошо бы он, Федор, заложил фундамент — легкая рука у человека, смекалистый, на все руки мастер… А тот, стервец, сжил его со света. А она с его ублюдком по плавням шатается. Поганой метлой гнать бы их, нечистых, от хутора до самой границы… Жаль, Данилко не в отца пошел: до того квелый да жалостливый, любой ребенок им помыкает…

Саман вчера так и не доделали. Помощников пришло много, а и одного замеса не выработали. И за то скажи спасибо. Нынче у всякого своих дел невпроворот, почитай не меньше, чем в трех колхозах зараз. Тысячи семей срывают с места — переселение. Не знаешь, за что раньше хвататься… Спасибо добрым людям: сам бы этого и за месяц не сделал, самана то есть. Не одна болячка, так другая. Ну ладно: море так море… Да зачем же такое широкое? Плотину сделали бы, что ли. Электричество — это хорошо. А земля? А хлеб?.. Он всему голова, от хлеба и начинай думать.

На хату налетал шквалистый ветер, ворвался в щелочки меж латаных стекол и дул Никифору в ноги. Огонек каганца колебался, и очертания Никифоровой головы чудовищно вытягивались, сливались с тенью старого разрисованного сундука, который поставили на припечек, чтобы его не попортила сырость. Может, и этот, бабушкин еще сундук взять с собой на новое жительство? Какой же он старый!.. Вон уж и замочки в углах проржавели, а цветы, что ниже задвижки, по-прежнему яркие. Вот человек! Цветы, а не что-нибудь другое нарисовал на свадебном сундуке. Цветы, радость! Большое это дело — радость. Считай, самое главное для души. «Три пары на радостях кумовьев позвали». Так и мы с Домах ой: шестеро детей, по три пары кумовьев за каждым… Какая радость произвести на свет ребенка! Научить его ходить, улыбаться, говорить. Научить любви к отцу-матери, к дедушке-бабушке… к работе. А превыше всего — любви к земле предков… Глух тот человек, который думает, что где-нибудь будет лучше, чем на родной земле! Дурной, как сало без хлеба. Как Лаврин Нименко или еще глупее («Завела меня глупая голова на чужую сторонушку»).

Возьму-ка я из разрисованного сундука только бусы с дукатом, в которых Домаха девушкой ходила, да еще ее девичьи ленты для кос. То, другое — глядишь, и наберется на целую подводу: вот отцовский армяк (капюшон-то целый, пригодится в дождь выйти или еще когда); серп как бритва: семейное орудие, бросать жалко; кадки для квашения овощей, липовый бочонок для меда: двенадцать ульев у Никифора, по пуду взяток с каждого. До революции даже у попа Антоновского было меньше… Косу ни за что не брошу. То машинка зингеровская, то колодки, то одно, то другое — ей-ей, за один раз не перевезу: лошадям по песку тяжело будет.

Обвел глазами стены, но ничего на них не увидел. Рушники отдал Плютихе, сестре Домашиной. Иконы благословения сама забрала еще раньше. Вот две фотокарточки: на одной вся семья, на другой отец; положил вместе с бумагами в боковой карман. Прощай, моя хата! Целую твои пороги. Скучать буду по тебе, милая, родная, скучать буду до слез — обещаю торжественно.

В хате заметно похолодало, по спине мурашки побежали. Не надо сидеть, двигаться надо. Никифор переставил каганец под лавку, начал копаться в сухих листьях. Сложил наконец вместе башмаки, сапоги, кожаные обрезки, сапожные колодки. Нужно будет раздать людям, какое уж теперь сапожничанье. Однако достал из-под припечка молоток, из ящика шило, клубок ссученной дратвы. Не спеша накрошил деревянных гвоздиков из куска отсыревшей березы, — может быть, подметки подобьет или какую-никакую заплатку поставит. Взял в руки чье-то распоротое по шву голенище. Сразу видно — от мужского сапога, широкое, как мешок. А он просит — расставь. Куда же еще? Поглядел-поглядел, повертел голенище и, сообразив, чье оно, небрежно бросил под лавку. «Есть на что новые сапоги купить…»

Вдел щетину, провел по дратве сапожной смолой так, что послышался скрип, прикладывает, примеряет заплатку к Ганниному сапогу: передок совсем сопрел. Оно если бы не из худого товара, так еще держалось бы. Или хоть просушивали бы как следует. А то положат на одну ночь в печурку либо на лежанку, кожа только распарится. С ранней осени Ганна как влезет в сапоги, так только на пасху снимет, когда ферму на «зеленый конвейер» переведут. Зарабатывает, правда, страсть сколько: другому и не снилось… На выставку ездила.

Никифор кольнул шилом, прицелился щетиной — не попал ни в первый раз, ни во второй, ни в третий. Свет ни к черту. Слеза из глаза, как нитка от клубка. Нет, мало все-таки человеку одного глаза, чтобы сапожничать. На белый свет смотреть — довольно, а чтобы работать при каганце — мало.

Федор Лукьянович, когда учил нас грамоте в ликбезе (мы частенько вместе домой возвращались, жили-то на одном конце хутора), не раз говаривал:

— Не верь, Никифор, будто хорошему человеку много надобно, будто человек от природы — ненасытная утроба. Богатство для хорошего человека — не радость, ему власть над людьми не нужна. Запомни это и не старайся жить ради денег. Беден тот человек, у которого много денег. До добра они не доводят.

Дескать, лишь бы сыт да обут-одет. Зачем мне Ганнина плата за сапоги, даже если у нее и есть деньги? Пойду попрошу, пусть лучше на послезавтра мне хлеб испечет. Ну, хотя бы пять хлебин; такой пекарки, как она, на хуторе не найдешь. Только ее просят печь, когда в колхозе празднуют окончание молотьбы или гуляют богатую свадьбу. Пусть и для меня испечет. Хотя бы пять хлебин. Справлю как следует закладку хаты: ведь от нее новая улица начинается — улица Активистов. А через дорогу — Хтодора Баглайка с сыном, с Данилком. Они уж свою хату покрыли. Спешат, чтобы в новой свадьбу сыграть. На Марийке, на Плютихиной, говорят, женится. Если б Федор был жив… Старая Плютиха из-за него света божьего не видела, а он, видно, не любил ее, хотя и не гнал от себя. Эх, кабы он был жив… У хорошего человека всегда век короткий. Не от одного умрет, так от другого. А стервец… Тьфу на его память!..

Никифор собрал инструмент, сложил, как было, в ящичек. Холод гуляет по хате, как по пастбищу. Сыро после дождя. Такая пора настала: осень на дворе, осень. Там, гляди, роща поредела, пучки калины пламенеют. А на грядках посконь как бы не перестояла, пора дергать, не то будет ссучиваться… Маленькие аисты научились летать. Молодые петушки, даже те, кого наседки поздно высидели, голос пробуют. Встанут на цыпочки, шеи вбок вытянут, сколько сил хватает, — лишь бы запеть… Все-таки стоило бы в хате протопить. Не пожалеть бревна между стропилами или другой длинной деревины, раз уж листья не вспыхнули.

За окнами посерело: занимался рассвет. Дождь давно перестал. Изредка заскрипит от ветра сдвинутое с места, но так и не снятое стропило. Никифор приподнял рядно (дверь уже вывезена), хлопнул дверью из сеней и переступил еще один порог. Воздух после грозы был свежий-свежий. И чистый, как процеженное молоко. Вдохнешь глубоко — в спине кольнет. Стояла влажная сизая тишина.

Босые ноги Никифора нащупали скользкие корни, узлами выступившие из земли. Это все, что осталось от береста. Давным-давно рос он у самого выхода со двора. К нему боком прислонялся сарай — старый, еще дедовский. А на сарае — две пары аистов. Этим летом обзавелись потомством. Так что по трое в гнезде. Никифор не ломал сарая, пока они не улетели. Вот ведь птицы, немые существа, а любовь чувствуют. Каждый день наведываются: мол, как ты там, хозяин, жив ли, здоров ли. Всей компанией прилетают, все девятеро. Словно их звали. Что ж, Никифор умеет подойти и к скотине и к птице. Оттого аисты и прилетают, как будто он их приглашает. При фашистах (тьфу на их память!) телята, которых Федор Лукьянович прятал на Качале, могли бы пропасть от ящура. А ведь не пропали. Потому что Никифор знает, как обихаживать скотину. Христя Плютиха не даст соврать. Поспрашивайте-ка у нее, женская память куда крепче нашей.

Звонко шлепая по залитым водой колеям, он вышел на прямую дорогу и направился к своей новой усадьбе. Идет, и все ему чудится, будто следом за ним тихо-тихо крадется его старая брошенная хата. Дескать, возвращайся, прошу тебя, возвращайся… Но ведь мы с тобой уже попрощались… Я сдержу обещание… Торжественно клянусь помнить твой дух… твои звуки… твои…

Хорошо, даже очень кстати, что прошел дождь: вчера расстелил замес, теперь глина раскисла, и поливать не придется. Наделаем самана — как раз хватит, чтобы поставить боковую стену.

До нового места жительства оставалось рукой подать — только папиросу выкурить. Во-он там. Никифор из любопытства оглянулся: уж и впрямь не идет ли за ним… обиженная старая хата. Увидел чистое небо, в которое упиралась стернею чуть наклоненная нива. Подумал о ней, словно о живом существе. Нива лежала молчаливая и немного печальная, как мать, от которой уходят выращенные ею дети.

Он закатал штанины, с удовольствием ступил в замес. Кольнуло холодом, проняло до мозга костей. Он наклонился, натер ноги соломой, чтобы они согрелись от притока крови… Ступни, облепленные остюками, с натугой вдавливали в замес длинную ржаную солому, и скоро ноги согрелись.

Никифор все ходил и ходил по кругу, как на приводе, все думал, какую построит хату-светлицу, ходил, оставляя за собою глубокий след. Небо над головой становилось шире, наливалось дневным светом, точно здоровьем. Через дорогу стояли новые хаты с большими окнами и, казалось, смотрели, как Никифор работает. Из-под кровель серыми комочками падали в корытца воробьи, упрямо доклевывали куриный ужин.

Неизвестно кем посланная, прилетела и села Никифору на руку маленькая букашка с красными в черную крапинку крылышками — божья коровка. Он заметил ее и сдержанно, но всем лицом улыбнулся. «Божья коровка села на руку — доброе известие получишь», — говаривал Федор Лукьянович. Эх, Федор, Федор… Славный мой друг и товарищ… Как нам тебя не хватает… Твоей доброты и благородства, твоей преданности и любви.

Благословение

В сумерки, когда на реке загорятся бакены, в этом патриархальном уголке острова с видом на широкий Днепр все делается иным, словно бы преображенным, словно бы никогда не виданным. На зеленую полоску земной тверди слетаются, точно по чьему-то зову, все годы твоей и не твоей жизни. По щучьему велению, из-за таинственной завесы то появляется, то неожиданно исчезает, как призрак, проворный волшебник; он без спроса вводит тебя в мир иллюзий и так же ловко выводит из него. Настает момент, когда кажется, будто перед тобой в самом выразительном своем виде застыли десятки, сотни, бесчисленное количество незаконченных движений, жестов, вздохов, взглядов, шагов и ты, если захочешь, можешь каждый из них оживить, озвучить, продлить.

Речка у берега хлюп да хлюп, а Марийка, ягодка, не идет, не показывается. Сердце защемит — и тут же радость развеет грусть. Еще не видят Марийку Данилковы глаза, не слышат уши, и все же радость витает над ним надеждой — придет Марийка, придет… Сядет вот здесь, где привязаны лодки, на настиле, на котором толстым слоем настелено сено, и они все обсудят, обо всем условятся, прежде чем он, по обычаю, поведет ее к своей матери Хтодоре. Но это будет потом. Когда придет Марийка. А пока вокруг ласковая тишина. Ее осмеливаются нарушать только запоздалые сверчки, да что-то звенит в ухе.

— Сбудется или нет: угадай, в каком ухе звенит?

— В левом.

— Угадал.

— А что ты задумал?

— Приснится ли мне отец.

— Зачем тебе покойный отец?

— Я пришел к нему спросить…

— Коли так, смотри на воду, и появится отец.

— Я хочу просить у него благословения.

— Он возникнет из воды тенью. Но ты первый не подавай голоса.

— Я лишь трижды поклонюсь ему, чтобы не нарушить обычая.

— Он не придет на твою свадьбу…

— Конечно… Но даст совет… покажет, где упал перед смертью… где последний раз ступил ногой.

— А зачем тебе это знать?

— Я с клятвою шагну от этого места.

— Ого, какой ты верный.

— Чтобы не прерывались шаги Баглаев.

— Твой отец уже явился. Смотри!..

— Чтобы не прерывались шаги Баглаев…

Поперек Днепра лежит, как дорожка, серебристая полоса. На нее падает тень.

— Отец! — не сдержавшись, кричит Данилко.

Тень с хлюпаньем исчезает. Скоро она появляется из мрака и света у самого берега. Возникают цвета, звуки, возникает движение…

За спиной Данилка, со всех сторон Качалы, послышалось множество голосов, словно каждая травинка обрела дар речи. Словно встали на свои места все срубленные деревья и по их кронам пробежал ветерок, окликая бесчисленных островных птиц. Заметив появление знакомой тени, на разные голоса замычала Баглаева скотина. С надеждой смотрят на своего кормильца Чумаки. Пошел дым из трубы островной хатки. Замерла от удивления Плютиха, выжимавшая на берегу белье. Крякнул изумленный Никифор, стоя с ведром дегтя в руках. Сдерживает тяжкий вздох наработавшийся, как трактор, дядько Веремей, опускается на колени, чтобы сесть на землю по-турецки и закурить из вышитого кисета. Вынырнул из кустов вечно крадущийся Якоб. Его окружают какие-то отвратительные фигуры, а лицо у Якоба очень бледное, почти зеленое, как тогда, когда Федор плеснул меж его заплывших глаз горячим дегтем. У Якоба хищное выражение лица, он, кажется, готов повторять «подвиги» средневековой католической инквизиции: вырывать языки и мысли, жечь, вешать, колесовать… Его теснит, оттирает от берега Христя. Она взволнована и растерянна, она глядит на воду, на Днепр. Берет руку Данилка и долго-долго смотрит на нее. Такая же рука была у Федора. Уж сколько лет прошло, но не забыть ей его доброты, приветливости, его голоса. Давно это было, а все как нынче: не забылось, не выветрилось из памяти.

— Федор, Федор… — бессчетное число раз повторяла Христя. И слезы из глаз. Большие, как слова, слезы. Данилко бросился ее утешать, однако слезы Христи нельзя было остановить. — Наши дети полюбили друг друга. Ты не мешай им, они же наши. Кроме них, у нас ничего нет…

Данилко хотел утереть слезы женщине, которая любила его отца, но тут мимо них проехала телега, знакомая телега, принадлежащая Нимальсам. На ней трое. Плютиха глянула, обожгла взглядом — пусть извиваются, как черви. Ах, будьте вы прокляты! И тут белый свет застите. А ну сгиньте с моих глаз!

— Федор! Федор… Не дали тебе пожить.

— Не нужно, перестаньте.

— Это я тебя не уберегла.

— Не плачьте, не кричите, а растолкуйте мне…

— Растолковать, как жил твой отец, невозможно, сынок.

— И все-таки… В тот день вы пасли на острове скотину… Постирали отцовскую одежду, чтобы он встретил наших во всем чистом. Они, уставшие от боев, как от трудной работы, вот-вот должны были выйти к Днепру, вот-вот должны были освободить, вызволить из неволи и наши Мокловоды… Разве не так оно было, Христя Романовна?

— Все так, Данилко, все так… Как жил Федор Лукьянович, об этом словами не расскажешь… Светлый был человек… Пасла я тогда его скотину, ну то есть колхозную, которую мы сберегли. И день и ночь дрожали за нее, в окрестных-то селах немцы уже жгли хаты и хлева, отнимали все подряд и переправляли на ту сторону, за Днепр. Мы по ночам прятали животных в самых глухих местах, в дремучей чаще: там двоих телят привяжем, да на берегу пятерых, да еще где-нибудь… А он, Федор Лукьянович, ослабел совсем… И то сказать: как одет-то был, в чем зимовал, сердечный? Пиджак, тот, который и ты помнишь, да сапоги в заплатках, да бог знает какие онучи… Всегда в одном — и дождливой осенью, и зимой. В хате, бывало, такой холод — терпеть нет мочи, так он пойдет ляжет между волами на подстилке во рву, что от танков вырыли. С одной стороны Чумак пристяжной, с другой — что в борозде ходит. А отец твой посредине… Ну, натопила я ему лежаночку в той вон хате, откуда дым идет, вскипятила воды на травах, чтобы попарил свои простуженные, ревматические ноги, а сама… Наверно, с ума сошла, да так и не опомнилась… Побегу, думаю, на хутор, возьму чего-нибудь съестного получше, чтобы поужинал… Ребенка, Марийку, проведаю да птицу погляжу… Больше мы с ним не виделись. Чуяла душа моя, что тот негодяй со своими барбосами выслеживает нас, выбирает удобный момент, а Федор не верил мне или, может, только говорил так, чтобы я не боялась… Выкрали они, барбосы, Федора Лукьяновича, прямо из постели подняли больного, беспомощного. Затащили в чащу… кровопийцы.

— Ох и мучил меня, сын, страшно мучил Якоб… сосед наш Нимальс, — послышалось из воды, из Днепра. — Чужаки смеялись, а он сыпал горячие уголья за воротник, душил цуркой[8], чтобы я перед ним унизился. Но я не позволил себе умереть от его предательских рук — сам вошел в Днепр. Земля тогда нам не принадлежала — захватили ее фашисты. А если так — под воду уйдем, в недра втиснемся, но все-таки вернем ее, нашу землю.

— Федор, Федор… Федор Лукьянович… — без конца повторяла Христя Романовна, не отрывая взгляда от Днепра, от его широкого русла, от водоворотов, но ничего не слышала в ответ, все расплывалось перед глазами в волнах лунного света. Луна посеребрила и воду, и остров, и срубленные деревья, на которых пока зеленели листья. Деревья еще не умерли, но живыми их нельзя было назвать; всего лишь минуту назад они стояли плотными рядами, словно для того и поднялись, заняли свои места, чтобы явиться перед Федором Лукьяновичем такими, какими были при его жизни…

Никак не удается вызвать в памяти голос отца, точно Данилко никогда не слышал его, не слышал этой на диво красивой речи. Страшно, когда забываешь отцовский голос, когда среди тысяч других не можешь выделить его, родной…

— Ой, я так бежала, я так к тебе спешила, просто дух захватывает. Не веришь? Вот, прижми руку к груди, услышишь, как бьется сердце. Даже слезы выступили… Я знаю, ты не любишь, когда нарушают свое слово, прости, но я только-только отправила молоко. И думаешь кто за ним приехал? Васько, сын дядька Веремея. Молоковоз — как игрушка. Ты меня слушаешь, Данилко?.. А после того как доярки украсили машину калиной и барвинком, после того как приветили Васька шутками и песней, поздравили с первым выездом, осыпали травами, будто жениха, который идет под венец, появился Лядовский в дрожках. Может, это, говорит, и не бригадирово дело, но твой Данилко — слышишь? — но твой, говорит, Данилко, уже на третьем курсе института, а до сих пор у нас пастухом, как будто только ликбез закончил. Уж становился бы на свое место ветеринаром: самоучка наш, дедушка Пилип Дмитрович, просится на пенсию. Сумку свою брезентовую, «дохтурскую», повесил на яслях: дескать, передам все дела сыну Баглая… Ну что же ты молчишь? Обиделся, что я опоздала? Больше не буду. Честное слово.

— Ты по-прежнему веришь мне, Марийка?

— Как себе, Данилко.

— Я только что видел живым своего мертвого отца, разговаривал с ним…

— С первого раза верю… Моя мать слышит, как ходит по хате наш отец. Проникает в дверь, садится на лавку, расшнуровывает башмаки. Нет, сначала сбрасывает с ног толстые обмотки, а потом — гуп! — об пол башмаком. Немного погодя другим — гуп! Босиком идет к кровати… Мать вскрикивает не своим голосом, вскакивает с постели. Крестится, крестит окна, двери и… заливается слезами, дрожит, прижимается ко мне. Совсем измучили ее эти видения. Боится оставаться в хате, когда стемнеет. А днем ничего. Старики говорят, надо чаще поминать погибших, тогда они не будут так скучать по дому, не будут являться живым…

— Пусть являются.

— Пусть.

— Можно и самому вызвать видение. Знай смотри в одну точку. Например, на эту лунную дорожку поперек Днепра…

— Конечно, можно… Этого не запрещает даже наш институтский физиолог Петро Андронович.

— А дядько Веремей твердит, что видения бывают от высокого давления, когда кровь давит на мозг… Идем прямо отсюда к нам, к моей матери.

— А мне не будет стыдно?

Данилко посмотрел на широкий Днепр, точно спрашивая у него ответа, перевел взгляд на прозрачные окошечки воды между кувшинками и проговорил ласково:

— Тебе будет чудесно, Марийка…

Девушка доверчиво прижалась к его груди и глубоко вздохнула:

— Мой отец тоже во время войны переплывал Днепр в этом месте…

— Возьмем с собой в знак благословения и верности эти два куска дерна, пронизанные корнями трав, — с их соками, с росой, — сказал Данилко. — Врежем в землю где-нибудь во дворе на солнце и будем называть Отцовским лугом… Это будет благословение нам. Наша почва напитает корни, они пустят ростки, появятся листья, зацветут цветы… И красота Отцовского луга всю жизнь будет полна для нас глубокого смысла.

Первый шаг к дому они сделали одновременно, как по команде. Пошли не по голому острову, а по долине прадавнего Днепра, по долине, где еще не были вырублены деревья, не была истоптана земля. Время от времени они останавливались. Вероятно, прислушивались друг к другу.

Чумаки

— И в будни, и в праздник — все тебе не сидится… Уж доработался до края, дожил до пенсии — значит, отдыхай.

— Что хорошего — перед смертью отдыхать, Варка?

— И то правда, Веремей.

— Послушай, Варка, как быстро растут наши дети, верно?

— Верно, верно, Веремей.

— Растут, как на дрожжах. Взять хотя бы Васька. Весной в армию идти. А тогда уж, считай, он будет не наш. Жену приведет, дети пойдут… Сейчас Данько Баглай женится… Федора Лукьяновича сын.

— Никто не кается, кто рано женится, да рано поднимается.

— Христя по Федору страдала, а выпало ее дочери фамилию Баглай носить. Вот как жизнь поворачивает… Слышишь, Варка, Данько просит быть посаженым отцом на свадьбе.

— Да ты, может, и не рад такой чести?

— Сходи помоги Хтодоре хлебы испечь… И на хмеле, Варка, на хмеле: покойный любил, чтобы на хмеле, да будет ему земля пухом.

— А пирожков напечем на поду. И шишки[9], и каравай, и балабухи[10]…

— Растут, Варка, дети, ох и быстро же вырастают. — Веремей обмотал полотняной онучей ногу, кряхтя начал надевать сапог. — А мы…

— Растут-то растут, а ты нынче лучше никуда не ходил бы, того и гляди, ветер поднимется… Вот увидишь — будет буря. На дворе сыро, а ты простужен…

— Одни, Варка, к свадьбе готовятся, — сказал Веремей, будто и не слыша жены, — а несчастный сын Нимальса помирает… Словно и не жил на свете из-за того черта, не к ночи будь помянут.

— Так у кривой Марфы и помирает?

— У нее, у Лычакивны.

— Половина мира скачет, половина плачет… А ты не слушаешься меня, уходишь… Вот увидишь — хворь нападет.

…Недели две Веремей стонал да кашлял в подушку — теснило грудь. Кабы грудь, как в молодости… Тогда и дышалось не так, как ныне, и ходил он быстро, вприпрыжку. Бывало, если некому подать, сам подхватит мешок с пшеницей или просом — будто камни в нем — и наверх по трапу единым духом. Думал, ему износу не будет, а вот… Ох, как быстро растут наши дети! Как на дрожжах… Слышишь, Варка: как быстро растут наши дети! Да что там, уже выросли…

Зачем далекую молодость вспоминать, когда вон в сорок третьем на Днепре… С переправой очень торопились, ждать было невтерпеж — после марша сразу вплавь. Как раз напротив Табурища. Их с Никифором, опытных речников, определили в «отвлекающую группу»: дескать, замажем глаза фашистам, а тем временем наши основные силы быстро переберутся через Днепр ниже Табурища, около самой Келеберды… Так он, Веремей, форсировал Днепр до середины на своей собственной долбленке, в Варкином теплом армяке. И не то чтобы пожалел бросить армяк на берегу, хотя, правда, был он совсем не старый, — просто из-за суеты да всяких команд не успел об этом подумать. В чем был прыгнул в долбленку, так и поплыл. Кричал потом, просил помощи, да разве стрельбу и сильный ветер перекричишь? Уже саженей в сорока от того берега ухнуло что-то рядом — и долбленки под ногами как не бывало. Хорошо, что не растерялся, не ударился в панику. Лег на воду вверх грудью, нащупал петли на Варкином армяке, медленно освободился от него, отбросил прочь… Насилу-насилу, а все-таки перебрался на тот берег. Слышит — гульк! — а это Никифор, цепляясь то за выступы, то за лозу, пытается вскарабкаться на берег, чтобы скорей в атаку. Постойте, кум, постойте, давайте-ка вместе. Давайте не бросать один другого.

Ну тогда хоть причина была для простуды… А нынче неизвестно отчего, с бухты-барахты так придавило, что и не чаял выздороветь. Всю надежду возложил на Варкино лечение. Она постелила ему постель на теплом, укутала одеялом. Сидел Веремей под одеялом, давился паром от картошки в мундирах. На поду в распаренном просе ворочался с боку на бок, а помогло только кипяченое молоко с овечьим салом. На другой день отпустило. Осунулся Веремей, как после тяжкой работы. Может, надо бы еще денек полежать, да разве улежишь: один раз не сходишь в бригаду, не узнаешь как да что — словно и не жил в тот день…

Лучик молодого утреннего солнца неожиданно упал на стол, на Веремеевы руки, на его слегка улыбающиеся глаза, и разлетелись мысли. Оно и хорошо, что ветер распахнул ставни на боковом окне — пора в бригаду. Лядовский как раз наряды раздает.

— Пошел я, жена, — сказал Веремей, повернув голову к припечку, где она привыкла завтракать, и браво — на всякий случай — затопал к двери. — Коли не вернусь к обеду, подбрось корове сена.

— Ты хоть хлеба возьми да молодого сала.

— Не умру, даже если до вечера там пробуду, — переступив порог, ответил он уже из сеней.

На дворе солнце во весь горизонт. Веремей обрадовался ему, как радуются здоровью. Выпрямился насколько мог, — раньше-то какой гибкий был! — остановился посреди двора, весь озаренный солнечным светом. Лучи образовали вокруг его головы нимб: точь-в-точь святой, только что сошедший с картины.

Гул в небе заставил его поглядеть на самолет, за которым тянулась белая полоса. К самолетам, стоявшим на земле, он относился спокойно, но когда они гудели у него над головой, ему казалось, что в небе не осталось ничего, кроме этого гула, распугавшего, прогнавшего птиц с их живым пением.

Хотел было, как когда-то, вприпрыжку до самой воловни — куда там, нет уж той удали, нету, и шаги-то стали короче. Задумчиво пересек он опустевший огород, полюбовался полоской ржи — видно, лишь в прошлую ночь взошла, а к утру показала миру свои слегка заостренные розовые верхушечки в росинках, как в хрустальных зернышках. На рассвете висел туман, но птицы пели так уверенно, словно предвосхищали своим пением погожий день.

Дальше дорога петляла по самому берегу, как бы отделяя клин земли, прилегавший к Суле, к Василову броду. Испокон веку на этой земле родился только молочай и чернобыльник. Выпросив у Лядовского разрешение, Веремей урывками распахивал целину — просто так, из интереса, присущего хлеборобу. Чтобы не говорили, будто тамошние земли никудышные. В первый год на новине посадили баштан, и уродились такие арбузы — один и то еле поднимешь. Так продолжалось три года. А потом из-за войны запустили землю, забыли об этом участке. Года четыре пустовала. На пятый же… шестьсот пудов ржаного хлеба дала! Со всего Посулья приезжали смотреть да удивляться.

Помнится, осенью того же, сорок шестого года было тут славно, как весной. Гонишь борозду за бороздой — не заметишь, как вечер падает тенью тебе под ноги. Волы в плуге ходят без устали… Такие разумные Чумаки, такие хорошие. Еще Федор Лукьянович научил их ходить в паре. Не волы — буйволы; до того сильны — вброд через Сулу семиметровую копну сена перевозили. Неудержимо захотелось сию же минуту, прямо сейчас увидеть своих… то бишь Федоровых, за ним, Веремеем, закрепленных волов. Чесать им подгрудок, смотреть в заросшие волосами глаза и разгадывать в этих глазах неразгаданные воловьи желания.

Веремей затоптал окурок и поспешил к Чумакам, словно то были его дети, с которыми он давно не виделся. Обходил чьи-то копны ситняга, кучи камыша, еще какие-то препятствия на тропинке. Где-то сбоку затарахтел мотор и тут же затих в тумане. Послышались голоса: кого-то звали, кричали. Раздавались хлопки: похоже, хлопали кнутом.

Веремей опрометью выскочил из-за воловни и как вкопанный замер на месте: по доскам — один конец на земле, другой в кузове — втаскивали на машину перепуганного вола, подталкивали сзади, подбадривали кнутом. Вол вяло сопротивлялся, раскорячив ноги, упирался потрескавшимися копытами, не понимая, зачем его насилуют. Неуклюже склонил набок буйную рогатую голову, даже шкура сморщилась. Прерывисто храпел; страшно заводя глаза, смотрел то на своих мучителей, то на воловню, откуда его только что вывели.

Веремей, понурившись, молчал, глядел, и глаза у него туманились, точно наползала на них тень. Он понимал, что никакие мольбы тут не помогут. Молча взял пук трухлявой соломы, подсунул ее под бока гнедому — его уже втащили в кузов, он утихомирился, теперь его привязывали к стояку решетки. От безмолвной печали, от сознания, что у него на глазах уходит, исчезает что-то дорогое, сыздавна памятное, Веремею на миг показалось, будто и он уходит, исчезает за невидимой завесой.

…Машина отъехала, Веремей по привычке вошел в воловню. Сразу за дверью, около желоба, в котором лежали остатки сена, смешанного с отавой, раньше стояли закрепленные за ним Чумаки Федора Лукьяновича. Сейчас там была только смятая соломенная подстилка. Веремей взял ярмо, висевшее на столбе, пристроил его на плече и вышел. Сам когда-то сделал это ярмо, из своей вербы сделал. Отшлифовывал стеклом. Подгонял как надо, чтобы не очень натирало шею волу… Теперь зачем ярму тут валяться? Кто-нибудь возьмет да спалит в печке, только и всего.

Веремей пошел домой. Ярмо покачивалось на плече в такт его шагам, позванивало металлическим кольцом, как колокол в поминальные дни… Веремей прижал его к щеке и вдруг почувствовал знакомый запах — ярмо пахло потом, как и воротник его рубахи. Пахло усталостью и землей — такой запах был и у него.

Он не видел, не слышал, что за ним на своем новеньком молоковозе медленно ехал, не обгоняя его, сын Васько. Сын что-то весело говорил, обращаясь к нему. Может, делился радостью — осуществилась его мечта. А может быть, приглашал сесть в пахнущую дерматином кабину молоковоза, предлагал отцу покататься: так пытаются утешить обиженного ребенка — смотри, какой мощный мотор! Еще бы — сильнее, чем десять пар Чумаков. Но отец молчал. Шел, не оглядываясь. Наверное, в эту минуту у него не было желания ни с кем разговаривать. Хотел наедине с собой пережить это нелегкое прощание. Не уступал сыну дорогу и не садился к нему в кабину. Наконец Васько тихонько объехал отца слева и, просигналив «до свидания», быстро и мягко помчался над Сулой по старому Глубокому тракту к Бучину ручью с мостиком, за которым дорога вырывалась на луга и бежала по ним до самого Жовнина.

Когда молоковоз уже еле-еле виднелся в колеблющемся тумане, Веремей поднял голову. Лицо его прояснилось, и он улыбнулся вслед сыну повлажневшими глазами.

Заповедь

Проворные женские руки осторожно, будто он был младенцем, сняли с него белье. Те же руки обмыли тело теплой без мыла водой и начали натягивать через его узкую костистую голову синтетическую рубаху с блеклыми цветами, бесцеремонно сгибая и разгибая руки, поднимая их, чтобы вдеть в рукава… На ноги и на голову надели что нашлось — пора было класть покойника на лавку, потому что люди всё шли и шли.

Лаврина Нименко обрядили в то, что обнаружили в заграничном саквояже, и перенесли в более просторную комнату. На другой лавке две женщины молча мерили аршинами суровое полотно. Отмерили длинный-длинный кусок, точь-в-точь погребальный. Все тринадцать аршин, на которых опускают покойника в яму. В окно лился дневной свет, на подоконнике лежали восковые свечи и сухие, лишенные запаха васильки. Доносились негромкие голоса. Мужчины стояли отдельной группой, женщины тоже, и никто ни разу не посмотрел на лавку, где лежал Лаврин. Зато поглядывали на очаг в саду: там весело потрескивал хворост под чугунными казанами, из-под крышек вырывалась пена — что-то варилось.

Люда сидела на табуретке около Лаврина и вспоминала три дня их короткой, как вздох, идиллии…

В тот вечер над Сулой он, казалось, нашел самого себя. Появился человек, перед которым Лаврин, мучаясь, терзаясь, что-то разрушая в себе, мог наконец открыться, мог выразить свою сущность. И он говорил. Говорил, как дышал, точно от рождения и навеки был влюблен в красоту слова:

— Завещаю тебе, моя добрая, веру и терпение. Ты не представляешь себе, какое это чувство — верить. Я завещаю тебе не себя, а вечную радость привязанности к родной земле. И не трать время ни на что другое. Тем более на поиски счастья за пределами родного края. Еще завещаю тебе веру… Веру в любовь, в справедливость. Всю жизнь верить в себя, в свою совесть, верить, даже когда кругом ложь, когда каждый день совершается насилие. Если веришь, ты — человек!

…Она сидела в прежней позе, лицом к окну, в которое лился здоровый свет дня, когда на пороге будто из-под земли вырос Прокоп Лядовский. Он обвел комнату усталым взглядом, сказал, обращаясь то ли к ней, то ли в пространство, что похороны могут состояться только с его разрешения, но и он, в свою очередь, должен получить разрешение сверху, поскольку подданный иностранного государства интурист Нимальс Лаврин (он же Карл) Якобович, прибывший в Мокловоды самовольно, разумеется, не является гражданином нашей страны, а значит, не имеет права быть похороненным на нашей земле.

Люда сидела на табуретке выпрямившись, с видом человека, которого ничто не интересует; глаза у нее были сухие, очень печальные, она не выражала ни согласия, ни несогласия с бригадиром. Лядовский, не взглянув на лавку, попятился к двери. Затем снова, на этот раз просительным тоном, повторил, что лишь по его распоряжению выроют могилу, сколотят гроб, а также сделают все прочее, из чего складывается христианское погребение… С тем и вышел в сени.

Мужчины уже вдоволь наговорились, вспоминая свои солдатские одиссеи, рассуждая о том, как трудно было победить фашистов, ни дна бы им, ни покрышки. Теперь они молча курили. А женщины все еще шепотом толковали о «городской Людке, дочке кривой Марфы»: не нашла другого дела, как стать нянькой этому Лаврину, вылупку Якоба Нимальса.

Люда подняла глаза: дверь протяжно заскрипела, и вот уже шестеро мокловодовских мужиков стоят в комнате, готовые, ежели есть на то разрешение, рыть Лаврину яму. Девушка отрицательно покачала головой, показав глазами за окно на стройную, всем знакомую фигуру в военной гимнастерке, перетянутой широким ремнем, — на Прокопа Лядовского.

Пришла кривая Марфа, очень сердитая или, может быть, напуганная кем-то. Она сказала:

— Отойди от него, не позорь меня. Ты что, обручена с ним? Отойди сейчас же. Пусть на твое место сядет кто-нибудь из баб…

Люда сделала вид, что ничего не поняла. А быть может, в самом деле не расслышала слов матери, потому что за окном как раз заурчал мотор — подъехала машина. Неужели та, черная, с чужими номерами?.. Нет, это они! Они все-таки приехали — товарищ твоего детства Данилко со своей Марийкой. Приехали втроем в кабине молоковоза, который водит Васько… «Все, что действительно важно, происходит в сердце. Видимое прекрасно, но невидимое — в тысячу раз значительнее». Их привела сюда не видимость его смерти. Их привело то, что совершается в их сердцах. Хорошо это или дурно? Скорее всего, их будут бранить. Не вслух, конечно, — про себя. Данила можно понять: отец… Смерть Федора Лукьяновича на совести твоего рода, Лаврин. Но пока я рядом с тобой, они не посмеют упрекать тебя. Я найду на них управу. Дочери кривой Марфы, у которой тебе, как ты сам говорил, удалось обрести приют и защиту, нечего прятаться от людей: она сидит подле сына посульских плавней…

Данило с Марийкой и Васько Плютовский подошли вплотную к лавке, на которой вытянулся сухой, как камышина, Лаврин, и после короткой паузы положили ему на впалую грудь узкий кусочек дерна, пронизанного корнями еще зеленой, но уже не растущей травы. Из-за кого ты стал такой худющий, ради чьих утех испоганил свою молодость? Ничто не стоит ни сил, ни мук, ни страданий, если эти силы, муки, страдания не пошли на пользу родной, то есть самой прекрасной в мире, земле.

«То первое и последнее воскресенье, которое мы провели вдвоем с раннего утра до позднего вечера, прошло радостно и весело. Утро, хотя уже миновал спас, выдалось такое теплое, что Лаврин первый не утерпел и побежал на берег Сулы, чтобы искупаться. Тут я увидела, что все его тело покрыто синяками и шрамами и сам он сухой, как щепка. Потом мы бегали взапуски по лощине над ручьем, бегали, как весною дети, потому что хлынул слепой дождь и потоки мягкой небесной воды омыли нам головы и упали на землю, чтобы напитать корни растений. Радость распирала нас, мы вволю насмотрелись на Днепр, на его берега, на упорный труд людей, валивших деревья на острове. А люди смотрели на нас. К Лаврину вернулась некоторая живость, он даже шутил, подсмеивался над собой, над своей худобой, хвастал, что скоро поправится, поздоровеет — «если ты, моя любовь, будешь добра ко мне». Казалось, его тоска стала менее мучительной, начали затягиваться раны в сердце, но этой вспышкой жизни он только приблизил свой конец.

Ласковый солнечный дождик мало-помалу прекратился. В небе появились облака, на землю опустился вечер. Плескалась рыба в реке, мычали вдали коровы. На подводах с песнями возвращался из плавней через Василов брод рабочий люд. После ужина — парное молоко с хлебом — мы прошлись до старого перевоза. «Мне никогда в жизни не было так весело, как сегодня! Ты волшебница… Ты вселила в меня здоровье, моя любовь!»

Еще Люда вспомнила, как в тот же воскресный вечер они возвращались домой. Лаврин часто спотыкался, отставал, будто на ровном месте перед ним возникали специально расставленные ловушки. Они уже не шутили, а потом и не разговаривали. Он опять стал раздражительным, злым. Отворачивался от людей, которые обгоняли их или попадались навстречу. Что его печалило, что терзало? Мучило чувство вины? Терзала собственная совесть?.. Как ни старалась Люда обратить его внимание на то, что их окружало, — на неописуемую красоту вечера над Сулой, на шумных табунщиков, на стайку доярок во всем белом (они плыли над травой, как лебедушки по озеру), на вспышки электрического света над островами — настоящее чудо для тогдашнего Посулья! — все было напрасно.

— Покажите мне его, дайте хоть раз взглянуть, — раздался за дверью незнакомый голос. — Его отец… Да он не человек, а так, вонючая гадина — это я еще щажу ваш слух. Сова не выведет сокола, яблоко от яблони недалеко падает.

Послышался другой голос. Того, кто рвался в комнату, по-видимому, старались удержать, однако он был настойчив и во что бы то ни стало желал «видеть хотя бы мертвым сына палача… и эту тоже…».

Люда как ужаленная вскочила с табуретки и рывком распахнула дверь в сени. У трубы, опершись ногой на затычку из тряпок, стоял смуглый и красивый юноша.

— Не мое дело, но скажу, потому что знаю: этот парень, его Иваном зовут, — сын утопленного, как и Федор Лукьянович, активиста из Воинского — вон хаты за Сулой. Фанасий Любченко — так звали его отца, — скороговоркой объяснила Христя Плютиха.

— Чем могу помочь? — спросила Люда.

Незнакомец поднял с пола… якорь с цепью.

— Не понимаю.

Парень в морской тельняшке, оказывается, работал водолазом на пристани в Кременчуге. Как-то раз летом, когда он гостил у матери, она рассказала ему, где приблизительно произошла трагедия. Он спустился под воду и прошел по дну сколько мог, надеясь обнаружить следы отца. Нашел этот якорь — мать говорила, что он был привязан к ноге казненного…

— Нацеплю его, — сказал Иван, — на шею палачу моего отца.

Люда ему ответила:

— Сочувствую вашему горю… Но сын за отца не отвечает.

И тихонько вернулась в хату, не затворив за собою дверь. Не села снова на табуретку, а склонилась над покойным, у которого уже заострились черты лица. Прощай, человек… Потом отошла к окну. За окном был просторный двор, много людей. Что они думают о ней, о Лаврине, о самих себе? Этого ей никогда не узнать. Каждый человек загадка. У Люды невольно сжалось сердце…

Она не видела, как к лавке проковыляла мать и, перекрестившись, торопливо положила на глаза Лаврину два пятака из красной меди. Люда смотрела на луга. Они были еще такие веселые, праздничные благодаря приятному запаху отавы, копнам сена вдали. Самый воздух там целебен. Там, на посульских лугах, нет числа птицам, которые каждый год высиживают потомство; там много скотины, а в озерах рыбы. Эти луга — самое лучшее из всего, что приходилось ей видеть в жизни. Тут весь мир — поглядите только, какое чудо!

Луга тянутся далеко-далеко, выходят на простор тишины и дневного света, который достигает городищенской Пивихи. Поток света колышется, и гора плывет в нем, плывет в потоке сияющей чистоты. «Ой на горе васильки растут, под горой барвинок стелется» — так пела бабушка, пела мама. И мрачного настроения у Люды как не бывало: тут весь мир, поглядите только, люди! Какой здоровый дух, какая красота вокруг!.. Печаль ее отступила: ничья смерть не влияет на красоту природы, не останавливает течения Днепра — жизнь продолжается. Конечно, Лаврин умер, это горько, но кому нужна жизнь, если она не приносит пользы родной земле, если она не в радость ни себе, ни людям. Вот и у нее, у Люды, как-то все не так: живет, и больше ничего! Давно, ох, давно ее так и подмывает оглянуться, посмотреть, если это возможно, самой себе вслед. Посмотреть… и увидеть мать. Разглядеть что-то такое, чему сразу и не подберешь названия. Быть может, достаточно было бы проследить свою родословную, но она дальше матери никого не знает. Что ж, можно начать и от матери. Главное — не оторваться от своего корня. Чтобы было от чего пустить росток, чем питать свою душу, на что опереться, к чему прислониться, когда понадобится. И никуда оно не делось, это чувство рода. Просто не проснулось, спит в глубине ее существа.

Стоит Люда у окна, загляделась на луга — «тут весь мир, вы только поглядите, какое чудо!». Под ногами у нее твердый земляной пол, а ей чудится, будто стоит она там, на берегу, откуда начинается другая жизнь, и, раскаиваясь в прежнем, Люда дает обет жить впредь по суровым нравственным законам матери.

Кто-то из тех, кто во дворе, делает неуверенный жест, подает Люде знак: погляди, мол, погляди немного левее. Туда, где Вечный путь в две широкие колеи. Там по дороге быстро мчалась карета «скорой помощи» — молочного цвета, с красными крестами. За ней почти вплотную шла другая приземистая машина. На карете «скорой помощи» — только сейчас стало слышно — пронзительно, словно спешили на пожар, гудела сирена, гудела, пока машина не остановилась у ворот. Из нее вышли санитары с носилками, с ними Лядовский.

Врач осмотрел тело. Санитары положили Нимальса Лаврина, сына Якоба, подданного иностранного государства, на носилки и вынесли во двор. Но поместили не в нашу карету «скорой помощи», нет. Долго возились — далекий, видно, путь предстоял, — укладывая его в гроб, который был установлен на багажнике, прикрепленном к плоской крыше черной приземистой машины с не нашими, чужими номерами. Исчез с земли последний из рода Нимальсов…

«Скорая» первой выехала со двора.

Люда не видела, как из села, из Посулья, вывозили смерть. Ни с кем не прощаясь, она вытащила из-под топчана заранее приготовленный чемодан, повязалась материнским платком и вышла в боковую дверь. В цветнике росли мальвы, а между ними белая астра, единственная астра со множеством лепестков. Люда сорвала ее и с чемоданом в правой руке, с цветком в левой пошла по берегу Сулы на пристань. Сядет на кременчугский пароход, и пусть добро и удача сопровождают ее в пути…

Нет, не сядет она на кременчугский пароход. «Зайду лучше к дядьку Никифору, к Пищаному: хата у него как загон, а жить некому. Приберу, помажу где надо, постираю, постель перетряхну… Говорят, моя мать собирается переходить к нему — ну, если я оставлю ее одну. Дядько Никифор сам приходил, просил, а она в ответ спела ему:

Горіть, горіть, сирі дрова,

Бо заллю водою.

Втішайтеся, вражі люди,

Моєю бідою.

А я тую лиху біду

Та й перебідую…

Это наша, лычаковская песня».

Бурная ночь

Выйдя от Оленина дядька Васила, я тихо шел по берегу.

Осторожно шел босиком, пробираясь сквозь заросли колючей травы, распугивая треском сушняка боязливых ящериц, лягушек, а может, еще и ужей и гадюк. Мне лень было выходить на знакомую дорогу — она шла немного левее и выводила сенокосами мимо Казенного дубняка к Гриманову подъему на гору. Скоро берег кончился пологим спуском в овраг, заваленный колодами. Дальше приходилось идти так близко от реки, что вода плескалась у самых ног. Сула бледно светилась под розовым молодым месяцем, ее русло как будто указывало мне путь, оно казалось усыпанным блестками мелких стеклышек или льдинок. Мне было холодно, на душе тревожно, точно я потерял надежду выйти на верную дорогу или попал на чужбину.

Я силился избавиться от этого чувства и потому не отводил взгляда от реки. Сначала Сула вроде бы помогала мне в этом, но скоро ее красота перестала успокаивать меня: блестки слепили глаза, и в душе опять поселилась тревога. Все вокруг спало и не спало. Из-под ног, казалось, выползало, продиралось скользкое извивающееся тело какого-то толстого ползучего существа; потом оно вяло ткнулось в берег: вероятно, спряталось на этом бескрайнем черном пространстве, залезло в глубокую нору.

У самого берега плеснула рыба. Где-то на той стороне, в плавнях, громко закричала чайка, и я попытался себе представить, что с нею случилось. Занятый своими мыслями, миновал чей-то сарай, вышел на поле густой ржи. Сразу ударил в нос вкусный запах — так пахнет из печи, в которой пекут хлеб. Я взял в сторону, чтобы не топтать колосья, и оказался на косе, где раньше устраивались ярмарки, тогда эта коса называлась Спасовским майданом. Если ты хоть раз был на Спасовском майдане, то легко узнаешь его даже с закрытыми глазами: песок крупный, отборный, точно рафинированный, песчинки с виду похожи на застывшие мелкие кристаллики, они скрипят, когда наступаешь на них.

Песок еще не остыл, и я решил заночевать на косе. Сделал бугорок — изголовье, застелил свое ложе дождевиком: буду спать, как на подушках. В самом деле, песчаные подушки были удобны, грели спину, однако сон не приходил. Мне виделось лицо Васила, взволнованного воспоминаниями о молодости… Потом я начал думать о Василине, хотел вспомнить и Лядовского и, если б у меня не мешалось в голове, наверное, хоть и с трудом, сумел бы выяснить для себя все, что хочу. Но колокола, эти настойчивые колокола, все звенели и звенели, смущая душу и сотрясая тело.

Я никогда не бывал в действующей церкви, не слушал настоящей службы с хористами, — а они, говорят, могут покорить человека своим пением, — так почему же в моей душе живут колокола? Быть может, потому что я знаю все «живые» и «мертвые» главные церкви, соборы, храмы, причем не только в низовьях Сулы, на нашем берегу, но и по ту сторону, особенно чигиринские и крыловские?.. Я ходил туда, чтобы увидеть иконы и фрески, эти чудесные творения человеческой фантазии; чтобы, глядя на клиросы, услышать мелодию, созданную людьми, порой даже гениальными… Я находил нужные книги и узнавал из этих книг об иконах и о тех, кто их писал.

Опять плеснуло у берега — то ли у нашего, то ли на той стороне. На плавнях глухо били в землю копытами спутанные лошади. Я знал, что за лошадьми смотрит дед Трохим Загурский.

Подожду «Софью Перовскую» — пассажирское судно, которое барабанит водяными крыльями от Киева до Херсона ровно четверо суток и девятнадцать часов. На «Софье Перовской» всегда работает висящий на мачте громкоговоритель, орет на всю округу. Чаще всего это судно привозит нам песню, если же опаздывает — последние известия из Москвы.

На Спасовской косе, где я ночую, плакали не только те, кто, отправляясь на заработки в Таврию, спускались отсюда на дубах вниз по Днепру, преодолевали и пороги и плыли до того места, где сейчас стоит Каховка. В сорок третьем году, поздней осенью здесь была наша переправа. Испокон веку не видывала Спасовская коса столько народу и столько оружия. Три дня спустя мы вылавливали ниже по течению этих людей — опухших от воды утопленников. На лодках привозили на площадь Плача и укладывали рядами. Немного просохнут — и переносили в длинную, заранее вырытую яму. Но яма была сырая, то и дело оседала плывунами. Бывало, не успеем опустить покойников на дно, а они уж в воде, выступающей из-под их тел. Мы, маленькие гробовщики, весь день, горько всхлипывая, забрасывали сухой землей своих отцов…

До войны здесь каждый спас собиралась огромная ярмарка — ни конца ни края. Люди приезжали на волах, на лошадях, ставили в ряд возки, телеги, арбы и с них продавали что у кого было.

Глинистый взгорок берега опять неожиданно озарился светом, только теперь это длилось дольше. В бледном сиянии я увидел распластанное летящее тело. Оно, как в сказке, неслось над водой к площади, наверное заметив (так мне показалось) мою одинокую постель. Должно быть, искало себе сообщника. Летело стремительно быстро и недолго, зигзагами, как летучая мышь. Потом камнем рухнуло вниз, я только услышал, как с высокого берега обвалилась земля, и тело плюхнулось в воду. Мне стало жаль, что сказка промелькнула молнией и пропала.

Где-то на Днепре неожиданно заговорило радио. Я удивленно прислушался. В Мокловодах и в их окрестностях не было радио, кто же на безлюдье, да еще ночью ходит с транзистором? Не иначе как рубщики леса либо какой-нибудь приезжий. Донеслась музыка, и я с признательностью подумал о музыкантах, игравших «Лунную сонату». Она так звучала сейчас в тишине над этим неоглядным простором… Я представил себе, как музыканты, каждый на своем месте, выводят свои партии, стараясь не сфальшивить, потому что иначе не будет лада и на дирижера посыплются упреки слушателей. Я первый не стерпел бы фальши.

Глинистый взгорок берега, нависавший над рекой справа от меня, вдруг осветился фонарем или луной, во всяком случае, стало так светло, что я заметил фигуру, высокую, стройную, но как будто нереальную. Однако длилось это одно мгновение, я моргнул, и темень сделалась еще гуще. Я поднял голову, напряг зрение, чтобы еще раз увидеть глинистый взгорок с этой фигурой, но увидел лишь речку — неширокую, медлительную.

За рекой лошади как будто скребли крошащуюся влажную пашню и время от времени с такой силой стучали о землю спутанными ногами, что сотрясались берега.

Я повернул голову налево; там тускло горели редкие каганцы. Они стояли в низких окнах и испуганно мигали, как глаза, в которые попала пылинка. У меня было такое чувство, будто я лежу на косе давным-давно, лежу всю жизнь. И не хочу променять это место на земле ни на какое другое: оно мое родное, хотя, казалось бы, тут нет ничего хорошего. Однако на новом месте пришлось бы приспосабливаться к новым обстоятельствам.

Ночь испытывала меня, стараясь держать в безмолвном напряжении, и это ей почти удавалось. Что она сулила, эта ночь? Неизвестность подавляла желания, мешала дышать полной грудью.

Прохладные лунные лучи иногда пронзали молочно-сизые облака, на реке появлялись островки света, и все окрест окрашивалось в цвет фольги. Исчезли создания моего возбужденного воображения, развеялась выдуманная сказочность. Я долго не мог ни на чем остановиться мыслью, ворочался с боку на бок, изнемогая от духоты. Лежа я просто не в состоянии был думать, поэтому сначала приподнялся на локте, а потом вообще встал. Был час, когда жители плавневых сел ложатся спать. Где-то за Днепром украдкой бродила гроза, вспыхивали молнии. Гроза только выглядывала из-за горизонта, сюда еще не пришла, гром урчал глухо, как из-под земли. Словно чем-то недовольные, фыркали лошади, бродя по берегу. Мне захотелось распутать их, перегнать на противоположный берег, но они, ко всему равнодушные, не обращали внимания на мой зов, на хлопанье прута о землю. Ни за что не хотели входить в воду, бегали да бегали вприпрыжку: наверное, понимали, что спутаны и не смогут благополучно доплыть до той стороны.

Идя за лошадьми, я наткнулся на колесо от деревянной телеги. Колесо было насажено на палку, торчавшую из земли, и на нем было намотано несколько витков вымокшей конопляной веревки. Конец веревки вился по песку до самой воды. Но это еще не все. Чуть поодаль лежала толстая дубовая палка, точь-в-точь как та, при помощи которой ветряк поворачивают на ветер. К этой палке, наверное, припрягали лошадь: множество следов виднелось по кругу. А может быть, ее вертели руками, чтобы привести в действие простенький привод: так сын Баглая, Данилко, вместе с другими ребятами собирался вытащить из речки колокола. В стороне валялись обломки досок, гнутые куски жести, какие-то кадки — целые и разломанные.

Я невольно вспомнил рассказ Васила о водолазах. Они все-таки приезжали в Мокловоды, и их приезд произвел впечатление на всю округу. Три дня ходили за ними люди по оврагу, а уж хуторские ребятишки вообще не отставали ни на шаг. В первые два дня водолазы часто спускались к затонувшему пароходу, с которого Санько Машталир будто бы таскал флотские бескозырки, казенные рубахи с клеймом на спине, добротные башмаки с металлическими пистонами для шнурков. К затонувшему пароходу подвязали с боков металлические бочки, и он всплыл на поверхность. Коротенький вертлявый буксирчик подхватил его за канат и поволок вниз по Днепру. Водолазы уважили просьбу Васила Дымского и проехали на моторке до того места, где, по слухам, были утоплены колокола с Дубровской церкви. Васило варил водолазам уху из ершей, а они надевали блестящие костюмы, цепляли к своей удобной обуви чугунные грузила — ведь тут особенно быстрое течение — и, приладив все необходимые принадлежности, как водяные из сказки, прямо с косы шагали в воду, мало-помалу скрываясь в волнах… Затем они появлялись, стоя до плеч в воде, и немного погодя снова ныряли. Так продолжалось, должно быть, часа два, однако обнаружить что-либо им не удалось.

На том дело и кончилось бы; вероятно, решили бы, что колокола засосало илом, песком, а может, течение унесло их вниз, далеко от этого места. Но не могло же унести, засосать церковь, хотя бы и одноглавую, а ведь она почти на глазах хуторян свалилась в реку! Да и прошло с тех пор всего лет двадцать с небольшим. Еще совсем недавно река подмыла фамильное кладбище дубровского попа Антоновского, находившееся в одной ограде с церковью…

Василу не хотелось верить водолазам, к тому же жаль было разочаровывать дотошного Данилка. Васило выпросил водолазный костюм и сам долго шарил по дну. Вышел бледный, задыхающийся, и хотя по-прежнему не верил, что колоколов и церкви в реке нет, однако вторично не решился идти под воду — сердце зашлось, едва отдышался.

Неудача не на шутку обозлила Санька Машталира, который все три дня ни на шаг не отходил от водолазов. Он разделся, оставшись в одних подштанниках, несколько раз неизвестно зачем пощупал воду пальцами ног, прошел немного вниз по руслу, окунулся и наконец, перекрестив свою впалую и длинную костлявую грудь, влез в лодку и прыгнул с нее в воду. Первый раз долго не появлялся на поверхности, а потом, сколько ни выныривал, постоянно что-то выносил: толстые, как будто сегодня выброшенные дверные занавеси, куски жести, позеленевшие дверные ручки, подсвечники, чаши, доски, цепи и цепочки, посуду, иконы, бутылки и бог весть что еще. Не было только ни крестов, ни колоколов. Во всяком случае, так утверждал Санько Машталир, а в таком деле Васило Дымский ему доверял… Не было, и дело с концом.

И все-таки Василу, проживи он хоть две жизни, не удастся доказать людям, что он не топил колоколов и не присваивал церковного креста. А что касается того, будто над Посульем витала белая тень Христова, так это и вовсе враки, выдумка мокловодовских старух. Слишком долго кружила тень Христа над Мокловодами, выслеживая Прокопа и Васила. А не найдя их, Иисус якобы вознесся на небо и наслал на посулян тягчайшую кару — положил изгнать их из этого райского уголка земли, вот и началось переселение…

Учитывая этакий разброд в душах хуторян, Васило и взял было к себе на квартиру племянницу Олену Кабачкивну, как только она здесь появилась: дескать, поживем-ка вместе; Олена — девушка рассудительная и, говорят, довольно-таки ученая, приехала описывать всю эту переселенческую одиссею. Однако Олена очень редко ночевала у Дымских, а все дни проводила в плавнях. Данилко тянулся к ней, не раз ходил за реку к рубщикам, добирался до Яцюковой лощины, где располагался их лагерь, узнавал среди других Олену в ее неизменном голубом платочке, даже отваживался есть с нею из одной миски, разговаривал, но, конечно, какой уж там был разговор на людях, ведь Данилко застенчив. Тянулся он к Олене и постепенно начинал кое-что соображать. Ему как-то очень шло думать, особенно когда он сидел над Сулой в том месте, где быстрое течение подмывает берег и в воду низвергается песок вместе с гравием, камнями, гробами; речной поток делается мутным и уносится за Дубровье, чтобы никогда больше не возвратиться…

В той стороне, где были развалины ветряной мельницы, страшные развалины, которые словно бы настороженно ожидали чего-то, кто-то упрямо точил косу. Было странно слышать тонкое позванивание стали в кладбищенской тишине. Зачем человеку коса на ночь глядя? Да хоть бы и к завтрашнему утру? Разве что, лишившись разума, начнет косить бурьян, который стоит тут сплошной стеной, которым зарос весь берег?.. Впрочем, там, откуда доносилось позвякивание, не росло ничего, именно там начиналась длинная, узкая желто-белая полоса наносного песка.

На косе около Василова брода и теперь кто-то есть: мелькнул огонек спички, появился высокий и тонкий огненный язык, очертаниями похожий на человека. Огонь то готов был потухнуть, то снова вспыхивал. Я пошел туда и опять наткнулся на табун лошадей. Они ничуть не испугались, продолжали жевать покрытую росой траву. Я пробрался сквозь живую колючую изгородь из дерезы, и предо мною возник, словно выглянул из-за облаков, бледно-розовый женский профиль. Женщина стояла высоко, на самом обрыве, лицом к реке, фигура ее была словно отчеканена на фоне погасающего заката. И как будто совсем рядом: крикнешь — услышит. Это было так неожиданно, что я растерялся, остановился как вкопанный, замер, точно на молитве перед иконой Красоты. Я то закрывал глаза, то широко открывал их и снова и снова видел женский силуэт. Вот бы сейчас тысяча свидетелей: пусть все увидели бы и поверили, каким прекрасным, точеным может быть человеческое тело. Это — как приглушенная мелодия движения, как остановленный луч солнца: на него нельзя смотреть, ослепнешь, и все-таки невозможно оторвать взгляд от этой невиданной красоты. Уму холодному и грубому мое сравнение вряд ли что скажет. Впечатлительного же человека естественная красота, нерукотворная, исполненная тайны и неповторимой прелести, всегда трогает, вызывает чувство, похожее на грусть, и необъяснимые сладкие слезы.

Менялись краски неба, и женский профиль иногда вспыхивал розовым, а иногда по цвету напоминал тот цветок, который при солнечном свете прячется в заклеенной соком почке, а ночью, втайне от людей, расцветает — словно разгорается ярким пламенем.

Я бежал и кричал сдавленно, как во сне: «Оле-о-она!.. Это я-а!»

Безлесные плавни глухо откликнулись, а Олена — нет.

Я плыл через Сулу. Руки у меня с рождения приспособлены к плаванию, и потому плыл я хоть и не очень быстро, зато легко, размеренно, отталкиваясь обеими ногами и, как учил отец, немного загребая против течения, потому что иначе быстро устанешь, собьешься с направления и течение снесет тебя туда, куда ты не думал, не гадал. В Мокловодах дети учатся плавать быстрее, чем говорить, по себе знаю.

А лучше всех плавал мой отец. Тут его никогда не поджидали неудачи. Однажды летом, возвращаясь с сенокоса, он решил переправиться на лодке то ли на тот берег, к Бужину, то ли на Складный остров, надеясь выменять за свою любимую двухстволку или просто выпросить на барже, коли удастся, муки либо картошки. Однако за весь день не проплыл ни один буксир с продуктами: тащили вверх по течению уголь или порожняком шли вниз. Приходилось отцу возвращаться с пустыми руками, а значит, нам, пятерым, предстояло лечь спать без ужина, как вдруг, уже на закате солнца, тихонько подплыл катерок без флага — должно быть, браконьерский. А может, то была речная служба. Но не исключено, что плыли настоящие браконьеры, ими тогда кишмя кишели наши плавни. Не выходя на берег, один из троих, франтовато одетый, начал расспрашивать мужиков («промышлял» тогда не только наш отец), как живется, что нового, откуда они да чего хотят. Услышав, что все — менялы, на катере сдержанно посмеялись, и отец, а с ним и другие потеряли интерес к незнакомцам. Катер собрался было отчалить, но франтик, будто ненароком, начал провоцировать мужиков:

— Тому, кто переплывет Днепр туда и обратно без передышки, даю две буханки хлеба.

Сказал, держась за швартовы и как будто выжидая. Мужики недоверчиво поглядели на него, а трое молча начали раздеваться. На катере посмотрели на них с нескрываемым изумлением, однако отступить, вероятно, не позволил гонор. Три голых мужика уже входили в воду, осеняя грудь крестом. Присели так, чтобы вода доходила им до горла, и вразброд поплыли. Днепр напротив Мокловодов не очень широк, но плывущего человека у другого берега не увидишь, так что и не узок. Браконьеры, конечно, знали, что подобное плавание строго запрещено. Однако мы чаще всего заблуждаемся, когда думаем, что запреты соблюдаются.

Окончилось это плавание тем, что с финиша мы привезли отца в очень тяжелом состоянии: у него иссякли силы. Это событие потрясло Мокловоды. Но мир, известно, озабочен повседневными делами, ему некогда помнить даже именитых, что уж говорить о безымянных, простых людях, которым и счету не ведется. Через неделю все забылось: дух молчит, а тело и подавно. Кое-кто из мокловодовцев, пожалуй, думал: «Не совался бы Шалега, и без двух буханок не померли бы с голоду его дети: ишь сколько он их наплодил… Пилип да Митрофан не поплыли, ну и живы-здоровы до сих пор, и дети их живы».

…Мне легко удалось вскарабкаться на берег, запахи обступили меня со всех сторон, я затаив дыхание прислушивался к ночным плавням.

Вокруг все сизо-багрово, видно каждую травинку, каждое дерево, и горьковатые кусты тальника, и гибкий ивняк. От горизонта до горизонта, словно в мутной воде, вижу я душистые укосы травы, вижу косарей, сгребщиков, большие, с крутыми боками копны и стога сена, стада коров, табуны лошадей, отары овец, вижу кудлатые пучки дикого хмеля — все наше бедное богатство. На Большом лимане, где еще запорожцы утопили бочку с золотом и где каждый мокловодовский мужик втайне от соседа нырял на ее поиски, ползая по дну, пока не начинало трещать в ушах, — там, на Большом лимане, кричат напуганные птицы, бьет по воде тугими хвостами нагульная рыба. Мне хочется приблизиться к этим милым звукам, но удерживает чувство самосохранения: слишком больно будет не увидеть то, что я вообразил.

Еще минувшим летом сюда приезжали и приходили люди с косами, а в нынешнее идут с бензопилами, с топорами, которые холодно блестят лезвиями…

Всю дорогу я представлял себе, как мы встретимся, что скажет Олена, — наверное, она заговорит первая… Как она поглядит на меня, какую перемену заметит во мне? Должно быть, скажет: «Ты, Валерий, совсем не тот, что был когда-то… — И произнесет это не то с сожалением, не то с любопытством. — Пока не уезжал в город, говорил то же самое, что и другие… — Но тут же прибавит ласково: — Я знаю, у тебя такой характер, ты всегда и во всем ищешь хорошее».

Скоро я отбросил колебания, перестал строить предположения — надо было думать о реальном. Мысль, что Олена и на этот раз выкажет равнодушие, куда-то ушла, телу стало просторно и легко, точно за короткое мгновение я превратился в бесчувственное земное растение, выносливое и многолетнее. В серых полуденных сумерках я заметил небольшое белое пятно, все в полосках света и тени: конечно, это было чье-то жилище. Подходя к нему, я придумывал, как оправдать свое позднее появление. Если там Олена, нужно сочинить важную «философскую» причину, например: заплутал я в столь огромном и высокоинтеллектуальном мире, и вот чтобы после многих блужданий выйти на правильный путь, следовало возвратиться сюда, на исходную позицию, к первоисточнику, в наивные по своей старинной простоте Мокловоды, к их рощам, росяным тропинкам и песчаным холмам. Следовало опять, как в детстве, ловить руками кузнечиков, до головокружения вдыхать запахи пашни. Надо было вновь увидеть первозданную чистоту Сулы и все текучести — кувшинки с длинными стеблями, вновь погладить подгрудок у вола, прилегшего на косе, услышать колокола своего столь трудного начала.

Я обходил каждое срубленное дерево, даже каждую ветку и оказывался то ближе к цели, то дальше, чем был на рассвете. Желтели в небе древние звезды, небосвод был испещрен легкими быстро исчезавшими дымными полосами, стояли синие сумерки, повсюду царила тишина, как ночью. Только мои босые ноги шелестели в траве, мне было щекотно, но иногда я тихонько вскрикивал, наступая на толстый конский щавель или на прошлогодние корневища старого укоса. Эта долгая тишина была мне невыносима, я хотел, чтобы внезапно налетела буря, чтобы взбунтовались под ветром травы, а вместе с ними и мое сердце. Я хотел явиться к Олене в дождь, явиться задыхающимся, утомленным, будто только что с поля, однако счастливым оттого, что все преодолел, счастливым от усталости — пусть она увидит меня таким. Ведь что такое слова? Слова дешевле дела.

Я не мог выдержать столь долгой тишины, мне хотелось, чтобы внезапно налетела буря.

Но ничего не произошло.

Травы молчали, дождь не собирался, а я, еле переставляя ноги, брел напрямик по плавням, брел не к фаланге деревьев, а к созвездию гэсовских огней. То и дело натыкался на пеньки, оставшиеся после спиленных дубов, наступал на кучки шевелящихся под ногами опилок, и они словно вздыхали, пахли живыми соками. Я спускался по заросшему травой и кустарником пологому склону в незнакомый овраг, и мне начинало казаться, что я сбился с дороги и не сумею хотя бы вернуться на свою песчаную постель, на косу.

Но мне все-таки удалось выбраться из зарослей лепехи, я продолжал путь и не заметил, как преступил ту грань, где кончились густые сумерки и началось освещенное пространство: я был в лагере гэсовцев.

Еще издалека мы увидели друг друга, ведь тут горели электрические лампы, хотя, правда, их было явно недостаточно, чтобы осветить все углы, все палатки, в которых, как я догадывался, жили люди, строители гидростанции: их всех подряд мокловодовцы называли гэсовцами. И Олену так называли… Она, наверное, уже знала, что к ней приехали, что ее ищут. А быть может, и видела меня, когда я лежал на песке, на ярмарочной площади, или бродил неизвестно зачем над Сулой, где она купалась.

Олена тотчас отошла от группы людей; кажется, сказала им, куда идет и к кому, но, говоря это, уже смотрела в мою сторону. Я остановился поодаль, там, куда почти не падал свет, и она заколебалась: идти или подождать, пока я подойду первым. Что-то крикнула мужчинам, стоявшим у плохонького «бобика» с надписью на дверцах: «Корреспондентская». Я не сводил с Олены глаз и опять, как тогда, когда, приблизившись к лагерю, не почувствовал, что кончилась темнота, — не заметил, как радостно бросился ей навстречу, побежал, минуя гэсовские ящики с разными принадлежностями, разбросанные там и сям мотки проволоки, кадушки и бочки с маслами и горючим. Спешил как на пожар или как будто меня звали на помощь.

Успел вспомнить то, что утром слышал про Олену от дедушки Ганжи Протасия. Так и так, мол, Кабачкивна воротилась с учебы ненадолго, чтобы только «переселиться», то есть разобрать или продать свое родовое гнездо, а точнее — материнскую хату и дворовые постройки. Сначала поселилась в соседних Воинцах, где и стоит эта хата, но скоро перебралась к Дымским в Мокловоды и на следующий же день нанялась к гэсовцам — сменщицей в ларек. Как раз этого она и добивалась: постоянно находиться среди людей, о которых ей, журналистке, нужно время от времени писать в областную газету.

Значит, это и есть ларек — парусиновая палатка, без сомнения временная и потому похожая на ярмарочную.

— Прости, если не так встречаю. — Ее тихий голос кольнул меня в сердце.

— Добрый день… Олена.

Мы взялись за руки и молчали, растроганные.

Ее неожиданно позвали газетчики, а я остался как бы ни при чем. К их компании подойти не решался, ведь там были совсем незнакомые люди. Чтобы скрыть чувство неловкости, уставился на парусиновую палатку. «Вот наша хата», — похвасталась Олена. Теперь все — будь то мелочь или нечто значительное — вызывало во мне интерес, желание внимательно приглядеться к этому предмету, чувство радости оттого, что все здесь в какой-то степени имеет отношение к ней, к Олене, к девушке, которую я так долго ищу. Которую хочу узнавать всю жизнь.

Представьте себе такой случай, единственный в своем роде. В Мокловодах его помнят до сих пор. Уже брали, то есть копали, картошку — а она у нас замечательная, рассыпчатая, — однако до бабьего лета было еще далеко. Пастухи гнали с пастбища колхозное стадо — скотины много, а пастухов двое: Василина Дымская да Манька Лутачка. Не успели оглянуться, как одна корова подошла к наваленному кучей картофелю и подавилась картофелиной. Это сразу заметили. Корову обступили пахари-погонщики, вообще все, кто был на картофельном поле, стали судить-рядить, что делать, а корова-то исходит слюной, задыхается. Не бежит от людей, позволяет себя трогать, дрожит, будто конец ей приходит. Помочь никто не берется — страшно. И знаете, кто спас корову? Олена Кабачкивна, а была она еще подростком. Робко поздоровалась с людьми (как раз шла с плавней), мигом сбросила на землю вязанку хвороста (поняла, что к чему) и сунула в кровавую пасть животного свою тонкую детскую руку (туда уже совали палку с железным наконечником, которой обычно очищают плуг от налипшей земли), — засунула по самое плечо… У меня до сих пор мороз по коже. С первой попытки достала картофелину из коровьего горла и, оглядевшись, швырнула ее мимо оторопевших мужчин… Вытерла руку фартуком, перекинула за спину вязанку…

…Олена, к моей радости, держалась еще приветливее, еще милее, чем всегда, точно и не было между нами давнишнего разлада: вот, смотри, дескать, где живу, что делаю. Иногда даю «с места событий» репортажи о «ходе подготовки к затоплению» нашего Посулья, а сейчас должна срочно ехать с коллегами в Табурище, то есть на другой берег Днепра: этой ночью там состоится «пробный пуск каких-то агрегатов или объектов». Вернусь разве что к утру…

— Подожди, Олена. Подожди, мне не терпится спросить.

— Говори, я слушаю.

— Не знаешь, сколько гектаров нашей земли затопят?

— Зачем тебе эти гектары? Говорят, более двухсот тысяч… Давай о чем-нибудь другом. Без потерь не бывает прогресса. Все будет, как было, только намного лучше.

— И все же чего-то не будет… Я имею в виду не только духовное. Представь себе, что новая война и впрямь никогда не разразится. А мы затопляем столько плодородной земли!

— Ну и что же?

— Людей-то на земле будет все больше и больше…

— Ну и пусть, лишними они не окажутся.

— Чем же мы их (да и не только их!) будем кормить, если такой потоп учиним?

— Этого я не знаю, Валерий.

— А надо бы знать…

Корреспондентский «бобик» посылал отрывистые нетерпеливые сигналы, и мы простились до завтра. Может быть, до послезавтра, но не навеки.

«Сколько ни погружайся в трясину минувшего, а выплывать надобно — не проживешь тем, что было, нужно о будущем думать» — вот моя последняя запись, сделанная в те прощальные дни в Мокловодах.

Праздник последнего помола

…В памяти всплывает то, что я видел своими глазами: как люди покидали Мокловоды.

Было последнее воскресенье мая тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года. Приближался час, когда я должен был проститься с Мокловодами и возвратиться в город. Я знал, что дорог каждый день, да не ведал, что любому дню нет цены. Не ведал в те года, когда такое знание было бы для меня самым важным и самым полезным. Я не знал подлинной цены времени. Умел беречь тело от усталости, разум от изнурения, считал деньги, а время всегда оставалось на последнем месте. А надо бы, чтобы стояло на первом, однако понял я это только теперь. Усталость как рукой снимет, если хорошо отдохнешь, утраченные деньги можно вернуть, время же не вернется никогда…

Последний день, может быть даже последние мои часы на мокловодовской земле, а я, не испытывая в сердце тревоги, стою на берегу Сулы у водяной мельницы, которая шевелит тяжелыми лопастями, едва-едва приподнимая их.

До сих пор висят на мельнице стенные ходики. Неизвестно, кто и когда повесил их здесь. Циферблат выкрашен в нелиняющий розовый цвет, друг против друга — два белых петуха. Бывало, ходики совсем останавливались. Тогда мельник брал серое перышко от дикой гусыни (именно такое перышко, если его сунуть в отверстие, доставало до всех уголков механизма) и смазывал их керосином. Ходики шли, громко тикали на все помещение, но со временем все больше сбивались с точного хода: сначала убегали далеко вперед, потом начали отставать. Чтобы ускорить их ход, кто-то посоветовал Сидору привесить к гире бутылку с водой, и это немного помогло: они шли без маятника, лишь где-то внутри щелкали, производя какой-то судорожный, лихорадочный звук.

Вчера весь день, да и сегодня спозаранку Охмала сбивал и чинил короб: совсем рассыпался. И хотя знал, что в эти дни никто не принесет к нему молоть зерно, залатал все дыры и дырки свежими дощечками, затем вымел пыль из углов, обмел веником мучную паутину на стенах и на потолке, даже наковал камень, то есть сделал в нем бороздки, по которым стекает мука. Словом, все привел в порядок, хотя, по правде говоря, зачем теперь сберегать мельницу в целости и сохранности, куда с нею деваться, если переселение на носу. Разбирать толку нет, а по воде далеко не сплавишь — тоже без толку: Мокловоды-то переносят в степь, где нет реки…

Вот допадает из короба мука от последней засыпанной яровой пшеницы — и на галушки можно эту муку, и на вареники, — перевезут помол на левый берег, и всё, спасибо тебе, бедолага, за верную службу.

Лопасти не слышали моего приговора, они продолжали крутиться, вяло клонясь к воде. Мягко входили в зеленоватое тело реки, чтобы, вынырнув между носами байдаков, по очереди медленно плыть вверх для другого захода. Сначала вода стекала с лопастей длинными серебристыми струями, при ярком солнечном свете напоминавшими паутинки. Постепенно эти паутинки делались все короче, рвались. А в самом зените взлета с крыльев скатывались только капли, крутые и тяжелые, как ртутные, похожие на очень крупные слезы.

Ухватив за угол мешок с мукой, я поволок его по доске, а Сидор Охмала, пока мне было видно, так и не вышел из своей каморки. Прокоп Лядовский попросил меня отправить помол на Калиновое кладбище, начинавшееся сразу за Сулой, на песчаных Струповских холмах. Там, на берегу, выкопаны подряд четыре выемки-очага. В них пылает огонь, даже сюда доносится запах жареной рыбы. А прощальный праздник последнего помола состоится в сумерки, когда люди вернутся с работы да управятся с домашними делами.

День клонился к вечеру, начинало темнеть. Умолкали дневные звуки и окрест, и в моей душе. Одеваясь, я думал о том, как бы согреться. Вода словно затягивалась предвечерней тенью, напоминала по цвету первый лед и сверху казалась глянцевой. Посмотришь — и ни за что не захочешь искупаться. Пока другие, направляясь к берегу, состязались с боковым течением Сулы, справлялись с усталостью, я тихо сидел под ивами на обсосанном волнами песке, стараясь найти взглядом солнечное местечко. Но высокий берег закрывал солнце, а подниматься выше не было смысла, я потерял бы гораздо больше: возможность видеть, быть может, в последний раз своих земляков, видеть так близко, всех вместе и каждого в отдельности.

Незагорелые, совершенно голые и потому неузнаваемые фигуры появлялись из воды на узкой тропинке косы, тянувшейся вдоль берега. Вскрикивая, ежась от холода и встряхивая руками, люди натягивали на себя домотканые или купленные в магазине рубахи — и становились узнаваемы. Кое-кто сразу обувался, но большинство поднималось на берег босиком. Вытирали о траву ноги, обсушивали их над погасшими очагами, от которых еще несло теплом.

Я не торопясь пошел туда, куда сходились все, — на Калиновое кладбище, белый округленный выступ земли, где Сула круто поворачивает на юг, к Складному острову. Лишь теперь у меня промелькнуло в голове, что (хотя этого и требовал ритуал праздника последнего помола) вовсе не обязательно было купаться, чтобы, придя на кладбище, осторожно ступать между могилами. Но когда почти все прибывшие сюда мокловодовцы молча, с печатью таинства на лицах, входили в прохладную воду подобно своим предкам, совершавшим обряд смывания грехов, тогда я так не думал, поддавшись очарованию древнего обычая. Этот обычай требовал явиться в судный день к прародителям вымытым и в опрятной одежде, ведь они обязательно отметят, чист ли ты духом и телом, и тебе станет стыдно, если ты не будешь пахнуть водой и травами и пальцы у тебя не будут сморщенными от купания. А глаза должны быть затуманены — как свидетельство твоего целомудрия, свидетельство долгого плавания и ныряния, а также внутреннего озноба, который ты почувствовал, еще находясь в воде, и который будешь чувствовать в течение всего твоего пребывания с предками.

Мужчины, женщины и дети тихо рассаживались на разостланных ряднах либо прямо на траве, посемейно или кому с кем пришлось, развязывали узелки, открывали кошелки, вынимали еду и питье, раскладывали их перед собой и на могилах, чтобы отметить праздник, который еще никем и никогда не отмечался. Разговаривали, правда, вполголоса, негромко обращались друг к другу, предлагая то то, то се.

Я увидел Прокопа Власовича. Он был в сапогах, в галифе, в солдатской гимнастерке, перетянутой по тонкой талии широким ремнем; на голове — форменная солдатская фуражка, которая ему очень идет… Я незаметно остановился позади. Мне уже было известно от него, как будет организован праздник, что за чем последует. Прежде чем начать прощальный ритуал, он, как и положено в таких случаях, произнесет речь. Но вот все сели, переговариваются, а Прокоп как будто медлит начать. Молча стоит он подле братской могилы с красной звездой на высоком красном столбе, окидывая взглядом прикрепленную к этому столбу дубовую доску. На ней имена погибших мокловодовцев… будто выстроились в ряд…

Вдруг стало тихо. Тишина длилась, должно быть, с минуту. Переведя взгляд на Прокопа, я понял, почему все замерли: начался праздник. Прокоп Лядовский опустился на колени и трижды поцеловал землю. Вслед за ним Васило и Василина, Антип Лемишка, Данилко, Карпо Лыштва с семьей, Сизон Штепура с детьми. Я встал на колени поближе к ним, повторяя обряд прощания. Все так и остались на коленях, а Лядовский поднялся и начал речь:

— Люди!.. Товарищи!.. Завтра мы покидаем свои очаги, свои колодцы с самой вкусной на свете водой, покидаем исхоженные нами тропинки и дорожки, переселяемся на новые земли, где будем искать новые жизненные ориентиры. Мы уходим отсюда не порожние, а нагруженные, причем не только имуществом, но и мыслями, желаниями, обычаями, — так не отречемся же от себя и от своих помыслов! Давайте держаться вместе, тогда мы не устанем в пути, никогда не проявим равнодушия друг к другу, не растеряемся перед тем неизвестным, что ждет нас впереди. Наши безотказные руки построят новое село, там загорится электрический свет, и будет у села новое название… Мы поставим хаты со светлицами. Определим для детей новые направления, но всегда и везде, во веки веков будем чтить наши обычаи. Будем гражданами земли, которая нас породила, той земли, которую мы защищали, не щадя своей крови и слез, из-за которой поседели, — она у нас одна, как одна в году бывает весна… Мы будем жить, истинно веруя в свою землю и не чувствуя себя ни несчастными, ни потерянными. Братским союзом добьемся чего пожелаем.

Мы, люди посульского края, добры, как земля, и чутки, как вода. С прадавних времен чувствуем мы, где правда и где ложь, где тепло и где холод. Нас не собьют с правильного пути и сто поколений лжецов, потому что он завещан нам теми, вечно живыми, кто лежит в этих могилах. Нас будет звать эта земля, мы не позволим похоронить память о ней; ведь в нее, в эту землю, зарыли мы своих отцов-революционеров, на этой земле прошла наша молодость, здесь родились наши дети. Нас всегда будут звать эти пятиконечные звезды и праведные кресты на могилах, эти тучи птиц, эти травы и деревья, меж которых витают наши песни, наш высокий, наш древний дух. Прощаясь, поклянемся честью никогда и ни в чем не изменять своей земле, как добрые дети не изменяют матери. Поклянемся на земле, доверимся ей.

Прокоп Лядовский первым исполнил веками освященный обычай: положил в рот щепотку земли с братской могилы и, не спуская глаз с людей, которые поднялись с колен, — не брезгует ли кто обычаем? — пылко закончил:

— Не потеряйте друг друга, держитесь вместе, не забывайте наших обычаев. Будьте гражданами земли, которая нас носит и кормит. Пусть нам светят солнце и надежда на всех путях и дорогах!..

— Пусть!..

— Пусть!..

— Пусть!.. — прозвучало вокруг.

Я не сводил глаз с мокловодовцев: они были прямодушны и искренни. Я хотел утвердиться в своей мысли, которая зародилась еще в детстве и окончательно определилась, когда Прокоп танцевал «гречаники» перед началом того, до сих пор всем памятного собрания. В тот день я влез на сосну, под которой играли мокловодовские музыканты; я видел односельчан сверху, и мне вдруг почудилось, что все они светятся, как фонари, причем каждый своим собственным светом. Сейчас, по прошествии многих лет, мне захотелось окончательно в этом убедиться. Я смотрел на их руки, смотрел им в глаза, пристально вглядывался в лица, и ощущение, испытанное мною в детстве, повторилось.

Я нередко доверяю своей фантазии, и, когда даю ей волю, воображаемое смешивается с реальным. А бывает, что порожденное моей фантазией принимаю за подлинное, действительно существующее. Вот и теперь перепутались две временны́е плоскости. Как будто я не на кладбище, а пришел на ток к дядьку Антипу Лемишке, лучшему моему советчику, и, вместо того чтобы искренне поприветствовать его, как между нами водится, на ходу начал рассказывать какую-то чепуху. Как мы с братом решили, что в Мокловодах можно открыть водолечебницу. Максим — старший мой брат — однажды заметил, что родничок под калинником иногда превращается в фонтанчик, из него бьет вверх кипяток. Дядько Антип прервал меня, сказав, что все это выдумки: такой родничок действительно есть, но не тут, не на Калиновом кладбище, а на Складном острове, где Сула соединяет свои воды с днепровскими…

Так, может быть, то же самое происходит с цветом разных людей? Нет, у каждого свой цвет, жизнь всех окрасила по-разному, на свой лад, и у всякого своя масть: кузнец Леонтий похож на тлеющий уголь, лодочник и перевозчик Кирило Скапа изменчив, как вода в Суле, а пастушка и доярка Василина Дымская — то будто кровь с молоком, то как плавневый цветок в росе… Да я не про этот цвет — про другой. Его так просто не увидишь: глубоко сидит…

Мы с Прокопом открепили дубовую доску с именами погибших и пошли — сначала на водяную мельницу (там дожидались его позволения), а оттуда домой. Машталир как раз вытаскивал на берег свою лодку — видно, хотел забрать домой, — и Прокоп на ходу крикнул ему:

— Послушай, Санько!..

Машталир поднял голову.

— Я видел твоего сына…

Машталир насторожился, шагнул навстречу и замер.

— На Складном острове… у берега.

Машталир сразу почуял несчастье. Из груди его вырвался нечеловеческий стон, он рухнул на колени, скорчившись над лодкой, как над гробом.

— Возьми чистую одежду, он почти голый…

Те, кто слышал эти слова, останавливались, шепотом делились догадками, но не расспрашивали Прокопа, что да как. Весь хутор знал, что уже целую неделю старый Машталир ищет сына или пытается хотя бы напасть на его след. Теперь выяснилось: ни к чему были «чистые документы», которые Санько купил для сына у вороватого Леська за тысячу рублей и три ящика матросских ботинок: «Лежит Йосип на Складном острове… у берега» (выброшенный волной). Качая головами, люди обходили стороной Машталира и, оглядываясь, удалялись; каждый старался выйти на самую короткую тропинку. Я шел за Прокопом Лядовским, а он шагал все быстрее, и скоро не стало видно ни кладбища, ни Машталира.

…Сидор Охмала не ходил на Калиновое кладбище — праздновал «последний помол» на берегу Сулы, возле вросшей в землю лодки, что стояла у водяной мельницы.

— Сидор Па-авлович!! — донеслось из-за речки. — Ау-у!.. Кончайте, Сидор Павлович!.. Это я говорю, Прокоп!

Охмала услышал заранее условленную команду, попытался было подняться, встать на ноги, но собственное тело не повиновалось ему, сил не хватало совсем немного, еще бы одно движение… Он дернулся туда-сюда (один раз и второй), и все поплыло перед ним, надвинулась серая пелена. Словно налетели в глаза мошки, и ярко-желтый вязкий раствор залил весь мир; это мешало видеть, слышать, все чувства притупились.

Наверное, не раз еще повторялась за речкой команда, но Сидор ее не слышал, потому что между ним и Прокопом Лядовским возникло препятствие: взметнувшись ввысь, разрасталось трескучее пламя. В нем сгорал, пропадал и голос Прокопа и мучной дух последнего помола. Пламя жадно лизало огненными языками все углы и закоулки, змеилось по земле, плыло опрокинуто по дну реки. Поднимало, как на острие ножа, каморку мельника и уже не трещало, а гудело огненным фонтаном, рвалось к небесам, освещая пустынную безмолвную мокловодовскую долину.

Сидору Охмале вдруг стало легче, что-то подалось внутри, отпустило, он вынырнул из ярко-желтой мути, услышал гудение пламени, почувствовал его жаркое дыхание и удушливый запах черного как смола дыма. Десятки разной высоты огненных султанов слились в громадный столб; сначала пламя гудело на одном месте, но затем стало медленно удаляться, отплывая от берега подобно фантастическому пароходу, отчалившему от пристани. Сидор взглянул на свою онемевшую руку, увидел, что крепко сжимает обрывок каната, при помощи которого удерживал на месте спаренные байдаки, и понял, почему мельница отчаливает: все четыре каната, должно быть, перегорели, сгорел перекидной мостик, вот она и очутилась на быстрине. То была удивительная движущаяся картина. Издали мельница напоминала плавучий сноп огня, который, разрывая мрак, стремился в неизвестность…

Мы с Прокопом не уходили до конца. До тех пор пока мельница не скрылась за высоким берегом Складного острова. Потом Прокоп начал молча подниматься вверх по берегу, минуя все стежки и тропинки, которые вели к его хате. Я старался не отставать, держался за ним, но шагал неуверенно, робко, потому что после ослепительного горячего света глаза долго не могли привыкнуть к темноте, я плохо видел. Прежде чем сделать шаг, нащупывал ногой тропинку, однако случалось, что она выводила меня на самую кромку невысокого берега.

Я догнал Прокопа только за калинником, и мы пошли еще быстрее, почти побежали вприпрыжку, напрямик, ориентируясь на слабое красноватое свечение одинокой электролампочки, которая покачивалась чуть ниже флага на пожарной каланче. Близ этой каланчи, в бригадной хате, расположились лесорубы, бульдозеристы, бензопильщики, геодезисты и все прочие, готовившие дно для будущего Кременчугского водохранилища.

Мы переночевали в яслях на сене. Когда я проснулся, Прокопа уже не было. Я даже приблизительно не знал, сколько времени прошло с тех пор, как он ушел в бригаду, чтобы раздать людям тягло и распорядиться автомашинами: еще вчера вечером прислали довольно много машин ради такого дня…

Полусонный, я вяло размышлял, как быть, куда деваться с груженой подводой, чтобы, миновав все ямы и канавы на песчаной дороге, вовремя явиться к назначенному месту сбора, то есть на бригадный двор, на Малярку; оттуда те, кому выпало переселяться сегодня, поедут дальше. Неловко накинул я на лошадиные шеи хомуты, как вдруг увидел почти рядом с собой Данилка Дымского. Славный, красивый паренек, не сглазить бы. Не иначе как (так подумал я) вышел из хаты Машталира (еще не полностью разрушенной). Должно быть, никто не согласился помочь Саньку Машталиру с похоронами, вот он и попросил свободных от дел подростков…

Проходя мимо бывшего Прокопова подворья, Данилко поздоровался заспанным голосом. Я обратился к нему (зачем?) с каким-то случайным словом, и он смущенно остановился на минутку. Вероятно, только ради того, чтобы удовлетворить мое любопытство.

— Вот ты какой! — воскликнул я.

Разговор не вязался. Данилко выжидал; наконец, смущенный затянувшимся молчанием, глядя в землю, тихо уронил: «До свидания» — и со всех ног побежал от меня в бригаду.

Я скатал свою постель, бросил ее на подводу, примостился между Прокоповыми кадками, лавками и кроватью и выехал со двора, который уже успели разровнять, — что там разровнять, прямо-таки разгладить, как и распорядился приемщик, санитар по переселению…

До Малярки я добрался благополучно, приехал заблаговременно. Но большинство подвод уже стояли обозом, одна за другой. Я еще с вечера знал, что мое место впереди: лошади у меня вроде получше и хорошо знают дорогу к большаку. Да к тому же как-никак бригадирова подвода, а бригадир и здесь должен указывать путь.

У пожарной каланчи толпой стояли переселенцы и, задрав головы, молча следили за Василом Дымским (Данилко — внимательнее всех). Я узнал Васила сразу, с первого взгляда: распахнутая на груди рубаха в красную и голубую клетку, солдатская фуражка (таких в Мокловодах было всего три: еще у Лядовского и Антипа Лемишки) козырьком назад, чтобы не свалилась с головы, босой (сапоги его держал Данилко). Васило лез наверх по внутренней лестнице. Вот осталась позади электрическая лампочка, на которую мы с Прокопом ориентировались, возвращаясь вчера вечером с «последнего помола». Васило протягивает руку, берется за древко флага. Можно было бы снять флаг и раньше, но Прокоп то не решался это сделать (на хуторе еще жили и работали люди), то выбирал наиболее подходящий момент. Сейчас этот момент настал: из Мокловодов переселяются почти все. Так пусть же их флаг снимут у них на глазах.

Васило медленно спустился на землю. Намотал флаг на древко и передал его Прокопу Лядовскому.

Все пошли к подводам. Снова усевшись между кадками, лавками и кроватью, я первый дернул вожжи, направляя лошадей на дорогу, ведшую к Плавистому. А там через сосновый лес рукой подать до Мозолеевского большака…

Через несколько минут я решил оглянуться. Обоз растянулся на целых полкилометра. С натугой, пофыркивая, шли лошади. Колеса со скрипом взрезали песок, и над обозом стоял мерный нестройный шум. Не грозный, не зловещий — нет, успокаивающий, как колыбельная песня. Милый, как звук родной речи после долгой разлуки с нею.

А быть может, это шумела у меня в висках кровь. Шумела оттого, что в самое сердце били и били колокола прощания.

Как никогда, захотелось, чтобы в эту минуту рядом со мной был Прокоп Власович. Но ему еще нужно было задержаться на хуторе… А пока…

Я вместо него взял в руки флаг: Прокоп Лядовский беспокоился о нем, он был для него дороже всего. Я подержал флаг перед глазами, затем развернул и прикрепил, как велел Лядовский, к левой грядке. С той стороны, куда мы ехали, выглянуло солнце. Такое же красное, как огонь, что гудел вчера над мельницей.

…Все это, повторяю, я вспомнил, когда мы покидали старые Мокловоды, идя навстречу новой жизни. Ибо не проживешь тем, что было, надо о будущем думать.

1971—1981

Примечания

1

Жлукто — кадка для стирки белья, выдолбленная из цельного дерева.

2

Народные танцы.

3

Городьба для задержания воды.

4

Троистая музыка — оркестр, состоящий из трех музыкальных инструментов: скрипки, бубна и цимбалов.

5

Вал в ткацком станке.

6

Крупно дранное зерно.

7

Конец, смерть (диал.).

8

Палка, которую используют для стягивания чего-либо связанного: круговые повороты ее стягивают веревку туже. В старину способ смертной казни — «удавливание цуркою».

9

Свадебный хлеб особого рода.

10

Небольшие булочки.

Content

Праздник последнего помола

Прощальный поклон

Дикая груша

Большевик

Дороги

Отцовские следы

Годовалый телок

Колокола

С утра до вечера

Дед Лукьян и баба Руся

Похороны

На току

Групповой портрет

После проводов

Обновление

Нимальс-Нименко

Гордеева одиссея

Урок для сына

Легковушка с чужими номерами

На торжище

Пастух

Незваный гость

Про Олену Кабачкивну и прочее

Исповедь интуриста

Каролинка

Продолжение исповеди

Жирный Карп

Тодось

Всполошенные люди

Христя Плютиха и другие

На плавнях

Измена

Вдовец

Благословение

Чумаки

Заповедь

Бурная ночь

Праздник последнего помола

Примечания