Джойс Кэрол Оутс

48 улик

Joyce Carol Oates

48 CLUES INTO THE DISAPPEARANCE OF MY SISTER

Copyright © 2023 by Joyce Carol Oates

© Новоселецкая И., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Посвящается Отто Пенцлеру

Часть первая

Глава 1

Шелк.

Белый, воздушный шелк. Лужа шелка, вялыми складками растекшаяся на полу, там, где (предполагает охочий до пикантных зрелищ созерцатель/вуайерист) она обнажила тело, стряхнув с себя платье. Там, где оно соскользнуло с нее, будто змея. Белая змея, белая, как нетронутый снег, как камелии, сползла по ее ногам на пол и с шипением улеглась на ковре.

Бесплотная, невесомая груда шелка, источающая слабый аромат благоуханного женского тела.

Это ли не ключ к разгадке? Платье-комбинация от Диор из тончайшего белого шелка. Оно принадлежит моей сестре М. И оно же было обнаружено на полу ее комнаты.

Сразу же после исчезновения М. 11 апреля 1991 года.

Или этот предмет одежды не имеет особого значения? Так, обычная вещь, случайно попавшаяся на глаза? Несущественная, малозначительная деталь? Не ключ к разгадке?

(В более поздний период истории, в XXI веке уж точно, белое шелковое платье М. исследовали бы на предмет ДНК, в частности, проверили бы, нет ли на нем такой грязной улики, как сперма. Но в 1991 году в маленьком городке Аврора на берегу озера Кайюга в штате Нью-Йорк о судебной экспертологии знали мало, и потому элегантное шелковое платье на бретельках от Диор аккуратно висело на плечиках в гардеробе М., куда его убрала я, заботливая младшая сестра, и все те годы, чистое и опрятное, ждало ее возвращения.)

(Хотя, конечно, шелковое платье на полу в комнате М., наверное, можно счесть «ключом к разгадке», если знать, сама ли М. купила его во время своего трехгодичного пребывания в Нью-Йорке или оно было подарено ей любовником. И если это подарок, тогда от кого?)

(Впрочем, подозрение должно бы вызвать уже то, что платье было брошено в спешке или по небрежности, а ведь М. любила порядок и обычно, уронив на пол что-то из одежды, немедленно поднимала вещь, вешала ее в шкаф или аккуратно складывала и убирала в ящик комода.

Маргарита Фулмер слыла невозмутимой, спокойной, хладнокровной женщиной. Она была скульптором – и по профессии, и по своей природе. Сама обтесывала, лепила, придавала формы, но чужому влиянию не поддавалась.)

(Неряшливость скорее была характерна для Дж. – «проблемной» младшей сестры М. Это она имела привычку бросать на пол в своей комнате одежду, которая копилась там по многу дней, а то и недель, и не позволяла домработнице что-либо трогать в ее спальне. Но поскольку Дж. никуда не пропадала из Авроры, никому дела не было до беспорядка в ее комнате, и за двадцать два года ни у кого не нашлось времени на то, чтобы все там тщательно осмотреть.)

Шелк. Белый, воздушный шелк. Мерцая и переливаясь, соскальзывает с женских бедер, с голого тела цвета слоновой кости, обнажает его с шуршанием, похожим на шипение змеи. И ты смотришь, сама того не желая, ведь подглядывать унизительно, это попрание собственной гордости, самоуважения. Пытаешься не смотреть, однако (беспомощно) наблюдаешь, как легкое платье-комбинация падает на пол, растекается лужицей у бледных обнаженных женских ног.

Глава 2

Зеркало в зеркале.

Именно в зеркале, в котором отражалось другое зеркало, я увидела сестру утром того дня, когда ей предстояло «исчезнуть» из нашей жизни.

То есть мне случилось увидеть именно отражение М., потому как саму Маргариту я (фактически) не видела – только ее силуэт в зеркале.

(О человеке, чей образ [отраженный] мы видим, принято говорить, что это тот или та. Расхожее, но не совсем точное определение. Правда, отражение М., на которое я в тот день взглянула, было отражением [загадочной, непостижимой] М. Я увидела отражение отражения.)

В нашем доме день всегда начинается очень рано. Зимой, еще не рассвело, а мы все уже на ногах, а бывает, и при полном параде.

Тогда был апрель. По-зимнему холодный рассвет медленно – неохотно – рассеивал темноту ночи, словно божественное око, мало-помалу озаряя свинцовое небо.

Я шла вниз и, минуя комнату М., заметила, что дверь отворена, будто ее распахнуло сквозняком. Меня это удивило: обычно М. плотно закрывала дверь, чтобы ни у кого не возникло соблазна зайти и пожелать ей доброго утра. Не устояв перед искушением, я заглянула в комнату сестры и примерно в шести футах от себя в вертикальном зеркале на внутренней стороне полуоткрытой дверцы платяного шкафа увидела отражение М. Сама она находилась в дальнем конце комнаты, стояла перед туалетным столиком с зеркалом. От неожиданности я невольно задержала на ней взгляд, толком даже не сознавая, что вижу призрачное лицо сестры в зеркале на дверце шкафа, в котором отражалось зеркало туалетного столика, – то есть смотрю на ее двойное отражение.

Теперь, двадцать два года спустя, все это вспоминается как некий таинственный сон, разгадку которого за минувшее время я так и не нашла. Напротив, вопросов только прибавилось.

(Возможно, боковым зрением я «увидела» на полу платье от Диор, но в ту минуту этого не сознавала. И если теперь, когда я вспоминаю то мгновение, мне кажется, что я отнюдь не безотчетно обратила на это внимание, значит, мой разум самым изощренным и коварным способом обманывает сам себя.)

(Нет, я не видела, как тонкое платье соскользнуло с голого тела сестры и белой переливчатой лужицей растеклось у ее ног. Я уверена, что не видела этого, хотя кажется, будто та картина стоит перед глазами.)

Зато я совершенно ясно помню, как моя (восхитительная) (обреченная) сестра стояла ко мне спиной в дальнем конце комнаты и расчесывала прямые белокурые волосы с серебристым отливом, отражаясь в вертикальном зеркале, к которому были прикованы мои глаза. Я наблюдала за ней с некой испуганной зачарованностью, а сама думала: «Нет, это запрещено!» Со страхом таращилась на сестру, будто была не взрослой женщиной двадцати пяти лет, сформировавшейся личностью, так сказать, а подростком. Девочкой-подростком, с малых лет благоговевшей перед (надменной, элегантной) сестрой, которая была старше меня на шесть лет.

Когда смотришь в открытую дверь на святая святых чужой жизни, возникает ощущение неловкости: ты боишься, что увидишь другого человека, сестру, в состоянии не предназначенной для твоих глаз интимности – в состоянии наготы.

Была ли М. обнаженной, когда стояла перед зеркалом туалетного столика, отражавшемся в зеркале на дверце шкафа? Белая прямая спина, идеальный изгиб талии, красивые ягодицы, бедра, стройные ноги. Линия позвоночника, изящные запястья, лодыжки.

(Разумеется), сообщая полиции, что я (мельком, совершенно непроизвольно) заглянула в комнату сестры, я ничего не сказала про то, во что была одета М. Если бы кто-то из следователей додумался спросить меня об этом (а ведь ни один не поинтересовался), я бы, морща лоб, ответила: «О, даже не знаю, в халате, наверное. В чем же еще?»

Ничто так не раздражает, как чужое любопытство, стремление постороннего человека сунуть нос в твои тайны.

Не лезьте в личную жизнь моего отца, и в мою тоже. Держитесь от нас подальше, черт бы вас побрал!

Вне сомнения, к тому времени М. уже приняла душ в своей устаревшей ванной с едва функционирующим оборудованием, где, наверное, она долго намывала шампунем длинные роскошные волосы, которые (небезосновательно полагала я) она мыла несколько раз в неделю – из тщеславия. М. гордилась собой, своей внешностью. Природа наделила ее, так сказать, «классической» красотой.

А вот я, младшая сестра Дж., зачастую неделями не удосуживалась помыть голову, да и вообще не имела желания задумываться о своей внешности – по вполне понятным причинам.

М. пользовалась щеткой с золоченым корпусом, некогда принадлежавшей нашей маме. Томными движениями расчесывала волосы по всей длине, отчего они электризовались и трещали.

Да, на это я обратила внимание. На треск статического электричества. От него волоски на моих руках тоже вставали дыбом.

Странно, что М. меня не заметила. Не догадалась о том, что стремительно надвигается на нее из будущего, летит на расправленных темных крыльях.

Я едва сдержалась, чтобы не окликнуть ее: «Эй, привет! Привет».

Я едва сдержалась, чтобы не предостеречь ее: «Маргарита! Берегись!»

Если б я позвала сестру, обратила бы она на меня взгляд в зеркале (в зеркалах) или, вздрогнув, обернулась бы ко мне?

Этого я никогда не узнаю. Потому что заговорить с ней не осмелилась.

До сего дня феномен зеркала в зеркале остается загадкой: маловажная подробность, случайность в тот критический момент. И все же это существенная деталь. Ведь если бы на какое-то время два зеркала не расположились на одной линии, я не смогла бы в последний раз увидеть свою сестру. Эффект зеркала в зеркале был необходимым условием, поскольку при обычных обстоятельствах дверь ее комнаты загородила бы от меня М., стоявшую перед туалетным столиком.

Получается, что волею случая холодный сквозняк в коридоре на втором этаже распахнул дверь комнаты М. Впрочем, это не стоит расценивать как неожиданность: в нашем старом доме дует изо всех щелей.

(Сквозняк, распахивающий двери, – досадное неудобство, с которым я сама научилась бороться: когда находилась у себя в комнате, непременно дверь изнутри подпирала тяжелой стопкой книг.)

«Комната» М. – как ее называли – представляла собой не одну, а целых три смежные комнаты на восточной стороне дома. Из их окон открывался вид на пенящиеся волны озера Кайюга – одного из крупнейших «живописных» Пальчиковых озер[1], раскинувшегося примерно в ста футах от нашего дома.

Моя комната – в единственном числе – располагалась через коридор, соседствуя, но, разумеется, не соединяясь с покоями главы дома – анфиладой комнат, занимавших всю остальную часть второго этажа.

(Это были комнаты отца. Я туда не заходила по собственной инициативе или появлялась там крайне редко. Обычно только по приглашению. Некогда родительские покои благодаря стараниям мамы были красиво убраны, но с годами убранство обветшало, приобрело неухоженный вид. Отец давно жил там один и делал это неохотно. Он предпочитал проводить время в своем офисе в деловом районе Авроры или в домашнем кабинете, расположенном в глубине дома на нижнем этаже.)

Идя по коридору, я лишь на мгновение задержалась у приоткрытой двери комнаты М., словно это был не катастрофический, пожалуй, даже судьбоносный день (если судить задним числом) в жизни нашей семьи, а самый обычный. Направлялась я к парадной лестнице с перилами из твердой древесины и широкими ступеньками, застеленными потертой темно-бордовой ковровой дорожкой. Эта лестница разительно отличалась от «черной» – узкой, с более дешевым и тонким покрытием, – которая наряду с семью спальнями и пятью ванными тоже имелась в нашем старом массивном доме на Кайюга-авеню, построенном в стиле эпохи Тюдоров.

Шла я как лунатик, зачарованная эффектом «зеркала в зеркале» (о чем тогда я еще знать не могла), который буду вспоминать многие-многие годы. Зеркала М. на вид были отнюдь не зловещими, а скорее нейтральными, как любое стекло, независимо от того, что мы через него видим. Но именно потому, что в поле моего зрения эти два зеркала на мгновение случайно сошлись на одной линии, создалось впечатление, что они, будто предостерегая, наделили аурой нереальности, иллюзорности, даже некой фантасмагоричности типичную бытовую картину: одна из обитательниц дома, минуя комнату старшей сестры, спускается к завтраку примерно в 7: 20 утра на заре наступающего дня, одного из многих, как казалось, самых обычных, ничем не примечательных дней в апреле 1991 года.

В связи с чем возникают сомнения: «заглянула» ли я через те зеркала в глубь некой сокровенной непостижимой тайны или то зеркало в зеркале само по себе являлось некой сокровенной непостижимой тайной?

Глава 3

Пропала без вести.

Впоследствии будет объявлено, что М. «исчезла с лица земли». «Растворилась в воздухе». «Бесследно сгинула».

Так ли это было? А так бывает?

Ведь на самом деле никто не исчезает. Каждый человек где-то есть, просто мы не всегда знаем, где искать.

Даже мертвые – их останки. Они покоятся где-то.

В Авроре всем известно, что отец до сих пор не теряет надежды. И я, младшая, менее красивая, менее талантливая сестра, если меня спрашивали, тоже всегда выражала «надежду».

– Да! Каждый час каждый божий день я стискиваю зубы от беспокойства, отчаяния, обиды и ярости. Моя сестра не «пропала без вести» – моя сестра где-то есть.

Многие слышали, как я говорила со всей серьезностью:

– Может, она где-то прячется. Или изменила внешность. Просто чтобы досадить нам. Досадить мне.

И спустя мгновение добавляла:

– Даже если Маргариты нет в живых, все равно она должна где-то быть.

Хотя бы ее хрупкие кости. Прядь серебристо-светлых волос, которые столь соблазнительно падали ей на спину.

Может быть, остатки некогда идеально ровных жемчужных зубов. Посмертный оскал, с триумфом выглядывающий из утрамбованной черной земли.

Глава 4

Ранняя весна.

В северной части штата Нью-Йорк весна наступает медленно, вырывается из зимы, как пар дыхания из пасти пещеры.

Неизвестно, когда точно М. вышла из дома. Лично я не видела, как она уходила, и отец тоже (о чем мы оба сообщили полиции). Наша домработница Лина тоже ее не заметила. Предположительно, она ушла после 7: 20 утра. Вероятно, не позже восьми. Потому что примерно в это время М. – обычно пешком – отправлялась в колледж, куда она редко прибывала позднее девяти часов.

Немного хмурое утро. Четверг. Самый что ни на есть заурядный день.

С карнизов нашего дома свисали сосульки, под ногами – слякоть, ледяная каша, тисы с северной стороны все еще были подернуты инеем, который не спешил таять. Обратила ли на это внимание М.? Или она думала о чем-то совершенно другом?

Думала ли М. – виновато – о чем-то совершенно другом?

Городок Аврора-он-Кайюга построен на пяти-шести холмах, с которых открывается вид на озеро, отвечающее за местный климат. Благодаря так называемому озерному эффекту[2] погода здесь быстро меняется: то лучи солнца пронизывают облака, то дождь собирается.

Пожалуй, определенно можно сказать, что М. ушла из дома в обуви фирмы «Сальваторе Феррагамо» – коричневато-красных ботильонах на низком, но вполне различимом каблуке. Ее следы вели через высокие тисы за нашим домом к узкой асфальтированной дороге, от которой примерно через полмили тянулось ответвление в сторону «исторического» кампуса женского колледжа Авроры, основанного в 1878 году. Раскинувшийся на крутом склоне, студгородок представлял собой скопление старых зданий из красного кирпича – строгих по стилю, с пострадавшими от непогоды мрачными обшарпанными фасадами. Саут-Холл, Майнор-Холл, Уэллз-Холл, Фулмер-Холл, примыкающий к новому зданию школы изобразительных искусств Кайюги, где М. работала художником-педагогом и вела курс занятий по скульптуре.

Отпечатки ботильонов М. вели от задней двери нашего дома через газон с вытоптанной травой площадью примерно в один акр на ничейную территорию – лесистый участок с побитыми зимой лиственными деревьями и кустарниками, принадлежавший округу Кайюга. Вскоре следы сестры терялись среди множества других – людских и звериных – на извилистой тропинке, которая тянулась через лес к Драмлин-роуд.

Если бы мы знали. Если бы догадывались, что она никогда не вернется. Тогда мы сфотографировали бы отпечатки ботильонов «Феррагамо». Определили бы, продолжаются ли ее следы по другую сторону Драмлин-роуд или к тому времени они уже исчезли, что могло означать лишь одно: кто-то (неизвестное лицо) на дороге остановил свой автомобиль перед М. и заставил ее сесть в машину. А быть может, она по доброй воле села в эту машину, тихо поприветствовав водителя: «А вот и я».

Глава 5

Видели в последний раз.

Сколько раз меня спрашивали: «Когда вы видели сестру в последний раз? О чем вы с ней разговаривали?»

И я старательно объясняла, что последний раз видела М. примерно в 7:20 утра в день ее «исчезновения», но мы вообще не разговаривали.

Я ее видела; она меня – нет.

Но эти дураки никак не унимались, все выпытывали и выпытывали у меня, когда я общалась с сестрой в последний раз и что она говорила. И я, напрягая память, честно отвечала:

Маргарита не говорила мне ничего такого, что указывало бы на то, что она несчастна, встревожена или обеспокоена.

Я не поясняла, что мы не в таких отношениях! Да, мы сестры, но не настолько близки, чтобы доверять друг другу свои тайны, и Маргарита уж тем более никогда не стала бы рассказывать мне о своих любовниках. Вы слишком наивны, если думаете иначе.

Не уточняла я и то, что на самом деле видела не саму сестру, а ее отражение в двух зеркалах.

И лицо М. я видела не отчетливо. В стоящем на туалетном столике зеркале оно представляло собой размытый овал с полустершимися чертами. Едва знакомый. Если б я не была уверена, что это моя сестра, никогда бы ее не узнала. Красота, обезображенная изъянами.

Зеркала удваивают расстояния, превращая привычное в нечто странное.

Глава 6

Месть.

Есть знаменитое и вместе с тем скандальное произведение искусства – рисунок Виллема де Кунинга[3], «стертый» Робертом Раушенбергом[4] в 1953 году. Можно было бы сказать, что менее значимый художник мстит великому мастеру, уничтожая его творение. Этакий акт вандализма, который можно принять за эксцентричность.

Ведь разве уничтожение работы великого мастера для незначительного художника не есть самый верный способ доказать свое превосходство?

Я – не художник. М. не боялась, что я уничтожу ее работы.

Я писала стихи. Но мои сочинения для всех были тайной – зашифрованные письмена в ящиках стола, где их могли «прочесть» только мыши.

М. были очарованы все, кто ее знал, особенно наши родители.

Природа наделила М. красотой. Несправедливость. Всякая красота – несправедливость. М. была добра, но мне казалось, что ее доброта проистекала из тщеславия. Мягкосердечие тоже было присуще М., но оно проявлялось, когда она решалась снять броню с души. Она (это было очевидно для всех) любила меня. Или чувствовала привязанность ко мне.

Я не была соперницей М. Меня, нескладную младшую сестру, никто не воспринимал всерьез. Я словно была косматой пастушьей собакой, грузной, неуклюжей, с влажными глазами навыкате, большим мокрым носом и высунутым розовым языком. Собакой, которая быстро выбивается из сил, поднимаясь по лестнице, и потом никак не может отдышаться.

Даже мое имя, Дж. – Джорджина, – было куда менее благозвучным, чем Маргарита.

Меня назвали в честь какой-то маминой тетки. Та была замужней матроной, имела дом в престижном районе Авроры, имела слуг и детей, а после смерти ее предали забвению. В общем, полнейшее ничтожество. Оскорбление!

Говорили – утверждали, – что после маминой кончины М. вернулась домой из Нью-Йорка ради меня. Что М. «отказалась от стипендии Гуггенхайма[5]», которая обеспечила бы ей год творческой свободы, что эти деньги ей пришлось возвратить, когда она снова обосновалась в Авроре. Однако я знаю наверняка, что М. грант фонда Гуггенхайма не возвращала.

Среди наших родственников – в частности, среди инфантильных кузин – была популярна сплетня, будто моя сестра вернулась в Аврору, чтобы «спасти» меня, когда я (якобы) находилась на грани самоубийства.

(Полнейший бред: я «верю» в самоубийство не больше, чем, к примеру, отец. Подобно своим далеким воинственным предкам-тевтонцам, он считал, что покончить с собой значит чертовски потешить врага.)

Зачем ненавидеть сестру, которая выказывала мне участие, когда замечала меня, находила для этого время? Зачем, черт возьми, ненавидеть сестру, ведь она (как говорят) была единственным человеком, которому я была небезразлична настолько, что она заботилась обо мне? После смерти мамы, в тот туманно-паршиво-вонюче-вязкий период, который начисто стерся из моей памяти.

Веселые были времена! Забавно было наблюдать, как пылесосят, моют, отдраивают, проветривают мою комнату-свинарник, в которую отчаявшуюся Лину я не впускала целый год. Куда даже папа, Зевс нашего домашнего Олимпа, не осмеливался войти.

М. навязывала мне свое дорогучее французское мыло с ароматом лаванды, давала взятку, чтобы я чаще принимала душ.

Заплетала мои густые «строптивые», как она выражалась, волосы. Обещала на день рождения свозить на Ниагарский водопад – «только мы с тобой, Джиджи…»

Джиджи! Мое тайное прозвище, которым нарекла меня М. Никто другой его не знал.

Джиджи! Меня охватывает исступление: хочется вопить, из горла рвется истеричный смех, крик. И это омерзительно, ведь столько лет прошло, пора бы уже про эту глупость забыть. Хоть бы кто-нибудь залепил мне рот грязью.

Естественно, М. отдавала мне свои вещи – вещи, которые идеально подходили ей, великолепно сидели на ее стройной фигуре, а мне были малы или не соответствовали моему стилю, моим потребностям. О чем М., разумеется, прекрасно знала.

Взять, например, замшевую дамскую сумочку цвета лаванды. Она потеряла товарный вид в первый же раз, как я вышла с ней на улицу и попала под дождь. (Разве Дж. не знала, что дождь губителен для дорогой замши? Нет? Да?)

Возможно ли – хотя, конечно, маловероятно, – что сестра отдала бы мне и свои ботильоны фирмы «Феррагамо», которые купила в Нью-Йорке? Жестокая шутка, если учесть, что Джиджи вряд ли сумела бы запихнуть свои лапы десятого размера в элегантную обувь седьмого.

Да, но, быть может, существует некий дьявольский сценарий, в соответствии с которым расчетливая Джиджи, завладев теми самыми ботильонами, сумела наставить на земле вереницу их отпечатков, которые вели от заднего фасада дома на ничейную лесополосу и там «терялись» среди путаницы других следов.

Но когда бы Джиджи успела это проделать? Явно же не утром 11 апреля 1991 года.

Возможно, предыдущей ночью. Тайком.

Ведь никто (кроме младшей сестры) не сообщал о том, что видел М. в то утро.

Так что, пожалуй, было бы ошибкой утверждать, что в то утро М. вышла из дома в ботильонах фирмы «Феррагамо». Это верно подметили следователи, указав, что отчетливые следы ботильонов вели от задней двери/заднего крыльца дома через потрепанный зимой газон на прилегающие к нашим владениям общинные земли, где они смешивались с другими следами и терялись.

Столько всяких может быть! Тем не менее – волнующая мысль! – одно из этих «может быть», сколь бы невероятным и немыслимым ни казалось то, что оно подразумевало, является Правдой.

Глава 7

11 апреля 1991 года.

На этот день в ежедневнике М. имелись только две стандартные пометки карандашом: 14: 00 – урок в колледже, 17: 00 – заседание комитета.

На следующий день – в 9 утра прием у стоматолога.

На следующей неделе – такие же обычные записи: встречи, заседания, занятия со студентами. Заурядность и стабильность повседневной жизни. Ничего значительного, ничего такого, что следователи могли бы счесть зацепкой.

Если только М. специально не спланировала свой календарь на апрель таким образом, чтобы нарочитой заурядностью ввести всех в заблуждение.

* * *

В будние дни М. обычно приходила в художественную школу рано утром, чтобы поработать в своей мастерской, пока никто не мешает. И когда она не появилась к полудню, ее (очевидное) отсутствие наконец заметили на факультете изобразительных искусств, хотя (какое-то время) почти никто не высказывался на этот счет. В два часа дня студенты стали собираться на занятие по скульптуре, и вот тогда-то и выяснилось, что М. нет и что телефон ее не отвечает. Начались расспросы: «Кто-нибудь видел сегодня Маргариту?», «Вы сегодня разговаривали с Маргаритой?»

Нет, пока никто не беспокоился. Люди спрашивали с вежливым любопытством: «Кто-нибудь видел Маргариту утром? Нет?»

Обратите внимание: имя «Маргарита» произносили почтительно. С восхищением, а не с недовольством.

Именно Мар-га-ри-та – полное, мелодичное имя, а не пошлое нагромождение слогов.

Миновал еще час. Коллеги и студенты М. с возрастающим любопытством недоумевали: а где же М., почему она не позвонила или не прислала записку? В мастерской ее точно нет, как нет нигде в здании факультета изобразительных искусств. И нет абсолютно никакой информации.

И все же (пока) никто не тревожился, не беспокоился о том, что с М., вероятно, случилось несчастье, что, быть может, она заболела, попала в аварию, в беду.

Предполагали, что в доме Фулмеров возник «семейный кризис», ведь было известно – не всем, но некоторым, – что у младшей сестры М., Дж., были какие-то отклонения…

Какие отклонения? Психические?..

Она лежала в больнице? В Буффало?

Об этом упоминали с большой осторожностью, так как все знали, что М. – женщина закрытая и не обсуждает жизнь своей семьи. Этим она отличалась от коллег-художников, которые бесстыдно сплетничали, жестоко высмеивали своих проблемных или забавных родных и близких, выставляя их на потеху окружающим, словно комиксы на доске объявлений.

Никогда ничего не рассказывала она и о своих любовниках. Даже неясно, был ли в жизни М. мужчина на момент ее исчезновения.

Разве что шелковое платье-комбинация от Диор являлось ключом к разгадке тайны: не «благоуханное», а «пахучее», отдающее характерным мужским духом…

Но этого никто не узнает. Никто из посторонних не вторгнется в комнату М. и не станет нагло, с подозрением рассматривать «улику», оставленную пропавшей без вести женщиной, ведь после ее исчезновения я благоразумно подобрала воздушное, невесомое, точно нижнее белье, платье, которое М. почему-то бросила на полу, повесила его на плечики и задвинула в самую глубь ее платяного шкафа, где оно затерялось среди других вещей. Так что пытливые детективы вряд ли его найдут.

Пусть я и не одобряла то, что М., возможно, в тайне от меня вела беспорядочную половую жизнь, мне было очень важно сохранить доброе имя семьи Фулмер, история которой восходит к периоду появления первых поселенцев в этой части штата Нью-Йорк – к 1789 году.

К востоку отсюда, недалеко от Олбани, есть даже округ Фулмер, где обосновались первые представители нашего рода, вернее, его ветвь, которая давным-давно откололась от нашей и интереса для нас не представляет.

* * *

Всю вторую половину дня 11 апреля личный телефон М., который стоял в ее комнате, не умолкал. Лина в соответствии с просьбой М. трубку не брала. Звонили коллеги, друзья и подруги М. из школы изобразительных искусств.

Все спрашивали, где она, оставляли сообщения. Всего было восемь сообщений от «обеспокоенных» друзей и одно – назойливо «срочное» – от коллеги (мужчины), который работал старшим художником-педагогом в том же колледже.

Вообще-то было и второе «срочное» сообщение от этого типа – псевдохудожника с манией величия, назвавшегося Элком. Он обращался к М. оскорбительным тоном, словно был ее хозяином. (Об этом несносном Элке я расскажу чуть позже.)

(А где в эти часы была я сама? Об этом меня позднее спросят следователи. И я с радостью сообщу этим идиотам, что была на работе, где же еще! Нескончаемый поток посетителей в почтовом отделении на Милл-стрит, двое моих коллег, работавших вместе со мной за стойкой, начальник – все могли подтвердить и подтвердили, что в тот день я была там.)

(Это просто смешно! Местонахождение, алиби, зацепки. Все эти шаблоны полицейских расследований – банальные и истрепанные, словно старый протершийся ковер, по которому все же надо пройти, стиснув зубы, глядя строго перед собой, всем своим видом демонстрируя невиновность.)

Не подозревая о возникшем переполохе в связи с исчезновением М., я работала в почтовом отделении на Милл-стрит до пяти часов вечера. И не было у меня никаких дурных предчувствий или опасений – ничего!

Потом я отправилась домой. Не шла, а тащилась, хмуро уставившись взглядом в землю. На прохожих старалась не смотреть. Подобно летучим мышам, издающим сигналы эхолокации, я распространяла вокруг себя ауру неприступности: никаких радостных приветствий, никаких «как поживаете», никаких «заранее благодарю».

В отличие от М. своей машины у меня не было. Как и водительских прав, которые в штате Нью-Йорк власти по своему усмотрению одним гражданам выдают, а другим почему-то отказывают в выдаче.

Придя домой, я услышала, что в комнате М. звонит телефон. Я поднялась по лестнице на второй этаж. Звонили несколько человек, а может, один и тот же, но настойчиво, неоднократно. Меня раздражал этот трезвон: после целого дня работы на почте, где приходилось обслуживать всяких придурков, которые не способны нормально заклеить скотчем посылки, нервы мои были на пределе. Поэтому я отважилась войти в комнату М. в ее отсутствие (решила, что сестры там нет) и ответить на этот чертов звонок.

– Да? Алло? – рявкнула я в трубку без всякого намека на вежливость. – Если вам нужна та, о ком я думаю, извините, ее сейчас нет.

Почему в голосе этой дуры слышится озабоченность? Кто эта женщина, притворяющаяся, будто она очень беспокоится о моей сестре? Не сдержавшись, я прервала ее в присущей мне грубой, бесцеремонной манере, и это глупая Сэлли – или как там ее – опешила и, заикаясь, залепетала:

– Но… где же Маргарита? Вы ее сестра? Разве вы не волнуетесь? Ведь на Маргариту это совсем не похоже. Она не пришла на урок скульптуры, не представив никаких…

– А вы-то откуда знаете, что похоже, а что не похоже на мою сестру? – фыркнула я. Какая-то незнакомка истерично кудахчет, как курица, у которой отрезали голову, если, конечно, отрезанная голова может кудахтать. – Может, она уже в Тимбукту, вам-то что?

Я со смехом положила трубку.

А через несколько минут телефон снова зазвонил, и я опять ответила:

– Извините, вы ошиблись номером. По-ка-а.

Это я произнесла с китайским акцентом. И рассмеялась.

Ну и придурки! Чего, спрашивается, переполошились? Причин для беспокойства нет. Никакого ЧП не произошло.

Я бегло осмотрела комнаты М., включая спальню. Кровать была аккуратно застелена покрывалом, которое лежало одинаково ровно со всех сторон. Зашла я и в ванную, где на вешалках аккуратно висели полотенца.

Решила, что позже, если того потребуют обстоятельства, я произведу более тщательный осмотр.

Так, надо закрыть дверь. Поплотнее. Чтобы М., когда вернется, не заподозрила, что кто-то вторгался в ее драгоценное личное пространство.

К этому времени назойливые коллеги М. уже вовсю названивали папе, сообщая ему, что моя сестра не пришла на работу, пропустила назначенные встречи, «а это совсем не похоже на Маргариту». Они спрашивали, дома ли она, здорова ли. Отец послал Лину проверить, нет ли М. в ее спальне. Там ее не оказалось, что я, разумеется, уже знала. Отец сам сходил в гараж: ее «Вольво» бледно-желтого цвета стоял рядом с его солидным черным «Линкольном». Но и в этом не было ничего необычного, ведь М. редко ездила в колледж на машине.

Однако где же М. могла быть в это время дня? Раз машина на месте, значит, она ушла пешком, рассуждали все.

Вообще-то М. частенько в одиночку отправлялась в дальние прогулки/походы, даже в плохую погоду. Она бродила по гористой сельской местности, которая простиралась за Драмлин-роуд, ходила по диким пустошам вдоль берегов озера Кайюга, где не было ограждений частных владений.

Она предпочитала гулять одна. Правда, иногда, непонятно почему, вероятно, по ошибке решив, что мне скучно или тоскливо, М. брала меня с собой.

Во время таких прогулок я чувствовала себя неуклюжей и раздраженной. М. бодро шагала по тропе впереди, словно забыв обо мне, а потом вдруг резко останавливалась и ждала, пока я, запыхавшаяся и потная, ее догоню.

Просто воплощение терпения. Она никогда не закатывала глаза. Ну что вы, как можно!

А потом еще удивлялась, почему это я обычно отказываюсь от прогулок с ней. Как будто ей было невдомек.

– Джорджина?

Отец близоруко сощурился на меня поверх двухфокусных очков, увидев, что я стою на лестничной площадке и смотрю в окно на причудливые облака. Гонимые ветром, они напоминали флотилию потрепанных штормами кораблей. В этот момент голова моя была совершенно пуста, словно гладкая стена, которую окатили водой из шланга.

В это время дня отец обычно работал – в конторе, что находилась в деловом квартале Авроры, или в своем кабинете в глубине дома: беседовал по телефону с консультантами по инвестициям из Нью-Йорка, с горячностью военачальника, раздающего награды и назначающего наказания, отдавал распоряжения насчет акций. Мы с детства усвоили, что в такие моменты отца нельзя отвлекать. Как будто у нас были какие-то причины ему мешать!

Однако сейчас он выглядел растерянным, словно заблудился. Взволнованный, рассеянный, к счастью, он не заметил, как я с виноватым видом спрятала то, что держала в руке. Это была одна безделушка из комнаты М. – маленькое недорогое украшение, которого сестра никогда не хватится; она могла бы заметить пропажу, если бы это был тюбик губной помады «Миднайт роуз» (израсходованный). В сущности, мне он был ни к чему, я ни за что не стала бы накладывать макияж, это все равно что садовым совком размазать на лице шпаклевку или нанести на мои пухлые щеки клоунские румяна.

Отец спросил, видела ли я сегодня Маргариту, но я из-за гула в ушах не расслышала его вопрос. Он повторил, и с моих губ сорвался крик, удививший нас обоих:

– Нет! Я не видела Маргариту с самого утра. Почему все спрашивают меня о ней?!

* * *

Вскоре стали звонить наши родственники. В Авроре вести распространяются стремительно.

Где Маргарита? Маргарита не объявлялась? Кто-нибудь сегодня видел Маргариту?

С момента исчезновения М. не прошло и восьми часов, а уже пошел слух, что с М., должно быть, что-то случилось, это на нее не похоже.

Да, такой вот бред! Но, по-видимому, только я одна это понимала.

Отец заявил, что сам будет отвечать на звонки. Не позволил Лине даже снимать трубку.

«Командный» голос отца. Жесткий голос мужчины, привыкшего к тому, что его слушают. Громкий голос человека, у которого проблемы со слухом. Родственники по телефону справлялись об М., а отец молниеносно отвечал вопросом на вопрос, подобно тому, как вошедший в раж игрок в пинг-понг мгновенно отбивает шарик.

Есть известия о его дочери? Маргарита звонила кому-нибудь из них? Она уехала из города, никого не предупредив? У Маргариты есть друзья в Итаке. Может, она там?

(Но если М. уехала в Итаку, почему ее машина стоит в гараже?)

(На это обстоятельство в дальнейшем будут ссылаться как на свидетельство того, что М. уехала не по своей воле. Ведь ее «Вольво» остался в гараже! Как будто это что-то доказывало.)

Как-то раз позвонил тот настырный старший художник-педагог из ее колледжа. Он даже решился спросить у отца, нет ли какого-нибудь «приватного номера телефона», по которому он мог бы связаться с Маргаритой «по сугубо личному вопросу», а отец ответил ледяным тоном: «Сэр, кто бы вы ни были, мне все равно, коллега вы моей дочери или нет, имя Элк мне незнакомо, и подобная информация вас не касается. Всего доброго!»

(Тогда нам не показалось странным, что этот Элк так настойчив, как будто между ним и М. существовали некие отношения, о которых мы не знали.)

Отец был так встревожен, что не мог сидеть дома. Настоял, чтобы мы с ним проехались в его солидном черном «Линкольне» по нашему городку. Мы медленно катили по Мэйн-стрит вдоль темных витрин магазинов (несколько из них принадлежали ему), затем свернули на Лейквью-авеню и поехали мимо сияющих огнями особняков наших родственников Фулмеров – тетушек, дядюшек, кузенов и кузин. Некоторые из них относились к М. и ко мне чуть лучше других, но ни у кого не было настолько близких отношений с М., чтобы она могла запросто зайти к ним в гости, не уведомив нас. Шмыгая носом, отец внимательно вглядывался в первый из этих домов, словно намеревался свернуть на подъездную аллею.

– Папа, не надо, – резко сказала я. – Не доставляй им такого удовольствия.

Он вздохнул, соглашаясь со мной. Маргарита уж точно не хотела бы, чтобы ее завистливые кузены и кузины болтали о том, что она пропала без вести.

Потом, все так же медленно, мы поехали по Черч-стрит, мимо окутанного мраком «исторического» кладбища. Потрепанные непогодой надгробия жутко светились в темноте, словно пораженные радиацией зубы. Казалось, они насмехались над нашими нелепыми и бесполезными поисками.

Затем – крутой подъем к студгородку колледжа. Застывшие здания из красного кирпича, унылые, похожие на фрегаты на гребне волны какого-то сухопутного моря. Колокольня, часовня. Монотонный бой курантов – девять вечера. Белый циферблат часов сияет, как лик самого идиотизма, лишенный выражения человеческого лица.

М. не хотела возвращаться в Аврору. Вернулась лишь «на время».

Она вела себя самонадеянно, ко мне относилась снисходительно. Ну как же! Она ведь вернулась домой из Нью-Йорка ради меня. А может, она мне завидовала.

Сестра вернулась домой после смерти мамы. Я по ней очень горевала (наверное, но точно не помню).

Хотя маму я не любила – то есть любила, но не очень.

Впрочем, я никого не люблю – так чтобы очень сильно.

М. согласилась работать в колледже при условии, что ее скромное жалованье будет перечисляться в стипендиальный фонд. Но чтобы об этом никто не знал: М. не хотела прослыть «филантропом», иначе ее коллеги-художники (большинство из них были старше сестры) чувствовали бы себя неловко в ее присутствии.

Да, конечно, по социальному статусу они были ниже Маргариты Фулмер. И им это давали понять.

Любой из ее коллег мог желать М. зла.

Наш род давно занимал видное положение в Авроре и окрестностях. Отец моего отца и его дед были членами попечительского совета женского колледжа, а теперь в него входил и мой отец. В нашей семье были банкиры, инвесторы, застройщики, благотворители. М. немало смутилась, когда узнала, что одно из старейших и наиболее солидных зданий в студгородке носит имя ее семьи.

Мама, разумеется, тоже происходила «из хорошей семьи». Кто бы сомневался.

В ее роду, как выяснилось, женщины имели предрасположенность к определенному типу онкологии. И многие умирали от рака.

О деталях я, пожалуй, умолчу.

Интересно, папу тоже посещали такие мрачные мысли? Если он вообще позволял себе думать о смерти матери, из-за которой наша, казалось бы, крепкая семья дала трещину.

Угрюмо глядя вперед, он медленно ехал по извилистым дорогам студгородка, иногда останавливался и всматривался в темноту между зданиями и в скрытые тенями уголки, которые в свете фар оказывались безжизненными и пустыми, как внутренность картонной коробки.

Я была взвинчена и, сидя рядом с отцом на пассажирском кресле «Линкольна», зажимала между коленями кулаки, чтобы не елозить и не дергаться. Я не решалась вслух произнести то, что само просилось на язык: «Пап, неужели ты правда думаешь, что Маргарита прячется где-то здесь в темноте? Правда думаешь, что найдешь ее тут?»

Если принцесса не желает, чтобы ее нашли, принцессу не найдут.

Заметив одинокую девушку на тротуаре возле библиотеки колледжа, отец остановил машину, опустил стекло на окне.

– Маргарита? Это ты? – срывающимся голосом окликнул он.

Я чуть не рассмеялась, но вдруг поняла, что папа вне себя от горя.

К счастью, девушка его не услышала. Она торопливо прошла мимо нас, прижимая к груди книги, и даже не оглянулась.

Глава 8

Тот нескончаемый день.

К десяти часам вечера стал накрапывать дождь. Я стояла у окна на верхнем этаже, смотрела в темноту и думала: «Теперь она промокнет, замерзнет. И принцесса смиренно вернется домой, поджав хвост, как побитая собака».

Однако к 11 часам вечера М. домой не пришла и не позвонила, чтобы объяснить, где она находится. И от ее имени тоже никто не позвонил.

Начал ли во мне просыпаться страх? Да, меня охватывал ужас, потому что к нам устремлялся мощный поток грязной воды, хотя дом наш стоял на холме, над городом, а я ненавидела хаос.

Я терпеть не могла беспорядок, если только, конечно, не устраивала его сама. Всякое нарушение домашнего уклада меня раздражало. Ничто так не нервирует, как отклонение от заведенного порядка. Я тружусь за стойкой почтового отделения на Милл-стрит по восемь часов пять дней в неделю, а свободное от работы время провожу в тишине и покое своей комнаты в отцовском доме и не люблю, когда в нашем налаженном быту что-то меняется. Например, когда ужин откладывается на несколько часов, а Лина греет и греет приготовленные блюда в теплой духовке, после чего на вкус они противные, как недоеденные остатки недельной давности. И особенно я не люблю, когда проклятый телефон беспрерывно трезвонит, тем более что звонят всегда ей, а не мне.

Было ясно, что этой ночью в нашем доме спать никто не будет. Мне требуется девятичасовой сон, если я хочу на следующее утро быть энергичной, со светлой головой, чтобы выстоять на ногах полный рабочий день, «приветливо» обслуживая посетителей почтового отделения, но разве кто-то подумал обо мне? Впрочем, это неудивительно.

Наконец папа, по настоянию взволнованных родственников, живших в квартале от нас на Лейквью-авеню, а также Лины, заламывавшей руки от беспокойства за мою сестру, позвонил в службу спасения «911». Делая заявление, он говорил неуверенно, с запинками, растягивая слова, что выдавало в нем человека, стоящего на пороге старости.

Да, у нас чрезвычайная ситуация!

– У меня есть все основания полагать, что моя дочь Маргарита находится в смертельной опасности.

Двоим полицейским, которые приехали к нам домой, он сказал, что с М. наверняка что-то случилось. Она не явилась на работу в колледж, где ее ждали, а вести себя столь безответственно не в правилах его дочери. Он сразу должен был догадаться, что она попала в беду, потому как утром за завтраком М. он не видел.

Можно подумать, мы всегда завтракали вместе! Иногда это бывало, но лишь случайно. С тех пор как мама заболела, а потом умерла, завтраки в нашем доме перестали быть общесемейным ритуалом.

Маргарита зачастую вообще не завтракала. Или, если завтракала, обычно в столовой колледжа. Я завтракала так, как мне заблагорассудится: дома ела хлопья Cheerios с молоком и банан, а на второй завтрак ходила в кафе напротив почты, где заказывала яичницу с беконом и ржаной тост с виноградным джемом. Папа по утрам бывал в мрачном настроении, и Лина аж в одиннадцать утра подавала ему на завтрак черный кофе с овсяной кашей.

«Вести себя столь безответственно не в правилах моей дочери», – повторил он несколько раз, словно это заявление содержало в себе некий глубокий смысл и должно было произвести на полицию столь же сильное впечатление, какое, казалось, оно производило на него самого.

Один из полицейских был заметно моложе второго. К своему неудовольствию, я узнала в нем смуглого парня со свинячьим лицом, с которым училась в школе. Теперь плотный, тучный, он моргал и щурился, рассматривая интерьер и высокие потолки дома в стиле Тюдоров на Кайюга-авеню, куда при обычных обстоятельствах путь ему был бы заказан: таких, как он, к нам в гости не приглашали.

Его взгляд упал на меня, и он вздрогнул. Словно не узнал, но в то же время узнал, однако не смел это показать, поскольку я смотрела на него с презрением.

Ведь Джорджина Фулмер сильно изменилась со школы.

И лицом, и фигурой. Некогда я была слабой, теперь – тверда как скала.

Некогда я была беззащитна перед дураками и задирами, теперь – неприступна, как моллюск: когда смотришь на него, видишь лишь раковину с тонкими бороздками и ни капельки розовой плоти.

– Мистер Фулмер, возможно, ваша дочь просто куда-то уехала на ночь, но к утру вернется, – с тяжеловесной медлительностью произнес полицейский постарше – ни дать ни взять гиппопотам, толкающий речь. – Такое мы наблюдаем сплошь и рядом. Это не значит, что она сбежала.

Сбежала! Боже, какая нелепость.

Я саркастически рассмеялась. Оба полицейских уставились на меня в изумлении. Отец обратил на меня неодобрительный взгляд.

Полицейский постарше спросил, что меня рассмешило, и я, не утруждая себя любезностями, объяснила этому идиоту, что моя сестра Маргарита – не подросток, ей тридцать лет и она преподает в колледже Авроры. Что она профессиональный скульптор, а не беглянка.

Папа положил руку мне на плечо – попытался успокоить меня, потому что я хохотала взахлеб, аж закашлялась. Оба полицейских таращились на меня во все глаза.

Ну и кретины! Разве им что-то можно доказать? Я оставила их, с трудом передвигая ноги, поднялась по лестнице в свою комнату и захлопнула за собой дверь.

Думала: ну вот, теперь они обыщут комнату М., обыщут весь дом.

От чердака до подвала. Все три этажа. Заглянут в «новый» – отремонтированный – подвал и в «старый», куда никто никогда не спускается, потому что там земляной пол, воняет сыростью и гнилью.

Но нет: в тот вечер они не стали осматривать комнату М. и уж тем более обыскивать весь дом.

Этот день! Этот день! Этот проклятый день.

До того длинный, долгий день, что к ночи уже и не вспомнить, что было утром: события расплываются как в тумане, подобном тому, что поднимается над озером и плывет в глубь побережья. Кто-то – с добрыми намерениями – зажег в доме все огни, и теперь он сверкал, как фонарь из тыквы на Хеллоуин, сообщая всей Авроре, что в доме № 188 на Кайюга-авеню что-то случилось. Но что именно?

И всему виной М. Вечно привлекает к себе внимание.

Я ее ненавижу и никогда не прощу.

Глава 9

Поиски.

История Авроры и ее сельских окрестностей знает мало случаев исчезновения взрослых людей, которых официально признавали пропавшими без вести. Обычно из дома пропадали девочки-подростки, которых называли беглянками. Серьезные преступления здесь совершались крайне редко: одно убийство за восемьдесят лет, которое в нынешнее время квалифицировали бы как «убийство на семейно-бытовой почве».

О похищениях – с целью выкупа и прочее – здесь слыхом не слыхивали. Об изнасилованиях, посягательствах сексуального характера и избиениях в полицию не сообщали, соответственно, такие случаи зарегистрированы не были.

Наиболее типичным преступлением в Авроре и ее окрестностях считался подростковый вандализм: граффити, покореженные почтовые ящики, опрокинутые мусорные баки, костры в полях на Хеллоуин.

И вот теперь, в апреле 1991 года, столкнувшись с загадочным исчезновением местной богатой наследницы, полицейский департамент Авроры в составе четырех человек попросил содействия у ведомства шерифа округа Кайюга.

По меркам правоохранительных органов взрослого человека рано официально признавать пропавшим без вести, если со времени его исчезновения прошли всего одни сутки. Однако сложившиеся обстоятельства, настойчивость отца, равно как и его высокое общественное положение в Авроре были залогом того, что исчезновение Маргариты Фулмер не осталось без внимания. О происшествии уведомили местные СМИ. Сообщения по радио и телевидению были выдержаны во взволнованно-тревожном и одновременно почтительно-объективном тоне. Моему удивлению не было предела, когда, включив телевизор, я увидела на экране лицо М., а над ним заголовок: «Жительница Авроры не вернулась домой ночевать».

12 апреля утром официально признали, что местонахождение моей сестры неизвестно целые сутки, и на ее поиски были отправлены специально сформированные отряды. Сотрудники полиции, пожарные-волонтеры округа Кайюга, школьники-старшеклассники, которых отпустили с занятий для участия в поисковой операции, крепкие молодые спортсменки из колледжа Авроры, местные граждане – все искали М. Позже к ним присоединились студенты Корнеллского университета, расположенного в Итаке. Услышав в новостях о пропавшей женщине и награде в $50 000, которые ее родные готовы заплатить тем, кто ее найдет, они сели в машины и через час пути вдоль озера были в Авроре.

Папа хотел предложить награду в $100 000, но следователи его отговорили. Они опасались, что столь крупная сумма привлечет слишком много внимания, и это не лучшим образом отразится на результатах поиска.

В полиции уже не умолкал телефон. Все кому не лень сообщали о том, что «видели кого-то», замечали «подозрительных личностей» там, где их быть не должно. Звонки поступали на радио и телевидение, и что ни день – все больше и больше.

Каждая «ниточка» будет отслеживаться, заверили нас полицейские. Очередная ложь, одно из бесконечного множества лживых утверждений, которыми нас будут потчевать еще лет десять, да и потом тоже.

Мы с Линой определили, что ни один из чемоданов М. из шкафа не пропал. И вся ее одежда на первый взгляд тоже была на месте. (Впрочем, Лина соглашалась со всем, что я говорила с присущей мне категоричностью: она не имела привычки возражать.)

У М. были наручные часы «Лонжин» – серебряные, с браслетом и дымчато-темным циферблатом, на котором маленькие цифры мог разглядеть только тот, чье запястье они украшали. Сестра редко выходила куда-нибудь без этой изящной ювелирной вещицы, тоже купленной в Нью-Йорке, и в утро ее исчезновения эти часы наверняка были на ней. Обычно М. не надевала кольца, если собиралась работать в мастерской, но мне кажется, что в то утро я видела на ее руке аметистовое кольцо, некогда принадлежавшее нашей бабушке… (Позже это кольцо я обнаружу на дне ящика своего туалетного столика, хотя понятия не имею, как оно туда попало!)

Мы с Линой обе считали, что М. ушла из дома не с одной из своих дорогих кожаных сумок, которые остались в ее комнате, а с повседневной – из пеньки, на длинном ремешке. В этой сумке лежали ее кошелек («Прада») и другие личные вещи.

К полудню 12 апреля выяснилось, что за прошедшие сутки по ее кредитной карте никаких операций не проводилось. Не снимала она деньги и со своего сберегательного счета в банке Кайюги.

Больше по счетам М. вообще не будет наблюдаться никакого движения. Оставалось только гадать, хорошая это новость, плохая или никакая.

Да! Я собиралась отправиться на поиски сестры в составе одного из отрядов – девушек-спортсменок колледжа Авроры.

Только той ночью я плохо спала, утром в голове пульсировала тупая боль, а ноги были как свинцом налитые, так что я с трудом спустилась на нижний этаж. Завтракать аппетита не было, чем я очень расстроила Лину. Она знала: если я не позавтракаю, у меня будет кружиться голова. Ей пришлось поддерживать меня, пока я, тяжело отдуваясь и чертыхаясь, пыталась запихнуть ноги (в шерстяных носках) в (резиновые) боты. Но к тому времени, когда я добралась до колледжа Авроры, поисковый отряд уже ушел (без меня), и не стоило рассчитывать, что я сумею их догнать.

Обидно до слез! Девушки-спортсменки, объединенные общим делом, прочесывают поля в поисках моей сестры, а меня среди них нет…

Другие поисковые отряды меня не интересовали, как и вся наша родня – кузины и кузены, племянники и племянницы. Они топтали поля в надежде увидеть себя в вечерних теленовостях.

В городе все стены и столбы были обклеены объявлениями о пропаже моей сестры. Конечно, меня грызло беспокойство, но еще больше – раздражение. Окружающие таращились на меня, задавали дурацкие вопросы.

Вы ее сестра? Когда видели ее в последний раз? Какой она вам показалась?

На досках объявлений возле публичной библиотеки, Дворца культуры, почтового отделения фото Маргариты Фулмер висело рядом с фотографиями преступников, разыскиваемых ФБР. Смех, да и только!

Как-то непривычно было всюду в Авроре видеть лицо М., под которым крупными буквами было напечатано: МАРГАРИТА ФУЛМЕР. ПРОПАЛА БЕЗ ВЕСТИ.

Казалось, это жестоко, что М. на фотографии улыбается. Выглядит счастливой, уверенной в себе. Не догадывается, что ее ждет.

Это ли не веская причина, чтобы не улыбаться, когда тебя фотографируют, да?

У М. на левой щеке сразу же под глазом имелся маленький лоснящийся шрамик в форме стрелы, но на фотографии он заметен не был. Сколько я ни вглядывалась в ее фото на объявлении, даже подносила его к свету, чтобы было лучше видно, шрам я так и не различила.

Глава 10

Богатая наследница.

Первые заголовки в (местной) прессе – «Пропала без вести жительница Авроры» – на следующий день были изменены на «Пропала без вести богатая наследница из Авроры» и благодаря стараниям «Ассошиэйтед пресс» распространились по всему штату Нью-Йорк, а 17 апреля 1991 года засветились и в авторитетной «Нью-Йорк таймс».

И с той минуты, как мою сестру в СМИ назвали «пропавшей без вести богатой наследницей», она никогда больше не будет просто «пропавшей без вести женщиной». Мало будет сказано и о ее профессиональной деятельности скульптора, разве что, может быть, в традициях поверхностной журналистики упомянут, что однажды ей присудили стипендию Гуггенхайма.

В сущности, о работах М. – она творила «абстракцию», «нерепрезентативное» искусство – особо и не найдут что сказать. Это вам не элегантные композиции Кандинского, Бранкузи, Мура[6] или произведения более популярных феминисток Марисоль[7], Буржуа[8], Кало[9]. Ее творения – это не понятные, пусть и гротескные образы, в которых журналисты могли бы усмотреть связь с несчастной судьбой пропавшей без вести женщины-скульптора.

Чертовски обидно! Это оскорбление.

Моя сестра была творцом, художником, а ее низвели до статуса богатой наследницы. Хотя М. меньше всего думала о том, что она богатая наследница. Для нее в жизни самым главным было ее творчество.

Но это напомнило мне – тычок под ребра, – что я тоже наследница.

В один прекрасный день мне отойдет папино поместье. И этот дом, и это владение. Если только Маргарита не вернется. Тогда папино наследство мы поделим поровну.

Глава 11

М. – художник.

У многих, естественно, возникает вопрос: значит, ключи к разгадке таятся в ее скульптурах?

Будто бы ключ к пониманию того, что произошло, где находится М., можно найти, глядя на ее работы – с полдесятка незаконченных скульптур в ее мастерской в колледже.

Как профессиональный художник М. выставляла свои творения под скромным именем «М. Фулмер», по которому не определить, кто автор – мужчина или женщина. Скульптуры М. были исполнены в так называемом стиле абстракционизма. Ярко-белые, серо-белые, голубовато-белые, кислотно-белые. Большинство было создано из природного камня. Куски горных пород она обтесывала, моделировала, шлифовала, полировала вручную, на что у нее уходили сотни часов усердного труда. Однако меня работы сестры ставили в тупик, раздражали.

Я не была поклонницей искусства М. Не восхищалась ее творчеством. И вовсе не из-за того, что творчество М. увлекло ее из Авроры в другой мир с центром в Нью-Йорке, принесло ей награды, гранты («престижной» стипендии Гуггенхайма обычно таких молодых, как М., не удостаивают). Просто искусство М. было чинным, жеманным, безликим. Слишком совершенным.

В геометрических – овальных, прямоугольных – формах ее скульптур лишь смутно угадывались человеческие фигуры и черты. Ходишь вокруг таких изваяний высотой около пяти футов, стоящих на постаментах или на полу, смотришь на них, смотришь и ничего не понимаешь, как будто пытаешься разглядеть человеческое лицо в облаках или на глинистой земле. Думаешь: «Зачем я на это смотрю? Что должна увидеть?» И не находишь ответа.

Творения прекрасные, но пресные. Поразительные, но легко забывающиеся. Загадочные, но претенциозные.

Приводящие в бешенство! Хочется взять в руки молоток и раздолбать эти так называемые произведения искусства.

(Правда, скульптуры сестры я никогда не разбивала. Хотя возможность была. Лишь однажды решилась походным ножом оставить несколько царапин на нижней части одной из скульптур, выставленных в колледже Авроры. Думаю, ее дно М. никогда не рассматривала, а если что и заметила, никому об этом не сказала – во всяком случае, я не слышала. И раз или два, когда я была гораздо младше, а М. работала дома, я умышленно измазала грязными руками кипенно-белый овал, похожий на голову.)

Полицейские сделали фотографии с ее скульптур в школе изобразительных искусств. Пусть изучат «криминалисты-искусствоведы», объяснили они нам. Серьезно?! Некоторые из этих снимков разместили на страницах газет и журналов, показали по телевизору. Хотя мы на то разрешения не давали.

М. пришла бы в ужас. Она никогда не позволяла фотографировать свои незаконченные работы. (Хотя как понять, что та или иная скульптура М. – законченное творение? По мне, так они почти все выглядят одинаково.)

Ее ранние работы, включая несколько скульптур, отмеченных наградами, на мой взгляд, мало отличаются от более поздних. М. любила позиционировать себя приверженцем таких течений, как формализм, классицизм, минимализм. Создавала скульптуры, побуждавшие невежд к высказываниям типа «Я тоже так могу!», о чем они заявляли с самодовольной усмешкой.

(А что, разве нет? Я сама частенько, глядя на хваленые творения сестры, тоже думаю, что и я бы смогла, как она, если бы задалась такой целью.)

(Подобная мысль у меня возникает и в отношении представителей так называемого абстрактного экспрессионизма, которыми восхищалась М. Мазню Поллока[10], Ротко[11], де Кунинга. Я, если б захотела, тоже смогла бы нарисовать такое. Для этого не нужно обладать талантом мэнского Леонардо да Винчи – как там его? – Эндрю Уайета[12], кажется.)

Самой известной скульптурой М. признают «Овоид 90», фотографии которой после ее смерти часто размещали в альбомах по искусству. Гладкий серовато-белый камень – то ли гигантское яйцо, то ли надгробие странной формы – с причудливыми бороздками наподобие иероглифов и миниатюрными выпуклостями в виде обрубленных завитков. Громоздкий – четыре фута высотой, пять в обхвате, – но не идеальный овал: в нижней части чуть шире, чем наверху. И очень тяжелый – просто так с места не сдвинешь.

Говорили, что скульптор потратила не менее тысячи часов на создание «Овоида 90». Невосторженный зритель (вроде Дж.) мог бы скептически поинтересоваться: «А зачем?»

Тем не менее к моменту исчезновения М. еще не довела до ума свой «Овоид 90».

(Хотя кто бы мог утверждать, что эта сферическая фигура не завершена?! Но я этого не говорила.)

Мы с отцом «Овоид 90» подарили колледжу Авроры. После соответствующей церемонии с участием президента колледжа, декана школы изобразительных искусств и самого папы, на которой он, седовласый, красивый, хоть и сгорбившийся от горя, стоял как величественное изваяние, скульптуру собирались установить на вершине живописного холма за библиотекой.

Унылый Овоид, называла я это творение сестры. Конечно же, про себя.

(Когда мы с М. были девчонками, кое-кто из наших родственников, любивших посплетничать, нередко восклицал: «Бедная Джорджина! Как же, наверное, она завидует Маргарите!» Но я всем им утерла носы, решительно отказавшись завидовать кому бы то ни было.)

Так называемые «рабочие материалы» – расчеты, эскизы, записи и так далее, изъятые из мастерской М, – нам с отцом вернули в конце весеннего семестра 1991 года в колледже Авроры. К этому времени следователи, в том числе эксперты-криминалисты, вдоль и поперек изучили эти бумаги, но не вынесли из них «никакого заключения», как, впрочем, и из всего остального.

Особенно если учесть, что эти идиоты не знали, исчезло ли что-нибудь из бумаг М. А откуда им было это знать?

Например: если бы среди вещей М. был какой-нибудь журнал записей художника, что-то вроде личного дневника или ежедневника, естественно, я сразу забрала бы эту тетрадь, как только ее увидела – днем 12 апреля 1991 года. Секреты моей сестры не для чужих глаз.

Глава 12

Мисс Фулмер, вы знаете кого-то, кто желал бы зла вашей сестре? Есть ли у вашей сестры враги? Можете сказать, с кем из мужчин она встречалась?

Нет, нет и еще раз нет.

Яростное, категоричное нет.

Глава 13

(Сестра, конечно же, не пытается отвести подозрения от себя. Она не назвала нам ни одного имени.)

Глава 14

Зависть.

Нет мести без зависти. Зависть – это как вспыхнувшая спичка.

Самая загадочная из эмоций. Самая постыдная из эмоций.

О моем характере можно точно сказать одно: я не подвержена таким эмоциям, как зависть, ревность, злоба, мстительность. Я презираю слабость в людях и прежде всего в самой себе.

Все мужчины, любившие М., хотели ею «обладать».

(Я взяла это слово в кавычки, чтобы подчеркнуть: да, я считаю, что это дурацкое слово. Я считаю, что это глупое желание. Но понимаю, что стремление «обладать» присуще многим мужчинам, околдованным женщиной, которая ускользнула от них.)

Не то чтобы М. много рассказывала мне о своей личной жизни. Свою личную жизнь она оберегала как сокровище – не посвящала в нее незрелую младшую сестру.

Но я знала про некоего У., который, ища М., приходил к нам домой. Были еще Д., И., Т. С этими мужчинами я знакома не была, но слышала о них. Потом объявились и другие.

Мужчины, с которыми М., возможно, имела отношения. Возможно, сексуального характера. В Итаке, в Нью-Йорке, даже в Авроре – в тот или иной период времени.

Я не стану называть эти имена. Не опущусь до повторения пошлых грязных сплетен.

В сущности, я не знала имен – полных имен – этих мужчин, за одним лишь исключением. Другие наши родственники (кузины и кузены), а также друзья сестры, живущие кто где, и бывшие одноклассники, которые не стеснялись посплетничать под тем предлогом, что оказывают помощь следствию, перечисляли имена «мужчин в жизни М.», а те потом должным образом подвергались допросу как «возможные фигуранты дела».

Называние имен доставляет злорадное удовольствие. Как же легко усложнить жизнь человеку или даже разрушить ее, назвав его фамилию полицейским, расследующим исчезновение молодой женщины.

Месть М. за то, что волновала мужское воображение, пробуждала интерес к себе, пробуждала желание. И месть «возможным фигурантам» за то, что имели такое желание.

Со временем в деле добавится множество новых имен. Следствие будет двигаться не в глубину, а приобретать (безрезультатно) все более широкий охват. Ведь полицейское расследование «нераскрытого» преступления не ограничено какими-то рамками и теоретически может длиться вечно.

Как те безнадежно истоптанные тропы в лесу, испещренные следами незнакомых людей и отпечатками оленьих копыт – клубок «нитей», ведущих в никуда.

Если следствие по делу «все еще ведется» – «подвисло», – значит, пощады не жди: под подозрением находятся все, кто так или иначе был связан с потерпевшей.

Когда у следствия по делу не видно ни конца ни края, горе сменяется гневом, гнев – сожалением.

Как возможный фигурант становится подозреваемым?

Вот здесь-то полиция и дала промашку. Следствие не установило ни одного подозреваемого.

Общепринятая версия – непонятно, откуда она появилась – гласила: он подобрал ее на Драмлин-роуд. Кем бы ни был этот человек, он куда-то увез М.

Заставил сесть в машину – может быть, затолкал в багажник. Связал, засунул ей в рот кляп и, еще живую, повез навстречу неизвестной судьбе.

Но не исключен и другой вариант: на Драмлин-роуд М. сама села в чью-то машину, как и планировала. Запыхавшаяся, целеустремленная, практически без личных вещей и денег. В лучшем случае в кошельке у нее лежало меньше ста долларов наличными, судя по тому, что последний раз, причем довольно давно, со своего счета в банке Кайюги она сняла меньше пятисот долларов.

В таком случае кто сидел за рулем автомобиля? И куда этот автомобиль направился с Драмлин-роуд?

Зависть!

Я не завидовала тому, что в жизни М. якобы были мужчины, потому что М. я не завидовала. Младшая сестра не может завидовать старшей – красивой, умной, образованной, элегантной. Перед такой сестрой можно только благоговеть, радоваться тем крохам внимания – мимолетным улыбкам, словам одобрения, которые принцесса бросает ей, словно монеты нищему.

Вы с сестрой были близки? Еще больше сблизились после смерти матери?

Ваша сестра была с вами откровенна?

Нет, нет, никогда.

Глава 15

Похищение.

В конечном итоге решили, что (наиболее логичным) объяснением исчезновения М. является похищение.

К такому выводу пришли совместно полиция, журналисты, местные власти, семья, родственники, жители Авроры и со временем дилетанты-любители неразгаданных тайн, среди которых встречались невежественные, надоедливые и неприятные типы.

В сумасшествии дней, последовавших сразу за исчезновением М., когда из разных концов региона Пальчиковых озер и за его пределами постоянно поступали сообщения, что мою сестру «видели» там-то и там-то, а полиция Авроры круглосуточно дежурила по адресу Кайюга-авеню, 188, защищая нас от вторжения незваных гостей (папарацци – как журналистов, так и телевизионщиков, – и волонтеров всех мастей), осаждавших наш дом, также рассматривали и версию о похищении с целью выкупа.

А что, вполне вероятная версия, учитывая высокий социальный статус пропавшей женщины/богатой наследницы.

Везде в округе Кайюга фамилия Фулмер ассоциировалась с богатством, престижем, привилегированным положением.

(Разумеется, это преувеличение! Как является преувеличением все в маленьких городах Америки, где быть «богатым» значит просто иметь чуть больше денег, чем остальные жители.)

Полицейские посоветовали отцу немедленно поставить их в известность, если похитители свяжутся с ним, но не пытаться договориться с кем бы то ни было самостоятельно и уж тем более не платить выкуп, на что папа согласился, ведь он был «не дурак», как он сам любил похвастать. Однако я уверена, если бы похитители позвонили и он услышал голос М., умоляющей спасти ей жизнь, папа не раздумывая выполнил бы условия злоумышленников.

Но никакие похитители с ним не связывались. Выкуп никто и никогда не требовал.

В те дни телефон трезвонил как сумасшедший: следователи сказали, чтобы он всегда был включен и чтобы мы отвечали на каждый вызов. Однако того звонка, которого мы ждали, так и не было.

При каждом входящем вызове сердце подпрыгивало в груди, а потом болезненно сжималось, потому что каждый звонок не приносил ничего, кроме разочарования.

Версия о похищении с целью выкупа себя не оправдывала, и все больше склонялись к тому, что это было насильственное похищение.

В этом случае рассчитывать на сообщение от злоумышленников бессмысленно, а будет (как это ни жестоко) нескончаемая череда дней в ожидании этого звонка, который никогда не поступит. Ведь, если это было насильственное похищение, сказали нам полицейские, скорее всего, М. уже нет в живых и маловероятно, что ее местонахождение когда-нибудь обнаружат.

Как правило, похищение молодых женщин, девушек, детей оканчивается их гибелью – сексуальное надругательство, страшная смерть. Тела большинства жертв не находят, хотя не исключено (такое бывает крайне редко), что однажды убийца разоткровенничается с сокамерником (например) или на смертном одре вдруг попросит прощения у Господа.

Размышляя об этих возможностях, папа мрачно пил виски.

– Ничего подобного, – говорил он, решительно качая головой. – Мы увидим Маргариту живой. Я в этом нисколько не сомневаюсь.

Глава 16

Правовые нормы и процедуры, определяющие понятие «пропавший без вести» (штат Нью-Йорк)

23.0 Пропавшим без вести считается человек, о котором заявлено, что он «внезапно исчез» с места своего проживания. К этой категории относятся:

а) лица младше 18 лет, или

б) лица 18 лет и старше, и:

1. больные умственно или физически, которым, возможно, требуется госпитализация, или

2. возможные жертвы амнезии, утопления или подобного несчастья, или

3. лица, склонные к суициду, или

4. лица, пропавшие без всякой на то объективной причины при обстоятельствах, указывающих на то, что исчезновение не было добровольным.

23.1 Определение «пропавший без вести» неприменимо к лицам:

а) в отношении которых выдан ордер на арест;

б) которые разыскиваются за совершение преступления;

в) 18 лет и старше, которые добровольно ушли из дома по причинам бытового или финансового характера или схожим причинам;

г) которые попадают под определение «отсутствует по собственному желанию».

Глава 17

Кошелек.

Черный кожаный кошелек, даром что вымокший под дождем, грязный и помятый, не был старым или потертым. В нем не осталось ни наличных, ни кредитных карт, ни удостоверения личности. Пустой кошелек, может, и не улика вовсе, если не принимать во внимание фирменный блестящий металлический значок с логотипом «Прада».

Кошелек был обнаружен на обочине одной из сельских дорог (в восьми милях к востоку от Авроры, в четверти мили от въезда на Нью-Йоркскую автостраду) спустя почти месяц после исчезновения М. Нашел его ехавший на велосипеде подросток. Кошелек лежал на виду, словно его выбросили из проезжавшего автомобиля.

За прошедшие недели никаких операций по кредитным картам М. не проводилось, и папа собирался закрыть ее банковские счета.

Принадлежал ли тот грязный помятый кошелек М.? Да, у М. имелся кошелек фирмы «Прада», купленный несколько лет назад. Равно как имелись другие дизайнерские вещи, включая шелковое белое платье от Диор, приобретенное в Нью-Йорке, где она жила три года.

Обратите внимание: многое здесь одни лишь предположения. Может быть, Дж. точно знает, что произошло с М., но она старается представлять зацепки в той последовательности, в какой они появляются.

Все наши родственники Фулмеры были убеждены, что помятый кошелек принадлежал М. Папа склонялся к тому же мнению. Даже те, кто никогда не видел кошелек М. и не имел ни малейшего представления о том, как он выглядит, в один голос утверждали: «Это ее кошелек!»

И если это кошелек М., значит, ее действительно силой увезли из Авроры. Значит, она покинула Аврору не по своей воле. Значит, она «пропала без вести, возможно, убита», а не «отсутствует по собственному желанию».

Только вот Дж., младшая сестра, не входила в число тех легковерных людей.

Скептик по натуре, она отказывалась «верить» в то, во что другие верили безоговорочно.

С первого взгляда я определила, что кошелек, столь кстати найденный на обочине дороги, моей сестре не принадлежал.

Но… разве это не «доказательство»? Не «улика»?

Слишком очевидное «доказательство». Слишком очевидное, чтобы быть правдой.

Меня сердито спрашивали, почему я упорствую, ведь кошелек явно же принадлежит М., черт возьми! В конце концов, сколько кошельков фирмы «Прада» можно насчитать в округе Кайюга?! Тем более таких, которые были выброшены на обочину дороги вскоре после исчезновения М.?

А у меня были на то свои причины. Я не настолько тупа, чтобы принимать за доказательство кошелек, который, возможно, специально подбросили.

Положили на обочину, на видное место. Как удобно! Почему его не зашвырнули, например, в лесную чащу? Или в канаву? Или в озеро Кайюга?

На обочину кошелек выбросила, будто мусор, сама М. Вполне вероятно.

Так же как она выбросила, будто мусор, свою жизнь в Авроре, думая о тех, кто любил ее, не больше, чем о тех, кто ее порицал.

– Джорджина, ты говоришь глупости. Разве не хочешь, чтобы полиция нашла Маргариту?

Это меня посмела язвительно уколоть наша кузина Дениз. Она ровесница М., в школе, в старших классах, была с ней близка, а теперь всю себя посвятила мужу и детям.

Я смотрела на рыхлое накрашенное лицо Дениз, и у меня чесались руки: очень хотелось залепить ей пощечину.

Кровь прилила к лицу, я почувствовала, как оно начало гореть. Глаза застлали слезы ярости.

А потом я с величайшим достоинством – нет, не ударила Дениз, – а повернулась и, держа спину прямо, всем своим видом выказывая негодование, пошла прочь. Пошла прочь, а Дениз смотрела мне вслед.

Ни за что. Никогда. Никогда я не передумаю. Я знаю то, что знаю. То, что никто из вас никогда не узнает.

* * *

Помятый кошелек «Прада», который «предположительно» признали вещью Маргариты Фулмер, в качестве вещественного доказательства приложили к материалам дела, и, полагаю, он по сей день хранится в полиции.

Глава 18

Хаос и зацепки.

В нашем холодном климате апрельские метели нередки. Снежинки хаотично кружатся в небе, словно возможные ключи к разгадке какой-то тайны.

И это ужасно, когда осознаешь, что окружающий мир представляет собой хаотичный круговорот ключей к разгадке тайн.

Тела нет, есть только исчезнувшее тело. И никаких гарантий, что это исчезнувшее тело живо.

Почему только я одна сообразила, что кошелек фирмы «Прада» – это не ключ к разгадке, а ложная зацепка? То есть предмет, который мог бы быть «ключом к разгадке» исчезновения М., на самом деле является ложной зацепкой, подкинутой с одной-единственной целью – ввести в заблуждение, а не прояснить ситуацию.

Хитрость, призванная внушить следователям, что М. похитили, а ее кошелек выбросили из окна машины, направлявшейся к автостраде. Что, впрочем, тоже не исключено.

Но недоверчивую Дж. не проведешь. Какой смысл выбрасывать кошелек похищенной женщины из окна машины, мчащейся к выезду на автостраду? Где здесь логика? Зачем это нужно?

Ясно, что это сделано намеренно. Для чего? Чтобы направить по ложному следу.

Чтобы убедить полицию, будто пропавшая женщина находится не в Авроре, а где-то в другом месте. Чтобы полиция думала: совершено преступление, и пропавшая без вести женщина исчезла «не по собственной воле». Есть и другие улики, которые, возможно, не заметили. Но они не ускользнули от внимания Дж., внимательно изучившей ежедневники М. за период с начала 1991 года.

Многие записи сделаны карандашом. Как в любом ежедневнике.

Среди множества записей, не представлявших никакого интереса, в глаза бросалась одна – за 8 апреля: «МАМ, 9 утра».

И еще одна – на 2 марта: «МАМ, 11 утра».

Разумеется, никому об этом я не сказала. Со следователями я старалась контактировать как можно реже – ровно столько, чтобы не вызвать подозрений.

* * *

Еще одна ложная зацепка – астрологическая карта М.

Она родилась 23 марта 1961 года, ее знак Овен.

(Дж. родилась 18 августа 1967 года, ее знак – Лев.)

Университетов я не оканчивала, но моей натуре свойственен здоровый скепсис, и в астрологию я, разумеется, не верю. Уповать на «Бога» глупо, но еще бо=льшая глупость – уповать на «звезды».

Человеческий разум, столкнувшись с хаотичным нагромождением зацепок, пытается понять то, что осмыслить невозможно. Даже Эйнштейн как-то презрительно воскликнул: «Бог не играет в кости со вселенной!»

Но, вероятно, Господь все же играет в кости со вселенной.

Если тебя разъедает беспокойство и ты готов провести над изучением своей «натальной карты» столько же времени, сколько мог бы потратить на постижение чего-то полезного, например, методов математического анализа в объеме программы средней школы, наверное, можно извлечь пару-тройку выводов из одного только факта, что М. родилась 23 марта. Или что я родилась 18 августа. Или что Овен и Лев взаимодействуют вполне определенным образом, который неизбежно приводит к раздорам, соперничеству, борьбе, победам. Или что Овны – натуры творческие, одаренные богатым воображением, вдумчивые, добрые, дисциплинированные, организованные, но в то же время равнодушные к окружающим, раздражительные, упрямые. А Львы – верные, правдолюбивые, наделены независимым умом, но в то же время требуют беззаветной преданности, ревнивы и по природе своей собственники.

Это же просто смешно! Совершенно беспочвенные утверждения.

Основные черты человеческой личности определяют такие факторы, как генетика, дородовой уход и окружающая среда, а вовсе не звезды. Астрология давно уже скомпрометирована как никчемная псевдонаука.

Тем не менее, к нашему вящему неудовольствию, некая жительница Авроры по имени Милдред Пфайффер, астролог-медиум, как она высокопарно величала себя, решила составить подробную астрологическую карту исходя из даты рождения моей сестры и даты ее исчезновения. Она ничего не знала о семье Фулмеров и, разумеется, о Маргарите тоже, но утверждала, что ее расчеты помогут «разрешить эту загадку».

Сначала эта бесстыдная саморекламщица попробовала встретиться с отцом, но наша домработница даже на порог ее не пустила. Тогда она попыталась поговорить со мной, но, естественно, получила от ворот поворот.

Затем – неслыханная наглость! – Милдред Пфайффер заявилась в полицейский участок и потребовала встречи со следователями, которые вели дело об исчезновении М., и ей отказали в третий раз.

Но мошенница не унималась. Она отважилась постучаться в дом к нашим родственникам на Лейквью-авеню, и те – по наивности, а может, из зловредности – впустили этого доморощенного астролога-медиума и выслушали ее бредовый лепет.

На следующее утро мне позвонила кузина Дениз, чтобы рассказать об их встрече.

Я почти сразу же прервала ее:

– Все, хватит, Дениз. Я кладу трубку.

– Постой, Джорджина! Эта женщина высказала интересные соображения…

– У нее нет и не может быть «интересных соображений». Астрология – чистый предрассудок, а все «экстрасенсы» – шарлатаны. Я кладу трубку.

Голос у меня дрожал от ненависти. Эту свою кузину я на дух не выносила. В школьные годы она была ближайшей подругой М.

– Нет, Джорджина, постой! – воскликнула Дениз. – Она говорила, что может «видеть»…

– «Видеть» она ничего не может. Придумала какую-то бессмыслицу для дурачков, и этот бред попадет в газеты, если мы ее сейчас же не остановим. Маргарита не верила в «символы и знамения», – с негодованием добавила я, – и мы с отцом тоже не верим. Это просто оскорбительно.

– Джорджина, прошу тебя, не кричи! Я хорошо тебя слышу. Милдред Пфайффер говорит, что, по ее расчетам, Маргарита еще здесь – в Авроре. Она «видит» – так она говорит – глазами Маргариты (она тоже своего рода экстрасенс), но ее видение «затемнено, затянуто облаками». Она пыталась вступить с Маргаритой в контакт, но, по ее словам, Маргарита «молчит», не отвечает…

– Дениз, это полная чушь. Хочешь вывести меня из равновесия, да? Ради бога, только папе с этим не звони – ни в коем случае. Эта женщина – бессовестная мошенница. Ей деньги наши нужны. Она надеется получить от папы пятьдесят тысяч долларов! Если ты с ней общаешься, передай, чтоб она не смела лезть в жизнь Маргариты. А если будет упорствовать, скажи, что я ее убью.

– Джорджина, что ты такое говоришь? Ты убьешь?..

– Я подам на нее в суд. Я сказала «подам в суд». Все, я кладу трубку, пора прекратить этот дурацкий разговор.

Я со всей силы швырнула трубку на рычаг, так что она со стуком отрикошетила на пол.

Глава 19

«Медиум-экстрасенс».

Теперь я понимаю, что ошиблась. В том, что не приняла Милдред Пфайффер всерьез.

Думала: мы ведь все-таки живем в двадцатом веке, а не в двенадцатом. Никто не поверит в эту идиотскую болтовню об астрологии, не говоря уже об «экстрасенсах».

И поскольку до меня продолжали доходить тревожные вести от родственников, после того как Пфайффер в очередной раз попыталась связаться с отцом, потом со мной, я написала ей следующее:

«8 мая 1991 г.

Дорогая Милдред Пфайффер,

Спасибо, что беспокоитесь за мою сестру Маргариту.

Боюсь, что, как истинные христиане, исповедующие англиканство, мы с моим отцом, в соответствии с принципами нашей Церкви, вынуждены отказаться от веры в астрологию.

Я не ставлю перед собой цель раскритиковать или опорочить ваше призвание. Просто хочу объяснить, почему мы не желаем вдаваться в ваши «заключения». Также от всей души прошу вас прекратить всякую активность в отношении моей сестры, которая в настоящий момент не может постоять за себя, и впредь воздержаться от подобных попыток. Не надо воображать, будто у вас имеется «доступ» к духу Маргариты и вы можете тем или иным способом с ней общаться.

Заранее благодарю вас, презренная мошенница…

Джорджина Фулмер».

* * *

Нет, я, конечно, не написала «презренная мошенница». Шутка!

Но остальной текст был отправлен мисс Пфайффер без изменений. Неудивительно, что ответа я не получила.

Глава 20

Конец начала.

Одним из возможных фигурантов, чье имя сообщили следователям, был У. – Уолтер Лэнг.

Один из мужчин, который имел несчастье состоять в неких отношениях с М. Из всех воздыхателей сестры только Уолтера Лэнга я видела однажды – за несколько лет до 11 апреля 1991 года.

Нет, не я сдала его полиции. Он не лучшим образом со мной обошелся, и я, конечно, была на него обижена, но не желала зла этому незадачливому ухажеру М. Не хотела, чтобы его имя фигурировало в материалах бестолкового полицейского расследования.

Бедняга Уолтер в один прекрасный день появился (без приглашения) на пороге нашего дома. Небритый, неопрятный, нервный, то и дело извиняясь, он выразил надежду, что Милтон Фулмер, с которым он не был знаком, не откажется поговорить с ним о том, почему М. внезапно перестала встречаться с ним и уехала из Нью-Йорка, оставив ему лишь прощальное сообщение на автоответчике. Можно подумать, папа знал, чем руководствовалась М.! Или имел терпение обсуждать ее мотивы.

Однако отец, как ни странно, пожалел этого Уолтера. Пригласил расстроенного парня в дом, а не отправил его восвояси, как я ожидала. Довольно долго с сочувствием слушал его. Был смущен тем, что дочь поступила столь непорядочно по отношению к человеку, который (по-видимому) очень ее любил.

Этого Уолтера я не знала. Лично не была с ним знакома. Позже выяснилось, что он биолог, занимается исследовательской работой в Корнелле, с М. его свели их общие знакомые; «перспективный», докторскую защитил в Гарварде, с М. встречался несколько месяцев, но она так и не удосужилась представить его своим родным.

С гулко бьющимся сердцем я подслушивала под дверью кабинета отца.

Сочувствовала я этому Уолтеру? Нет.

Мнимый возлюбленный моей сестры. Потенциальный муж. Слабовольный человек, банально и предсказуемо поддавшийся чарам принцессы.

Из-за закрытой двери кабинета отца доносился молодой серьезный голос Уолтера, полнившийся отчаянием и мольбой.

Гость допытывался у отца, знает ли он, догадывается ли, почему М. перестала с ним встречаться? Почему не отвечает на его звонки?

Почему она никогда не говорила нам об Уолтере? Почему никогда не приглашала его к нам домой?

Представляю, как потрясен был отец, когда увидел Уолтера Лэнга, о котором он слыхом не слыхивал.

(Но М. всегда такая была: скрытная. Она не любила откровенничать.)

Сорок минут папа серьезно беседовал с гостем в своем кабинете. Меня это поразило по двум причинам. Во-первых, потому, что папа терпеливо выслушивал сетования страдающего парня, а не высмеивал его. Во-вторых, потому, что он обсуждал с незнакомцем какую-то тему на протяжении столь длительного времени. Со мной, я уверена, он так долго ни о чем не говорил; в лучшем случае уделял мне минуты четыре.

Да и о чем говорить, если так много должно остаться невысказанным?

И как же меня злило, что отец с гостем целых сорок минут – да хоть бы и четыре – столь серьезно обсуждали прихоти и капризы моей сестры. Злило и бесило до тошноты, что никогда, никогда никакие мужчины не будут обсуждать меня.

Хотелось громко, грубо расхохотаться, чтобы этот нытик Уолтер услышал меня. Чтобы они оба меня услышали.

Дурак, дебил, кретин! А чего ты ожидал?

Наконец разговор был окончен. Дверь отцовского кабинета отворилась, и папа проводил несчастного парня к выходу.

С верхней лестничной площадки я наблюдала за ними. Насколько я знала отца, ему несвойственно было выказывать доброе отношение к идиотам, даже к «перспективным» молодым ученым. Насколько я знала папу, он не бывал дружелюбен с незнакомцами, проявлявшими сексуальный интерес к его дочери.

Из холла внизу до меня донеслись слова, произнесенные с запинкой:

– Надеюсь, мы с вами еще увидимся, мистер Фулмер…

И отрывистый ответ отца:

– Поживем – увидим, сынок.

Сынок! Неожиданно. Я чуть не задохнулась, будто меня ударили в солнечное сплетение.

Отец пожал парню руку. Визит был окончен.

Выйдя на улицу, Уолтер Лэнг огляделся. Растерянно, боязливо, словно забыл, где находится и зачем здесь оказался.

Обернулся к дому, посмотрел на окна второго этажа. И вид у него был до того страдальческий и тоскливый, что у любого стороннего наблюдателя сомнений не оставалось: бедняга надеялся увидеть М. в одном из окон.

Но нет: оттуда за ним никто не наблюдал.

Никто не собирался махать незадачливому поклоннику.

Автомобиль Уолтера Лэнга, повидавший виды «Форд», был припаркован на обочине в конце нашей длинной гравийной подъездной аллеи. Подходящая машина для Уолтера – неотесанного понурого парня с большой головой и добрыми удивленными глазами. Он не красавец, но и не урод. Не Кэри Грант или Кларк Гейбл, а скорее Фред Макмюррей[13]: флегматичный тип, которого легко сбить с толку.

И тут внезапно на обочине материализовалась я. В фильме это, наверно, была бы молодая Кэтрин Хепберн[14]. Я, конечно, не столь «эффектна», как мой прообраз, но выгляжу по-деловому, со стрижкой, в слаксах. Немного запыхалась от бега: выскочив на улицу через черный ход, я бежала вдоль подъездной аллеи меж высокими дубами и тисами до полоски ярко-зеленой травы на обочине.

Половина моего лица расплывалась в улыбке, половина – в глумливой усмешке.

– Хочешь совет, Уолтер? Забудь ее.

Уолтер. Он, должно быть, оторопел, услышав свое имя, столь фамильярно произнесенное незнакомым человеком.

– Во-первых, она тебя недостойна.

Это я тебя достойна.

– Во-вторых, она со всеми так поступает. Так что не чувствуй себя исключением.

Меня она тоже оттолкнула.

И я тоже ей отомщу.

Уолтер покраснел. Ну никак не ожидал этой случайной встречи.

На одно бредовое мгновение мне показалось – я стояла и лыбилась во весь рот, не смея дышать, – что Уолтер сейчас вдруг расслабится и рассмеется над моими словами, надо мной. По сути, это была сцена из романтической комедии, наподобие тех, что я обычно презираю и крайне редко смотрю.

Мы разговоримся, будем вместе хохотать, как старые друзья или, по крайней мере, давние знакомые, связанные общей болью.

– Вы сестра Маргариты?

– В том числе. «Сестра Маргариты» – лишь одна из моих ипостасей, причем не самая важная.

Надо сказать, что Уолтер был заворожен! Просто таращился на меня.

– Вы ведь… Джорджия? Джорджина?

– Можно просто Дж.

– Что ж, привет… Дж.

Но он со мной не здоровался, а прощался. Находчивый ответ обернулся жалким пшиком, как невыстрелившая использованная хлопушка, в которой не осталось конфетти.

Я надеялась на начало (совершенно неожиданного, чудесного) любовного романа, а это был его конец. Конец начала, если быть точным.

Потому что я не была похожа – ни тогда, ни теперь – на молодую Кэтрин Хепберн. А У. не был похож на Фреда Макмюррея.

Он уже открыл дверцу машины и садился за руль. У. был смущен встречей со мной, ведь я знала то, что он предпочел бы скрыть ото всех: унижение, шок, стыд, потому что его отвергла женщина, которую он любил. И нет, это обстоятельство не стало той связующей нитью, что могла бы объединить нас или хотя бы помочь с достоинством пережить эти короткие минуты, пока У. пытался завести двигатель, избегая взгляда моих ярких блестящих глаз. Он старался быть вежливым – кивал и улыбался, – а самому не терпелось поскорее уехать.

В общем, он самым бесцеремонным образом прервал случайную встречу, которая в романтической комедии, из тех, что по ночам показывают на телеканале классических фильмов, закончилась бы совсем по-другому.

У. покатил прочь по Кайюга-авеню. Он следовал вдоль озера в Итаку, уезжая тем же путем, каким сюда приехал. И ни разу не оглянулся.

А младшая сестра Дж. стояла на обочине и злым взглядом провожала уменьшающийся вдали автомобиль.

Говорила себе, что она не удивлена. Ничуть!

Но все равно была в ярости. Челюсть квадратная, лицо непроницаемое, как у резного изображения эскимоса на мыльном камне.

Это я тебя достойна. Идиот! Вот увидишь.

Глава 21

Подвал.

Из старой каменной стены подвала пробивались насмешливые голоса. Всю долгую зиму и сырую весну с затяжной капелью в 1991 году.

Голоса копились там много лет. Подобно тому, как в вулкане нарастает давление, пока не происходит взрыв и выброс обезумевшей кипящей лавы. Постукивание головой о твердую поверхность, чтобы было больно. Ухо прижато к стене, рокот голосов внутри, издевательский смех.

Там, где я пряталась от них, обнимая прижатые к груди колени.

Джор-джи-на! Джор-джи-на! Где ты прячешься?!

Не в «новом» подвале с плиточным полом, новеньким блестящим котлом парового отопления и бойлером, неизолированными трубами и окнами, в которые сочился зеленоватый мутный свет, а в «старом», служившим когда-то фундаментом дома. Там пол земляной, плиткой не выложен, с низкого потолка свисает паутина, стоит запах гнили и разложения. Окон, разумеется, нет. Зато есть «нора», ведущая вглубь земли, куда невезучий работяга мог бы заползти, если бы сильный дождь затопил подвал, а один из водоотливных насосов вышел из строя.

Без фонаря там делать нечего. Нет ни выключателя, ни лампочки над головой.

Во весь рост там не встанешь, нужно нагибаться.

Старый каменный бак, который не использовался десятки лет. Промозглое зловоние смерти – рассыпавшихся останков крошечных существ, смешавшихся с землей.

Глумливые голоса, смех. Особенно громко они зазвучали в апреле, когда на улице потеплело и за моим окном началась капель.

Ее окна выходили на озеро. На той стороне дома всегда было на один-два градуса холоднее, поэтому за моими окнами сосульки начинали таять раньше. Капли падали все чаще и чаще, так что порой я даже скрипела зубами, лежа ночью в постели.

Сначала капель. Потом глумливые голоса внизу.

Уродина! Ты никому не нужна! Джор-джи-на…

В первые мгновения едва уловимые на слух, как слабый сигнал радиостанции, голоса с каждой секундой становились громче, набирали силу, проникая ко мне в комнату двумя этажами выше сквозь стены, через вентиляционную отдушину, будь она проклята, и я, лежа без сна в своей постели, невольно слушала их нескончаемыми ночами. Стоя босиком на деревянном полу, чувствовала вибрацию, жужжащую дрожь, отчего сердце колотилось быстрее.

А вскоре из-под половиц понеслись пронзительные крики, так что нервы не выдерживали, лопались, как туго натянутые струны.

Я почти видела глаза того существа в вечном сумраке своей комнаты, где светилась одна лампочка (давно уже не ребенок, я по-прежнему, как в детстве, боялась темноты, и до сего дня требую, чтобы у меня в комнате горел ночник), ощущала смрад его ужаса, забивавший ноздри, будто запах свежей крови, и не дававший мне спать. Только бы заснуть! И вот наконец среди ночи, босая, дрожащая, я спускаюсь по черной лестнице, иду по (неосвещенному) коридору мимо закрытой двери комнаты домработницы ко входу в подвал, который находится в самой глубине старого дома.

Ступая неслышно, дорогу нахожу безошибочно, как лунатик, со смелостью и безрассудством лунатика, который понимает: пока он находится в состоянии сна, ему ничто не грозит, он наделен огромной ужасной властью. И как удачно, что дверь в комнату Лины была закрыта. Та благополучно спала, не ведая, что мимо нее шествует ангел смерти. Ведь если бы домработница внезапно вышла в коридор, если бы эта глупая женщина попыталась меня остановить, неизвестно, что могло бы с ней случиться, что могло бы опуститься ей на голову и размозжить череп, и я бы этого уже не сумела предотвратить.

«Спасибо, Господи, спасибо, что пощадил Лину», – шептала я, спускаясь в подвал. Включать свет не было нужды, ибо эта мерзкая тварь в стене, ее быстрые когтистые лапы, пронзительный глумливый смех служили для меня верным ориентиром.

У подножия лестницы я опустилась на корточки, сжалась в комочек. Такой она и застала меня. Внезапно я оказалась в луже света.

Джиджи, что за?.. Это ты?

Джиджи, ты такая… глупышка…

Рассмеялась. И это была ее ошибка. Смеяться над Джиджи всегда ошибка.

Я пыталась объяснить ей про голоса, про смех, про старый подвал, про нору, про существо, что затаилось там. Про вонь экскрементов этой твари, загадившей земляной пол. Жуткое существо, лица его увидеть нельзя. А она говорит: «Глупая, там ничего и никого нет. Я покажу тебе, сама убедишься».

В моих руках была лопата – одна из тяжелых железных лопат с деревянным черенком, отполированным ладонями за десятки лет. Мое оружие для самообороны. И я, зажмурившись, ударила лопатой по испуганному лицу этой твари, потом второй раз, третий. Потом стала бить по голове, била и била, пока волосы не слиплись от крови. Вскоре крики превратились в скулеж и затем вовсе стихли.

Последняя конвульсия. Я отважилась открыть глаза. Существо – теперь неузнаваемое – не шевелилось.

Я упала на колени на земляной пол. Сто лет так не плакала. Какое ж это было облегчение!

Будто гора с плеч упала! Кипящая лава под давлением выплеснулась из вулкана – наконец-то.

Спасибо тебе, Господи. Спасибо, что спас меня от врагов моих. Аминь.

Кряхтя, я затащу труп в старый подвал. В нору. На это уйдут часы. Часы, дни. Недели и годы. Лопатой, на которую налипли клочья окровавленных волос, вырою мелкую могилу – глубже не позволит тесное пространство. И мне придется рыть в полусогнутой позе – во весь рост в норе не выпрямишься. И я буду горевать, потому что горе – это темная сторона радости. Выкопаю в земле ровно такую яму, чтобы в ней можно было спрятать изуродованную окровавленную тварь.

Глава 22

Капель. Я резко просыпаюсь. За окном каплет. Быстро-быстро, будто строчит пулемет.

Осоловелая ото сна, я не сразу соображаю, где нахожусь.

Ладони шершавые, болят. На лбу высох пот, волосы на затылке слиплись, спутались. По моим бокам текут ручейки пота. Сама я лежу на спине, учащенно дыша, как завалившийся на спину боров, который из-за своей тучности не может перевернуться и подняться на ноги.

И до чего же тихо в доме. Только слышно, как сосульки тают. Сейчас предрассветные сумерки, и все остальные спят. И она наверняка спит. Ибо ничего плохого еще не случилось.

(Ведь не случилось?)

Глава 23

История шрама.

Об этом происшествии мне никогда не рассказывали, но сама я могла бы изложить случившееся во всех подробностях. Знала их по молчанию М., сердитому молчанию. Знала по лоснящемуся шрамику на ее лице, который будто украдкой начинал подмигивать и щуриться, если смотреть на него слишком долго.

Я знала об этом происшествии, потому что оно случилось не со мной. Знала, потому что ни один мужчина ни при каких обстоятельствах не последовал бы за мной в ранних сумерках, когда мне было семнадцать и я после школы шла на занятие по фортепиано. Ни один мужчина никогда бы не подкрался ко мне сзади и не ударил кулаком по затылку, да так сильно, что я упала бы на землю без крика, лишь издав слабый писк или возглас удивления: «Ой, за что…» И ни один мужчина никогда бы не схватил меня, упавшую ничком, за лодыжки и не поволок по земле, так что я животом и лицом бороздила бы грязный асфальт, не в силах позвать на помощь, хотя в двух шагах находилась оживленная улица, по которой с ревом проносились машины. И ни один мужчина никогда бы не проклинал меня, не лапал в гневе, не срывал одежду, так что после я являла бы собой жалкое зрелище: в волосах палки и листья, рот забит землей, лицо окровавленное, напоминает одну из масок, что надевают на Хеллоуин.

Ничего подобного со мной никогда не случалось, но эту историю я знаю до мельчайших подробностей. Я не была красавицей в семнадцать лет и красавицей никогда не буду, но я знала все и ликовала, потому что красота эгоистична и заслуживает наказания. Потому что красавиц нужно хватать за лодыжки и волочить по земле, так чтобы они об асфальт расцарапывали в кровь лица. Потому что красавица – это не ребенок с неправильным прикусом, который необходимо исправлять хирургическим путем. Потому что у красавицы не бывает так, что рот не закрывается из-за скученности зубов, а лоб низкий, как у орангутанга, курчавые волосы жесткие, будто дерюга, нос блестит, словно сигнальная труба, а глаза разные, «косые», хотя смотрят прямо на тебя с ненавистью и презрением.

Глава 24

Пострадала, но не очень серьезно.

Это случилось еще до того, как мама умерла. Очень давно. Дж. тогда было лет десять.

В ту давнюю пору как-то раз сестра вернулась домой затемно – зареванная, растрепанная, с окровавленным лицом. Мама к тому времени места себе не находила от беспокойства, ведь Маргарита не пришла домой к учительнице на занятие по фортепиано, и та позвонила нам, спросила, где ее ученица, явится ли она на урок. Об отмене занятия следовало уведомлять за два дня; в противном случае за пропущенный урок приходилось платить как обычно. Мама была раздражена, но и напугана.

Непотребный вид старшей дочери – в грязной порванной одежде, со спутанными волосами и расцарапанным лицом – поверг маму в шок. В первую секунду она хотела отругать М., но потом быстро увела ее с моих глаз. Разумеется, я ждала сестру, выглядывала ее в окно, за которым стемнело и лил дождь. Когда Маргарита наконец-то пришла, я таращилась на нее разинув рот. Мама увела сестру в ванную на нижнем этаже, заперла за собой дверь, холодной водой смыла кровь с ее лица. И все уговаривала ее не плакать, не впадать в истерику, не тревожить отца (тот работал в своем кабинете в глубине дома), не привлекать к себе внимания.

Она спрашивала: «Что ты сделала с собой?», и М. объясняла, что на нее «напал» какой-то человек. Что он ее «лапал», «волок» по земле, пригрозил, что «сделает еще больнее», если она кому-нибудь скажет, и семье ее причинит зло. Она не рассмотрела его лица, но это был «взрослый высокий мужчина, белый». Он почему-то злился на нее, словно был знаком с ней или, быть может, знал нашего отца. Возможно, он следил за ней, ждал, когда М. пойдет через парк к дому учительницы музыки.

«Что за глупости!» – вскричала мама. Этот человек никак не может быть знаком с папой, это сущий вздор, отец не общается с такими подонками, М. никогда не должна бросаться подобными обвинениями. И мама бережно умыла М., дала ей ромбовидную бледно-розовую таблетку, «чтобы успокоить нервы». В ванной комнате на верхнем этаже сделала для дочери горячую ванну, осмотрела ее голое тело, насколько это было возможно, потому что М. морщилась и отталкивала мамины руки, продолжая рыдать: несмотря на таблетку, она по-прежнему была возбуждена и расстроена.

С полчаса помокнув в горячей воде, М. перестала всхлипывать, ее начало клонить в сон. Мама помогла ей выбраться из глубокой ванны на «курьих» ножках, бережно обтерла ее одним из своих огромных пушистых банных полотенец, заклеила пластырем кровоточащую рану на лице М., вычесала колючки и грязь из ее влажных волос, уложила, как ребенка, в свою постель, под пуховое одеяло, и велела постараться заснуть.

Все это или почти все мама сообщила папе. Что тут началось! С их дочерью-красавицей произошло такое несчастье.

Все это я знала, не спрашивайте откуда. В нашем доме ничего не происходило и не происходит без моего ведома. Я знаю обо всем.

Показать М. врачу? Сообщить в полицию?

Или лучше не поднимать шум, чтобы уберечь М. от позора?

В ту пору у папы был офис в Авроре, на верхнем этаже одного из принадлежавших ему зданий на Мэйн-стрит. В будние дни, а иногда и по субботам до обеда папа находился на работе. В чем конкретно заключалась его работа, мы не знали. На этот вопрос папа, загадочно потирая нос, всегда говорил: «Деньги приносят деньги в хороших руках». Он призвал одного из своих самых доверенных адвокатов, с которым близко дружил еще со времен учебы в Корнеллском университете. Втроем они – папа, мама и адвокат – во всех деталях обсудили сложившуюся ситуацию, потому что, как выразился отец, это было «дело непростое». Мама сказала, насколько она могла судить, М. пострадала, но не очень серьезно (под этим подразумевалось, что М. не была изнасилована). По словам М., злодею или кто-то помешал, или его что-то отвлекло, или он передумал, но в итоге негодяй убежал, бросив ее на тропинке, где она лежала на спине с раскинутыми в стороны руками и ногами – обмякшая, безвольная, обессиленная, наполовину голая. Ей настолько трудно было дышать, что она даже не могла позвать на помощь.

В общем, было решено не предавать случившееся огласке.

Чтобы оградить М. от нежелательного внимания. Уберечь ее от позора. В газеты – ни слова!

На этот счет папа был категоричен. Чтобы защитить их дочь. Красавицу и отличницу. Защитить честь семьи.

Во-первых – и это «главное», как объяснил адвокат, – М. «избили», но не «изнасиловали».

Понятие «изнасилование» имеет вполне определенный юридический смысл, а мужчина, напавший на М., ее не «изнасиловал» и даже не «надругался» пальцами. Во всяком случае, так утверждала мама. Тем не менее он «совершил противоправные действия» в отношении нее. А также говорил ей «ужасные вещи», «угрожал».

Но при отсутствии свидетелей будет трудно доказать, что (конкретно) он сделал. А М. не хотела, чтобы ее осматривал врач. Нервная, расстроенная, она только и твердила: «Нет, нет, нет».

М. призналась, что не видела лица нападавшего. А значит, опознать его будет невозможно. И унижение, стыд, «шепот за спиной» в школе – это все равно что пятно на одежде, несмываемое пятно, хуже, чем настоящий шрам.

Ведь М. слыла одной из популярных девочек в старшей школе Авроры. Красивая, авторитетная, староста класса, член многих клубов, будущая студентка одного из престижных университетов. Не колледжа Авроры, где училась мама и несколько ее родственников, а, может быть, Корнелла, или Вассара, или Амхерста.

М. признала, что не получила серьезных увечий. Согласилась с тем, что ей не нанесли тяжких телесных повреждений, тем самым подразумевая – не произнося страшного мерзкого слова, – что ее не изнасиловали.

Просто избили, проволокли по земле, так что она разодрала в кровь лицо и прикусила язык. Да, нападавший наговорил ей много гадостей, и за это она хотела его убить, изничтожить. Если бы только у нее был нож. Если бы у нее был нож и ей хватило бы смелости пустить его в ход.

Но самое страшное с ней не случилось. Нет.

В последующие дни вопрос был решен. Родители и адвокат поговорили с М. за закрытыми дверями.

Младшей сестре Дж. ничего не сказали. Ни слова!

Однако младшая сестра знала. Все.

Быть (жаждущей, ненасытной) младшей сестрой – значит знать все.

Полицию Авроры о происшествии не уведомили. К семейному доктору М. на прием не записали. Никаких сообщений о «нападении» сделано не было. Дело не завели. Город у нас маленький, и если твое имя фигурирует в полицейских протоколах, значит, прощай репутация. Адвокату не пришлось это долго объяснять папе с мамой, да и самой М. тоже. Она – девушка умная, сразу поняла.

Бывают шрамы и пострашней, чем почти невидимый лоснящийся рубец на лице, который вблизи, при определенном освещении, похож на слезинку.

Глава 25

Студенческое общество.

В Корнелле М. вступила в одну из знаменитых женских организаций университета – «Каппа Каппа Гамма».

Зачем? В ответ на этот вопрос она с улыбкой сказала, что просто хочет посмотреть, получится ли у нее. Сумеет ли она сойти за члена «Каппы».

Шрам-слезинку легко спрятать под макияжем. Все девушки из студенческого сообщества пользуются косметикой. Макияж – самый популярный способ маскировки дефектов лица.

Глава 26

Фортепиано.

После нападения в парке, которого (официально) не было, М., в ту пору ученица выпускного класса в школе, отказалась посещать уроки фортепиано. Отказалась ходить после школы каждый четверг в обращенный фасадом на парк дом из бурого песчаника, где в комнате на первом этаже, на уровне сада, ее учительница музыки давала уроки фортепиано.

(Наверное, тогда сестра и начала называть себя «М.», а не Маргарита. Для нее это превратилось в своего рода манию: как художник она свела к нулю всякие намеки на гендерные отличия в своем творчестве и приходила в ярость, если в обзорах, посвященных ее скульптурным работам, в качестве автора ее указывали как «Маргарита Фулмер», а не «М. Фулмер».)

К неудовольствию родителей, вопреки всякой логике М. отказалась продолжать занятия музыкой и с другим преподавателем, заявив, что она ненавидит звучание фортепиано, характерный едкий запах этого инструмента. Ее тошнит от самого слова «фортепиано»! Она выбросила учебники и ноты, но мама вытащила их из мусорного ведра, протерла и отдала мне.

И я, десятилетняя девочка, несколько месяцев брала уроки фортепиано, но не у наставницы М. (лучшего преподавателя музыки в городе), а у учителя средней руки из моей школы. Занималась, когда сестры не было дома, потому что М. не выносила моего треньканья. Но вскоре стало ясно, что у младшей сестры М., Дж., нет таланта – ни к игре на фортепиано, ни к музыке вообще. Она не умела «считать такты», не слышала фальши, когда брала не ту ноту – плоско, резко.

Зачастую я просто колотила кулаками по клавишам, а ведь это был «Стейнвей», некогда принадлежавший нашим далеким предкам – прапрабабушке и прапрадедушке. Инструмент был облицован шпоном из красного дерева и имел характерный запах лака, который раздражал меня, заставляя барабанить по черным клавишам (в особенности), пока некоторые из них не застревали. Я злилась, что у меня не получается играть так же, как сестра. В итоге в один прекрасный день мама неслышно подошла ко мне сзади, убрала мои руки с клавиатуры, закрыла инструмент и положила конец моим музыкальным экзерсисам, с отвращением произнеся одно слово: «Довольно».

«Стейнвей» заперли на замок. И с той поры инструмент томился в полном одиночестве в углу комнаты: к нему никто не подходил. До сего дня, вне сомнения, он жутко расстроен. Его некогда красивая полированная облицовка из вишневого дерева рассохлась и покоробилась, а среди старых струн устроили себе гнезда мыши. Покрытое налетом пыли, фортепиано по-прежнему заперто и молчит, защищенное от жестоких атак злобных детских кулаков.

Глава 27

Видения.

М. начала являться мне вскоре после того, как нас покинула. Когда я была одна. На улице в городе. Шла в магазин. В аптеку. В почтовое отделение на Милл-стрит.

Я поднимала глаза, щурилась и видела… ее.

М. поворачивала за угол. М. переходила дорогу, шла спиной ко мне. М. отражалась в витрине магазина, с презрением смотрела на меня.

Как ни странно, но я никогда не видела М. с кем-нибудь. Она всегда была одна.

Не видела я ее и в автомобиле – за рулем или в пассажирском кресле.

Конечно, на самом деле это была не М., а женщины, похожие на мою сестру. Бывало, что я, оправившись от шока, внимательнее присматривалась к ним и понимала, что они не имеют с ней никакого сходства.

Шли месяцы. Я ходила (одна) по Драмлин-роуд, в кампус женского колледжа, раскинувшегося на холмах, на старое кладбище (где похоронены наши далекие предки Фулмеры; они покоятся под старыми покосившимися могильными камнями, тонкими, как игральные карты), и везде, особенно в ветреные дни, я видела – или воображала, что вижу, – на некотором удалении М., обычно со спины или в профиль. Еще чаще она мне мерещилась на почте, где я стояла за стойкой, словно мающаяся в загоне свинья, которую должны повести на бойню. А однажды, ближе к вечеру, перед самым закрытием, дверь внезапно распахнулась, будто под напором ветра, и в проеме появился расплывчатый силуэт. Я глянула в ту сторону мимо невыразительного широкого лица посетителя у стойки и испытала шок, узнав… ее.

– Мэм, вам плохо? – воскликнул посетитель, видя, что я теряю сознание, не в состоянии удержаться на ногах, падаю, слепо хватаясь за что ни попадя, хнычу в страхе, тяжело оседая на грязный линолеум за стойкой; в потном кулаке стискиваю блок дорогих почтовых марок.

Глава 28

«Прощальная записка».

«Дорогой отец!

Прости меня, пожалуйста.

Когда-нибудь я дам объяснение своему эгоистичному поведению.

Твоя дочь

Маргарита».

(Слово «эгоистичный» было выбрано неслучайно. Ведь фактически в жизни М. все, если оценивать ее объективно, было пропитано эгоизмом.)

Эту лаконичную записку я решила сочинить сама. Написала ее печатными буквами синими чернилами на листе плотной белой бумаги, принадлежавшей М., на следующий день после того, как упала в обморок за стойкой в почтовом отделении. Тогда меня привела в чувство одна из сотрудниц (вечно во все вмешивающаяся). Опустившись возле меня на колени, она прижимала к моему горячему лицу смоченные в тепловатой воде бумажные полотенца, а потом, когда я немного пришла в себя и могла уже передвигаться без посторонней помощи, настояла, чтобы я отправилась домой, хотя до окончания рабочего дня оставалось еще двадцать пять минут.

Мне казалось, что записка, выставлявшая М. не жертвой жестокого похищения, а «отсутствующей по собственному желанию», возымеет терапевтический эффект, смягчит горе отца, усиливавшее мои собственные тревоги.

(Папа тоже начал «видеть» М. в городе, где-нибудь вдалеке, что неизменно повергало его в шок и изумление, после чего он часами не мог успокоиться.)

Была еще одна причина, толкнувшая меня на эту хитрость: после короткого благословенного периода времени, когда я вовсе перестала думать о сестре, вновь дала о себе знать нахальная астролог-медиум Милдред Пфайффер. Эта женщина посмела через Лину передать мне записку, в которой утверждала, что она обладает «важной, бесценной» информацией о М.

(Но об этом позже.)

Часами я практиковалась, чтобы научиться подделывать подпись М. – единственное слово в записке, которое я отважилась написать ее почерком.

В принципе, М. вполне могла бы прибегнуть к печатным буквам, чтобы сымитировать «художественный» шрифт.

Позже, перечитав записку в десятый раз, я решила поставить после подписи дату – «11 апреля 1991 г.» – на французский манер (число/месяц/год), как это делала М., всегда стремившаяся в чем-нибудь выделиться.

Я надеялась таким образом успокоить папины страхи, рассчитывала, что отец перестанет горевать об М., сходить с ума из-за нее, смирится с тем, что М. (по собственной воле) покинула Аврору, и будет жить дальше.

И обратит свое отцовское внимание на меня, на свою вторую дочь.

И что эта астролог-медиум оставит меня в покое.

* * *

Нет. Лучше не надо.

К такому выводу я в итоге пришла. Неохотно.

Пусть записка, по моему мнению, была шедевром краткости и сама я сутками отчаянно «искала» ее среди бумаг М. в ее комнате, в конечном итоге я решила не показывать свое сочинение отцу.

Не потому, что это была подделка, а скорее по причине того, что следователи сочтут записку подделкой: подозрительно ведь, что записка нашлась среди вещей М. лишь спустя несколько недель после ее исчезновения.

К тому же у полиции возникнет резонный вопрос: если записка адресована отцу, почему она не была оставлена там, где он сам мог бы ее найти? Тем более что я не попыталась написать почерком М. всю записку, а лишь подделала ее подпись. Это может выдать меня с головой.

Нет, это исключено! Категорически.

Папа, наверное, обрадуется, что М. не похитили и не убили, но он все равно будет расстроен, уведомит о записке полицию Авроры, а ее сотрудники обратятся в полицейский департамент штата с просьбой прислать криминалиста-графолога, чтобы определить, действительно ли эта записка написана рукой М. Я была уверена в своей способности обмануть экспертов, но не на все сто процентов, и не могла допустить, чтобы меня разоблачили. Поэтому я изорвала в клочки ту самую записку, над которой так долго корпела. Рассудила, как Фальстаф[15], что главное достоинство храбрости – благоразумие.

Не смей рисковать. Это глупый риск. Неоправданный риск.

Если эти кретины из полиции установят, что «записка поддельная», то заподозрят, что я причастна к исчезновению М.

Глава 29

«Медиум».

Очередная загадка, не имеющая объяснения. В начале июля 1991 года, спустя примерно три месяца после (предполагаемого) исчезновения моей сестры Маргариты, «астролог-медиум» Милдред Пфайффер тоже исчезла.

Так говорили. Утверждали. Лично я не имела о Пфайффер никакой информации из первых уст. Никогда в глаза не видела эту женщину.

После того как я написала вежливый ответ на ее письмо, она не давала о себе знать, и я по наивности предположила, что эта женщина оставила свою затею. Что если она рассчитывала на некое денежное вознаграждение от отца и/или надеялась сделать себе громкую рекламу в желтой прессе, то поняла свою ошибку. Но в этом я глубоко заблуждалась. Нельзя полагаться на добропорядочность других.

Родственники, друзья отца и даже коллеги М. в колледже, которых донимала эта нелепая женщина, начали докладывать мне, что Милдред Пфайффер так легко не сдастся, что я недооценила ее зловредную энергичность. Теперь она «требовала» не только встречи со мной и отцом, но и настаивала на своем участии в полицейском расследовании.

Видимо, ее раздражало, что следствие топчется на месте, а она никак не может на него повлиять, поскольку дело об исчезновении М. теперь находилось в руках полиции штата Нью-Йорк со штаб-квартирой в Олбани, и к ее сотрудникам она не могла обратиться так запросто, как к полицейским Авроры.

Пфайффер требовала, чтобы родные М. – то есть мы с папой – предоставили ей «интимные предметы одежды» М., тогда она сможет яснее «увидеть», где находится М.

Разумеется, мы отказались. Еще чего!

Мне часто звонила Дениз: «Джорджина, ты слышала?..» Ликование в голосе кузины, ее притворная заботливость действовали на нервы, но я не срывалась, не показывала, что ее звонки сильно расстраивают меня – не хотела доставить ей такое удовольствие.

В первых числах июля Дениз сообщила, что телекомпания Итаки пригласила Пфайффер на одну из своих передач и планирует взять у нее интервью.

– Ужас, да, Джорджина? Подумать страшно. Вот скажи, зачем уважаемому телеканалу приглашать в свою передачу шарлатанку? А ведь она будет рассказывать, что Маргарита не «пропала без вести», а якобы – даже не знаю – находится здесь, в Авроре. Скрывается…

– Значит, она теперь это утверждает? Что Маргарита скрывается? – спросила я, еле сдерживаясь, чтобы не закричать от досады, от ярости. Пытаясь сохранять невозмутимый тон.

– Мы не уверены. Она с каждым разом выдвигает все более безумные идеи. Намекает, будто ей известно больше того, что она говорит. Заявляет нам, что… Маргарита Фулмер «исчезла» где-то рядом с домом…

– Дениз, что ты подразумеваешь под «нам»? Ты слушаешь бредни этой женщины? Неужели опять приглашала ее к себе домой?

– Не совсем, Джорджина. Я ее не «приглашала», как ты выразилась. Она просто… явилась сама. Она собирает вокруг себя небольшую армию поклонников из числа жителей Авроры, которые, судя по всему, верят Пфайффер или заинтригованы ею. Тетушка Фэй – знаешь, она всегда была немного с приветом – всерьез подумывает о том, чтобы воспользоваться ее услугами, хочет, чтобы Пфайффер установила контакт с дядей Дейвом. Тетя Фэй уверена, что после смерти дяди остались банковские счета, о которых никто не знает. Она всегда говорила, что исчезло много денег, когда он…

Я прикусила нижнюю губу, чтобы не заорать в ухо Дениз. Понимала, что, как бы спокойно я ни ответила, она сгустит краски и будет бесконечно повторять «мои слова», развлекая своих слушателей.

– Дениз, все, пока. Я кладу трубку. Папа зовет…

– Ладно, Джорджина. Я просто подумала, что ты захочешь это знать.

– Спасибо, Дениз! Тебе известно, когда состоится интервью?

– По-моему, на следующей неделе. Где-то в середине. В программе «Час с Крисси Шелдон», которая идет сразу после выпуска новостей.

– Я приложу все усилия к тому, чтобы мы с папой ее интервью не смотрели.

Я сумела придать своему смеху нотки мягкого пренебрежения, дабы убедить Дениз, что я ничуть не расстроена.

– Обидно, что имя несчастной Маргариты полощут все кому не лень, – сказала Дениз, словно ей нравилось меня мучить. – Я правда думаю, что, если ты или твой отец как-то повлияете на Пфайффер, она отступит. Ну, например, предложите ей вознаграждение…

– Дениз, ты предлагаешь нам откупиться?

– Ну, в общем-то, да. Насчет астрологии она настроена серьезно, но также, думаю, надеется на денежное вознаграждение. Твой отец ведь предложил пятьдесят тысяч долларов, но претендентов пока не нашлось.

– Да, пятьдесят тысяч – куш солидный. Дениз, надеюсь, ты не предлагаешь, чтобы мы с отцом поддались на шантаж?

– Ну что ты! Ни в коем случае. Пфайффер, я уверена, устроила бы куда меньшая сумма. Скажем, тысяча долларов.

– Дениз, это она тебе сказала?

– Что?! Она сказала мне? Разумеется, нет! Уверяю тебя, я с этой женщиной вообще не общаюсь.

– А знаешь о ней очень много. Гораздо больше, чем кто-либо еще.

– Просто она яркая, эксцентричная личность. И живет недалеко от нас, если идти вниз по холму. В старом тюдоровском доме – развалюхе с шиферной крышей, которая мхом поросла. На Ниагара-стрит.

– Потрясающе! Дениз, так ты в гостях у нее была?

Как же я спокойна! Даже улыбаюсь, стиснув зубы.

– Господи, Джорджина, нет, конечно. С какой стати я стала бы ходить в гости к ней? Она же сумасшедшая…

– Охотно верю, Дениз. Ни ты, ни кто другой из нас в гости бы к ней не пошел. Ладно, мне пора. Папа? Уже иду!

На последних словах я повысила голос, словно откликалась на зов отца. Аккуратно повесила трубку. Я была чертовски горда собой. Ни Дениз, ни Милдред Пфайффер не сломили мой дух, хотя обе пытались.

Глава 30

Исчезнувшие.

В истории США известно бессчетное количество случаев исчезновения людей. В первые десятилетия XXI века пропадали без вести примерно по шестьсот тысяч человек в год.

Статистика поразительная! Сама бы не поверила, но я лично дважды, даже трижды уточнила информацию в библиотеке округа Кайюга.

Из этих шестисот тысяч человек приблизительно девяносто тысяч пропадают навсегда. Из пятисот десяти тысяч, которые возвращаются, половина объявляются сами, половину находят органы власти.

Из тех, кто исчез по собственной воле, а затем вернулся домой, значительное число составляют психически нестабильные люди. Одна женщина, исчезнувшая на несколько недель, объяснила полицейским:

– Я просто хотела узнать, поинтересуется ли кто-нибудь, все ли у меня хорошо, когда я вернусь.

(Но спросил ли кто-нибудь у этой несчастной, что с ней случилось? Такой информации не представлено.)

Нередко выясняется, что многие из пропавших без вести девушек подвергались сексуальному насилию, зачастую со стороны других членов семьи. Почти все они попадают в категорию беглянок, и обычно их помещают в окружные учреждения для несовершеннолетних, а не возвращают в семьи.

Меня поразил такой факт: 97 % из тех, кто возвращается добровольно, приходят домой в течение двух недель.

С каждой прошедшей неделей вероятность возвращения снижается.

* * *

Двадцать два года назад, в 1991 году, в США пропали без вести более 540 тысяч человек, и одной из них (всего лишь одной) была моя сестра Маргарита Фулмер.

В том году было обнаружено более 3 тысяч неопознанных трупов.

Четверть из них составляли трупы женщин, из которых не менее двух третей по всем признакам были жертвами сексуального насилия.

Ежегодно число пропавших без вести лиц в возрасте до 21 года намного превышает число исчезнувших более старшего возраста, и в каждом году среди пропавших людей всех возрастов больше мужчин, чем женщин.

Как и М., самым обычным утром они уходят из дома – на работу или учебу – и исчезают навсегда. Ненадолго отправляются куда-нибудь, но до места не добираются.

Уезжают в собственных автомобилях или садятся в автобусы, поезда, самолеты. Уходят пешком. Едут на велосипедах. Идут в дальние турпоходы. Отправляются на встречу с друзьями – и исчезают. Выходят вечером из дома, чтобы подышать свежим воздухом или выкурить сигарету, – и пропадают. Звонят супругу или супруге, что едут в аптеку и скоро вернутся, – но так и не возвращаются.

Зачастую уходят, ничего не взяв с собой из вещей, насколько могут судить их близкие. Ступают за порог и «исчезают с лица земли».

Если деньги сняты с банковского счета, ясно, что человек ушел добровольно, а значит, полиция искать его не станет. Но многие не снимают денег, не пакуют чемоданы, не собираются в поездки, не берут с собой сменную одежду, зубные щетки. Как и М., не оставляют прощальных записок, не подают никаких «знаков».

До исчезновения М. «последние известия» меня не интересовали, и я редко смотрела новости по телевизору – находила более достойные занятия. С какой стати пялиться на экран, созданный для того, чтобы заставлять доверчивых потребителей приобретать ненужные товары и услуги? Но после того, как сестра пропала без вести, вечерами я в волнении прилипала к телевизору во время трансляции программы новостей. А отец, словно летаргический король Лир, сидел рядом в своем кожаном кресле с регулируемой спинкой и потягивал виски.

На той же неделе, когда исчезла М., при таинственных обстоятельствах пропали без вести жители Чиктоваги, Уайт-Плейнс и Лейк-Джордж (все это городки и поселки в штате Нью-Йорк). Что это – закономерность? Или простое совпадение?

Экстрасенс-медиум, вероятно, сказал бы, что это «закономерность». А скептик, скорее всего, счел бы «совпадением».

Наверняка совпадением было то, что 11 апреля, днем, исчезла вместе со своим автомобилем «Форд» жительница Чиктоваги (зажиточного пригорода Буффало, находящегося в ста пятидесяти милях к западу от Авроры) – жена и мать тридцати с небольшим лет, чем-то смутно похожая на М. Она тоже была блондинкой. Женщина сказала, что поехала в магазин за продуктами, а сутки спустя выяснилось, что мать двоих маленьких детей пропала без вести: нигде не могли найти ни ее саму, ни ее машину.

В городе Уайт-Плейнс, расположенном в двухстах пятидесяти милях к юго-востоку от Авроры, пропала девятнадцатилетняя студентка. Она отправилась пешком из Вассарского колледжа к дому, который арендовала вместе с несколькими другими однокурсницами. Дом стоял всего в полумиле от кампуса, но тридцать шесть часов спустя девушка так и не нашлась.

В городке Лейк-Джордж женатый мужчина и отец сорока шести лет, постоянно проживавший с семьей на берегу озера, на рассвете отправился удить рыбу на моторной лодке, а погода в то утро была почти безветренная. Несколько часов спустя лодку заметили посреди озера, в ней никого не было… Только рыболовные снасти, бутылка с водой и кое-какие другие вещи. Сотрудники водно-патрульной службы вели поиски в районе обнаружения лодки, на глубине до 170 футов, но тела не выловили.

Насколько мне известно, никого из этих пропавших людей так и не нашли.

А потом произошло странное событие. Можно сказать, ирония судьбы. 7 июля 1991 года, прямо накануне запланированного интервью с телеведущей Крисси Шелдон, «пропала» та самая бессовестная астролог-медиум Милдред Пфайффер – «исчезла с лица земли».

Исчезновение обычной местной жительницы, в отличие от исчезновения Маргариты, освещалось не столь широко на первых страницах «Аврора джорнал». «Женщина-экстрасенс из Авроры пропала без вести». Рядом со статьей была помещена фотография женщины лет пятидесяти, чем-то похожей на кошку. Она щурилась, глядя в объектив. Сообщалось, что эта женщина уже давно жила на Лейквью-авеню с сестрой-учительницей и пожилой матерью. По словам последней, днем 7 июля Милдред Пфайффер кто-то позвонил, и она сразу же собралась и ушла.

«Она была очень взволнована перед встречей с этим человеком».

К сожалению, если Милдред Пфайффер и сказала матери, куда она уходит и с кем должна встретиться, пожилая женщина от волнения и беспокойства это забыла. Осмотр вещей Милдред никаких подсказок не дал.

В общем, Милдред Пфайффер, как и Маргарита Фулмер, оказалась в категории пропавших без вести людей, которые сами не объявились и не были найдены полицией – исчезли навсегда.

* * *

– Джорджина! Ты видела?.. В «Джорнал»?..

Это звонила Дениз, чтобы сообщить об исчезновении женщины-экстрасенса. Голос ее дрожал от волнения. Я ждала от нее звонка и с готовностью ответила холодным тоном: «Нет».

– Ты же знаешь, я не читаю «Джорнал» без крайней необходимости. Особенно когда там печатают всякие глупости о Маргарите и нашей семье. Все, я кладу трубку.

– Но, Джорджина…

– Прощай, Дениз. И больше мне не звони.

* * *

И я поняла, что моя (прекрасная) (обреченная) сестра была не уникальной личностью, как считали мы все, кто любил ее, а всего лишь «одной из».

Ведь ежегодно определенное количество американцев неизбежно исчезает, судя по имеющейся статистике, которая год от года почти не меняется.

И это очень странно! Может быть так, что в каком-нибудь году пропавших без вести не будет вовсе? Почему это маловероятно?

Маловероятно? Но ведь не невозможно?

К осени 1991 года, пять месяцев спустя после исчезновения М., число сообщений о том, что ее где-то «видели», значительно уменьшилось. (Назойливые) следователи из Олбани беспокоили нас все реже и реже, а (некомпетентные) сотрудники полиции из Авроры и вовсе не давали о себе знать. Я попросила юного кузена за плату отвезти меня в Итаку на дальнем берегу озера. Там находится публичная библиотека округа Кайюга, где я провела несколько восхитительных часов, изучая материалы о пропавших без вести, в том числе о бесчестном судье Джозефе Крейтере, который, по имеющейся информации, исчез после того, как сел в такси на Сорок пятой улице в Манхэттене 6 августа 1930 года. Обстоятельства исчезновения судьи Крейтера сильно отличались от тех, при которых пропала без вести моя сестра: выяснилось, что Крейтер был замешан в различных политических интригах, и вскоре в газетах появилась информация, изобличавшая его как коррупционера. Жене он оставил трогательную записку: Я очень устал. Люблю тебя. Джо.

Насколько нам известно, судью Крейтера так и не нашли. Не удалось отыскать – во всяком случае, по официальным сведениям – ни единой зацепки, которая позволила бы раскрыть тайну его исчезновения.

Аналогичный случай: Джимми Хоффа[16]. Как и Крейтер, он был связан с криминалом; несомненно, его убили, а труп спрятали; это тайна иного рода, ведь наверняка есть люди, которым известно, где находится этот пропавший без вести.

Самая знаменитая из пропавших без вести граждан США – это по сей день Амелия Эрхарт[17]. Ее самолет упал в Тихий океан в 1937 году. На тот момент Амелии было 39 лет. Загадка не в том, как она пропала, а куда делась.

Но есть и другая категория исчезновений, поражающих воображение своей необъяснимостью. В городе Сибери (штат Орегон) пятидесятилетний мужчина исчез по пути на работу. Его пустую машину обнаружили на обочине федеральной трассы, дверцы были заперты на замок, ключи – на водительском кресле.

В Ларчмонте (штат Нью-Йорк) женщина тридцати шести лет исчезла по пути домой с конференции школьных консультантов по профориентации.

В городе Эванстоне (штат Иллинойс) страховой агент сорока девяти лет исчез после того, как положил внушительную сумму на свой чековый счет, который так и не был активирован…

Иногда люди пропадают парами. Так исчезли молодожены, проводившие медовый месяц в турпоходе: их следы потерялись на горной тропе в Йосемитском национальном парке. А в городе Роум (штат Нью-Йорк) женщина с маленькой дочкой поехали в местный торговый центр, чтобы купить одежду к новому учебному году, и с тех пор их никто не видел…

Если пропавшие без вести – обычные люди, не знаменитости, об их исчезновении сообщают в местных СМИ, что ненадолго вызывает всплеск интереса. Иногда объявляют о вознаграждении за информацию об их местонахождении, допрашивают одного-двух подозреваемых – и все… Как только о пропавших без вести перестают писать газеты, люди о них забывают.

Бывает, конечно, что пропавших находят. Правда, в виде трупов.

Гораздо реже их отыскивают живыми – за сотни и тысячи миль, где они живут под другими фамилиями, по поддельным документам, имеют другие номера социального страхования, сфабриковав для себя новую жизнь.

Во что верил отец, я точно не знаю. Мне не хотелось обсуждать с ним темы, которые его расстраивали. Временами казалось, что он смирился с мыслью о том, что М. уже никогда не вернется. А порой, когда он выпивал, лицо его вдруг заливала краска, оно оживало, глаза загорались дерзким блеском, и он заявлял всем, кто мог его слышать (чаще всего это была я):

– Она жива. Я это чувствую. И она вернется домой. Когда-нибудь.

А я лишь сочувственно бормотала в ответ:

– Да, папа.

А сама сердито думала: «Ох, папа, ну зачем ты так?! Ведь у тебя есть я!»

Часть вторая

Глава 31

Гнусность.

Разумеется, с самых первых дней исчезновения М. гнусные сплетники стали распространять о ней гнусные небылицы. Мне не хотелось об этом говорить, как не хотелось говорить об астрологине-медиуме. (У той, по крайней мере, хватило такта «исчезнуть» с нашего горизонта и не марать новыми грязными россказнями репутацию сестры.)

Среди прочих в обществе ходили слухи, что М. «забеременела» и со стыда сбежала из родного города. Или что М. «забеременела и сделала аборт» – и сбежала со стыда, или умерла на операционном столе, и ее тайно похоронили.

(Непонятно, почему в 1991 году в цивилизованном регионе США какой-то там аборт должен был нарушить ход жизни моей сестры, ведь М. не исповедует ни евангельское христианство, ни католицизм – религии, считающие аборт грехом.)

Ходили слухи, что М. «принимала наркотики» и «умерла от передозировки». Некоторые полагали, что М. «сбежала» с мужчиной, столь неподобающим, столь постыдным для нее, что она никак не могла оставаться с ним в Авроре. Другие думали, что М. «связалась с женатым мужчиной» и сбежала из Авроры, потому что была несчастна. Или этот любовник убил ее, чтобы сохранить свой брак.

Но особенно устойчивыми были слухи о том, что вследствие беременности, аборта, постыдной или извращенной любви или самой обычной депрессии М. покончила с собой: подобно Вирджинии Вулф[18], набила камнями карманы и ночью погрузилась в озеро за нашим домом.

(По крайней мере, эту жестокую сплетню можно было подтвердить или опровергнуть: департамент окружного шерифа снарядил водолазов обследовать дно озера за нашим домом в радиусе нескольких сот футов. И там среди ила действительно обнаружили скелеты, но это были не человеческие останки.)

– Какая гнусность! – восклицал отец.

Едва один слух развенчивали, с презрением сбрасывали со счетов, тотчас возникал другой, вспыхивал и разгорался, как пожар. И некоторые из этих слухов, я знала, распускали наши родственники – те, кто всегда завидовал нам как наиболее богатым из Фулмеров и завидовал непосредственно М., потому что она была самой умной, красивой, образованной и талантливой. Самой совершенной из молодого поколения Фулмеров.

Любовником сестры, который, возможно, убил М., в конце концов молва назвала одного из ее коллег из школы изобразительных искусств – претенциозного художника, именовавшего себя Элк.

Из всех моих знакомых это был самый отвратительный тип.

12 апреля – М. к тому времени отсутствовала уже сутки – я отправилась в мастерскую сестры, и там ко мне подошел пузатый мужчина лет сорока в заляпанном краской комбинезоне.

– Простите, вы кто? – развязным тоном спросил он, нагло глядя на меня.

– Я… я сестра Маргариты Фулмер…

Под подозрительным взглядом пузана я пыталась вставить ключ в замок двери мастерской.

Обычно я не робею перед наглецами, сама кому хочешь могу дать отпор, но минувшей ночью я плохо спала, переживала за сестру и теперь с трудом ворочала языком, неуклюже возясь с ключом. К этому времени поисковые группы уже несколько часов тщетно искали М.

– Ее сестра! Кто бы мог подумать.

Пузан, казалось, забавлялся. Во мне действительно нет явного сходства со старшей сестрой. С раздражающей фамильярностью пузан взял у меня ключ и ловко отпер дверь.

«Элк», – представился он. Его мастерская находилась напротив, через вестибюль.

Свое имя – Элк – пузан произнес с неким бахвальством, подразумевая, что оно широко известно в искусствоведческих кругах. Видимо, рассчитывал произвести впечатление, но меня не так-то легко сразить.

Если Элк и хотел пожать мне руку, я этого не заметила. От его грубости у меня даже лицо окаменело, и никакого желания поощрять его тщеславие не было.

Не дожидаясь приглашения, Элк проследовал за мной в мастерскую М. с высоким стеклянным потолком. Помещение по площади оказалось меньше, чем я себе представляла. Элк говорил, что минувшим днем он пытался дозвониться до М. Она не пришла на свой урок по скульптуре и на какое-то заседание. На кафедре беспокоились за нее. Он беспокоился за нее.

Чванливый Элк был выше меня на несколько дюймов и по весу превосходил фунтов на тридцать как минимум, хотя я женщина не хрупкая. Я видела, как его блестящие змеиные глазки алчно рыскают по мастерской М.

– Мы собирались после заседания зайти в бар. Хотели кое-что обсудить – один вопрос по работе. И личные дела тоже, – добавил он после короткой паузы.

На последнюю реплику я никак не отреагировала. В тот момент мне не пришло в голову, что это, возможно, ложь: я была в смятении и плохо соображала.

– Вот почему я начал беспокоиться за Маргариту, – сказал Элк. – Если бы она могла, то по телефону предупредила бы, что встреча откладывается. А значит…

Он многозначительно умолк, не договорив фразу. Я почувствовала, как у меня на затылке волосы встали дыбом. Было что-то агрессивно знакомое в том, как он произнес имя моей сестры. Будто он не имел на то никакого права, но позволил себе эту вольность, зная, что его некому остановить.

Мне вспомнилось, что накануне к нам домой позвонил некий Элк и папа, отвечая, говорил с ним отрывисто и резко. А еще вспомнилось, как М. однажды сказала, будто своей должностью в колледже Авроры она обязана старшему художнику-педагогу, который восхищался ее творчеством. Живописец с «неоднозначной» репутацией, если бы он был против ее кандидатуры и яростно отстаивал другого претендента, М. бы на это место не назначили.

То есть М. была «благодарна» Элку.

Говорила М. что-то еще об этом «старшем художнике-педагоге»? Я не помнила.

Были ли между ними некие более тесные отношения? Если и были, то вряд ли интимного характера: пузатый Элк с бакенбардами был не тем человеком, которым могла бы увлечься моя привередливая, разборчивая сестра.

Обидно, что М. никогда не открывала мне свои истинные чувства в том, что касалось колледжа Авроры. Обычно она отзывалась положительно, даже с воодушевлением о многих из тех, с кем работала и общалась. Она заявляла, что ее натуре противно говорить плохо о человеке «у него за спиной». М. ни разу не критиковала – по крайней мере, при мне – кого-либо из своих коллег в колледже Авроры, хотя наверняка это все были посредственности, не сумевшие пристроиться в более престижных вузах. Ну и лицемерка!

Чего никто никогда не скажет обо мне.

Да, колледж Авроры слыл «престижным» учебным заведением среди небольших женских гуманитарных университетов, особенно в штате Нью-Йорк, но это, разумеется, мало о чем говорило. Да и ехидно позлословить о ком-то за глаза – это обычная практика: например, мы в своем почтовом отделении постоянно перешептывались за спинами друг у друга.

Со стороны М. было просто бесчестно воздерживаться от критики в адрес товарищей по работе. Неужели ей не хотелось высмеять Элка с его манией величия? Самодовольный «мачо», немолодой, тщеславный, напыщенный, с бакенбардами во всю щеку и массивным подбородком, он не дышал, а пыхтел. Жесткие седые волосы волнами падали на плечи, хотя на макушке блестела лысина. Толстое волосатое левое запястье обвивал кожаный плетеный браслет – по виду индейской работы, на ногах – массивные походные ботинки, под ногтями грязь. А этот несуразный заляпанный краской комбинезон! И как же воняло от Элка! Я едва сдерживалась, чтобы не зажать нос.

– Вы… старшая сестра Маргариты?

– Нет.

Его бестактный вопрос меня уязвил. Так и подмывало сказать этому вонючему козлу, что я на шесть лет моложе Маргариты, но чувство собственного достоинства не позволило мне опуститься до объяснений.

– О… простите.

Судя по голосу, Элк вовсе не был смущен – скорее потешался.

Я-то рассчитывала, что в мастерской М. буду одна. Дома мне повезло больше: я успела покопаться в комнате сестры до того, как к нам вторглись полицейские и устроили там обыск. Если в мастерской было что-то такое, что могло бы поставить в неловкое положение М. или нашу семью, мне следовало прибрать это к рукам, причем немедленно.

(Личный дневник? Ежедневник? Что бы это могло быть? Теоретически все что угодно. Я понятия не имела, что искать. Однако как дочь Милтона Фулмера я ставила перед собой одну-единственную цель: уберечь отца от всего, что могло бы его огорчить.)

Избавиться от Элка не представлялось возможным. Я была не вправе попросить его из мастерской сестры. Это ведь была не частная «лавочка», а помещение на территории школы изобразительных искусств, где Элк занимал достаточно высокое положение. Он держался с важностью начальника, вел себя как хозяин.

Особенно его привлекали незавершенные скульптуры М. – любопытные геометрические формы из ярко-белого камня, похожие на немного деформированные головы с едва заметными иероглифическими отметинами, которые, возможно, обозначали черты лица. Все они скученно стояли на верстаке. Самая крупная скульптура достигала трех футов в высоту и примерно столько же – в обхвате. Самая маленькая была размером с голову взрослого человека. Было в этих работах что-то жуткое и одновременно с этим трогательное. Элк водил по ним пальцами с некой насмешливой фамильярностью, будто гладил собаку. Как же меня это злило!

– У вашей сестры поразительно извращенное воображение. Мало кто способен расшифровать смысл ее образов. А я могу.

Я отметила, что Элк, вероятно, специально говорил об М. в настоящем времени – давал понять: он верит, что она жива.

Правда, к этому времени М. отсутствовала еще не больше суток.

– Потрясающе! – сдержанно воскликнула я, чтобы Элк понял: я намерена его игнорировать.

– Когда мы познакомились с Маргаритой, она была удивлена, что я заговорил с ней о ее творчестве – о «тайной миссии» ее искусства. Оно очень отличается от того, что делаю я. По правде сказать, оно абсолютно антитетично моему.

Слово «антитетично» Элк произнес с этакой веской высокопарностью. Возможно, думал, что мне неизвестно его значение.

– Вы знакомы с моими работами, мисс Фулмер? С моими портретами?

– Боюсь, что нет, незнакома, мистер Элк. Я нечасто бываю здесь, в колледже.

Мистер Элк. Смех, да и только. Но выражение моего лица, конечно же, оставалось серьезным, вежливым.

– Мои работы – картины – довольно широко известны, – сказал Элк с раздражением в голосе. – И не только здесь, в колледже. Вы наверняка видели их в Авроре – в ресторане, в библиотеке, в частных домах…

– Не думаю, мистер Элк. Не припомню.

– Я не «мистер Элк». Просто «Элк».

– Ээ-лк.

– Элк.

– Вы имеете в виду как животное? Крупный представитель семейства оленевых?

Я уточнила это самым невинным тоном. Напыщенный художник не догадывался, что про себя я хохочу над ним.

– Как я сказал, мое творчество антитетично творчеству Маргариты. Мы с ней нередко спорим об искусстве. Она исповедует классицизм – формализм – из робости, из боязни человеческого тела. В ее случае женского тела. Именно поэтому она выставляет свои работы под бесполым именем – «М. Фулмер». Хотя, разумеется, сама она это отрицает. А вот я… я в своих работах – в своих портретах смертных – безжалостно изображаю «дряхлость человеческого тела».

И мне подумалось: может, я все-таки видела какие-то из картин Элка на стенах в библиотеке Авроры, где выставляют свои творения местные художники. Человеческие фигуры, обнаженные? Беспощадная нагота?

Если б видела, скорее всего, сразу отвернулась бы. Почти все современное искусство я воспринимала как жульничество, завлекаловку, и творения «местных художников», на мой взгляд, были самыми бездарными.

Из всех жанров искусства моим самым нелюбимым было ню.

– Маргарита говорила вам обо мне? – теперь уже несколько нерешительно спросил Элк, словно понимал, что напрашивается на отповедь.

Жалкий тип, подумала я. Такой же, как Уолтер Лэнг. Умоляет, чтобы его унизили.

– Нет, не думаю. Не припомню, – ответила я деловито, как ребенок, который намерен говорить правду и только правду, не понимая, что правда может причинить боль.

– В самом деле? Не говорила? – В голосе Элка сквозила грусть.

– В самом деле, мистер Элк – то есть Элк. Не говорила.

Элк стоял как в воду опущенный, словно из него вышел весь воздух. На его мясистом лице отражалась обида. Блестящие змеиные глазки увлажнились, и теперь он казался совсем безобидным.

– Маргарита редко откровенничала со мной, – инстинктивно смягчилась я. – И почти никогда не говорила ни о ком из школы искусств.

– Ну… мы с Маргаритой больше чем просто коллеги. Мы, как бы странно это ни прозвучало, поскольку во всем остальном мы полные противоположности, – что называется «родственные души», как вы могли бы сказать.

– Как я могла бы сказать? Это вряд ли, мистер Элк. Я не верю в такие глупости, как «родственные души».

И особенно в то, что ты – «родственная душа» моей красавицы сестры! Чистейший бред.

Элк хранил задумчивое молчание. Видимо, хотел возразить, но мудро решил воздержаться.

Возможно, он уже оценил меня, составил обо мне мнение: страшна, как атомная бомба. Неуязвимая, непробиваемая мужененавистница.

– Что ж, надеюсь, ничего плохого с Маргаритой не случилось. Она никому не говорила, куда могла бы поехать? Вы не знаете?

– Простите, Элк, но на все эти вопросы мы уже ответили полиции. Мы с отцом. Я очень устала, переживаю и не в настроении обсуждать сестру с чужими людьми.

– Но я не чужой! Я близкий друг Маргариты, что вам и пытаюсь объяснить. Даже ближе, чем просто друг… И я ваш сосед, живу неподалеку от вас и вашей семьи. Аврора – город маленький.

Сосед! Насмешил так насмешил. Владельцы домов по обе стороны от нашего величавого старинного особняка в стиле архитектуры английских Тюдоров на Кайюга-авеню никогда не стали бы набиваться к нам в соседи, равно как и мы к ним. Кайюга-авеню, где живут сливки общества, не какой-то там заурядный жилой район.

На пузатого Элка с бакенбардами теперь было жалко смотреть. Вид он имел страдальческий, смятенный. Значит, и на наглеца можно найти управу, если знать его ахиллесову пяту: непомерное эго.

Если б я хотела немного смилостивиться, возможно, попросила бы его показать мне свою мастерскую. Даже изъявила бы желание посмотреть его «портреты смертных». Он был бы очень доволен, польщен. Но я не имею привычки льстить. Я не очень приятный человек, так зачем притворяться? Меня совершенно не интересовало искусство этого художника, впрочем, претенциозный «классицизм» моей сестры тоже не вызывал у меня интереса.

Но я завидовала тому, что у М. была эта мастерская – отдельное помещение для работы вне дома. Завидовала тому, что у М. была личная жизнь. Ее «тайная миссия». Отчаянно завидовала всему, что было тайного в жизни сестры. Завидовала и негодовала.

Ведь в моей жизни секретов не было. Вернее, лучше сказать так: мой главный секрет – отсутствие всякой жизни.

Через стеклянный потолок лился яркий свет, озарявший незавершенные скульптуры на верстаке. По возвращении М. доведет свои работы до ума? А если не вернется, их все равно выставят как «последние произведения» М. Фулмер?

Если М. не вернется, очевидно, эти незаконченные скульптуры станут собственностью отца. Будут принадлежать папе и мне.

Если только М. не завещала их кому-то еще. В чем я сильно сомневалась.

Какой человек в возрасте тридцати лет думает о необходимости оставить распоряжения на случай смерти? Уж точно не М.!

Одна из четырех стен мастерской была стеклянной и выходила на поросший травой холм и колокольню колледжа – идиллический, чересчур красивый вид. Остальные три стены почти полностью были увешаны постерами, эскизами, чертежами, рисунками, фотографиями. На большой пробковой доске крепились студенческие работы – наброски, рисунки, объявления о студенческих мероприятиях. Им была присуща очаровательная наивность, что коренным образом отличало эти работы от зрелых строгих творений М.

До сей минуты я не думала об М. как о наставнике. Меня кольнула ревность: студенты М. знали ее с той стороны, с какой она никогда не открывалась мне.

Все они были молодые женщины, разумеется. Моложе меня: девчонки. Испытывала ли она к ним сестринские чувства, которые редко выказывала мне? Терпение, доброжелательность. Привязанность.

Вас могли одурачить. Чтобы вы, глупышки, отдали ей свои сердца! Интересно, Элк подарил ей свое сердце?

Не желая уходить из мастерской, Элк с притворным интересом рассматривал студенческие работы на пробковой доске. Пока он, в своем заляпанном краской комбинезоне, стоял ко мне спиной, я сунула в сумку большой потрепанный альбом, который нашла в выдвижном ящике верстака.

Возможно, ежедневник. Или дневник?

Я ликовала, так что сердце в груди заходилось от радости. Хотелось хохотать во все горло: пузатый Элк ничего не заметил.

Все, пора уходить. Запереть мастерскую на замок и уйти. Элку ничего не оставалось, как покинуть ее вместе со мной.

Ключ от мастерской М. я взяла у заместителя директора колледжа по административным вопросам и теперь собиралась вернуть его в офис на первом этаже. Элк неуклюже тащился за мной по лестнице.

Даже спускаясь, он дышал громко, через рот. Запах его тела щекотал мне ноздри, но это ощущение не было неприятным, словно я успела привыкнуть к его вони. Меня кольнула жалость к этому человеку: ему едва стукнуло сорок, а его сердце, обросшее жиром, с трудом доставляло кислород в мозг.

Элк не отставал от меня и на улице, когда я покинула здание колледжа. Я надеялась, он не сообразит, что я пришла сюда пешком, а не приехала на машине. А то еще в свойственной ему покровительственной манере вызовется подвезти меня до дому, и мне будет трудно отказаться, потому что я действительно устала и была сама не своя. Пешая прогулка (в резвом темпе) до колледжа по Драмлин-роуд, по следам М. – нехилая физическая нагрузка для одного дня.

– Мисс Фулмер? Вы не сказали, как вас зовут…

– Нет, не сказала.

Столь грубый ответ из уст представителя семейства Фулмеров поставил Элка в тупик. Мое поведение не поддавалось его разумению. Оно мало кого не удивляет. Люди обычно смотрят на меня, щурятся, моргают, думая при этом: «Она правда это сказала? Или я ослышался?!»

– Вы тоже не представились, Элк. Не назвали свое имя.

– Я… Говард. Урожденный Говард Страчт.

– Тогда почему называете себя Элк?

– Элк – мой творческий псевдоним. Имя «перерожденного» человека. Оно лучше отражает мою сущность.

Элк смущенно хохотнул. Но я не рассмеялась вместе с ним.

– Мм… мисс Фулмер… я хотел бы в ближайшее время встретиться с вами и вашим отцом. Может быть, завтра?

– Зачем? Не думаю, что у нас получится.

– Просто… поговорить. О Маргарите.

Элк действовал мне на нервы, я мечтала поскорее от него избавиться и потому ответила резко:

– Мистер Ээ-лк, как я уже попыталась вам объяснить, не в наших привычках обсуждать Маргариту с чужими людьми. Двери нашего дома не «открыты» для посторонних. Если вам известно о моей сестре что-то такое, о чем должна знать полиция, обратитесь к следователям. Нам это рассказывать не надо. Мы перегружены бесполезной информацией, которую стремятся донести до нас все кому не лень. Голова от нее пухнет.

Я решительно повернулась и зашагала прочь от пузатого пыхтящего «Говарда Страчта» с бакенбардами. Со страхом ждала, что он последует за мной, снова начнет забивать мне уши своим нытьем, жалкой льстивой чепухой. Но он за мной не пошел.

Правда, крикнул вслед с иронией в голосе, как обиженный подросток:

– Что ж… до свидания! Был рад знакомству.

Я не обернулась. Рассмеялась про себя, подумав: «Нет, не рад. Но это лучшее, что ты мог придумать».

Глава 32

«Тайная миссия».

По возвращении из колледжа к собственному дому мне пришлось пробираться через шумную толпу журналистов, среди которых были как минимум две бригады телерепортеров. Полиция Авроры оттесняла зевак. Как же меня это бесило! Слава богу, что наш дом обнесен шестифутовой железной оградой! Жадная до сплетен чернь забрасывала меня бесцеремонными вопросами, которые я игнорировала с высокомерным презрением.

Войдя в дом, я разозлилась еще больше, так как увидела в гостиной с отцом несколько знакомых лиц, в том числе инфантильную кузину Дениз, которая пришла якобы утешить, «посочувствовать», – то есть, как я прекрасно знала, выведать последние новости о Маргарите, чтобы затем трансформировать их в бесстыдные кривотолки сразу же, как только она выйдет за ворота наших владений.

– А вот и она! – тихо воскликнул кто-то из гостей.

– О, Джорджина… постой! – резко окликнула меня Дениз, а я, бегом поднимаясь по лестнице, через плечо бросила на нее презрительный взгляд, который имел лишь одно толкование.

Не. Вздумай. Следовать. За. Мной.

Как же папа меня разочаровал. И Лина тоже. Стоило мне отправиться в колледж, как она впустила в дом этих пиявок.

Утром отчитаю Лину. Никого не впускай в дом, кто бы ни были эти люди. Что бы ни говорил папа. Чтобы защитить его, мы должны быть крайне осмотрительны.

Уверена, М. сейчас посмеялась бы вместе со мной: наши родственники, годами не дававшие о себе знать, вдруг зачастили к нам, суетятся вокруг нас, вещая мрачными настойчивыми голосами. Каждый выдвигал свою нелепую версию того, куда подевалась М., что могло с ней случиться. Они вспоминали тот загадочный инцидент, который произошел с ней, когда она училась в выпускном классе старшей школы; об этом происшествии по существу они знали мало, кроме (разумеется!) того, что оно имело сексуальный характер. Вспоминали те годы, когда М. жила в Нью-Йорке, где – конечно же! – она завела опасные знакомства, якшалась с сомнительными личностями, и та тайная, темная часть ее жизни снова настигла ее в Авроре. Даже родственники, поддерживавшие М., не знали, что думать о ее стезе скульптора: хорошо ли это, достойно ли похвалы то, что М. пользуется известностью за пределами родного города? Или она опорочила себя, заслуживает порицания за то, что связалась в Нью-Йорке с подозрительными типами вроде непотребного «короля» поп-арта, мошенника в парике – как там его? – Энди Уорхола[19]. Принимала ли она наркотики, участвовала ли в оргиях?

Как бы сильно я ни негодовала на М., эти слова возмущали меня еще больше. Если бы пришлось выбирать между ними чью-то сторону, я отдала бы свои симпатии сестре.

И вот, запыхавшаяся, я наконец-то оказалась в своей комнате. Плотно закрыла и заперла дверь! На тот случай, если Дениз отважится подняться наверх и постучаться ко мне.

Можно подумать, когда-то давно Дениз была моей подругой. Но нет, она водила дружбу исключительно с М. Как будто, подобно остальным нашим кузинам, она не забыла вовсе о моем существовании, когда стало ясно, что я не превращусь из гадкого утенка в прекрасного лебедя, как их младшие сестры.

Замки в нашем доме не всегда надежны, поэтому я не только заперла дверь, но еще и придвинула к ней кресло.

Тяжело отдуваясь, опустилась на кровать, которая по многу дней оставалась незаправленной, потому что я не пускала Лину в свою комнату. Пока М. жила с нами, я была вынуждена подчиняться правилам домашнего распорядка, позволяя, чтобы в моей комнате пылесосили и наводили чистоту, как и во всем доме. Теперь же, с уходом М., я немедленно вернулась к удовольствиям дикарского образа жизни: «Спасибо, Лина. Я в состоянии самостоятельно поддерживать чистоту в своей комнате».

Возбужденная, довольная собой – ведь я совершила кражу в присутствии Элка, – я думала о том, что М., если бы узнала о моем поступке, была бы поражена хладнокровием младшей сестры. Хотя наверняка она рассердилась бы за то, что я вторглась в ее личное пространство.

– Отныне у тебя нет личного пространства. Ты – пропавшая без вести.

Я рассмеялась, представляя испуганное выражение на обычно невозмутимом лице сестры. Захохотала, вспомнив изумление и потрясение Дениз, когда она поняла, что ее младшая «никчемная» кузина Джорджина непонятно каким образом вдруг возвысилась до статуса важной персоны, представляющей интерес для телерепортеров и журналистов, чего никто не мог бы предсказать еще несколько дней назад.

– Да, я вас удивила, правда? Всех удивила.

Сердце в груди бешено колотилось. Голова кружилась, я была на грани эйфории. Нет, я не была пьяна – просто немного возбуждена.

Хотя меня переполнял страх: казалось, что я зашла слишком далеко. Наконец-то.

И вот, открыв альбом М., в первую минуту я испытала разочарование, потому что увидела в нем хаотичную коллекцию набросков – незаконченные рисунки. Некоторые из них, маленькие, изящные, были сделаны карандашом, другие – углем, несколько – пастелью. Были даже акварели, исполненные на скорую руку, – очаровательные, но далеко не шедевры.

Что ни страница – эскиз. Иногда между набросками проскальзывали пожелтевшие газетные вырезки – фото экспонатов с выставок, статьи из Art News, New Yorker, Fine Art Connoisseur.

(Автором одной из этих статей, о Бранкузи, была сама «М. Фулмер». Я и не знала, что М. публиковалась в столь авторитетных журналах по искусству, свои публикации она мне никогда не показывала.)

Большинство из нарисованных фигур представляли собой абстрактные формы, модели для скульптур М. По цветовой гамме – бледные, анемичные. Элегантные, призрачные. Четкие, точные. Но… скучные.

Мне было понятно, что именно не устраивало Элка в творчестве моей сестры: боязнь тела, «женского тела». Как сексуальный агрессор – «самец», – Элк мог испытывать лишь презрение к М. Серьезной критике она подвергалась только со стороны отдельных искусствоведов, упрекавших ее в том, что Маргарита не способна или не желает исследовать более очевидные, волнующие феминистские темы, которые находят отражение в завораживающих работах Марисоль, Фриды Кало, Синди Шерман[20], Нан Голдин[21].

При всем ее техническом мастерстве – а она блестяще владеет техническими приемами – М. Фулмер следует обходными путями, уклоняясь от политической конфронтации по вопросам, которые поднимают в своих произведениях более смелые женщины-художники современности.

Это меня взбесило. Любые нападки на М. Фулмер порождали во мне враждебность. Чокнутые феминистки! Да как они смеют!

М., насколько мне известно, не снизошла до того, чтобы высказаться в свою защиту. В одной из вырезанных заметок сообщалось о «живом щите» из женщин-художников, в числе которых была М. Фулмер, в Бруклинском музее в октябре 1987 года, но на фото, которым сопровождалась статья, М. выглядела спокойной, собранной, как будто ей ничто не угрожало, хотя на лицах стоявших рядом женщин-художников читалось волнение.

Правда, листая альбом, я отметила, что абстрактные фигуры, запечатленные М., имели отношение к женскому телу или (в скрытой форме) его изображали. Если присмотреться, видно, что М. начинала «реалистично» рисовать обнаженное человеческое тело, которое затем приобретало все более абстрактные очертания, словно она вскрывала его сущность и затушевывала внешние детали. Эти наброски потрясали воображение, позволяли заглянуть в голову художника. Несколько женских грудей, и каждая по-своему уникальна: различимые соски, ареолы. Дефекты кожи постепенно трансформировались в яйцеобразные формы, в которых сами груди почти не угадывались; их можно было увидеть, если знать, на что смотреть и как расшифровать переплетение линий.

В том же ключе были изображены женские животы, бедра, ягодицы. Лодыжки, руки, локти, плечи. Менее отчетливы были формы, которые, возможно, подразумевали женские гениталии – влагалище, большие и малые половые губы, наружные половые органы в целом. Правда, ни намека на лобковые волосы.

– Это и есть твоя «секретная миссия», да?

Я просматривала альбом, и у меня возникло странное ощущение: казалось, все, что я вижу, – это плод моего воображения. Художник теряется в конкретике и реабилитирует себя в абстракции. Я чувствовала, что поддаюсь одержимости, безумию. Почему художники подолгу смотрят на что-то, фиксируют, по сто раз рисуют одно и то же, перерисовывают? С какой целью?

Мне хотелось крикнуть: «Довольно! Хватит».

Мне хотелось разорвать наброски, над которыми фанатично, час за часом, работала М.

Не давал покоя вопрос: если М. так хорошо рисует, зачем она тратила время на эти скучные абстракции? Поражало, что М. удавалось изобразить нечто столь обыкновенное, как женский локоть, запястье, лодыжка, ухо, так, словно оно было «живым». Однако потом рисунок превращался в абстракцию, в котором от оригинала сохранялся лишь его дух.

В альбоме встречались и пейзажи. Одни были тонко выполнены карандашом со штриховкой в нужных местах. Другие – изящные маленькие акварели, поблекшие, на помятой, местами порванной бумаге. Виды озера Кайюга из окон М.

Лунный свет на воде, флотилия грозовых облаков, заснеженные тисы. От этих искусных рисунков, сделанных на скорую руку, у меня перехватывало дыхание, до того они были очаровательны…

Буйные кустарники на ничейной земле за нашим домом. Следы человеческих ног и звериных лап на глинистой почве, прорисованные со сверхъестественной точностью. Застывший от страха кролик с вытаращенными глазами.

Моя сестра безумно талантлива. И это воистину так – не преувеличение.

У меня пересохло во рту. Я сдавленно сглотнула слюну, цепенея от ужаса: моя сестра М., талантливейший художник, пропала без вести…

И какое же сокровище этот альбом с потертой обложкой! На некоторых листах желтели пятна от воды.

Мне подумалось, что в этом альбоме М. содержатся подлинные, самые сокровенные творения сестры, ее душа. А безликие совершенные скульптуры отражают ее внешнее «я». Эта, так сказать, «классическая» красота не что иное, как защитная броня.

В конце альбома я обнаружила более грубые, схематичные рисунки. Карикатурные лица. Переданные очень точно всего несколькими выразительными штрихами, как на картинках в комиксах. Пребывая в дурашливом настроении, М. несколько «подкорректировала» образ героя комиксов моряка Попая, и получилась карикатура на одного из наших пожилых дядьев Фулмеров. Чванливую тетю Эллен она изобразила гротескной герцогиней из «Алисы в Стране чудес» – с огромной головой и обвисшим унылым лицом.

А вот и знакомое бандитское лицо – Элк? Я громко рассмеялась, восхищаясь тем, как М. всего несколькими штрихами угольным карандашом передала суть возомнившего себя гением художника: свинячьи глазки, нос картошкой, ощетинившиеся бакенбарды, нелепые волосы, как у хиппи, каскадом падающие на плечи, будто на нем старинный парик. Идеально!

Интересно, что почувствовал бы Элк, если б узнал, как его воспринимает М.? Не коллегой-художником, а шарлатаном с хищным блеском в глазах, как у озабоченного самца.

Близкий друг Маргариты… Даже ближе, чем «друг».

Идиот! Может, Элк влюблен в М.? Во всяком случае, ко мне он прилип как банный лист, с трудом от него отделалась.

Далее я наткнулась на искусно выполненные маленькие портреты мамы и папы. Для меня это был шок.

Миниатюр оказалось много. М. рисовала их с натуры, незаметно для родителей наблюдая за ними, или так живо запечатлела их образы по памяти?

И это были не шаржи, не жестокая сатира. Тщательно выписанные портреты напоминали резные изображения на камеях XIX века – изображения людей, которых нет в живых.

Особенно я была потрясена, неожиданно увидев маму. На одних портретах она была запечатлена пожилой уставшей женщиной, изнуренной долгими месяцами бесполезной и мучительной химиотерапии, которые я пыталась забыть. На других мама представала более молодой и уверенной в себе, величавой, похожей на Грейс Келли[22], только с отяжелевшим лицом. На этих портретах она кому-то улыбалась.

Улыбалась мне? Мама улыбалась… мне? Даровала мне прощение?

А вот я не простила ее – за то, что она заболела. Словно ее болезнь была укором мне. Детская несправедливая обида, хотя в ту пору я уже была не ребенком, а вполне себе взрослым подростком.

Ну да… я далека от идеала. Но никогда и не выдавала себя за идеал.

В отличие от М., проявлявшей неподдельный интерес к истории нашей семьи, подобно тому, как социолог-антрополог с воодушевлением исследует все аспекты бытия того или иного народа, я никогда не стремилась что-то узнать о родителях или о бабушке с дедушкой.

По сути, для меня было важно лишь то, что Хильда и Милтон Фулмер – мои родители. Я не хотела задумываться о том, что до моего рождения – до зачатия – у родителей была своя налаженная взрослая жизнь. Особенно я не хотела задумываться об их романтических, эротических отношениях, о том, что некогда они были молодыми, моложе, чем я сейчас. Я не хотела думать, даже мысли не допускала, что они (наверняка) были разочарованы во мне.

Младшая сестра, менее «предпочтительная» сестра. Как в сказке, где должны быть только Принцесса и Нищенка. Ни много ни мало.

Конечно, у мамы были определенные проблемы с Маргаритой. Та отказывалась соответствовать ее ожиданиям. Чтобы М. стала дебютанткой? Да маме стоило только заикнуться об этом, как М. рассмеялась ей в лицо.

Тем не менее мама однозначно отдавала предпочтение М., а не Дж. И папа, разумеется, тоже.

М. они любили куда больше, чем меня. Это было очевидно, и в этом, если судить объективно, упрекать я их не могла. Будь я на месте родителей, М. я тоже любила бы куда больше, чем Дж.

Если одной из дочерей Фулмеров суждено было пропасть без вести, лучше бы это была Дж.!

Портреты отца в исполнении М. были не менее хороши. На них он получился как живой. Молодой, должно быть лет тридцати пяти, со строгим, но добрым лицом, с аристократическим выступающим подбородком, который вместе с широким лбом я унаследовала от него. Более привлекательные черты Милтона Фулмера – большие умные глаза, римский нос – мне, к сожалению, не достались.

А вот портреты отца более поздних лет. На них он выглядит менее уверенным в себе, щеки прорезают морщины, под глазами мешки. Потрепанный жизнью, тусклый, но по-прежнему хорош собой, как немолодой Кларк Гейбл. Волосы седые, начинают редеть. Вдовец. Эта мысль меня поразила. Я никогда не думала об отце в таком ключе – как о муже, потерявшем жену, пока не увидела его изображения в альбоме М.

Для меня отец всегда был моим папой. Мне было неприятно думать, что он имеет отношение к кому-то еще.

Страшно, когда смотришь на такие портреты. Смотришь и понимаешь, что каждый человек из бессчетного числа людей, живых и мертвых, уникален – отдельная самостоятельная личность.

Совсем не связанная со мной…

– Кто там? Дениз… это ты? – резко крикнула я, услышав у своей двери шаги. Или мне показалось?

Молчание. Никого.

– Там кто-то есть? А-уу? Пожалуйста, уходите.

Никто не отзывался. Значит, мне померещилось.

Постепенно я расслабилась: даже настырная Дениз не посмела бы подняться ко мне в комнату.

Видела ведь, как злобно я зыркнула на нее. Пошла к черту, Дениз!

Я снова принялась рассматривать портреты. Нельзя было не согласиться, что М. запечатлела наших родителей великолепно. Это были изящные миниатюры, более ценные, чем снимки. Глаза затуманились от слез. Я с радостью показала бы эти портреты кому-нибудь. Например, Дениз. Но… Дениз я ненавидела.

В детстве у меня было смутное ощущение, что я тоже могу заниматься творчеством. И мне казалось, что поэзия… поэзия – самое легкое из искусств. Я записывала в тетрадку рифмованные строки – сырые стихи, которые никогда не редактировала, подобно битникам[23]. Разве Аллен Гинзберг[24] не давал такой на первый взгляд нелепый совет: никогда не переписывайте. Первая мысль – лучшая мысль?

И я никогда не переписывала. Набрасывала рифмы – вспышки раздражительности, сожаления, зависти, презрения, неприязни, сарказма, недовольства, негодования. После, перечитывая свои сочинения, понимала, что это всего лишь «эмоции». Мне не хватало ни терпения, ни таланта, чтобы создать из своих выплесков подлинную поэзию. Искусство, что бы оно собой ни представляло, для меня было недостижимо.

Плохо, что эти хрупкие эскизные портреты М. не использовала для создания более долговечных произведений искусства. Возможно, боялась показаться сентиментальной. Или недостаточно сентиментальной.

Ни одна из скульптур М. не имела сходства с реальными людьми. Сокровенные образы в альбоме навсегда останутся тайной.

(Если только я их не обнародую. Со временем.)

Вслед за портретами родителей я увидела рисунки углем, на которых была запечатлена юная особа с выпуклыми блестящими глазами, фулмеровским выпяченным подбородком, неопрятными волосами и лицом, в котором отражались мука и гнев. Неужели это… я?

Я не могла оторвать взгляда от этих рисунков, смотрела и смотрела. На мгновение меня охватила слабость – думала, что упаду в обморок.

Как М. удалось разглядеть боль в моей душе? А я-то надеялась, что умело ее скрываю.

Лицо, хоть и далеко не красивое, не было безобразным. Ни женское, ни мужское. Глаза изумляли своей свирепостью. От портрета не исходило злобы – только сострадание или жалость со стороны художника.

Видишь, М. любила тебя. Любила такой, какая ты есть.

Меня бросило в жар, в голове застучало. Невыносима была сама мысль, что кто-то увидит такой мой портрет, в котором обнажена моя сущность.

Если бы М. изобразила меня уродиной, какая я есть на самом деле, – если бы изобразила меня злобной, ироничной, жестокой, несправедливой, инфантильной, это, пожалуй, я еще могла бы простить. Но не этот крик души, переходящий в вопль ужаса, – только не это.

Я быстро порвала свой портрет, изодрала его в клочки.

Порывалась уничтожить весь альбом, но одумалась: в один прекрасный день он обретет большую ценность.

Если на меня падет обязанность распорядиться имуществом сестры, я хочу сохранить столь бесценные документы.

Если М. так и останется пропавшей без вести, возможно, будут организовываться (посмертные) выставки ее работ. И я должна быть готова!

Каковы бы ни были мои собственные чувства в отношении этого альбома.

В самом конце лежал сложенный лист бумаги – рукописный черновик какого-то письма. Оно было датировано 22 февраля 1991 года и адресовано некоему администратору из Американской академии искусств и литературы в Нью-Йорке. Я пробежала глазами письмо и лишь во время повторного чтения сообразила, что это отказ от престижной награды:

«Благодарю вас за то, что оказали мне столь высокую честь и удостоили Римской премии. Я была бы счастлива принять это щедрое предложение – год стажировки в Американской академии в Риме[25], но в силу обстоятельств семейного характера пока вынуждена оставаться в Авроре.

Не исключено, что в будущем у меня появится возможность принять такую стипендию, и надеюсь, вы будете иметь в виду мою кандидатуру. Но если нет, позвольте еще раз поблагодарить вас за столь высокую награду, от которой, к сожалению, сейчас я должна отказаться».

В силу обстоятельств семейного характера. М. отказалась от этой награды ради отца и меня, а нам даже ничего не сказала.

Вне сомнения, она переживала, как бы чего не случилось со мной в ее отсутствие. Или с папой. Или с нами обоими.

Что бы это могло быть, я понятия не имею.

Часто я обвиняла М. в том, что она стремится покинуть Аврору, вернуться в Нью-Йорк, чтобы вести там, как раньше, «гламурную» жизнь. Я смеялась над ней, дразнила и мучила ее, а сама была в ужасе от такой перспективы: мы с папой остались бы одни в большом доме, где в любую минуту может произойти нечто страшное…

М. из раза в раз спокойно убеждала меня, что не имеет ни малейших намерений уезжать из Авроры. Что она здесь «абсолютно счастлива», находится на «творческом подъеме» и «очень благодарна», что ей предложили место художника-педагога в колледже.

Она осталась в Авроре, чтобы уберечь Дж. от чего-то ужасного.

А в результате нечто ужасное произошло с самой М.

* * *

Из моих глаз хлынули слезы. Из горла вырвались хриплые всхлипы.

Глава 33

«Портреты смертных».

Поползли слухи, что один из коллег-художников М. из колледжа Авроры после ее исчезновения начал вести себя «странно», «подозрительно».

Этот Элк – разумеется, Элк, кто же еще! – пылко, неистово рассказывал об М. всем, кто готов был его слушать. Утверждал, что ему известна о ней «конфиденциальная информация», что он ее «наставник». А вскоре и вовсе развил бурную деятельность, якобы ведя собственное расследование: расспрашивал, даже «допрашивал» всех в колледже об их отношениях с М., набравшись наглости, обращался или пробовал обратиться к родственникам М., проживающим в Авроре. (Разумеется, мы с отцом отказались с ним встречаться.) Отмечали, что Элк будто и впрямь искренне переживает за мою сестру, опасаясь, что она, возможно, «стала жертвой преступления», что М. «где-то держат взаперти помимо ее воли». Однако вел он себя нахраписто, агрессивно, вопросы задавал откровенно бестактные, что больше было бы свойственно ревнивому любовнику, а не обеспокоенному коллеге.

Из возбужденной болтовни наших любящих посплетничать родственников мы с папой узнали, что Элк попытался сразу же принять участие в полицейском расследовании, заявив, что он знаком с жизнью М. «изнутри». Он постоянно названивал в полицию, сообщая сведения, которые или были уже известны следователям, или не имели существенного значения, или были неточными. Элк хвастался местным полицейским, что для М. он ближе, чем любой из ее родственников, хотя семья Фулмер будет это «решительно» отрицать. Именно благодаря ему, Элку, М. приняли на работу в колледж, он ее «давний наперсник» и наставник.

Очень скоро следователи стали относиться к Элку с подозрением. Несколько раз он заявлялся в полицию подшофе, от него разило спиртным. Говорил возбужденно, разражаясь бессвязными монологами, потом вдруг осекался и вслух спрашивал сам себя, не следует ли ему нанять адвоката, прежде чем сказать что-то еще. Намекал, что у М. была некая «тайная миссия», в которой он выступал «доверенным помощником», но дальнейших подробностей не раскрывал.

Когда следователи спросили его в лоб, состоял ли он с М. «в отношениях», Элк лукаво ответил:

– Сэр, это слишком личный вопрос. Джентльмен о таких вещах не распространяется.

Элка спросили, где он был 11 апреля.

– К чему это вы клоните?! – негодующе воскликнул он, в очередной раз высказав вслух мысль, что ему, пожалуй, следует нанять адвоката.

Говорят, Элк был безмерно доволен тем, что в полиции у него сняли отпечатки пальцев.

* * *

– И его, что, отпустили? – возмутился отец. – Вот так просто взяли и отпустили, дали спокойно уйти?

Мне это тоже показалось странным. Увы, так у нас работает провинциальная полиция. Да, у них нет улик, свидетельствующих о причастности Элка к исчезновению моей сестры, но, казалось бы, сотрудники полиции Авроры должны хоть как-то продемонстрировать общественности, что они пытаются найти подозреваемого.

* * *

После моего визита в мастерскую М. и нашей неловкой встречи в колледже Элк, похоже, решил, что между нами возникло некое взаимопонимание. Хотя я его к тому не поощряла!

Несколько раз этот вульгарный художник появлялся на пороге нашего дома, но Лина отказывалась его впускать. Он оставлял записки, я их быстро прочитывала и рвала на мелкие кусочки. Он звонил, оставлял сообщения, которые я стирала, не прослушивая. Однажды он оставил на крыльце дома обернутый в тонкую бумагу роскошный букет из душистых белых лилий, гвоздик и роз, в который была вложена начерканная от руки записка:

«В знак соболезнования нашей с вами утрате.

Ваш друг Элк».

Разумеется, я сочла поступок Элка дерзким и нелепым. Готова была с презрением выбросить букет в мусор, но Лина заахала, восхищаясь его красотой, а отец был одурманен ароматом лилий (он не знал, кто принес нам цветы, а я не стала его просвещать, чтобы не расстраивать), поэтому я вопреки здравому смыслу разрешила оставить букет. Мы поставили его в хрустальную вазу в комнате, где бывали чаще всего, – на кухне.

И, где бы я ни находилась в нашем доме, меня всюду преследовал аромат лилий – чарующий, навязчивый…

Некоторое время спустя этот пузатый художник с бакенбардами в заляпанном краской комбинезоне явился в почтовое отделение на Милл-стрит, якобы купить почтовые марки!

Я зарделась, увидев Элка совсем близко от себя: он стоял в очереди к моему окошку, хотя людей в другое было меньше.

(У нас на почте мы не видим необходимости в быстром исполнении служебных обязанностей. Изначально именно я задала неспешный темп работы, чем привела в ярость своих коллег, не одобрявших того, как я с неторопливой методичностью обслуживаю посетителей, но вскоре они вступили со мной в негласное соревнование: каждый старался работать как можно медленнее, проявляя раздражающее внимание к разнообразным мелочам. Те, кто впервые наведывался в наше отделение, пребывал в недоумении: почему очередь двигается так медленно? Жители окрестных домов, часто приходившие к нам, привыкли к этому и ждали со снисходительным смирением. Мы же федеральные служащие, нас не так-то просто уволить.)

И вот как-то днем на почту пришел Элк. Он не сводил с меня серьезного взгляда, даже дерзнул улыбнуться из глубины своих мохнатых бакенбард, словно забыл, что я уже раз десять отклоняла его знаки внимания! Мне ничего не оставалось, как обслужить его: не так давно я надолго отлучалась в туалет, и если бы опять покинула рабочее место, коллеги стали бы громко возмущаться. Но я твердо решила не смотреть на него, не показывать, что узнала его, не отвечать на теплое приветствие, произнесенное до нелепого задушевным тоном, словно мы с ним были старые друзья.

Купив марки, Элк спросил, не соглашусь ли я встретиться с ним после работы (почта закрывалась в пять часов) и выпить чего-нибудь? Может быть, кофе?

– Я не пью! А кофе ненавижу! – раздраженно буркнула я, чувствуя, что у меня пылают щеки.

Сердце громко колотилось от глупого волнения. На губах Элка играла озорная полуулыбка. Он словно поддразнивал меня, но уже вел себя не столь спесиво и по-хамски. Это было неожиданно.

Я немного опасалась, что Элк будет дожидаться меня на почте или у выхода на улице, но он ушел.

Ночью я глаз не сомкнула. Лежала без сна в темноте и слушала, как колокол на башне колледжа Авроры отсчитывает каждый минувший час.

Почему М. отвергла Элка? Он был недостаточно хорош для нее? А был ли вообще кто-нибудь из мужчин достаточно хорош для принцессы?

* * *

Во время одной из моих долгих пеших прогулок, погруженная в раздумья, я вдруг решила зайти в публичную библиотеку Авроры (которую бойкотировала несколько лет после стычки с одной из работниц – чопорной старой девой, чью фамилию называть не буду). Там экспонировались несколько работ Элка в рамках выставки с унылым названием «Художники округа Кайюга».

Несомненно, картины Элка выделялись на фоне тривиальных бездарно-миленьких акварелей с видами закатов, озера Кайюга при лунном свете, крошечных пятнистых лошадей в заснеженных полях. Они сразу привлекали внимание, словно грубые крики.

На трех довольно больших полотнах изображались обнаженные фигуры, сидевшие или полулежавшие в тускло освещенных интерьерах, насколько я могла заметить (я не хотела, чтобы окружающие видели, как я пристально всматриваюсь в такие сцены). Трудно было определить, мужчины это или женщины, так как их рыхлые мясистые лица и контуры крупных тел расплывались, почти сливаясь с задним фоном (обои, кирпичная стена), который, напротив, был выписан чрезвычайно детально.

Одна из фигур – бесформенная, словно большая медуза, почти прозрачная, – по-видимому, была женской. Клочья крашеных рыжих волос, глаза, похожие на плавающих рыб. Бледно-желтые сгустки плоти, в которые я старалась не вглядываться, опасаясь, что они обретут очертания женских грудей в форме вымени. Называлась картина коротко: «Муза».

На каждом из полотен в правом нижнем углу стояла гордая подпись из трех черных стилизованных букв: ЭЛК.

Сердце у меня гулко забилось от негодования. И это называется искусством?

Я плохо знала и не любила изобразительное искусство ХХ века, что бы оно собой ни представляло – эксперименты под влиянием Пикассо, Энди Уорхола или Уолта Диснея. Однако о картинах Элка у меня сложилось вполне определенное мнение: они вызывали неловкость, поражая своей извращенностью, порочностью.

Я поспешила покинуть библиотеку, пока меня не увидела та старая дева, и, выйдя на улицу, жадно вдохнула свежего воздуха.

А на следующий день ноги сами понесли меня в колледж Авроры, где в коридорах факультета изобразительных искусств висели работы преподавателей (это отложилось у меня в памяти с предыдущего визита). Там тоже было несколько картин Элка, похожих на те, что я видела в библиотеке: крупные изображения бесстыдно обнаженных тел с размытыми лицами и схематично обозначенными глазами на тщательно выписанном фоне. Безобразное, отталкивающее зрелище.

Но глаз отвести невозможно. Стоишь и неотрывно смотришь.

Никто из других художников-преподавателей не сумел создать ничего столь неприглядно-завораживающего, как Элк.

Вот на постаменте одна из фирменных скульптур М. – белый овоид примерно восемнадцати дюймов высотой, похожий на слегка деформированную отсеченную голову человека со сглаженными поверхностями в тех местах, где могли бы быть глаза, уши, нос, рот. Название – «Душа № 1». Когда я увидела это творение, меня кольнуло чувство утраты. Эта скульптура М., теперь, когда ее автор исчезла с лица земли, показалась мне скорее жалкой, чем претенциозной.

Видя, что в коридоре никого нет, я погладила эту голову – осторожно. Не хватало еще, чтобы она упала с постамента и разбилась.

Я думала, мои пальцы коснутся гладкой поверхности, и потому вздрогнула от неожиданности, нащупав выгравированные на камне крошечные иероглифы, невидимые глазу.

Значит, она оставила тайные послания? Чтобы человечество расшифровало их после того, как она исчезнет?

Если, конечно, М. действительно исчезла. Ведь, разумеется, никто бесследно не исчезает. Никто не пропадает без вести.

В холле неподалеку тоже висели полотна вездесущего Элка – «Портреты смертных». Эти картины были еще более агрессивны – хотя куда уж агрессивнее! – чем его работы, выставленные в общедоступных местах: изображения не размыты и не в стиле импрессионистов, а потрясающе реалистичны, человеческая плоть и ее бренность представлены беспощадно крупным планом.

На всех картинах – обнаженные тела в положении полулежа, вид спереди. Не романтически-эротическое изображение плоти, нет, там не было ничего похожего на Ренуара[26]. Работы Элка поражали своей бескомпромиссной наготой, какую редко увидишь в произведениях классического искусства: кожа в складках, испещрена синяками, морщинами, родинками, пигментными пятнами, прыщами, растяжками. Не гладкая, а рыхлая и шершавая. Будто ее тушили или долго держали на солнце. Кожа обвислая или туго натянутая, как колбасная оболочка. И опять застывшие, пристально смотрящие глаза – одновременно жалкие и сочувствующие.

Думаешь, ты не такая, как мы? Такая же!

Отталкивающе непристойные образы. Если бы я входила в попечительский совет колледжа, потребовала бы убрать картины Элка из общественных мест.

(Папа, разумеется, являлся членом попечительского совета. Но я не стала бы беспокоить его такими пустяковыми просьбами.)

Неумолимо пристальный взгляд художника-мужчины не пощадил даже относительно молодые образы. Темные складчатые мешки под глазами, сероватые зубы, оплывшие «лягушачьи лица». Конусообразные груди, впалые грудные клетки, дряблые животы, распухшие лодыжки. Если бы не отвислые груди и клочки лобковых волос в паху, и не скажешь, что это женщины. А мужчин сразу видно – по блестящим мошонкам, похожим на зоб.

Кто эти люди, кто отважился позировать Элку? Должно быть, его друзья или знакомые: Харви, Миллисента, Элла, Отто, Мика.

Явно не профессиональные натурщики и натурщицы. Но зачем они вообще согласились позировать Элку? Как можно решиться на такое самонаказание?

И все же, пожалуй, «Портреты смертных» были выполнены искусно. Элк обладал проницательностью художника, хотя и злонамеренного, а также техническими навыками для реализации своего видения. Такая предельная точность, реализм крупным планом, словно через мощный телескоп. Должна признать, что сама я так никогда бы не смогла.

Не исключено, что М., пусть и неохотно, восхищалась Элком, невзирая на имеющиеся между ними различия. Наверняка этот хвастливый «мачо» вызывал у нее отвращение, но именно он сам, а не его работы. Я знала, что М. нравились художники, совсем непохожие на нее, – О’Кифф[27], Хоппер[28], Ротко[29], Пикассо, Матисс[30].

Я стояла почти вплотную к портрету Харви, и мне казалось, что я вижу, как от моего дыхания едва заметно шевелятся седые волоски на его упитанной груди. А свисающие гениталии с блестящей кожей, находившиеся прямо у моей левой ладони, были выписаны столь пугающе натуралистично, столь непристойно, что меня аж передергивало от неловкости…

– Эй! Привет.

Вздрогнув, я обернулась: прямо у меня за спиной стоял Элк, очень довольный собой.

– Так и думал, что это вы, мисс Фулмер. Джорджия? Джорджина? Мне показалось, что я увидел вас в коридоре.

Я смутилась, хотела только одного – уйти с этой выставки. Сбежать!

Но в то же время подумала: «Надо же, он переспросил, как меня зовут. Значит, я вызываю у него интерес».

– Зовут меня Джорджина, если вас это интересует, – сухо ответила я, хотя чувствовала, что краснею.

– Ага, Джорджина. Одно из редких офеминизированных мужских имен, которое звучит более мужественно, чем оригинальное имя. Джордж – обычное имя, легко забывается. Джорджина звучит солидно.

«Солидно». Кажется, я поняла, что имел в виду Элк. Не «тяжеловесно», не «несуразно», а значительно, с достоинством.

(Должна признать, что никогда прежде я не задумывалась об этом. Мне казалось, мое имя мне подходит, будто создано для меня – этакого грузного динозавра, бесполого несуразного существа.)

(Мне ужасно не нравилось, что это имя – женский вариант мужского, хотя меня, я знала, нарекли в честь какой-то женщины. Еще одно оскорбление.)

Наверное, Элк сидел в своей мастерской и нервно, нетерпеливо ждал, когда кто-нибудь, помимо студентов, пройдет по коридору в безлюдный холл, чтобы посмотреть выставку.

В лице Элка я увидела некоторое волнение, некий блеск предвкушения. Мой чувствительный нос уловил исходивший от него едва ощутимый запах виски.

– Мне лестно, что вы проявили интерес к моему творчеству. Знаете, несколько «Портретов смертных» хранятся в частных коллекциях – в Авроре, а также в Итаке. Музей правительства штата приобрел у меня большую картину. Музей в Корнинге планирует купить мою работу. У вас есть вопросы о «Портретах смертных»? При создании «Харви» я использовал специальную кисть, чтобы передать текстуру кожи, ее цвет. Я вообще-то смешиваю краски сам.

Элк говорил оживленно, был многословен, открыт для общения, охотно демонстрировал свое публичное «я», упиваясь проявленным к нему вниманием. Наверняка не искушенные в вопросах искусства женщины сочли бы его привлекательным.

Но я к ним не относилась. И не желала выслушивать его напыщенные речи. Сказала Элку, что не располагаю временем. Меня дома ждут. Я и вправду уже припозднилась.

Но Элка это не смутило. Он по-приятельски последовал за мной к выходу. Крупный мужчина, шел он довольно проворно, будто медведь на задних лапах. Словно давней подруге, доверительно сообщил, что на него оказали влияние английский художник Люсьен Фрейд[31] с его «беспощадным взглядом», а также Фрэнсис Бэкон[32].

– Я считаю, что мы образуем единую триаду. Историки искусства это отметят. В середине XX века Фрейд и Бэкон были пионерами стиля, который можно назвать «кошмарное сверхнатуралистичное изображение человеческого тела», а в конце ХХ века Элк развил это видение до его эстетического завершения. И даже пошел чуть дальше!

Какой бесстыдный эгоизм! Фрейд, Бэкон, Элк – через запятую.

– Как и Фрейд с Бэконом, на ранних этапах своего творчества я пережил нападки мещан, – продолжал Элк, – даже, пожалуй, нападки более яростные, поскольку я избрал местом проживания провинциальный городок. Поступали жалобы от нескольких членов попечительского совета колледжа: они называли мои работы «безнравственными», «непристойными», «противными духу христианства». Но у меня пожизненный контракт, они не смеют меня уволить. Это крайне негативно отразилось бы на репутации колледжа Авроры. Принято считать, что здесь учатся только самые лучшие студенты, хотя известно, что треть набора составляют родственники его выпускников, – фыркнул Элк с задумчивым видом.

Мы вышли на улицу. Я остро сознавала, что Элк идет рядом – внушительная фигура в заляпанном краской комбинезоне. Его волосы развевались на ветру, как у викинга из телесериала. Студенты старших курсов, встречавшиеся нам на пешеходных дорожках, бросали на нас любопытные, озадаченные взгляды. Двое или трое поприветствовали его: «Здравствуйте, профессор Элк», даже не замечая, какое дурацкое у художника имя.

Получалось, что чем больше времени проводишь в обществе этого человека, тем менее глупым он кажется. Происходило некое размывание, истирание восприятия глупости, если объект насмешек никак не реагировал на них.

Поглаживая бакенбарды, Элк рассуждал о «врагах-мещанах» – «извечных противниках художника» и «особых трудностях в изображении обнаженной натуры».

– То, что обычным людям кажется уродливым, художник с воображением преобразует в красоту. Если встать совсем близко к моим портретам (как, я видел, это сделали вы, Джорджина), вы становитесь с ними единым целым. Вы уже не просто зритель – спокойный, отстраненный, – как в случае со скульптурами М. Мое искусство приглашает вас стать частью картины, наступает осознание, что вы такой же человек, как фигуры на полотне, – простой смертный.

– Но… зачем?

– Что «зачем»?

– Зачем осознавать, что ты обычный человек, тем более «смертный»? Лично я не хочу.

Я рассмеялась – нервно, взволнованно. Близость Элка меня возбуждала, подзадоривала. Как и сам Элк, я чувствовала себя дерзкой, безрассудной.

– Ага! Значит, вы, как и ваша сестра, боитесь человеческого тела – так? Вы боитесь женского тела или мужского? Или и того, и другого?

– Ни того, ни другого.

– Вот как! «Ни того, ни другого», – повторил мои слова Элк своим низким хрипловатым голосом, в котором мне послышалось сдержанное одобрение.

Раньше никто со мной так не разговаривал. Малейший намек на то, что, по мнению авторитетного человека, Дж., возможно, производит более сильное впечатление, чем М.

Ну да! Ты ведь такая же, как Элк. Прямолинейная, беззастенчивая. А М. была слишком жеманной.

Словно читая мои мысли, Элк выразил их с невероятной точностью:

– Да. Вы гораздо более приземленная, чем ваша сестра. Она воображала себя существом неземным.

Какое лестное мнение! Ах, как жаль, что М. этого не слышит.

– Внешне вы совсем другая. При ходьбе твердо ступаете на пятки. А у нее походка как у балерины.

Элк вроде бы похвалил меня, но мне не очень понравилось это сравнение. Я вежливо сказала, что мне пора идти, меня ждут дома.

– Джорджина, вы художник? Мне кажется, что да – причем безапелляционный.

Безапелляционный. Знакомое слово. Подразумевает категоричность, бескомпромиссность. Именно.

Я осторожно объяснила, что не художник. В детстве никто не поощрял мои стремления. Никто не потакал моему желанию вести эгоистичный образ жизни. Мне приходилось быть «ответственной» дочерью по отношению к матери, когда она болела, и по отношению к отцу, для которого смерть мамы стала катастрофой. Я не могла заниматься собой, потому что нужна была родным. В отличие от сестры. Та, не раздумывая, уехала в Нью-Йорк, бросив родителей.

– Да, художники – эгоисты, – довольно усмехнулся Элк. – Живут под воздействием самогипноза. Пикассо говорил: «Ничто не интересует меня так, как то, что у меня в голове».

Можно подумать, ты – Пикассо? Ха-ха.

Я учтиво попрощалась с Элком: дома меня ждет отец.

(Какова вероятность того, что Милтон Фулмер ждал свою дочь, если в это время дня он обычно висел на телефоне, беседуя со своим нью-йоркским консультантом по планированию финансовых операций? Но Элк, нахальный Элк, не мог этого знать.)

Я поспешила прочь. Лицо мое раскраснелось, дыхание участилось, но я улыбалась. Есть!

Элк за мной не побежал. Я была уверена, что он смотрит мне вслед с застывшей полуулыбкой на губах.

«Это она, сестра. Как ее зовут? Джорджина».

Спускаясь по холму к Драмлин-роуд, которая через полчаса приведет меня к заднему фасаду нашего дома на Кайюга-авеню, я услышала за спиной крик, зычный и истошный, как рев лося: «Я приду к вам в гости, Джорджина! В ближайшее время».

Глава 34

Визит следователей.

Вскоре после исчезновения М. в апреле месяце полиция зачастила в наш дом, наводя справки о старшем художнике-педагоге из колледжа Авроры, о чем тот не знал.

Поскольку Элк (умышленно?) навлек на себя подозрения следователей, те, естественно, расспрашивали о нем папу и меня: бывал ли он у нас дома, состоял ли с моей сестрой «в дружеских или интимных отношениях», жаловалась ли М. когда-нибудь на то, что Элк – или еще кто-то – «преследует» ее.

На эти вопросы мы с папой твердо отвечали: нет, нет и нет.

– Вы уверены? – уточняли следователи в штатском, с сомнением глядя на нас, словно ждали, что мы вот-вот изменим показания или внезапно вспомним некое важное событие, о котором почему-то забыли упомянуть.

У полиции крайне нудный способ ведения следствия: они снова и снова задают вопросы, на которые ты уже постарался ответить максимально подробно. И приходится запастись терпением, чтобы не сорваться и не съязвить: «Вы что – не слушаете? Я уже ответила на тот тупой вопрос».

Однако когда следователи последний раз спрашивали меня об Элке, я со злости все порывалась сказать, будто не уверена, что Маргарита не упоминала про Элка. Возможно, М. все-таки кто-то преследовал и этим кем-то вполне мог быть Элк.

Даже этого гипотетического предположения было бы достаточно, чтобы навлечь на Элка неприятности. Если сейчас полиция считала его «возможным фигурантом», то после моих заявлений его запросто могли переквалифицировать в «подозреваемого».

Несмотря на то что несколько полицейских департаментов разной степени компетентности предавали гласности сведения о ходе следствия, к концу лета так и не было выявлено ни одного настоящего «подозреваемого». Следователи допросили несчастного Уолтера Лэнга и других мужчин – друзей, предполагаемых любовников, знакомых и коллег моей сестры, но никого не арестовали: не было доказательств того, что кто-то из них причастен к исчезновению М. Не нашлось свидетелей, которые бы утверждали, что кто-то из этих людей вел себя угрожающе в отношении М. Не было ни уличающих звонков, ни писем.

И когда меня в очередной раз спросили, приходил ли Элк к нам домой, я, помедлив всего лишь секунду, покачала головой: нет.

– Вы уверены, мисс Фулмер? Элк никогда не приходил к вам домой?

– Нет, насколько мне известно.

– Вы уверены, что ваша сестра никогда не приглашала его? Или… может быть, он сам ее навещал?

И я опять замешкалась. Но потом, будто с сожалением, покачала головой: нет.

– И вы никогда ни от кого не слышали, что Элк проявлял интерес к вашей сестре? Может быть, домогался ее, ходил за ней по пятам? Преследовал ее?

Нет, нет и нет.

Хотя на самом деле – но в этом я не признаюсь, – если бы М. кто-то домогался, не давал ей проходу, она, вероятно, не стала бы жаловаться мне или отцу. Она так и не сказала мне, кто был тот человек, который напал на нее, когда она училась в старшей школе. Раз или два я пыталась – робко – заговорить с ней на эту тему, но она, сердито глянув на меня, отворачивалась.

Не твоего ума дело! Мне не нужны ни твоя жалость, ни твое сочувствие.

Хотя у меня не было особых причин защищать Элка, я не хотела помогать следствию более рьяно, чем это ожидалось от горюющей сестры пропавшей без вести женщины. Я ненавижу власть из принципа. Любую власть. Обычно ее представляют мужчины, которые воображают, будто вправе диктовать мне, что я должна делать. Именно так ведут себя сотрудники правоохранительных органов, священники и чиновники из системы здравоохранения, требующие, чтобы ты вакцинировалась в соответствии с их предписаниями. Ничтожные тираны! Что для меня сейчас важнее: поехидничать или помешать следствию? Я еще энергичнее покачала головой: нет.

– Моя сестра натура тонкая, у нее безупречный вкус, и мужланами типа Элка она не увлекается. Это все, что я могу сказать на столь щепетильную тему.

Весьма осмотрительно я употребила настоящее время, а не прошедшее.

Следователи переглянулись. Я чувствовала, что у меня горит лицо, ведь я знала, что не вызываю у них симпатии: мужчины, особенно самые посредственные из них, не жалуют уверенных в себе бесстрашных женщин. Но если эти идиоты прониклись ко мне уважением, большего мне и не надо.

– Последний вопрос, мисс Фулмер. А к вам Элк приставал?

Я была огорошена. Не сильно, чуть-чуть.

– Ко мне? С какой стати…

Вот теперь я действительно была раздражена, рассержена. На мгновение утратила дар речи.

– Разумеется, нет. – Я прокашлялась и повторила более четко: – Нет, не приставал.

– Если Элк попытается приставать к вам, дайте нам знать, – со всей серьезностью предупредили они. – Он может быть опасен.

– «Опасен»?! Он?

Я пыталась рассмеяться, но меня била дрожь.

Спасибо за заботу, но со мной он держался как истинный джентльмен.

Об Элке рассказывают «тревожные вещи», сообщили они, в частности о его поведении по отношению к студенткам.

– Не то чтобы он оскорбил кого-то действием, но его поведение можно расценивать как угрожающее. Своего рода домогательство. Он показывает фотографии голых женщин. Но он достаточно умен, не позволяет себе больше того, что может сойти ему с рук.

Фотографии голых женщин! Какое упрощеное описание «Портретов смертных»!

Меня вдруг обуяло бурное веселье: эти провинциальные следователи в штатском ничего не знали обо мне, о том, на что я способна, что мне приходится терпеть, но посмели вообразить, будто я боюсь преисполненного собственной важности напористого художника Элка или что они, раз у них есть дурацкие медные значки – символы власти, вправе давать мне советы.

Все, с меня хватит! Беседа окончена.

Я порывисто встала и проводила следователей к выходу. Прощаясь, они снова смехотворно серьезными голосами предупредили, чтобы я избегала всяких контактов с Элком и, если он попытается связаться со мной, немедленно поставила их в известность.

– Разумеется! Так и поступлю – позвоню вам в ту же секунду. Огромное вам спасибо, господа полицейские! И папа тоже вам безмерно благодарен, ведь вы так стараетесь отыскать мою любимую сестру и вернуть ее нам целой и невредимой.

Не дожидаясь их реакции на мой убийственный сарказм, острый, как отточенная бритва, я захлопнула дверь перед их ошеломленными лицами.

Глава 35

«Вечерний чай».

И все-таки однажды это произошло. В чудесный осенний день. Папа куда-то уехал по делам, у Лины был выходной, а я позвонила на почту и сказалась больной. И Элк явился в дом № 188 на Кайюга-авеню.

Только «на чай», предупредила я. Всего на час, не больше.

Столь внимателен ко мне был Элк в последние недели: оставлял короткие записки в нашем почтовом ящике, заходил в отделение на Милл-стрит и терпеливо выстаивал очередь к моему окошку, несколько раз «случайно» столкнулся со мной на улице, что я, рассмеявшись, наконец-то уступила.

Жутко неловкая ситуация! Особенно когда этот длинноволосый художник-хиппи с бакенбардами прямо в своем заляпанном краской комбинезоне явился на почту, чтобы купить (еще один) комплект марок. Мои коллеги рты поразевали от изумления. Тот тип флиртует с… Джорджиной Фулмер? Ну и ну.

Я давно для себя решила, что дураки недостойны моего внимания. И треп этих невежественных кумушек тоже проигнорировала.

Настойчивость Элка поначалу раздражала, потом смешила, но, в сущности, я чувствовала себя польщенной. Я невольно вспоминала, как парни – то один, то другой – раз за разом «случайно» сталкивались после уроков с Маргаритой на улице, когда она училась в школе. Они были без ума от моей популярной сестры, а она их или игнорировала, или смеялась над ними, или время от времени отвечала согласием: да, хорошо, она пойдет с ними гулять.

М. была непредсказуема. Возможно, всякая красота непредсказуема, и поэтому желание уничтожить ее так неукротимо.

Но впервые мужчина домогался меня. Впервые в жизни я столкнулась с мужской настойчивостью.

Элк приглашал меня на обед или на ужин в историческое кафе «Аврора инн». В моей жизни это было первое такое приглашение, от которого (увы, выбора не было!) мне пришлось – неохотно – отказаться. Ведь новость о столь вопиющем выходе в свет мгновенно достигла бы ушей отца, и он не на шутку разозлился бы на дочь за то, что она, по всей видимости, встречается с предполагаемым местным «подозреваемым».

Бесполезно было бы объяснять отцу, что Элк при всем его мужском самомнении был джентльменом и относился ко мне уважительно. Что Элк в действительности признал во мне родственную душу, а между ним и Маргаритой духовного родства не существовало. Бесполезно было объяснять отцу, что Элк, конечно же, не был опасен, не представлял угрозы. Папа был чрезвычайно бдителен и с подозрением относился ко всем в Авроре. Был убежден, что половина людей, с которыми он сталкивался, знали об исчезновении Маргариты гораздо больше, чем о том говорили.

– Джорджина, если не ужин в «Аврора инн», тогда… быть может… прогуляемся у озера? Или покатаемся вокруг озера? – упрашивал Элк. – Такая чудесная осенняя погода не будет стоять вечно. Скоро наступит зима, и только самые безрассудные отважатся выползать из своих нор.

Он говорил оживленным тоном – радостно, весело, бесшабашно, словно недавно выпил. Мне стало немного не по себе: этот странный разговор о норах имел какой-то мрачный подтекст.

Он хочет убедить меня, будто знает, где находится М. Где она похоронена – в какой-то норе…

Я нервно рассмеялась, чувствуя, как грудь сдавило от тревоги. Элк не отрывал от меня своих блестящих змеиных глаз. Это приводило в замешательство и волновало.

– Джорджина, нам с вами столько всего нужно сказать друг другу. В конце-то концов.

Он произнес это с шутливым упреком, словно я отрицала нечто абсолютно очевидное.

Не спорю, нам с Элком на удивление легко было вместе, мы общались непринужденно. Началось это еще в мастерской М. в колледже – с нашей первой встречи. Конечно, у нас была общая тема для разговора – М., но не только. В сущности, М. послужила отправной точкой для наших отношений.

Велик был соблазн прокатиться вместе с Элком вокруг озера, но нас могли увидеть и доложить об этом отцу. И даже любопытным следователям! Поэтому я, поддавшись порыву, пригласила Элка на чай к нам домой всего на час.

– Папы и домработницы нет дома. Мы будем одни.

– Одни! Отлично.

Элк просиял от радости.

Мое лицо опалил жар. Я совсем не собиралась говорить то, что сказала. «Одни» – не то слово, что я подразумевала.

– Первый «вечерний чай» в моей жизни. – Элк подмигнул мне.

И вот благоуханным октябрьским днем ровно в половине пятого вечера Элк постучался в дверь нашего дома. Я в волнении ждала его где-то с трех часов.

Боялась, что Элк не придет, и боялась, что Элк придет.

Первый сюрприз: Элк явился не в своем обычном замызганном комбинезоне, а в джинсах и куртке, которые довольно плотно облегали его бочкообразную фигуру. С шеи свисала на кожаном ремешке резная деревянная фигурка совы, по-видимому индейской работы. Держался он с небрежной развязностью, его седоватые волнистые волосы до плеч и бакенбарды отливали искусственным блеском.

Нервничая, я смущенно поприветствовала его. Элк ступил в холл и заморгал, оглядываясь вокруг: явно был поражен размерами дома, а возможно, и мрачным величием его интерьера в тюдоровском стиле. Но, будучи художником, бунтарем, мачо до мозга костей и стойким противником всего буржуазного, он не мог удержаться от шутливых сардонических реплик.

– Так, так, мисс Джорджина Фулмер! Значит, вам и вашей сестре посчастливилось родиться в обеспеченной семье?

При упоминании М. я чуть поморщилась, но сумела добродушно рассмеяться и дерзко, в духе молодой девицы с характером из романтической комедии, парировала:

– Вы правы, мы родились в обеспеченной семье. Так уж получилось. А могли бы родиться и в не обеспеченной семье.

Мне казалось, что мой ответ – верх остроумия, но Элк лишь снисходительно передернул плечами.

– Не извиняйтесь, Джорджина. Я тоже родился не в бедности – в среде верхушки американского среднего класса, но, когда мне исполнилось восемнадцать, без сожаления расстался с комфортом.

Не дожидаясь приглашения, Элк бесцеремонно прошел мимо меня и, заглянув в гостиную, тихо присвистнул.

– Что это здесь у вас? Антиквариат? Резная мебель из красного дерева? Восточный ковер? Прямо как в музее.

– Ну, вообще-то, мы редко бываем в этой комнате…

– Оно и видно. Попахивает формальдегидом.

Казалось, он без конца грубит. Я стояла и смотрела ему в спину, и ощущение было такое, будто я по глупости открыла дверь и теперь не знаю, как ее закрыть. Неужели я первый раз в жизни пригласила в отчий дом друга? Мужчину?

Поздно, Джорджина. Только дурой себя выставишь.

…и впрямь опрометчивая дура.

Я не предлагала Элку посмотреть дом, пальцем не пошевелила, чтобы включить свет в сумрачных помещениях первого этажа, а он, все так же бесцеремонно, уже направился к следующей комнате, которую мама величала «салоном». С любопытством оглядел картины в рамах на стенах, толстый китайский ковер, диваны и стулья с бархатной обивкой, фортепиано «Стейнвей».

– Боже! Какой роскошный рояль. Настоящий? – Он резко поднял крышку на клавиатуре, которую не открывали много лет, нажал на одну клавишу, на другую, огласив комнату скрипучими звуками. – Расстроен.

Я прикусила губу, чтобы не пролепетать в оправдание какую-нибудь глупость. Вот скажите, в чем секрет власти нахрапистых мужланов? Наглые грубияны, они всем остальным внушают чувство незащищенности, вынуждают извиняться за то, что мы их разочаровываем. И какое мне дело до того, что пианино М. расстроено?

– Вы играете на фортепиано, Джорджина?

Джорджина. Мое имя, слетевшее с губ Элка, произвело на меня странный эффект. Я испытывала слабость, трепет, волнение предвкушения, желание дико расхохотаться.

Хотя при этом думала: «Да, этот человек манипулирует тобой. Он проник в дом, куда ему путь заказан. Будь осторожна!»

Смущаясь, словно подросток, я пробормотала в ответ что-то маловразумительное, предпочитая больше не острить.

– А М. играла на фортепиано?

На первый взгляд вопрос как будто случайный, но я вся внутренне напряглась.

– Толком нет. Очень скоро бросила. Я занималась на много лет дольше.

Безобидная ложь мгновенно сорвалась с моего языка, да так непринужденно, что Элк, казалось, в нее поверил. Меня распирало от ликования. Я была как воздушный шар, наполненный гелием, – вот-вот взмою ввысь.

Так легко, думала я. Нам с Элком так легко вместе.

– Хм, а это что? – Элк заметил пейзаж на стене в массивной золоченой раме. Он приблизился к картине, прищурился. – Блейклок?[33] В самом деле?

Безликий пейзаж в темных тонах: затянутое облаками небо, неясные силуэты высоких разлапистых вязов на берегу небольшого озера. Картина сама по себе была небольшая, а в золоченой раме казалась еще меньше. Для меня оставалось загадкой, зачем кому-то запечатлевать на холсте столь невыразительный уголок сельской природы. Это полотно всю жизнь мелькало у меня перед глазами, и я его не замечала.

Не желая показаться невежественной, я осторожно сказала Элку:

– Думаю, да. Блейклок. Эта картина всегда здесь висела.

– Блейклок. Ральф Альберт Блейклок. Американский художник девятнадцатого века, писал в готическом стиле. Это, конечно, не самая значительная его работа, но все равно довольно ценная.

Довольно ценная. Я плохо представляла, что это значит: пятьсот долларов, пятьсот тысяч долларов? В лавке старьевщика эта картина, я уверена, стоила бы не больше двадцати пяти долларов.

Обклеенные обоями стены «салона» украшали несколько картин маслом в богатых рамах, на которые до Элка, если мне не изменяет память, никто серьезно не смотрел. Как и почти вся обстановка в доме, эти полотна перешли к нам по наследству от дедушки и бабушки Фулмеров. Те родились давно, еще в девятнадцатом веке, когда не существовало налогов – ни федеральных, ни учрежденных властями штатов. Наши предки – «бароны-разбойники»[34], как с некоторым пренебрежением называла их М.

Разумеется, моя сестра охотно пользовалась привилегиями, которые полагались ей как носительнице фамилии Фулмер, хоть и презирала наших прародителей.

– О боже! Неужели это Райдер?[35]

Элк в волнении смотрел на небольшую картину маслом: морской пейзаж, по колориту очень темный, окутанный призрачным сиянием, размытый, словно проступавший через маскировочную сетку. Тусклое сияние маленькой луны на небе прерывистыми бликами отражалось на вязких, как патока, волнах. По этой причудливой картине я тоже всю жизнь скользила невидящим взглядом, но понятия не имела, кто ее автор. Райдер?

– Ну конечно. Альберт Пинкхэм Райдер. «Восход луны». Однако холст разрушается, трещинами пошел. Художник использовал битум, а эта краска со временем чернеет. К тому же воздух у вас дома сухой, а столь ранимое произведение искусства должно храниться в помещении, где поддерживается определенный температурно-влажностный режим. – Элк рассмеялся, словно его раздражало недоумение на моем лице. – В вашей семье всем на это плевать? Хоть кто-нибудь знает? М. наверняка понимала, что это редкий Райдер…

Опять М.! Почему мы постоянно говорим об М.?!

Я чопорно ответила, что М., насколько я помню, на «произведения искусства» у нас дома обращала не больше внимания, чем я.

(Так ли это? Вот от «баронов-разбойников» М. себя жестко отграничила – это точно.)

Американский художник девятнадцатого века Альберт Пинкхэм Райдер был эксцентриком, стал объяснять Элк, словно перед ним стояла совсем тупая студентка. Он успел пожить и в двадцатом веке, но всегда оставался аутсайдером. Замкнутый человек, не от мира сего. Не профессиональный художник, он не заботился о сохранности своих работ. Его творчество – поэтичное, проникнутое атмосферой мистики – было глубоко личным.

Как художник он работал долго и плодотворно, но оставил после себя не так много картин, и из тех, что сохранились, некоторые уже не поддаются реставрации.

И вдруг, словно эта мысль внезапно пришла ему в голову, Элк заявил, что заберет картину «на реставрацию». Он знает одного хорошего реставратора в Сиракузах.

– Видите эти крошечные трещинки на холсте? Если их не убрать, краска отшелушится. Но, возможно, еще не поздно избавиться от дефектов.

Элк подошел к картине, собираясь снять ее со стены. Я мгновенно встревожилась, насторожилась.

Нет! Папа обнаружит пропажу, запротестовала я. Будет трудно объяснить ему, куда подевалась картина…

Тем более что папа знает, кто ты такой, и не жалует тебя. Считает причастным к исчезновению М. «Подозреваемым».

– Послушайте, – быстро заговорил Элк, – я дам вам картину на замену. Мне не составит труда сделать копию точно такого же размера. В магазине подержанных вещей я найду раму. Я знаю, какие использовать краски: голубовато-зеленую, радужно-белую, синий кобальт, но главным образом черную. Я сам их смешаю! За час управлюсь. Картина очень темная, деталей не различить. Такую скопировать легче легкого. Тусклая луна, лунный свет на воде. Все смазано. Размыто. Призрачно. Типичный Райдер: китч, но китч аутентичный, не безвкусная дешевка. Крошечные трещинки я, конечно, не воспроизведу, но ваш отец их отсутствия не заметит, гарантирую.

Загипнотизированная, я слушала, как Элк излагает свой план. Поразительно, сколько всего он знал об искусстве другой эпохи, радикально отличной от той, в которой жил и творил он сам. Казалось, что он искренне печется о сохранности полотна великого мастера.

Но потом голос разума во мне возобладал. Нет. Исключено.

– Прошу вас… не надо. Я… я не могу допустить, чтобы вы унесли картину. Не сейчас, – пролепетала я извиняющимся тоном. Казалось, что я больше боюсь разгневать отца, чем разочаровать Элка.

– Что значит «не сейчас»? То есть когда-нибудь в другой раз? Почему?

Элк хмурился. Пальцы у него подергивались – так не терпелось ему снять картину со стены и забрать с собой.

Папа сразу заметит пропажу картины, с запинкой объяснила я. Он очень дорожит старинными вещами в доме…

– Ну конечно, Райдер на стене. Как тут не заметить. Ведь ваш отец души не чает в своей коллекции.

Голос Элка полнился сарказмом. У меня было такое чувство, что он наступил мне на ногу и давит все сильнее, сильнее, сильнее.

Я пообещала Элку в скором времени поговорить с отцом об этой картине Райдера. Сказала, что попрошу его приглядеться к полотну, обратить внимание на трещинки, а потом предложу пригласить кого-нибудь из школы изобразительных искусств, чтобы этот специалист осмотрел картину и дал профессиональный совет…

– И этим кем-то буду… я? Или?..

– Этим… этим «кем-то» будете вы.

– А потом?..

– Что «потом»?

– Ваш отец согласится отдать картину на реставрацию? Согласится потратить много денег на восстановление картины, на которую никто даже не смотрит?

– Согласится, раз это, по вашим словам, знаменитая картина…

– Ну, не знаменитая. Но уникальная.

И тут меня осенило. Элк хотел завладеть картиной Райдера. Его цель – кража.

Он заберет картину, а нам вместо нее оставит подделку. И я из трусости никогда не осмелюсь сообщить отцу про подмену.

Широко улыбаясь, Элк искусно перевел разговор на другую тему.

– Бог с ним, с этим «Восходом луны». Давайте пить… «чай».

Я выдохнула от облегчения. Мне не терпелось покинуть старую и сумрачную часть дома, которая, казалось, провоцировала напряжение между мной и гостем.

С гордостью я повела Элка в «солнечную» комнату в глубине дома, окна которой выходили на озеро Кайюга. Здесь все было светлее, воздушнее, без нагромождения «антиквариата», на стенах ничего не висело, потому что они были стеклянные. Пол был выложен испанской плиткой кирпичного цвета, которую выбрала М.

– Восхитительно! – воскликнул Элк без тени иронии в голосе.

Теперь я ему снова понравлюсь. Теперь все будет хорошо.

Извинившись, я поспешила за чайными принадлежностями.

Впервые в жизни я собиралась подать чай сама.

В кухне, тяжело отдуваясь, я еще раз вскипятила воду и налила кипяток в заварочный чайник, куда опустила несколько пакетиков чая «Эрл грей». Я не очень свободно чувствую себя на кухне. По мне, так это «место для женщины», а я по возможности стараюсь не ассоциировать себя с женским полом. Как правило, «женщина» – это размазня.

Приготовление чая для Элка было серьезным испытанием, требовавшим предельного внимания. Я строго следовала инструкциям на упаковке, сообразила ополоснуть пыльные чашки из веджвудского фарфора, к которым не прикасались годами. Надеялась, что Элк при всем его пренебрежении к «комфорту» по достоинству оценит их хрупкую дорогую красоту.

Когда я принесла в «солнечную» комнату поднос с чайником, чашками, сахаром, сливками и шотландским овсяным печеньем, Элк ошеломленно уставился на меня, словно разочарованный ребенок.

– Выходит, вы не шутили по поводу чая.

– Вы предпочитаете кофе? – смутилась я.

Неужели опять опростоволосилась?

– А пиво у вас есть? Или вино?

– У папы есть шотландский виски…

– Да ладно, не беспокойтесь, – произнес Элк нейтральным тоном, всем своим видом показывая, что от виски он бы не отказался.

Грубоватое овсяное печенье было любимым лакомством отца. Его доставляли из Эдинбурга в ярких жестяных банках, расписанных под тартан в красную клетку. Хоть и дорогое, оно не нравилось мне по вкусу. Однако Элк с жадностью набросился на него.

Озеро Кайюга волновалось. К вечеру поднялся ветер. Днем светило солнце, но теперь небо заволокло хмурыми облаками. Я прикинула, что до возвращения отца часа полтора. Не исключено, что Лина вернется раньше, но это не беда: она никогда не скажет папе ничего такого, что могло бы нарушить его покой. Никогда не шепнет своему работодателю: «Дочь в ваше отсутствие привела в дом опасного подозреваемого».

Я поспешила в кабинет отца за бутылкой Macallan Highland Single Malt Scotch Whisky. Она оказалась на четверть опустошена.

Под одобрительным взглядом Элка я налила в бокал для виски теплую коричневатую жидкость. Подумала, что, наверно, надо бы добавить что-то еще – воду, кубики льда. Но Элк с благодарностью взял у меня бокал, залпом выпил и кивнул.

– Да. Отлично. Спасибо.

Вскоре, пока мы беседовали, Элк поставил бутылку рядом со своим бокалом.

– Джорджина, я сам могу за собой поухаживать. Не надо мне прислуживать.

Поскольку мне редко случалось развлекать гостей, я копалась в мыслях, пытаясь найти тему для разговора, которая не имела бы отношения к М. Но Элк, печально улыбнувшись, меня опередил.

– Джорджина, вы не могли бы показать мне комнату Маргариты? – спросил он, словно эта мысль только что пришла ему в голову. – Обещаю, я там пальцем ничего не трону.

– Не… не думаю. Извините, – холодно ответила я, глотнув чаю, который слишком долго заваривался и теперь имел мерзкий солоноватый привкус. Элк заметил досаду и обиду на моем лице и сочувственно кивнул, буравя меня немного воспаленными округлившимися глазами.

– Комната М. наверху, – осторожно произнесла я. – Комнаты, точнее… Она занимала нечто вроде апартаментов. Занимает нечто вроде апартаментов. Там все остается как было при ней – в основном. Папа уверен, что М. вернется.

– Но ведь полиция осматривала ее комнаты, да?

– Д-да. Полиция осматривала ее комнаты. – Даже несколько раз, в разном составе. Отвратительно. – Но мы с папой присутствовали при осмотре и не позволили там все перерыть. И теперь… там все как было – почти.

– На втором этаже, говорите? Где именно?

– На этой стороне дома, с видом на озеро.

– Чудесно. Впрочем, неудивительно.

Меня аж дрожь пробрала. Казалось, мы с Элком объединились против Маргариты.

– Просто я не думаю… – стала оправдываться я, – папа счел бы, что не подобает показывать комнаты Маргариты чужому человеку…

– А папа обязательно должен об этом знать, Джорджина? – поддразнивающим тоном спросил Элк, подмигнув мне.

– Я… я… я боюсь, что он узнает.

– Но как «папа» узнает, если вы сами ему не скажете?

– Он может узнать… как-то… – пролепетала я.

– Понимаю, Джорджина, – сжалился надо мной Элк. – Конечно. Хотя, видите ли, я не чужой для Маргариты человек. Вы же это знаете.

Ты был ее любовником? И до сих пор ее любишь?

Пристыженная, я молчала. Пребывала в полнейшем смятении, так что сердце в груди стучало как сумасшедшее.

Элк заговорил на более нейтральную тему – о современном искусстве, его крайностях и устремлениях. О том, что «бессодержательная красота» абстрактного экспрессионизма уступила место «ироничной вычурности» поп-арта, а поп-арт спровоцировал «революционный возврат» к фигуративному искусству под воздействием «позднего дикарского» творчества Филипа Гастона[36] – одного из художников, перед которыми Элк преклонялся. А теперь, совсем уже недавно, смелые бесстыдные обнаженные натуры Люсьена Фрейда…

Я слушала разглагольствования Элка, насколько это получалось, потому что в ушах у меня звенело, а он, словно это было неизбежно, окольными путями вновь вернулся к разговору о М., рассуждая о том, что его искусство «радикально отличается» от ее творчества, однако, как это ни парадоксально, между ними существовало «взаимное уважение» и «глубокое взаимопонимание».

Меня возмущало, что М. всегда присутствовала в этом доме, хотя на самом деле ее здесь не было.

Я пыталась понять, что в словах Элка правда, а что ложь. Моя сестра и впрямь была ему небезразлична? Или им владела нездоровая одержимость? Способен ли этот художник с завышенной самооценкой любить, что бы ни заключало в себе понятие «любовь», которое для меня оставалось загадкой? Или он был просто ослеплен страстью? Или… всего лишь притворялся?

Ибо я часто задаюсь вопросом: любовь – это по большей части притворство?

Элк спросил, если ли у меня фотографии М., могу ли я показать ему какие-то из них, например семейные фото, что угодно…

– Я был бы очень признателен, Джорджина.

Так уж случилось, что летом я просматривала семейные альбомы. На фотографиях были запечатлены Маргарита и я в детстве. Мама изливала свою любовь на старшую дочь: снимков М., без преувеличения, были сотни. К тому времени, когда я родилась, на шесть лет позже Маргариты, ее материнский пыл, судя по всему, поугас, потому что фотографий маленькой Джорджины – вот дурацкое имя! – в колыбели или на руках улыбающейся мамы было куда меньше. Печально. Несомненно, вторая дочь – ребенок второго сорта.

Почти все детские фото М. были аккуратно разложены в альбомах. Со временем мама утратила интерес к упорядочиванию фотоистории, и памятные снимки, в том числе с моим изображением, теперь просто лежали вразнобой между страницами. Множество (очень лестных) фотографий Маргариты, сделанных в разные периоды ее жизни, и (не столь лестные) снимки Джорджины, затерянные между фотопортретами М., которые вываливались из альбомов, стоило их небрежно взять в руки.

Сама не знаю, почему я уступила просьбе Элка. Наверное, боялась, что скоро ему станет скучно со мной, он допьет второй или третий бокал виски и уйдет, а я останусь и буду страдать, чувствуя себя уязвленной, потому что он был у нас дома, в «солнечной» комнате, в моем присутствии, и ускользнул, как рыба, сорвавшаяся с крючка.

(Хотя я плохо представляла себе, что делать с рыбой на крючке. Со взрослым мужчиной.)

Потягивая папин виски, Элк с восхищением рассматривал фотографии.

Снимки Маргариты в младенчестве. Снимки Маргариты ясельного и детсадовского возраста: прелестная малышка с белокурыми кудряшками, ямочками на щеках, иногда сердитая, с надутыми губками, но чаще с милой улыбкой. А следом, словно гребная шлюпка за яхтой, шли фотографии младшей сестры Джорджины: не сказать, что уродина или совсем уж невзрачная – скорее простушка с некрасивым подбородком. Конечно, она смотрелась невыигрышно рядом со старшей сестрой. Чуть повзрослев, я перестала фотографироваться вместе с М. – усвоила урок.

Потом мы листали второй альбом, зачарованно наблюдая, как формируется красота белокурой старшей сестры, которую грубо оттеняла неказистость младшей, и мне все время хотелось спрятать глаза за растопыренными пальцами, как я это делала в детстве. Вот Маргарита в средней школе, вот – в старшей, вот она уезжает учиться в университет. А вот Джорджина десяти, одиннадцати, двенадцати лет, бестолковая, неуклюжая, лыбится во весь рот перед объективом, как хеллоуинская тыква, или вовсе отказывается улыбаться – насупленная, глаза свирепые, подбородок выпячен… И вдруг она уже в старшей школе – дылда с длинными руками и ногами, с прыщавой кожей, хмурится, позируя в выпускной голубой мантии и такой же шапочке с кисточкой, по-дурацки свисающей ей на лоб.

– Вы здесь очень привлекательны, Джорджина. Вы привлекательная женщина.

Элк произнес это так серьезно, без всякого, казалось бы, коварного подтекста, что я невольно прыснула от смеха. Однако лицо при этом запылало от внезапного прилива крови.

Дура, дура! Неужели влюбилась? В чванливого хама-художника, которого отвергла М.?

* * *

Элк сказал, что у него есть версия о местонахождении М.

Я подавила смех. Местонахождение. Слово-то какое! Избитое клише!

Блики на ряби озера тускнели. На севере штата Нью-Йорк в октябре смеркается рано.

У Элка начинал заплетаться язык. Его крупное лицо раскраснелось, от выпитого виски он стал чрезмерно разговорчив.

– В вопросе «исчезновения» обычно существует два варианта: либо пропавшего человека похитили, либо он уехал куда-то по собственной воле, тайком от всех. Но есть и третья вероятность: «пропавший без вести» никуда не уезжал, а погребен в родном городе. Убит и зарыт где-нибудь. В Авроре.

– Вот как!

Мой чай давно остыл.

– Помните медиума? Или астролога, как там ее? Та женщина дала интервью в газету. Утверждала, что Маргарита «прячется» в Авроре… Не знаю, что с ней случилось, о ней уже несколько месяцев ничего не слышно.

– Вот как! – снова воскликнула я.

– Астрология – это, конечно, чушь собачья. Медиумы… Полагаю, некоторые люди обладают даром ясновидения, у них развита интуиция… внутреннее чутье. Вам известно, что с ней стало? С Милдред Пирс.

Если это была уловка, чтобы разговорить меня, я на нее не поддалась. Для меня что Милдред Пирс, что Милдред Пфайффер, все одно.

Аккуратненько обезврежена. Лежит себе спокойненько, хоть и неглубоко, под уплотненным грунтом. Чтоб не воняла.

Лопата – тук-тук-тук – утрамбовала землю. Отличная работа!

– Конечно, кое-кто считает, что М. покончила с собой. Утопилась в озере.

Лицо Элка сложилось в страдальческую гримасу. Помедлив в нерешительности, он продолжил:

– Не поблизости, нет. Где-то еще. Озеро большое, глубокое. Не вычерпаешь.

Пауза. Элк снова глотнул виски, словно для того, чтобы успокоиться.

– Джорджина, М. откровенничала с вами о своей личной жизни? Намекала на то, что у нее есть мужчины – любовники, которые не догадываются о существовании друг друга?

Я молча покачала головой. Понимай как хочешь: может, да, может, нет.

Одутловатое лицо Элка вспыхнуло. На нем отразились боль и досада.

– Но М. не была склонна к самоубийству, – заявил он. – Это нонсенс! Она жила ради работы, была увлечена своим творчеством. В январе планировала участвовать в выставке в Челси. Была удостоена награды Американской академии – год стажировки в Риме. Вы знали?

– Ух ты! Нет, не знала.

Почему М. скрыла это от нас с папой? Загадка. Странно и возмутительно.

– Значит, в курсе были только декан нашего факультета и я, разумеется. А больше она никому не сказала. Какая-то проблема помешала ей согласиться на стажировку в Риме. Думаю, она хотела отсрочить поездку. Или считала, что должна отложить стажировку. Я убеждал ее, что надо соглашаться без колебаний! Сказал, что приеду к ней в Рим. Я чертовски гордился ею, ведь она была моей протеже.

– Вы это уже говорили. Несколько раз.

– Она рассказывала вам обо мне, да? Как о своем наставнике?

– Не уверена…

– Как о наставнике, друге, коллеге. Наверняка рассказывала.

– Да, пожалуй… рассказывала.

Это было далеко от истины. М. редко обсуждала своих коллег по колледжу Авроры, по крайней мере со мной. И уж Элка точно никогда не упоминала. О мужчинах она никогда не говорила.

Я не хотела спорить с Элком, чтобы не утратить его расположения. Меня беспокоило, что он теряет ко мне интерес, подобно тому, как шарик неумолимо и стремительно скатывается с наклоненного стола. Если поставить стол ровно, шарик остановится.

Некоторое время назад, сама того не сознавая, я плеснула в свою чашку виски и теперь осторожно, языком, пробовала его на вкус. Удивительное ощущение!

Элк понизил голос, словно боялся, что кто-то его подслушивает, и снова заговорил о комнатах М.

– Джорджина, я бы очень хотел побывать там. Увидеть, где она спала. Хоть одним глазком. Вы сказали, что полиция уже осмотрела ее покои. Я ничего не трону.

Я колебалась. А что тут такого? Элк будет благодарен и своей благодарностью согреет меня, как солнце. Но что-то мешало мне пойти ему навстречу.

– Вы так великодушны, что показали мне фотографии. Я это очень ценю. И видите, ничего плохого ведь не случилось – все на своих местах, в целости и сохранности. Если б можно было заглянуть в ее спальню…

– М-может быть, в другой раз. Уже поздно. Папа скоро будет дома.

В другой раз. Во время следующего визита. Возвращайся. Да!

Во взгляде Элка, который он искоса метнул на меня, промелькнула ненависть. Это произошло так быстро, что я подумала, будто мне привиделось.

Теперь, разочарованный, но улыбающийся, он старался быть славным парнем.

– Что ж. Вы очень добры, Джорджина. Я вижу, что вы сильно любите сестру и стремитесь оберегать ее личную жизнь. Как и я, разумеется.

Элк стал подниматься на ноги и случайно сшиб со стола альбомы. С десяток фотографий рассыпались по полу. Мы оба принялись их подбирать.

– Ваша сестра была красивой женщиной. То есть она красивая женщина, – поправился Элк со вздохом, глядя на одну из фотографий. – Но красота самоуверенна и порой жутко раздражает.

Я рассмеялась. Да! Я и сама частенько так думала.

– Красота слишком самонадеянна. Не то что мы.

Мы. Что это – лесть? Оскорбление? Я не знала, как это расценивать.

Чашка из веджвудского фарфора задребезжала в моей руке. Она была пуста. Не осталось ни чая, ни виски.

Ощущение на языке распространилось на весь рот, проникло в горло. Мои губы раздвинулись в глупой улыбке.

– Джорджина, я очень хотел бы встретиться с вашим отцом. Если не сегодня, тогда в следующий раз.

Чтобы попросить вашей руки.

От этой дикой разухабистой мысли я невольно рассмеялась.

– Что вас так развеселило, дорогая? – Элк холодно улыбнулся.

Дорогая. Это тоже было смешно.

Мужчины не любят, когда над ними смеются – предпочитают, чтобы смеялись вместе с ними. Я знала это инстинктивно, потому поспешила исправиться:

– Абсолютно ничего. Это я так. Конечно, ничего смешного. Напротив, вы высказали блестящую идею. Вам обязательно надо познакомиться с папой, как-нибудь прийти к нам на семейный ужин. Наша домработница Лина великолепно готовит. Я помогаю ей на кухне, у нас есть любимые рецепты. Если объяснить папе, что вы наставник Маргариты, уверена, он будет рад пообщаться с вами, – пылко протараторила я, чувствуя жгучее тепло в горле. Жар разливался и в груди, в области сердца.

Меня охватило беспокойство: нужно, чтобы гость ушел до возвращения папы.

Папина машина вот-вот свернет на подъездную аллею, обогнет дом и заедет в гараж. Он поставит автомобиль рядом с «Вольво» М., к которому никто не прикасался с апреля. Когда я услышу – если услышу – стук дверцы машины в гараже, будет поздно…

– Простите, Джорджина, можно воспользоваться ванной? Я быстро.

Элк встал со стула. Его пошатывало. Змеиные глазки лихорадочно блестели. О, почему я не выпроводила Элка десятью минутами раньше?! Виски ударило мне в голову. Затуманило разум.

Мне ничего не оставалось, как отвести Элка к одной из гостевых уборных на нижнем этаже, рядом с кухней. Он покачивался на ногах с этакой залихватской бесшабашностью, будто большой пьяный ребенок. Меня это приводило в замешательство. Я поспешила в холл, нервно высматривая папину машину.

Небо темнело. Вдалеке зажглись уличные фонари. По Кайюга-авеню приближались светящиеся фары какой-то машины. Я затаила дыхание. Фары повернули в другую сторону.

Казалось, Элк торчит в туалете целую вечность. Заснул, что ли, на унитазе?! Сумею ли я его разбудить? Я представила, как мы с Линой пытаемся растормошить пузатого художника, чтобы успеть выпроводить его из дома до прибытия папы.

На Кайюга-авеню появилась еще одна пара фар, двигавшихся в направлении нашего дома. И опять в самый последний момент машина свернула в другую сторону…

Я старалась не отчаиваться. Не терять самообладание. Предположила, что Элк уже вышел из туалета и теперь бродит по дому. Возможно, заблудился. Я не хотела думать, что слышу шаги на лестнице – шаги над головой. Крадущиеся шаги.

Он ищет комнату М., несмотря на мой запрет.

– Я ничего не услышу. Я ничего не слышу.

Я зажала уши (потными) ладонями.

Элк не ведал, что комната М. заперта. Ключ был спрятан в папиной спальне. Это было необходимо, иначе кто-нибудь мог ночью вломиться в наш дом и перерыть комнату М., а мы бы и не знали.

Как же он будет удивлен! Повернет дверную ручку, а дверь не откроется.

Я не заметила света фар, но внезапно услышала – или подумала, что услышала, – рокот мотора за домом. В следующую секунду двигатель заглушили. Затем загремели опускающиеся вниз гаражные ворота. Я понимала, что сильно рискую, и оттого сердце в груди бешено заколотилось.

Я кинулась в коридор, окликнула Элка. Тот внезапно вырос передо мной. Вид у него был встревоженный. Краснота на лице стала гуще, змеиные глазки немного затуманились. Если он был наверху и остался с носом, у него хватило ума не выдать своего разочарования.

Теперь уж папа точно был дома. Сквозь шум в ушах я услышала, пусть и очень тихо, как хлопнула дверца машины в гараже. Я схватила Элка за руку и потащила его к выходу.

– Простите, вы должны уйти.

– Должен?! – рассмеялся Элк, неуклюже вышагивая рядом со мной, словно поднявшийся на задние лапы медведь.

– Папа уже дома…

– Дома?

Элк потешался надо мной, над моим отчаянием, но потом смилостивился, видя беспокойство в моем лице, мою корчащуюся от страха душу, которую я редко обнажаю перед другими людьми. Должно быть, она отливала рдеющим блеском, как некий отвратительный внутренний орган, на который только стоит взглянуть, тотчас же отворачиваешься.

У входной двери Элк схватил мою руку, стиснул до боли, так сильно, что я поморщилась.

– Спасибо, дорогая Джорджина! Позвольте снова навестить вас в скором времени? Я позвоню.

Неожиданно Элк поднес мою руку к губам и поцеловал, обслюнявив костяшки пальцев. Я оторопела.

Чувствуя небывалую легкость в голове, я решительно закрыла за Элком дверь. Папа тем временем уже входил в дом через кухню, брюзгливо крича:

– Лина! Джорджина! Почему в доме не горит свет?

Глава 36

Кавалер.

Зазвонил телефон. Трубку сняла Лина. Я сидела на втором этаже, и она с опаской крикнула:

– Джорджина, это вас!

Нет, я не помчалась к телефону со всех ног. Не понеслась, тяжело отдуваясь, к чертовому телефону, как перевозбудившаяся тринадцатилетняя девчонка. Но я действительно ждала этого звонка.

Его звонка. Чьего именно – незачем уточнять.

Да, Лина позвала меня с опаской, деликатно учитывая перепады моего настроения, а они были непредсказуемы даже для меня самой.

И все же сердце бешено колотилось, казалось, переместилось прямо в мою ладонь, когда я взяла трубку. Ведь каждый раз, когда звонил телефон, могло оказаться, что это звонит он – подобно тому, как каждый бросок кубика мог стать счастливым, а значит, риск был ненапрасным и о нем не стоило сожалеть.

Но на этот раз звонила Дениз.

– Джорджина! – визгливо заверещала она с изумлением в голосе. – До меня дошли удивительные – поразительные – новости о тебе: что у тебя появился кавалер и что он приходил к тебе домой!

– Кто-кто?

– Кавалер.

– Кавалер? Какой еще кавалер?

Я впала в ступор. Ослепительный солнечный свет вкупе с оглушительным шумом, казалось, накрыл меня с головой.

– Поклонник. Мужчина, который ухаживает за женщиной с намерением сделать ей предложение руки и сердца.

В голосе Дениз слышались озадаченность и ирония, будто она разговаривала с несмышленым ребенком.

Я начинала понимать, в чем дело. Меня обдало жаром, словно перед моим ошеломленным взором распахнули дверцу раскаленной печи.

Всего два дня прошло после визита Элка. О котором, я была уверена, не знал никто. Ни одна живая душа.

Отец не знал, Лина не знала. Никто не знал, кроме самого Элка.

Со времени его визита, которому мне пришлось внезапно положить конец, я ни о чем другом думать не могла.

«Можно я еще приду к вам, в ближайшие дни? Я позвоню».

И вот я ждала его звонка. В любое время суток. Приходя с работы, нетерпеливо проверяла автоответчик.

С боязливым трепетом снимала трубку телефона, даже когда телефон не звонил. Как будто там могло быть каким-то образом пропущенное мной сообщение.

– Дениз, кто тебе это сказал? Кто распускает обо мне сплетни?

– Так это правда?

– Я спросила: кто распускает обо мне сплетни?

Меня всегда бесила эта ее манера игнорировать вопросы, на которые она не хотела отвечать. Но еще сильнее взбесило притворное изумление кузины: к Дж. наведался в гости какой-то мужчина – «кавалер»? Такого просто не может быть. Полнейший бред.

– Это художник-педагог из колледжа, кажется, коллега М. А ты-то как с ним познакомилась? Что все это значит, Джорджина?

Выходит, Дениз каким-то образом узнала про Элка. Аврора – городок маленький, где все обо всех знают больше, чем нужно, но я отчего-то думала, что меня это не касается.

Мысль о том, что обо мне судачат, привела меня в ярость. Несомненно, наши родственники, живущие на Кайюга-авеню, заметили возле нашего дома незнакомый автомобиль… Эти любопытные всегда сплетничали о Маргарите, потому что завидовали ей, и обо мне тоже – потому что я… что я?

У Джиджи появился кавалер, он приходил к ней домой!

Я рассмеялась. От смущения – и даже немного от гордости.

– Его зовут Элк, – услышала я свой спокойный голос. – Он не просто преподает в колледже. Он – художник, известный на всю страну, наставник Маргариты. Я с ним не знакомилась. Это он со мной познакомился. Я как-то ходила в мастерскую М., еще в апреле, он тогда представился мне и сказал, что готов оказать нам любую помощь.

Я сказала «нам» не просто так. «Нам» – это значит не только мне и отцу, но и всем Фулмерам.

– Оказывается, они дружили. Вместе работали над художественными проектами, несмотря на антитетичность во взглядах на искусство.

Я представила себе выражение лица Дениз. «Антитетичность во взглядах на искусство». Она понятие не имеет, что это может означать.

– Джорджина! То есть ты хочешь сказать, что пригласила его? Намеренно?

– Да. Элк приходил ко мне по приглашению. На чай. Он же джентльмен. Без приглашения не пришел бы.

– И что это за имя – Элк? На животное смахивает. Неужели это его настоящее имя?

– Понятия не имею, – холодно ответила я. – Как его зовут – это его личное дело.

– Джорджина, а твой отец присутствовал на этом «чаепитии»?

– Нет, папа был занят, работал.

– Но он хоть знает об этом?

Я ответила не сразу. Дениз ступила на опасную территорию. Она знала (и я знала, что она знает): ей не следует намекать, что она может рассказать все папе. Он ей дядя, старший брат ее отца. Это было бы непростительно.

– Отец не знает – пока. Но Элк должен прийти к нам еще раз. На него произвела большое впечатление коллекция предметов искусства, которые он увидел у нас дома, и он готов заняться их реставрацией. В ближайшее время намерен встретиться с отцом, чтобы это обсудить.

– Предметы искусства? А какие у вас дома предметы искусства?

– Дениз, фамилии тебе ничего не скажут. Блэкмор, Райдер. Американские художники XIX века.

– Те старые картины, что развешаны у вас? Это и есть предметы искусства? – недоверчиво уточнила Дениз. Я прикусила губу, чтобы не нагрубить ей. – А я слышала другое: что этот мужчина проявляет интерес к тебе. Он за тобой ухаживает?

Ухаживает! Я рассмеялась, будто в жизни не слышала ничего более абсурдного.

Дениз продолжала разговор на грани оскорблений. Как будто я, ее двоюродная сестра Джорджина, уж никак не могла заинтересовать мужчину, привлечь его внимание.

Мне вспомнился давний случай. Мы тогда были еще девчонками. Однажды я бросилась на Дениз, свою кузину, и стала ее душить: так она достала меня своими издевательскими насмешками. Маргарита оттащила меня от Дениз. Но обе не на шутку испугались моей выходки.

Стоп: а это была Дениз или ее младшая сестра? Может, и младшая сестра.

– Мы с Элком – «родственные души», как он выразился. Сблизились на почве беспокойства за Маргариту, но оказалось, что у нас с ним много общего – больше, чем у него или у меня с Маргаритой.

Да, прямо так и сказала. Незримые узы. Загадочная связь.

– Джорджина, а что это вообще такое – родственные души?

– Если ты не понимаешь, объяснить это невозможно. Все, я кладу трубку.

– Джорджина, постой! Неужели ты не понимаешь, что этот Элк опасен? Говорят, его подозревают в причастности к тому, что случилось с Маргаритой, и в любой момент могут арестовать. Неужели не понимаешь, что человек, который «ухаживает» за тобой, возможно, виновен в том… в том, что произошло с Маргаритой?

Дениз тяжело дышала в трубку. Она не сказала прямо: «виновен в смерти Маргариты», но я знала, что она именно это подразумевает.

– Глупости, Дениз. Ты и твоя семья склонны впадать в истерику. Вы совсем ничего не знаете об Элке. Он мой друг, он ни за что не стал бы причинять боль мне. Если уж на то пошло, судьбой Маргариты он обеспокоен даже сильнее, чем большинство наших родственников.

Я замолчала, подчеркнуто воздержавшись от слов «чем большинство из вас».

– Господи боже мой, как ты не понимаешь?! Надо немедленно уведомить полицию! Нашу и окружную, а также полицию штата. Ты вот как раз недостаточно истерична. Следователи, опрашивавшие нас с Эндрю, велели сообщать о любых подозрительных личностях. А Элк явно подозрительная личность.

– Дениз, не смей доносить полиции! А то мне придется еще раз тебя задушить.

Я рассмеялась, давая понять, что это всего лишь шутка.

– Джорджина, это не смешно. И тогда было не смешно, и сейчас тоже. У тебя сестра пропала, уже несколько месяцев от нее ни слуху ни духу, даже неизвестно, жива ли она. А тебя это вроде как и не волнует. Ты ведешь себя неподобающе.

А вот теперь Дениз зашла слишком далеко. У меня перед глазами засверкали красные вспышки.

– Не тебе судить, волнуюсь я за Маргариту или нет! Она исчезла по собственной воле. Но никто не хочет это признать. Она бросила нас. Пренебрегла нами. Ей пожаловали награду. Она получила престижную премию в области искусства. И уехала в Рим. В Италию. Она хвасталась этим в колледже. Так что не указывай мне.

Ответ Дениз вызвал у меня раздраженный смех. Запинаясь, заикаясь, она стала неискренне извиняться, оправдываться, как обычно, вроде бы соглашаясь со мной, но потом снова насаждая свое мнение. Она всегда так себя со мной вела, если находила время вообще меня замечать.

Чопорным тоном она сообщила, что видела «непристойные» картины Элка, выставленные в библиотеке. В местной газете писали, что в администрацию библиотеки поступили жалобы, и эти картины убрали.

– Признайся, должно быть, ты и пожаловалась! – презрительно фыркнула я.

– Я… нет. Жалоб было много. Обнаженные тела во все стены… там же и дети бывают…

– Они были выставлены не в детском крыле. А изображение обнаженной фигуры – это не «непристойность».

– Джорджина, на тебя это не похоже. Ты говоришь так, словно… словно тебя подменили.

– Все, Дениз, пока. Спокойной ночи. Огромное тебе спасибо за заботу, – сквозь зубы процедила я, стараясь говорить спокойно, невозмутимо.

Но меня била дрожь, я чуть не выронила трубку, кладя ее на рычаг.

Как же мне хочется перегрызть тебе горло. Сил нет как хочется.

У двери стояла Лина. Она с тревогой смотрела на меня. Должно быть, я все же повысила голос. Не хотела грохать трубкой, но, видимо, все-таки грохнула.

Вечером за ужином отец заметил, что я ем без аппетита. И сижу какая-то притихшая. Я пыталась есть, честно пыталась, но была рассеянна и взволнованна. Нестерпимо хотелось рассказать отцу о том, о чем я никак не могла ему рассказать.

Кавалер. Ухаживание. Родственная душа.

Глава 37

Ожидание.

Шли недели. Элк не звонил и больше к нам не приходил.

В том месте на моей руке, которого коснулись его губы, казалось, образовалось родимое пятно. Кожа горела, как от ожога.

Глава 38

Ключи к разгадке исчезновения…

И снова в первых числах декабря позвонила Дениз. И снова голосом, дрожащим от негодования, воскликнула:

– Джорджина! Ты видела?

Проклятье. Мною владело одно желание: поскорее повесить трубку, пока моя кузина не выплеснула на меня очередной ушат грязи.

Но на этот раз, казалось, Дениз позвонила с другой целью. Она не пыталась меня уязвить. В ее голосе слышалось сочувствие, даже жалость.

К этому времени миновало уже полтора месяца. Элк не звонил и не приходил. На почте я по десять раз на дню бросала взгляд на дверь, впускавшую очередного посетителя. Надеялась увидеть Элка. Но он так и не объявлялся.

Ни записок, ни милых открыточек. Смутно мне припомнилось, как однажды Элк оставил на крыльце нашего дома букет душистых белых цветов, а я ужасно разозлилась… Если б не Лина, выбросила бы тот букет в мусорное ведро.

Теперь я готова была отдать что угодно за несколько невзрачных цветочков от Элка. За один звонок от Элка.

Джорджина? Можно на днях зайти к вам в гости?

Дениз взволнованно, возбужденно верещала о каком-то скандальном разоблачении с участием… Элка. Кажется, так его зовут? А я слушала ее и чувствовала, как к горлу подступает желчь и во рту появляется мерзкая горечь.

Она спросила, видела ли я – что? – статью в «Итака джорнал».

– На первой полосе, Джорджина! Вот, читаю тебе заголовок: «Новая работа художника из Авроры ”Ключи к разгадке исчезновения…”».

Дениз тараторила так быстро, что захлебывалась словами от возмущения. Я едва понимала, что она говорит, но догадывалась, что новости недобрые.

– Этот Элк, этот ужасный тип, которого ты приглашала в свой дом, выставил свои новые картины в одной из галерей Итаки. «Портреты обнаженной» женщины, похожей на Маргариту! Представляешь?! «Джорнал» напечатал обзор выставки, но фотографий с нее не поместил, потому что, цитирую: «”Джорнал” – семейная газета». Или вот еще: «…бесстыдные, шокирующе откровенные портреты обнаженной натуры – женщины, которой, по-видимому, засунули в рот кляп, потом связали, замучили и наконец убили…». Омерзительно! За это, пожалуй, можно подать на него в суд. Даже автор статьи отмечает, что «Элк, известный своими картинами сомнительного содержания, попрал всякие законы нравственности, эксплуатируя в корыстных целях образ своей коллеги по колледжу Авроры, пропавшей без вести в апреле…» Джорджина, ты должна оградить от этого отца! Он будет в ярости. Мы все возмущены до предела. Подумать только! Как можно было так гнусно, подло ославить Маргариту, тем более что она пропала без вести! Этот Элк, конечно, отрицает, что на его полотнах изображена она. В интервью лживо заявляет, будто «прекрасная блондинка-жертва» на картинах – это абсолютно вымышленный образ, «эксперименты с формой», «чисто фигуративное искусство».

Эта новость меня ошеломила. Повергла в шок. Я на ощупь нашла стул и бухнулась на него. Ощущение было такое, будто меня ударили в живот.

Элк – человек, утверждавший, что мы с ним «родственные души», – предал меня.

Меня и Маргариту.

Из трубки по-прежнему раздавался визгливый негодующий голос Дениз, но я уже ее не слушала. В ушах звенело и трещало. Мне казалось, я вот-вот грохнусь в обморок.

Я постаралась поскорее найти номер газеты «Итака джорнал» и прочитать чудовищную передовицу. Как и сказала Дениз, фотографиями с выставки статья, слава богу, не сопровождалась, но зато был помещен снимок Элка, позировавшего в своей мастерской. Заляпанный краской комбинезон, сверкающие змеиные глазки полуприкрыты, на губах в обрамлении ощетинившихся бакенбард играет самодовольная улыбка, а седоватые волосы волнами падают на плечи, будто кудри напудренного парика. Даже от подписи под фотографией отдавало хвастовством: «Скандальный художник отрицает, что ”эксплуатирует” образ богатой наследницы из Авроры, пропавшей без вести в апреле».

Я была до того потрясена, что буквы и слова перед глазами прыгали, сливались и расплывались. Вообще-то, статей на первой полосе было две. Одна – обзор выставки, которой дали обманчиво скромное название «Ключи к разгадке исчезновения…». Автором выступил искусствовед, но, к его чести, он обвинил Элка в «неэтичном поведении». Со слезами на глазах я читала и перечитывала текст, пытаясь сосредоточиться, несмотря на то что в голове стучало от обиды и унижения.

«Беспринципный художник», «ультрапередовой, скандальный, для него не существует запретных тем», «непристойная, смелая ”реконструкция” недавнего трагического события», «богатая наследница из Авроры Маргарита Фулмер», «скульптор», «Гуггенхайм», «колледж Авроры», «утверждает, что руководствуется не низкими, корыстными или женоненавистническими мотивами», «в традициях Энди Уорхола ”исследует”, ”пародирует” поп-культуру», «жертва», «белокурая красавица». «Мертва».

«Мертва!» Впервые кто-то открыто признал, что Маргариты, возможно, нет в живых.

Меня удивило и шокировало, что Элк изобразил Маргариту мертвой. Мне он всегда говорил, что считает Маргариту просто без вести пропавшей…

Тем более нельзя допустить, чтобы папа увидел эту выставку. Будет лучше, если он вообще о ней не узнает.

И разве Элк не был влюблен в М.? Разве он не рассматривал как зачарованный ее фотографии юных лет в маминых альбомах всего несколько недель назад?

Такого просто не может быть. Это какая-то ошибка.

* * *

Никого не предупредив о своих планах, я наняла машину и попросила довезти меня до галереи в Итаке, где Элк выставил свои работы. Хотела самолично убедиться, что эти его картины действительно такие гнусные, скандальные и позорные, как о них писали. Собираясь на выставку, я надела темные очки и широкополую шляпу, которую низко надвинула на лицо. Боялась, что кто-то узнает во мне родственницу Маргариты Фулмер! Это было маловероятно, но я решила, что лучше не рисковать.

Сразу же по прибытии в галерею меня ждал первый сюрприз. Невзирая на то что день был будний, расположенная в переулке маленькая галерея, где проводилась выставка цикла картин Элка маслом «Ключи к разгадке исчезновения…», оказалась не безлюдной, как я надеялась. В маленьком зале, где экспонировались шесть огромных полотен, толпились восемь или девять человек. Бесстыжие любители сенсаций, вуайеристы, они с близкого расстояния рассматривали развешанные в определенной последовательности портреты обнаженной женщины, имевшей очевидное сходство с моей сестрой Маргаритой.

Значит, все, что я слышала и читала, было чистой правдой. Молва не преувеличивала.

Какое же это было разочарование! До последней минуты, пока я не вошла в галерею, я надеялась, что на картинах цикла «Ключи к разгадке исчезновения…» была изображена не моя сестра, а кто-то другой. Ведь не мог же Элк предать нас.

Полотна висели в порядке увеличения степени откровенности – «обнаженности». Первая, наименее оскорбительная, являла собой призрачное изображение очень молодой женщины, юной девушки, с нечеткими чертами лица и длинными серебристо-белокурыми волосами, которые струились волнами, словно модель находилась под водой. С обмякшими руками и ногами, она лежала на диване в ворохе мятых простыней, которые были выписаны детально, со всеми складочками. Казалось, она спит, даже не догадываясь о присутствии зрителя, о том, что ей грозит явная опасность. Целомудрие в сочетании с надменностью: красивая женщина, беззастенчиво выставляющая себя напоказ, она уверена, что ничего плохого с ней не случится.

На следующей картине, тоже в стиле импрессионизма, детали внешности были выписаны более зловеще и четко: черты лица менее смазаны, а само оно красивое, но уже не очень молодое и целомудренное. У глаз и уголков рта заметны морщинки, тело потеряло былую упругость. Небрежно раскинутые руки и ноги, кремовые груди, живот, бедра художник изобразил как на вульгарно-комических рисунках на обложках календарей. Правда, голые ноги терялись в тени, а глаза были закрыты.

В сюжете третьей картины отсутствовал всякий намек на романтичность. Кисть художника грубо, беспощадно, агрессивно, жестоко выпячивала наготу. Зритель сразу понимал, что женщине за тридцать, а может, она и старше. Ее запястья и лодыжки были связаны чем-то вроде галстуков, во рту кляп, уже некрасивое лицо искривила гримаса ужаса, на измятой постели были заметны пятна грязи.

На каждом последующем полотне обнаженное тело изображалось все более неприглядно: морщины на лице, сдувшиеся и обвислые груди, мускулистые ноги, покрытые блестевшими, как железные опилки, волосками, складки на горле и животе подчеркивались излишне выразительно. Лобковые волосы обозначались небрежными мазками. Они были темнее, чем волосы на голове женщины (будто М. специально обесцветила их до серебристо-белокурого оттенка! Вранье. Еще один оскорбительный выпад).

Кожа становилась все более бледной, восковой, с зеленоватым оттенком. Область промежности была повреждена, крови прибавлялось, и наконец на последней картине зритель видел истерзанное мертвое тело – труп: выпирающие кости, сдувшиеся обвислые груди с сосками будто из пластика, некогда гладкую молочную кожу покрывали синяки. Измученный рот, из которого уже вынули кляп, был раззявлен в бессмысленной гримасе; глаза, утратившие всякий блеск, частично закатились наверх; голова поникла. Запястья и лодыжки освободили от пут, на месте которых остались глубокие борозды, словно их связывали не тканью, а чем-то более жестким. Толстые расплывшиеся ляжки были раздвинуты, беззастенчиво демонстрируя себя «во всей красе».

Месть Элка моей сестре за то, что она отвергла его. Месть Элка семье Фулмер.

Посетители галереи хранили молчание. Очевидно, пришли сюда за порцией щекочущих нервы впечатлений, но теперь поняли, что эта выставка носит отнюдь не вдохновляющий характер. Один за другим они быстро покинули зал. Я осталась одна, с возрастающим ужасом и изумлением таращась на окружающие меня полотна.

Возможно, я ненавидела сестру. Любила, наверное, но, конечно, и обижалась на нее. Но настолько сильной ненависти к М. не было. Нет.

М. с ума бы сошла, если бы знала, что ее нагое тело, точнее, гротескную карикатуру на него, выставили на всеобщее обозрение в Итаке (штат Нью-Йорк), где ее многие знали. Тем более что Итака находилась всего в часе езды от ее родного города, где М. знали фактически все. Хуже того, даже у тех, кто никогда не видел мою сестру, ее личность теперь будет ассоциироваться с полотнами Элка на выставке, которую осветили две статьи на первой полосе «Джорнал».

(Какие же лицемеры журналисты! Ругают Элка за жестокое неэтичное поведение, но при этом не преминули идентифицировать жертву.)

Я второй раз осмотрела выставку (заставила себя) и обнаружила новые непристойности: на каждой картине в нижнем левом углу виднелась разорванная фотография, на которую большинство зрителей не обращали внимания. Пожелтевшая фотография юной блондинки…

Мною овладела исступленная ярость, ибо это были фотографии Маргариты, которые Элк, должно быть, украл из наших семейных альбомов, пока я на что-то отвлекалась!

На каждом снимке в чем-то повторялись положение или поза обнаженной взрослой женщины. Получалось, что та или иная фотография «целомудренной» девушки являлась пародией на взрослую женщину. Или, наоборот, эта взрослая женщина, явно порочная, развратная, насмехалась над целомудрием юной девушки.

Возмутительно! Сама того не ведая, я пригласила в дом отца вора.

– Мэм? Здравствуйте. У вас есть вопросы относительно выставки?

Ко мне приблизился некто неопределенного пола, то ли мужчина, то ли женщина: некая молодая особа в черном, прямая, тонкая как угорь и будто извивающаяся, с густо накрашенными тушью ресницами, увеличивавшей глаза, и широким, нечетко очерченным ртом.

– Да, вопросы у меня есть. Но вы вряд ли сможете на них ответить.

Мой голос не так сильно дрожал, как я опасалась. В принципе, никто не смог бы догадаться, что я глубоко оскорблена, уязвлена и разгневана.

Существо в черном, оторопев, растерянно спросило, что именно меня интересует. И отступило на безопасное расстояние.

– Мой первый вопрос: вам не стыдно?

– Стыдно? От чего…

– От этой выставки. От картин обнаженной беспомощной женщины, написанной по образу и подобию реальной жительницы Авроры, которая пропала без вести в апреле этого года?

– Мэм, я только работаю здесь. Это не моя галерея.

– Значит, вам не стыдно?

– Н-нет. Не стыдно.

– Черта с два. Еще как стыдно. Должно быть стыдно. Это – порнография, позорище.

– Мэм, не надо повышать голос. Я прекрасно вас слышу.

– Вы не слышите меня прекрасно. Вы не ответили на мой вопрос. Повторяю еще раз: вам не стыдно выставлять изображения реально существующей женщины, которую в этом районе знают очень многие? Она «пропала без вести», возможно, стала «жертвой убийства» в апреле этого года.

– Позвольте еще раз объяснить: я лишь работаю здесь. Не я отбираю экспонаты. Если вы хотите поговорить с владельцем, я дам ее визитку.

– Ее визитку? Владелец галереи – женщина?

– Это «Галерея Хейди Кляйн». Миссис Кляйн – владелица галереи, она и отбирает экспонаты.

– Эта Хейди Кляйн знакома с художником Элком? Они друзья?

– Не знаю, мэм. Простите, но…

– Я не уйду. Пока. Хочу получить ответ еще на один вопрос: эти картины своего рода «признание»? Художник признается в убийстве пропавшей без вести женщины?

– Я… я не знаю… Нет, конечно.

– А что же это, если не «признание»?

– Это картины, мэм. Произведения искусства. Художник объяснил, что его работы – это эксперименты в области формальной композиции.

– «Эксперименты в области формальной композиции»! Смеетесь? Обнаженные тела на картинах изображены в натуральную величину. Лицо – лица – в точности соответствуют лицу реально существующей женщины. Все недостатки умышленно выпячены. Совершенно очевидно, что художник ненавидит женское тело. Ненавидит именно это тело.

– Мэм, позвольте с вами не согласиться. По словам художника, он не ненавидит женское тело, а «одержим» им. Не конкретно телом какой-то определенной женщины, а женским телом вообще. Есть интервью с ним, я могу дать вам почитать…

– Да лжет он все! В том-то и дело, что на этих картинах изображено тело конкретной женщины.

– Но, как художник…

– …не художник, а мясник. Нет сведений о том, что женщина, изображенная на тех картинах, мертва. У ее родных есть все основания полагать, что она жива. Так почему Элк изображает ее мертвой? Откуда ему это известно?

– Мэм, Элку ничего не «известно» ни о какой «конкретной» женщине. Он художник, картины – плод его воображения. Это не фотографии, не… документальные снимки.

– Вы сами или Хейди Кляйн в курсе, что Элка допрашивали в полиции Авроры? Что он является подозреваемым по этому делу?

– Подозреваемым… нет…

Некто в черном замялся, прекрасно понимая, о чем я говорю.

– Этого Элка, возможно, скоро арестуют, – с жаром заявила я. – Передайте своей работодательнице, что она, скорее всего, помогает и пособничает преступнику. Похитителю и убийце!

– Мэм, не кричите, прошу вас.

– Я не кричу. Но ваша выставка омерзительна, оскорбляет общественную нравственность, и я требую, чтобы ее закрыли.

– Мэм, не думаю…

– Существует закон об ответственности за непристойное поведение, а также, разумеется, законы об ответственности за распространение клеветы. Это называется «дискредитация личности». Женщину, которая не может себя защитить, публично опорочили.

– Мэм, вы ее родственница? Той женщины на картинах? Которую, по вашему мнению, изобразили на картинах? Вы ей родня?

– Нет, я не родня Маргарите Фулмер. Но я друг семьи, и им советуют возбудить иск против «Галереи Хейди Кляйн» и потребовать «прекращения противоправного действия» или добиться такого судебного решения, в результате которого галерея обанкротится.

Противоправные действия. Банкротство. Умные казенные слова так и сыпались с моего языка! Меня испепелял праведный гнев, но голова кружилась еще и от эйфории, аж дух захватывало. Будто белоголовый орлан, держа меня в когтях, взмыл вместе со мной в поднебесье.

Возможно ли, чтобы выставку закрыли? Можно это как-то устроить? Эта мысль возникла, когда я представила реакцию отца на эти картины.

Если папа узнает о выставке, он, несомненно, попытается ее закрыть. Угрозами, шантажом. В былые годы папа не избегал судебных процессов.

Если обстоятельства позволят, папа мог бы выкупить галерею и закрыть выставку картин Элка.

А если не получится, как папа поступит? В любом случае картины надо уничтожить… но как?

– Мэм, вам лучше поговорить с миссис Кляйн. Я… я больше ничем не могу вам помочь.

– Я задушу вашу миссис Кляйн! Так ей и передайте. – Увидев, как изменилось лицо молодого сотрудника или молодой сотрудницы галереи, я рассмеялась и быстро поправилась: – Я разберусь с миссис Клейн. Вот только позвоню своему адвокату.

Существо в черном нервно попятилось от меня. Можно подумать, я стала бы марать руки об это трусливое ничтожество!

* * *

Сердитое сияние луны подстегивало ярость праведного мстителя. Переулок со стороны заднего фасада здания под номером 23 на Спрюс-стрит в Итаке, где размещалась «Галерея Хейди Кляйн». Круговерть осенних листьев. Темная фигура неопределенного пола. Лицо, спрятанное под широкими полями низко надвинутой шляпы. Черный плащ, застегнутый до самой шеи. Темные очки, скрывающие горящие ненавистью глаза.

Веселый плеск бензина, разбившегося о невзрачную кирпичную стену. Внезапный звон стекла, осколками посыпавшегося из маленького прямоугольного окна на высоте пяти футов. Бутылка с бензином со свистом влетела в окно, следом – зажженные спички. Ласкающее слух «пуф» вспыхнувшего огня.

Неистовая радость, безумный смех. Непристойные полотна одно за другим пожирали языки очищающего пламени, взметнувшегося к потолку, прожегшего крышу и взвившегося в ночное небо.

Глава 39

Заглянуть во все уголки. Проверить все версии.

И вот в декабре 1991 года в нашу жизнь вошел Лео Драммард – «частный детектив».

– Если моя дочь жива, я не пожалею никаких денег, чтобы найти ее. Если моей дочери нет в живых, я не пожалею никаких денег, чтобы отыскать ее несчастные останки, доставить домой и предать земле.

С таким торжественным публичным заявлением выступил отец. Безрезультатно.

После долгих месяцев нервного ожидания и мучительных переживаний из-за того, что следствие топталось на месте, отец без моего ведома и согласия в декабре 1991 года привлек к поискам М. частного детектива из Буффало.

Бедный папа! Его решение было продиктовано безысходностью и отчаянием.

(Да, вскоре после открытия выставки в Итаке папа узнал про Элка, невзирая на все мои усилия уберечь его от расстройства. Но об этом чуть позже.)

Этот частный детектив был исключительно вежлив, говорил вкрадчивым тоном (представьте зловещего Ричарда Уидмарка[37] в одном из нуарных фильмов 1940-х) и любил хвастливо повторять: «Заглянуть во все уголки. Проверить все версии». Однако, несмотря на свой солидный вид, Драммард с учетом постоянного увеличения затрат продвинулся в поисках не намного дальше, чем сотрудники департаментов полиции при проведении своих беспорядочных следственных действий.

Не знаю, действительно ли этого шарлатана звали Лео Драммард (как указывалось в его лицензии на частный сыск, выданной властями штата Нью-Йорк) или он взял себе такой вычурный псевдоним, кося под персонажей из фильмов и книг в жанре нуар, но я не доверяла этому человеку, которого отец по рекомендации одного своего делового партнера нанял как, по его словам, «последнюю надежду». Тем самым он впустил в нашу личную жизнь совершенно постороннего человека, позволив ему в мое отсутствие – я тогда была на работе – войти в покои М., обследовать и даже сфотографировать ее комнаты!

Разумеется, я постаралась оградить доброе имя сестры от малейшей возможности скандала. Спрятала в глубине ее гардероба сексуальное шелковое платье-комбинацию от Диор, на котором то ли было какое-то грязное пятно, то ли нет. А еще до того, как полиция утром 12 апреля пришла осматривать апартаменты М., забрала большую часть содержимого выдвижных ящиков ее стола, «навела в них порядок» – более идеальный, чем прежде. В числе изъятых мною вещей была личная переписка М., а также ее настольный календарь с пометками, как в ежедневнике: инициалы, время и место встреч. Большинство этих записей, я уверена, абсолютно безобидно, что называется, «воды бы не замутили», но ведь среди обычных памяток могли оказаться и те, что раскрыли бы секреты М., которыми она ни с кем не пожелала бы делиться.

Например, записи на прием к врачам.

Я сразу обратила на них внимание, они вызвали у меня подозрение.

29 марта, 8 апреля. Рядом с первой датой стояло «МАМ, 11: 00»; рядом со второй – «9: 00».

Наверняка это означало прием у маммолога. Должно быть, в радиологическом центре Итаки, там же, куда обращалась мама, когда ей поставили смертельный диагноз: рак груди третьей степени.

И опять, рядом с датой 9 апреля – набор букв и цифр, записанных мелким почерком, почти нечитаемым: не МАМ, а «БИО, 8: 30».

Биопсия? Возможно.

Труднее всего иметь дело с неясными зацепками. Нужно уметь расшифровывать их. Это необязательно ключи к разгадке исчезновения моей сестры, но частный детектив сочтет, что их дóлжно истолковывать именно так.

Я не хотела, чтобы личные записи М. попались на глаза Драммарду. Это повлекло бы за собой бестактные спекуляции о моей сестре, запросы в клинику Итаки. Я была убеждена, что ни один из следователей-мужчин, ведших дело о ее исчезновении, не знал, что она обращалась в ту клинику. Я об этом позаботилась, забрав ее ежедневник. Не их это собачье дело. Все, что происходит в организме М., никого не касается, даже меня.

Жить в женском теле для меня непростое испытание. Все равно что втиснуться в костюм с маской, плотно облегающей лицо, дышать через которую – настоящий подвиг. Мама, находясь в своем женском теле, узнала про смертельный диагноз, потом без толку лечилась и в конце концов умерла.

Это не мое дело. Я. Не. Желаю. Знать.

Итак, ежедневника нет. Письма, открытки, личные вещи выброшены в мусорный контейнер за почтовым отделением и давно увезены на свалку.

(Нет, от альбома с эскизами я не избавилась, а спрятала его в укромном местечке, где типы вроде Драммарда его никогда не найдут. Мой расчет состоял в том, что в один прекрасный день меня признают наследницей имущества М. Фулмер и «специалистом» по ее творчеству. И тогда на суд изумленного мира я представлю исполненные карандашом и углем рисунки – свидетельства ее таланта, шедевры, превосходящие по гениальности все ее «классицистические» скульптуры.)

В общем, ко времени появления на сцене любопытного Лео Драммарда в покоях М. не осталось ничего, что можно было бы интерпретировать – верно или ошибочно – как «ключ» к разгадке ее исчезновения.

* * *

– Итак, мистер Драммард, – язвительно осведомилась я, сдвинув к переносице густые темные брови, похожие на мохнатых гусениц, – нашли что-нибудь «интересное» в комнатах моей сестры?

И мистер Драммард, буравя меня сердитым взглядом, ответил:

– Мисс Фулмер, думаю, вам известен ответ на этот вопрос, не так ли?

– Да, пожалуй, мистер Драммард, – подтвердила я с притворной серьезностью, подавив порыв рассмеяться этому кретину в лицо.

Папа недоуменно переводил взгляд с меня на Драммарда и обратно. Он чувствовал, что между нами кошка пробежала, но не мог понять причины разлада. Подобно тому, как Драммард не мог со всей уверенностью утверждать, что я изъяла из комнат сестры всякие «зацепки», которые могли бы заинтересовать его или полицию.

Однако, когда мистер Драммард попросил разрешения осмотреть весь дом, от подвала до чердака, я, опередив отца, решительно отклонила его просьбу:

– Нет, сэр. Это исключено.

На это Драммард заметил:

– Но, мисс Фулмер, как же я буду искать вашу сестру, если…

– Уверяю вас, мистер Драммард, что в этом доме моей сестры нет. Если бы вы должным образом навели справки, то знали бы, что несколько месяцев назад кошелек моей сестры был обнаружен на обочине проселочной дороги, и специалисты сошлись во мнении, что ее увезли силой. Соответственно, скорее всего, она находится где-то далеко отсюда. Никак не в этом доме.

– Но, мисс Фулмер…

– В доме ее нет! А мы очень дорожим своим домом и не можем допустить, чтобы посторонние перерывали его вверх дном.

Папа, видя, что я необычайно возбуждена и мой голос повысился на октаву, поддержал меня. В отличие от мамы он, как и Маргарита, научился увещевать меня и потворствовать моим капризам, если те не вызывали у него резких возражений. Если бы в доме было обнаружено нечто такое, что помогло бы полиции в поисках моей сестры, рассудительным тоном сказал он Драммарду, мы обязательно поставили бы в известность следователей. Но ничего такого мы не нашли.

– Ясно. Хм-м.

Бедняга Драммард стал барабанить пальцами по подлокотнику кресла, в котором сидел. Лицо выдавало в нем моложавого мужчину, который быстро стареет. Вероятно, бывший спортсмен, он уже не мог похвастать развитой мускулатурой. Плотный, жилистый, некогда симпатичный, привыкший к томным взглядам женщин, он все еще носил нелепые маленькие усики, неестественно темные, должно быть, крашеные. Седые волосы на голове, неубедительно волнистые и густые, попахивавшие отвратительным маслом, имели некрасивый серый оттенок, какой обычно приобретают предметы, оставленные под дождем. Полопавшиеся капилляры на носу свидетельствовали о том, что он любил выпить, но скрывал свое пристрастие к алкоголю. Одет он был с иголочки, однако от его костюма исходил слабый запах несвежего табачного дыма.

Драммард отпил из бокала папин виски с едва сдерживаемой жадностью. Так-так. Не особо он и скрывает свою порочную склонность к спиртному.

Мы находились в гостиной, где весь последний час детектив вел с папой серьезный разговор. Драммард забрасывал папу рутинными вопросами об М., а я, почти все время молча, наблюдала – специально нервировала гостя пытливым взглядом, так как знала, что «частный детектив» мне не друг.

Этот шарлатан уже подозревает ТЕБЯ.

Но папе свои подозрения никогда не озвучит.

И ни к чему это не приведет. ТЕБЕ не о чем беспокоиться.

Я улыбнулась, вспомнив вытянувшееся лицо Драммарда, когда он увидел комнаты М.: все на своих местах, идеальный порядок, чистота, в шкафах и ящиках все вещи аккуратно развешаны, сложены. Ничего интересного.

В этом Лина была мне помощницей. Я поощряла ее регулярно проводить уборку в комнатах М., пусть сестра больше и не жила в них. Нигде ни паутинки, даже намека на пыль. Раковина, зеркало над ней, плиточный пол в ванной сияли чистотой, как и предпочитала М.

Окна открыты, свежий воздух. Никакой затхлости, напоминавшей нам о ее отсутствии.

Пора и честь знать, не так ли? Мысленно я велела Драммарду встать с кресла и откланяться, и тогда мы с папой, как обычно, сядем ужинать в столовой, наслаждаясь вкусной стряпней Лины и приятно проводя вместе время.

Сегодня четверг. На ужин тушеная говяжья грудинка с пастернаком и жемчужным луком. На десерт – папино любимое лаймовое желе с овсяным печеньем.

Значит, Драммард унюхал аппетитные ароматы, доносящиеся из кухни, где хлопочет Лина? Слюнки у него потекли, стальной взгляд потеплел? И его нервная холостяцкая душонка начала оттаивать в предвкушении приглашения от папы («Останьтесь, отужинайте с нами») и – что маловероятно, но все же шанс на это есть – от мисс Фулмер («О да, оставайтесь, прошу вас. Мы будем рады, если вы составите нам компанию»)? Надеюсь, что так. Только кукиш с маслом он получит, а не приглашение.

– Мистер Фулмер, если передумаете и все-таки разрешите осмотреть мне весь дом, дайте знать.

Эти слова были обращены исключительно к отцу. На меня Драммард даже не взглянул. Фу, какая грубая бестактность. Странно, что папа не отреагировал. Впрочем, папа джентльмен до мозга костей, не станет скандалить в такой ситуации.

– Мы не передумаем, мистер Драммард, – холодно отвечала я. – За свои услуги вы запросили немалые деньги, и мы рассчитываем, что вы проведете следствие по делу об исчезновения Маргариты как настоящий профессионал, не нарушая наш покой. Мы надеемся, что вы доведете до конца незавершенное полицейское расследование и найдете ее.

Моя резкая, отрывистая речь вынудила Драммарда бросить на меня свирепый взгляд, в котором отразилось все: мужское негодование, бессилие, ярость.

Но он не посмел непочтительно выразиться в присутствии отца, ведь папа был его заказчиком.

– Мисс Фулмер, именно это я и намерен сделать.

Нахлобучив фетровую шляпу на свою тупую круглую голову, как «частные детективы» в «нуарных» фильмах, Драммард попрощался – с мрачным видом пожал руку отцу, но мне лишь коротко кивнул, отводя в сторону свои стальные глаза.

С проказливо-злым выражением лица я проводила Драммарда к выходу, пожелала ему удачи и распрощалась с ним.

Из окна холла наблюдала, как частный детектив важно вышагивает, направляясь к своему автомобилю (эффектному, но старому «Бьюику»), припаркованному на обочине.

Глупец! И он еще думает, что способен запугать меня.

Глава 40

Шоссе слез.

Тем не менее, при всей моей неприязни к Драммарду, при всем моем презрении к нему, он сумел меня удивить!

Позвольте уточнить: Лео Драммарда я видела лишь однажды, в тот декабрьский день 1991 года. В нашей гостиной, в присутствии отца. Тогда частный детектив еще только приступал к своему бесполезному расследованию, которое растянулось на семь дорогостоящих месяцев. Даже представить трудно, сколько тысяч долларов на это ушло.

(Хитрый сыщик общался исключительно с папой – звонил ему в его городской офис или домой, но в такое время дня, когда я была на работе или еще где-то и не имела возможности подслушать разговор по другому аппарату, хотя подслушивать не в моих привычках. Папа назначил Драммарду щедрый гонорар, но продолжал высылать ему деньги на множество других расходов, пока детектив разъезжал по штату Нью-Йорк, останавливаясь в дорогих отелях: у того постоянно возникали «дополнительные» или «непредвиденные» траты.)

(Да, я умоляла папу не оплачивать последние из предъявленных Драммардом счетов, но отец, будучи джентльменом, даже слушать ничего не хотел.)

И все же от этого сомнительного типа мы узнали поразительную информацию, которую полиция ни разу не удосужилась нам сообщить. Оказывается, в ту пору, когда исчезла М., также пропало без вести немало и других женщин. Правда, позже они были найдены, их личности установлены, многие страдали амнезией. Эти женщины объявлялись в незнакомых для них местах. Как правило, они стали жертвами нападений, но не могли вспомнить своих обидчиков или хотя бы то, что с ними случилось.

Некоторые даже не помнили собственных имен.

У этих женщин диагностировали временную потерю памяти. Предполагалось, что они стали жертвами похищения, но потом похитители по какой-то причине решили их не убивать, а отпустить.

Так много было этих жертв амнезии – женщин, которые могли бы оказаться М.! Драммард по факсу присылал нам фотографии тех из них, кто имел сходство с моей сестрой.

Вообще-то надо отдать должное Драммарду, некоторые из тех женщин были очень похожи на М. Только близкие родственники могли заметить, что лица на фото, присланных по факсу, чертами несколько отличаются от лица Маргариты. Что у тех женщин другой оттенок волос, они не столь красивы, не столь «аристократичны», как М.

В общем-то, Пфайффер, та чокнутая медиум, говорила нам о «пропавших без вести», но детальных описаний не давала. В космологии этого астролога не было исковерканных умов и тел. Драммард, частный детектив, представил нам совершенно иную картину.

У него свои методы поиска пропавших без вести, хвастался Драммард. Как правило, он ездит по городам и весям со стопкой фотографий пропавшего человека, которого ищет, показывает их местным полицейским и сравнивает свои снимки с теми, что имеются у служителей закона. Он не доверяет, сказал Драммард, «новомодным штучкам» типа факсов и компьютеров, хотя при определенных обстоятельствах вынужден ими пользоваться.

Эти его скрупулезные устаревшие методы стоили папе немалых денег.

Заглянуть во все уголки. Проверить все версии!

Похваляясь, Драммард опускал глаза и придавал лицу печальное выражение. Ни дать ни взять христианский мученик на кресте. Как же меня бесила эта его манера.

Еще больше, чем жертвы амнезии, удручали бесчисленные неопознанные женские трупы, которые, так сказать, «откапывал» Драммард. Их находили в отдаленных сельских уголках штата Нью-Йорк, на пустырях и в глухих улочках больших и малых городов, в парках, лесах, у дорожных обочин, в неглубоких ямах и на мусорных свалках, в багажниках брошенных автомобилей и заколоченных зданиях, на берегах водоемов, куда их вынесло волной, под гниющими причалами на реках и озерах, а иногда на всеобщем обозрении в публичных местах – в парках, скверах, на шоссе, кладбищах, ступеньках церквей и мэрий. Неизменно эти несчастные женщины удостаивались лишь какой-то дрянной характеристики – «нищенка», «дурочка», «проститутка».

Нередко от подобных «находок» у нас кровь стыла в жилах. Например, спустя несколько недель после исчезновения М. в Олкотте (штат Нью-Йорк) на замусоренном берегу озера Онтарио обнаружили нагое тело женщины примерно возраста М. и с похожей фигурой. Труп находился в такой стадии разложения, что установить личность можно было только по зубам, а на это требовалось время. Лишь через неделю нас с папой уведомили, что останки принадлежат не М…

Постыдное облегчение! Как можно радоваться тому, что найденная мертвая женщина дочь и сестра других людей. Слава богу, не ваша.

Я прекрасно понимала, что все усилия Драммарда были направлены на то, чтобы убедить нас: он трудится день и ночь, «раскапывая» ужасы (словно эти ужасы могли пролить свет на загадку исчезновения М.), «отрабатывает» немалый гонорар, который запросил у папы.

Каждый день мы получали по факсу жуткие, кошмарные материалы о погибших женщинах – забитых чем-нибудь в ванных и подвалах, застреленных в упор, получивших «множественные ножевые ранения» и оставленных умирать от кровопотери на лагерных стоянках, на парковках за кафе или заведениями быстрого питания. Кого-то облили бензином и сожгли почти дотла, так что от тела остались лишь несколько обугленных костей и зубы.

Один женский труп выловили из реки Мохок рядом с городом Трой. Еще один нашли на месте лагерной стоянки в парке Адирондак, на окраине селения Сканеатлес, раскинувшегося на берегу одноименного озера – самого «живописного» из Пальчиковых озер (менее чем в трех часах езды от озера Кайюга). Скорбные останки – расчлененный скелет – одной «Джейн Доу»[38] обнаружили погребенным под земляным полом в каком-то сарае близ Миддлпорта. Предполагают, что они принадлежат пятнадцатилетней девушке, погибшей лет десять назад. Еще одну «Джейн Доу» – женщину сорока лет – нашли в Сиракузах: ее задушили, а потом, быть может для сохранности, упаковали в воздухонепроницаемый пластиковый пакет и спрятали в запирающемся шкафчике.

И эти неопознанные женские трупы были найдены в северной части штата Нью-Йорк за довольно короткий промежуток времени.

Благодаря «изысканиям» Драммарда я узнала про пресловутое «шоссе слез» – участок дороги длиной 450 миль на автостраде 16 между городами Принс-Джордж и Принс-Руперт в Британской Колумбии (Канада), где в период с 1970 года по настоящее время были обнаружены трупы десятков женщин, главным образом аборигенок. Стало мне известно и про не менее печально известную автостраду I-35, которая тянется с севера на юг через Оклахому и Техас. На обочины этой дороги десятилетиями сбрасывались трупы женщин и девушек, и многие из них так и остались неопознанными.

Земля пропиталась кровью тел изнасилованных и убитых женщин и девушек, выброшенных, как мусор.

Усердный Драммард изучил уголовные дела в штате Нью-Йорк, по которым принимались судебные решения, и с его подачи мы с папой, хоть того и не желали, узнали про «сексуальных хищников», «сексуальных садистов», «серийных убийц, совершавших убийства на сексуальной почве», которые не имели отношения к делу М. Во всяком случае, мне так казалось. Драммард заваливал нас информацией, чтобы оправдать свои расходы.

Одним из таких «подозреваемых» был сорокатрехлетний мужчина без определенных занятий, известный как «Убийца с озера Волчья Голова» (в Адирондакских горах). Он был осужден в ноябре 1991 года за похищение, изнасилование, истязание и убийство двух молодых женщин в конце 1980-х и приговорен к двум пожизненным срокам тюремного заключения, которые он отбывал в колонии строгого режима Клинтон в Даннеморе (штат Нью-Йорк). Драммард умудрился установить его причастность к исчезновению М. на основе хлипких улик, которые не убедили полицию штата возобновить расследование его преступной деятельности. Еще один такой же преступник, признанный виновным в похищениях и убийствах, отбывал пожизненное заключение в Аттике. Драммард настаивал, что эти двое могли находиться в районе Авроры 11 апреля 1991 года. Не исключено, что кто-то из них в то утро встретил Маргариту Фулмер на Драмлин-роуд…

Этих и других преступников Драммард «откопал» в ходе своей кампании «заглянуть во все уголки». Он усердно рылся в вонючей свалке осужденных сексуальных маньяков в тюрьмах штата Нью-Йорк, и поначалу папа разделял его энтузиазм, но вскоре рьяность частного детектива стала вызывать у него подозрения, хотя, к моему разочарованию, он продолжал финансировать Драммарда, не желая «прекращать поиски Маргариты».

Но меня не проведешь. Я была голосом рассудка, осмотрительности. Объясняла папе, что при задержании серийного убийцы сотрудники правоохранительных структур стремятся «повесить» на него побольше преступлений, чтобы закрыть другие дела. Что бывают такие вопиющие случаи, когда хитрый убийца идет на сделку со следствием и «признается» в убийствах, которых он не совершал, чтобы ему вынесли более мягкий приговор или отправили отбывать срок в тюрьму с менее суровыми условиями содержания. Драммард надеялся доказать причастность одного из осужденных убийц к исчезновению моей сестры – очень удобно! Пусть тело никогда не найдут, зато «виновный» назван, а значит, дело в каком-то смысле «закрыто».

Бывает, что частные детективы и местные полицейские заключают сделки? И местные прокуроры тоже? За деньги?

Я не стала бы доверять никому из этих людей, ведь их благополучие зависит от преступлений, преступников и сделок с ними.

Жестокие люди! Они спекулируют на надеждах родителей вновь обрести своих пропавших детей! В любом состоянии, ведь это все же лучше, чем неизвестность. Циники, чудовища! Я кипела от негодования на Лео Драммарда, продолжавшего намекать отцу, что он хотел бы осмотреть весь наш дом – «от подвала до чердака».

Только через мой труп.

* * *

Все, что Драммард всколыхнул в моей душе, не улеглось даже больше двадцати лет спустя.

Именно в те месяцы присутствия Драммарда в нашей жизни я стала по ночам лежать в постели без сна, думая о несчастных женщинах-жертвах, чьи фотографии частный детектив присылал нам по факсу с удручающим постоянством. Фотографии незнакомых женщин, которые – нередко до жути – были похожи на М. Будто сестры. Никогда прежде я не воспринимала других женщин и девушек как сестер: мне было более чем достаточно того, что у меня есть своя старшая сестра.

А теперь думала: «Их так много! Как же Господь это допускает?»

Думала о том, что, если б обстоятельства сложились несколько иначе, среди них мог бы оказаться и труп М. Или мой.

Скорее ради собственного успокоения, нежели из боязни возможного нападения на неприступный дом отца, я стала держать в ящике прикроватной тумбочки острый зазубренный мясницкий нож.

Рассудила: если этот нож никогда не придется пустить в ход, прекрасно. Но если все же возникнет необходимость воспользоваться им, слава богу, что он у меня под рукой!

Глава 41

Драммард против Элка.

Рано или поздно это неизбежно должно было произойти.

Весь стыд, все унижение и разочарование, которые я надеялась скрыть от отца, все это было вкратце представлено ему в одном из докладов Драммарда. В нем говорилось, что художник-педагог местного колледжа, коллега М., утверждающий, что он был ее близким другом, в декабре организовал в одной из галерей Итаки выставку-продажу «шокирующе откровенных» картин. На них была изображена обнаженная женщина, очень похожая на М., с намеком на то, что ее задушили. Картины выставили по цене от 13 600 до 16 500 долларов и все до единой продали.

Возмутительно, отвратительно, что у столь непристойных картин нашлись покупатели!

Разумеется, у меня недостало храбрости бросить бутылку с бензином в галерею Хейди Кляйн, так что никакого пожара не было. У меня недостало храбрости подать жалобу в органы власти Итаки с требованием закрыть выставку: я знала, что ее не закроют, а я только выставлю себя идиоткой и привлеку дополнительное внимание к скабрезным картинам.

У меня мелькнула мысль на средства моего наследственного фонда купить еще не проданные картины и уничтожить их, но я с отвращением отвергла эту идею. Элк будет безумно горд тем, что за несколько дней продал все выставленные работы. Более того, узнав, что оставшиеся картины приобрели Фулмеры, он станет писать новые, чтобы шантажировать нас.

Он же хвалился, что может «запросто» скопировать картину Райдера. Значит, он «запросто» сумеет воссоздать и обнаженные портреты серии «Ключи к разгадке исчезновения…», тем более что своей натуралистичностью они произвели фурор.

И все же с трудом верилось, что Элк предал меня даже при всем при том, что он предал ее.

На фоне таких, преимущественно негативных отзывов о выставке следователи еще раз допросили Элка, но и в этот раз, не найдя оснований для ареста, они были вынуждены его отпустить. Элк решительно отрицал свою причастность к исчезновению М., настаивал, что его творчество – это «исключительно эксперименты с формой», а образ задушенной – мертвой – блондинки на последнем полотне цикла не имеет отношения к реальности.

«Фигуры на картинах – это не ”тела”, а изображения тел. Художник запечатлевает то, что у него в голове, а не в реальном мире».

Тем не менее обитатели Авроры решили, что Элк как-то связан с исчезновением М. Так считали даже его жена, с которой он не жил, и двое детей-подростков, которые теперь проживали в Сиракузах и наотрез отклоняли всякие просьбы дать интервью.

(Да, оказалось, что Элк женат, такой вот конфуз.)

(Должна признаться, меня это открытие сразило. Женат! Двое детей! Трудно представить, чтобы такой человек, как Элк, мог позариться на прелести семейной жизни.)

По сообщению Драммарда, под давлением попечительского совета колледжа Авроры, в котором мой отец состоял более тридцати лет, Элк уволился из колледжа, получив «приличную» компенсацию, у многих вызвавшую вопросы. Он уехал из Авроры в Нью-Йорк, где поселился в квартире-студии на 24-й улице, неподалеку от «модной» галереи в районе Челси, которая предложила ему контракт на новые картины.

(Уехал! Значит, вероятно, Элка я больше никогда не увижу. И теперь уж точно не дождусь от него извинений.)

Хуже того, выставку мерзких картин Элка в Итаке, которые сначала заклеймили как «женоненавистническую порнографию», привезли в галерею Челси, где искусствоведы, по заказу «Нью-Йорк таймс» и «Арт ньюс», изучили сии «произведения» и пришли к заключению, что они представляют собой «смелый возврат» к карикатурам Филипа Гастона и «контрастный реализм», исследующий «политику пола в разрезе боязни тела». Подобно Синди Шерман и Энди Уорхолу, писали они, Элк «пародирует фетишизацию» женского тела. Если критики традиционных взглядов из числа феминисток ругали автора за «эксплуатацию» женщины-художника, то радикальные феминистки нахваливали его за бескомпромиссное исследование «изломанного, искалеченного женского тела», а это – известный «троп» в американской массовой культуре.

Ходили слухи, что коллекционеры предметов искусства заказывали Элку новые работы в духе навязчивых идей «Ключей к разгадке исчезновения…». Драммард слышал, что за его картины платили от 200 тысяч до 500 тысяч долларов.

«Сволочь! Я готов убить его своими руками!» – сердито воскликнул отец, но с такой безнадежностью в голосе, что я поняла: ничего он Элку не сделает.

Глава 42

Предчувствие.

Однажды днем в феврале 1992 года я пришла с работы пораньше – отпросилась, сославшись на «симптомы гриппа» (такая жалоба обычно вызывает не подозрение или недоверие, а желание побыстрее избавиться от больного работника, чтобы не заражал других) – и сразу почувствовала, что в доме какая-та возмущенная атмосфера: витают запахи застоявшегося сигарного дыма и масла для волос; на лице Лины – выражение беспокойства и вины.

– Лина, к нам кто-то пришел? Это… Драммард?

– Да, – испуганно подтвердила она. То есть папа разрешил Драммарду осмотреть дом в мое отсутствие.

Это был шок. И нечто новое. Отец за моей спиной вступил в сговор не только с Драммардом, но и с Линой.

Никому нельзя доверять! Отныне – даже отцу.

– Понятно, – невозмутимо произнесла я. – Что ж, может, это и к лучшему. Папе виднее.

Таким ответом мне удалось ввести в заблуждение Лину. Она не догадывалась, какая ярость полыхает в моем сердце; пожалуй, даже прониклась ко мне сочувствием: ведь отец, пренебрегая моим советом, не уведомив меня, впустил в дом навязчивого гостя.

– И где же он сейчас? Надеюсь, не в моей комнате?

Лина поспешила заверить меня, что Драммард обещал не рыться в моей комнате, а только «заглянуть» в нее. И, насколько ей известно, он уже осмотрел практически все комнаты и сейчас, наверное, находится в подвале.

– Что ж. Я буду держаться подальше от подвала.

И ушла. Лина к этому времени уже заметно расслабилась, успокоилась.

Дурное предчувствие вынудило меня уйти домой до окончания рабочего дня. Чувство надвигающейся беды, ощущение тревоги. Минувшей ночью я плохо спала, мне чудились шаги, доносившиеся со стороны комнаты М.

Но я не попыталась выяснить, чьи это «шаги». На провокации я не поддаюсь.

В принципе, не было ничего удивительного в том, что ушлый «частный детектив» сумел добиться от папы позволения осмотреть дом. Меня это не удивило, но глубоко потрясло, словно этот мошенник нагло ухмыльнулся мне в лицо, признавая, что мы с ним смертельные враги.

Заглянуть во все уголки. Проверить все версии.

Папы, по-видимому, дома не было. Я восприняла это обстоятельство как очень важный знак.

(Да, после исчезновения М. я стала верить в «знаки», в частности в знаки, посылаемые именно мне. Знаки, которые никто, кроме меня, расшифровать не мог.)

После нейтрально-вежливого недолгого разговора с Линой, из которого выяснилось, что она планирует приготовить на ужин любимые папины блюда (жареные баранью ногу и молодой картофель, приправленный розмарином, карамелизованный лук и домашнее яблочное пюре), я покинула кухню. Лина улыбалась мне вслед с чувством безмерного облегчения, видя, что я вроде бы не огорчена. По черной лестнице я поднялась на второй этаж. Шла, как обычно, тяжело наступая на пятки. Это должно было окончательно убедить Лину, что со мной все в порядке.

У себя в комнате я взяла из прикроватной тумбочки острый мясницкий нож с зазубренной кромкой (если Драммард и нашел у меня этот нож, он его не тронул), спрятала его на себе под одеждой. Потом, ступая необычайно легким, тихим шагом, пробралась к парадной лестнице, спустилась на нижний этаж и, скользя, словно тень, по коридору прошла в заднюю часть дома. Никто меня не слышал, никто не видел.

Дверь в подвал была открыта, там горел свет. Мой чувствительный нос уловил слабый запах сигары и масла для волос.

«Сволочь! Я готов убить его своими руками!»

(Кто произнес эти слова? Не знаю. Но я их явственно услышала.)

Смеясь, с громко бьющимся сердцем, с восторгом целеустремленности, я тихо-тихо спустилась по ступенькам в подвал, куда не заглядывала с июля прошлого года.

Часть третья

Глава 43

Годовщина.

Ежегодно 11 апреля в провинциальных газетах, которые все еще существуют в регионе Пальчиковых озер в штате Нью-Йорк, появляются краткие заметки по случаю очередной годовщины исчезновения моей сестры. Сначала такие заметки печатались на первых полосах, но с течением времени постепенно перекочевали на внутренние страницы.

«Следствие по делу пропавшей без вести богатой наследницы из Авроры зашло в тупик. Полиция признает: никаких зацепок».

И другой вариант:

«Родственники богатой наследницы из Авроры, пропавшей без вести в апреле 1991 года, ”не теряют надежды”».

А ведь отец действительно вопреки всему «не терял надежды».

Нередко эти заметки сопровождаются трогательными интервью, ведь в Авроре немало людей, знавших Маргариту: ее бывшие учителя и одноклассники, давние друзья и люди, называющие себя ее друзьями, соседи и коллеги по колледжу, практически все те, кто готов поделиться какими-нибудь воспоминаниями и сентиментальными высказываниями для газеты. Даже бывший педагог М. по фортепиано миссис Ломакс тепло вспоминала о том, что у семнадцатилетней девушки был «талант пианистки», что она была «очень милой». Один из следователей полиции округа Кайюга, уже ушедший на пенсию, говорил, что это было «труднейшее дело» в его карьере, оно до сих пор «не дает ему покоя».

Что ни комментарий, одна сплошная банальщина:

«Талантливая молодая художница. Красавица. У нее вся жизнь была впереди. А того, кто это сделал, так и не нашли. Как много зла в этом мире».

«Мы молимся за Маргариту. Мы помним!»

Публикуется все та же давняя фотография Маргариты, на которой ей едва за двадцать. В отличие от всех нас М. не стареет.

«Пропала без вести 11 апреля 1991 года. По результатам расследования накоплен огромный полицейский архив. Дело до сих пор не закрыто».

Глава 44

Ложная зацепка.

Сама не знаю почему, но на днях я решила отыскать Уолтера Лэнга.

Спустя годы после имевшего место факта. Но что это был за факт?

* * *

Удивительно, что Уолтер Лэнг, некогда перспективный молодой ученый из Корнелла, теперь преподает в политехническом институте Ренселера, который находится в расположенном неподалеку городе Трой (штат Нью-Йорк).

– Все эти годы. Совсем рядом! Мы могли бы выразить друг другу соболезнования.

(Часто я говорю вслух. Не столько самой себе, сколько для окружающих. Может, кто-то меня слушает? Записывает? Ведь теперь, в XXI веке, если верить молве, всюду натыканы камеры видеонаблюдения.)

Поддавшись порыву, я попросила молодого племянника отвезти меня – за деньги – в город Трой, лежавший на удалении двухсот миль. При условии, что он будет молчать об этом: ни слова родственникам об эксцентричной тетушке Джорджине.

Сейчас мне сорок пять, и я нередко сожалею, что так и не научилась водить машину. У меня нет водительских прав, нет своего автомобиля. «Вольво» М. до сих пор стоит в гараже, и его даже спустя двадцать два года вполне можно было бы «оживить», если бы кто-то задался такой целью. Да, я сожалею, что на занятиях по вождению не проявляла больше усердия, что быстро сдалась, потому что инструкторы теряли со мной терпение или выражали страх, когда я сидела за рулем.

В молодости каждая неприятность приобретает размеры катастрофы. Кажется, если ты раздражена, все должны ходить перед тобой на цыпочках, а ты сама вправе изливать свое недовольство. С возрастом эти обиды юности начинаешь воспринимать как глупые ошибки.

Одно время, недолго, когда я еще посещала старшую школу, М. пыталась научить меня водить машину, но вскоре у нее не выдержали нервы, как и у других инструкторов.

– О, Джиджи! Ты как будто специально стараешься поцарапать папин автомобиль.

Ложь. Я это делала не специально.

Конечно, в Авроре есть такси, которое я по желанию могу вызвать, равно как и воспользоваться услугами своего молодого племянника. Папа все еще сам водит машину, но, правда, с наступлением темноты за руль не садится. Зрение начинает сдавать, хотя ум у него по-прежнему острый, ну или почти столь же острый, каким был когда-то.

После готической красоты раскинувшегося на холмах кампуса легендарного Корнеллского университета грубая урбанистическая архитектура политехнического института Рейнселера повергла меня в шок. Все минувшие годы я воображала, что Уолтер Лэнг по-прежнему работает в Корнелле.

А студентов сколько! Толпы! Я растерялась, сердце болезненно сжалось.

С небольшого расстояния я наблюдала, как из аудитории вышел профессор Лэнг – более грузный и меньше ростом, чем я его помнила, в бифокальных очках, поблескивавших на тусклом зимнем солнце.

Если б я заранее не выяснила, когда и где профессор Лэнг будет читать лекцию сегодня утром, наверно, я бы его не узнала. Куда подевались его жесткие темные волосы? Он полысел, утратил обаятельность Фреда Макмюррея. По ступенькам спускался с осторожностью стареющего человека, который должен беречь коленки и спину.

Впрочем, я тоже больше не была дерзкой молодой Кэтрин Хепберн. Нельзя меня было назвать даже дерзкой стареющей Кэтрин Хепберн.

Мы с ним так и не стали героями романтической комедии. Почему? Как знать? Наши судьбы были – жестоко, безвозвратно – предрешены сценаристами, о существовании которых мы не подозреваем. А раз нам о них ничего не известно, значит, и бросаться претензиями мы не можем.

В одной руке Лэнг нес потертый кожаный портфель, на вид тяжелый. Доброе лицо, сердитые глаза. Вне сомнения, некогда молодой Уолтер Лэнг теперь был примерным семьянином – добропорядочный муж, образцовый отец. Раз ему, по моим прикидкам, немного за пятьдесят, значит, дети у него, вероятно, уже взрослые. На ком же женился Уолтер, потеряв любовь всей своей жизни?

Его жизнь несется, как бурный поток во время весеннего паводка? Или медленно ползет, словно раненая змея? Как моя?

Ты не дал мне шанса, Уолтер. Никто не дал мне ни единого шанса.

Она стояла на пути.

Она всегда стояла поперек дороги.

Мое глупое сердце заходилось в груди. Колотилось быстро-быстро.

– Простите? Профессор Лэнг? Уолтер? Вы меня помните? – с головокружительной торопливостью обратилась я к Уолтеру Лэнгу, хмелея от собственной смелости.

Он вздрогнул, заморгал, удивленно глядя на меня, потом нерешительно улыбнулся.

– Я… не уверен… Вы были моей студенткой, в Корнелле?

«Да», – хотелось ответить мне. Польщенная, я покраснела.

– Боюсь, что нет. Я не училась в Корнелле. Я… я сестра одной женщины, которую вы некогда знали. Младшая сестра…

Уолтер Лэнг озадаченно смотрел на меня. Теперь я, конечно же, не выглядела как чья-то младшая сестра. Перед ним стояла плотная женщина средних лет в унылом коричневом пальто и ботинках, с покрасневшим от холода носом и отекшими лодыжками.

– Младшая сестра Маргариты Фулмер. Вы должны ее помнить…

Выражение лица Уолтера Лэнга изменилось. Оно напряглось, в глазах появилась настороженность, рот сморщился.

– А, ну да. Маргарита Фулмер.

Голос бесцветный. Всякое отсутствие эмоциональной реакции. Так мог бы сказать манекен, если б умел разговаривать.

– Мы с вами встречались, – поспешила продолжить я, – в ту пору, когда вы общались с Маргаритой, когда она была в Нью-Йорке. Вы приезжали к моему отцу в Аврору. Хотели… выяснить, что случилось с Маргаритой, почему она уехала, «не попрощавшись» с вами. – Запыхавшись, я на мгновение умолкла. Сердце металось в груди, в голове ощущалась неестественная легкость. Если б только Уолтер Лэнг не смотрел на меня так сурово. – Вы тогда преподавали в Корнелле. Я всегда думала, что вы в Корнелле. И очень удивилась, узнав, что вы теперь работаете здесь, в политехническом институте Ренселера.

Бестактность с моей стороны. Ну что я нервно верещу, как заводная?!

Лицо Уолтера приняло ироничное выражение, словно на него надели маску из паутины. Он насмешливо улыбнулся.

– Н-да. Много лет меня считали «причастным» к исчезновению Маргариты Фулмер. Как вам должно быть известно, если вы сестра Маргариты.

– «Причастным»?.. Нет, не может быть.

– Нет, я не был официальным подозреваемым. Меня не арестовывали, обвинений мне не предъявляли, поэтому я не мог публично оправдаться и вернуть себе доброе имя. Насколько мне известно, никого так и не арестовали. И Маргариту так и не нашли, верно?

Он не говорит: «тело Маргариты». Для него она тоже жива.

– Да. Маргариту так и не нашли.

– Значит, дело еще не закрыто?

– Да, дело все еще не закрыто.

Между нами мгновенно возникла душевная близость, мучительная для нас обоих. Я была уверена, что Уолтер Лэнг чувствует это так же остро, как я.

– Так кто вы такая, говорите? Младшая сестра?

– Джорджина. Мы познакомились…

Когда вы приехали к нам домой. Искали Маргариту, а нашли меня.

С каменным лицом, не улыбаясь, Уолтер Лэнг разглядывал меня, но как будто не узнавал. Однако я была уверена, что он точно знает, кто я такая.

– И вы приехали повидаться со мной… зачем, с какой целью?

– Я… просто я хотела… посмотреть, как вы…

– Посмотреть, как я поживаю? – с горечью рассмеялся Уолтер Лэнг. – Как видите, поживаю. Если можно так выразиться. «О нет, здесь ад, и я всегда в аду»[39]. Вы это хотели знать?

– Нет! Вовсе нет. Я… мне жаль. Просто я подумала…

Мой голос постепенно затих. Я и сама не понимала, что говорю.

Не сказать, что я постоянно думала об Уолтере, много лет я его вообще не вспоминала. В моем воображении он оставался молодым мужчиной тридцати с небольшим лет, и в то же время я представляла, что его уже нет в живых.

Так же, как моя сестра. Вроде и жива, но в живых ее нет. Уже много лет.

– Мне ведь так никто и не принес извинений за то, что они разрушили мою жизнь, – пожаловался Уолтер. – А все потому, что я имел несчастье полюбить Маргариту Фулмер и хотел жениться на ней. Смешно!

Ничего смешного я в том не видела. И слышать об этом не хотела.

– Не было оснований полагать, что я «похитил» Маргариту. Ни малейших. Я с утра до ночи работал в лаборатории, и это мог бы подтвердить кто угодно. Но неоднократно меня допрашивали и полиция округа Кайюга, и полиция штата Нью-Йорк. Вызывали на допрос в отделение полиции, закрывали на ночь в камере вместе со всякой шпаной и умалишенными, потом отпускали, снова вызывали на допрос, опять задерживали и отпускали. Пытались взять меня измором в надежде, что я «сознаюсь». Хотя «сознаваться» мне было не в чем. Допрашивали моих знакомых. Моих преподавателей в Корнелле. Моих коллег. Даже моих студентов. Допрашивали моих родителей, моих соседей! Мне пришлось нанять адвоката – и не одного. Я залез в долги. Набрал взаймы тысячи долларов. Превратился в неврастеника. Не мог сосредоточиться на работе. Не мог спать. По окончании моего трехлетнего контракта в Корнелле новый договор со мной заключать не стали. Мою жизнь накрыла тень, подобно затемнениям метастазирующей раковой опухоли на рентгеновском снимке.

Уолтер грубо потер глаза и, помолчав, добавил:

– А все потому, что я имел несчастье полюбить вашу сестру, хотя ей было плевать на меня.

– Но… это неправда. У Маргариты были к вам чувства…

– «Чувства»! Неужели?!

Вокруг сновали студенты. Хоть бы один задержал на нас взгляд. Куда там! Словно мы были невидимками. В основном это были молодые мужчины, рослые, крепкие, с разными оттенками кожи, не только белые. С рюкзаками на плечах, они все куда-то спешили.

На их фоне мы вдвоем с Уолтером Лэнгом – далеко не юные, одутловатые – казались пришельцами из другого столетия, из другой эпохи.

Мне никогда не приходило в голову, что, помимо меня, кто-то еще – хороший человек, не заслуживающий несправедливости, может пострадать из-за М. Из-за любви к М.

Мне хотелось приободрить Уолтера, но я не могла подобрать нужных слов.

– Спустя несколько лет я обручился с одной молодой женщиной. Но она, узнав, что я все еще возможный фигурант в деле Фулмер, разорвала помолвку. Вся моя жизнь полетела под откос из-за…

– Уолтер, я очень вам сочувствую!

Уолтер. Эта близость между нами, ощущение сдавленности в моей груди. По законам жанра мы должны бы сейчас качнуться навстречу друг другу, я могла бы обнять несчастного, утешить его. Но Уолтер оставался несгибаемым, стоял как вкопанный на лестнице, возвышаясь надо мной, и не думал спускаться.

– Долгое время я постоянно думал о ней, скорбел. Я ведь по-настоящему ее любил. И ничуть не ожесточился против нее, как меня ни терроризировали из-за знакомства с Маргаритой. Ее ведь признали умершей, да? Через семь лет?

– Да. Через семь лет.

– Но нет доказательств того, что она действительно… мертва…

– Нет. Доказательств нет.

Пауза. Уолтер Лэнг выглядел измученным, изнуренным. Словно воспоминания его утомили и ему отчаянно хотелось сбежать.

– Вы делали Маргарите подарки? – быстро спросила я. – Среди ее вещей были незнакомые нам предметы.

– Подарки. Вряд ли.

– Драгоценности? Одежда?

– Разве что книгу подарил. Одну или, может быть, две. Кажется, припоминаю… «Охота на Снарка» Льюиса Кэрролла. Вы это имеете в виду?

Ух ты! Совершенно новая неожиданная информация. Не зацепка, конечно. Зацепкой это трудно назвать. Скорее ложная зацепка. На мгновение я растерялась, не знала, что ответить.

– Я… не знаю. Не помню. «Охота на Снарка»?

– Возможно, я и подарил эту книжку Маргарите, но… ну да, точно… она забыла ее в моей машине… У меня не было денег на то, чтобы подарить ей что-то более солидное. Я только что защитился, жил на временную ставку научного сотрудника. Очень скоро стало ясно, что Маргарита гораздо состоятельнее меня, и это явилось камнем преткновения в наших отношениях. Если мы ходили в кафе или ресторан, она всегда платила за себя, слышать ничего не хотела. Заявляла: «Я в состоянии сама за себя заплатить». Меня это, конечно, уязвляло, но я был благодарен ей за чуткость. Позже я понял, что «М. Фулмер» была слишком особенной. Слишком особенной для меня. Я был ей не ровня. Ее скульптуры, ее жизнь для меня были вне досягаемости. Я взлетел слишком высоко, как Икар. И меня прихлопнули, словно муху.

– О, не говорите так!

У меня защемило сердце, и я прижала ладонь к груди.

Уолтер Лэнг пострадал из-за моей сестры. Побочная жертва в драме ее жизни. Бедняга придумал утешительное объяснение собственной трагедии, утраченным возможностям.

На мой взгляд, объяснение не совсем верное. Однако я не сумела бы убедить его в том, что он во многом заблуждается.

– Уолтер, вы стали жертвой случайности. Вы не взлетели «слишком высоко». Папе вы понравились…

– Понравился? Правда?

– Он назвал вас «сынок». Разве не помните?

– Нет…

Странно, что я это помню, а сам Уолтер Лэнг – нет. Разве что я сама запомнила неточно от избытка чувств.

И вот сейчас он спросит: как поживает ваш отец? Можно его снова навестить?

Но Уолтер стушевался, от растерянности не мог произнести ни слова. Впервые он посмотрел прямо мне в лицо. Увидел меня.

И я осмелилась задать ему приготовленный вопрос:

– Вы дарили Маргарите платье от Диор?

– От Диор? Как это понимать?

– Диор – знаменитый модельер. Кажется, французский.

Уолтер покачал головой: нет. Но теперь кривил рот в улыбке.

– Сомневаюсь, что Маргарита приняла бы от меня такой подарок. Не потому, что платье дорогое. Просто это слишком интимная вещь. А Маргарита была очень щепетильна в вопросах интимности… Впрочем, я тоже. Хотя теперь вот припоминаю, что она любила ходить по комиссионкам. В магазины подержанных вещей, антикварные лавки. Любила выискивать старье. Со смехом говорила, что все думают, будто она тратит деньги на дорогие наряды, а на самом деле она покупает себе одежду за бесценок на «элитарных барахолках».

– Надо же! Я этого не знала.

(Правда, что ли, не знала? Возможно.)

Экономность и умеренность – качества, заслуживающие одобрения, а мне не хотелось думать о достоинствах М. Куда проще осуждать сестру, считая, что она тратила деньги на роскошь.

– Помнится, однажды мы шли по улице, и она завела меня в одну из комиссионок. Маргарита бывала беспечной, веселой. Как девчонка. Она стала перебирать «дизайнерскую одежду» – дорогие вещи, которые продавали лишь ненамного дешевле их первоначальной стоимости. Может быть, то платье, что она купила тогда, и было «от Диор»…

– Какое оно было? Белое?

– Пожалуй… но такое шелковисто-белое, блестяще-белое. Да.

– Платье-комбинация – очень короткое, на тоненьких лямочках.

Платье-комбинация. Тоненькие лямочки.

Странно, что в такой важный момент нашего общения на ум приходят столь тривиальные детали.

– Вы удивлены, – нерешительно констатировал Уолтер.

– Я? Ничуть, – возразила я, принужденно рассмеявшись.

Разочарована – это да. Ложная зацепка. Опять. После стольких лет.

Припорошенный снегом унылый тротуар, урбанистический кампус политехнического института. Погрузневший, постаревший Уолтер Лэнг, которого долгие годы в своем воображении я видела по-мальчишески юным и ранимым. Вспоминала, как он стоял перед нашим домом и смотрел на меня с мукой в глазах. А папа называл его «сынок».

Теперь плечи Уолтера были опущены, как у человека, потерпевшего поражение. Его тело отяжелело под грузом лет.

– Да, Маргарита любила приобретать «дешевые покупки». Обожала иногда поозорничать. Скульптуры свои обсуждать не любила, но однажды сказала мне, что ее творчество – это тоже шутка, забава. Как-то раз, помнится, она купила мне галстук в магазине на Стейт-стрит – тоже шелковый, модный. Уцененный со ста долларов до двадцати. – Уолтер печально улыбнулся, вспоминая. – Но я редко его надевал. Он для меня слишком роскошный.

Между нами возникла такая близость! Меня пробрала сладостная дрожь. Я собиралась с мужеством, чтобы тронуть Уолтера за руку, за запястье.

Нам столько всего нужно обсудить! Ведь мы только что обрели друг друга – по прошествии многих лет.

Мы могли бы серьезно побеседовать во время прогулки по парку. Поблизости протекала река Мохок, я заметила рядом эспланаду. А вечером поужинали бы вместе. Честно и откровенно поговорили бы о прошлом. Судя по всему, Уолтер Лэнг все-таки не женат. Не имеет ни жены, ни детей, которые ждали бы его дома. Мы погоревали бы вместе о красивой молодой женщине, которую оба потеряли. Утешили бы друг друга.

Племянника я отослала бы домой, а сама переночевала бы в каком-нибудь отеле Итаки.

И Уолтер бы с нежностью в голосе произнес:

– Спасибо, Джорджина. За то, что появились в моей жизни, ведь я столько лет был одинок.

А я бы ответила:

– Надеюсь, еще не поздно, Уолтер.

– Никогда не поздно найти родственную душу. Маргарита была бы рада за нас.

Но когда я предложила прогуляться вне кампуса, чтобы мы могли побеседовать в более приватной обстановке, Уолтер резко мотнул головой, отклоняя мое предложение. Ему нужно проверить два десятка лабораторных работ, сказал он.

Теперь он говорил со мной более отрывисто. Словно внезапно очнулся, вышел из состояния транса. Смотрел не на меня, а куда-то вдаль. Видно было, что ему не терпится уйти.

Я предложила посидеть в одном из кафе поблизости, выпить чего-нибудь – кофе, например. Но нет, Уолтера ждали дела: проверка лабораторных работ, подготовка к завтрашней лекции. В каждом семестре он ведет три курса, у него огромная преподавательская нагрузка. Научной работой он больше не занимается и вместо этого учит первокурсников.

Слово «первокурсники» он произнес с нескрываемым сарказмом.

Но Уолтер не предложил встретиться в другой раз, когда он будет более свободен.

– До свиданья, – попрощался он, решительно кладя конец нашей встрече.

Не дожидаясь моего ответа, Уолтер быстро зашагал прочь с портфелем в руке, который бился о его ногу. Я словно вернулась на много лет назад, когда он, в ту пору гораздо моложе, торопливо сел в свой побитый старенький «Форд» и покатил по Кайюга-авеню, ни разу не оглянувшись на Дж., младшую сестру М., которая осталась стоять, одинокая и несчастная, на тротуаре перед домом.

В ту пору, может быть, в 1987 году, М. еще никуда не исчезала, жила в Нью-Йорке и ничего не знала о нашей с Уолтером встрече. И если б она не вернулась в родной город, чтобы заботиться о «Джиджи», возможно, до сих пор была бы жива.

И Уолтер тоже, возможно, жил бы не в аду.

Пораженная, я второй раз смотрела, как Уолтер Лэнг сбегает от меня. Мне ужасно хотелось окликнуть его: Уолтер! Подождите. Мне столько всего нужно вам сказать…

Разумеется, я его не окликнула. Ни слова не произнесла, даже не выругалась, когда какой-то долговязый юноша натолкнулся на меня, так что я оступилась, закачалась и чуть не упала с лестницы.

– Опа! Простите, мэм! – беспечно бросил мне парень через плечо.

Глава 45

Стоик.

С годами отец превратился в стоика. Сейчас ему уже за восемьдесят, но у него по-прежнему прямая осанка, все еще густые и пышные волосы побелели, брови стали кустистыми и теперь торчат клочками над печальными глазами, под которыми образовались мешки. Кожа у папы для его возраста не очень морщинистая, но она истончала, кровоточит от любого неосторожного прикосновения. На руках и тыльной стороне ладоней у него часто появляются синяки, потому что он принимает препараты, «разжижающие» кровь во избежание инсульта.

Он перестал делать публичные заявления по поводу исчезновения Маргариты и сетовать на «негодное полицейское расследование», столь быстро «зашедшее в тупик». Правда, время от времени отец с сожалением вспоминает Драммарда. Непонятно почему. Должно быть, Драммард олицетворял его последнюю надежду.

Что ж, тот мошенник почил с миром. Лежит вместе с остальными, превратившись в слежавшийся грунт, под старыми деревянными балками, от которых тянется ажурная паутина.

И я о том не сожалею. Совсем не сожалею. С какой стати?

Прах к праху. Око за око.

В конце концов отец с неохотой отказался от офиса на Мэйн-стрит. Он ходил туда все реже, из-за артрита ноги стали болеть. Но он по-прежнему активно занимается благотворительной деятельностью и финансовыми инвестициями, которые, насколько я могу судить, приносят то доход, то убыток – в зависимости от динамики рынков. Но неудачи папа воспринимает с бодрым равнодушием. Одним словом, стоик.

Что касается финансового состояния семьи Фулмер, об этом у меня весьма смутное представление. Знаю, что по совету консультантов отец продал часть акций и объектов недвижимости. Мне кажется, после резкого падения цен в 2008 году размер его активов несколько сократился, но мы никогда не обсуждаем эти вопросы. Много лет назад отец учредил доверительный фонд, чтобы обеспечить мое финансовое благополучие на случай, когда – и если – я останусь одна в нашем большом старом доме. Говорят, что такой же фонд учрежден и для Маргариты, если вдруг она когда-нибудь вернется и заявит о своих правах на него.

(Да, наши родственники лишь качают головами по поводу того, что они считают упрямым оптимизмом отца. Им невдомек, что таким образом стоик просто страхует свои ставки.)

Удивительное дело, но в последние годы отец опять стал посещать церковные службы. От этой привычки он отказался несколько десятков лет назад, после безвременной кончины мамы. Теперь же Милтон Фулмер является одним из «столпов» нашей местной англиканской церкви, неизменно присутствует на богослужениях вместе с нашими родственниками, к которым ныне он относится более терпимо, хотя я сама по-прежнему их избегаю. Нечасто, но от случая к случаю, если настроение у меня вздорное, я сопровождаю папу на воскресные утренние службы, ведь так приятно досадить любопытным родственникам и соседям. Особенно моей инфантильной кузине Дениз. Ее я игнорирую самым безжалостным образом, хотя она всегда бросает в мою сторону взгляды, в которых сквозят одновременно недоумение, надежда и упрек. На скамейке семейства Фулмер рядом со мной восседает отец – вечно молчаливый, в печальном спокойствии, с нераскрытым Псалтырем на коленях.

Как-то раз, по завершении особенно скучной службы, отец вдруг с удивлением осмотрелся вокруг, заморгал, словно не понимая, где находится, и пробормотал мне на ухо:

– Напомни, пожалуйста, почему твоя сестра вышла замуж не по церковному обряду? Ведь она сочеталась браком не в церкви?

Ошеломленная столь озадачивающим вопросом, я пролепетала в ответ с запинкой:

– Я… я не могу отвечать за Маргариту, папа. Никто не может.

Конечно, в известном смысле это хорошо, что отец редко говорит о Маргарите, даже в день ее рождения, даже в дни годовщин ее исчезновения, но я знаю: когда взгляд его смягчается от сожаления и скорби, это он думает о ней.

В такие моменты я подхожу к нему, сжимаю его холодную худую руку, испещренную синяками и старческими пятнами. В ответ он рассеянно стискивает мою ладонь, выражая отеческую любовь, а потом вдруг вздрагивает, смотрит на меня так, словно на мгновение забыл, кто я такая: «О! Привет!»

Глава 46

«Признание».

В марте 2013 года разнеслась удивительная новость.

Некий заключенный шестидесяти шести лет, отбывавший два пожизненных тюремных срока в исправительном учреждении Клинтон в городе Даннемора (штат Нью-Йорк), на исповеди тюремному католическому священнику неожиданно признался, что он убил «порядка дюжины» женщин в северной части штата Нью-Йорк в период с 1984 по 1991 год, и одной из жертв, возможно, была Маргарита Фулмер.

Этим заключенным был пресловутый «Убийца с озера Волчья Голова» (его настоящее имя я называть не стану – слишком много чести), у которого, как говорят, обнаружились симптомы сифилитического слабоумия. Отчаянно желая получить отпущение грехов, он сознался в том, что похищал, насиловал и убивал женщин и девушек в районе Пальчиковых озер в штате Нью-Йорк, а также в Адирондакских и Катскильских горах. Его давно подозревали в нескольких преступлениях этой серии, но осудили только за два из них.

Когда ему предъявили фотографии женщин – жертв нераскрытых убийств, он «без колебаний», по словам следователей, указал на М., подтвердив: «Да, это одна из них». Но потом, отвечая на конкретные вопросы, стал путаться в показаниях – не мог точно вспомнить, где и когда он с ней встретился, куда отвез в своей машине, куда дел труп. Сначала говорил, что похитил ее из университетского кампуса в каком-то городе – то ли в Буффало, то ли в Рочестере. Впоследствии он изменил показания, заявив, что, возможно, спутал М. с какой-то другой блондинкой, а М. похитил где-то на «загородном шоссе» и ее тело сбросил в одно из озер, привязав к нему тяжелые камни.

– Это было небольшое озеро. Одно из тех маленьких – как их там – Пальчиковых….

Когда его спросили, было ли это озеро Кайюга, он наморщил лоб, словно впервые слышал название, потом энергично закивал:

– Кай-ю-га. Точно.

На вопрос, почему он убил этих женщин, ведь очевидно, он не был с ними знаком, этот мерзкий дегенерат искренне ответил:

– Только так можно было заставить их обратить на меня внимание.

В общем и целом «Убийца с озера Волчья Голова», по его словам, выследил, похитил, изнасиловал и убил не меньше двенадцати женщин и девушек – столько он запомнил. Тюремный священник был убежден, что преступник говорил правду, но следователи отнеслись к его показаниям скептически.

Серийные убийцы нередко преувеличивают количество жертв. Зачем? Чтобы похвастаться, произвести впечатление на своих слушателей, а также «излить душу». Да, наверное, «Убийца с озера Волчья Голова» убил нескольких из тех жертв, но не всех. Возможно, он приписал себе убийства, которые совершил его сосед по камере или один из его дружков. А возможно, его просто подвела память. Ясно, что этот заключенный постепенно выживает из ума. Сообщалось, что он «возбуждается», вспоминая отдельные (яркие) подробности совершенных им убийств, но приходит в «замешательство», когда его просят уточнить, кто были его жертвы.

Он утверждал, что убил всех этих женщин. Говорил об этом с грустью, надтреснутым голосом. Плакал, «хныкал, как ребенок». Сообщали, что он заметно похудел, как будто – не исключено – был смертельно болен, может быть, раком. (Финансирование тюрем строгого режима не предусматривает выделения средств на дорогостоящие лечебно-диагностические процедуры, такие, например, как колоноскопия, да и не нужно это: мы, налогоплательщики, и так платим за многое.) Делая признание, он захлебывался словами, кашлял и заикался – тараторил, словно «отчаянно спешил» исповедаться в своих грехах, пока еще не поздно, пока он не умер и не попал в ад.

– Многих, многих я убил. Прости меня, Господи. Я хоронил их в озерах, ведь вода мягкая, им не было больно.

Помолчав, спрашивал:

– Как думаете, Он простит? Господь? Простит Он меня?

Такое вот дурацкое нытье. Из разряда тех, что показывают в откровенных телепередачах о полицейских расследованиях. Фу, мерзость.

К счастью, когда позвонил некий следователь Б. (имена этих персонажей я не запоминала) из полицейского управления штата Нью-Йорк и попросил пригласить к телефону Милтона Фулмера, я успела первой снять трубку и объяснить, что у папы есть более важные дела, связанные с его бизнесом, и ему некогда болтать по телефону с незнакомыми людьми.

– Но я уполномочена выступать от имени Милтона Фулмера, – заявила я. – Я прекрасно осведомлена о ходе следствия по делу об исчезновении моей сестры Маргариты.

Подобно тому, как толстая жесткая кожа защищает бегемота от заразных насекомых, так и я научилась ограждать себя от всяких несуразных поворотов в «безнадежном расследовании» дела Маргариты Фулмер. Я сухо объяснила следователю Б., что для своего возраста мой отец в добром здравии, но все же он уже не молод. Состояние пожилого человека может резко измениться от эмоциональной травмы, шокирующих известий. Я настроена ограждать отца от любых потрясений.

Поэтому я твердо заявила: если преступник не может указать полицейским, где находится труп, и нет убедительного заключения криминалистической экспертизы, свидетельствующего о том, что это однозначно труп моей сестры, я не намерена тревожить отца и даже выслушивать весь этот бред. Раз этот (слабоумный сифилитик) «серийный убийца» не сообщил никаких конкретных сведений, которые можно было бы считать доказательством того, что он убил мою сестру, значит, все это выдумки и я не желаю понапрасну тратить на это время.

Ответом мне было изумленное молчание, затем в трубке раздался судорожный вздох.

Наверное, родственники убитых обычно более сговорчивы и легковерны, чем я. Несомненно, эти несчастные благодарны даже за мельчайшие крохи информации, что бросают им горе-специалисты правоохранительных органов, которые только зря хлеб свой едят: деньги получают немалые, а сами ни на что не годны. Этим людям и в голову не пришло бы усомниться в чепухе, которой их пичкают серьезным тоном, тем более столь категорично выразить по телефону свой скептицизм, как это сделала я.

И тогда следователь Б. пошел на уступки, как будто я предъявила ему свои козыри:

– Он говорит, что у него есть «сокровища», которые он забрал у жертв, – чулки, предметы одежды, «дорогие» наручные часы из чистого серебра, но не помнит, где находится ячейка, в которой он все это спрятал. Пока эти вещи не найдены, вы правы, мисс Фулмер, мы не можем знать, правда ли то, что, по его словам, одной из его жертв является ваша сестра. Он должен указать нам место, где находится ее труп, а этого он не помнит. Так что пока мы можем лишь…

Я положила трубку. Руки у меня тряслись от негодования и ярости.

Ведь я-то точно знаю: «Убийца с озера Волчья Голова» лгал. Все его показания – полная чепуха.

Глава 47

Время хоронить.

Я украдкой вхожу в комнату М., как будто сестра там. Шаг у меня тяжелый, но я стараюсь «не топать» на тот случай, если Лина прислушивается внизу.

Сквозь забрызганные дождем окна смотрю на озеро. М. и правда утопилась в его бурных пенящихся водах? Не у нас за домом, а где-нибудь в другом месте, на удалении нескольких миль, где никто не подумал бы ее искать?

Вполне вероятно. Не исключено.

Подобные сказки рассказывают до сих пор, хотя со времени ее исчезновения прошло много лет.

Помните ту «богатую наследницу», которая пропала без вести? Говорят, она утопилась из-за несчастной любви…

Загадки не дают нам покоя, и потому мы упорно ищем на них ответ.

Но найти разгадку не всегда по силам.

Я тихо вхожу в комнату М. Внимательно осматриваю зеркало. Вопреки стараниям Лины его покрывает тонкий налет пыли.

(Впрочем, нет: Лина покинула нас, и замену ей мы пока не нашли.)

Открываю дверцу шкафа ровно настолько, чтобы она отражалась в зеркале туалетного столика. Два зеркала отражаются в бесконечность.

Жуткое зрелище!

Цель сегодняшнего визита – осмотреть платье-комбинацию от Диор. В последний раз.

Из года в год каждый раз, приходя в комнату сестры, я доставала это платье из глубин забитого одеждой шкафа, снимала его с вешалки. Белое шелковое платье-комбинация от Диор, легкое, как паутинка, как дамское нижнее белье. Я подносила его к свету. Вдыхала его запах. С годами оно стало пахнуть как само время.

Сегодня, поднеся платье к окну, восхищаясь его воздушностью, шелковистой белизной, кружевом на подоле, тонкими бретельками, я с ужасом увидела, что оно пожелтело, приобрело оттенок слоновой кости, старой высохшей мочи.

Это не подарок любовника. Не ключ к разгадке. Это платье никогда им и не было.

Импульсивно я подумала: «Это я тоже похороню».

Утрамбованная земля в дальнем углу самой старой части подвала, куда никто никогда не заходит. Чтобы пробраться в тот дальний угол, нужно низко пригнуться или упасть на колени и двигаться ползком.

Глава 48

Апрель. Рассвет. Зов.

Из глубокого сна меня вырывает яростное постукивание в окно у моей кровати: ледяной дождь, град. Я резко просыпаюсь в предрассветных сумерках, лишь с одним – отчаянным – желанием снова погрузиться в сон.

На мне изношенная длинная фланелевая ночная сорочка, ноги заледенели. Я лежу в холодной постели, застеленной дорогим бельем, и пытаюсь сообразить, где я нахожусь, какое сейчас время суток. Мне очень страшно.

Апрель, а холодно до жути. Старый дом раскачивается на ветру, словно галеон на больших волнах в открытом море. Свет дрожит, как трепещущее сердце, – того и гляди погаснет.

Беснование снега. В апреле внезапно разыгралась вьюга. Я смотрю в окно на белую круговерть. Одна. Как же мне одиноко!

Спустя час снегопад постепенно ослабевает. Может быть, мы – папа и я – убережемся от опасности. Небо прояснялось, серую пелену прорезали клочья слепящей голубизны.

Я стояла, словно пригвожденная к месту, и была не в силах отвести взгляд. Внизу под моим окном простиралось скульптурное море безупречной белизны, не замаранной человеческими и звериными следами.

А потом я поняла, почему стою у окна и смотрю на снег. Я видела ее – мою сестру Маргариту. Изваяние в темной одежде на фоне белизны. Неподвижная, она как будто давно стояла у самого большого тиса на нашем газоне за домом и терпеливо ждала.

* * *

Мой первый порыв – быстро отступить в глубь комнаты, пока М. меня не заметила. Но, конечно, было уже поздно.

За двадцать два года я столько раз «видела» М., что, по сути, ее появление не должно бы меня шокировать. Не должно стать потрясением или напугать. Однако сегодня утром М. не отвернулась надменно и презрительно, а, подняв глаза, продолжает смотреть на мое окно, в котором я ей видна как на ладони.

У меня учащается пульс. Хочется позвать папу или Лину, но горло сдавило, я не способна издать ни звука. Мне безумно страшно. Страх – своего рода покой – волной накрывает меня. Случилось то, чего я ждала много лет.

Я была верна М. Я ее не предавала.

Когда в грязном торговом центре города Лейк-Джордж была наконец-то обнаружена ячейка, которую под вымышленным именем арендовал (так называемый) «Убийца с озера Волчья Голова», и в ней нашли старый чемодан, до отказа набитый женскими вещами, я на эту удочку не клюнула. Отказалась встречаться со следователями, чтобы «опознать» некоторые вещи, как по мне, полностью бутафорские, которые, как они полагали, принадлежали моей сестре: наручные часы «Лонжин», сумка, плетенная из пеньки, листы с рисунками из альбома художника.

Я не согласилась даже взглянуть на эти вещи. И никакие уговоры на меня не действовали.

Мое решение, как обычно, привело всех в замешательство. Вызвало неодобрение, осуждение родственников.

Джорджина, но почему?..

В ответ короткое: нет.

Я наотрез отказалась принимать участие в этом фарсе. Чтобы какой-то тупоумный псих похитил, замучил, изнасиловал и убил мою сестру – красавицу, творческую личность, богатую наследницу… нет.

Выкинул ее тело, как мусор… нет.

Не участвовала и не буду.

Нет.

Чемодан, как сказали, из какого-то дешевого синтетического материала типа винила был набит «сокровищами». Разорванное, окровавленное женское нижнее белье, кольца, ожерелья, несколько туфель без пары, наручные часы, из которых одни, несомненно самые красивые и дорогие, предположительно некогда принадлежали Маргарите Фулмер. Но доказательств того не было.

Папа, разумеется, согласился. Он старался помочь следствию. Да, есть вероятность, что часы «Лонжин» с треснутым дымчатым циферблатом и очень маленькими цифрами принадлежали М., допустил он. Сумка из пеньки вроде тоже ему знакома. Карандашные рисунки из альбома определенно сделаны его дочерью.

Найденные вещи показали и нашим родственникам, в числе которых была кузина Дениз. Та при виде часов (якобы) расплакалась.

(Я говорю «якобы», потому что сама при этом не присутствовала и собственными глазами ее реакцию не видела.)

И вот Маргарита пришла ко мне. Наверняка, как и я, она считала, что этот фарс зашел слишком далеко.

Пусть думают, что хотят. А нас не проведешь.

Она ждет меня на улице, запорошенной свежевыпавшим снегом. Ждет терпеливо, с выражением раздражения на лице, пока я второпях неуклюже одеваюсь: громоздкий пуховик, вельветовые брюки, обувь. Надеваю не элегантные кожаные ботильоны М., а свои большие прорезиненные боты. В них вполне умещаются мои лапы десятого размера в толстых шерстяных носках.

Трясущимися руками я с трудом поворачиваю дверную ручку.

И в следующую секунду я на улице, за домом. Ветрено, морозно. Воздух влажный. Хлопья снега, словно лепестки белых цветов, летят мне в лицо.

М. стоит на удалении тридцати футов и спокойно смотрит на меня, а я, выпуская изо рта облачка пара, объясняю ей с мольбой в голосе, что я не так молода, как она: мне сорок пять лет. Что мои суставы поражены артритом. Что у меня болят ноги, лодыжки распухли. Что глаза слезятся на холодном ветру.

Маргарита озадаченно смотрит на меня. На ее левой щеке поблескивает маленький шрамик в форме слезинки.

Пойдем со мной, Джиджи. Пора.

Она поворачивается и идет вперед. По знакомой тропинке. Под ногами скрипит обледенелая трава. Есть (жестокая?) надежда, что я сумею выдержать это суровое испытание. Что от меня не будут требовать больше того, что мне по силам.

Прежде я не понимала, что моя жизнь – это нечто живое и эфемерное, как пламя свечи: на сильном ветру она в любую секунду может погаснуть.

Неожиданно холод взбодрил меня. От резкого прилива кислорода в мозг начинает кружиться голова. Я напугана, но в то же время охвачена радостным возбуждением, ибо теперь я знаю, где находится Маргарита.

Возмутительна сама мысль о том, что М. может быть где-то «похоронена».

Возмутительна сама мысль о том, что какой-то тупоумный псих мог приписать себе убийство моей сестры.

Я испытываю удовлетворение. Такое чувство возникает, когда отопрешь замок. Мне одной на всем белом свете даровано знание, которое скрыто от всех остальных.

Теперь абсолютно ясно: Маргарита нигде не похоронена. Ни в воде, ни в земле.

Джиджи, глупышка! Иди сюда, возьми меня за руку.

Мы идем по владениям Фулмеров. По нашим родовым землям. Всюду, словно ампутированные конечности, торчат сучья поваленных деревьев. Можжевеловое дерево, расколотое молнией то ли этой, то ли предыдущей зимой, так и не выкорчевали, и оно продолжает расщепляться, распластавшись на земле, словно коленопреклоненная девушка со свесившимися вперед волосами.

Я не столь грациозна, как М., и мои боты на несколько дюймов проваливаются в слежавшийся снег, покрытый твердой коркой.

На снегу уже заметны следы, оставленные звериными и птичьими лапами. Я различаю отпечатки копыт оленя.

Но где же следы Маргариты? Их нет.

А саму Маргариту я вижу отчетливо. Главное – следовать за ней, не терять из виду ее стройную темную фигуру, скользящую бесшумно, словно тень.

За годы, миновавшие со дня исчезновения М., элитарный квартал на Кайюга-авеню утратил свой престиж. Соседние дома продали, приписали к другим районам, перестроили в многоквартирные. Наши родственники Фулмеры нашли себе другое жилье. Куда они переехали, я не знаю. На новоселье они нас не приглашали.

Мы с папой живем вдвоем в нашем большом старом доме. Забыла сказать: Лина умерла несколько лет назад, и с тех пор мы все ищем ей замену.

В доме мы занимаем всего несколько комнат. Остальные закрыты. Комнаты М. остаются нетронутыми, ожидая ее возвращения.

С некоторых пор я редко захожу в ее апартаменты, где до мельчайших подробностей помню каждую вещь, каждый пятачок. Зеркало на внутренней стороне дверцы шкафа, который теперь постоянно закрыт. Если встать перед дверцей в определенном положении, в зеркале на ней можно увидеть зеркало туалетного столика; но в зеркале на туалетном столике больше ничего не отражается, потому что мы все покинули этот мир.

Думаю, в шкафах М. по-прежнему аккуратно висит и лежит вся ее одежда. Разве что моль проела дырки в шерстяных вещах. В пальто из верблюжьей шерсти, в кашемировых свитерах. Может быть, на полках свили маленькие гнезда мыши. Откроешь дверцу шкафа, и кажется, что дорогие туфли М. все вместе выделывают курбеты на полу.

Нет, я не знала, что выявила маммография. Если маммография вообще выявила что-то необычное.

Откуда мне знать? М. с Дж. не откровенничала.

Нет, не думаю, что маммограммы дали бы какую-то зацепку. Хотя (возможно) среди вещей М., которые я поспешила выбросить, были связанные с ними документы, распечатки медицинских анализов вроде тех, что во множестве сдавала мама. Но теперь этого не узнать, а значит, незачем размышлять о том, что моей сестре, возможно, поставили пугающий диагноз, что, может быть, моей сестре предстояло долгие недели бороться с тяжелой болезнью или ей оставалось жить всего несколько месяцев.

Это не зацепки. Я их отвергаю.

* * *

Джиджи, идем! Забудь про то.

Мы покончили со всем этим… с телами…

М. остановилась на вершине склона, дожидаясь меня. Странно, что не видно, как она дышит, ведь из моего рта то и дело вырываются облачка пара, тотчас же растворяющиеся в холодном влажном воздухе.

Незаметно для себя мы ступили на ничейную землю, принадлежащую властям Авроры. Здесь – покореженные деревья, кустарники, мусор. Я потрясена. Этот участок земли близ Драмлин-роуд превратился в общественную свалку. Когда сюда стали сносить мусор? Что за безалаберщина? Это кому же из жителей пришло на ум стаскивать сюда разбитые унитазы, грязные матрасы, сломанные велосипеды, разодранные шины? Мне жаль, что М. приходится это видеть.

Быть может, по этой причине М. ведет меня по другой тропинке, в стороне от мусорной свалки. Эта дорожка вьется между высокими покоробленными дубами и тисами, где снег глубже, куда вряд ли кто-то зайдет.

Легкие на каждый шаг отзываются болью! Хорошо бы сейчас лечь на свежевыпавший снег. Уютно устроиться под отяжелевшими от снега ветвями тиса, размашистыми, как крылья.

Как же мне одиноко! До сей минуты я этого не сознавала.

А М. уверенно идет вперед. Я безумно боюсь потерять ее из виду. Ведь мне ужасно, страшно одиноко.

Так было в моей жизни всегда? Или после исчезновения М.? С тех пор как во мне поселился страх, что М. бросит нас?

На севере штата Нью-Йорк зимние холода стоят долго, и мне всю зиму нездоровится. Давление подскочило, в ушах шумит так, что кажется, будто барабанные перепонки лопаются.

Я не такая, какой меня все считают. Толстокожая, как гиппопотам, хлесткая, как кнут.

Только ты, дорогая сестренка, знаешь, какая я. Прости меня.

О, почему М. идет так быстро, ведь знает, что я едва поспеваю за ней?! Хоть бы подождала меня. Взяла за руку. В детстве она всегда обнимала меня.

Джиджи, глупышка, ну чего ты плачешь?!

Я поскальзываюсь на обледенелом снегу. Если упаду на склоне, подверну ногу. Если упаду совсем уж неудачно, сломаю ребра. И острый конец сломанной реберной кости проткнет мне сердце.

Я буду лежать неподвижно. В небольшом углублении, что вырою для себя в снегу. Колючий ветер будет проноситься мимо, щадя меня. Кости мои скрипят, будто обшивка старого корабля; гнев истлевает в моем сердце, и оно бьется все слабее и слабее.

Медленно восходит солнце, в вышине открывается холодный синий глаз – прямо надо мной.

Сестрица, родная, подожди! Еще чуть-чуть, и я с тобой.

КОНЕЦ

Сноски

1

Пальчиковые озера (Finger Lakes) – группа озер на западе штата Нью-Йорк (США). Обычно в нее включают 11 пресноводных озер, имеющих узкую удлиненную форму, вытянутую преимущественно с севера на юг.

2

Озерный эффект – влияние озера на условия климата и погоды на берегах и на некотором удалении от берегов в направлении преобладающих ветров.

3

Виллем де Кунинг (1904–1997) – американский художник и скульптор второй половины ХХ века, один из лидеров абстрактного экспрессионизма.

4

Роберт Эрнест Милтон Раушенберг (1925–2008) – американский художник, представитель абстрактного экспрессионизма, а затем концептуального искусства и поп-арта, стоял у истоков создания модульного искусства, является основателем направления комбинированной живописи. В своих работах тяготел к технике коллажа и редимейда, использовал мусор и прочие отходы.

5

Стипендия Гуггенхайма (грант Мемориального фонда Джона Саймона Гуггенхайма) – субсидия тем, «кто продемонстрировал исключительный творческий потенциал или исключительные творческие способности в искусстве». Учреждена в 1925 г. Присуждается ежегодно профессионалам, заявившим о себе выставками, постановками, публикациями.

6

Василий Кандинский (1866–1944) – русский художник и теоретик изобразительного искусства, стоявший у истоков абстракционизма. Один из основателей группы «Синий всадник». Константин Бранкузи (при рождении – Брынкушь; 1876–1957) – французский скульптур румынского происхождения, один из основателей стиля абстрактной скульптуры, ярчайший представитель парижской школы. Генри Спенсер Мур (1898–1986) – британский художник и скульптур.

7

Мария Соль «Марисоль» Эскобар (1930–2016) – венесуэльский и американский скульптор. Получила мировую известность благодаря своим работам в стиле поп-арт.

8

Луиза Буржуа (1911–2010) – американский скульптор, живописец и график французского происхождения. Ее творчество часто называют энциклопедией современного искусства, так как в нем нашли отражение все основные направления искусства ХХ в. – кубизм, футуризм, сюрреализм, конструктивизм, абстракционизм.

9

Фрида Кало де Ривера (1907–1954) – мексиканская художница, наиболее известная автопортретами.

10

Пол Джексон Поллок (1912–1956) – американский художник, лидер и идеолог абстрактного экспрессионизма, оказавший значительное влияние на искусство второй половины ХХ в.

11

Марк Ротко (1903–1970) – американский художник, ведущий представитель абстрактного экспрессионизма, один из создателей живописи цветового поля.

12

Эндрю Ньюэлл Уайет (1917–2009) – американский живописец, график, один из виднейших представителей изобразительного искусства США ХХ в.

13

Кэри Грант (1904–1986), Кларк Гейбл (1901–1960), Фред Макмюррей (1908–1991) – американские актеры. – Прим. ред.

14

Кэтрин Хепберн (1907–2003) – американская актриса. – Прим. ред.

15

Фальстаф – комический персонаж ряда произведений Шекспира: «Виндзорские насмешницы», «Генрих IV, часть 1» и «Генрих IV, часть 2».

16

Джеймс Риддли (Джимми) Хоффа (1913–1975; официально признан умершим 30 июля 1982 г.) – американский профсоюзный лидер, президент «Международного братства водителей грузовиков» в 1957–1971 гг. Неожиданно исчез в 1975 г. при невыясненных обстоятельствах.

17

Амелия Мэри Эрхарт (1897–1937, объявлена умершей 5 января 1939 г.) – пионер авиации и американская писательница. Первая женщина-пилот, перелетевшая через Атлантический океан. В 1937 г. при попытке совершить кругосветный полет на двухмоторном легком самолете пропала без вести в центральной части Тихого океана в районе острова Хауленд.

18

1 Вирджиния Вулф (1882–1941) – английская писательница, литературный критик. – Прим. ред.

19

Энди Уорхол (1928–1987) – американский художник, продюсер, дизайнер, писатель, издатель журналов и кинорежиссер, заметная персона в истории поп-арт-движения и современного искусства в целом. – Прим. ред.

20

Синди Шерман (род. в 1954 г.) – популярный современный американский художник, работает в технике постановочных фотографий.

21

Нан Голдин (род. в 1953 г.) – современный американский фотохудожник из Нью-Йорка.

22

Грейс Келли (1929–1982) – американская актриса, с 1956 года – супруга князя Монако Ренье III. – Прим. ред.

23

Битники, бит-поколение (The Beat Generation – букв. «разбитое поколение») – движение, зародившееся в США в 1940-х гг. Битниками считали социальный пласт молодежи, для которой характерно асоциальное поведение и неприятие традиционных культурных ценностей нации.

24

Аллен Гинзберг (1926–1997) – американский прозаик, журналист и поэт, основатель битничества и ключевой представитель бит-поколения. Автор знаменитой поэмы «Вопль» (Howl, 1956 г.). Оказал значительное влияние на контркультуру 1960-х гг.

25

Американская академия в Риме – научно-исследовательское и художественное учреждение, основанное в 1897 г. Служит «домом» для американских ученых и художников, удостоенных Римской премии, которая включает в себя стажировку в Академии от 6 месяцев до двух лет, а также проживание и мастерские на территории кампуса.

26

Пьер Огюст Ренуар (1841–1919) – французский живописец, график и скульптор, один из основных представителей импрессионизма. – Прим. ред.

27

Джорджия О’Кифф (1887–1986) – американская художница. – Прим. ред.

28

Эдвард Хоппер (1882–1967) – американский живописец и гравер, представитель американской жанровой живописи. – Прим. ред.

29

Марк Ротко (1903–1970) – американский художник, ведущий представитель абстрактного экспрессионизма, один из создателей живописи цветового поля. – Прим. ред.

30

Анри Матисс (1869–1954) – французский живописец, один из главных европейских художников периода модернизма. – Прим. ред.

31

Люсьен Майкл Фрейд (1922–2011) – британский художник, специализировавшийся на портретной живописи и обнаженной натуре, мастер психологического портрета.

32

Фрэнсис Бэкон (1909–1992) – английский художник-экспрессионист, мастер фигуративной живописи. Основной темой его работ является человеческое тело.

33

Ральф Альберт Блейклок (1847–1919) – американский художник-романтик, писал в основном пейзажи.

34

«Бароны-разбойники» – так называли ведущих американских бизнесменов конца XIX – начала ХХ в., которые, как подразумевалось, сколотили свое состояние нечестными методами.

35

Альберт Пинкхэм Райдер (1847–1917) – американский художник-тоналист, известный своими атмосферными аллегорическими полотнами. Многие искусствоведы считают его предтечей модернизма.

36

Филип Гастон (1913–1980) – американский художник, представитель абстрактного экспрессионизма.

37

Ричард Уидмарк (1914–2008) – американский актер, также много работавший на радио и телевидении.

38

Джейн Доу (Jane Doe) – неопознанное тело женского пола в терминологии правоохранительных органов США.

39

Кристофер Марло. Трагическая история доктора Фауста. Слова Мефистофеля. Из акта 1, сцены 3 / Пер. Е. Бируковой.

Content

Джойс Кэрол Оутс
48 улик

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Часть вторая

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Часть третья

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Сноски