Виктор Тюрин

Королевский шпион. Подмастерье палача

© Виктор Тюрин, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Я – Франсуа, чему не рад,

Увы, ждет смерть злодея,

И сколько весит этот зад,

Узнает скоро шея.

Ф. Вийон

Глава 1

– Он живой! – закричал над моей головой какой-то молодой и громкий голос.

– Чего орешь прямо над ухом? – недовольно буркнул я, собираясь открыть глаза и объяснить крикуну, что так делать неправильно, как на меня вдруг обрушилась сильная боль, словно до этого сидевшая в засаде.

Не успел я осознать, что каким-то чудом остался жив, как возникшая в памяти картинка собственной смерти напрочь перекрыла все мои чувства и ощущения. Мозг, повинуясь инстинкту самосохранения, хоть и с опозданием, отдал команду, и тело уже начало реагировать, но стоило мне только открыть глаза и приподнять голову, как я замер.

Мне доводилось попадать в разные ситуации, но то, что сейчас видели мои глаза, не поддавалось никакому определению: яркий и шумный город, с населением в полмиллиона человек, вместе с домами, жителями и автомобилями, вдруг неожиданно исчез. Мой мозг, умевший придумывать хитроумные комбинации и строить логические цепочки, автоматически выдал закономерную последовательность: больница – сильные болеутоляющие – горячечный бред. Вот только все мои внешние ощущения говорили об обратном.

Тянет сыростью – рядом река, к тому же было слышно, как журчит вода, переваливаясь через камни. Впереди простиралось поле, а за ним в километре – темная полоса леса. Под руками чувствовалась земля, покрытая плотным ворсом травы. Все это я отметил мельком, сосредоточив основное внимание на парнишке лет четырнадцати-пятнадцати, стоявшем в пяти метрах от меня и одетом, как клоун. Его худые ноги обтянуты двухцветными штанами в обтяжку, похожими на женские лосины, а плечи облегала нелепая короткая куртка ярко-зеленого цвета. На узком пояске у него висели нож и небольшая сумка, а в руке он держал приличных размеров кожаный бурдюк.

За его спиной, чуть левее, метрах в пятидесяти, находились груженые телеги, лошади и около двух десятков человек, одетых так же странно, как и этот парень. Все это, увиденное мною, не несло в себе прямой угрозы, а значит, не требовало немедленной ответной реакции, поэтому, глядя на эту мирную картину, я позволил себе разобраться в том, что со мной произошло.

«Переселение души? Другой мир? Другое время?» – при этом я бросил взгляд на парнишку, который сразу отступил на шаг, положив при этом руку на рукоять ножа.

– Кто ты и что с тобой случилось, добрый человек?

Мозг автоматически зафиксировал, что вопрос был задан на французском языке, но времени для анализа не было, так как от меня требовался конкретный ответ. В другой обстановке я бы нашел несколько вариантов ответа, в зависимости от сложившейся ситуации, но в моем непонятном положении выбирать не приходилось.

– Мне разбили голову, парень, поэтому плохо соображаю. Совсем ничего не помню. Потерял память. Понимаешь? – при этом я постарался придать голосу максимум доброжелательности.

К моему удивлению, по лицу парня разлилось недоумение. Простые, элементарные слова его явно озадачили. Несмотря на головную боль и стойкое ощущение нереальности происходящего, до меня все же дошло, что я сейчас говорю на смеси старофранцузского языка с добавлением современных слов. После сделанного вывода я начал лихорадочно перебирать в голове темы, которые могли быть безопасны в разговоре с юношей, но он опередил меня, сам продолжив разговор:

– Не помнишь? Как это? Ты разве не сражался с подлыми разбойниками, напавшими на тебя? – теперь к его удивлению добавилось любопытство.

Увидев, что парнишка меня уже не боится, морщась от боли, отдавшейся в голове и ребрах, я сел.

«Разбойники? Пусть будут они. Только нужно свести перечень опасных вопросов к минимуму, пока не разберусь в местной обстановке», – подумал я, а заодно решил проверить реакцию парня на сочетание слов «потеря памяти».

– Подлые злодеи подкрались сзади и ударили меня по голове, после чего я потерял память, – выбирая слова, я старался подстроиться под речь парнишки.

– Потерял… что?..

По его округлившимся глазам мне стало понятно, что подобное словосочетание еще не появилось в обиходе, отсюда можно сделать несложный вывод: медицина здесь находится в зачаточном состоянии.

– Не обращай внимания, просто голова кружится, – неопределенно ответил я, решив не развивать дальше тему.

– Злодеев было много? Они на тебя здесь напали?

Судя по вопросам, парня явно интересовали подробности нападения, а мне стало понятно, что вариант с потерей памяти здесь не пройдет, а если начну детально объяснять, аборигены могут принять меня за сумасшедшего.

– Сзади напали, пока отдыхал. Ударили по голове, схватили, но я вырвался и убежал. Они за мной, а я – в реку. А где произошло… Там где-то, – и я показал рукой себе за спину.

Мои простые, рубленые фразы произвели нужный эффект, на лице у парня проявилось самое настоящее участие, он даже сочувственно покивал головой: какие мерзавцы эти разбойники. Нападают и грабят честных людей. Я оценил смену настроения: проявил сочувствие, значит, страха нет. Пришла пора сбора информации.

– Никак не могу вспомнить… Что это за местность?

В глазах у парня снова мелькнула настороженность, все-таки какой-то непонятный этот человек, но он все же начал объяснять:

– Это земли монастыря святых братьев…

Слушая его объяснения, я медленно подводил свое сознание к факту: меня закинуло в чужое тело, в прошлое. Паники не было, как и взрыва эмоций: да, мой мир перевернулся, но мне и раньше приходилось адаптироваться в экстренных условиях. Естественно, присутствовала растерянность и неопределенность ситуации, в которой я оказался, но они происходили от полного отсутствия информации. Историю Средних веков я когда-то учил в школе, после чего благополучно забыл со всеми остальными школьными предметами, зато кое-что помнил из романов Вальтера Скотта, вот только его книги были художественными произведениями, поэтому не могли претендовать на историческую достоверность.

«Хорошо бы найти с аборигенами общие интересы… и при этом не нарваться на местные табу. Инквизиция, еретики, костры. Хм. Чтобы избежать ненужных расспросов, все же надо будет попробовать втолковать им, что я ничего не помню».

Единственное, что стоило моего внимания из его объяснений, так это то, что встрече с обозом я обязан именно монастырю, в который купцы заехали для того, чтобы купить у монахов несколько бочек сладкого вина. Решив окончательно получить подтверждение своему предположению, я спросил:

– Эта страна – Франция?

Парень уже не боялся меня, но при этом держался настороженно, видно считая, что я не в своем уме, поэтому в ответ согласно кивнул. Мне были понятны его опасения, поэтому я снова поспешил его успокоить:

– Не бойся меня, приятель. Я не причиню тебе ничего плохого.

Судя по его лицу, мои слова его не слишком успокоили. В прошлой жизни я бы без особых проблем нашел общую тему для разговора, а вот о чем говорить с парнишкой из средневековья, не имел ни малейшего понятия. Наше молчание несколько затянулось, как вдруг неожиданно заговорил сам парень:

– Ты временами как-то странно говоришь. Вставляешь непонятные слова. Ты иноземец?

«Нет, я идиот. Продолжаю вставлять в свою речь современные слова, что, естественно, настораживает».

– Наверно… У меня в голове все перемешалось. Даже свое имя забыл.

– Ты не помнишь своего имени? – парнишка снова удивленно распахнул глаза. – Как так можно?

– А ты сам помнишь, кто сейчас король?

– Конечно. Наш христианнейший король Людовик XI. Храни его господь, – это было сказано с горделивой интонацией, говорящей о том, что он окончательно посчитал меня за дурачка, не знающего элементарных вещей.

«Людовик XI? „Квентин Дорвард”! Шотландская гвардия! Карл Смелый! Арденнский вепрь! Вот только теперь попробуй пойми: все это выдумки автора или реальные события?! И какое это время?!»

Все это мгновенно всплыло в памяти, но опять никакой конкретики с собой не принесло.

– А год сейчас какой?

Парнишка напрягся и затравленно оглянулся, бросив взгляд на обоз, но все же ответил:

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, добрый человек.

«Элементарный вопрос – и сразу прокол. Поверить не могу: неужели у них даже понятия года нет?»

Только откуда мне было знать, что, начиная с тринадцатого столетия для обозначения дат в Европе не использовались цифры даже в официальных документах. Вместо этого, чтобы датировать документ или событие, делались ссылки на святцы или на ближайший церковный праздник.

– Спасибо, парень. Ты мне здорово помог, – при этом я постарался улыбнуться как можно дружелюбнее.

Подросток бросил на меня еще один взгляд, но уже не испуганный, а любопытно-задумчивый, после чего кивнул и быстро зашагал к реке.

Теперь передо мной стояли три задачи: как можно осторожней выбирать слова в разговоре, войти в контакт с купцами и заняться собой, так как моя жизнь здесь напрямую зависела от физического состояния.

Пощупал ребра, определил, что это ушиб, возможно от падения, потом осторожно поднял руку и неторопливо ощупал раскалывавшуюся от боли голову. Слипшиеся от крови волосы в районе затылка и правой части головы сказали мне о месте нанесения удара. Кулаки не сбиты, значит, драки не было, при этом автоматически отметил толщину запястий, что говорило о большой физической силе. Отметил глубокий порез на левом плече.

«Удар ножом, от которого хозяин тела сумел увернуться. Если принять версию человека-торговца, то это могло быть элементарное ограбление. Интересно, соответствует ли моя одежда купеческому званию или нет? Пока буду придерживаться этой версии. Если судить по парню, то с логикой здесь не дружат, так что у меня есть шанс проехаться народу по ушам, но главное, при этом не перегнуть палку».

Снова бросил на себя быстрый взгляд. Мокрые двухцветные штаны в обтяжку, полусапожки с острыми носами, в которых хлюпала вода, а на поясе болтались пустые ножны от ножа.

В мое практично-циничное понимание жизни никогда не входило такое понятие, как чудо, так как все в ней подчинялось анализу, логике и здравому смыслу, вот только теперь мне приходилось принять как факт нахождение моего сознания в чужом теле. Стоило мне об этом подумать, как ко мне снова вернулось ощущение нереальности, впрочем, длилось оно недолго, так как уже не имело под собой основы, да расстраиваться повода не было: поменял смерть на жизнь.

«Будет время, попробую с этим разобраться, а сейчас надо выживать, – я бросил взгляд в сторону стоянки. – Восемь груженых телег. Хозяйский возок с тентом. Приехали недавно, костер только-только разгорелся. Людей… Семнадцать человек. Из оружия у охраны – мечи, короткие копья и у одного имеется лук».

Двое возчиков сейчас занимались костром, а остальные… кто разговаривал, кто с явным любопытством смотрел в мою сторону, видимо пытаясь понять, кто я такой. Мимо меня, тяжело отдуваясь, протопал мальчишка, тащивший раздутый от воды бурдюк, при этом не замедлив бросить на меня новый любопытный взгляд.

«Идти к ним или сначала привести себя в порядок?»

Вот только принять какое-то решение я не успел, так как увидел, что ко мне направился один из охранников. В отличие от других солдат, у него имелся шлем, по форме напоминавший металлическую шляпу с полями. Под ним был надет плотный матерчатый капюшон, и все это сооружение фиксировалось на голове с помощью подбородного ремня с пряжкой. На широком кожаном поясе охранника висели меч и кинжал. Подойдя, остановился в трех метрах от меня, засунув большие пальцы рук за широкий пояс, и стал довольно бесцеремонно меня рассматривать. Его шлем, потертая кожаная куртка с железными наклепками, облегавшая крепкие плечи и оружие, говорили о том, что передо мной не просто солдат, а начальник охраны. Об этом также говорил жесткий и уверенный взгляд человека, умеющего решать проблемы ударом меча. Сейчас он пытался понять, кто стоит перед ним. В свою очередь я оглядел охранника, и при этом меня поразила одна неприятная вещь: его широкие плечи и подтянутая фигура сорокалетнего мужчины довольно резко контрастировали с его лицом. Нездоровый цвет лица, черные пеньки сгнивших зубов, два рваных шрама на лице и перебитый нос еще раз подтвердили мое предположение о том, что медицина в этом времени находится в зачаточном состоянии. Вдобавок ко всему от него несло резким и кислым запахом пота и грязной одежды.

– Ты кто? – оглядев меня, спросил начальник охраны.

– Я только помню, что на меня напали сзади и сильно ударили по голове. Голова до сих пор сильно болит и кружится.

Мой ответ охранника, похоже, не устроил, поэтому он обошел вокруг меня, затем вернулся на прежнее место.

– Голова разбита. Плечо порезано. Мокрый. В реку бросили? – вопрос охранника, судя по его задумчивому взгляду, был предназначен самому себе, поэтому я решил благоразумно промолчать.

«Пусть рассуждает, зато на его догадках мне будет легче свою версию выстраивать».

– На тебя напали и ограбили, судя по тому, что у тебя нет ни кошелька, ни лошади, ни оружия, – продолжил он констатацию очевидных фактов. – Сколько их? Как они выглядели? Ничего не вспомнил?

– Я задремал. Услышал шорох… и удар по голове. В голове словно каша, все путается, – я держался версии, ранее рассказанной пареньку.

Начальник охраны на смысл сказанного, похоже, не обратил ни малейшего внимания, зато внимательно прислушивался к самим словам, после чего снова, настороженно и цепко, оглядел меня.

– Ты как-то странно говоришь. Вроде звучит по-нашему, а не понятно. Может, ты в самом деле иноземный купец?

«Парнишка, похоже, успел поделиться своими наблюдениями», – промелькнуло у меня в голове.

Только я успел так подумать, как последовал неожиданный приказ:

– Руки покажи!

Сначала хотел его спросить, зачем ему это надо, но в последний момент передумал и просто протянул ему руки, ладонями вверх. Начальник охраны внимательно осмотрел их, потом разочаровано покачал головой.

– Не солдат… и не ремесленник, – каким-то образом определил он, после чего принялся рассуждать вслух: – Может, ты менестрель? Нет, у тех руки более изнежены. Или коробейник?

Тут он шагнул ко мне и бесцеремонно залез мне рукой за шиворот, пошарил по одному плечу, потом по-другому, после чего отошел и только тогда ответил, причем не на мой вопросительный взгляд, а сам себе, только вслух:

– Так и думал. Нет потертостей.

Только тут до меня дошло, что профессия коробейник, скорее всего, сочетается с коробом, которые те носят на плечах, а значит, на плечах такого торговца должны сохраниться профессиональные потертости. Начальник охраны тем временем продолжил говорить, только теперь он уже обращался ко мне:

– Меня сбивает с толку твоя одежда, приятель. Ты одет, как зажиточный горожанин. Может, ты действительно мелкий торговец и ехал с товаром в Амбуаз?

– Торговец? Наверно.

После моего ответа начальник охраны посмотрел на меня как на придурка и снова задумался. Пока он раздумывал, что со мной делать, я попытался быстренько проанализировать ситуацию.

«Вояке, похоже, без разницы, кто я. Для него сейчас главное выяснить: не опасен ли я? Судя по расслабленному виду, посчитал, что не опасен. Теперь пытается понять, что делать: взять меня прямо с собой или сначала доложить своим хозяевам. Надо ему помочь».

– Сначала я хочу привести себя в порядок, а потом, если можно, подойду к вашему костру.

Мое предложение его полностью устроило.

– Приходи.

Он развернулся и пошел к стоянке, а я – в противоположную сторону, к реке, одновременно оценивая свое поведение. Слишком все внезапно случилось, пришлось перестраиваться на ходу, импровизировать.

«Торговец? Пусть для начала так и будет. Главное, как-то обозначить себя для аборигенов. Безопасная профессия, проверку прошел, значит, опасности для них не представляю. Вспоминать буду частями, потому что о полной потере памяти никто из них понятия не имеет. Могут не понять, посчитать за сумасшедшего и послать куда подальше».

Мне еще много чего предстояло сделать, чтобы выжить в этом мире, но первые шаги уже сделаны. Впрочем, долгие годы работы за границей, под чужой личиной, из кого хочешь сделают первоклассного лицедея, а если к этому прилагаются анализ, быстрота мышления и хладнокровие, то из современного шпиона, как я теперь понимаю, может получиться неплохой попаданец.

Зайдя за кусты, снова оглядел себя. В моей одежде преобладали зеленый болотного оттенка и ярко-синие цвета. Хотя все вещи были не новые, но в хорошем состоянии, так как ни заплат, ни сильных потертостей не наблюдалось. Исключение составлял разрезанный рукав у так называемой куртки. Кривясь от боли, снял ее, осмотрел.

«Били ножом. Гм. Хотя… вполне могли зацепить краем меча, когда уворачивался».

Перед тем как раздеться, пытался посмотреть, что у меня в карманах, но не нашел, при этом отметил отсутствие кошелька и поясной сумки, что была у мальчишки.

«Срезали. Значит, ограбление. Возможно, он ехал в компании путников, которым доверял, раз подставил под удар затылок. После чего его ограбили, а когда поняли, что еще живой, попытались добить. Парень увернулся и бросился в реку. Грабители решили, что он утонет, и поехали дальше. Ладно, что у нас тут еще?»

Кроме серебряного крестика на шее, единственной памятной вещью у бывшего хозяина тела был ключ, висевший на просмоленном шнурке. Снял, покрутил его в руках, снова надел веревочку на шею.

«Мне это напоминает одну сказочку. Ключ есть, а дверца фиг знает где».

Спустившись к реке, я принялся раздеваться, причем очень медленно, так как пуговиц не было, а вся одежда крепилась друг с другом с помощью веревочек. Старательно запоминая последовательность, разделся до трусов, так как их название «брэ» мне еще не было знакомо, после чего осторожно залез в реку. Несмотря на то, что вода оказалась довольно прохладной, вошел в реку по пояс, а затем стал осторожно промывать от крови длинные волосы, которые никогда не носил в той жизни, после чего ополоснул лицо и, подойдя ближе к берегу, стал песком смывать пот с тела. Осмотрел порез, ничего серьезного, после чего несколько раз прополоскал рот. После водных процедур мне стало легче. Выйдя на берег, сел обсыхать на вечернем солнышке. Над рекой низко нависали толстые ветки какого-то дерева, скользили над самой водой стрекозы, где-то плеснула хвостом рыба. Глядя на окружающую меня спокойную и умиротворяющую картину природы, я неожиданно почувствовал, как закрученную внутри меня пружину начало понемногу отпускать. Теперь пришло время воспользоваться моментом и попробовать понять, что случилось и как мне жить дальше. В любой другой ситуации я мог бы с ходу набросать пару-тройку возможных вариантов развития событий, но только не в данном случае. По одной простой причине: у меня просто не было никакой информации. Плохая ситуация, но при этом не самая худшая.

«По крайней мере не стою на эшафоте под виселицей и не являюсь крепостным крестьянином у местного феодала».

Немного подумав над фактом заброски в другое время, я довольно быстро нашел возможный ответ на вопрос: почему меня, русского человека, забросило не в Русь или Испанию, где я принял смерть, а в средневековую Францию? Ответ лежал в хобби моего отца, который все свое свободное время посвящал поискам наших предков, пытаясь составить подробное древо нашей родословной. Именно он раскопал сведения о том, что один из наших предков, француз Шарль Ватель, прибыл в Россию в 1812 году, с армией Наполеона. Так случилось, что здесь он и остался, но не в земле, а в качестве мужа дочки мелкопоместного дворянина. Любовь – она такая… Стоило мне вспомнить фамилию моего далекого предка, как где-то в глубине меня, под слоем пепла, бывшего некогда сознанием хозяина этого тела, вспыхнула и тут же погасла искорка, но и этого мига хватило, чтобы понять, как звали этого парня. Клод Ватель. Меня подобный факт только удивил, но не поразил, как если бы подобное случилось при других обстоятельствах, но не теперь, когда я каким-то чудом оказался в Средневековье, в чужом теле.

«Клод Ватель? Ладно, буду им. Только это, похоже, простое имя, не дворянское. Жаль, конечно, что не граф, но и на том спасибо».

Подсохнув, стал неторопливо одеваться. Без привычки достаточно долго провозился со всеми этими завязками. Небо постепенно темнело, от воды потянуло холодком, запахи травы и цветов стали резче. Неожиданно ветер подул в мою сторону, и до меня долетел запах дыма и чего-то вкусного. Не только я, но и мой желудок, уловив этот запах, обиженно заурчал.

«Будем надеяться, что меня там покормят», – с этой мыслью я отправился к стоянке. Уже на подходе быстро оглядел походный лагерь. Лошади были распряжены, стреножены и сейчас щипали траву, а возы были поставлены в виде туго согнутого лука. Чуть в стороне от возов, спиной к стоянке, опершись на копье, стоял часовой, глядя как на дорогу, так и на брод, через который совсем недавно переправился купеческий обоз. Трое других воинов, отложив оружие, сидели в компании возчиков, у костра, над которым висел большой котел. Их громкий разговор, разбавляемый взрывами смеха, шел о какой-то совместной попойке и о шлюхах. Прислонившись спиной к одной из телег, начальник охраны сейчас наблюдал за мной. Он снял только свою железную каску с подшлемником, а кинжал и меч так и висели у него на поясе. В метрах пяти-шести от костра на тюках с товаром сидели двое мужчин в возрасте, обоим, судя по седине в волосах, было далеко за сорок. О чем-то негромко разговаривая, они при этом разглядывали меня с нескрываемым интересом. Купцы, определил я их статус. Оба были одеты чище и богаче, чем остальные обозники. Длинные одеяния, рукава с разрезами, остроносые башмаки с пряжками. На головах у обоих было надето что-то напоминающее восточный тюрбан с широким хвостом, который лежал на плече. Позже мне стало известно, что этот головной убор называется «шаперон». Опять же отметил, что на их одежде ни пуговиц, ни карманов нет, зато почти у каждого на поясе висела сумка. Все они были разной формы и цвета.

У одного из купцов было худое, аскетичное лицо с впалыми щеками и длинным, узким подбородком, при этом он изредка морщился, похоже, от приступов боли.

«Больной желудок или почки», – автоматически предположил я.

Другой торговец имел простое, ничем не примечательное лицо и небольшую бородку, правда, в отличие от компаньона, на его головном уборе была приколота маленькая иконка какого-то святого. За спиной у них стоял мальчишка, который меня нашел. Стоило мне подойти ближе, как разговоры разом затихли, и все присутствующие повернули ко мне головы.

– Здравствуйте, люди добрые! – поздоровался я, затем приложил руку к груди и чуть склонил голову. – Могу ли я присесть около вашего костра?

– Садись, незнакомец, – разрешил мне купец с иконкой на шапке.

– Франсуа нам сказал, что на тебя напали разбойники и разбили голову, поэтому ты теперь мало что помнишь. Как это понять? Поясни, – потребовал от меня объяснений купец аскетического вида.

– Злодеи подкрались сзади и ударили меня по голове. Попытались схватить, но я вырвался и убежал, – осторожно подбирая слова, заученно повторил я свою версию. – Об этом вы можете судить по моему бедственному положению.

– Как звать тебя? Или тоже не помнишь? – задал он мне новый вопрос.

– Вспомнил. Клод Ватель.

– Судя по твоим словам, некоторые из них мне непонятны, ты, похоже, прибыл издалека. Откуда ты? – задал мне новый вопрос купец с бородкой.

– Не помню, – выдал я стандартный ответ.

Купец с бородкой только открыл рот для нового вопроса, как вдруг неожиданно задал мне вопрос один из возчиков:

– Может, ты, парень, приехал к нам из страны Кокань?

Пока я удивленно хлопал глазами, кто-то за моей спиной продекламировал:

– Кокань – страна, где все твое, куда ни глянь.

После этих слов народ как-то сразу развеселился, и со всех сторон послышались смешки и веселые выкрики:

– Эй, парень! Ты обратную дорогу не забыл? Когда пойдешь обратно, меня возьми! И меня!

– Я не знаю такой страны, – сказал я в полной растерянности, глядя на радостные лица людей, которые после моего ответа развеселились еще больше.

Потом я узнал, что Кокань – это сказочная страна изобилия во французском фольклоре. Эта стихотворная сказка была весьма популярной среди простого народа. Страна винных рек и деревьев, на которых растут пироги, где все наоборот, там за труд наказывают, а за безделье платят деньги. Рассказ об этой стране ведется от лица человека, побывавшего в ней, но потом он ушел, а когда захотел вернуться, то не смог найти дорогу назад.

– Посмеялись и хватит! – недовольно прикрикнул на работников купец с бородкой, а затем снова меня спросил: – А кто ты по вере, незнакомец?

В ответ я достал из-под одежды крестик и продемонстрировал его народу.

– Добрый католик, – заверил я людей, чтобы исключить любые сомнения в этой области, так как мне не нужно было звание еретика и знакомство с инквизиторами. Хотя мое поспешное заявление полностью противоречило моим словам об отсутствии памяти, на это просто никто не обратил внимания. Даже начальник охраны, Франсуа, не насторожился, хотя по роду его службы именно он должен проявлять подозрительность к чужакам.

У меня были опасения, что люди при виде незнакомца насторожатся и будут сторониться, но вместо этого они приняли меня к себе, как приятеля, которого давно не видели. Они, совершенно не стесняясь, обсуждали меня, при этом отпуская грубые, но беззлобные, шуточки в мой адрес. Их простота, наивность и какая-то детская радость меня немало удивили. Насколько можно было судить по сложившейся ситуации, на данный момент я представлял для них театр одного актера. Оно и понятно. Долгая дорога, скука – а тут бац! – и повстречался им непонятный и смешной человек. В отличие от них, я, наоборот, напрягся: в моих словах не было ни связи, ни логики, а эти люди все воспринимали так, словно все так и должно быть. Как такое может быть? Уже позже я разобрался с этой непонятный на данный момент логической ошибкой. Все оказалось довольно просто: то, что выходило за рамки жизненного уклада этих людей, относилось к божьему вмешательству, а если что непонятно, так для этого есть святые отцы и церковь. Не успел я заверить людей в том, что я добрый католик, как из меня, совершенно неожиданно, вырвалась фраза на латыни:

– Confitemini Domino quoniam bonus quoniam in saeculum misericordia eius.

Еще толком не придя в себя от маленького чуда, вслух автоматически перевел сказанную фразу:

– Славьте Господа, ибо Он благ, ибо вовек милость Его.

Все разом замолчали, уставившись на меня, а кое-кто, как я заметил, даже перекрестился.

«Что это сейчас было?!» – вопрос самому себе был задан, но подвергнуть анализу пока необъяснимый феномен мне помешал купец с бородкой.

– Он латынь знает. Может, бежал из монастыря? – сделал он свое, весьма неожиданное для меня, предположение, причем обратился с этим вопросом не ко мне, а к своему компаньону. В ответ тот только пожал худыми плечами.

– Нет, господин, – неожиданно возразил ему старший охранник. – Этот человек не монах, уж больно руки у него гладкие, к тому же он поджарый и жилистый, как уличный акробат.

– Фигляр?! – снова оживился народ. – Жонглер! Покажи нам фокусы! Спляши! Эй, прокатись колесом!

Идиотские выкрики взрослых людей, ведущих себя, как дети, неожиданно разозлили меня. На моем внешнем виде это никак не отразилось, я даже сумел растянуть губы в резиновой улыбке. Все опять веселились, сыпались шутки, даже губы купцов кривились в легкой улыбке. Один только старший охранник не улыбался, задумчиво глядя на меня.

– А может, он студент университета? – вдруг неожиданно предположил он.

Все разом замолчали и выжидающе уставились на меня.

«Вы идиоты? Вам же русским языком сказано, что я память потерял».

Говорить, понятное дело, ничего не стал, а просто снова пожал плечами.

– Так мы это сейчас легко проверим, – с торжеством в голосе вдруг сказал торговец с иконкой на шапке. Теперь все внимание людей сосредоточилось на купце. Тот наклонился, пошарил в сумке, лежавшей у него под ногами, потом осторожно достал скрученный лист бумаги.

– Подойди ко мне.

Я встал, подошел и осторожно взял свиток. Развернул. Сердце радостно всколыхнулось, когда понял, что могу это прочитать, правда, с определенным трудом, из-за странной каллиграфии. Запинаясь, прочитал несколько строчек.

– Умеет. Точно студент. Грамотный, – вразнобой подтвердило мое умение сразу несколько человек.

Я отдал свиток, который купец сразу спрятал в свою сумку. Если до этого на меня смотрели не без настороженности, то теперь в глазах людей появилось уважительное любопытство. Я умел то, что не умели они, но при этом все равно у меня не было того, чему эти люди поклонялись – знатности, богатства и власти.

– Вот, а я что говорил, – раздался голос Франсуа, в его голосе были слышны нотки торжества.

Не успел народ признать меня студентом, как неожиданно раздался возглас «повара»:

– Похлебка поспела!

Люди, мгновенно прервав обсуждения, сразу загремели посудой. Я получил вместе со всеми миску густой похлебки, в которой даже плавали пятна жира, а также кусок сыра и серого хлеба. Честно говоря, я даже не успел полностью ощутить вкус супа, как моя миска показала дно. Добавочной порции мне не дали, так как остальные едоки были голодны не менее меня, поэтому, кроме стакана пива, больше я к ужину ничего не получил. После окончания ужина меня и парня отправили мыть котел и посуду.

Когда мы вернулись, уже окончательно стемнело и многие уже спали, оглашая ночную тишину переливистым храпом. Купцы, в отличие от остальных обозников, лежащих на земле, забрались в свой возок и сейчас о чем-то тихо говорили. Я лег поближе к догорающему костру и, глядя на угольки, стал анализировать свою первую встречу с аборигенами. Они приняли меня в свою компанию и сами поверили в легенду, которую для меня и сложили.

«Наивность? Не похоже. Все они люди взрослые, с определенным жизненным опытом. Тут, скорее всего, действует ограниченность сознания и узость кругозора, а дальше они не лезут. Да и зачем, если все остальное им заменяет вера в Бога. Так что здесь все более или менее логично. Даже с именем соглашусь. Обозначавшее его личность и намертво вбитое в сознание, оно могло сохраниться, но вот откуда выпрыгнула целая фраза на латинском языке? Или это говорит о том, что память прежнего хозяина частично сохранилась? Но почему именно латынь, а не какие-нибудь детские воспоминания? Может, я действительно беглый монах… или все же студент-богослов?»

Рано утром, после завтрака, состоявшего из невообразимого месива, где главным ингредиентом были бобы, мы отправились в путь, а спустя час выехали на большой торговый путь. Интерес людей ко мне уже пропал, да и какой смысл разговаривать с человеком, который отвечал одно и то же: не помню.

Когда утренняя прохлада ушла, дорожная пыль, поднятая копытами лошадей, лезущая в рот и в глаза, заставила людей окончательно замолчать. Купцы, сидя в своем возке, которым правил мальчишка, уже давно дремали.

Все это время я шел сбоку от одной из телег, на которой сидел возчик, разговорчивый молодой парень, по имени Жак, которому пыль не мешала болтать языком. Он и стал для меня источником основной информации. Обрадовавшись слушателю, он без умолку рассказывал о своих пьянках и бабах, но при этом быстро переключался, чтобы ответить на мои вопросы, правда, каждый раз корчил удивленную рожу, словно говоря, ну как можно не знать таких простых вещей.

По обеим сторонам дороги тянулись поля и виноградники, на которых виднелись сгорбленные фигурки крестьян, одетых в серую ряднину, но при этом я отметил цветные заплаты на их одежде. Красные, зеленые, желтые. Удивило, конечно, но спрашивать не стал, у меня и так хватало вопросов, причем куда более существенных. Например, что за странная толпа, бредущая нам навстречу?

Путешественники были одеты в грубые рубахи и штаны, шли босиком и опираясь на посохи. Их лица, впрочем, как и наши, покрытые серой дорожной пылью, делали путников неотличимыми друг от друга. У каждого через плечо висела большая тряпичная сумка, сшитая из мешковины, а на головных уборах приколото множество оловянных блях с изображениями святых, но помимо этого у многих на одежде я видел пришитые значки. Когда люди подались в сторону, освобождая нам дорогу, Жак пренебрежительно бросил:

– Ишь, какие! Хотят быть святее святых. Шалишь, не получится.

– Паломники? – высказал я догадку, что сразу было подтверждено кивком возчика. – А что у них пришито на одежде?

– Это знаки посещения святых мест. Их многие монастыри продают или дарят. Скажу честно, по мне так это глупость ходить по святым местам. Конечно, если тебе нужно исцелиться от тяжелой болезни и нет другого выхода, как надеяться на божью милость, то, наверно, можно пойти в другой город и помолиться мощам святого, который исцеляет такие болезни. Вот только даже в этом случае я пойду в церковь и буду молить Господа о ниспослании мне помощи. Знаешь, почему я так сделаю?

Жак явно, по-детски, хотел, чтобы я его спросил.

– Почему?

– Наш священник в своей проповеди как-то сказал: для истинно верующего Бог есть везде. Он вездесущ. Теперь ты понимаешь, что моя молитва придет к Господу в любом случае, и ездить никуда не надо, – сейчас в его голосе звучало торжество, словно он прямо сейчас сделал эпохальное открытие. – Так зачем тратить свою жизнь на это? Кружка пива, хорошая компания и податливая девчонка: разве не ради этого мы живем?

– Согласен. От пива я бы и сейчас не отказался.

Жак, покопавшись под сиденьем, достал наполовину пустую кожаную флягу:

– Глотни, приятель.

Сделав несколько глотков, я вернул флягу. Возчик основательно приложился к горлышку, потом заткнул баклажку пробкой и бросил обратно под сиденье.

Несколько минут я обдумывал смысл паломничества, пока в голову не пришла следующая мысль:

– Раз они ходят туда-сюда по монастырям, то почему бы им не пойти в монахи?

Парень засмеялся:

– Да кто этих бездельников возьмет?

Из его дальнейших объяснений, и к моему большому удивлению, стало понятно, что в монастыри людей со стороны просто так не брали. То есть можно постучаться в ворота, потом плакаться и бить себя в грудь, крича, что мой путь – это служение Господу, но это не поможет, если ты, конечно, не редкий специалист в каком-либо ремесле, либо знаешь несколько языков и умеешь переписывать книги. Только в подобных случаях можно попасть в монастырь, а так, кроме миски жидкого супа, куска сыра и хлеба ты ничего не получишь.

Пока я переваривал полученную информацию, мы догнали другой купеческий обоз, стоявший на дороге из-за сломанного колеса одной из телег. Задерживаться не стали, и только те, у кого были знакомые, коротко обменялись радостными криками и обещаниями при следующей встрече как следует напиться. Купцы, в свою очередь, сухо поздоровались со своими коллегами, не выражая при этом особенных эмоций.

«То ли конкуренты, то ли личная неприязнь», – подумал я, оценив их отношения.

Вскоре нас обогнал королевский чиновник, сборщик налогов, с помощником, четырьмя конными стражниками и двумя наполовину загруженными телегами. На боку у помощника болталась большая кожаная сумка. Насчет него меня просветил опять же Жак, дополнив свою короткую речь ругательствами, из чего нетрудно было сделать вывод, что и в старые времена эту службу не любили. Дальше снова потянулась пустая дорога, не считая крестьян на полях на фоне парочки деревень, да далекого силуэта то ли замка, то ли монастыря.

С одной стороны, издалека все это смотрелось, как французская пастораль. Природа, крестьяне, птички поют. С другой стороны, если не считать зеленой травки и птичьих трелей, местные крестьяне вблизи выглядели далеко не так радужно. Особенно мужчины и женщины в возрасте. Морщинистые лица, впалые животы и натруженные руки. Нетрудно понять, что такой вид они приобрели от тяжелого труда, недоедания и некачественной пищи. Про местную гигиену мне даже думать не хотелось. От неприятных мыслей меня отвлек стук копыт, а затем всадник, обогнавший нас.

– Глянь, Клод, королевская почта, – проинформировал меня возчик, прервав свой очередной рассказ о пьянке с приятелями.

Проскакавший мимо нас всадник порадовал меня яркими цветами одежды и наброшенной двухцветной накидкой, надетой сверху блестевшей на солнце кирасы.

«Белый и красный. Королевские цвета?..» – сразу возник вопрос, но спрашивать я не стал, чтобы окончательно не пасть в глазах Жака.

Вскоре нам попался скакавший навстречу регулярный отряд королевских войск, состоявший из двух дюжин королевских лучников во главе с офицером. Все они имели красно-белые ливреи, которые подтвердили мое предположение, кроме того, на левой стороне груди у всех были нашиты какие-то значки. Насколько я мог предположить, это были знаки, указывающие принадлежность солдат к какому-то определенному отряду. У каждого из них с одной стороны седла был прикреплен лук, с другой – колчан со стрелами, а с пояса свисал короткий меч. Я проводил их взглядом, потом спросил у возчика:

– Жак, а в городе, куда мы едем, можно найти работу, хоть на время? Может, что посоветуешь?

– Парень, я в Амбуазе никого не знаю. Только скажу тебе честно, Клод: ты какой-то малость придурковатый, поэтому мало найдется желающих иметь такого работника, хотя ты всегда можешь наняться на чистку общественных туалетов или подработать на кладбище у могильщика.

– Я же читать умею, – принял я обиженный вид.

Жак в ответ только пожал плечами.

«Отличная перспектива – чистильщик общественных туалетов».

Снова потянулся скучный и однообразный пейзаж из полей и лесов, пока я не разглядел на нижних ветвях дуба, росшего метрах в тридцати от дороги, пятерых повешенных. Судя по тому, что их лица были исклеваны воронами до полной неузнаваемости, а вместо глаз были черные дырки, висели они тут давно. Только когда мы подъехали поближе, я смог углядеть на стволе дерева какой-то вырезанный знак.

– Жак, это что? – обратил я внимание возчика.

– Разбойники, – в очередной раз удивленный моей тупостью, ответил мне Жак.

– Да нет. Вон там, – и я ткнул пальцем в направлении значка. – Вырезано на стволе дерева.

– А-а-а. Так это королевская лилия, – но увидев мой вопрошающий взгляд, продолжил пояснение: – Вырезается для того, чтобы все знали, что разбойники пойманы жандармами и повешены по королевскому указу.

Как я потом узнал, «королевская лилия» – геральдический цветок лилии; входя в герб французской династии при Валуа и Бурбонах, он считался эмблемой королевского дома.

Глава 2

Стены Амбуаза показались ближе к вечеру, но еще до этого признаком приближения города стало оживление на дороге, которая постепенно стала наполняться народом. Навстречу нам ехали пустые повозки и тележки крестьян, распродавших свой товар в городе, чаще стал встречаться самый разнообразный народ, а по обочинам дороги пастухи гнали с пастбищ стада овец и свиней.

Стоило обозникам увидеть видневшиеся вдалеке городские стены, как люди сразу оживились, а вслед за ними зафыркали, прядая ушами, лошади, словно почуяли, что их здесь ждет свежее сено и отдых. Меня, в свою очередь, тоже охватило нетерпение, состоявшее из любопытства человека, приезжающего в новое место, и тени надежды, что меня там могут узнать.

Когда мы подъехали поближе, я увидел мост через реку, а на другой стороне раскинувшийся город с замком. Мне уже было известно, что здесь находится королевская резиденция. Высокие и мощные стены замка вздымались вверх. Линии тяжелых защитных контрфорсов постепенно переходили в стрельчатые окна зданий, украшенные орнаментом. Сам город был скрыт городскими стенами, над которыми виднелись только крыши, печные трубы и церковные шпили. Сами стены, защищавшие город, имели шесть метров в высоту и толщину два с половиной метра и были сложены из могучих валунов, облицованных неровными блоками грубо обтесанного известняка.

В отличие от торгового тракта, движение у самого города было более оживленно за счет телег с различным грузом, мелких торговцев и просто одиночек-путешественников. Стражники – королевские сержанты – стояли как на мосту, так и у городских ворот. Чем ближе мы приближались к городским стенам, тем больше замедлялся ход обоза, так как поток телег, двигавшийся в обе стороны, постоянно останавливался. То сцеплялись колесами телеги, то заартачился осел, отказываясь идти, или наглые путешественники пытались пролезть без очереди – начиналась ругань, а спустя какое-то время в ход шли кнуты и кулаки. В этих случаях стражникам на мосту приходилось выступать своеобразными регулировщиками движения. Я видел, как в одном из подобных случаев сержант, пусть не сразу, но довольно ловко пробился сквозь собравшуюся толпу, дал пинка одному крестьянину, древком алебарды огрел другого возчика, пригрозил третьему, и через несколько минут движение вновь восстановилось.

Переехав мост, мы оказались перед городскими воротами. В двух нависших над ними башнях и на крепостной стене, я увидел солдат-лучников, которые скучающими взглядами провожали поток из повозок и людей.

Не успел наш обоз подъехать к воротам, как командир караула, чем-то похожий на нашего старшего охранника, вышел вперед, поднял руку в запрещающем жесте. Обоз встал. Двое стражников в шлемах, вооруженные короткими копьями и мечами, не дожидаясь приказа, прошли вдоль обоза, шлепая руками по тюкам и стуча кулаками по бочкам. Вернувшись, замерли в ожидании решения своего начальника, который сейчас стоял у возка, где сидели купцы, и только после чисто номинальной проверки груза стал уточнять, какие товары и куда купцы их везут.

«Так это своего рода таможня», – только сейчас догадался я.

Пока шел «таможенный досмотр», я крутил головой по сторонам. Из города все еще шел поток пустых повозок крестьян, запряженных мулами, которые временами противно кричали. Спустя пару минут мне это надоело, и я обратил внимание на сидевших на земле, по обеим сторонам ворот, бедолаг, которых по тем или иным причинам стража не пустила в город. Оборванные, покрытые серой пылью, они тянули руки и жалобно выпрашивали милостыню у проезжавших мимо путников и торговцев. Кто они такие, у меня не имелось ни малейшего понятия, но со временем мне стало известно, что средневековые города время от времени проводили чистку населения, избавляясь от пьяниц, хулиганов и бродяг довольно простым способом: выбрасывали их за городские стены, с запретом возвращаться обратно.

Глядя на них, я подумал, что на данный момент мало чем отличаюсь от этих людей, так как у меня, кроме одежды, тоже ничего нет, но уже в следующую секунду грустная мысль исчезла, так как обоз начал движение, втягиваясь в проем широко распахнутых городских ворот.

Город встретил меня шумной многоголосицей: он кричал, вопил на разные голоса, которые временами сливались в дикую какофонию. Над нашими головами, на верхних этажах домов, которые выступали вперед, нависая над нами, громко переговаривались соседи, обмениваясь городскими сплетнями. Драли горло, как узнал позже, зазывалы, рекламируя заведение или товар. На перекрёстке две кумушки ругались во весь голос, поливая друг друга бранными словами. Неожиданно их перекрыл звонкий звук трубы, потом стало слышно, что кто-то громко зачитывает текст королевского эдикта, а в завершение всего, из-за угла здания вышел мальчишка, который крутил за хвост дохлую крысу и громко напевал похабную песенку. Второй неожиданностью для меня стала вонь. В переплетении узких улиц, где дома стояли впритык друг к другу, все местные ароматы концентрировались, придавая удушливо-противный запах городу.

Сначала мы ехали по довольно широкой улице, но вскоре завернули, потом проехали небольшой рынок, из-за позднего времени совсем пустой, и наконец остановились на небольшой площади, рядом с которой находился постоялый двор. Купцы вылезли из своего возка и сразу направились к широко открытой двери, а меня окликнул Франсуа, старший охранник. Когда я подошел к нему, он сказал:

– Все, парень. Теперь ты сам по себе.

У меня мелькнула мысль, что было бы неплохо попросить у Франсуа или Жака пару мелких монет, вот только чувство самоуважения не дало мне это сделать, да и не стоило начинать новую жизнь с протянутой руки. Поблагодарив охранника, я махнул рукой Жаку и пошел, как говорится в сказках, куда глаза глядят.

Обойдя дурно пахнущую лужу с кучей свежего навоза, я углубился в сплетение городских улиц. Впрочем, как я быстро понял, современного понятия улицы как таковой здесь не было. По обеим сторонам уложенной брусчатки или утоптанной земли шли, впритык друг к другу, двух-трехэтажные дома с расположенными на первом этаже лавками. Верхние этажи выступали один над другим, нависали над головой, закрывая небо и солнце, при этом создавая впечатление наступивших сумерек.

«Интересно посмотреть, как там у них все внутри дома сделано. Наверно, каждый день, из-за любой мелочи, бегают по лестницам туда-сюда. Хм. Интересно. А где печные трубы? Или они едят исключительно, в тавернах?»

Ходил по улицам, не выбирая направления, пока не стало понятно, что я потерялся, словно маленький ребенок, отставший от мамы. Городские улицы, переулочки и тупики так причудливо переплетались и пересекались, что трудно было понять, идешь ты вперед или двигаешься по кругу. После того, как приличные дома стали сменяться на бараки с темными провалами вместо дверей и окон, а прилично одетые горожане совсем исчезли, стало понятно, что я ненароком оказался в неблагополучном районе. Не став искушать судьбу и местных обитателей, которые смотрели на меня оценивающе-раздевающим взглядом, я развернулся и пошел обратно, ориентируясь на крики продавцов и зазывал.

Разглядывая по пути горожан, я вскоре убедился, что Франсуа оказался прав: моя одежда мало чем отличалась от одеяний большинства увиденных мною мужчин, при этом было совершенно непонятно, зачем мужикам рядиться в яркую, цветастую одежду и выглядеть похожим на циркового клоуна. Тут, надо сказать, на мое мышление накладывалась специфика моей прежней работы: быть одетым так, чтобы можно было в любой момент слиться с толпой. Правда, яркие, попугайные расцветки были у зажиточной части населения: дворян, купцов и богатых горожан. Судьи, писцы, городские чиновники, профессора из университетов носили тоги и плащи исключительно темно-синего и черного цветов. Ремесленники, подмастерья и прочий народ одевались исходя исключительно из своего заработка. Даже при простом анализе можно было понять, что одежда разделяет людей на группы, а уже потом, разобравшись в этом вопросе, понял, что это одна из граней деления населения на три основных сословия. Духовенство, дворянство и остальной народ. Разделяли людей, помимо одежды, различные украшения. Перья, пряжки, перстни, украшенное драгоценными камнями оружие. Все это богатство, выставленное напоказ, словно говорило окружающим людям, что их владелец богат и знатен, определяя для остальных его социальный статус.

«В будущем, – усмехнулся я про себя, – это место займут крутые тачки и любовницы из модельных агентств».

Мимо меня шли ремесленники в туниках и облегающих штанах-шоссах, спешили по своим делам хозяйки в белых чепцах и платьях-коттах, степенно шагали купцы в богатых одеждах и деловито шли, в длинных черных одеяниях, городские чиновники и профессора университета. Довольно много было в городе священников и монахов, одетых в коричневые или черные рясы. Один раз я наткнулся на патруль городской стражи. Четверо сержантов, в шлемах и кольчугах, громыхая сапогами и лязгая железом, куда-то целеустремленно протопали мимо меня по улице.

Подавляющее большинство людей, встречающихся мне по пути, шли пешком, но при этом нередко слышался на соседних улицах цокот лошадиных копыт и предупреждающие крики.

Глядя по сторонам, я не только приглядывался к людям, но и рассматривал вывески, висящие над входом в лавки. Кое-что из рисунков было интуитивно понятно, вроде иглы и нитки над лавкой портного, а что-то для меня осталось загадкой, как нарисованная, над входом в таверну, голова негра (оказалось, что это «Голова сарацина»). В основном я угадывал, каким товаром торгуют в лавке, но желтое (как потом оказалось, золотое) сердечко требовало объяснений, правда, стоило подойти ближе, как все стало на свои места – это был магазин женской одежды.

Проходя мимо мастерских и лавок, можно было видеть, как подмастерье кузнеца бьет молотом по наковальне, а ученик пекаря, орудуя деревянной лопатой на длинной ручке, вынимает из печи хлеб.

Стоило мне пройти мимо очередной лавки пекаря и ощутить запах свежевыпеченного хлеба, как я почувствовал, что зверски хочу есть. Если до этого голод, притупленный новизной впечатлений, молчал, то теперь он завопил во всю мощь. Завтрак в виде тарелки бобовой каши с ломтем хлеба давно уже превратился в призрачное воспоминание для моего желудка.

Неожиданно ударили колокола. Их многократный звон пронесся над городом.

«Чего звонят? На молебен созывают?» – но вопрос остался без ответа, при этом я отметил, что крики зазывал стихают, а хозяева готовятся к закрытию своих лавок.

«Не понял. Неужели колокольный звон означает конец рабочего дня?»

Как потом выяснилось, я оказался прав в обоих своих предположениях. Несмотря на наличие городских часов, находившиеся в городской башне, расположенной на центральной площади, торговцы продолжали использовать звон колоколов, звавших горожан к вечерней молитве, как сигнал к концу рабочего дня. Впрочем, недоумевал я недолго, так как надо было срочно решать насущные проблемы, с питанием и крышей над головой. Мысли были самые разные, начиная от элементарного воровства и мытья посуды в таверне до азартных игр и грабежа припозднившегося горожанина. Мытье общественных уборных и работу на кладбище пока решил, как вариант, не рассматривать.

Вид церкви, мимо которой я сейчас шел, подвиг меня на мысль: не поговорить ли о моем бедственном положении со священником? В принципе это был нормальный вариант в моем положении, если бы он не имел один серьезный недостаток. Мои знания о католической вере, молитвах и обрядах стояли на нулевой отметке, к тому же я не знал, как сейчас обстоят дела с инквизицией и преследованием еретиков. Прокрутив в голове вопрос, я решил отложить его на время, пока не осмотрюсь в новом для меня времени, о котором пока не имел ни малейшего понятия. На первый взгляд люди здесь жили теми же проблемами, как и в будущем: деньги, работа, семья. Вот только разница понятий об окружающем мире сильно выделяла меня из толпы, поэтому я должен был их скрывать, чтобы не оказаться на допросе у инквизиторов или в сумасшедшем доме. За примером далеко ходить и не надо, так как такой наивный и простодушный парень, как Жак, считал меня за придурка. Впрочем, было у меня такое подозрение, что остальные обозники считают точно так же, как и возчик.

Вывернув из очередного переплетения улиц, я вдруг услышал где-то недалеко от себя стук молотков и визг пилы. Похоже, в том направлении шло какое-то строительство. Первая мысль, которая у меня возникла в голове, стоило мне услышать эти звуках: «Может, удастся подработать?»

Ускорив шаг, я вынырнул из переплетения улочек и неожиданно для себя оказался на центральной городской площади, позади небольшой толпы зевак, окруживших деревянную конструкцию.

«Так это же эшафот! – я сразу узнал деревянный помост. – То-то я слышал в обрывках разговоров о предстоящей казни».

Незаметно огляделся. Центром этой площади был фонтан, украшенный лепниной, здесь же находилось трехэтажное здание городской администрации, украшенное фигурными башенками. Из того, что мне уже довелось слышать от возчика, именно в таких зданиях заседал мэр с городским советом, сидели чиновники и судьи. Пригляделся к работе плотников и понял, что о приработке можно не мечтать, они уже закончили строительство и теперь собирали инструмент. Походил, попил водички у фонтана, слушая народ, который, как мне показалось, был излишне возбужден. Какое-то время разглядывал виселицу и непонятное сооружение в виде большого колеса, лежащего на помосте, после чего подошел к одной из групп горожан, чтобы послушать о том, что те говорят.

– Андрэ, ты мне вчера говорил, что будут казнить… – тут один из мужчин показал приятелю три пальца, – разбойников и аптекаря Пьера Вилана, а сегодня Луи мне сказал, что их будет меньше.

– Слушай больше своего глупого Луи! – вспылил его приятель. – Он просто болван и пустозвон.

Отойдя от них, я прошел немного дальше.

– Бедный Пьер, он так любил свою жену. А она стерва…

– Добрые люди, не подскажете: кого будут завтра казнить? – поинтересовался какой-то мужчина, видимо, только что подошедший, как и я, к толпе.

– Откуда ты такой незнающий взялся? Из леса вышел? – усмехнулся кто-то в толпе. – Уже два дня, как глашатаи на всех перекрестках громогласно объявили, что будут казнить разбойников из шайки Жака Рыжего и отравителя Вилана.

– Папа, а Пьер Вилан, это тот аптекарь, который недалеко от нас живет? – неожиданно спросила девочка лет восьми у своего родителя.

– Да, дочка. Только он уже там не живет. Пошли домой. Видишь, дождь собирается.

Только сейчас я заметил, что стало резко темнеть, так как поднявшийся ветер пригнал откуда-то тучи, наползавшие на город. Честно говоря, я даже обрадовался тому, что скоро пойдет дождь. Просто появилась надежда, что сильный ливень начисто отмоет этот вонючий и грязный город. Народ, что еще оставался на площади, при виде накрывающих город туч стал быстро расходиться по домам. Где-то рядом затопали тяжелые сапоги и залязгало железо – шла городская стража. Я уже разворачивался, чтобы уйти и поискать себе хоть какое-то укрытие, как вдруг заметил, что двое бродяг, выскользнув из переулка, кинулись со всех ног к эшафоту.

«Не понял?! А теперь понял».

Сам помост был обшит досками, но под лестницей оставалось незакрытое пространство. Только они протиснулись туда, как я кинулся за ними следом. Своим появлением я сначала испугал бродяг, заставив их отползти в самый дальний угол. В этот самый момент ударил гром, заставивший одного из бродяг перекреститься и начать читать какую-то молитву. Следом блеснула молния, а еще спустя несколько минут по доскам помоста застучали первые капли. Дождь постепенно набирал силы, уже хлеща по доскам изо всех сил. Кое-где вода стала просачиваться в щели, капая на булыжники, а когда одна из таких струек попала мне за шиворот, и я начал двигаться, ища более сухое место. Оно нашлось прямо под виселицей, где я стал устраиваться на ночь. С крышей определился, теперь можно и подумать, к тому же шептавшиеся в дальнем углу между собой бродяги не внушали доверия.

Так как под помостом встать в полный рост было невозможно, поэтому сначала я услышал шарканье ног, а затем во мраке проявились две сгорбленные темные фигуры, подбиравшиеся ко мне. Не успел первый из них ко мне приблизиться, как моя согнутая нога резко выстрелила вперед, ударив по выставленной вперед руке с ножом. Даже в полутьме я увидел тусклый отблеск на его лезвии. Нападавший закричал от боли и рухнул на землю.

Его подельник, испугавшись, отпрянул назад, чем я и воспользовался, кинувшись на грабителя с ножом. Было видно, что я ему сильно повредил руку, потому что тот, вместо чтобы оказать сопротивление, выставил левую руку ладонью вперед, в жесте защиты. Я ударил его кулаком в лицо, потом еще один раз. Под рукой что-то хрустнуло, а грабитель заорал от боли.

– А-а-а! Не бей! Ты мне нос сломал! И руку… – загнусавил он, при этом подвывая от боли.

Чуть отодвинувшись от него, я оперся рукой о землю и вдруг неожиданно ощутил под рукой нож.

«Он же, сволочь, собирался меня зарезать», – вдруг мелькнула мысль, и на меня вдруг накатила ярость, а в следующее мгновение нож оказался у меня в руке. Стоило неудавшемуся грабителю почувствовать острие ножа на своей шее, как он срывающимся от страха голосом заныл:

– Прошу, не убивай, не бери грех на душу. Христом богом заклинаю…

– Заткнись, крыса, а то точно зарежу. Эй ты, придурок, – позвал я забившегося где-то в противоположном углу, второго бродягу, – живо иди сюда.

– Деньги! Живо! – скомандовал я, когда трус подошел ближе. – Иначе обоих тут положу!

– У нас нет ни денье, – проблеял трусливый бродяга. – Мы ничего сегодня не заработали. Наши святые покровители отвернулись от нас, грешников.

– Деньги, собачье дерьмо! Или… – и я кольнул ножом в горло стонавшего бродягу.

Тот сначала дернулся всем телом от боли и неожиданности и только потом, чуть не плача, закричал:

– Нет у нас ничего! Пустые мы! Клянусь святым Бонифацием!

– Заткнулись! – прикрикнул я на них. – Тогда давайте что есть ценного из вещей. Живо!

– Вот. На. Возьми, – торопливо забормотал трус, протягивая мне свой головной убор. – Я ее совсем недавно украл. Она почти новая.

– Не мучай меня больше, нет у нас ничего, – уже чуть ли не заплакал лежащий у моих ног бродяга.

Судя по всему, у них действительно ничего не было, а значит, разжиться парой мелких монет мне не удалось. Неожиданно это вызвало у меня сначала всплеск разочарования, а затем новый взрыв ярости. Обычно я четко контролировал себя, но тут видно сказалось все, что произошло со мной за последние сутки: провал в прошлое, чужое тело, непонятная обстановка, голод, ночевка под эшафотом. Хотя я сумел взять себя в руки, но отголоски ярости чувствовались в моем голосе, когда злобно прошипел:

– Исчезли. Прямо сейчас.

Повторять не пришлось. Оба, причем довольно шустро, пролезли в отверстие под лестницей и исчезли за стеной дождя. Вернувшись на свое место, я тихо выругался из-за того, что сорвался, причем по мелочи. Причина моей вспышки была ясна – информационный вакуум. Главное для таких, как я – подготовка и информация. Находясь на чужой территории, мне непрерывно приходилось изучать и анализировать окружающую обстановку, чтобы правильно оценивать степень опасности. А как работать с тем, чего нет?

Чтобы отвлечься, я покрутил шляпу в руках. Это был головной убор с высокой тульей, узкими слегка загнутыми полями и острым, выдающимся вперед козырьком. Попробовал надеть.

«Вроде подошла. В крайнем случае продам старьевщику за пару монет. Возможно, и нож придется продать. Не о том думаешь, – оборвал я сам себя. – Надо идти от исходника и слепить для себя образ Клода Вателя. Если исходить из отличного физического состояния тела, то можно действительно предположить, что тот когда-то был акробатом или жонглером, вот только как быть с цитатами на латыни? Беглец из монастыря? Может, и так. Возраст пока можно оценить только ориентировочно… двадцать пять – двадцать восемь лет. Одет как не бедный горожанин. Так, может, все-таки мелкий торговец? Ну, не знаю. А вот студента из списка точно можно выбросить. Правда, ясности не больше стало, слишком много противоречий. Хм. Может, попробовать наняться в помощники к какому-нибудь купцу? Я знаю несколько языков. Хотя знаю их современные варианты, но есть шанс, что получится так, как с французским. Военное дело по-любому отпадает, моя работа – тайная война. Интересно, как тут обстоит дело со шпионажем? Скорее всего, что никак. А может, мне пойти по медицинской стезе? Неплохо знаю анатомию, немножко психологию и основы скорой помощи. Вот только не мое это, да и перспективы сомнительные. Да еще непонятно, как у них обстоят тут дела с дипломами. А на сегодняшний день? Можно грузчиком… или вышибалой. Короче, надо думать, а сейчас спать».

Проснулся я уже от громких звуков над своей головой. Солнце било сквозь щели, нарезая тонкими полосками утоптанную землю, а за деревянными досками были слышны громкие голоса людей. Я осторожно вылез из-под помоста, чем вызвал у местных зевак дружный смех. Они какое-то время показывали на меня пальцами и отпускали грубые шутки, но стоило мне отойти чуть в сторону, как внимание зевак снова вернулось к эшафоту. Надев «подаренный» мне головной убор, я теперь мало чем отличался от большинства горожан. В животе заурчало. Подойдя к фонтану, попил воды, затем снова вернулся к толпе зевак. Стоя позади людей, снова стал лихорадочно думать, как мне найти хотя бы временную работу.

«Может, в местный трактир попробовать устроиться? Кухонным рабочим. Или вышибалой».

Обдумывая варианты, я смотрел, как мужчина на эшафоте, стоя на лестнице, налаживал петлю. Слишком резко потянувшись, он покачнулся и чуть было не упал, но успел ухватиться за перекладину, правда, при этом выпустил веревку из рук, и та, скользнув, упала на помост. Зеваки, которые смотрели за всеми приготовлениями, почему-то не стали ему помогать. Правда, при этом никто из толпы не смеялся и не отпускал шуточки о его неловкости.

«Наверно, помощник палача. Вот только уже в возрасте дядька, – не успел я так подумать, как следом пришла другая мысль: – Может, помочь человеку? Сделаю доброе дело, глядишь, монета перепадет… или покормят».

Я решительно зашагал к помосту под удивленными взглядами зевак.

– Тебе помочь?

Мужчина, уже начавший спускаться вниз по лестнице, замер, затем внимательно, но при этом с явным удивлением, посмотрел на меня. В толпе кто-то засмеялся, но почти сразу умолк.

– Чужеземец?

– Какая разница. Так тебе помочь?

– Я палач, – сказал так, словно лязгнул металл.

«Палач? А где маска?» – автоматически сработал у меня в голове шаблон, оставшийся в памяти после просмотра пары-тройки исторических фильмов в далекой юности.

– И что?

Теперь уже палач озадаченно смотрел на меня. Его взгляд и воцарившаяся позади меня тишина сказали мне, что я что-то делаю не так. Оглянувшись, увидел недоуменные взгляды людей и понял, что, произнеся несколько слов, тем самым я сумел нарушить какое-то местное табу, но так как ни проклятий, ни угроз из толпы не последовало, то я решил ничего не менять в сложившейся ситуации, тем более что впереди маячила миска супа, а если повезет, то еще пара мелких монет.

– Помоги, если хочешь, – выдержав паузу, произнес палач.

Я залез на помост, поднял веревку с петлей и подал палачу, после чего стал держать лестницу. Когда тот слез, то последовал его новый взгляд, но уже пристальный, цепкий и оценивающий.

– Еще нужна моя помощь?

– Не откажусь, – при этом палач хмыкнул.

Судя по его саркастическому хмыканью, он такого непонятного для него человека видел первый раз в жизни, впрочем, то же самое можно было сказать и о толпе, которая при моем появлении на эшафоте зажужжала, как рой пчел. Под руководством палача я занимался различными мелкими работами, например, менял местами колышки на здоровенном колесе, при этом мне было слышно, как палач тихо ругал за что-то плотников. Как я еще понял, у палача было очень плохое настроение, хотя он умело это скрывал.

Выполняя мелкие указания палача, я продолжал краем глаза следить за людьми на площади. Их стало больше, и вскоре в мою сторону стали тыкать пальцами, объясняя вновь прибывшим, откуда взялся новый помощник палача, а еще минут через десять появился городской глашатай. Он трижды протрубил, привлекая к себе внимание, затем не торопясь повесил на ремешке свой горн через плечо, после чего достал из поясной сумки свиток. Подождал еще несколько минут, пока не соберется больше горожан, развернул бумагу и стал читать. Это были официальные изменения в казнь, из которых стало ясно, что один из разбойников искренне раскаялся, и теперь его ждет не четвертование, а петля. В итоге нам пришлось срочно добавить еще одну петлю на виселице. Стоило глашатаю дочитать текст до конца, как в толпе раздались негодующие крики, люди почему-то были недовольны внесенными изменениями.

Палач еще раз прошелся по помосту, подергал веревки, проверил узлы, после чего повернулся ко мне и сказал:

– У меня есть время до того, как колокола пробьют полдень. Если ты не против, парень, то пошли со мной. Угощу пивом.

При этом у него снова появился настороженно-недоверчивый взгляд, словно у бродячей собаки, которой нередко доставалось от людей.

– Еще бы поесть было бы неплохо. Если можно.

– Не только можно, даже нужно, – тут мне показалось, что в его голосе чувствовалось облегчение.

Мы спустились с эшафота по деревянной лестнице. Палач шел впереди, а я за ним. К моему удивлению, толпа, резко отхлынув в обе стороны, освободила нам дорогу. Идя следом, я слышал, как люди громко обсуждали меня, ничуть не стесняясь:

– Кто он такой? Помощник палача? А кому тогда сломали руку? Да нет, это какой-то бродяга. Почему бродяга? Одет вроде прилично.

Углубившись в хитросплетение улиц, мы шли, держась как можно дальше от центра города с его лавками и тавернами, при этом я отметил, что палач идет не как все граждане, а держится чуть ли не впритирку к стенам домов. Горожане, которые встречались нам по пути, стоило им его узнать, сразу опускали глаза и торопливо переходили на другую сторону улицы. В голове роились различные догадки о том, что происходит, но пока было понятно только одно: существует, пока не понятная мне, изоляция палача от общества. Спустя какое-то время мы дошли до городской стены. Судя по специфической вони в этой части города, нетрудно было предположить, что где-то недалеко находятся мастерские по выделке кожи.

«Он что, где-то здесь живет?» – поморщился я, когда мы проходили мимо громадных чанов с дубильным отваром.

Далее пошли загоны для скота, которые сейчас стояли почти пустые. Судя по количеству дерьма, которое убирали сейчас два человека деревянными лопатами, забрасывая его на телегу, скота в этих загонах еще недавно было довольно много. У меня было предположение, что у города есть хотя бы пара ворот, но как оказалось, кроме них существовал еще проход для скота, через которые стада загоняли в город. Вот через них нас выпустила городская стража.

За воротами, в тридцати метрах от городской стены, стоял возок, точно такой, какой я видел у купцов, явно предназначенный для долгих поездок, а в двадцати метрах от него пасся стреноженный конь. На земле, опершись спиной на колесо, сидел дюжий парень с перевязанной рукой. При виде палача он неуклюже вскочил.

– Мастер! Вы быстро справились! – но тут он увидел, что палач пришел не один, и, похоже, очень удивился. – А это еще кто такой?!

– Чтоб тебе сдохнуть, дерьмо собачье! – неожиданно выругался палач, после чего обрушился на парня с жесткой руганью. Судя по всему, ему явно хотелось выпустить пар. Из его слов, вперемешку с руганью, можно было понять, что сволочь и свинья по имени Жан, умудрился сразу по приезде в город сломать руку. – Почему только руку?! Почему тебе, ублюдок, башку не проломили?! Я бы тебя похоронил и сразу забыл, как о ночном кошмаре!

– Мастер! – детина с трудом опустился на колени. – Прости меня! Черт попутал! Больше никогда не буду, клянусь святым Августином!

Палач только плюнул в его сторону, затем обойдя стоявшего на коленях помощника, подошел к повозке.

– Иди сюда, парень, – позвал он меня, копаясь в повозке. – Ага, вот и мешок.

Он достал кусок отбеленного полотна, застелил его на земле, после чего достал из мешка уже нарезанную ветчину, половину каравая хлеба, круг колбасы, сыр, а в конце – кожаную флягу и две оловянные кружки.

– Садись, ешь, – пригласил он меня. – Времени у нас немного, а мне надо с тобой еще поговорить.

Я сел, глотая слюну при виде такого изобилия. Жана палач не пригласил, и тот, поднявшись с колен, теперь стоял с несчастным видом в стороне. Палач быстро налил пива в кружки, отломал себе кусок колбасы и стал неторопливо ее жевать, запивая пивом.

– Тебя как зовут?

– Клод Ватель.

– По имени ты француз, но некоторые твои слова звучат странно. Хотя мне доводилось слышать, что на границе с Кастилией есть Страна басков, так эти горцы считают, что говорят по-французски, но при этом их мало кто понимает…

В ответ я смог только отрицательно помотать головой, так как рот был занят процессом скоростного пережевывания и поглощения пищи.

– Откуда ты? И как здесь оказался?

Как можно кратко я объяснил ему, что после удара по голове частично потерял память. Его реакция оказалась довольно неожиданной. Он вдруг вскочил, зашел мне за спину и, убрав волосы, стал бесцеремонно рассматривать рану на голове, при этом спрашивать про симптомы, потом вдруг резко прервал свое обследование и сказал:

– Очень интересный случай. Может, нам еще удастся поговорить о нем, но сейчас я хочу получить ответ на свой вопрос: ты веришь в проклятье палача?

– Не верю, – проглотив кусок колбасы, подтвердил я, честно глядя ему в глаза, не имея при этом ни малейшего понятия, о чем он сейчас меня спросил.

Хмыкнув, палач на какое-то время задумался, потом сказал:

– Ты, действительно, какой-то странный. Могу предположить, что это действие раны на голове, но ты говоришь вполне разумно, не брызгая слюной и не размахивая руками. У тебя не было припадков?

– Я не безумец, – резко отмел я его сомнения.

Удовлетворенный моим ответом, он кивнул, как бы соглашаясь со мной, а потом неожиданно спросил:

– Клод, тебе приходилось бывать на войне и убивать врагов, глядя им в глаза?

По его вопросу нетрудно было догадаться, о чем пойдет разговор дальше. Его подмастерье сломал руку, поэтому ему срочно нужен помощник для работы на помосте. Мне никогда не доводилось делать что-либо подобное, но, с другой стороны, в моей прежней жизни «грязи» хватало, поэтому я решил, что час-полтора как-нибудь продержусь на эшафоте.

«Во-первых, деньги, так как палач вроде жлобом не выглядит, а во-вторых, совместная работа сближает. Глядишь, что присоветует, а может даже насчет работы поможет», – подумал я о перспективах, но все одно под сердцем чувствовался холодок. Так у меня обычно бывало, когда поручали работу «с душком».

– Приходилось.

– Значит, крови ты не боишься, – подвел итог палач.

– Не боюсь.

– Меня зовут Пьер Монтре. Я палач города Тура. Сюда меня пригласил городской совет города Амбуаза для свершения правосудия, – официально представился он, при этом пристально глядя на меня в ожидании реакции.

– Я уже это понял, – ответил я, прожевав очередной кусок ветчины. – От меня тебе что надо?

Мои слова ему неожиданно понравились, при этом он даже как-то повеселел лицом.

– Этот кусок собачьего дерьма, – он бросил злой взгляд на стоявшего парня, который сейчас со злым лицом наблюдал за тем, как я ем его пайку, – по приезде в город решил выпить пива, потом полез в драку, где безмозглому придурку повредили руку. Видно, господь решил меня за что-то наказать, наградив таким помощником. А, что тут говорить!

Пьер пренебрежительно махнул рукой в сторону Жана, потом перевел взгляд на меня и вдруг неожиданно спросил:

– Ты добрый католик?

Судя по всему, он спросил меня просто так, потому что по его лицу было видно, что он уже все решил для себя. Ни слова не говоря, я достал из-под ворота одежды крестик и показал палачу. Тот кивнул, потом прямо спросил:

– Так ты мне поможешь?

В принципе, я уже решил этот вопрос для себя, поэтому ответил согласием:

– Помогу. Что надо делать?

Пьер сначала вытер руки об импровизированную скатерть, после чего начал рассказывать о моих обязанностях, как помощника палача, четко и методично излагая в деталях то, что мне придется делать на помосте. В конце сказал:

– Как видишь, ничего сложного, а если что, я тебе подскажу.

Не успел палач закончить свои объяснения, как из ворот вышел мужчина в темно-синей одежде, наподобие римской тоги. С шеи у него свисала, падая на грудь, серебряная узорчатая цепь с бляхой на самом конце. Не дойдя до нас метров десяти, он остановился и официально заявил:

– Я судебный пристав суда города Амбуаз Луи Куапель. Палач города Тура, Пьер Монтре, ты должен прямо сейчас приступить к своей работе согласно контракту, подписанному тобой с городским советом города Амбуаз.

Палач, уже поднявшийся на ноги, коротко поклонился и сказал:

– Я готов выполнить свою работу, господин судебный пристав.

– Следуй за мной, палач.

– Клод, за мной, – тут же последовал короткий приказ Монтре.

Провожаемый злым и удивленным взглядом Жана, которому мое появление явно не пришлось по душе, я направился следом за палачом. Мы шли друг за другом, причем Монтре выдерживал дистанцию в пять-семь метров, не приближаясь к судебному приставу. Нетрудно было заметить, что на улицах города стало намного меньше народа, зато, когда мы подошли к центральной площади, там стоял многоголосый шум. Только я подумал, что мы вряд ли там протиснемся, настолько плотно там все было забито народом, как вдруг идущий впереди нас пристав, в руке которого появился жезл, поднял его вверх и громко провозгласил:

– Идет палач!

Толпа подалась в стороны, освобождая проход, сразу раздались крики, так как там кого-то придавило, после чего народ еще сильнее зашумел. К своему удивлению, среди тупых выкриков и грубых шуток я вдруг услышал пару-тройку угроз и ругательств в адрес палача, что естественно вызвало у меня недоумение: «А палач-то здесь при чем, идиоты? Ведь судил-то не он».

Я шел среди орущей и возбужденной толпы, которая обсуждала нас, тыкала в нас пальцами и отпускала шутки. Меня не смущали ни крики, ни толпившиеся вокруг меня люди. Если бы надо было, то я шел бы, улыбаясь, маша руками и приплясывая.

Балконы и окна зданий, выходящих на площадь, были заполнены людьми. Судя по богатой одежде и дорогим украшениям, лучшие места были отведены богатым и уважаемым людям города. Многие из них, как мужчины, так и женщины, прихлебывали вино из серебряных кубков. В паре мест, возвышаясь над толпой, сидели на лошадях дворяне, окруженные слугами.

Когда мы подошли к помосту, стало видно, что тот окружен городской стражей. Пристав, дойдя до лестницы, отошел в сторону, пропуская нас. Не успел я ступить на помост, как Монтре мне шепнул:

– Сними дублет и закатай рукава рубахи.

Сделав, как он сказал, я встал рядом с ним и стал наблюдать, как тот перебирает свой рабочий инструмент. Толпа, наблюдая за его действиями, то затихала, настороженно наблюдая, то начинала возбужденно шуметь, выражая свое недовольство тем, что начало казни затягивается. Впрочем, ожидание горожан не затянулось, так как вскоре появились новые действующие лица: судья, священник и глашатай. Пока последний зачитывал толпе список прегрешений преступников, палач шепотом повторил мне инструкции. Слушал я его вполуха, так как мне было интереснее узнать, за какие такие черные дела будут казнить злодеев. Аптекарь, как оказалось, обвинялся в отравлении своей жены и ее любовника, а разбойники – за убийства и грабежи на большой дороге. Не успел глашатай свернуть свою бумагу и сойти с помоста, как приехала телега с преступниками, сопровождаемая двумя конными стражниками. На бедолаг было жалко и в то же время противно смотреть. Бледные лица, ввалившиеся глаза и дрожащие руки. Толпа встретила их появление оглушительным ревом. Только один из них, главарь разбойников, подталкиваемый в спину, сошел с телеги сам, а двух других пришлось вытаскивать из телеги и тащить на помост солдатам, так как ноги у них подгибались от переполняемого их страха.

Стоило преступникам оказаться на помосте, как началась работа подмастерья палача. Сначала я поставил их всех на колени для того, чтобы злодеи могли в последний раз покаяться и прочитать молитву. К каждому из них подошел священник, выслушал их и дал прикоснуться губами к деревянному кресту, который держал в руках. Если разбойники громко каялись и даже с какой-то жадностью тянулись к кресту, то отравитель, маленький, худенький человечек, в отличие от них, до этого находившийся в прострации, словно очнулся, задергался, попытался вскочить, но со связанными руками это нелегко, поэтому он завалился на бок. Мне пришлось его поднимать и удерживать на месте, потому что он все время порывался вскочить на ноги, а когда понял, что все бесполезно, дико заорал во весь голос:

– А-а-а!!

От него смердело страхом, потом и дерьмом. До этого шумевшая толпа мгновенно замолчала, с животным интересом наблюдая, как аптекарь, надрывая горло, дико орет. Я не знал, что надо делать в подобной ситуации, а оглядываться на палача, который стоял за моей спиной, посчитал неудобным. Проблему разрешил священник, который стоял в шаге от аптекаря и морщился от оглушительного крика, давившего ему на уши. Он вдруг резко сунул ему крест прямо в лицо, и тот вдруг замолчал, поцеловал его, а затем, сотрясаясь всем телом, безутешно зарыдал. В ответ толпа заулюлюкала, засвистела, взорвалась криками – ей нравилось такое представление. Священник отошел в сторону и встал вместе с судьей, а на его место вышел палач. Толпа, в нетерпеливом ожидании шоу, снова заорала. С трудом поставив аптекаря на подгибающиеся ноги, я подволок его к виселице. Пьер, отточенным движением, накинул ему петлю на шею, чуть затянул, затем замер в ожидании последнего слова отравителя, но тот просто тупо стоял на лесенке, тараща полные ужаса глаза в пространство. Выждав еще пару минут, палач сильным ударом выбил лесенку из-под ног аптекаря. Тело бедолаги дернулось раз, другой, третий и замерло, раскачиваясь на веревке. Секунда тишины закончилась, и толпа разразилась воплями восторга. Судя по всему, горожане получали немалое удовольствие от смерти своего ближнего. Пьер еще раньше предупредил меня, чтобы я не торопился тащить второго преступника на виселицу.

– Дай людям всласть поорать, – сказал он, инструктируя меня. – А когда они малость поутихнут, только тогда тащи следующего преступника.

Так я и поступил, выждал несколько минут и уже был готов поднимать на ноги разбойника, как раздался чей-то крик:

– Гляньте, а наш аптекарь на дерьмо изошел!

Толпа снова заржала, засвистела, отпуская грубые шутки. Неожиданно откуда-то из первых рядов чья-то сильная рука швырнула в качавшееся в петле тело аптекаря дохлую крысу. Трупик мягко ударился о тело и упал на доски, рядом с повешенным. Пьер чуть качнул головой в ее сторону. Быстро подойдя к крысе, я столкнул ее ногой с помоста, но при этом успел заметить, что на ее шее была завязана веревочная петля. Выждав еще пару минут, я помог подняться на ноги убийце и грабителю с большой дороги, после чего подвел его к виселице. В отличие от аптекаря, разбойник решил покаяться перед народом. От волнения его голос перехватывало несколько раз, но его речь от этого только выиграла. Народ местами даже одобрительно шумел, слушая о душевных страданиях разбойника. Стоило ему закончить, как все повторилось: тело дергается в последний раз и замирает, раскачиваясь на веревке. Разогретая первой казнью толпа реагирует на новую смерть намного живее и энергичнее: люди машут кулаками, жестикулируют, показывая неприличные жесты, и, конечно, орут. Я смотрю на их широко раззявленные рты, вижу их похабные жесты, слышу крики и никак не могу понять, что их так возбуждает.

Палач, словно режиссёр, ставящий пьесу, дал актерам доиграть акт, а затем приступил к заключительному финалу. Стоило в его руках оказаться кованому трехгранному пруту, как разбушевавшаяся толпа мигом утихомирилась и выжидающе замерла. Монтре качнул прутом в воздухе, потом сделал замах, словно примеряясь к его весу, после чего положил инструмент на место и легонько качнул головой в сторону последнего преступника. Я подошел к главарю, помог встать тому на ноги, затем разрезал веревки на руках. Он попробовал сопротивляться, но руки затекли и плохо слушались, поэтому без особого труда я подтащил его к колесу и заставил на него лечь, слегка заломив руку. Тут на помощь мне пришел палач, а спустя пятнадцать минут главарь шайки был распят на колесе. Пока он корчился, дергаясь всем телом, раззадоренная толпа осыпала его ругательствами, грубыми шутками, распаляясь еще больше, при этом ей было наплевать, что тому было страшно и не хотелось умирать, испытывая жуткие муки.

– Богом заклинаю!! Убей меня, палач!! – вдруг дико заорал, не выдержав, преступник, продолжая дергаться всем телом на колесе. – Милосердия прошу!! Люди, сжальтесь надо мной!!

Сочувствия его крики не вызвали, наоборот еще больше воспламенили толпу, которая начала торопить палача, увидев, что тот снова взял в руки металлический прут:

– Чего стоишь, палач! Размахнись от души!! Врежь ему!! Забей мерзавца до смерти!

Пьер, не обращая внимания на крики, неторопливо прошелся вокруг колеса, словно присматриваясь, откуда ему начинать свою работу, потом остановился и посмотрел на судью. Уже потом я узнал, что судья на эшафоте является наблюдателем от города, который должен контролировать все действия палача и следить, чтобы те соответствовали выполнению всех пунктов договора. В большинство подобных контрактов, но только при сложной казни, которая проходила в несколько этапов, вносился пункт о том, что палач несет персональную ответственность за физическое состояние казнимого им человека, как ни смешно это звучит. Именно такой считалось колесование, где преступнику сначала ломали все крупные кости рук и ног, затем били в живот или грудь, чтобы сломать позвоночник, после чего изломанное тело поднимали на шесте и выставляли на всеобщее обозрение.

В нашем случае Монтре должен был нанести тридцать (так определил суд) ударов железной палкой, переломав преступнику все крупные кости и при этом не дать ему умереть раньше времени, но тут существовал один нюанс – последовательность нанесения ударов. Если суд был готов проявить в последний момент гуманность, палач действовал как бы в обратном порядке, нанося сначала «удар милосердия» по шее или по сердцу бедного грешника, прежде чем приступить к дроблению конечностей уже мертвого тела. Такая изощренная казнь требовала от палача особого искусства, именно поэтому городской совет пригласил мастера своего дела, палача из столицы.

Судья чуть кивнул головой, и палач взмахнул кованым прутом. Толпа замерла в ожидании, чтобы взреветь вместе с диким криком боли главаря. Новый крик боли – рев толпы! Еще один крик – дикий рев толпы!

Когда стоишь, словно на арене сумасшедшего цирка, где ломают на потеху публике одна за другой кости человеку, а вокруг тебя беснуются сотни людей, которые жаждут крови и страданий, ты, несмотря на свою тренированную психику, начинаешь понимать, что жить в мире, где жестокость – стандарт этого времени, придется весьма непросто.

Я опять смотрел на красные от выпитого вина и возбуждения рожи горожан, на их широко раскрытые рты с дырами от испорченных зубов, из которых сейчас вылетали ругань и крики. В какой-то момент мне показалось, что вид толпы отвлечет меня от жестокой картины, но вышло наоборот. Мне стало так тошно, что впору было блевать. Бросил взгляд на Пьера. Его лицо ничего не выражало. Палачу на первый взгляд было лет сорок – сорок пять, широкие плечи, развитая мускулатура. Мне было неизвестно, сколько лет он занимается своей работой, но методику этой казни он знал основательно, впрочем, как и анатомию человека. За время экзекуции главарь дважды терял сознание от боли, и тогда мне приходилось приводить его в чувство, отливая водой. Еще один раз палач сделал передышку. Отложив кованый прут, он вытер пот, медленными глотками выпил кружку воды, потом постоял несколько минут. Толпа тем временем, слушая хрипение уже сорвавшего голос главаря, возбужденно и радостно гудела. После короткого перерыва палач снова медленно и методично дробил кости под неумолчный рев толпы, возбуждение которой дошло до пика. Наконец все закончилось.

Монтре, тяжело отдуваясь, выпил одну за другой две кружки воды. Я пригляделся к распятому на колесе преступнику: тот находился без сознания, но при этом был жив. Палач посмотрел на судью, тот ответил ему быстрым и одобрительным кивком: все прошло согласно контракту. Дальнейшие действия, как оказалось, нас уже не касались. Я тщательно вытер железную палку палача, а затем сунул ее в большую полотняную сумку, после чего судебный пристав, сопровождая нас, расчистил дорогу. Толпа и не думала расходиться, продолжая таращить глаза на казненных преступников и смаковать подробности и детали прошедших казней.

Глава 3

Только отойдя метров сто от толпы, я обратил внимание, что судебный пристав, проведя нас, не остался на площади, а идет с нами.

Пройдя через «скотские» ворота, мы подошли к возку, возле которого топтался Жан с кислой физиономией. Увидев нас, он сделал шаг вперед, но тут же замер, наткнувшись на злой взгляд палача. Я видел, что ему любопытно, как все прошло, но при этом он не произнес ни слова. Остановившись, Пьер повернулся лицом к судебному приставу. Нервная дрожь, как следствие напряжения, охватившая меня во время казней, окончательно пропала, и теперь мне было интересно, что будет дальше. Чиновник неторопливо достал из поясной сумки кошелек и… бросил его к ногам палача.

– Пьер Монтре, палач города Тура, ты выполнил свою работу, согласно контракту. Это твои деньги. Считай, – голос городского чиновника был сух и холоден.

Честно говоря, меня удивило, но еще больше покоробило подобное отношение. Человек приехал по их просьбе, свою работу сделал качественно, а к нему отношение, как к собаке. Тьфу на вас! В отличие от меня, палач, без малейшего следа возмущения, это было видно по его лицу, поднял с земли кошелек и, высыпав монеты в ладонь, медленно пересчитал, после чего ссыпал их обратно в кошелек.

– Здесь все, сударь. Как насчет еды?

– Вам все скоро принесут, – отчеканил тот, потом развернулся и отправился обратно в город.

– Ни здравствуй, ни прощай, – буркнул я недовольно.

Пьер, услышав меня, только усмехнулся, потом резко повернулся к Жану и неожиданно закричал:

– Вот смотри, харя свиная, на этого парня! Он чужеземец и никогда не занимался этим делом, а сделал все как надо! А ты, шлюхино отродье, только пиво жрать горазд да шлюх трахать, больше ни на что не способен!

Впрочем, сейчас в его голосе звучали только отголоски той злобы, рвавшейся из него несколько часов назад. Я прекрасно понимал, что палачу нужна была разрядка после тяжелой и напряженной работы, от которой он еще окончательно не отошел. Жан, как мне показалось, принял привычную позицию – отступил подальше, вжал голову в плечи и опустил глаза в землю. Судя по привычности его движений, подобная сцена между ними происходила уже не в первый раз. Глядя на них, я усмехнулся про себя, так как то, что случилось, мне оказалось на руку. Сломанная рука парня обернулась для меня ужином, к тому же я рассчитывал получить за свою работу несколько мелких монет. Надежда, что меня здесь узнают, не оправдалась, поэтому я рассчитывал уехать с палачом в Тур, да и задерживаться здесь было нельзя. Как оказалось, французы почему-то не сильно любят палачей и их добровольных помощников. К тому же я рассчитывал по пути переговорить с палачом насчет поиска какой-нибудь работы.

«Должны же у него быть знакомые или приятели при должностях?»

Хотя, уже зная о том, что Монтре обрекли на роль изгоя, я не был готов однозначно ответить на этот вопрос.

Спустя несколько минут палач угомонился, напоследок безнадежно махнув рукой в сторону провинившегося подмастерья, после чего залез в возок, где и улегся отдыхать. Жан поднял голову, бросил взгляд в сторону возка, затем неожиданно для меня злобно ощерился, видно решив показать, какой он злой и страшный. В ответ на его грозную физиономию я только усмехнулся, после чего улегся на траву и закрыл глаза, оставив парня стоять в растерянности, а спустя пару минут услышал, как тот пыхтит и кряхтит, усаживая свое большое и рыхлое тело на землю.

Отрицательных впечатлений и эмоций от сегодняшнего дня я получил слишком много, даже для своей тренированной психики. Вот и сейчас полностью мешали расслабиться мелькавшие в памяти картинки казни и беснующейся толпы.

«Не люди, а стадо животных! Палач, бей от плеча! Бей от души! – даже сейчас меня внутри всего передернуло, стоило в памяти всплыть картинке с беснующейся и орущей толпой. – Вот дерьмо!»

Неожиданно раздавшийся скрип ворот, разом оборвавший мои воспоминания и заставивший поднять голову, только заставил меня отвлечься, но сильно обрадовал, когда увидел, кто пришел. Это был совсем молодой парнишка, толкавший перед собой тачку. Стоило ему к нам приблизиться, как из возка раздался голос:

– Клод, это нам еду привезли. Забери!

Я вскочил на ноги. Парень при звуке голоса остановился и замер, глядя на меня с испугом. Стоило мне сделать пару шагов в его сторону, как он быстро попятился назад, при этом не сводя с меня глаз. Мне очень хотелось сделать ему козу, потом сказать: «Бу!» – и проследить за его реакцией, но я сдержался. Сгрузив с тачки два небольших мешка и приличных размеров, еще горячий, большой горшок, закутанный в чистое полотно, я отошел в сторону. Парень, быстро подойдя к тачке, схватился за ручки и, развернувшись, чуть ли не бегом покатил ее к воротам.

– Еда еще горячая! Давайте есть! – известил я всех.

Жан, поднявшийся на ноги и шумно сглатывающий слюну, вместо того чтобы подойти ближе, наоборот, отошел в сторону. Палач, в свою очередь, выбравшись из возка, снова достал кусок отбеленного полотна. Пока он его расстилал, я в два захода перенес к возку привезенную нам еду, затем стал доставать все. Спустя несколько минут перед нами стоял горшок с тушеным мясом и бобами, исходящий паром, а вокруг него аппетитно расположились три круга колбасы, два каравая, приличный кусок ветчины, паштет, сыр и овощи, на которые я только брезгливо покосился. Репа, лук и чеснок. Помимо еды нам прислали две кожаные фляги, литра на три каждая. Одна была с пивом, а другая – с вином. Пьер уселся на землю, после чего сунул мне вторую ложку:

– Ешь.

Я посмотрел на Жана, пожирающего глазами разложенную еду, а затем перевел взгляд на Пьера, но сразу получил жесткий ответ на свой невысказанный вопрос:

– Свинья и остаткам будет рада.

Мне только и осталось слегка пожать плечами, после чего запустить ложку в горшок. Жан, услышав слова мастера, в очередной раз шумно сглотнув слюну, ушел за возок. Я ел, наслаждаясь в одинаковой степени как горячей едой, так и ее обилием. Пьер открыл одну из фляг и налил нам в стаканы пива. Ели мы с завидным аппетитом, поэтому довольно скоро горшок показал дно. «Похоже, парень останется голодным», – констатировал я очевидный факт, но переживать по этому поводу не стал: получи, что заслужил. Паштет, который неожиданно оказался очень вкусным, я сумел осилить только на треть и теперь почувствовал долгожданную приятную сытость. Пьер, съев кусок хлеба с паштетом, отломал кусок колбасы и продолжил неторопливо жевать, запивая пивом. Только дожевав колбасу, он позвал своего помощника:

– Эй ты, пустая баранья голова! Иди сюда!

Когда провинившийся прибежал, он выделил ему долю – недоеденный им круг колбасы, остатки паштета, хлеб и кожаную флягу с остатками пива.

– Забирай и исчезни! Чтоб мои глаза тебя не видели, свинячье отродье! – хотя это было сказано сердито, но былой злости в его голосе уже не было.

Парень, испуганно тараща глаза и неловко помогая себе искалеченной рукой, забрал продукты и снова исчез за возком. Я посмотрел ему вслед и подумал, что Жану при таком начальнике несладко живется. С другой стороны, если я все правильно понял в этой истории, бугай оказался самым настоящим придурком, раз так их подставил. Сам Монтре ни тупым убийцей, ни кровожадным маньяком мне не показался. Я наблюдал за ним, и мне он показался человеком, который честно выполнял свою работу, за которую ему платили деньги.

Пьер поднялся и, отойдя на несколько метров, приспустив штаны, отлил, затем, приведя себя в порядок, вернулся и сел. Открыл вторую флягу, затем налил нам вина и порезал сыра. По его задумчивому лицу можно было понять, что он сейчас собирается с мыслями, и, насколько я мог определить, для не простого для него разговора. Впрочем, я догадывался, о чем может пойти речь.

Пьер, несмотря на свою внешнюю невозмутимость, сегодня сильно перенервничал, так как его профессионализм как палача, которым он очень гордился, причем не без основания, оказался под ударом, и только этот, пока непонятный ему парень сумел его выручить. К тому же тот понравился ему как человек, и теперь, когда наступила разрядка, Пьеру хотелось выговориться.

– Знаешь, парень, тебя словно наш господь прислал мне в помощь. Давай выпьем за то, чтобы у нас все было хорошо, – выдал он стандартный тост, затем мы чокнулись оловянными кружками с налитым вином и выпили. Он тут же снова разлил вино в кружки, но пить не стал, а вместо этого, неожиданно для меня, стал рассказывать о своей жизни.

Сначала у Пьера Монтре было все, как у людей. Жена и дочь. Вот только его жена умерла слишком рано, их дочери только-только исполнилось десять лет. Пьер сильно переживал из-за ее смерти и все свое внимание и любовь перенес на ребенка. Он, не стесняясь, рассказывал мне, каким милым и красивым ребенком была его деточка, и что, приходя с работы, он никак не мог налюбоваться своим прекрасным цветочком. Он делал все что можно, лишь бы у нее все было хорошо, а когда ей стукнуло пятнадцать лет, Пьер познакомил ее с неплохим парнем, сыном городского живодера. Я не стал спрашивать, почему именно с ним, а не обычным городским парнем, потому что и так было понятно, что живодеры, как и палачи, относились к самому низшему слою городского общества, а значит, искать невест и женихов они имели право только среди своих.

Дело уже шло к свадьбе, как он вдруг узнал, что его любимая Абель сбежала с каким-то паршивым музыкантом. Это произошло во время праздника Тела Господня. Так Пьер Монтре одним махом лишился ученика, так как предварительно было получено согласие сына живодера стать подмастерьем палача, и своей любимой дочери. Спустя какое-то время новым ударом для него стала смерть помощника, с которым он работал уже несколько лет. Желающих освоить профессию палача долго не находилось, пока одно семейство, чтобы не сесть за долги в тюрьму, не отдало ему в ученики своего сына. Так у него полгода тому назад появился Жан.

– Мне хотелось сделать из него порядочного человека, но эту грязную свинью интересует лишь вино, азартные игры и шлюхи. К тому же у него лживый и паршивый язык. И что самое плохое, так это то, что мы связаны друг с другом железной цепью – договором, которым сковал нас городской совет. Будь прокляты эти жирные хорьки! Этого тупого мула мне навязал город, хотя я просил предоставить мне самому выбор своего помощника. Вот скажи мне, Клод, разве это не свинство?

Выпив еще пару стаканов вина, охмелевший Пьер сказал, что я ему понравился, как человек без предрассудков, а затем он спросил меня о том, что я собираюсь дальше делать.

Пожав плечами, я ответил:

– Пока не знаю.

– Эти жирные свиньи (мне уже было известно, что Пьер очень не любит городской совет) уже давно обещают мне второго подмастерья. И что? Где он? Как хорошо можно делать свою работу, когда у тебя в помощниках такой тупоголовый и бесстыжий урод, как Жан! Вот что я скажу тебе, парень: мне очень нужен ловкий и толковый помощник! Вот ты мне скажи…

«Так и знал, что все сведется к этому».

Пока палач разглагольствовал, я стал быстро прикидывать плюсы и минусы предложения, которое вот-вот последует. При отказе я получу несколько монет, но при этом о поездке в Тур можно забыть, а оставаться в городе, где меня знают как помощника палача, крайне неразумно. К тому же меня даже в город не пустят, ведь не зря палач торчит за городскими стенами. Из плюсов у меня будет временная работа (мерзкая и отвратительная) и заработок, а главное, появится время для спокойной адаптации в этом мире.

– Но ты же мне до этого сам сказал, что только городской совет может назначить тебе помощника и определить ему денежное вознаграждение. Ты же не можешь просто так привести меня и сказать: это мой ученик.

– Ха! Да мне плевать на них! Я все решу сам! Никому я не собираюсь ничего докладывать! – разошелся опьяневший палач. – К тому же ты будешь получать деньги как подмастерье. Треть – ему, две трети – тебе. Поверь мне, я щедр, а это очень хорошая оплата! Тебе любой это скажет!

– Да верю я тебе, верю.

– К тому же ты получишь кров и еду. Да ты пойми, парень, в твоем положении у тебя просто нет выбора! – продолжал он напирать на меня.

В принципе я уже решил согласиться и теперь старался выбить из него как можно больше преференций, сделав при этом скучную физиономию. Монтре видел по моему лицу, что мне не сильно нравится его предложение, и решил подсластить пилюлю:

– Ты получишь половину денег, что причитаются этому придурку за сегодняшнюю работу. Кроме того, я обязуюсь платить тебе за переработку, когда таковая случится.

– Ну, не знаю, – продолжил капризничать я. – Мне надо подумать.

– Думай, парень. Но судя по твоему бедственному положению, ты себе ничего лучше не найдешь.

– А сейчас что дальше делать будем? – поинтересовался я.

– Сегодня ехать уже поздно. Будем отдыхать, а завтра поутру двинемся в путь. Дорога неблизкая.

Чувство голода, которое меня постоянно мучило все эти дни, заставило поднять вопрос о еде.

– А завтракать мы будем или уже поедим в дороге?

– Это все зависит от твоего решения, парень, – ехидно усмехнулся Монтре. – Если ты согласен пойти ко мне подмастерьем, то тогда я обязан тебя кормить, а если нет, то ты сам по себе.

«Морда палаческая!» – подумал я, но вслух сказал:

– Я же сказал, что подумаю.

– Думай, Клод, думай.

Неожиданно мне в голову пришла мысль, и я не замедлил ее озвучить:

– А почему казненного привязывают к колесу лицом вверх, а не вниз?

– Смысл в том, что преступник должен смотреть в небо и ждать смерти, как божьей милости.

Это был ответ, наверно, понятный для другого человека, а для меня это было какое-то невнятное объяснение, но переспрашивать не стал, так как уже понял, что мне еще многое в этом времени придется понимать и осознавать по-новому. Хотя у меня накопилось много вопросов, задавать я их не торопился, так как сначала надо было определиться с работой. Пьер, похоже, решил, что мне надо подумать в одиночестве, так как встал и снова залез в возок. Спустя несколько минут уже оттуда раздался его голос:

– Продукты и вино положи в мешок. Он лежит в повозке.

Сделал, как он сказал, после чего улегся в тени повозки. Солнце уже лежало на вершинах лежащих вдалеке холмах, изредка прячась за белоснежные курчавые облака. На виноградники и луга легла синеватая дымка, сильно запахло скошенной травой. Только сейчас я почувствовал, что полностью расслабился, а значит, пришло время попробовать выловить из своей памяти все то, что я когда-то учил о средних веках.

«Война с Англией, судя по всему, закончилась давно. По крайней мере, о ней никто здесь и словом не обмолвился. Король Людовик XI. Отрицательный герой у Вальтера Скотта. Хитрый, подлый, лживый. Его заклятый враг – Карл Бургундский, но это если верить Вальтеру Скотту. Что еще помню? Война Алой и Белой розы, но это в Англии. Рыцари. Турниры. Духовенство. Дворянство. Еще вспомнил! Ян Жижка! Жил в Чехии! В пух и прах рыцарей разбил. В Германии были еще наемники-ландскнехты. А что сейчас делается на Руси? Кто там правит? Если Иван Грозный, то лучше туда не ехать. Впрочем, это все, что я знаю про эти времена. То есть вообще ничего».

Под эти мысли я заснул. Сколько времени проспал, не знаю, уже стемнело, когда на меня вдруг что-то упало, разбудив. Инстинктивно я хотел это отбросить, как раздался насмешливый голос палача:

– Это всего лишь плащ. Под утро роса выпадет. Промокнешь.

– Я согласен, Пьер, – неожиданно вырвалось у меня.

– Теперь я для тебя, Клод, мастер.

– Как скажешь, мастер, – ответил я, заворачиваясь в плащ.

Стоило рано утром пробить церковным колоколам, как нам привезли завтрак. Жареная рыба, каша, хлеб, пиво. Поев, мы занялись приготовлениями к отъезду, при этом Монтре сильно удивился моему неумению запрягать лошадь, но высказываться по этому поводу не стал.

Полчаса езды по проселочной дороге, после чего мы выехали на основной тракт, идущий в направлении Тура, оказавшегося, к моему удивлению, столицей Франции. Сразу закралась мысль об альтернативном мире, но тут же выяснилось, что город Париж существует и до правления нынешнего короля выполнял роль столицы. Я облегченно вздохнул, но тут же решил, что для меня, с моими куцыми знаниями по истории, особой разницы нет.

Сунув мне в руки вожжи, Пьер удобно улегся в возке, заставив скорчиться у заднего бортика в неудобной позе Жана. Поведение палача унижало парня и заставляло того дико злиться, причем не на него, а на меня, что было видно по его бешеным взглядам, которые я временами ловил на себе.

Пьер решил, раз дорога дальняя, значит, есть время обучить меня основам ремесла, а заодно рассказать о некоторых аспектах и особенностях профессии палача. Надо отдать ему должное, он честно и объективно говорил как о плюсах, так и о минусах своей профессии, которых, как оказалось, было намного больше.

– …Нас презирают, боятся и ненавидят, но мы, палачи, считаемся орудием справедливости среди мира, полного зла и насилия…

Я уже хотел удивиться гладкой фразе с философским оттенком, как Монтре добавил:

– Это не мои слова. Так мне сказал один умный человек, удостоивший меня своей беседой. Правда, хорошо сказано?

– Хорошо, – согласился я с ним. – А главное, правильно.

– А люди избегают меня, смотрят со страхом, словно я прокаженный, только ведь убиваю не я, а убивает закон, – в его словах была слышна горечь.

– Это люди, а как церковь смотрит на работу палача? – задал я осторожно вопрос.

– Святая церковь дает нам полное отпущение всех грехов, совершенных при правильном исполнении своих обязанностей и праведном образе жизни.

– Правильное исполнение обязанностей. Это как понять? – поинтересовался я, начиная понемногу интересоваться неизвестными мне нюансами, которыми, похожа, полна профессия палача.

– Это значит, что применять пытки я могу только по указанию судьи и ни в коем разе мне нельзя причинять боль пытаемому по собственной прихоти.

– Тут ваша совесть чиста?

– Я чист. Могу поклясться в этом перед самим Господом Богом. Если я грешен, так только в том, что не до конца верю об уготованном мне месте в царстве божьем. Ведь как ни посмотри, я лишаю людей жизни, а одна из десяти заповедей гласит: не убий. Как тут быть? Да и люди в своем большинстве говорят, что гореть мне в геенне огненной. Кому верить?

«Да, логики здесь никакой нет, но надо поддержать мужика».

– Скажи мне: кто ближе к Богу? Церковь или люди, которые выдумывают всякие гадости, потому что боятся тебя?

– Конечно, церковь.

– Вот тебе и ответ на твой вопрос.

– Да и я так понимаю. Головой и сердцем понимаю, что не сам казню преступников, а суд и закон, но иной раз слышу от людей обидные слова, и горечь обволакивает душу. Проклятье палача! Клеймо Сатаны! Все они верят, что, коснувшись меня, на них перейдет проклятье! Это неправильно! К тому же мне доводилось слышать, что в чужеземных странах совсем другое отношение к палачам. Да я сам разговаривал с негоциантом из вольного города Гамбурга и своими ушами слышал, как тот рассказывал, что их палач считается уважаемым человеком в городе, а если кто его и боится, так только нечистые на руку люди. У нас, во Франции, почему-то все по-другому, и никто не может мне сказать, почему так выходит.

В его голосе слышалась неприкрытая душевная боль, это вполне можно понять, но что мне было удивительно, так это слышать от человека подобной профессии довольно здравые рассуждения.

«Стереотип. Палач – тупое животное и тому подобное. Ага! Как же! Нате вам, получите палача – мыслителя!»

Монтре явно ждал реакции на свои слова, поэтому я отреагировал так, чтобы ему понравился мой ответ.

– Я тоже не знаю, – сказал я. – Но если подумать, то к наказанию приговаривают судьи, а ты, мастер, выполняешь только то, что тебе скажут. Это же очевидно.

– Вот ты понимаешь, а другие нет. Им проще назвать меня убийцей. Они говорят, что я проклят, что попаду в ад, а стоит глашатаю объявить о казни на площади, как все эти добрые и уважаемые люди, которые так думают про себя, начинают об этом судачить, при этом с нетерпением ожидая дня казни. Как можно после этого говорить о справедливости?

Монтре, видимо, нравился мой живой интерес к тому, что он говорил, этому еще способствовало вино, которое он время от времени прихлебывал из фляги. Только я собрался ему посочувствовать, как он снова заговорил:

– И если бы только ругали, а то ведь даже напали, хотели убить.

Вот этому заявлению я даже не удивился, при подобном отношении народа к палачу. Тут что, сумасшедших мало? Увидел палача, в мозгах перемкнуло и схватился за нож, который, кстати, как я уже заметил, здесь носят многие.

– Может, они просто хотели ограбить человека, не зная, кто он? – поинтересовался я.

– Это случилось два года назад, в канун дня всех святых. Я возвращался домой, когда на меня набросились двое грабителей. Один был с дубинкой, а другой с ножом. Я схватился за дубинку, без которой не выхожу в город, отбил удар, потом другой и вдруг вижу, как мне за спину заходит второй головорез с ножом. Понял, что дело плохо, бросился вперед, крича и зовя на помощь, что есть мочи. От неожиданности грабитель с дубинкой сделал быстрый шаг назад, не заметил, вступил в кучу свежего конского навоза, поскользнулся и упал. Я только успел ударить его дубинкой по голове, как на меня напал грабитель с ножом. Подставил под лезвие левую руку, а сам ударил его дубинкой. Злодей сумел увернуться, но я все же задел его по плечу. Он закричал, и тут подоспела городская стража. Они проходили неподалеку и услышали мой крик. Вор с ножом сумел убежать, а второго, которого я оглушил, забрала городская стража. На следующий день мы с ним снова встретились, но уже в камере пыток. Через час мне стало известно, что они не просто грабители, а убийцы, которые хотели убить именно меня. Франсуа Менье сознался, что он, вместе с Шарлем Бутье, хотели убить палача, так как тот, в свое время, повесил старшего брата Бутье, грабителя и убийцу.

– И что дальше?

– Шарля Бутье так и не нашли. Судя по всему, он сбежал из города. А Менье был повешен. При этом городские глашатаи официально объявили, что так будет с каждым, кто посягнет на жизнь палача города Тура.

– Нескучная у тебя жизнь, мастер.

– Знаешь, что я тебе скажу, Клод: я, Пьер Монтре, богобоязненный и достойный уважения житель города Тура, что бы обо мне ни думали другие люди, поэтому меня такие приключения совсем не радуют. После этого случая даже собрался городской совет, который решил, что мне надо нанять охранника. Я обрадовался, вот только рано, так как эти жирные свиньи только решили, что это надо сделать, но до сих пор не могут найти деньги для этого. Ты понимаешь, Клод, эти вонючие свиньи лопаются от денег, но для меня у них не нашлось даже пару-тройку лишних монет, – сейчас в его голосе было столько детской обиды, словно со мной говорил не взрослый мужчина, а жаловался маленький ребенок. – Я же не просто так говорю. Вон в Париже палач ходит с двумя телохранителями, а для меня… Да что тут говорить! Эти свиные хари даже не дали мне денег на закупку свечей, дров и прочего, что положено по договору с городом. Вместо этого они решили, что городской совет сам будет мне это поставлять! Даже на мне решили заработать, эти поганые ублюдки!

«Похоже, у Пьера совсем нет согласия с городскими властями. Вон как он их чешет, и в хвост, и в гриву!»

– А чем мне придется заниматься, мастер? – я повернулся к нему.

– Держать в чистоте инструменты, разжигать и поддерживать огонь, поддерживать в исправном состоянии механизмы и помогать мне с пытками.

Меня невольно передернуло при этих словах, но он видно не понял сути моей гримасы и поспешил успокоить.

– Да не волнуйся ты так раньше времени. Когда придет время, я тебе все подскажу и расскажу! Ты, похоже, более сообразительный, чем эта безмозглая свинья, значит, быстро разберешься, что к чему!

Я снова стал смотреть вперед.

– Впереди крытая повозка, мастер. Вся такая яркая и разрисованная.

– А, эти, – раздался у меня из-за плеча голос Пьера. В голосе палача звучало то ли пренебрежение, то ли презрение. – Это акробаты и жонглеры. Едут на Королевскую ярмарку.

– Королевская ярмарка?

– Я и забыл, что ты не из наших мест. Два раза в год в городе Туре проводится Королевская ярмарка. На нее съезжаются не только наши купцы, но и негоцианты из германских княжеств, торговцы из Кастилии и Флоренции. Вот только плохо, что вместе с ними в город стекается всякая шваль. Воры, грабители, шлюхи и жулики, и у городского правосудия, как и у меня, начинаются горячие деньки. Именно поэтому я до сих пор зол на этот кусок дерьма! Нас ждет столько работы… А! Даже говорить не хочу.

Стоило нам догнать повозку с актерами и акробатами, как стала слышна веселая песня, которую пели в два голоса, под бренчание какого-то музыкального инструмента. Самих певцов и музыканта я не видел из-за размалеванного полотна, натянутого на дугообразный каркас, зато увидел на облучке крепкого и плечистого парня, явно акробата, и сидевшую рядом с ним миловидную девушку. Когда мы их стали обгонять, они заулыбались, увидев нас, а затем парень крикнул:

– Уважаемые господа, ваши милости, проявите душевную щедрость! Не будет ли у вас лишней монетки для бедных артистов?!

– Не будет! – сказал, как отрезал, палач.

Он их явно недолюбливал, и мне была известна причина этого.

– Тогда, может, уважаемые господа не откажутся посетить наши представления в славном городе Туре?! Мы будем выступать на прежнем месте, недалеко от борделя мадам Валери! Думаю, увидев настоящее искусство, вы не удержитесь и проявите к нам свою щедрость!

Я с удовольствием слушал молодой, задорный голос симпатичной девушки. Будь у меня мелочь, точно бы не удержался и кинул им пару монет, хотя бы потому, что до этого момента особой радости в общении с этим миром я не испытывал, но теперь, глядя на их беззаботные и задорные лица, мне стало как-то легче и даже веселее.

– Появится лишняя монета – приду, – пообещал я девушке.

– Буду ждать! – крикнула она мне в ответ, весело рассмеявшись.

– Не отвлекайся, слушай дальше, – недовольно буркнул палач, которому явно было не по душе мое общение с бродячими артистами. – Кроме основных обязанностей у нас…

Видно, Пьеру давно не удавалось поговорить с человеком, который его так хорошо понимал. Хотя у меня наблюдались трудности с местным сленгом, а также со специфическими терминами его профессии, но при этом я довольно быстро схватывал общий смысл, а в нужных местах разговора проявлял сочувствие или удивление. Причем мое удивление по большей части не было наигранным, так как о жизни средневековых палачей мне было известно только то, что те вешают злодеев или рубят им головы.

Взять, например, заработок палача. Оказалось, что это хорошо оплачиваемая должность, но зарплата не стабильная, так как тут все зависело от трудоемкости и сложности пытки или казни. Если у работника топора и петли не было основной работы, что бывало крайне редко, и он хотел подзаработать, город предоставлял ему возможность заняться работой, за которую мало кто хотел браться. В частности, палачи иногда подрабатывали уборкой общественных уборных, присмотром за борделями или захоронением самоубийц. Кроме основной работы по уголовным делам ему приходилось работать еще и на церковь. Как рассказал мне мастер, папа Иннокентий IV буллой «Ad extirpanda» узаконил пытки при расследовании дел по обвинению в ереси, приравняв еретиков, «убийц своих душ и осквернителей Господних таинств и веры Христовой», к разбойникам и грабителям, которых подвергали пыткам в светских судах. Однако в том же документе при применении пыток запрещалось нанесение тяжких увечий (лишение конечности), убийство человека и пролитие крови, зато еретика сколько угодно можно было ломать на дыбе, дробить кости и суставы, пытать водой, огнем и каленым железом.

Помимо этого, палачу вменялось исполнять наказания по долгам и мелким правонарушениям, а если проще сказать: клеймить, пороть, отрезать уши и привязывать к позорному столбу. Для примера он мне рассказал о двух случаях домашних краж, которые произошли совсем недавно, прямо перед его поездкой в Амбуаз. Одна молоденькая служанка, в отсутствие хозяев, украла серебряные ложки, а им, по их возвращении, сказала, что видела вора, но не смогла его задержать. Хозяева ей не поверили и обвинили в краже. Стоило ей оказаться в пыточной камере, как та сразу призналась в содеянном и вернула ложки. Учитывая, что девушка не являлась закоренелой воровкой, при этом была бедной и совсем молодой, ее приговорили к позорному столбу на сутки, пяти ударам плетью и изгнанию из города. Во втором подобном случае слугу, который изворачивался и при этом пытался наговаривать на хозяев, приговорили к позорному столбу на двое суток, десяти ударом плети, отрезанию правого уха и изгнанию из города. Эту работу Пьер Монтре, так мне показалось, не любил, наверно, потому, что она шла по самым низким расценкам.

Пока я мысленно пережевывал полученную информацию, палач успел задремать, и тогда мне пришлось заняться разглядыванием окрестностей, так как дорога пока была пуста. Поля с работающими крестьянами, деревни, стоящие в отдалении замки или монастыри. Спустя какое-то время мы догнали один купеческий обоз, затем другой, которые медленно катили в клубах пыли. Обогнав их, скоро догнали трех странствующих монахов, с котомками за плечами. Блестя на солнце выбритыми тонзурами, они бодро шагали и оживленно о чем-то спорили. Они только проводили меня глазами, не прекращая свой диспут на религиозную тему. Впрочем, это я так решил, стоило мне услышать сказанную одним из монахов фразу на латыни. Потом нам встретилась группа паломников, которая брела с унылыми и серыми от пыли лицами. Какое-то время дорога снова опустела, пока у нас за спиной не послышался топот лошадиных копыт и лязг железа.

«Рыцари едут!» – обрадованно подумал я.

Во-первых, рыцарей в доспехах мне еще не приходилось видеть, а во-вторых, какое-никакое, а развлечение в дороге. Сначала я подал наш возок к обочине и только затем повернул голову назад. Нас догонял конный военный отряд, но это были не те рыцари, которых я себе представлял. Впереди скакал на лошади командир, причем, к моему разочарованию, доспехов на нем никаких не было. Обычный дворянин, хорошо одетый. На голове пышный берет с перьями. На поясе меч и кинжал. Сразу за ним ехало трое молодых людей, то ли слуг, то ли оруженосцев, я пока в этом не разбирался. У них из доспехов была только броня на груди, а на поясах мечи и кинжалы. Один из них держал пику, на конце которой слабо трепыхался треугольный флажок. Цвета были синий и белый, но рисунок мелкий, поэтому толком не удалось разглядеть. Второй слуга вез щит и шлем рыцаря, а у третьего в седельных мешках что-то громыхало. Вслед за ними скакало на лошадях три десятка человек. Если первая дюжина всадников была частично в доспехах, то на остальных были кольчуги, а из вооружения – луки. Еще я отметил, что вооружение у солдат самое разнообразное. У одного напоминающее кирку, у другого шестопер, а у третьего у седла свисала булава, навершие которой все усеяно шипами. Несмотря на то, что поверх лат у солдат были наброшены легкие накидки красного цвета с белым крестом, их лица блестели от пота. Отряд проскакал мимо нас, подняв большое облако пыли.

– Останови, пусть пыль осядет, – недовольно буркнул проснувшийся палач. – Заодно и перекусим.

– Это кто? – не замедлил поинтересоваться я.

– Королевские жандармы, – сердито и лаконично ответил мне полусонный палач, которого разморило на солнце. Его ответ мне опять ничего не сказал, но позже стало известно, что изначально жандармы (Gens d’Armes) были вооружённой конной свитой французских королей. Потом применение тяжеловооруженных всадников стало шире, им вменили функции полиции, и теперь бравым жандармам приходилось патрулировать основные торговые пути и гоняться по дорогам и лесам Франции за шайками разбойников.

Мы уселись в тени повозки, доедая остатки продуктов. Если мы с Жаном пили воду, которую набрали по пути, в роднике, то начальство запивало еду остатками вина. Отдохнув час, снова отправились в путь. Скоро я увидел две сидящие фигуры на обочине. Подъехав ближе, помахал приветственно рукой двум мелким торговцам – коробейникам, которые, похоже, обедали. Увидев мой жест, засмеялись, а в ответ отсалютовали мне кружками с пивом. Оставив торговцев за спиной и не видя больше ничего интересного для себя, я решил, что можно опять подумать о себе.

Мои учителя в той жизни, а затем и сама работа, приучили меня смотреть на окружающий мир реально, без сантиментов, находя и используя слабости людей. Особых сложностей в общении с людьми я не видел, но при этом прекрасно понимал, для того, чтобы понять как низменные мотивы, так и душевные порывы человека этого времени, мне придется научиться смотреть на окружающий мир его глазами, причем с учетом всеобъемлющей веры в Бога, которой пронизаны все грани жизни средневекового человека. У меня уже создалось мнение, что церковь взяла на себя обязанности святого привратника Петра и теперь нагло шантажирует людей, определяя, достоин ли тот или иной человек шагнуть во врата рая.

Вот что бы мне не помешало, так это хороший вводный курс лекций о политической и экономической расстановке сил в стране и за рубежом. Не знаю, кто это сказал, но фраза мне нравится. «Только зная истинное положение дел, можно ставить перед собой реальную цель, а затем начинать искать пути к ее достижению».

Мои мысли неожиданно перебило донесшееся издалека многоголосое, но совершенно нестройное, пение группы людей. Скоро повозка догнала группу молодежи, одетую кто во что горазд. Они пили пиво из кожаных фляг, которые передавали друг другу, и пели развеселую песню:

Стены ходят ходуном,

Пробки – вон из бочек!

Хорошо запить вином

Лакомый кусочек!

Жизнь на свете хороша,

Коль душа свободна,

А свободная душа Господу угодна.

Не прогневайся, Господь!

Это справедливо,

Чтобы немощную плоть

Укрепляло пиво.

Песня разбудила палача, который снова задремал и теперь недовольно заворочался. Я уже догадался, кто эти молодые люди, но все решил спросить:

– Студенты?

– Студенты, – подтвердил Пьер, не поднимая головы от свернутого в изголовье плаща, изображавшего подушку. – Пьяницы, драчуны и охальники. Впрочем, не все. Приходилось мне знавать в свое время среди них умных и усердных учеников.

«Так вот за кого меня приняли обозники. Точно, пройдохи. Проныры и жулики, – подумал я, глядя на хмельные физиономии и хитро-вороватые глаза парней, идущих в клубах пыли. – И возраст у них разный. Вон тому крайнему, в коричневой одежке с красной заплатой, точно под тридцать».

– Эй, люди! Почему бы вам не совершить богоугодное дело и не подвезти бедных студентов, надорвавших здоровье за время изучения разных наук! – закричал один из студентов.

– Вас много, а лошадка одна! – ответил я.

В ответ компания стала грубо шутить, кривляться и строить рожи. Впрочем, через несколько минут мы их обогнали, и вскоре студенты остались позади. Когда вдалеке показались городские стены, нас обогнала группа всадников – дворян в окружении слуг. Равнодушно скользнув глазами по нашему возку, они проскакали мимо, вздымая облако пыли, зато я с интересом разглядывал их, отмечая детали и особенности для меня нового и пока непонятного сословия. Первое, что бросилось в глаза, так это выставленное напоказ богатство. У всех разноцветная одежда, расшитая узорами, на ногах мягкие сапоги с серебряными пряжками, на пальцы надеты перстни со сверкающими на солнце драгоценными камнями. Головные уборы украшены пышными перьями разных цветов, а на поясе висели кинжалы в богато украшенных ножнах. На лошадях – изукрашенная сбруя, а седла отделаны серебряным галуном. В отличие от хозяев, их слуги (которых было раза в три больше) вооружены до зубов. Кольчуги, шлемы, мечи, арбалеты. Сразу за спиной своих хозяев ехали в ряд три оруженосца, уперев копья в стремя, на концах которых реяли флажки с гербами дворян.

«Надо будет как-то с геральдикой познакомиться», – пометил я себе в памяти, провожая глазами группу дворян.

– Город уже виден, – сообщил я громко зевающему Пьеру.

– Это хорошо, а пока остановись. Мне отлить надо.

Справив нужду, мы вернулись в возок. Палач, к моему удивлению, сам сел на место возчика, а я – на его место. Не выдержав, все же задал вопрос, который еще со вчерашнего вечера крутился у меня на языке:

– Мастер, а почему ты красный колпак не носишь?

– Какой колпак? – при этом он так удивился, что даже повернулся ко мне.

– Для того, чтобы лицо скрывать от людей, – объяснил я ему.

– Да это глупость какая-то, – сердито заявил он, а потом сел прямо. – Или где-то такие колпаки носят?

– Не знаю, – секунду подумав, я задал новый вопрос. – А после ярмарки работы тоже будет много?

– По-разному. Случается, что даже несколько дней подряд не хожу на работу, правда, бывает это очень редко.

При подъезде к городу мы встретились с небольшим отрядом тяжеловооруженных конных солдат, стоявших на обочине. Это был патруль жандармов, своего рода «паспортный контроль», обычно стоявший на дорогах, перед городами. Так как удостоверений личности в эту эпоху не существовало, а ехавший человек вызывал подозрение или имел оружие, то он был обязан предъявить жандармам своеобразный документ с печатью, в котором указывались имя, общие приметы и цель его путешествия. Дворян, как правило, это не касалось. Офицер поднял было руку, собираясь нас остановить, но увидев палача, которого, похоже, знал в лицо, резко ее опустил и отвел глаза.

Потом был город, раскинувшийся по другую сторону Луары, длинный арочный мост, переехав который, мы свернули на проселочную дорогу, шедшую вдоль городской стены. У меня и тени сомнения не было, что мы опять едем к «скотским» воротам. В город мы попали одновременно с большим стадом овец, которое пастухи пригнали с пастбища.

Сначала мы ехали мимо многочисленных загородок со скотом. Не успел мой нос свыкнуться с этими чудными ароматами, как его сменил сладковатый трупный запах. Объяснять, откуда он идет, мне не было нужды спрашивать, так как, проезжая мимо кладбища, я видел, что некоторые ямы-могилы стоят открытые. На мой вопрос Пьер ответил, что свежих покойников не зарывают в одиночку, а кидают в глубокую яму, затем слегка присыпают, в ожидании новых трупов. Только когда яма наполнится доверху, могильщики ее зарывают. Сразу за кладбищем оказался нищий район, чему я не удивился. Развалившиеся деревянные лачуги и полусгнившие бараки с соломенными крышами. Окон как таковых в них не было, их заменяли небольшие отверстия. Уже потом узнал, что это сделано для того, чтобы зимой их можно было заткнуть сеном или тряпками для удержания тепла. Кучи мусора, крысы и зловонные лужи дополняли картину нищеты и безнадежности. Обитатели трущоб, грязные и уродливые, при виде палача не отводили глаз, а просто смотрели. Кто равнодушно, кто с затаенной злобой.

– Не советую здесь ходить после заката солнца. Тут ты быстро найдешь свою смерть, – при этом голос палача звучал просто и буднично. Он сообщил мне о факте, который был для него обычен и естествен. Впрочем, насколько можно было судить, мы проехали по самому краю трущоб, так как те скоро закончились. Дальше дома пошли почище, появились лавки и таверны, затем мы проехали рядом с небольшой площадью, на которой раскинулся базар со множеством людей. Тур, как и Амбуаз, представлял собой непонятный, хаотичный лабиринт из улочек и проулков, таких узких, что в них можно разойтись только двум горожанам. Позже, во время моих прогулок по городу, я понял, что в нем существовало только около десятка улиц, соответствующих понятию современного человека. При этом главной среди них была широкая улица, пролегавшая от ворот к центру города и центральной площади, где находилась мэрия, а остальные вели к торговым рядам и рынкам.

Когда Монтре, управляя лошадью, в очередной раз повернул за угол, я увидел мрачное четырехэтажное здание с решетками на окнах и понял, что мы наконец приехали «домой». Не останавливаясь, проехали мимо тюрьмы и остановились у одноэтажного дома, сделанного из серого камня, левый угол которого обвивал зеленый плющ. Из трубы шел дым.

«Не понял, – удивился я. – Кто там у него в доме? Женщина? Странно. Ведь он ни о ком не упоминал».

Глава 4

Стоило нам подъехать и вылезти из возка, как дверь открылась и в проеме действительно показалась женщина. У нее была хорошая фигура, выразительные глаза, пышные волосы, вот только сильно накрашенное лицо портило общее впечатление. Она быстро скользнула по нам глазами, но тут же задержала взгляд на мне.

– А это кто? – в ее голосе было неприкрытое удивление.

– Это, Амелия, мой найденыш. Я нашел его под эшафотом.

«Так ты у нас еще и юморист», – усмехнулся про себя я, при этом еще раз отметил, что Пьер Монтре, похоже, неординарный человек.

– Как? – в ее голосе было слышно удивление.

– Сядем за стол, Амелия, и…

– Потом, Пьер, – перебила женщина палача. – К нам сегодня два богатеньких купца завалились и теперь соревнуются, кто больше моих кобылок покроет. Сам понимаешь, пригляд нужен. У тебя там сейчас Морион. Она накроет стол, а затем уйдет, уж больно много сейчас у нас работы.

– Понимаю. Будет время, забегай.

– Мог бы и не говорить, – женщина повернулась ко мне: – Красавчик, у тебя имя имеется?

К этому моменту я уже сообразил, кто передо мной стоит.

– Клод, мадам Амелия.

– Не деревня, уже хорошо. Все, Пьер, я убедилась, что с тобой все в порядке, так что побегу, – с этими словами женщина быстро пошла по улице, не забывая поднимать юбки, обходя наиболее грязные места.

– Вы, двое, займитесь лошадью, я пока отнесу вещи в дом, – скомандовал Монтре, при этом, как я заметил, он хитро усмехнулся. Я огляделся. Конюшни здесь не было, а только коновязь. Мне уже было известно, что лошадь была наемная, а возок принадлежал городу. Подведя лошадь поближе, я ее распряг под прямым руководством Жана. Стоило нам закончить, как парень с силой ударил меня здоровой рукой в грудь, отбросив к стене дома, а затем попытался схватить за шею.

– Ты, крыса…

«Силушкой его бог не обидел, а вот умишка-то не дал», – подумал я, выкрутив ему руку, после чего со всей силы приложил его физиономией к стене дома.

– А-а-а!! – закричал здоровяк от боли.

Отпустил его, после чего сделал пару шагов назад. Он пошатнулся, а когда развернулся, я увидел кровоточащие царапины на его лице, к тому же левая бровь была рассечена и теперь кровь заливала глаз, который он инстинктивно закрыл. От удара он, видно, плохо соображал, потому что, не разобравшись, сразу закричал:

– Ах ты, сволочь! Ты мне глаз выбил! Убью!

Парень бросился на меня с занесенным кулаком, но я без труда уклонился от неуклюжего удара, при этом подставив ногу. Бугай, споткнувшись, со всей силы грохнулся на землю и задел искалеченную руку, потому что просто взвыл от боли. Мне не хотелось его сильно уродовать, но, зная наглую и тупую породу подобных ему людей, решил проучить его так, чтобы тот запомнил на всю свою жизнь. Я позволил ему встать. Судя по его искаженной болью физиономии, его ярость уже испарилась и желание продолжать драку исчезло, вот только я не собирался заканчивать урок. Быстрый шажок вперед, и мой кулак врезается в его солнечное сплетение, после чего парень сгибается, наклоняясь вперед, тем самым подставляя мне подбородок под второй удар – локтем той же руки, от которого его голова откидывается назад, и он, хрипя, снова падает на землю. Подхожу, чуть наклоняюсь и спрашиваю задиру:

– Как ты, мальчик? Не больно ушибся?

В ответ тот хрипит, сопит, пытаясь восстановить дыхание, а в глазах плещется страх.

«Урок, похоже, усвоил».

– Давай руку. Помогу подняться.

Поднимал я его с трудом. Несколько минут он стоял, покачиваясь, прежде чем окончательно пришел в себя. Увидев его грязное, с потеками грязи и крови лицо, я усмехнулся.

– Ну и рожа у тебя, Жан. Есть вода?

– Там, возле поилки ведро должно стоять.

Пришлось повозиться с ним, пока не привел его в относительный порядок.

– Пошли.

Когда мы зашли в дом, то увидели Пьера, сидящего за столом с кружкой вина и разговаривающего с молодой девушкой. Она была довольно миловидна, но слой белил и краска на щеках делали ее похожей на грубо размалеванную куклу. Увидев нас, Монтре засмеялся, а потом ехидно спросил:

– Ну как, подружились?

– Ага, – ответил я. – У нас теперь с Жаном любовь до гроба.

– Как? – сначала удивился Монтре, но, когда сообразил, что это шутка, снова весело рассмеялся. – Если ты его и дальше будешь так любить, то до гроба ему недолго осталось.

Вслед ему засмеялась девушка:

– Жан, жирдяй ты наш, это кто тебя так отделал? Неужели этот красавчик?

Здоровяк что-то невнятно пробурчал. Выражение обиды в сочетании с разбитой физиономией заставило мастера вместе с девушкой закатиться от смеха. Отсмеявшись, он сказал, показывая на стол:

– Садитесь уже, шуты гороховые, пока все горячее.

Девушка тут же вскочила со своего места и захлопотала у печи, я тем временем быстро осмотрелся. Насколько я мог понять, в доме было две комнаты. Большая комната сочетала в себе кухню и столовую. Здесь был стол со стульями и печь, возле которой лежала маленькая поленница дров. В углу за печью стоял топчан, прикрытый лоскутным одеялом.

«Ничего так, – подумал я. – Могло быть и хуже».

Уселся. На столе перед нами лежала деревянная доска с уже нарезанными кусками окорока, колбасы, сыра и хлеба. Рядом стояла глубокая миска с паштетом. Вино уже было налито в оловянные кружки. Еще минута, и девушка принесла горшок, окутанный вкусным запахом, затем поставила на стол. Похлебка, даже на вид, была что надо, густая, пряная, наваристая.

– Морион, садись с нами, – пригласил ее хозяин дома.

– Нет-нет, не могу. Мне нужно бежать. Вот только еще стаканчик вина с вами выпью, да с мальчиком познакомлюсь. Тебя как зовут, красавчик?

– Клод, а тебя Морион.

– За знакомство, – произнесла тост девушка и выпила вино. – Надо будет с тобой поближе познакомиться.

– Я не против, – усмехнулся я. – Можем прямо сейчас.

– Ишь какой быстрый, – девушка лукаво улыбнулась. – Еще успеем. Мне сейчас работать надо. Все, я побежала.

Не успела она подойти к двери, как вдруг резко остановилась и обернулась.

– Совсем забыла. Там еще есть вареное мясо. Сами возьмите.

В следующую секунду дверь за ней хлопнула.

– Клод, тащи мясо, – скомандовал Пьер.

После того как я покрошил часть мяса и заправил им суп, мы стали есть. Вино, сытный обед, а главное, появившаяся в моей новой жизни определенность, окончательно расслабили меня, создав иллюзорное ощущение возвращения домой. Дом палача должен был стать для меня укрытием, дав возможность и время для внедрения в этот мир. Кроме этого, я считал, мне повезло с хозяином. Этот неглупый человек, возможно, даже образованный для своего времени, сможет дать мне начальный уровень информации. К тому же мои странности его мало беспокоили, насколько я мог судить, зато прекрасно видел, с какой щепетильностью он относится к своим служебным обязанностям. Ему был нужен смышленый помощник, которого он получил, а заодно и душевный собеседник. Судя по его отношению ко мне, его больше ничего не волновало, а про меня и говорить не приходилось.

Если хозяин дома ел не торопясь, основательно и не отвлекаясь, впрочем, как и делал свою работу, то, в отличие от него, Жан жрал как свинья, чавкая и громко отрыгивая, не успевал съесть один кусок, как сразу хватал другой. Когда я поднялся из-за стола, чтобы собрать посуду, Пьер вдруг неожиданно спросил Жана:

– Поел, кабан?

– Да, мастер.

– Забирай одеяло и пошел вон. Спать будешь в сарае за домом. Вот возьми, – и он кинул перед ним на стол несколько монет.

Пока я пытался понять, чем вызван довольно странный на мой взгляд приказ, Жан, похоже, ничуть не огорчившись, быстро сунул свернутое одеяло под мышку и исчез за дверью. Монтре заметил мой взгляд, брошенный вслед Жану, и пояснил:

– У него хватает здесь приятелей – гуляк, а если повезет, может, еще и шлюху подцепит. А ты садись, успеешь еще вымыть. Выпьем еще по стакану вина.

Мы выпили, закусив сыром. Хозяин дома окончательно расслабился. Он благодушно смотрел на меня, и было видно, что ему явно хочется поговорить, но сам почему-то начинать разговор не торопился.

– У меня есть вопросы, мастер.

– А я все ждал… Давай задавай!

– Похоже, что подмастерье палача люди не боятся. Это так?

– И так, и не так. Как я уже говорил, простые люди верят, что палач проклят, поэтому боятся его и стараются не касаться ни его самого, ни его вещей. А подмастерье что? Он сам не убивает, значит, ему, как и всем остальным людям, открыты врата рая, если он, конечно, не будет грешить.

– Погоди, мастер. А как же виселица и колесо в Амбуазе? Ты же их касался, значит они прокляты.

– Все очень просто. В Амбуазе есть могильщик и живодер, вот их город и наймет снять трупы, когда придет время. Они же их потом и закопают. Да и денежки неплохие заработают, особенно на веревках повешенных.

– Это как?

– Все время забываю, парень, что у тебя с головой неладно. Дело в том, что у нас кусок веревки повешенного считается амулетом, который приносит удачу, – он взял паузу, затем усмехнулся и продолжил: – Знаешь, смотрю на тебя и вспоминаю свою маленькую дочку. Ей я с таким же удовольствием объяснял все эти простые вещи. И вот что удивительно, я вижу в тебе неподдельный интерес к тому, что объясняю.

– Мне действительно интересно. Так что там с подмастерьями?

– Тут все от людей зависит. Большинство простых людей будет сторониться тебя, но не будет шарахаться, как при виде меня. Чтобы было еще понятнее, приведу пример. Если мне стоит выпить в таверне вина или пива, то кружку, из которой я пил, обязательно разобьют, а твою могут и не разбить. Понял, что я хотел сказать?

– Понял. А как же Жан?

– Он просто тупой баран и не понимает простых вещей, сколько раз ему это ни объясняй. Он вколотил себе в дурную башку, что проклят и в рай не попадет, молись – не молись, поэтому пытается быть счастливым здесь и сейчас.

– Понял.

– Тебе вот понятно, а я его сколько раз палкой бил, думал хоть через боль что-то в голову войдет, да куда там. Все без толку!

– А эти женщины? Похоже, твое проклятие их не сильно заботит?

– Амелия является хозяйкой борделя. Сколько я ее знаю, она всегда была шлюхой. Мы познакомились с ней в тот год, когда произошла битва при Монлери. Она тогда еще не была хозяйкой борделя, а одной из девушек. Я не знаю, что случилось с твоей головой, но получается, ты не знаешь даже простых вещей. Палачи, живодеры, могильщики, проститутки. Мы все словно проклятые. Нас никто не зовет в гости, не приглашает в таверну выпить стакан вина. Поэтому что ей мое проклятие? Нет, шлюха может выйти замуж, но все равно останется для всех отверженной или, как говорят, «порченой женщиной». Или, заработав достаточно денег, уехать из города и зажить новой жизнью там, где ее никто не знает. Может быть, и Амелия когда-нибудь заведет семью. Морион ей почти как дочь. Если захочет, так сама расскажет, как они познакомились. Иногда мы с ней просто болтаем, а когда у нее есть настроение, она готовит мне что-нибудь вкусное, ну и сам должен понимать, что мужчине время от времени необходима женщина. Кроме того, ей и кобылкам, как она любит называть своих девушек, я как лекарь оказываю услуги.

– Мастер, ты лечишь людей? – удивился я.

– Смотри ты, опять удивился, – усмехнулся хозяин дома. – Налей вина да сыра подрежь.

– Рассказывай, мастер. Я тебя слушаю, – подтолкнул я Монтре к рассказу, подавая ему кружку с вином.

– Отец готовил меня к себе на замену не торопясь, потому что у него тогда было два опытных подмастерья. Он был умным человеком и знал, что меня ждет, поэтому считал, что пока я молод, должен познать простые радости жизни. Вино, девчонки, веселая компания. Я и сам по себе был парень веселый и шебутной, так что меня не надо было подталкивать к развлечениям. Моя мать, очень богобоязненная женщина, была очень недовольна, как я себя веду, а отец только посмеивался. Сначала я связался с компанией молодых шалопаев, пили, ходили к шлюхам, потом случайно попал на диспут, где познакомился со студентами нашего университета. С ними мне оказалось намного интереснее, чем с прежней компанией. Особенно сильно я сошелся со студентами-медиками. Кстати, забыл тебе сказать, что мой отец в свое время считался неплохим лекарем. Он даже начал составлять медицинскую энциклопедию, но так и не закончил. Его увлечение медициной передалось мне, наверно, поэтому я довольно быстро сошелся с одним из преподавателей, читающем лекции по строению человеческого тела. Узнав, кто я, он предложил мне совершить противоправный поступок. Я был молод, горяч, да и самому было интересно, что из всего этого получится, поэтому без раздумья согласился. Ты ведь знаешь, что вскрытие трупа и изучение его – это смертный грех?

Я кивнул, соглашаясь, так как уже мог догадаться, что без церкви здесь в любом деле не обходится.

– Мне было известно, где недавно закопали самоубийцу. Мы с парнями выкопали его труп и отнесли преподавателю. Тот дал нам денег и разрешил участвовать на его вскрытии. Это было противно, но и страшно интересно. С этого времени я начал изучать медицину, ходил на лекции, участвовал в диспутах. А с преподавателем, Жераром Леграном, еще долго поддерживал отношения, пока тот не уехал из города, до сегодняшнего дня у меня сохранились неплохие отношения с двумя бывшими моими приятелями-студентами, ставшими врачами. К чему я тебе это говорю. Ко мне довольно часто приходят люди с различными недугами, которым я помогаю, насколько хватает моего умения.

– А как же проклятье палача?

– Когда у человека болит так, что он света белого не видит, то он согласен к дьяволу на прием прийти, а не то что к палачу, с его проклятьем. Одни больные приходят и больше не появляются, а другие снова приходят. Правда, все они приходят под покровом ночи, чтобы, не дай бог, никто их не увидел. От отца у меня много записей осталось, да и сам за эти годы я много чего узнал.

«Вот это фокус! Палач-лекарь. Никогда бы не подумал, но судя по всему, это его любимая тема. Как говорили мои учителя: найдешь в человеке то, что его действительно интересует, считай, что ты ему уже наполовину друг».

Теперь подгонять и задавать вопросы хозяину дома не было нужды. Из него потоком полилась информация, правда, особого интереса для меня она не представляла.

– В основе нашей медицины лежит наука о гуморах или соках. Ее основы заложили еще античные медики Алкмеон Кротонский, Гален, Гиппократ, Эмпедокл. Считается, что в организме человека выделяются разными органами четыре основные жидкости – чёрная желчь, жёлтая желчь, флегма (слизь) и кровь. Если их равновесие нарушается, это означает, что человек заболел. Например, избыток флегмы вызывает проблемы с лёгкими, отчего кашлем организм пытается избавиться от избытка слизи и восстановить равновесие.

– Это… М-м-м… И как этот доктор определяет, какая у человека болезнь, когда эти… м-м-м… жидкости нарушаются?

– Исследует место, где у человека болит. А еще по моче. По цвету и запаху.

«Тут лучше не болеть. Так как с медициной здесь вопрос стоит так: лечить или пусть живет?»

– Мастер, а ты что лечишь?

– Рву зубы, чищу гнойники, вскрываю фурункулы, вправляю вывихи, готовлю мази от болей в спине и коленях. Могу с желудком помочь, когда он болит или его пучит. Помогаю излечиться от срамных болезней. Знаешь, парень, мне и такой работы хватает. Другими болезнями, как огонь святого Лаврентия или болезнь святого Иоанна, я не занимаюсь. Для этого есть ученые лекари с патентами, – сейчас в его голосе чувствовалась горечь.

«Парень хотел стать врачом, а стал палачом».

Разбудил меня перезвон церковных колоколов. Пока я приводил себя в порядок, хозяин быстро оделся и стал накрывать стол для завтрака. Я ожидал появления обжоры Жана, но тот так и не появился, чему можно было только радоваться, так как от вчерашнего ужина не так уже много осталось. Сыр, колбаса и хлеб. Позавтракали, после чего Пьер закрыл входную дверь, и мы отправились на «работу». Идти было недалеко, метров двести. Идя чуть позади Монтре, я смотрел, как привычно огибают палача горожане, спешащие в такую рань по своим делам, и пытался проанализировать свои ощущения. В общих чертах я представлял, что мне предстоит делать, но утихомирить свое воображение пока не мог, поэтому напряжение росло с каждым шагом, как я ни пытался расслабиться. Когда мы подошли к тюрьме, я неожиданно увидел лежавшие на земле корзиночки. К их ручкам были привязаны веревки, концы которых уходили в окна камер, забранных решетками, сквозь которые были видны бледные лица узников.

– Корзиночки для подаяния? – уже догадавшись, для чего они, поинтересовался я.

– Да, так ты можешь проявить свое милосердие, которое зачтется тебе на небесах, когда придет твое время, – ответил он мне, в очередной раз поражая меня цветистостью и пафосом своих слов, но позже понял, что люди нередко пользовались такими фразами, выдирая их из проповедей священников.

Стражник, стоявший у входа в тюрьму, поздоровался с Монтре, затем покосился на меня, но препятствовать или что-либо спрашивать не стал. Серые стены и влажный, тяжелый воздух обступили нас, стоило нам войти под своды этого мрачного заведения. Стражники и надзиратели, которые встречались нам по пути, не шарахались от палача, как от чумного, а по-приятельски здоровались с ним, при этом с нескрываемым любопытством разглядывали меня. Я, в свою очередь, с неменьшим любопытством смотрел по сторонам. Какое-то время мы шли коридором, по обе стороны которого находились камеры, забранные решеткой, в которых сидели десятки грязных, вонючих, одетых в лохмотья, людей. При виде нас они начинали кричать, умолять, ругаться.

– Выпустите меня! Выпустите! Я… Не виноват! Я… Выпустите! – выл узник в камере, мимо которой мы шли. Обеими руками он вцепился в решетку, словно хотел выломать ее из стены. Другой, стоявший рядом с ним, молча смотрел на нас. В его глазах были пустота и безразличие. Из следующей камеры к нам тянулись грязные, с обломанными ногтями, покрытые язвами руки. Все это сопровождалось криками:

– Хлеба, ваши милости! Хлеба! Не дайте умереть с голода!

Идущий нам навстречу тюремный надзиратель кивнул нам, а затем заорал и стал лупить деревянной дубинкой по рукам, протискивающимся сквозь решетки камер:

– Чертовы ублюдки! А ну, отошли от решетки, шлюхино отродье!

Мрачная обстановка тюрьмы заставила меня еще больше напрячься. Дойдя до конца коридора, мы остановились у тяжелой, обитой железом двери. Палач толкнул ее, и я увидел при свете чадящих факелов ведущую вниз каменную лестницу.

«Дорога в преисподнюю», – невольно подумалось мне.

По ней мы спустились в подвал тюрьмы, где находилась камера пыток. Пьер открыл дверь, за которой стояла плотная, непроницаемая глазом стена мрака. У входа, в специальном креплении, горел факел, а прямо у двери стоял ящик, где беспорядочно лежали готовые факелы.

– Бери факелы, зажигай и вставляй в крепления, – скомандовал палач, проходя вперед.

Обойдя по периметру помещение, я зажег десять факелов, заодно оглядывая место своей будущей работы. Высокий арочный потолок, мрачные, серого камня, закопченные стены, которые, казалось, были пропитаны запахами пота, нечистот и горелой плоти. Больше всего меня впечатлили пыточные приспособления. Дыба, крюк на цепи, перекинутый через шкив закрепленный под потолком, который можно было опускать воротом, под названием «страппадо» и металлический стул с иглами. Треть одной из стен занимал громадный камин, рядом с которым лежала большая поленница уже наколотых дров. Чуть дальше находился стол, на котором лежали пыточные инструменты: клещи, щипцы и иглы. Рядом с ним стояла жаровня. У противоположной стены, рядом с входной дверью, я увидел длинный стол и три стула. На столешнице стояли два подсвечника, на три свечи.

– Сначала разожги камин. Когда придет помощник прево с писцом, зажжешь на столе свечи. И фартук надень. Вон там на гвоздике висит, – отдавал короткие команды Монтре. – Так будешь делать изо дня в день.

С определенной долей брезгливости я надел на себя кожаный фартук, похожий на те, что носят мясники на рынках, после чего занялся огнем. Пока я занимался камином, палач рассказывал, в чем потребуется моя помощь при той или иной пытке, попутно объясняя действия пыточных станков. В конце придал себе суровый вид и строгим голосом сказал:

– Усвой, Клод, раз и навсегда. Пока я прямо не скажу тебе, что делать, никуда не лезь. Не дай бог тебе нанести вред или покалечить пытаемого без прямого указания! Меня тогда боровы из городского совета с дерьмом съедят!

– Я постараюсь, мастер, – ответил я и подумал, что палач, похоже, тоже волнуется.

Стоило раздаться шагам на лестнице, как я невольно оглянулся по сторонам: все ли в порядке. Красные отблески пламени, отражаясь, дрожали на стенах, освещали дыбу с рыжими пятнами крови, скользили по цепям страппадо и матово-тускло блестели на металлических пыточных инструментах, разложенных на столе.

«Чем не филиал ада?»

Первым в дверь неторопливо вошел наш непосредственный начальник, заместитель прево Робер де Вилан, который выполнял обязанности следователя. Это оказался мужчина средних лет, с обычным лицом, а вот взгляд у него был острый и жесткий. Со слов палача мне было известно, что помощник прево являлся большим любителем женского пола и веселых компаний. Из-за его необузданных страстей Монтре время от времени приходилось лечить Робера от постыдных заболеваний.

Мы коротко поклонились ему, но тот никак не отреагировал на наше приветствие, хотя при виде меня спросил удивленно:

– Ты откуда этого красавчика взял, Пьер? Неужели наконец сумел обменять на своего жирного придурка?

– Жан повредил руку, сударь. Пока не вылечится, этот парень, по имени Клод, будет со мной работать. Надеюсь, у вас не будет возражений, сударь?

Заместитель прево небрежно махнул рукой, как бы говоря: мне все равно, после чего уселся за стол.

За ним следом даже не вошел, а просочился в комнату болезненного вида писец. Монтре мне уже объяснил, что Робер де Вилан работает здесь постоянно, а вот писцы время от времени менялись. Сегодня, судя по данному мне описанию, пришел Андрэ Леруа. Скользнув по мне взглядом, он сел на свое место, предварительно достав из сумки, а затем разложив на столе бумагу, чернильницу и перья. Писец серьезно болел желудком и тоже лечился у палача. Усевшись, сразу достал небольшой ножик и стал очинивать перья. Третий человек, пришедший с ними, остался стоять на пороге. Это был Дядюшка Гастон, главный надзиратель тюрьмы. Откуда он получил это прозвище, я так и не узнал. Полный человек, с широкими плечами и круглым лицом, на котором постоянно играла полуулыбка. Как мне рассказал Монтре, большой обжора и любитель пива, он был душой любой компании, любил и умел пошутить. В отличие от других надзирателей, вооруженных дубинками, у него с широкого пояса свисал здоровенный тесак (или короткий меч), а в руке он держал связку ключей. Он улыбнулся мне, а затем подмигнул.

– Андрэ, список, – коротко и недовольно буркнул Робер де Вилан.

Писарь торопливо бросил очередное перо и ножик на стол, а затем стал шелестеть бумагами.

– Вот, сударь. Первая, Маргарита Шеро. Следующим, Гастон, – он обратился к тюремщику, – приведешь убийцу и грабителя Луи Базена.

– И живее, Гастон! Не заставляй меня ждать! – прикрикнул на него заместитель прево, явно чем-то недовольный.

– Уже бегу, сударь, уже бегу, – и старший надзиратель исчез в проеме двери.

Справился Дядюшка Гастон довольно быстро. Позже я узнал, что женский блок находился на первом этаже, здесь же располагался лазарет, помещение для мессы, администрация тюрьмы, а также комната писцов. Верхние три этажа были отведены под мужчин-заключенных. Втолкнув в помещение невысокую худенькую женщину, надзиратель продолжал стоять в дверях, пока я не подвел ее к столу следователя, и только после этого он развернулся и ушел.

– Маргарита Шеро, – в голосе заместителя прево была скука и равнодушие, – верно ли, что ты служанка дьявола, с помощью колдовского зелья отравила своего мужа, Анри Шеро?

– Нет, ваша милость, нет! Он где-то пил с приятелями, а когда пришел домой, у него вдруг изо рта пошла пена, и тогда он умер! Так и было! На чем хотите поклянусь, ваша милость!

Стоя за ее спиной, я видел, как женщину охватила нервная дрожь, а ее пальцы беспрерывно мяли и дергали испачканное платье.

– Значит, сознаваться не хочешь. Жаль, – констатировал ее ответ заместитель прево. – Палач, приступай!

– Дыба, сударь? – спросил его Пьер Монтре.

– Дыба. Если не сознается, раз она ведьма, применишь раскаленные клещи.

– Милосердия прошу, ваша милость! – рванулась из моих рук женщина. – Я ни в чем не виновата!

– Все вы так говорите, – сердито буркнул писец.

Женщина не сопротивлялась, только истерически рыдала все это время. Вскоре она лежала, привязанная, на дыбе. Свет факелов ложился на ее худое тело, выгнутое дугой, на ее небольшую, напряженную грудь и кустик волос там, где сходились ноги.

– Ваша милость, это не я! Меня оговорил наш сосед, рыбник Луи Ушар! Он хотел, чтобы я раздвинула под ним ноги! Это он, Ушар, отравил моего мужа! Не я, он!

– Пусть так, как ты говоришь. Его показания против твоих, но что ты тогда скажешь о родителях Анри Шеро. Они тоже тебя оговаривают, ведьма? – заместитель прево поднес бумагу ближе к свечам. – Они принесли клятву на Евангелие, что видели не раз, как ты варила колдовские зелья, от которых их сын был словно пьяный.

– Родители Анри? Клятву? – сейчас голос женщины был растерянный и слабый.

– А что ты скажешь о городских стражниках, которые тебя застали дома, рядом с умирающим мужем? Они тоже тебя хотели, ведьма, а потому оговаривают? Что ты на это скажешь?

– Не я!! – истерически, во весь голос, дико заорала женщина. – Я не ведьма!! Я не травила мужа!!

– Палач, начинай! – отдал приказ Робер де Вилан палачу Монтре. Тот кивнул мне.

Защелкали шестерни дыбы, когда мы вдвоем нажали на рукоять. Веревки растянули Маргариту Шеро на столе, прижимая ее тело к острым иголкам под спиной. Женщина дико заорала.

– А-а-а!!

– Погоди, палач!

– Маргарита Шеро, признаешься ли ты в убийстве своего мужа Анри Шеро по наущениям дьявола и с помощью колдовского зелья?

– Не-е-ет!! Это не я-а-а!! Не я!! – надрывно закричала женщина. – Милосердия прошу!! Дева Мария, защитница, спаси и помоги мне!!

– Андрэ, пиши. Не признает вину, несмотря на использование дыбы.

Перо заскрипело по бумаге.

– Палач, готовь раскаленные клещи.

Монтре, взяв в жаровне свой инструмент и повернувшись к ней, подошел и щелкнул раскаленными докрасна клещами прямо перед ее лицом. Это окончательно сломало женщину. Она дернулась всем телом, застонала и неожиданно признала вину:

– Признаюсь… Я отравила. Я ведьма.

– Писец, пиши. Обвиняемая признает вину!

Перо противно заскрипело по бумаге. В моей прошлой работе без подлых и грязных приемов никак нельзя было обойтись, но при этом я никогда не играл роль честного шерифа. На душе стало гадко и противно, словно я только что наступил в кучу дерьма.

«Это не правосудие, а какая-то жуткая пародия на него. Скорее всего, женщину оговорил рыбник, который ее домогался. Взял и придумал сказку о колдовских зельях. Но тогда почему ее оговорили родители мужа? И почему стражники взяли ее на месте преступления. По наводке?»

– Маргарита Шеро, признаешься ли ты в том, что по наущению дьявола и с помощью колдовской отравы убила своего мужа, Анри Шеро?

– Признаюсь.

– Продала ли ты душу дьяволу? Призывала ли ты его, чтобы подписать с ним договор?

– Призывала. Признаюсь, – тихим и безжизненным голосом отвечала на его вопросы женщина.

– У меня к тебе больше нет вопросов, – сказал заместитель прево. – Палач, ослабь веревку.

Пьер поднял стопоры, медленно ослабляя веревки, – в противном случае боль возвращаемых на место суставов оказалась бы страшнее, чем причиненные ранее мучения. Маргарита заплакала, слезы потекли по ее щекам. Отвязав женщину от стола, я помог ей подняться, стараясь не смотреть на ее спину. Деревянные иглы дыбы были все в крови.

– Оденьте ее.

Я помог ей одеться. Женщина, казалось, ушла в себя, ни на что не обращая внимания, только по лицу пробегали судороги боли. Поддерживая ее, снова подвел к столу.

– Милосердие призывает меня предупредить тебя, Маргарита Шеро, что после твоего признания тебя ждет виселица.

Было видно, что ее психика надломлена, и она, похоже, даже не услышала его слова, потому что даже не взглянула на Робера, продолжая безучастно смотреть в пол.

Потом разбирали еще два дела: грабителя Луи Базена и вора, залезшего в дом и схваченного ночной стражей. Если Луи сознался довольно быстро, то вор оказался крепким орешком и, пройдя все пытки, не сказал ни слова, поэтому его дело отложили на завтра. Как я понял, получив со временем своеобразный опыт, такие упрямые и неразговорчивые тоже попадались, вот только их хватало ненадолго. Два-три дня, и они обычно ломались, давая признания. Закончив с делами этих двух злодеев, заместитель прево решил, что пора обедать, а следом за ним ушел писец.

– Есть хочешь? – спросил меня Пьер.

– Нет.

– Ты крепкий парень, Клод. Не помню ни одного своего подмастерья, а их у меня было трое, кто бы так хорошо держался. Ладно. Робер не скоро придет, так что время есть. Пошли.

Выйдя из здания тюрьмы, мы завернули за угол, и я увидел пасторальную картинку: клумбу с цветами и рядом стоящие две лавочки. На одной из них сидели два стражника, уже пожилые, с сединой в волосах. Они поздоровались с палачом, как старые знакомые.

– Франсуа, как твоя спина? – спросил палач одного из них.

– Пока не очень, но уже лучше. Спасибо тебе, Пьер.

– Заходи, если что, – ответил Монтре и попросил: – Вы парня не дергайте. У него сегодня первый день.

– Да все понятно. Пусть отдышится, – ответил Франсуа.

Монтре пришел за мной где-то через час. У сидевшего на своем месте заместителя прево был весьма довольный вид, а вот насчет Леруа этого сказать нельзя, было видно, что время от времени он морщит лицо от боли. Из четырех дел, которые были предложены к разбирательству, только одно заместитель прево отправил на доследование, а вот по последнему делу вышел курьез. Пришел Дядюшка Гастон и развел руками. Оказалось, что наш подозреваемый разбил себе голову о стену и сейчас с ним разбирается тюремный лекарь. Робер де Вилан расплылся в довольной улыбке и тут же заявил:

– На сегодня все.

Проходя мимо, он неожиданно похвалил меня:

– Хороший тебе на этот раз помощник достался, Пьер. Ни разу не блеванул. Не то что твой жирный болван Жан, который в первый день все здесь заблевал. Ха-ха-ха!

Мы вышли из тюрьмы, а у меня из головы не выходила Маргарита Шеро. Дело в том, что причиной ее смерти стало не банальное преступление, а средневековая мистика.

«Дикость какая-то! – возмущаться я мог сколько угодно, но только не вслух. – Обвинить женщину, что она заключила договор с дьяволом и варила колдовские зелья… Даже не знаю, как это можно назвать».

Чувство отвращения к судилищу, в котором мне пришлось принять участие, никак не хотело проходить. Я понимал, что во Франции, как и в других странах, рассматриваются сотни таких дел, а для судей и палачей это обычное дело. В следующую минуту мне в голову пришла одна мысль:

– Мастер, а в суде есть люди, которые защищают обвиненных?

– Есть. Адвокаты. Вот только эти крючкотворы стоят очень дорого, поэтому про них так говорят: если у тебя есть деньги, значит, есть шанс уйти от петли. К чему этот вопрос?

– Просто интересно. Тогда расскажи, а как вообще судят у вас людей?

Я уже догадывался, что Пьер Монтре был по нынешним временам довольно образованным человеком. Его интересовало многое, и он пытался найти ответы на вопросы там, где люди даже не пытались искать, очевидно сказывалась исследовательская жилка ученого. Он много чего не понимал или ошибочно верил неправильным выводам ученых прошлых веков, но в судебных делах хорошо разбирался, поневоле сказывался большой практический и теоретический опыт. Исходя из его короткого, но предельно четкого объяснения, стало понятно, что средневековому суду нет дела до расследования преступления: он все решает исключительно на основании тех доказательств, которые представляют ему стороны, а также согласно формам судопроизводства, установленным со времен римского права. В средние века в уголовном процессе клятва двух свидетелей влекла за собой окончательное осуждение обвиняемого, как если бы его застали на месте ограбления или над трупом жертвы, как в случае с Маргаритой Шаро, а длительное и формальное судопроизводство применялось лишь к сомнительным случаям, когда ответчик полностью отрицает проступок, в котором его обвиняют, но прямых свидетелей нет. Именно поэтому для средневекового судьи большой соблазн довести преступника до признания кратчайшим путем, через пытки, которые считались одним из официальных способов для получения истины.

– Пусть так, но если она ведьма, то почему ее не судит церковный суд?

– В свое время папа специальной буллой приравнял еретиков к грабителям и разбойникам, то есть официально разрешил подвергать их пыткам в светских судах. То же касается и ведьм.

– Тогда почему не было церковника на допросе? – не отставал я от него.

– Зачем он нужен? Дело ведь простое. Писец потом сделает копию с допроса, и бумагу отнесут в церковный суд. Я смотрю, ты переживаешь за эту женщину, парень. Дам тебе совет: не слушай ни оправданий, ни обвинений. Не береди душу, просто выполняй свою работу.

Мне оставалось в ответ только кивнуть, соглашаясь. Страдания людей, растянутые на часы, их истошные крики, неоправданная жестокость пыток – все это стало для меня серьезным испытанием. Совет, что мне дал палач, был правильный. В моей прежней жизни, так говорили учителя и кураторы: пропускай все сквозь себя, со временем привыкнешь.

«Конечно, работа. Конечно. Ничего личного, это просто работа, так будут говорить в будущем. Да и временная она. Отработаю как-нибудь», – успокаивал я сам себя, вот только по ночам меня мучили кошмары, заставляя вскакивать в холодном поту несколько раз за ночь.

Глава 5

Мне очень не нравилось, что приходилось делать, к тому же полностью отключить эмоции не удавалось, когда рядом с тобой дико орет истязуемый человек, но в эти моменты я старался себя чем-то отвлечь. Менял факелы, таскал воду, поддерживал огонь или чистил инструмент. По окончанию рабочего дня, вместе с Монтре, шел домой. Как и предсказал палач, Королевская ярмарка завалила нас работой сверх головы: грабители, воры, убийцы, аферисты. Мы разбирали по пять, а то и по шесть дел в день, иногда задерживаясь допоздна. В отличие от меня Пьер Монтре был доволен свалившейся на нас работой, так как мы получали, помимо стандартной оплаты, еще премию за трудоемкую и сверхурочную работу. В обычные дни наша работа заканчивалась с первым ударом колокола к вечерней молитве. Приятным исключением для меня стало воскресенье, когда с самого утра мы пошли на воскресную мессу. В эту церковь ходили еще родители Монтре, поэтому ритуал посещения был отработан десятками лет. Когда мы пришли, народ потоком вливался в распахнутые двери церкви, при этом люди старательно отводили глаза, делая вид, что нас не существует. Дождавшись, пока церковь заполнится людьми, только потом мы вошли. Из сумрака церкви на меня пахнуло прохладой и сладковатым запахом ладана. Я посмотрел на толпу прихожан, на стоящего на кафедре священника, потом перевел взгляд на стоящего у двери Монтре с каменным лицом и только сейчас понял, каково человеку в его положении – быть изгоем всю свою жизнь.

«Был бы он тупым приложением к топору и дыбе, все было просто, а для такого человека подобное положение унизительно. Да и церковь хороша. Монтре утверждал, что папа официальным указом дал отпущение всех грехов французским палачам, связанных с их деятельностью, и в то же время отделяет их от других людей, заставляя стоять у двери, словно те прокаженные. Вот как это понять?»

Вопрос отпал сам собой, потому что в мой памяти сама по себе всплыла католическая молитва «Angelus Domini», только стоило ее начать читать священнику. Больше никаких чудес со мной за время мессы не случилось, поэтому уже к середине проповеди я откровенно заскучал. Выйдя из церкви, мы с Жаном пошли в таверну и купили еды, а затем сели за стол в доме палача. Еще где-то через час к Пьеру пришла Амелия и, судя по всему, не просто поболтать, так как мы с Жаном, получив по несколько монет, были выставлены из дома. Моя одежда к этому времени была приведена в порядок, почищена и зашита, к тому же мастер подарил мне свой старый пояс с кошельком, так что я теперь имел относительно приличный вид. Жан сделал попытку соблазнить меня таверной, где есть дешевое вино и податливые девки, но я даже говорить ничего не стал, только махнул рукой. Парень, который относился ко мне с определенной долей страха и уважения, не обиделся, а просто развернулся и зашагал по улице.

Моя воскресная программа состояла из трех пунктов. Во-первых, я собирался сходить в городскую баню или купальню, во-вторых, навестить брадобрея, а в-третьих, посмотреть на себя в зеркало, чтобы понять, как я выгляжу, и только потом уже прогуляться по праздничному городу.

Улицы были переполнены гуляющим народом. Толпы празднично одетых горожан, растекаясь по улицам, шли в таверны или собирались на рыночных площадях, где шли представления артистов, жонглеров и музыкантов, специально приехавших на Королевскую ярмарку. Вокруг меня были яркие костюмы и улыбающиеся лица, били барабаны и звонко пели трубы, временами заглушая радостные крики и веселый смех людей, вот только слиться с всеобщим весельем у меня никак не получалось. Я до сих пор оставался чужаком в этом времени.

Немного поплутав по улочкам, я все же вышел к общественной купальне. Заплатив за вход, разделся и вошел в насквозь пронизанное сыростью полутемное помещение. Слово «общественная» мне стало понятно, стоило мне увидеть здесь моющихся мужчин и женщин. Меня порадовало, что народу в этот час было немного, так как мое мужское естество при виде женской наготы непроизвольно встопорщилось, поэтому пришлось прикрываться и ретироваться в темный угол. Постаравшись отрешиться от подобных мыслей, я сел на деревянную лавку, как можно дальше от людей, затем быстро помылся и, переодевшись в чистое белье, ушел. Цирюльню нашел рядом с баней. Меня там тщательно выбрили, подстригли волосы до воротника, после чего средневековый парикмахер предложил мне отремонтировать зубы, если есть в этом нужда. Я вытаращил на него глаза.

– Чего смотришь? Не веришь? Да я замажу гипсом дыры у тебя в зубах намного лучше, чем эти тупоголовые лекари с их патентами!

– Не надо, – отказался я, затем рассчитался и вышел из цирюльни.

Город шумел, кричал, вопил на разные голоса. Будь это обычное воскресенье, то лавки были бы закрыты, но так как шла вторая неделя Королевской ярмарки и улицы переполнены съехавшимися в Тур иноземными негоциантами и гостями, многие городские купцы и лоточники старались не упустить ни малейшей выгоды, торгуя в воскресенье. Этим я и решил воспользоваться, отправившись на улицу ювелиров, где находились лавки золотых и серебряных дел мастеров. Мне было уже известно от Пьера, что зеркала в это время представляли слишком большую ценность и стоили настолько дорого, что их могли себе позволить только герцоги и короли, зато по совету мастера я мог полюбоваться на себя в лавке, где выставлены отполированные серебряные подносы.

Идя по улицам, слушая смех, музыку, веселые крики, несущиеся со всех сторон, принюхиваясь к вкусным запахам, доносившимся из дверей таверн, я постепенно начал понимать, чем живет средневековый человек. В этом была немалая заслуга Пьера, который мне, как малому ребенку, объяснял нюансы и особенности своего времени, при этом дав краткое описание мира, в который меня закинуло. Вот только причин для радости от этих знаний было мало, так как везде шли непрерывные войны, перемалывая границы государств. Сейчас Европа представляла собой мир, в котором границы и отношения между вассалами, сюзеренами и союзниками менялись чуть ли не ежедневно, где клятвы в вечной и нерушимой верности ничего не стоили, где наливали яд в бокалы и нанимали убийц, чтобы захватить власть или получить наследство. Здесь, в Европе, где прославляли рыцарскую честь и воспевали любовь к прекрасной даме, эти же рыцари грабили, насиловали и убивали, а женщины, которым полагалось быть слабыми и хрупкими, не меньше мужчин жаждали власти и богатства, меняли любовников, как перчатки, подсылали убийц и устраивали мятежи.

Углубившись в свои мысли, я не заметил, как свернул с указанного пути и забрел в квартал мясников, где сразу понял, что здесь приходится тщательно смотреть под ноги, ибо улицы, где стояли лавки, полны неприятных сюрпризов. Переступая ручейки высохшей на солнце крови, с роями кружащихся над нею мух, и обходя собак, дерущихся из-за требухи, я старательно обходил лавки торговцев птицей, так как привязанные снаружи куры и утки били крыльями, а гуси вдобавок больно щипались.

Развернувшись, снова двинулся к центру города. Рядом со мной по улицам шли мужчины и женщины, ярко и празднично одетые, купцы в нарядных одеждах, расшитых золотыми и серебряными узорами, священники и монахи в черных или коричневых рясах. Среди них, рассекая толпу, сновали туда-сюда лоточники с самым разнообразным товаром, так как согласно городским законам им нельзя было торговать на одном месте. Они продавали рыбу, курицу, сырое и соленое мясо, чеснок, мед, яйца и пирожки с фруктами, рубленой ветчиной, курицей или угрем.

Вывернув из-за угла очередного дома, я оказался на площади, полной праздничного народа. На противоположной стороне вознесся в небо кафедральный собор города, посвященный святому Гатьену, а недалеко от меня находилось украшенное статуями здание мэрии. На его верху, по самому центру крыши, стояла ажурная колокольня, а ниже располагались большие круглые часы с одной стрелкой и римскими цифрами на циферблате. Если внешний вид кафедрального собора меня не сильно вдохновил, показавшись мне каким-то недостроенным, то здание, где заседал городской совет, наоборот понравилось своей своеобразной архитектурой. Недалеко от ратуши находилось городское место казни преступников – мощный деревянный помост со здоровенной плахой. Рядом с ним стояла вкопанная в землю, в виде буквы «п», виселица на четыре лица, а по другую сторону от эшафота, чуть подальше, стояли два позорных столба, сейчас пустовавшие.

О месте публичных казней мне рассказывал Пьер, поэтому я только обошел вокруг места моей будущей работы, которая не вызвала у меня совсем ничего, кроме чувства брезгливости. Рядом с эшафотом прогуливался стражник с дубинкой в руке, на лице которого была написана скука. Подойдя к нему, я попросил его только указать нужное мне направление к лавкам ювелиров, но страж порядка так обрадовался возможности поговорить, что в течение целых десяти минут грузил меня подробностями маршрута. Впрочем, его подсказки оказались нелишними, так как уже на подходе я стал ориентироваться на крики-вопли зазывал о волшебном блеске серебряных тарелок и небывалой красоты бокалах, достойных стоять на столе у самого короля.

Публика в подобных местах была соответствующая, солидная и богатая, так как выставленный здесь товар можно было купить только при наличии тугого кошелька, но и тут не обходилось без воров и жуликов, причем все они были ряженые, так как в обносках их бы сюда не пустили. На меня, кстати, подмастерья, стоявшие за прилавками, как и зазывалы, смотрели подозрительно-презрительно, не торопясь предлагать свою продукцию. Меня подобное отношение абсолютно не трогало, так как я уже понял, что в этом времени именно одежда человека стала знаком принадлежности к тому или иному сословию. Материал и цвета костюма также играли немаловажную роль, говоря о достатке и социальном статусе этого человека. Крестьянам разрешалось носить одежду только темную – серого, черного, коричневого цветов, либо не окрашенную вовсе, а цветные заплаты, которые они нашивали, были, похоже, своеобразной формой протеста. Кроме этих признаков, символом принадлежности к дворянству являлся кинжал на поясе, так как горожанам запрещалось что-либо из оружия носить на улице, кроме простого ножа.

Идя между лавок, я стал высматривать выставленное на прилавке «зеркало». Несмотря на слова женщин, которые считали меня симпатягой и красавчиком, мне наконец хотелось понять, что я из себя представляю. Стоило мне наконец увидеть поднос, стоящий в окружении другой посуды, как я сразу направился к цели, вот только не успел сделать и пары шагов, как меня опередила симпатичная молодая девушка, которая, как нарочно, остановилась перед ним, чтобы полюбоваться своим отражением. Правда, спустя минуту стало понятно, что она остановилась не просто так, тут же рядом вырос молодой парень, по виду подмастерье, который с ней заговорил. Судя по неожиданно нахмурившемуся лицу девицы, было видно, что они знакомы, причем разговор ее совсем не радует. Так как подойти к импровизированному зеркалу у меня не было возможности, я начал глазами искать похожую лавку, но тут вдруг разразился скандал.

– Ах, ты мерзкая шлюха! – громко воскликнул парень, причем было нетрудно понять по злому личику девушки, что его слова стали своеобразной реакцией на ее ответ.

– Может, я и шлюха, а ты мерзкая образина, у которого член меньше моего мизинца!

Причем это было только началом, так как бойкая как на язык, так и на жесты девица, разойдясь, стала громко высмеивать мужское достоинство парня. Проходившим мимо гулякам стоило только услышать подробности из сексуальной жизни молодого человека, причем высказанные со знанием дела, и понять, что тут намечается скандал, как они стали останавливаться, постепенно собираясь в толпу. Пока шли препирательства между молодыми людьми, начавший собираться народ стал ехидно ухмыляться, бросая сначала взгляды на красное и злое лицо подмастерья, потом на его модный гульфик, а когда один из гуляк, явно в подпитии, оттопырив мизинец, воздел его кверху и показал толпе, среди прохожих раздался громкий смех. Парень пытался ей достойно отвечать, но бойкая на язык девица, закончив с его мужским достоинством, описала, причем настолько ярко и сочно, какой он трус, подлец и негодяй, что толпа уже не смеялась, а откровенно ржала над ним. Поняв, что словесную битву он проиграл начисто, подмастерье замахнулся рукой на девушку, вот только у этой шустрой особы оказался свой план. Причем неожиданный как для парня, так и для меня. Отбежав, она спряталась за мою спину. Толпа замерла. Красный и потный парень растерянно смотрел на меня, не зная, что делать, как из-за моей спины снова раздался громкий голос наглой особы:

– Луи – бобовый стручок!

Собравшаяся толпа снова заржала, тем самым подстрекнув парня к действию, и тот, окончательно потеряв голову, кинулся на меня. Поднырнув под его широкий и неуклюжий замах, я нанес ему удар в солнечное сплетение, после чего парень сложился вдвое. Люди замерли в ожидании продолжения драки, вот только я не оправдал их ожиданий, а вместо этого, обойдя скорчившегося на земле парня, подошел к лавке, где, к удивлению толпы, стал рассматривать свое отражение в отполированном серебряном подносе. Из толпы сразу раздались негодующие крики, требующие продолжения, но мне было не до них, так как я сейчас внимательно рассматривал свою физиономию. Внешность у меня оказалась, как у классического красавца. Волосы густые, кожа чистая, приятные черты лица.

«С одной стороны, заметное лицо, в толпе трудно затеряться, а с другой – у женщин успех буду иметь. Будем извлекать пользу…» – но додумать мне не дал пожилой мужчина с рассерженным видом, лет пятидесяти, выскочивший на улицу из лавки. Подскочив ко мне, он стал трясти кулаками, правда, при этом держась поодаль.

– Пошел вон отсюда, мерзавец! Или я сейчас стражу вызову! – стал он кричать и трясти кулаками. Гуляки при виде него снова зашумели, очевидно, все же рассчитывая на продолжение скандала, вот только я не доставил им такого удовольствия и, развернувшись, быстро зашагал по улице. Толпа сразу отреагировала на мое бегство свистом и обидными прозвищами. Не успел я завернуть за угол, как за спиной раздался звук каблучков, а затем меня окликнул женский голос:

– Эй, мужчина!

Остановившись, я оглянулся, хотя и так знал, чей это голос. В пяти метрах от меня стояла та наглая особа, которая только что спровоцировала громкий скандал. Ничего не говоря, я молча уставился на нее. Девушка, ничуть не стесняясь холодного приема, быстро подошла ко мне.

– Ловко ты этого дурачка Луи стукнул, красавчик, – не дождавшись никакой реакции на свои слова, неожиданно представилась: – Меня зовут Николь. Я белошвейка.

Глаза, опередив разум, сразу оценили внешние достоинства девушки. Симпатичное личико, высокая грудь, крутые бедра. К тому же недавнее посещение купальни сразу навело меня на греховные мысли, поэтому мысленно раздеть ее мне не составило труда. Я был не прочь завести себе постоянную подругу, но мысль о венерических болезнях пока держала меня на коротком поводке. С другой стороны, Монтре немного успокоил меня, сказав, что лечит срамные болезни. К тому же мне хотелось женщину. Очень хотелось. Пока я колебался, девушка вдруг улыбнулась, показав хорошие, ровные зубы, чем окончательно разрешила все мои сомнения.

– Ты мне там не показался стеснительным, – в ее словах читался вопрос: долго мне еще ждать, пока ты меня куда-нибудь пригласишь?

– Меня зовут Клод, только не знаю, получится ли у меня достойно развлечь красивую девушку.

– Не попробуем – не узнаем. Ты куда шел?

– Просто гулял по городу.

– Я тебе нравлюсь? – последовал неожиданный вопрос.

– О, да! – я постарался вложить в это восклицание максимум восторга, при этом придав себе восхищенный вид. – Клянусь всеми святыми, в жизни не видел таких красивых волос и нежной кожи. Ты очень красива! Мне бы хотелось любоваться твоей красотой каждое утро!

Я уже заметил, что люди в этом времени больше открыты чувствам и непосредственно выражают свои эмоции, чем очень похожи на детей, поэтому воспринимают самую грубую лесть как нечто само собой разумеющееся. Вот сейчас я решил проделать подобный эксперимент с девушкой. Мои слова оказали на нее волшебное воздействие. Она улыбнулась, щечки окрасились легким румянцем, а в глазах появилось обещание райского блаженства. Удовлетворенная моим восхищением, девушка чуть восторженно, с придыханием, неожиданно спросила меня:

– Ты поэт? Сочиняешь стихи?

– Нет. Эти слова навеяла твоя красота, девочка.

При этом я подумал, что меня хватит еще на десяток подобных фраз, но тут оказалось, что я зря начал беспокоиться. Мне больше не пришлось ломать голову о том, что ей рассказывать или каким способом ее развлечь. Бойкая Николь прекрасно справлялась со всем этим за нас двоих. Она почти непрерывно говорила, рассказывая о своей работе, о себе, о подругах, о том, что ей нравится или не нравится. От нее я узнал, что белошвейками называют женщин, которые вручную шьют тонкое бельё и рубашки для знати, дамам – нижние юбки, а также украшают одежду вензелями и кружевами. В отличие от простой крестьянской одежды, которую шили из грубой материи, белошвейки создавали наряды из благородных тканей: бархата, муара, тафты и парчи. Получали белошвейки довольно мало, но у них всегда был шанс поправить свое положение, так как, снимая мерки с полуголых дворян, имелась возможность стать чьей-либо содержанкой.

Сначала мы пили в трактире сладкое вино, потом ели горячие вафли и смотрели представление, затем слушали уличных музыкантов, после чего я пошел проводить ее домой… и оказался в ее постели. Девушка оказалась истинной француженкой, страстной, любвеобильной, не стесняясь проявлять свои чувства, но при этом совершенно наивной в плане секса. Когда страсти утихли, и мы просто лежали в постели, отдыхая, я неожиданно почувствовал себя спокойно и уютно. Так у меня бывало в той жизни, когда после очень долгого отсутствия я переступал порог своей квартиры. Не отрывая головы от подушки, бросил взгляд по сторонам. На окне в горшках стояли цветы, на тумбочке – какие-то баночки и флакончики, на сундуке лежало недошитое платье, рядом с ним кружева и разноцветные клубки ниток, а над всем этим витает ароматно-цветочный аромат.

«Наверно, в такой обстановке у мужчины рождаются мысли о семье», – подумал я, чувствуя прижавшееся ко мне горячее тело молодой и здоровой женщины.

Встав и приведя себя в порядок, мы с Николь отправились в таверну, так как после долгого постельного марафона были голодны, как звери. Наевшись, снова гуляли, потом я проводил девушку домой, но на этот раз она меня к себе не пригласила, объяснив это тем, что ей нужно работать, чтобы завтра отдать заказ клиентке – нижнюю юбку. Долгий и страстный поцелуй завершил нашу встречу.

Колокольный звон сразу после рассвета возвестил о начале нового дня.

В этот час городская стража сменяется, воры и бандиты прячутся в свои норы, а честные люди принимаются за работу. Раньше всех открывают двери для посетителей кузницы, лавки мясников и пекарей, а по улицам направляются к колодцам с ведрами в руках заспанные служанки и хозяйки. Под уже привычные для меня звуки просыпающегося города встал и я. Приведя себя в порядок, я только начал выставлять на стол завтрак, как дверь распахнулась и на пороге появился Жан, вычесывая солому из своей пышной шевелюры. Боязливо поглядывая на мастера, он поздоровался и тихонько сел за стол. Я только посмеивался про себя, глядя на притихшего на парня. Дело в том, что два дня тому назад ему хорошо досталось от Пьера, когда тот утром обнаружил его спящим под навесом, где хранились дрова. Судя по всему, незадачливый подмастерье палача, вернувшись пьяным, начал устраиваться спать на свежем воздухе и каким-то образом развалил поленницу. Стоило ему увидеть храпящего Жана среди раскиданных по земле поленьев, Монтре вернулся домой, взял дубинку и принялся избивать своего злополучного помощника. После этого случая он даже дышал через раз, лишь бы не привлекать к себе внимание мастера. Он даже теперь не кривился, как раньше, когда по приказанию палача я ставил перед ним кувшин с водой. Не успел я доесть бутерброд с паштетом и зеленью, как в дверь постучали. Мы все переглянулись, так как если и приходили в этот дом гости, то это были больные и поздно вечером.

– Открой! – отрывисто бросил Пьер Жану.

Тот сорвался с места и бросился к двери. Вернулся спустя пару минут с растерянным видом:

– Мастер, там стражник пришел. Хочет вас видеть.

Поднявшись из-за стола, палач вышел, а я и Жан продолжили есть. Вернувшись, Пьер вместо того, чтобы сесть за стол, стал отдавать распоряжения:

– Жан, ты идешь в тюрьму. Зажжешь факелы и разожжёшь огонь в камине. Для этого тебе и одной руки хватит. Потом дождешься заместителя прево и извинишься за меня перед ним и скажешь, что я приду позже. Еще скажи, что это приказ мэра. Теперь пошел, живо!

Парень схватил со стола кусок колбасы с хлебом и выскочил в дверь.

– А ты, Клод, идешь со мной. Ну, чего смотришь? Хватит жевать! Пошли!

Заинтригованный нестандартным началом рабочего дня, я выскочил из-за стола, после чего вышел из дома вслед за Монтре. В десяти метрах от входной двери мялся стражник городской стражи, вооруженный мечом. На нем были шлем и надетая поверх стеганой куртки короткая кольчуга. Увидев Пьера, он приглашающе махнул рукой:

– Сударь, следуйте за мной.

– Куда идем? – спросил я Пьера, когда мы, следуя за стражником, углубились в лабиринт городских улочек.

– Ты уже слышал про дьявола, который ходит ночами по улицам города и забирает души?

В наше время я бы закатил глаза и сказал бы, что дядя взрослый, а в сказки верит, но только не сейчас, когда люди повсеместно и вполне серьезно верили в призраков, упырей и оборотней, а тут еще церковь нагоняла на них страх, запугивая сатанинскими кознями и злым колдовством ведьм.

Этот дьявол был одной из множества городских сплетен, которые в большом количестве ходили по городу. Вера в нечистую силу, лишний стакан вина и два зеленых глаза черной кошки, увиденные ночью, вполне могли породить в уме горожанина самые нелепые фантазии, которые потом разлетались, обрастая подробностями, с космической скоростью. В основном подобные сплетни нам приносили мадам Амелия и Морион, ее доверенная девушка. Сам хозяин дома с большой долей скептицизма относился к подобным легендам, будучи более здравомыслящим человеком, чем женщины. Новости, которые они приносили, были самые разные: повышение налогов; фальшивые монеты, появившиеся в городе; красивый священник, который стал недавно проповедовать в ближайшей церкви, ограбление дома какого-то купца; новая любовница мэра. Все это настолько оживленно и энергично обсуждалось ими, что только брызги слюны в разные стороны летели.

Всю эту чепуху я обычно пропускал мимо ушей, как и недавно появившуюся сказку про дьявола, в которой говорилось, что либо сам дьявол, либо его слуга ходит по ночам по городу и забирает людские души в плату за оказанные им услуги. Одни его видели в черном плаще с капюшоном, под которым клубится тьма, другие утверждали, что самолично видели его светящиеся красные глаза, а из ноздрей у него шел черный дым. Так как эта новость за последнюю неделю заняла первое место в рейтинге, то подробностей с каждым днем становилось все больше. Уже нашлись даже такие, что видели, как дьявол кружил над городом, маша крыльями, а позади у него мотался длинный хвост.

– Слышал, мастер. И что?

– Убили Луи Буланже, родственника нашего мэра, Жерара Броссара.

– Мы-то здесь при чем? – искренне удивился я. – Пусть этим стража занимается.

– Когда власти не понимают, что происходит, они иногда приглашают меня, чтобы разобраться с подобными случаями.

«Это как понять? Городского палача приглашают в качестве коронера? Тогда при чем здесь дьявол?»

Последний вопрос я озвучил вслух и получил ответ, что, судя по описанию, подобные убийства уже случались. Да и дьявол здесь оказался очень даже при чем, так как на теле двух предыдущих жертв не нашли ран, поэтому в народе поползли слухи, что это властитель ада забрал их души в качестве оплаты за старые долги.

– А кто нашел труп? – чисто автоматически спросил я Монтре.

– Горожане или стража, – ответил он, при этом явно думая о чем-то другом.

– А кто там будет? – поинтересовался я, зная подобную процедуру только с современной точки зрения.

– Да как обычно. Офицер стражи, врач и судейский с писцом.

Вывернув из-за угла, мы чуть не врезались в небольшую толпу людей, которые что-то оживленно обсуждали. За ними метрах в десяти лежал на земле ничком мужчина, возле которого со скучающим видом стоял стражник, опираясь на алебарду.

«Похоже, Монтре, на этот раз ошибся. Тут людей в два раза больше, чем он сказал», – подумал я, оглядывая группу людей.

Палач остановился, не доходя несколько метров, вежливо поклонился, а за ним и я, после чего спросил:

– Ваши милости, я пришел, как только мне сказали. Что от меня нужно городу?

Вперед выступил богато одетый человек, в возрасте, с аккуратно стриженной бородкой с проседью и острым, проницательным взглядом. На его груди лежала золотая узорчатая цепь, на конце которой висел золотой диск с образом святого Мартина, покровителя города Тура.

– Палач города Тура, Пьер Монтре, ты знаешь, кто я. Не знаю, сказали тебе или нет, но этой ночью убили моего родственника, бедного Луи Буланже, поэтому я хочу… Хм. Нашему городу нужна твоя помощь, палач. Твои услуги будут оплачены, – сказано это было уже официальным языком.

Тем временем я быстро оглядел стоящих перед нами людей. Судя по составу следственной группы, которое дал мне Монтре, тут был явный перебор. Если парочка важных горожан с холеными физиономиями, скорее всего, являлись членами городского совета, пришедшими вместе с мэром, то определить, что собой представляет кряжистый мужчина, стоящий в стороне от них и одетый не менее богато и пышно, чем советники, мне не удалось. К тому же, в отличие от них, его выделяли твердость и прямота взгляда.

«У этого мужика, похоже, характер – кремень, – подумал я, встретившись с ним взглядом. – Интересно, кто он такой? И что за тип рядом с ним?»

Окинув его спутника беглым взглядом, я решил, что одет тот довольно неплохо, да и держится довольно независимо, а значит, это не слуга, а доверенный человек. О чем говорила свернутая в трубку бумагу, которую он держал в руке. Судейский чиновник вместе с писцом стояли особняком, разговаривая с дородной матроной, которую к ним подвел один из стражников. Кроме них здесь находилась офицеры из городской стражи. Один из них, более молодой, в кирасе, украшенной чеканкой, с мечом и кинжалом на поясе, стоял с надменным видом, изображая большого начальника. Лейтенант, человек в возрасте, с седыми висками и усами, сейчас внимательно слушал одного из сержантов, который что-то негромко ему говорил. За ними уже начала собираться толпа из пары десятков зевак, которых ближе не пускали два дюжих сержанта с алебардами, большую часть из них представляли женщины-домохозяйки, судя по ведрам и корзинкам, которые они держали в руках. Среди них я увидел несколько мужчин. Пробежав глазами по толпе, я прислушался к разговору Монтре с седоусым офицером.

– Что от меня требуется, господин лейтенант?

– Нужно осмотреть тело бедного Буланже и сказать, как его убили. Потом мне скажешь, насколько это похоже на смерть Шарля Дакена. Это важно, палач.

– Я понимаю, господин. Буду стараться, – Пьер коротко поклонился, затем нашел меня взглядом, после чего последовал кивок головой в сторону трупа.

Стоило нам подойти к лежащему на земле телу, как стоявший рядом с трупом стражник отошел в сторону, при этом стараясь не смотреть на нас. Пьер наклонился над телом, внимательно осмотрел его, после чего мы повернули мертвеца с боку на бок, и вдруг он неожиданно спросил меня:

– Что думаешь?

– Похоже, ему шею сломали, – автоматически ответил я ему и тут же сердито подумал: «Вот зачем сказал? Лучше дурачком прикидываться, так незаметнее будешь».

– Молодец. Догадался, – подтвердил мой вывод Пьер. – А как думаешь: чем его убили?

Я пожал плечами.

– Дубинкой? – предположил палач, щупая место удара.

– Возможно, – ответил я ему.

– Обычно грабители действуют ножом или дубинкой. Бьют по голове, или ножом в шею, а тут… удар нанесен опытной рукой. Убийца знал, что если нанести сильный удар в соединение головы и туловища, то можно убить человека. Согласен?

– Вам виднее, мастер, – ушел я от ответа, а сам подумал: «Молодец мужик, в корень зрит».

– Скорее всего, это бывший солдат, который и раньше так убивал.

– Или бывший врач, который знает, куда бить.

Монтре недовольно на меня посмотрел, но все же соизволил согласиться:

– Возможно и такое.

Выпрямившись, палач подошел к членам городского совета, стоявшим вместе с офицерами городской стражи, после чего изложил им свои соображения. Мэр и остальные, после того как выслушали, стали о чем-то негромко спорить.

– Идем, Клод. Нас ждет работа.

Только он успел так сказать, как доверенный человек, по знаку непонятного мне господина, развернул бумагу и хорошо поставленным голосом стал громко зачитывать текст объявления. Еще спустя несколько минут стало понятно, что купцы города, в лице своего представителя Жюля Монти, скинулись и предложили премию за поимку убийцы в десять турских ливров. Народ, услышав подобную новость, сразу заволновался, зашумел, заохал.

«Смешные люди, – подумал я, глядя на зашумевшую толпу. – Где его сейчас найдешь в большом городе? Особенно после такого заявления. Ляжет на дно и будет выжидать».

Дослушав объявление до конца, мы отправились на работу.

– Мастер, а почему именно купцы, а не городские власти, решили объявить о награде? Им-то что от этого?

– Да потому, что убивают именно купцов. Меня в прошлый раз тоже вызывали, и тогда я то же самое сказал лейтенанту. Ты его сегодня видел, с седыми усами. Погоди, я кое-что еще вспомнил. Он мне тогда еще намекнул, что был уже похожий труп. И тоже из купцов. Так это получается… уже третий труп, убитый одним и тем же человеком.

«О, как! Неужели серийный убийца? Хотя… если подумать, то необычного здесь нет, так как злоба и жестокость тут через край хлещут».

Жестокость в этом времени составляла часть повседневной жизни обычного человека, что мне было хорошо известно, так как на допросах поневоле приходилось слушать «откровения» убийц и разбойников. Ее проявления можно было видеть в диких драках из-за места на рынках, в пьяной поножовщине в таверне, банальном отравлении члена семьи или зверском убийстве во время ночного ограбления. Все это, как я понял позже, происходило от того, что люди относились к смерти намного проще, чем в будущем. Каждый человек Средневековья сталкивался со смертью повсеместно: постоянно кто-то умирал из его родных, братьев и сестер, родственников, собственных детей. Помимо этого, были внешние причины: неурожаи, несущие голод, эпидемии и войны, помогавшие людям еще сильнее осознать, что дама с косой находится постоянно рядом, к тому же, согласно учению церкви, люди рассматривали смерть как переход из одного жизненного состояния в другое. Именно поэтому жестокие казни преступников воспринимались и как торжество закона, и как представление, сродни выступлению уличных артистов.

– Так это из-за того, что купцов убивают? – решил уточнить я.

– Дурья ты башка! – вдруг неожиданно разозлился на меня Пьер. – Что люди видят, когда такой труп находят? Голова не разбита, кровавых ран на теле нет. Увидев его, они сразу думают о нечистой силе, о том, что это дьявол забрал у человека душу. Только тут дело не только в наших горожанах, а в том, что идет ярмарка, много гостей, купцы иноземные съехались! Они же эти слухи потом за собой потащат, в свои земли! Дошло до тебя, придурок?!

– Мастер, а ты чего злишься? Нас-то это не касается.

– Касается, да еще как! Если раньше эти случаи замалчивали, то теперь после объявления и премии город зашумит, и народ потребует от властей, чтобы злодея как можно быстрее схватили. Городской совет, в свою очередь, даст хорошего пинка городской страже. А это что значит? – палач бросил на меня вопросительно-недовольный взгляд. – Не понимаешь? Вот потому ты и дурак. Все дело в том, что городская стража начнет проявлять свое усердие, хватая всех, кто под руку повернется, после чего потащат их к нам! Теперь ты понял?

– Теперь понял, мастер. Нас ждет много работы.

Спустя два дня, стоило мне только открыть глаза и сладко потянуться под бой колоколов, как неожиданно раздался стук в дверь. Я встал и пошел открывать дверь. На пороге стоял растерянный Жан, а за его спиной, на приличном расстоянии, маячил стражник.

– Что, опять? – зевая во весь рот, спросил я его.

– Ага, – дыхнул на меня застарелым перегаром парень. – Вон, опять прислали.

Я развернулся и пошел известить мастера, но тот уже был на ногах и все понял из нашего короткого диалога.

– Одевайся, Клод. Пойдешь со мной, – потом он повернулся к Жану: – Поешь, потом пойдешь в тюрьму и все приготовишь. Потом у тебя будет еще работа. Договоришься с нищими или бродягами. Подошло время чистки общественных уборных. Сразу предупреждаю: если узнаю, что ты присвоил хоть один обол, изобью до полусмерти. Ты меня знаешь!

– Я не подведу вас, мастер, – тихо и проникновенно ответил Жан, но ни Монтре, ни я его словам не поверили. Он был неисправим. Отъявленный лгун, пьяница и бабник, готовый в любой момент уйти в загул.

Пока шли, мы с Монтре не разговаривали. Палач был не в духе. На этот раз на месте преступления присутствовал только седоусый лейтенант из городской стражи, судейский с писцом и два городских чиновника, которые, как мне представлялось, находились здесь для пересказа городским властям отчета Пьера Монтре. Место другое, а все остальное выглядело, как в прошлый раз – труп, стражники и небольшая толпа зевак. Мы поздоровались, коротко поклонившись представителям городской власти, после чего лейтенант небрежно ткнул рукой в направлении трупа. Работайте! Подойдя, занялись обследованием тела. Собравшаяся толпа и представители городских властей внимательно наблюдали за нашими действиями.

– Сломана шея? – спросил меня Пьер, сидя на корточках перед трупом. Вопрос был задан для проформы, потому что и так все было ясно.

– Она, – ответил ему я, затем выпрямился.

Делать здесь было нечего. Это был настоящий маньяк, который убивал не столько для того, чтобы ограбить жертву, а удовлетворить свою страсть к убийству.

«Стоит сейчас, сука, где-нибудь рядом и хихикает про себя: мол, вот я какой умный и хитрый. Ублюдок хренов!»

Монтре выпрямился и уже был готов идти с докладом, как я, скользнув глазами по столпившимся зевакам, вдруг неожиданно выцепил знакомое мне лицо в толпе зевак. Мужчин в собравшейся толпе, как и тогда, можно по пальцам пересчитать. Всматриваться не стал, наоборот, отвел взгляд в сторону. Мозг привычно принялся за анализ сложившейся ситуации.

«Если там он мог оказаться невзначай, будучи жителем того района, то здесь и сейчас его появление случайностью не назовешь. Во-первых, это совершенно другая часть города, во-вторых, раннее утро, в-третьих, слухи о новом убийстве еще не разошлись, в-четвертых, способ убийства один и тот же. Зачем пришел? Получить кайф, глядя на труп? Или порадовать свое раздутое эго? Может, послушать, что о нем говорят в толпе? Дескать, я неуловимый убийца, а вы грязь под моими ногами. Тебя, урод, похоже, заводит человеческий страх, дает возможность возвысить себя, почувствовать страшным и опасным зверем, – снова прокрутил в памяти его образ. – Он. Без сомнения… Было бы лучше всего проследить за тобой, до твоей норы. Только кто мне это разрешит сделать? Значит, надо тебя брать сейчас. К тому же хуже не будет. Если что, скажу: ошибочка вышла!»

Вслед своим мыслям я ощутил охотничий азарт, почувствовал пьянящий прилив адреналина, желание начать схватку и… победить. У меня не было к нему ненависти, просто надо было выполнить задачу, поставленную передо мной. Снова, с ленцой, провел взглядом по толпе, при этом изобразив зевок человека, который не выспался. Попробовал оценить возможные варианты и риски при его захвате. Средний рост, неопрятная одежда, мешки под глазами, бегающий взгляд. Легко возбудим. Жесток. Окажет жесткое сопротивление, а при возможности, убьет не задумываясь.

«Вот только как его брать? Просто так не подойти. Народ от нас шарахается, как черт от ладана. Может, напролом?»

К этому моменту Пьер отчитался перед властями, ответил на несколько вопросов, после чего подошел ко мне и вдруг неожиданно спросил:

– Клод, ты чего?

«Ты, смотри, заметил. Совсем я, похоже, расслабился»», – с некоторым удивлением подумал я, но отвечать не стал, а вместо этого, быстро и тихо, сказал:

– Все потом, а сейчас нам надо пройти как можно ближе к толпе.

К чести палача, он не стал требовать объяснений, только его лицо затвердело, превратившись в неподвижную маску, как с ним обычно бывало во время казни. Идя с ним в сторону толпы, перегородившей улицу, я постепенно стал увеличивать расстояние между собой и палачом. Любопытные горожане, вовсю обсуждавшие очередную жертву дьявола, стоило им увидеть, что к ним идет палач с подмастерьем, стали постепенно сдвигаться в сторону, освобождая нам дорогу, а вместе с ними отошел убийца. Нетрудно было заметить, что, в отличие от остальных, он не пытался вступать в споры или обсуждать происшествие с другими горожанами, а только жадно слушал разговоры зевак, а по его губам скользила слабая улыбка, полная торжества. В тот момент, когда мы поравнялись со сгрудившейся толпой, я неожиданно сорвался с места и кинулся в толпу. Я видел, как зеваки замерли, тупо глядя на бегущего на них человека, но стоило им только осознать, что на них несется подмастерье палача, их глаза наполнились ужасом. Ничего не соображая, в панике, они кинулись бежать сломя голову, сталкиваясь и толкая друг друга, а уже в следующую секунду три человека, сбитые с ног, барахтались на земле, дико вопя от страха.

– Убивают!! Спасите!! Стража!! – неслось со всех сторон, а один из тех, кто окончательно потерял голову, даже закричал: – Пожар!!

В тот самый момент, когда я был готов схватить маньяка, он вдруг неожиданно рванулся в сторону, затем попытался развернуться, но ему помешал мужчина, столкнувшийся с ним. Убийца пошатнулся, но не упал, а вот мне не повезло, так как в этот момент мне под ноги рухнула, истошно вопя, дебелая женщина в белом чепце. Он уже разворачивался, перед тем как бежать, а я собирался перепрыгнуть через неожиданное препятствие, и в этот самый момент мы встретились глазами. Не знаю как, но он понял, что я охочусь именно за ним. Он кинулся бежать. Если его гнал вперед дикий страх и инстинкт самосохранения, придававшие быстроту его ногам, то меня – азарт охотника. Несмотря на то, что он начал бег первым, его рывок запоздал. Не пробежали и двадцати метров, как я его нагнал и, схватив за плечо, рванул на себя. Его повело в сторону, он пошатнулся, но опять не упал, как я рассчитывал, при этом сумев не только вывернуться у меня из-под руки, но и выхватить дубинку, которой сразу замахнулся на меня. Его замысел был понятен: сбить меня с ног и сбежать, пока до него не добралась стража, которая, придя в себя от изумления, еще только бежала к нам. Увернувшись от удара дубинки, я почти одновременно выбросил вперед кулак, метя ему в челюсть. Вот только мой удар прошел вскользь, голова убийцы дернулась, он отшатнулся, но его секундного замешательства вполне хватило, чтобы нанести ему новый удар в челюсть, бросивший того на землю.

Подбежавшие сержанты, не понимая, что происходит, при этом действовали, как натасканные псы, с ходу принялись пинать его ногами и бить древками алебард. В этот самый момент к нам, быстро шагая, подошел Монтре, бросил быстрый взгляд на кричавшего от боли убийцу, которого продолжали пинать стражники, и только тогда посмотрел на меня. Хотя он ничего не понимал, но я интуитивно чувствовал, что он мне верит. Я протянул ему дубинку, которую успел поднять с земли. Тот взял ее, покрутил ею в воздухе. Потом спросил:

– Почему ты думаешь, что это он убийца?

– Я видел его в толпе в прошлый раз, а вот теперь он опять здесь. Это совпадение? Не думаю. Я плохо знаю город, но мне кажется, что места, где были совершены убийства, расположены довольно далеко друг от друга. Он просто не мог где-то услышать о новом трупе и прибежать сюда. Да и дубинка сама за себя говорит.

Он хотел мне верить, но при этом мои слова, я чувствовал, не показались ему убедительными. Тут мы вторгались в психологию человека, а эта область, пусть даже для продвинутого палача и лекаря, являлась «terra incognita».

– Значит, ты точно уверен, что это именно он, – в его голосе все еще звучало сомнение. – Сможешь это клятвенно подтвердить, положа руку на Библию?

– Да.

– Ладно. Попробую им объяснить, что случилось.

Покачивая дубинкой преступника, Пьер развернулся и направился к представителям городских властей, объяснять ситуацию. Я задумчиво посмотрел ему вслед, затем скользнул взглядом по вновь собравшейся толпе. Увидев, что я на них смотрю, люди, возмущенные моей выходкой, стали кричать и ругать меня, но с опаской и без особой злости, так как они сейчас с увлечением гадали, что именно произошло на их глазах. Впрочем, я тоже сейчас пытался разгадать феномен непонятного мне поведения чиновников и лейтенанта. Городские власти, к моему удивлению, ничем не высказали свое возмущение. Меня даже не позвали для объяснений, когда Монтре закончил говорить, а вместо этого чиновники с лейтенантом стали негромко, но довольно оживленно совещаться, причем все трое имели довольный вид. Так продолжалось до того момента, пока их совещание не прервал крик одного из сержантов, которые перестали избивать убийцу и теперь делали вид, что его охраняют:

– Ваша милость! Ваша милость! Мы у него кошелек нашли! Он у него за пазухой лежал!

Повинуясь повелительному жесту лейтенанта, стражник принес кошелек своему начальству, после чего те стали просматривать его содержимое, которое вдруг неожиданно вызвало среди них новое, довольно бурное оживление, закончившееся тем, что лейтенант отдал приказ позвать кого-нибудь из знакомых убитого.

Мы стояли недалеко и, хотя следствие велось без нас, все прекрасно слышали. Оказалось, что среди монет в кошельке нашли перстень, и теперь они решили выяснить, не принадлежал ли он убитому.

– Да, ваша милость! Это его перстень, нашего бедного Нуаре. Он еще тогда выпил лишку вина и перед всей улицей им хвалился! – тут же затараторила женщина, соседка покойного, стоило ей предъявить перстень. – Он был славный малый! Он даже…

Стоило ей это сказать, как лейтенант, перебив женщину, резко скомандовал стражникам:

– Схватить этого мерзавца и немедленно доставить его в тюрьму!

Двое дюжих сержантов тут же рывком подняли избитого убийцу с земли и потащили в направлении тюрьмы. Тем временем я пытался найти самые простые слова для объяснения с чиновниками, но, к моему великому изумлению, меня никто ни о чем не стал спрашивать. Судя по довольным лицам чиновников, которые уже торопливо удалялись в сторону мэрии, и лейтенанта, чуть ли не сиявшего от радости, их всех, похоже, удовлетворил сам факт поимки преступника. Монтре только спросил лейтенанта:

– Мы можем идти, сударь?

– Иди, палач! И вытряси душу из этого слуги дьявола! – громко и важно заявил в ответ лейтенант. Он явно работал на публику, что было видно по его улыбке, когда в ответ на его слова толпа зевак разразилась одобрительными криками. Мы неторопливо зашагали следом за стражниками, волочившими еле переставляющего ноги преступника.

– Мастер, а почему нам так просто поверили?

– Слушай, Клод, все никак не могу понять, как в тебе могут сочетаться дурость и ум, – причем это было сказано не зло, а скорее снисходительно. – Народ в городе уже всерьез начал волноваться, того и гляди, соберется толпа, напишет петицию и понесет в городской совет, а к этим жирным свиньям у людей и так причин для недовольства хватает. Представляешь, во что это все могло вылиться?

Я согласно кивнул. Уж кому как не мне это было понятно. Чистой воды политика. На волне возмущения вполне возможны перевыборы, и в городском совете появились бы новые люди.

– Городскому совету надо было хоть что-то сделать, чтобы показать людям, что они не бездействуют, а тут раз! – и на глазах этого самого народа доблестная городская стража хватает слугу дьявола. Волнений в городе не будет, панические слухи, портящие репутацию городу, прекращены, а про городскую стражу и говорить нечего.

– А если бы я ошибся? – спросил я и только в следующую секунду понял, что задавать его не следовало.

– Ты, похоже, не понял, что я только тебе сказал?! Ладно, еще раз повторю. Убийца и слуга дьявола был только что схвачен храбрыми стражниками на глазах людей!

До меня только сейчас дошло, что если бы я ошибся, то этот случай все равно бы использовали, хотя бы потому, что его поимка всех устраивала. Городской совет, купцов, стражу, зевак. Из него все равно выбили бы признание и казнили как убийцу и слугу дьявола.

«Интересно, что бы я чувствовал, помогая пытать невиновного человека?» При этой мысли у меня даже мурашки по спине побежали, и я нервно передернул плечами. Пьер, видно, что-то заметил, потому что решил меня подбодрить:

– Брось, парень, лучше подумай о премии от купцов. Не успеешь оглянуться, как сразу разбогатеешь!

– И сколько ты мне, мастер, выделишь из этой премии? – решил я сразу расставить точки над «i».

Монтре весело усмехнулся, видно ему понравилась прямота вопроса, и ответил:

– Думаю, пару ливров.

– Пару? Вроде купцы десять ливров обещали…

– Ты как ребенок, Клод! Ты забыл, что его схватила стража? Ни капитан городской стражи Бастиан де Брюле, ни его лейтенант, старый сквалыга, своего не упустят. Ничуть не удивлюсь, если они потребуют себе все купеческие деньги.

– И что? Им могут все отдать? – удивился я неожиданному для меня предположению палача.

– Так бы оно и было, если бы в поимке слуги дьявола не участвовал я, палач города Тура, – это было сказано важно и веско. – Причем это произошло на глазах свидетелей и городских чиновников.

«С веками ничего не меняется. Все получает тот, кто стоит у власти».

Стоило нам войти в здание тюрьмы, как сразу стало понятно, что о задержании слуги дьявола здесь уже все знают.

– Пьер, это правда? – сразу встретил нас вопросом Дядюшка Гастон, который, похоже, специально поджидал нас в коридоре, а вместе с ним с полдюжины надзирателей и тюремных стражников, толпившихся за его спиной. Судя по их жадно-любопытным взглядам, они были готовы прямо сейчас выслушать из первых уст подробности «битвы» со слугой дьявола.

– Гастон, все потом расскажу. Со всеми подробностями, – пообещал Пьер, – но сейчас мне надо идти работать.

– Конечно, Пьер, конечно. Мы будем ждать, – послышались голоса собравшихся людей.

Спустившись по лестнице, мы переступили порог камеры пыток. На своем месте, как обычно, сидел помощник прево Робер де Вилан, а рядом с ним расположился писец Жак Кадет. Невысокого роста, упитанный мужчина, большой любитель поесть, причем за чужой счет. Наш убийца с опухшим и окровавленным от побоев лицом сидел на каменном полу, держась рукой за левый бок, между двумя возвышающимися над ним стражниками. В камине горел огонь, а рядом на корточках сидел Жан, но стоило появиться мастеру, как он резко вскочил, в ожидании приказов.

С нашим приходом камера пыток уже не показалась мне такой большой, наверно, поэтому палач сразу выставил Жана и городских стражников за дверь. Только сейчас я смог рассмотреть более подробно нашего убийцу. Это был крепкий мужчина среднего роста, лет тридцати, лохматый и небритый. Шрам на подбородке и тяжелый, пустой взгляд довершали неприглядную картину убийцы. Правда, стоило ему увидеть меня, как он сразу оскалился пеньками гнилых зубов, словно дикий зверь, при этом в его глазах блеснула дикая злоба. Когда я его начал раздевать, убийца, собравшись с силами, попытался меня ударить, но получив кулаком по отбитым ребрам, заорал от боли. В другой раз за такое самоуправство меня бы обязательно отругали, но тут был особый случай, к тому же всем присутствующим самим ужасно хотелось узнать, что собой представляет слуга дьявола.

– Кто ты? Где живешь? Чем себе зарабатываешь на пропитание? – стал задавать обычные вопросы Робер де Вилан.

Убийца, стоя перед ним, только кривился от боли.

– Ты убил честных горожан Фабьена Нуаре и Луи Буланже?

Ответом ему было презрительное молчание.

– На дыбу его! – последовал резкий приказ заместителя прево, который не привык, что его так нагло игнорируют.

Несмотря на сопротивление преступника, он скоро оказался распят на дыбе. Только сейчас, когда деревянные иглы впились ему в спину, я увидел, как в его глазах заплескался страх.

– Кто ты? Где живешь? Чем зарабатываешь себе на пропитание? – снова повторил свои вопросы Робер де Вилан.

Ответом было молчание.

– Палач, начинай! – отдал приказ заместитель прево.

Мы вдвоем налегли на рукоять. Веревки растянули убийцу на столе, прижимая его тело к острым иголкам.

– А-а-а!! – заорал пытаемый.

Еще два щелчка деревянных шестерен, и тело убийцы натянулось, как струна. Теперь он уже не кричал, а визжал от боли.

– Погоди, палач! – задержал пытку помощник прево. – Признаешься ли ты в убийстве достойных горожан Фабьена Нуаре и Луи Буланже?

– Не убивал-л! – надрывно закричал мужчина. – Это не я-а-а!!

– Жан, пиши. Не признает вину, несмотря на использование дыбы.

Перо заскрипело по бумаге.

– Палач, начинай пытку водой.

Я отправился в угол камеры, где рядом с бадьей с водой лежала ржавая лейка. Убийца перенес и эту пытку, окончательно сломавшись лишь на «испанском сапоге». Когда острые металлические шипы, проткнув кожу и мышцы, стали ломать кости ноги, он вдруг завыл:

– Не надо-о! Я все скажу-у! Остановите пытку!

В этот самый момент дверь резко распахнулась, и в камеру вошли три человека. Мэр, а за ним двое чиновников, которых я уже видел сегодня утром.

– Что тут у вас? – сразу спросил член городского совета, при этом не отрывая взгляда от окровавленного убийцы, который громко стонал, дергаясь всем телом, пока я осторожно освобождал его ногу от «испанского сапога».

– Злодей только сейчас стал говорить, – ответил на его вопрос заместитель прево.

– Вот и хорошо. Я тоже послушаю.

– Жак, стул! – скомандовал помощник прево.

Писец торопливо вскочил и подвинул третий стул Броссару. Тот сел и с важностью в голосе сказал:

– Можете начинать.

Так как стоять на ногах убийца больше не мог, мне пришлось подтащить его к лавке, на которой мы обычно сидели, когда не было работы. Посадив, сам встал за его спиной, поддерживая убийцу за плечи.

– Как тебя зовут? – продолжил допрос дознаватель.

– Огюст Сорель.

– Жак, пиши его имя! Чем ты занимаешься, Сорель?

– Ничем.

Заместителя прево, и так уже злого, сейчас прямо перекосило от этого ответа, но он сдержался и сказал тихим голосом, в котором явственно чувствовалась угроза:

– У тебя только одна нога искалечена, Сорель. Если я услышу еще один такой ответ, то пытать тебя будут страшно и долго. Ты меня понял, мерзкий ублюдок?

– Да, ваша милость. Я все расскажу, как есть. Ничего не утаю.

Как и предположил Монтре, Сорель оказался бывшим солдатом, прослужившим несколько лет в войсках герцога Бургундского, после чего дезертировал и прибился к банде. Какое-то время вместе с ними грабил и убивал купцов и путешественников на дорогах. Именно тогда его научил убивать ударом по шее главарь банды Рауль Мизинец. Эту кличку бандит получил из-за отрубленного мизинца на левой руке. Спустя полгода их шайку настигли королевские жандармы и почти всех повесили, только Сорелю удалось уйти от правосудия. Какое-то время он скитался по стране, притворяясь то пилигримом, то бродягой, грабя и убивая мелких торговцев, пока не забрел в Тур. Здесь он сменил «специальность» и стал сутенером, пока не сошелся с одной шлюхой из борделя. Именно она предложила ему план ограбления богатых людей. Богатых и пьяных клиентов она, словно из уважения, провожала до входной двери. Сорель, находившийся поблизости, получал, таким образом, знак и вел свою жертву как можно дальше, чтобы никто потом не смог связать труп с борделем.

– Сколько ты убил человек?

– Я не умею считать, ваша милость.

– Покажи на пальцах.

Тот какое-то время тупо смотрел на свои руки, а потом неуверенно протянул одну из ладоней вперед.

– Пять человек? – Робер нахмурился, обдумывая, как вести дальше допрос, но потом решил вернуться к первоочередным вопросам. – Но это именно ты убил уважаемых жителей города Тура Фабьена Нуаре и Луи Буланже?

– Не знаю их по именам, ваша милость, но отрицать не буду.

– Как зовут богомерзкую шлюху, которая указывала тебе на почтенных людей?

– Мари по кличке Цыганка. Она работает в борделе Толстой Луизы.

– Жак, бездельник, не спи, пиши!

– Помилуйте, сударь! Дайте мне хоть пару минут передохнуть, а то у меня рука совсем занемела.

– Погоди-ка, Робер, – вдруг неожиданно прервал допрос мэр.

Недовольный вид заместителя прево говорил сам за себя, но возражать Броссару он не осмелился, только кивнул, соглашаясь с ним. Мэр поднялся со стула и повернулся к своим людям, стоявшим за его спиной:

– Шарль, ты прямо сейчас пойдешь к лейтенанту и прикажешь ему арестовать эту шлюху. Запомнил, как ее зовут? Иди!

Не успел чиновник выйти, как мэр снова повернулся к заместителю прево:

– Все, что мне надо, я услышал, Робер. Прямо сейчас я иду на заседание совета, где доложу об этом деле. Думаю, что не совру, если скажу, что мы решим назначить казнь этого мерзкого ублюдка и шлюхи в ближайшее время.

– Если, как он говорит, убил пять человек, то это дело требует дополни…

– Робер, это нужно для спокойствия нашего города! – резко оборвал его член городского совета.

Стоило мэру с чиновником выйти, как заместитель прево начал ругаться, потом достал флягу с вином и основательно к ней приложился, после чего настроение у него слегка улучшилось. К тому же он знал, на ком может сорвать свою злость.

– Клод, тупица, живо встряхни эту тварь! Чего этот урод сидит с закрытыми глазами?!

– Мне бы лекаря, ваша милость. Боль жуткая, – неожиданно попросил убийца. – Не могу больше терпеть.

– Да ты у нас тут неженка! – зло рассмеялся заместитель прево. – Привыкай! Мы за тебя еще только взялись, мерзкий убийца! Отвечай: где ты прятал награбленное?

Вместо ответа тот начал надрывно стонать, при этом попытавшись завалиться на бок. Держа его, я чувствовал, как тело Сореля обмякло, а голова упала на грудь.

– Сударь, – обратился к Роберу палач, внимательно наблюдавший за убийцей, – ему действительно нужен лекарь, иначе он может не дожить до казни.

– Лекарь? Не мели чепухи, палач! Вылейте ему на голову ведро воды, и эта подлая тварь сразу придет в себя!

– Сударь, – в голосе Пьера не было возмущения, а только осуждение, но при этом голос звучал твердо.

– Ладно. Хорошо, – недовольно буркнул заместитель прево, понимая, что Монтре говорит не просто так, а исходя из своего большого опыта. – Клод, чего стоишь, глазами хлопаешь! Живо иди и приведи кого-нибудь!

Осторожно положив обмякшее тело убийцы на лавку, я отправился за помощью. Когда обвисшего на руках надзирателей убийцу уволокли за дверь, Дядюшка Гастон привел следующего преступника, а еще спустя два часа заместитель прево отправился на обед.

Время обеда для меня стало своеобразной традицией проводить тридцать-сорок минут на лавочке, за углом тюрьмы. В отличие от палача, которому приносили обед из таверны и тот съедал его на рабочем месте, я закусывал паштетом или колбасой с хлебом, сидя на солнышке. Съев, что взял с собой, я сидел, прикрыв глаза, как вдруг неожиданно услышал чьи-то быстрые шаги, а затем раздался встревоженный голос одного из стражников:

– Клод! Беги давай быстрее! Там приехали!

Открыв глаза, я повернул голову и удивленно спросил:

– Кого там принесло?

– Он еще спрашивает? Да беги ты! Там увидишь!

Вид встревоженного стражника заставил меня вскочить на ноги и помчаться к рабочему месту. К моему удивлению, заместитель прево вместе с писцом уже сидели на своих местах, недовольно глядя на меня, а Монтре вообще одарил меня гневным взглядом. Мне хотелось спросить, что происходит, но согласно моему статусу мне положено молчать в тряпочку, поэтому только и оставалось, что встать рядом с Пьером и ждать, что произойдет дальше. Прошло не меньше пяти минут, как входная дверь снова открылась, и мы услышал громкий голос главного надзирателя:

– Вот мы и пришли, преподобный отче. Проходите сюда.

Спустя несколько секунд порог переступил священник. Следом за ним вошли еще двое монахов. Все трое имели аккуратно выстриженные тонзуры, одеты в белые туники и скапулярии и подпоясаны кожаными поясами с четками. Даже мне, пробывшему в этом времени совсем немного, было несложно различать монахов различных орденов. Если францисканцы имели темно-коричневые рясы, подпоясанные веревкой с узлами, а августинцы – белый шерстяной подрясник с наплечником и черную рясу с длинными широкими рукавами, то сейчас, судя по одежде, к нам с визитом пришли доминиканцы. Я уже знал от Пьера об инквизиции, и поэтому мне было известно, что сейчас во Франции поиск и изобличение еретиков отдано ордену доминиканцев, но при этом, насколько можно было понять из его слов, никакой массовой охоты на ведьм не происходило. Про книгу «Молот ведьм», название которой осталось у меня в памяти, он тоже ничего не слышал, хотя о ведьмах и договорах с дьяволом говорили повсеместно, но при этом без особой истерии.

Как только монахи вошли, все присутствующие вскочили на ноги. Вошедший первым священник осенил всех крестом, потом кратко представился:

– Отец Себастьен. Мне поручено представлять в этом деле нашу святую церковь.

В свою очередь представился заместитель прево:

– Робер де Вилан.

– Чем могу помочь вам, отче?

– У святой инквизиции появились вопросы к человеку, которого обвиняют в том, что он заключил договор с дьяволом и похищал для него души наших добрых горожан. Мы пришли узнать, так ли это есть на самом деле. К тому же до моих ушей долетели самые различные слухи о том, как удалось поймать убийцу, но все они сходятся в одном: первым на злодея указал подмастерье палача. Это так?

Пока он говорил, я исподволь изучал монахов. У старшего инквизитора было худое, аскетическое лицо, впавшие глаза и острый нос, наподобие клюва, а взгляд ощупывающий и цепкий, словно он искал в человеке крючок, за который можно потянуть и вывернуть его душу наизнанку. У его монахов, судя по внешнему виду, были явно разные функции. Один был крепкого телосложения и с каменным выражением лица, у другого были узкие плечи, к тому же он сутулился, а вот его глаза были как мелкие зверьки, все время находились в движении, словно тот старался держать всех нас под контролем.

«Верзила – охранник, а этот… дознаватель? Секретарь?»

Помощник прево коротко кивнул и сказал:

– Это так, отче. Желаете с ним поговорить?

– Да.

– Клод, подойди.

Подойдя к инквизитору, я встал на колени, затем поцеловал протянутую мне руку.

– Ты истинный сын нашей церкви. Как зовут?

– Клод Ватель, отче.

Инквизитор перекрестил меня, потом сказал:

– Расскажи мне, Клод, как ты понял, что это слуга врага человеческого?

Я рассказал ему, как оно есть, но при этом прибавил:

– Он стоял и смотрел на всех с такой гадкой и мерзкой ухмылкой, словно радовался людской беде. Меня словно что-то толкнуло изнутри, и я захотел стереть эту дьявольскую усмешку с его губ!

При этом я постарался вложить как можно больше пыла и искренности в свои слова. Инквизитор очень внимательно меня слушал, ни разу не прервав.

– Отец небесный направляет наши помыслы и деяния, но человек не всегда может услышать за мирской суетой голос Бога, но ты, сын мой, сумел услышать его и сделать все правильно, во славу Господа. Как истинный сын нашей церкви, ты достоин награды.

– Благодарю вас, святой отец, но не за обещание награды, а за ваши слова, которые доставили радость моей душе.

Священник пристально посмотрел на меня, но я так простодушно и радостно смотрел на него, что тот потеплел взглядом, затем перекрестил меня и сказал:

– Да пребудет с тобой, сын мой, благодать божья. А теперь встань с колен, Клод Ватель, и помоги нам узнать истину.

– Приложу все свои силы, отче.

К этому моменту тюремщики уже притащили убийцу от лекаря и посадили на скамью. Инквизитор оглядел его, а затем сказал:

– Не будем терять времени. Давайте начнем.

Как я и думал, сутулый монах с бегающими глазами оказался следователем.

– Огюст Сорель, убийца людей и осквернитель веры Христовой, ты признаешь, что призывал дьявола, чтобы подписать с ним договор? Ты признаешь, что продал душу дьяволу?

Несмотря на боль и замутненное сознание, убийца принялся отрицать свою причастность к каким-либо договорам с нечистой силой. Пока шла игра в вопросы и ответы между инквизитором и убийцей, я по постановке допроса уже понял, к чему клонят инквизиторы. Церковники решили официально объявить Сореля слугой дьявола и тем самым начисто уничтожить слух о нечистой силе, похищающей души. Сорель был уже сломан, как морально, так и физически, поэтому долго не сопротивлялся и вскоре признал, что кровью подписал договор с дьяволом и по его наущению творил темные дела, убивая людей. Когда удовлетворенные инквизиторы ушли, все облегченно вздохнули, правда, за исключением писца, который начал ворчать, что ему прибавили работы и теперь придется делать вторые экземпляры всех бумаг, чтобы отослать их в церковный суд.

Мне снова пришлось сходить за стражниками, чтобы те отволокли стонущего убийцу к тюремному лекарю. Затем Робер заявил, что с него на сегодня хватит, но уйти не успел, так как дверь снова открылась и на пороге появился чиновник из мэрии, который принес заместителю прево какую-то бумагу от городского совета. Отдав ее, он сразу ушел, а мы стали смотреть, как у заместителя прево лицо постепенно становится багровым и злым, а стоило ему дочитать бумагу до конца, как он грязно выругался и швырнул лист на стол.

– Ну чего смотрите, уроды?! – заорал он на нас. – Вы его сюда притащили! Ватель, дубина! Тупой придурок! Чтобы тебя, ублюдка, молния поразила!

Робер еще несколько минут не мог успокоиться, потрясая в воздухе кулаками и ругая меня всеми непечатными словами, которые только знал. Я тут же принял покаянный вид, опустил глаза в землю и стал ждать, когда дознаватель наконец вспомнит про свою фляжку. Судя по всему, новость приложила его так сильно, что он не только осушил флягу до конца, но при этом хрястнул ею об стол, и та отскочила и слетела на пол. После этого он еще минуту стоял, злобно вращая глазами, но солидная доза выпитого вина привела его в чувство, и мы наконец узнали, что было написано в полученном им письме. Как оказалось, городской совет решил устроить казнь не на днях, а уже завтра. В письме говорилось, что казнь назначена на завтра, в полдень, и глашатаи успели сообщить горожанам эту добрую весть. После услышанного нам с Монтре осталось только уныло переглянуться. И так работы хватало, а тут еще и это… Да и Роберу, теперь это было понятно, несладко придется. Уже прямо сейчас ему придется идти в суд и принимать дела преступников, которых приговорили к смерти, так как теперь они взойдут на эшафот вместе с Сорелем. Да и на нашего писца смотреть было жалко, вот-вот расплачется, ведь это ему надо будет расписывать подвиги негодяев, которых завтра казнят.

Глава 6

На следующий день, быстро позавтракав, мастер послал Жана в тюрьму, а мы тем временем отправились на центральную площадь, чтобы осмотреть лобное место, а также приспособление для колесования, которое должны были установить на эшафоте. После короткого осмотра Пьер начал давать указания плотникам насчет установки колеса, а я, спустившись вниз, стоял рядом с помостом и со скукой в глазах смотрел по сторонам.

«Чего вылупились, придурки, – подумал я, бросив злой взгляд на зевак, которые с любопытством смотрели на спор палача и плотников. – Ждите своего часа, тогда и насмотритесь».

Честно говоря, злился я сейчас не на них, а на свою работу. За две с половиной недели моя душа успела огрубеть, как и предсказывал Монтре, но чувство едкой горечи так никуда и не делось. Правда, сейчас мои мысли касались как моей работы, так и Николь, моей подруги. Если она придет смотреть на казнь, а при ее любопытстве и бойком характере у меня и сомнений не было, меня ждет большой скандал и отлучение от ее тела. Изменить что-либо я был не в силах, поэтому и злился. Мои мысли перебил подошедший палач:

– Пошли, Клод. Будем надеяться, что эти бездельники к шестому часу управятся.

Тут же я автоматически перевел в уме средневековые часы на современный лад. Час Шестой у монахов означал шестой час после рассвета или полдень. Средневековый город, несмотря на городские часы, жил и определял для себя время по звону церковных колоколов, призывавших к молитвам, начиная от Часа Первого (около шести часов утра) и кончая Вечерней (на заходе солнца).

– Будем надеяться, – буркнул я.

Неспешно добравшись до тюрьмы и уже спускаясь по лестнице, мы услышали злые крики заместителя прево, который был явно зол и теперь отрывался на Жане, обзывая его всякими грязными словами. Впрочем, мне тоже досталось, стоило только появиться перед его глазами. Пьера он никогда не трогал, ценя его как профессионала в своем деле и как лекаря, чьими услугами он пользовался. Дядюшка Гастон тут же привел нам очередного преступника, и мы принялись за работу. Мы успели рассмотреть два дела, прежде чем за нами пришли. Я закинул на плечо большую полотняную сумку с инструментом и пошел следом за Монтре.

По дороге мы не раз слышали звуки труб и громкие голоса городских глашатаев, извещавших жителей и гостей города о казни убийцы – слуги дьявола. Слушая, народ с особой радостью и возбуждением обсуждал это событие, так как слух о дьяволе с горящими красными глазами, гуляющем по улицам Тура, в местном рейтинге стоял под № 1.

Когда колокола пробили полдень, толпа в несколько сотен людей, обступившая плотным кольцом эшафот и полная радостного ожидания, возбужденно зашумела. Среди толпы четко выделялись сидевшие на лошадях дворяне, окруженные свитой и слугами. На балконах и окнах домов, выходящих площадь, стояли и сидели члены городского совета, именитые дворяне, богатые купцы, вместе с семьями и родственниками. Деревянный помост был окружен шестью стражниками в начищенных нагрудниках и с алебардами в руках. Рядом с лестницей на помосте стоял с важным видом седоусый лейтенант городской стражи в кирасе. Ведь это под его непосредственным руководством был схвачен злодей на месте преступления. Как тут не гордиться! Народ то негромко шумел, то взрывался нетерпеливыми криками. Сквозь толпу нас провел судебный пристав с жезлом, крича:

– Расступитесь! Дорогу палачу города Тура! Расступитесь! Дорогу палачу города Тура!

Увидев нас, народ заорал, заулюлюкал, засвистел. Войдя на помост вслед за Пьером, я снял дублет и закатал рукава нижней рубахи. Во всей этой ситуации был только один плюс: может наконец меня хоть здесь кто-нибудь узнает.

Первой в очереди на виселицу была женщина, бывшая воровка и шлюха по прозвищу Большая Дырка, которая устроилась служанкой к пожилой семейной паре, а спустя три месяца зарезала и ограбила своих хозяев. Вторым шел грабитель и вор, промышлявший на городских улицах. Его схватили рядом с жертвой, с окровавленным ножом в руках. Третьим был муж, который непонятно отчего зарезал беременную жену. Пытку к нему не применяли, так как тот искренне покаялся в суде, полностью признав свою вину. А главной звездой в этом шоу стал ночной убийца, слуга дьявола. Вместе с подъехавшей телегой с преступниками по лестнице взошли на помост глашатай, городской чиновник, наблюдавший за казнью, и священник. Сержанты втащили одного за другим преступников на помост, за исключением Сореля, которого принесли на носилках и оставили лежать на помосте. Я поставил приговоренных к казни на колени, а сам стал позади них. Вперед вышел глашатай, который торжественно зачитал их список преступлений, а затем сошел с помоста. Священник, подойдя к ним, помолился вместе с преступниками, дал поцеловать каждому крест и отошел в сторону. Шлюху нам пришлось тащить на виселицу чуть ли не на руках, так как женщина находилась в полуобморочном состоянии. Даже когда Пьер набросил ей на шею петлю, она никак не отреагировала, как и на призыв священника:

– Покайся, дочь моя!

Когда ее тело дернулось пару раз и закачалось в петле, народ закричал и засвистел, отпуская грубые шутки. Сейчас я уже работал без подсказок. Дав людям полностью насладиться моментом, поднял с колен следующего преступника. Грабитель и вор, с петлей на шее, наоборот, слишком долго каялся, людям это быстро надоело, и толпа взорвалась недовольными криками. Священник быстро сунул ему крест для поцелуя и отошел в сторону. Палач ударил ногой по лесенке, выбивая ее из-под ног казненного, веревка натянулась как струна… С убийцей жены у нас тоже не было проблем. Находясь в какой-то прострации, он смотрел на меня наивными глазами ребенка и делал то, что от него требовали. На суде он сразу заявил, что убил свою жену, но не знает, почему это сделал. Судья решил не ломать себе над этим голову и отправил убийцу на виселицу, хотя, как по мне, ему дорога в сумасшедший дом. Его безропотность разозлила толпу, которая хотела от жертвы решительных слов или действий, на которые можно было остро реагировать, поэтому люди стали обзывать и ругать его, чтобы хоть как-то вызвать ответную реакцию. Только тот никак не реагировал на бурное возмущение и чуть ли не сам сунул голову в петлю. Пьер закончил ритуал ударом ноги, вышибая лесенку, и третье тело закачалось в петле под неистовые крики возбужденной чужими смертями толпы.

Повешение даже сами преступники считали позорной казнью. Так как смерть не наступает моментально, человек испытывает физические страдания и несколько секунд остается в сознании, прекрасно осознавая приближение конца, а в это время все его мучения и проявления агонии наблюдают сотни зевак. К тому же в подавляющем большинстве случаев в момент удушения расслабляются все мышцы тела, что приводит к полному опорожнению кишечника и мочевого пузыря. Понятное дело, что никому не хотелось, чтобы после казни его обгаженное тело в течение нескольких дней болталось в петле на виду у людей, среди которых могли быть его родственники, друзья и знакомые.

Тем временем мы с Пьером, подняв носилки с телом Сореля, переложили его на колесо и стали неторопливо привязывать его изуродованные пытками руки и ноги к колышкам, под его стоны и проклятия. Горожане, найдя новый объект для своих шуток, стали издеваться над его страхом и болью, пока убийца в полном исступлении вдруг не закричал во весь голос:

– Господин мой, дьявол!! Призываю тебя!! Нашли на этих поганых людишек самые страшные болезни и мор, чтобы эти мерзкие твари и дети их умерли в самых жутких муках!! Чтобы заживо гнили их внутренности, а их тела покрылись язвами!! Чтобы…

Сотни горожан, переполненные бурлившими в них чувствами, вдруг разом замолчали, со страхом вслушиваясь в гремевшие на всю площадь проклятия, а затем, взревев, в едином порыве вдруг качнулись к эшафоту. Подогретые вином и разозленные проклятиями, они были готовы смести растерявшихся стражников и, ворвавшись на помост, разорвать на клочки прислужника дьявола. Еще секунда… В этот самый момент вперед неожиданно вышел палач и громко закричал:

– Я палач города Тура, Пьер Монтре!! Данной мне городом властью, только я здесь вершу правосудие!! Кто хочет оспорить мое право – идите сюда!!

Секунда растерянности, и тот самый миг, когда толпа в диком порыве была готова ворваться на помост, чтобы крушить и убивать, был упущен, искра ненависти, готовая вспыхнуть и разгореться во всеобъемлющее пламя, пожирающее все и всех, затухла. Люди еще кричали, сыпали проклятьями, грозили кулаками, но в них уже не было единства. Чтобы погасить последние всплески недовольства, с балкона раздался громкий голос мэра, поставивший в этом противостоянии последнюю точку:

– Палач, делай свою работу!

Монтре, понимая сложность обстановки, не стал медлить. Обойдя распятую на колесе жертву, на секунду замер, примериваясь, затем резко вскинул кованый прут над головой и ударил, ломая кость. Крик боли Огюста Сореля почти сразу утонул в исступленных криках толпы.

Судебный пристав вывел нас сквозь толпу возбужденных людей, а дальше мы уже пошли сами. Палач шел, по привычке стараясь держаться стен зданий, а люди, по той же привычке, отводя глаза, переходили на другую сторону улицы, за исключением подростков, которые провожали нас взглядами. Идя вслед за Пьером, я видел перед глазами не городскую улицу, а пьяную, озверевшую толпу, которая вполне могла нас растерзать, если бы не хладнокровие палача города Тура. Монтре, в этом у меня даже сомнений не было, несмотря на его каменную физиономию, чувствовал себя не лучше. Спустя какое-то время я сообразил, что мы сейчас не идем в сторону тюрьмы. В отличие от меня, Пьер хорошо ориентировался в лабиринте улиц, явно избегая оживленных улиц. Впрочем, ничего удивительного в этом не было, ведь он всю свою жизнь прожил в этом городе, в отличие от меня. Вскоре мы дошли до небольшого рынка, который обосновался рядом с городской стеной. В основном здесь торговали зеленью и овощами приезжие крестьяне. Стоило нам только подойти к одному из них, как он узнал Пьера, затем невольно подался назад, выдерживая расстояние, после чего уткнулся взглядом в разложенную перед ним продукцию. Палач, не теряя времени, достал из сумки небольшую палочку и стал ею тыкать в овощи и зелень. Крестьянин, не поднимая глаз, стал передавать их мне, а я уже укладывал их в сумку. Затем Пьер достал монету и положил ее перед продавцом. Крестьянин хотел что-то сказать, но вместо этого шумно сглотнул, бросил взгляд по сторонам, потом помотал головой и сделал жест рукой: не надо. Палач, с тем же каменным выражением лица, забрал монету, развернулся и пошел прочь. Я только покачал головой: какое-то дурацкое представление. Следующей была лавка колбасника. Стоило тому увидеть нас, как на его лице появилось кислое выражение, но при этом взгляд отводить не стал. Пьер снова стал тыкать палочкой в продукцию, выложенную на прилавке.

– Эта колбаса как? Свежая?

– Вчера свинью забивали! Клянусь святым Марком! Вкусная и душистая, с солью, перцем и душистыми травами.

– Давай два круга. Положи еще штуки… три мясных лепешек. Еще от этого окорока кусок отрежь! Да не хитри, как в прошлый раз! А то отрезал, а там одно сало.

Следующей остановкой стала лавка пекаря, в которой нас ожидала совсем другая картина. При виде нас хозяин лавки даже улыбнулся. Правда улыбка у него вышла какая-то неуверенная, словно виноватая.

«Этот палача не боится. В чем подвох?»

Пока я удивлялся, Пьер делал заказ.

– Дюжину этих булочек и еще вон те вафли. Два каравая. У меня сегодня гости, Луи.

– Да понял я. Себе ты бы, Монтре, вафли не брал. Хорошо отдохнуть! Как там, на площади, все хорошо прошло?

– Тебе сегодня вечером жена расскажет. Спасибо!

Мы вышли из лавки.

– Можно тебя спросить, мастер?

– Если ты насчет Луи хочешь спросить, то он мой клиент. У него суставы рук сильно болят, а у меня для этого мазь есть хорошая. Еще есть вопросы?

– Ага, а зачем нам мясные лепешки?

– Это для Амелии. У нее с зубами плохо, так что лепешки ей будут в радость.

– А что в них?

Палач уже давно перестал удивляться моим наивным вопросам. Наверно, просто считал меня странным парнем, так как не заметить, что своим мышлением я отличаюсь от других людей, он никак не мог.

– Точно такое же мясо, что и в колбасе, приправленное травами и приправами, только здесь оно растертое в ступке.

О праве палача один раз в день прийти на рынок и взять столько продуктов, сколько сможет унести в двух руках, мне уже было известно, и вот теперь я увидел это воочию. Монтре, рассказывая мне о своих привилегиях, при этом добавил, что очень редко пользуется этой возможностью.

– Люди и так мне не рады, так зачем злить их еще больше, – объяснил он мне, почему так делает.

Его объяснения, касавшиеся жизни и быта средневекового человека, по большей части были мне понятны и мало чем отличались от нужд и желаний человека будущего, но когда он пытался объяснить что-либо, имевшее хоть частично отношение к католической вере, то логика из его слов исчезала напрочь. Церковные догмы напрочь заслоняли Пьеру видение нормального, естественного мира, давая искаженную картину. Кроме этого, мне нередко приходилось слышать от него откровенный бред. Стоило мне как-то услышать от него, что насекомые, плесень, черви, мыши и крысы рождаются сами по себе из земли и гнилья, то я тут же решил, что он так шутит, а когда решил уточнить, в чем смысл этого юмора, Монтре обиделся, а затем забросал меня изречениями из трудов античных и средневековых философов и ученых. Больше в таких вопросах я с ним не спорил.

Внутренняя и внешняя политика Франции, география и нации, медицина и история – все эти знания я собирал по крохам, раскладывая по полочкам своей памяти все, до чего мог только дотянуться.

«Повезло мне с Пьером! Ум исследователя. Вот только…» – не успел я додумать свою мысль, как Монтре вдруг неожиданно остановился на одной из улочек. Я сразу бросил быстрый и настороженный взгляд по сторонам, так как нервы после сегодняшних событий были у меня еще на взводе. Не увидев ничего подозрительного, вопросительно посмотрел на палача.

– Там впереди таверна. Зайдешь и спросишь хозяина, затем скажешь ему, что ты от Пьера. Возьмешь пирог с почками, паштет, сыр и вино. Да и скажи ему, чтобы еды дал на большую компанию. Иди.

Переспрашивать и уточнять по поводу его поведения не имело смысла, так как все лежало на поверхности. Сам он, конечно, пойти мог, но зачем пугать клиентов и ломать бизнес?

Хозяин даже не скривился, стоило ему услышать, от чьего имени я пришел, только попросил подождать за углом. Еще спустя пятнадцать минут, нагруженные продуктами, мы, наконец, отправились в дом палача.

Когда мы пришли, нас встретила Амелия с новой девушкой, которую раньше мне не доводилось видеть, а вот Жана, к моему удивлению, не было, хотя у него был нюх на подобные застолья.

«Значит, гуляет в веселой компании», – решил я.

Не успели мы все выложить на стол, как хозяин вдруг неожиданно спросил:

– Девочки, ванна готова?

– Да. Водоносы принесли воду, и часть ее мы уже согрели. Можно уже купаться. Кто пойдет первым? – лукаво улыбаясь, спросила его Амелия.

– Конечно, мы с тобой, подруга.

Пока я пытался понять, это шутка или нет, они вышли из дома. Как-то я рассказал Пьеру про свой поход в купальню, на что тот только рассмеялся и сказал, что следующий раз у меня будет возможность искупаться в ванне. У него дома был таз, в котором мы мыли лицо и руки, к тому же него была печь, что было для частного дома большой редкостью, так что нагреть воду было несложно, что я и делал изредка. Пока я пытался сообразить, где тут может быть ванна, ко мне подошла миловидная девушка.

– Тебя же Клод зовут?

Я кивнул, разглядывая ее. Судя по тонкой, но уже вполне оформившейся, фигуре и юному лицу ей могло быть как пятнадцать, так и восемнадцать лет. Что меня сразу удивило, так это то, что на ее лице не было ни белил, ни краски.

– Угу. А тебя как звать?

– Эмма. Знаешь, как я люблю купаться в горячей воде?! Нет, ты еще не знаешь! Но скоро увидишь! – с ходу затараторила она. – Мы с собой принесли ромашковую воду и марсельское мыло. Я тебе нравлюсь?

«Судя по пустой болтовне, ей лет пятнадцать, не больше».

– Погоди, девочка. Расскажи, что у мастера за ванна?

– Как, ты не знаешь?! Ты же у него живешь! – девушка округлила от удивления глаза. – Ты действительно странный. Так и Амелия говорит. Хотя она слышала от Пьера, что ты сообразительный малый. А ты и в самом деле красавчик. Так я тебе нравлюсь?

Ее наивная болтовня помогла мне полностью расслабиться, окончательно забыть события сегодняшнего дня, словно не было виселиц и озверевшей толпы.

– Очень.

– Мне многие говорили, что у меня красивая грудь, а один менестрель даже сказал, что у меня задница, как у богини. Грех так говорить, но мне понравилось.

Мне стало смешно, потому что она не играла наивную простушку, а говорила, что думала.

– Я тоже хочу посмотреть на твою божественную задницу.

– Быстрый какой. Успеешь! Так ты совсем не знал о ванне? У него же есть сарайчик за домом, а там стоит большая деревянная бадья, а главное, у Пьера есть печь, на которой можно погреть воду. Это так здорово! Мне как-то довелось быть дома у Жулио Габра, торговца тканями. Ах, какая у него кровать! Мягкая, словно облако! Он очень богато живет, а печи у него нет. И в городе почти ни у кого нет печи, только у пекарей. Ты это не знал?

– Знал. А откуда столько воды взяли?

– Ты не странный, ты смешной, – засмеялась девушка, ей, похоже, нравилось мне все объяснять. – Да были бы деньги! Тебе сколько хочешь воды доставят за пару мелких монет уличные водоносы. Богатые так и делают! Им горячую и холодную воду доставляют. Ты даже этого не знаешь! Откуда ты родом?

Отвечать я болтушке не стал, а вместо этого начал рассказывать:

– Был я недавно в одной купальне…

– И ты мне это говоришь! Знаю я все про них, – не дав сказать, перебила меня взбалмошная девчонка. – В городе есть раздельные бани, мужские и женские, но там дорого, поэтому я там не была, зато ходила несколько раз в общую купальню, но там девушке боязно. Иной раз студенты компанией приходят и сразу руки распускают, лезут куда не надо. Ой, забыла! Амелия же мне сказала: стол приготовить. Давай, чего сидишь!

Не успел я выложить на стол пирог, нарезать на деревянной доске мясные лепешки и колбасу, как девчонка опять вспомнила:

– Ой! Опять забыла! Ставь воду на огонь! И подбрось дрова, огонь почти угас!

Только я поставил греть воду, как она подошла, плотно прижалась ко мне всем телом, положила руки мне на шею и сказала чуть капризно, надув губки, словно маленькая девочка:

– Ну-ка, покажи быстро, как я тебе нравлюсь.

Шевеление в области штанов не осталось незамеченным.

– Ого, – негромко сказала она и для достоверности провела по гульфику рукой. – Похоже, наша улитка вылезла из своей раковины.

Не успел я перейти к активным действиям, как девчонка резко вырвалась у меня из рук с криком:

– Ишь, какой быстрый! Еще не время!

Еще минут через двадцать вернулся Пьер с Амелией. Судя по их довольным лицам, им понравилось купаться. Ни слова не говоря, я отправился смотреть, что собой представляет ванная палача. Зайдя за дом, я увидел самый настоящий сарай, который палач приспособил для купания. Это было полутемное помещение, с небольшим окошком под потолком и полом, засыпанным тростником. На полочке, над самым входом горела свеча. У стены я увидел скамейку, на которой стоял небольшой кувшинчик, а в грязной луже расположилась деревянная бадья, имеющая форму овала, в которой где-то на треть плескалась грязная вода.

– Просто отлично. Мне еще и убирать за ними! Мать вашу! – не сдержавшись, я выругался на русском языке, после чего принялся готовить себе ванну. Сначала вычерпал и вылил с десяток ведер грязной воды на землю за сараем, потом залил холодную воду и горячую. В итоге получилась слегка теплая ванна, что абсолютно не радовало мою душу. Пришлось сходить за новой порцией горячей воды. Налил и только стал раздеваться, как появилась девчонка с маленьким свертком в руках. Как оказалось, это было марсельское мыло, которое, как я уже знал, считалось самым дорогим.

– Погоди, Клод! Где ромашковая вода? Ага, – и она бухнула из кувшинчика какую-то вязкую жидкость и сразу в воздухе поплыл цветочный запах.

– Как тебе? Правда, вкусно пахнет? – спросила она меня и принялась раздеваться. Хотя света было немного, но и его хватило, чтобы увидеть крепкую грудь с задорно торчащими сосками, покатые тугие бедра и мохнатый холмик между ног. Девушка не только не стеснялась своей наготы, а наоборот, принимала откровенные эротические позы. Ванна палача была мало приспособлена к сексу, к тому же Эмма разошлась не на шутку, брызгалась, щипалась, вела себя как непоседливая девчонка, правда, при этом повадки опытной шлюхи никуда не делись. Мыло, теплая ароматная вода, молодое и упругое женское тело – все это помогло мне смыть накопившуюся за последние несколько дней усталость и напряжение.

Спустя какое-то время мы вылезли из ванной, вытерлись, надели чистое нижнее белье и отправились в дом, к столу. Пьер и Амелия, похоже, пока нас не было, перенесли любовные упражнения из ванны на кровать, потому что, когда мы вернулись, за столом сидел один палач, а мадам появилась из его спальни спустя несколько минут, поправляя прическу.

Посидели мы неплохо. Когда колокола ударили к вечерне, Амелия попрощалась и ушла, так как в городских борделях начиналось самое горячее время, но при этом разрешила остаться Эмме с условием, что та наведет порядок в доме и в ванной. Девушка с радостью согласилась. Мы с Пьером неспешно беседовали, попивая вино, пока девушка хлопотала по дому. Так неудавшийся с самого начала день закончился весьма приятным и уютным вечером.

Следующий день продолжил нас радовать приятными новостями. В тюрьму неожиданно явился городской чиновник и торжественно вручил Монтре кошелек с деньгами в качестве благодарности от городского совета.

«Все-таки совесть у властей есть. Сообразили, что если бы не Монтре, то вчера вместо шоу могло бы выйти знатное побоище».

Заместитель прево и писец при вручении награды только проводили толстый кошелек завистливыми взглядами, зато Дядюшка Гастон, узнав об этой новости, засиял как новенькая серебряная монета, явно рассчитывая на даровую выпивку. В первую половину дня мы неспешно разобрали два дела: убийцы и поджигателя. Вернувшись после обеда на рабочее место, я привычно ожидал появления в дверях очередного преступника, которого приведут надзиратели, но вместо него порог переступил хорошо одетый мужчина в сопровождении главного надзирателя. Он оказался представителем городской торговой гильдии, после чего выдал Монтре часть премии, которую обещали купцы. Когда я услышал, что она составила всего три ливра, я обиделся.

«Да это просто наглое воровство! – возмущался я в душе, глядя на почему-то довольное лицо палача. – Ободрали нас как липку, а он радуется!»

Как бы то ни было, палач оказался прав в своем предположении, и большая часть денег досталась городской страже, но мы все-таки получили свой кусок пирога. Вечером мой непосредственный начальник, Пьер Монтре, поступил, как честный человек, выделив мою часть премии, которая составила один ливр. Для нищего бродяги, у которого три недели тому назад не было даже обола, я, можно сказать, разбогател. К тому же я скоро должен был получить зарплату за две недели и неплохие премиальные за сверхурочные работы.

– Как собираешься хранить? – и Пьер кивнул на мешочек с серебром и медью, лежавший передо мной на столе.

– Доверю их тебе, мастер.

За все то время, что я прожил в доме палача, у нас с Монтре сложились неплохие отношения. Ему не хватало грамотного и понимающего собеседника, с которым можно было поговорить на разные темы, обсудить или поспорить. Я старался контролировать себя, чтобы не сболтнуть лишнее, при этом старательно изучал нюансы старофранцузского языка и стараясь узнать как можно больше об этом мире. Срок соглашения, который мы заключили с Монтре, скоро заканчивался, а деньги, причем приличные, давали мне независимость. Теперь я мог снять комнату в городе и не торопясь присмотреться к какому-нибудь ремеслу или делу, которым можно заняться на первых порах. Правда, скорее всего, мне придется переехать в другой город, так как здесь меня уже знали как подмастерье палача.

Теперь наступило время подумать о том, что мне делать дальше. Я уже прикидывал свои возможности в соответствии с истинным положением вещей. Военное дело для меня было закрыто по причине полного отсутствия навыков владения средневековым оружием. Единственным оружием, что более или менее мне подходило, являлся арбалет. К этому я мог еще прибавить основы ножевого боя. Мое знание приемов рукопашного боя вполне могло сработать с грабителем, вооруженным ножом, но бесполезно против рыцаря, закованного в железо и с детства умеющего владеть мечом и копьем. К тому же у меня не было ни малейшего желания умереть на поле боя с копьем в животе или при штурме замка со стрелой в горле. Когда я спросил Пьера о возможности устроиться в другом городе стражником или писцом, Монтре усмехнулся и сказал, что в стражники или в мэрию мне путь закрыт по одной простой причине: туда берут только своих.

– Я тебе сейчас кое-что скажу, а ты парень сообразительный – должен понять, что к чему. Королевский сержант в нашем городе получает один су в день, что в три-четыре раза меньше заработка квалифицированного ремесленника. О чем это говорит тебе, парень?

Я задумался, правда, ненадолго.

– У стражников есть дополнительные доходы, причем не всегда честные.

– Правильно. Ты парень ловкий и грамотный, а значит, можешь попробовать пойти в услужение к купцу, вот только не думаю, что тебе придется по душе угождать своему хозяину. Можешь пойти на улицу торговать или в коробейники податься. Плечи у тебя широкие, физиономия симпатичная, деньги есть. Может, что и получится, – он помолчал, задумчиво глядя на меня, а потом спросил: – Клод, а может, ты не будешь ломать себе голову и останешься со мной?

– Нет, мастер, это не мое.

– Понимаю. Могу дать тебе еще один совет. Внешностью тебя бог не обидел, так используй этот подарок. Найди себе вдовушку с деньгами или со своим делом. Хочешь попрошу Амелию?

«Нет, это тоже не мое», – подумал я, но говорить ничего не стал, только отрицательно качнул головой.

– Ну, тогда я даже не знаю, какое дело тебе еще можно предложить.

Несколько раз я специально забредал в кварталы ремесленников, пытаясь ощутить внутри себя интерес к какому-нибудь ремеслу, но ничего во мне не дрогнуло и не отозвалось, за исключением того, что меня чуть не вывернуло от отвратительного запаха, стоило мне подойти к мастерским кожевенников.

«Может, поехать на Русь? Но там тоже архаичный язык, который мне придется изучать, и такая же незнакомая мне жизнь. Да и историю Руси я не знаю, так же, как и Франции. Есть ли смысл в этом переезде?»

Правда, одна мысль за время моих размышлений все же сформировалась, стоило мне наткнуться на одной из городских улиц на ганзейских купцов. Идя, они громко говорили между собой по-немецки, обсуждая какую-то сделку, и я, пусть через слово, а то и через два, но все же понял, о чем шел разговор. Сразу в голову пришел вопрос: а не сделаться ли мне переводчиком? У меня всегда были способности к языкам, а тут я уже знал основы трех языков. Есть с чего начать. При этом было понятно, что придется упорно трудиться полгода-год, но зато потом можно поехать в крупный портовый город и попробовать устроиться при дворе местного правителя, причем не обязательно во Франции. Не то чтобы мне этого сильно хотелось, вот только мой шпионский опыт здесь никому и даром не нужен. Как и я сам.

В который раз я попробовал обобщить проявившиеся во мне странности, возможно, дающие подсказку к прошлому моего тела. Фразы на латинском языке могли говорить, что тот Клод мог быть монахом, но и это предположение скоро дало трещину. Когда мы с Николь как-то гуляли, я вдруг мысленно стал подпевать уличному музыканту, мимо которого проходили. Слова этой баллады мне были явно знакомы, но стоило мне сосредоточиться, как все исчезло из моей памяти. И мелодия, и слова. Дождавшись, когда менестрель закончил петь, я бросил ему мелкую монету и попросил у него инструмент, чтобы попробовать сыграть. Пальцы привычно обхватили гриф. Ударил по струнам… и все. Мышечных рефлексов хватило только на простой перебор струн. Похоже, тот Клод когда-то умел играть, а я – нет. Своим экспериментом я только рассмешил девушку, которая подумала, что я хотел подобным образом произвести на нее впечатление.

Этот случай привел меня к мысли, что, возможно, я был уличным музыкантом, но так как в той жизни я никогда не испытывал трепета к музыке, то и сейчас не собирался идти по этому пути. К тому же уличные артисты здесь считались на уровне живодеров и проституток, то есть относились к низшему социальному слою. Была еще одна причина. Та одежда, в которой я очнулся на берегу реки, никак не могла принадлежать уличному музыканту. Был еще один непонятный случай, когда я решил навестить Николь и узнать, была ли та на казни, но не застав девушку дома, пошел обратно, а спустя какое-то время заметил, что за мной следят. Прилично одетый мужчина, средних лет, сначала неуклюже следил за мной, а потом пару раз забегал вперед, но так как он не подходил ко мне и не пытался заговорить, я решил, что он выпил вина, узнал во мне помощника палача и теперь валяет дурака. Я уже знал, что реакция простых людей на палача и его помощников весьма неадекватна, поэтому не обратил на него никакого внимания, но в какой-то момент мне пришло в голову, что это именно тот человек, знавший меня прежнего, но по какой-то причине побоявшийся подойти. Только я решил с ним поговорить, как тот уже пропал, затерялся в толпе. Мне только и осталось, что обругать свою тупую голову всякими нехорошими словами.

Если судить в целом, то моя жизнь складывалась пока неплохо, за исключением самой работы. У меня была крыша над головой, бесплатная еда и пародия на ванную комнату. Помимо премии, я очень неплохо заработал за время Королевской ярмарки. Палач каждую неделю передавал в городской совет перечень скрупулезно расписанных пыток со всеми переработками, заверенный заместителем прево. Да и с Николь мне повезло. В тот день она была у заказчицы и опоздала на казнь, а когда пришла, то на площадь уже было не втиснуться. Она немного послушала, как орет народ, а затем ушла оттуда в расстроенных чувствах. Я сначала обрадовался ее словам, а потом задумался: как это стоять с любимой девушкой в обнимку перед эшафотом и смотреть на предсмертные судороги повешенного. Не то чтобы меня покоробило, но в целом мне картина не понравилась.

Здесь люди по-другому смотрят на многие вещи, при этом нередко говорят, что думают, не скрывая своих чувств и эмоции. Хитрецов, обманщиков и лжецов в эти времена тоже хватало, но их попытки, по крайней мере для меня, выглядели просто и наивно, а главное, логики у них и в помине нет, правда, теперь меня это не удивляло. Как человек мог последовательно и разумно мыслить, если у него над головой ангелы играют на арфах, ублажая души праведников, а под ногами, глубоко под землей, черти мучают души грешников. Люди всерьез верили в домовых и призраков, в то, что ведьмы устраивают шабаши, где развлекаются со своими любовниками-чертями, а не упокоенные мертвецы встают из своих могил и бродят в поисках живой плоти.

Многие утверждали, что видели все это своими глазами, а другие им верили, хотя надо признать, что не все были такими доверчивыми. Взять хотя бы Пьера Монтре, палача города Тура, с которым мы как-то разговорились на подобную тему. Сам по себе глубоко верующий человек, он исходя из своих знаний, не верил, что человек может обратиться в волка или что ведьма может летать на метле, как не поверил слухам, что дьявол похищает души людей, так как знал, в чем причина смерти горожан. Пьер умел не только разумно рассуждать, но и отделять второстепенное от главного, что было не менее важно для хитросплетений французской политики. Я весьма обрадовался, когда узнал, что он достаточно серьезно интересуется этим вопросом. После пары бесед мне стало понятно, что внутренняя политика Франции строится вокруг противостояния двух европейских государей – Людовика XI и его формального вассала Карла Смелого, герцога Бургундского, который по статусу и по размерам своих амбиций не уступал королю. От него же узнал, что Столетняя война с Англией закончилась около двадцати лет тому назад, но легче не стало, так как после ее окончания начались распри вельмож, которые, за отсутствием общего врага, который их раньше сплачивал, перессорились друг с другом, а некоторые даже оказались в смертельной вражде со своими семьями. Убийства своих близких стали обычным делом. Графы и герцоги, казалось, перенесли жестокость, боль и кровь с полей битв в свои земли, в мирную жизнь.

– Взять Жана Люксембургского, сеньора де Обурдена, прославленного военачальника, которого в своих хрониках Оливье де Ла Марш называет «превосходным рыцарем, одним из самых уважаемых в свое время». Еще в своем детстве я слышал, что после взятия города Шомон в графстве Шароле он обесславил свою победу тем, что приказал повесить сто пленников. А когда после окончания войны с Англией вернулся домой, он преподал своему племяннику, юному графу Сен-Полю, урок, приказав тому убивать связанных и беспомощных военнопленных во дворе своего замка. Дядя указывал на человека, племянник наносил удар, и горячая кровь проливалась на землю. Люди говорили, что в тот день сорок человек распрощались со своей жизнью, – рассказывал мастер. – Уже позже я понял, что война с англичанами на протяжении сотни лет наложила на французских дворян особый отпечаток свободы, так как им часто приходилось самим принимать решения, сражаться на свой страх и риск, защищая свои земли, без оглядки на сюзерена. Теперь, когда война закончилась, им было трудно отказаться от привычной жестокости и вседозволенности, к которой их приучила война – быть полноправными владыками в своих землях. Крупнейшие вассалы, такие как герцоги Бургундский, Бретонский, граф Жан V д’Арманьяк, стали оплотами сопротивления королевской власти. Следуя их примеру, каждый феодал старался отстоять свою независимость, насколько ему позволяло удаление от королевского двора и неприступность его замков. Все эти мелкие тираны, чувствуя себя королями на своей земле, не считаясь с королевскими законами и пользуясь своей безнаказанностью, творили, что хотели. Для них пытки, изнасилования и убийства были самым обычным делом. Помимо произвола своих дворян, страну, которую постоянно сотрясали междоусобные войны, наводнили вооруженные шайки наемников, предлагавшие свои услуги тому, кто даст им больше денег, а когда на них не было спроса, брали штурмом замки, которые потом нередко использовались как убежища, или небольшие города, которые грабили, творя беззаконие, захватывали в плен знатных людей для получения выкупа, облагали данью беззащитные селения и прилегавшие к ним земли.

– Зачем использовать наемников? – поинтересовался я. – Не проще ли создать свою армию.

– Так повелось с незапамятных времен. Взять хотя бы женитьбу нашего короля на Маргарите Шотландской. Его отец, Карл, вместе с приданым невестки получил еще десять тысяч воинов от шотландского короля. Ему тогда очень были нужны солдаты. Еще я как-то слышал, что армия герцога Бургундского сплошь состоит из одних наемников: немцев, англичан, фламандцев, итальянцев. А сколько таких солдат бродит по стране. Грабят, жгут, убивают.

Он рассказал мне, что спустя столько лет страна все еще переживает последствия войны с Англией, а при этом до сих не прекращается внутренняя, гражданская война, которую ведет Людовик XI со своими феодалами, пытаясь укрепить королевскую власть. Сейчас ему противостоял ряд могущественных вассалов, которые не только наплевательски относились к своим обязанностям, но и при малейшем поводе были готовы восстать против своего государя и сюзерена – французского короля. Как рассказал Пьер, они даже создали коалицию под названием «Лига общего блага», во главе которой стоит герцог Карл Смелый, владевший Бургундской провинцией и лучшей, богатейшей частью Фландрии. Он сам по себе был настолько богат и силен, что ни в могуществе, ни в великолепии не уступал королевскому двору.

– Прямой, смелый, решительный и жестокий воитель. Он постоянно воюет со своими соседями, за что и получил свое прозвище – Смелый. Говорят, когда он подавил мятеж в Льеже, то улицы города были завалены телами убитых горожан и залиты потоками крови, а в Маасе не было видно воды из-за плавающих в ней трупов. Город грабили три дня, после чего его подожгли, и тот, как рассказывали очевидцы, горел еще целую неделю…

Раньше, в той жизни, услышав подобное, сразу бы решил, что тут явное преувеличение, но теперь я был готов поверить тому, о чем рассказывал мне Монтре.

– Ходят слухи, что он хочет примерить трон и корону. Он даже ведет об этом переговоры, через послов, с другими правителями.

– А что король? – поинтересовался я. – Думаю, ему такое желание Карла не нравится.

– Конечно же не нравится. Он спит и видит, как присоединить Бургундию к своим владениям.

– А сам король? Что он за человек?

– Про него разное говорят. В отличие от Карла Бургундского с его пышным двором, воинственностью, любовью к славе и почестям, в нашем короле нет даже искры той благородной рыцарской отваги, хотя, как я слышал, в битве при Монлери он показал себя достойно. Нашему королю не интересна боевая доблесть и не нужна слава победителя, он не устраивает рыцарских турниров и пиров для своих придворных, у него даже нет богатого двора, как и положено королю. Говорят, чтобы высмеять рыцарские доблести, он, присутствуя на одном турнире, пригласил здоровенного мясника с дубиной, где тот расправился с несколькими рыцарями. Наш христианнейший король Людовик, в отличие от остальных правителей, равнодушен к женщинам, предметам роскоши и почестям.

– И что? Ему совсем ничего не нужно?

– Почему? Он, как и любой человек, подвержен страстям. Это охота. Его королевский замок, Плесси-ле-Тур, расположен в двух лье от нашего города. Люди говорят, что там великолепные охотничьи угодья и наш король частенько там охотится на оленей и кабанов.

– Погоди, мастер. Ведь в Амбуазе тоже есть королевский замок. Или я что-то путаю?

– Он же король! – сейчас в его голосе звучало возмущение непониманием простых вещей, о которых знают маленькие дети.

– Понял, – я не стал требовать объяснений на эту тему, потому что и так стало понятно, что у правителя Франции должно быть очень много замков, а иначе какой он король. – А что еще его интересует?

– Власть над людьми, как и любого другого правителя, но в отличие от них наш король использует ее для объединения страны. Наши и иноземные купцы хвалят его, говорят, что он многое делает для развития торговли и ремесла.

«Какой-то неправильный король получается. Местами даже прогрессивный. Что-то тут не то», – усомнился я, а затем задал новый вопрос:

– А что герцоги и графы? Им, похоже, такой король не нравится.

– Конечно же нет. Наш король не любит воевать, а те не могут жить без войны, потому что они, как и все разбойники, живут грабежами и разбоем, разоряя простых людей. Вельможам не нравится, что король ограничивает их жестокость и жадность, заставляя склонить перед ним голову и подчиняться королевскому закону. Они просто плещут злобой и брызгают бешенством только от того, что не они стоят у трона его величества, а простые люди. Правда, не могу при этом сказать, что это славные и честные люди, так как про них разные слухи ходят, но при этом они телом и душой преданы королю.

«Еще бы. Из грязи в князи. Они без него пустое место. А ты, Пьер Монтре, похоже, у нас монархист».

– Про одного мне довелось слышать. Его называли Оливье-Негодяй, или…

– Да знаю я, о ком ты говоришь. Это Оливье ле Дэн – брадобрей и советник короля. Кроме него еще есть Луи Тристан Лермит, который является королевским прево, начальником полицейской и судебной службы его величества. У него есть заместитель по имени Жильбер Гошье. Вот с ним мне довелось встречаться…

Я бросил на Монтре вопросительный взгляд.

– Что ты так смотришь? Да, пришлось мне как-то быть в королевском замке. У королевского прево заболел палач, а дело было срочное. Гошье тогда и вел допрос. И знаешь, что я тебе скажу, Клод. Будет лучше, если твоя дорожка никогда не пересечется с этими людьми.

– Так он тоже не дворянин, этот Гошье?

– Нет. Как и Тристан Отшельник. Умные люди говорят, что наш король окружил себя выходцами из незнатного сословия, потому что так они ему всем обязаны, а значит, находятся в полной его власти.

– Ну, а сам король, он что за человек?

– В народе про него разное говорят, но из того, что мне доводилось слышать от умных людей: это умный, расчетливый и коварный правитель. Еще он мстителен и жесток, не знает ни милосердия, ни пощады, когда преследует своих врагов. В его замке, кроме обычной тюрьмы, есть подвал, где стоят клетки, в которых король содержит наиболее знатных врагов. Заключенный в них пленник может там только лежать или сидеть, а вот выпрямиться во весь рост у него нет такой возможности. Еще я согласен с мнением одного ученого человека, который сказал так: наш король управляет страной золотом, коварством и хитростью. Помимо этого, он очень религиозен. Много жертвует храмам и нищим. Ведь недаром про него в народе говорят: «христианнейший лис».

«Злой и коварный гений, мастер хитроумных комбинаций. Впрочем, какова эпоха, таков и король».

Глава 7

Через неделю, сразу после завершения Королевской ярмарки начались большие праздники. Оказалось, что у добрых католиков очень популярно празднование дня святого Иоанна Крестителя (24 июня). В этот день и последующие вплоть до дня святых Петра и Павла (29 июня) люди разжигают костры, как в деревнях, так и на городских площадях.

Утром люди шли в церковь, послушать праздничную мессу. А днем народ, празднично одетый, с дудками и трубами, ходил по городу, пил пиво и вино, плясал и водил хороводы вокруг костров, а вечером городские власти устроили пускание фейерверков и факельные шествия. На городских площадях почти непрерывно шли выступления и представления артистов, певцов, жонглеров и акробатов. Кроме этого, артисты, с разрешения городских властей, устраивали шумные, красочные шествия по центральным улицам, веселя народ своим пением, звуками рожков и барабанов.

Когда я спросил у Пьера, как мы будем работать в праздники, тот засмеялся и сказал, что точно так же, как городская стража и добровольные пожарные. Из чего нетрудно было сделать вывод, что без преступлений и пожаров не обходится ни один праздник. Правда, мое огорчение по поводу неудавшихся праздников компенсировалось моим прекращением контракта и возвращением свободы, а особенно я обрадовался, когда нам сказали, что на праздники состоится казнь, так как теперь это ко мне не относилось.

«Теперь это не моя забота», – радовался я, при этом бросая на хмурого и трезвого Жана ехидные взгляды.

В день казни, как и ожидал, я получил от мастера выходной, поэтому сразу после завтрака ушел, провожаемый завистливым взглядом Жана. Выйдя на улицу, сразу направился в сторону дома Николь.

Девушка только встала и еще окончательно не отошла от сна. Я целую ее лицо, ласкаю грудь, пока та не становится твердой, затем рывком задираю нижнюю юбку и, обхватив бедра, резко тяну ее на себя. Она тихо охнула, когда я вошел в нее, и замерла, стоило мне начать ритмично двигаться. Замираю на какое-то мгновение, наслаждаясь, но нетерпеливый рывок ее бедер заставляет меня снова начать движение, затем в какой-то момент нежность исчезает, на ее место приходит животная страсть…

Утомленные, мы какое-то время лежали, а потом стали приводить себя в порядок. Хотя я был бы не против продолжить наши любовные игры, но Николь заявила, что ей мало праздника в кровати, она хочет вина, веселья и танцев. После того, как привели себя в порядок, мы вышли на улицу и первым делом направились в таверну под названием «Веселый гусь». Там я решил побаловать девушку, взяв вместе с едой вместо обычного вина довольно дорогой алкогольный напиток под названием «гипокрас». Согласно рецепту, озвученному нам хозяином заведения, тот состоял из самого лучшего бургундского вина, сильно подслащенного медом и приправленного «королевскими», то есть благородными, пряностями (корицей, имбирём, гвоздикой).

Николь, попробовав его впервые в жизни, сказала, что никогда в жизни не пила вкуснее вина, после чего, лукаво улыбнувшись, тихо сказала, что у нее найдется способ, чтобы отблагодарить меня. На закуску мы взяли риссоли (слоеные пирожки) с начинкой из сыра, рубленой свинины и мелко нарезанных вареных яиц.

Первым делом мы отправились на ближайший рынок, откуда уже с утра доносились веселые крики и музыка. Я собирался выстроить маршрут нашей прогулки так, чтобы исключить посещение казни, да и сама девушка не заявляла подобного желания, ей пока хватало праздничной атмосферы, веселых и нарядных людей, которые шли, приплясывая и распевая песни. Где-то звонко запела труба, и тут же ее звук подхватили рожки. Вместе со звуками праздника мешались громкие голоса уличных торговцев, снующих в праздничной толпе.

– Вкусный шампанский сыр! Самый вкусный сыр из Бри!

– Лучшее бургундское вино! Радует душу и веселит сердце!

– Пирожки с угрем! Горячие пирожки с курицей и душистыми травами!

Добравшись до ближайшего рынка, мы остановились и стали смотреть представление, правда, с середины действия, но Николь это не смущало, так как, похоже, она уже видела этот спектакль. Стоило закончиться представлению, как девушка схватила меня за рукав и потащила дальше, через праздничную толпу, пока мы не наткнулись на торговку певчими птицами. Какое-то время стояли и слушали птичьи трели, потом, увидев торговца-лоточника, я купил ей в подарок румяна и пузырек с растертым в пыль крахмалом для женских лиц, который заменял здесь пудру. Николь всему радовалась, все ей было интересно – она подпевала менестрелям, заливисто смеялась смешным сценкам, которые изображали бродячие артисты, восторженно тыкала пальцем в кукол, словно маленькая девочка. Мне же, честно говоря, было скучно, но при этом улыбка не сходила с моих губ. А как я заливисто и весело смеялся!

Неожиданно у самого края рынка она вдруг заметила группу людей, собравшихся у стола, покоящегося на козлах, и, схватив за руку, потащила меня туда. Девушка явно знала, что там происходит, а мне пока было невдомек. Стоило нам подойти, как я увидел сидевшего за столом, хорошо одетого толстяка в черной бархатной шапочке и плаще с серебряными галунами. За его спиной возвышались два сержанта с кинжалами и мечами на поясе. Рядом с менялой пристроился его помощник – худощавый юноша. Он взвешивал монеты на маленьких весах, а толстяк вписывал цифры в реестр.

«Да, Николь, права, на это надо посмотреть».

Перед менялой я увидел возвышающиеся на столе горки золотых, серебряных и медных монет. Экю, ливры, серебряные монеты Лотарингии, монеты Англии и Кастилии. Тут были даже венецианские дукаты, папские экю и имперские гульдены. Позже мне стало известно, что менялы за каждый обмен брали свою долю – двадцатую часть. Николь какое-то время смотрела на столбики из монет, потом тяжело вздохнула, и в ее глазах, где только что прыгали озорные смешинки, появилась грусть.

– Что с тобой? – спросил я девушку, хотя уже догадался, почему так резко изменилось ее настроение.

– Как бы мне хотелось иметь столько денег, – простодушно сказала она, а потом вдруг посмотрела мне в глаза и неожиданно спросила: – Тебе разве не завидно, что у одних есть все, а у других ничего?

Я пожал плечами.

– Ладно. Пошли.

Следующей нашей остановкой стала палатка гадалки. Пожилая женщина в пестром платье гадала молоденькой девушке. Когда мы подошли, обе склонились над доской, лежавшей на коленях у гадалки, на которой были разложены карты с цветными картинками.

– Опрокинутый акробат… Любовник, тоже опрокинутый… Богадельня! О небеса! Остерегайся этого человека, милая. Тебе грозит невиданный обман, а за ним придет несчастье. Теперь возьми следующую карту. Дитя мое, это старец, хотя может быть монах или священник! Только он один отведет твое горе…

Девушка, которой предсказывали будущее, вдруг горестно схватилась за голову. Гадалка попыталась ее успокоить:

– Не нужно так уж печалиться, милая. Карты подсказывают, но не всегда говорят точно. Просто будь настороже.

– Святая дева Мария! – с каким-то страданием в голосе воскликнула девушка. – Неужели это тот, кого я считала таким честным и благородным?! Мое сердце разрывается! И моя матушка…

Глаза девушки наполнились слезами, она вдруг резко вскочила и исчезла в толпе. Мы проводили ее взглядами и пошли дальше. Впереди нас ждала вкусная еда, вино и секс.

Оставалось два дня до окончания нашего договора с Монтре, чему я мог только радоваться. К тому же сегодня наш рабочий день закончился на три часа раньше, так как у заместителя прево внезапно заболел живот, и он, недолго думая, объявил об окончании рабочего дня. Вернувшись с работы, мы только сели за стол, чтобы поужинать, как вдруг раздался сильный стук в дверь. Мы, все трое, недоуменно переглянулись, так как гостей сегодня не ждали, а внеурочный стук ничего хорошего для нас не сулил. Значит, что-то случилось в городе, раз потребовался палач.

– Жан, открой!

Спустя пару минут в комнату вернулся растерянный Жан.

– Мастер, там пришел Дядюшка Гастон… и еще какой-то важный дворянин со стражниками, – палач не успел подняться из-за стола, как Жан добавил: – Им нужен Клод.

Ответной реакцией стало гробовое молчание, затем на мне скрестились взгляды Пьера и Жана. К чести Пьера, он сообразил быстрее всех:

– Клод, вставай. Пошли узнаем, что незваным гостям от тебя надо.

Когда мы с ним вышли, я увидел, что у порога мялся с растерянным лицом старший надзиратель, а поодаль на коне сидел незнакомый мне дворянин, пристально на меня смотревший. За его спиной сидел на лошади телохранитель, об этом говорили его доспехи, кинжал, меч и притороченный к седлу арбалет. Кроме них были еще два конных сержанта. Причем один из них держал в поводу коня под седлом.

«Лошадь, похоже, для меня. Дворянин. Никогда его не видел. Поза небрежно-хозяйская, значит, облечен большой властью. Да и Дядюшка Гастон сам бы не пошел, а отправил кого-нибудь из подчиненных показать дорогу. В глазах гостя вопрос и удивление. Если я все правильно понимаю, то должен сейчас его узнать. Только почему сейчас, а не раньше? И зачем стражники? Для почета… или для ареста?»

Пьер бросил быстрый взгляд на Дядюшку Гастона, но тот отвел виновато глаза, после чего поклонился и спросил дворянина:

– Я палач города Тура, Пьер Монтре. Что вы хотели от нас, ваша милость?

– Ты мне не нужен, палач. Меня интересует человек, который стоит рядом с тобой. Клод, ты меня узнаешь?

Вопрос не оказался для меня неожиданным, вот только в моей памяти ничего не дрогнуло при виде этого человека, который лично приехал ко мне, а значит, я для него чем-то важен. Поклонившись, я ответил:

– Простите, ваша милость. Не узнаю.

– Странно, – дворянин задумался на какое-то время, при этом не спуская с меня взгляда, потом снова спросил: – Кто ты и откуда родом?

– Называю я себя Клодом Вателем, потому что… – и я кратко изложил незнакомцу свою историю с пробитой головой и потерей памяти.

Дворянин с явным недоверием какое-то время смотрел на меня, а потом вдруг неожиданно представился:

– Я Жак де Бомон, сеньор Брессюирский.

Его голос прозвучал жестко и официально.

– К вашим услугам, ваша милость, – снова поклонился Монтре, а вслед за ним и я.

– Палач, ты можешь подтвердить слова этого человека?

– Да, ваша милость. Мы встретились с Клодом Вателем в Амбуазе, куда меня пригласил городской совет города для свершения правосудия. Я сам видел незажившую рану на его голове и могу подтвердить, что в течение всего времени и до этого дня он работал у меня подмастерьем.

С минуту сеньор думал, задумчиво глядя на меня, а потом видно что-то решил, после чего последовал приказ:

– Клод Ватель, ты едешь со мной!

Никогда не скакавший на лошади, я вскочил в седло, как заправский наездник, автоматически сработали мышечные рефлексы, так как сам я сейчас пытался понять, что меня может ждать в конце пути при таком посланце? Строить догадки я никогда не любил, а просчитать варианты при полном отсутствии информации только богу под силу, а я всего лишь человек.

Помахал рукой Пьеру, который, похоже, еще не отошел от шока, и получил в ответ его растерянный кивок на прощанье. Дворянин, больше ни слова ни говоря, развернул лошадь и поскакал впереди, вслед за ним поехал я с телохранителем, а уже за нами стражники.

Не успел я утвердиться в этом мире, как снова оказался в подвешенном состоянии. Меня узнали, когда я уже перестал этого ждать. Правда, сразу всплыл в памяти тот мужик, который нарезал около меня круги, а потом исчез, растворился в толпе. Скорее всего, это он узнал меня и доложил об этом куда следует. Правда, была еще вероятность, что меня могли увидеть во время казни, но с того дня прошло уже две недели.

«Мне не доводилось слышать об этом сеньоре. По всему видно, что это важная персона. Вот только к чему его появление? К добру или злу? Впрочем, чего гадать? Узнаю, когда приеду на место».

Конечно, самый простой способ в подобной ситуации – это взять и поинтересоваться у человека: что происходит? Вот только, к великому сожалению, он не подходит для средних веков. Слишком глубокая пропасть лежала между высокородным господином и простолюдином. Судя по тому, что я успел узнать, то мне еще повезло, что я с ходу попал в королевский город, где было подобие демократии, а не во владения графа или виконта, где процветали произвол и жестокость. Помимо привилегий и прав дворянства на земли, замки и крестьян, во Франции почему-то укоренилось убеждение, что дворянство обладало другой, более чистой, более благородной кровью, чем простой народ. Даже в этом эти господа считали, что стоят выше обычного человека, отсюда их высокомерие, презрение и гонор.

До этого мне не приходилось напрямую сталкивался с дворянским сословием, но будучи наслышан о царивших здесь нравах и том, что они творят в своих землях, мне не хотелось просто так нарваться на грубость или получить по физиономии. Несмотря на отсутствие внешнего проявления неприязни, я решил не рисковать, а дождаться цели нашей поездки, а пока занялся оценкой личности дворянина. На нем был неяркий, но весьма добротный повседневный наряд богатого вельможи, соответствующий его возрасту, сорок – сорок пять лет. Из драгоценностей – ажурная золотая цепь на груди, перстень-печатка на пальце и золотые пряжки на башмаках. Перо на берете было заколото золотой застежкой в виде какой-то птицы. Ножны и рукоять его кинжала украшены драгоценными камнями. Лицо обычное, ничем не примечательное, если не считать взгляда уверенного в себе человека. Его фигура начала заплывать жирком. Лицо слабо загорело, да и руки, похоже, больше привыкли держать перо, а не меч. Не воин. Скорее всего, придворный или королевский чиновник высокого ранга.

Выехав на центральную улицу города, мы направились в сторону главных ворот. Стоило нам к ним приблизиться, как городские стражники, увидев скачущего Жака де Бомона, судорожно заметались, разгоняя людей с его пути, что подтвердило мое предположение: чин у сеньора немалый. Люди, при виде усердия стражников, на всякий случай срывали шапки и низко кланялись незнакомцу, который продолжал скакать, ни на кого не обращая внимания.

«Может, имеет отношение к королевскому двору? Тогда где его пышная свита? Надеюсь, что ты, Клод Ватель, ничего не замышлял против короля? Если так, то сейчас меня везут в королевскую тюрьму. Да нет, на арест как-то не похоже. Тут что-то другое».

Пока я прокручивал в голове возможные варианты, мы успели проехать мост, затем выехали на торговый тракт, но уже спустя лье свернули в сторону замка, стоявшего на фоне леса. Мне уже было известно, что недалеко от города находится несколько замков вельмож, в том числе и королевский, Плесси-ле-Тур. Спустя какое-то время мы снова свернули возле часовни святого Губерта, покровителя охоты и рыбалки, и поскакали в направлении видневшейся невдалеке деревни, но не доехали, остановившись у постоялого двора. Перед двухэтажным домом бродили курицы, где-то хрюкала свинья, а у стены, в пыли, спал щенок. Не успели мы остановиться, как на пороге появился хозяин заведения. Он низко поклонился Жаку де Бомону, но при этом, к моему большому удивлению, ни единым словом не заикнулся о высоких достоинствах своей кухни и комнат постоялого двора, как обычно делали хозяева подобных заведений.

«Конечно, я небольшой знаток местной жизни, но ведет он себя весьма странно. Стоит и не приглашает гостей», – мгновенно пронеслось у меня в голове.

Загадок становилось все больше, и мне это не нравилось. Дворянин, не слезая с лошади, небрежно бросил стражникам:

– Ждите в таверне. Головой за парня отвечаете! Жюль!

Слуга, достав мелкую монету, бросил ее ближайшему к нему стражнику, который ловко ее поймал. После чего, развернув лошадей, дворянин с телохранителем ускакали, а хозяин, окинув нас взглядом, исчез за порогом.

Я знал, что в городе было подразделение конной стражи, которые патрулировали снаружи городских стен. Видно, стражники, оставленные меня охранять, были из этого отряда. Один из них, мужчина в возрасте, с сединой в волосах и с носом пьяницы, второй – совсем молодой парень, с носом картошкой и наивным взглядом, явно недавно принятый на службу. Вот и сейчас, услышав приказ охранять меня, он, глядя на меня, попытался изобразить бывалого воина, чем вызвал усмешку ветерана.

– Слезай, приятель, – предложил мне пожилой стражник. – Пойдем, пивка попьем.

Мы сели за стол у стены, после чего стражники заказали пиво. Спустя какое-то время я отметил, как хозяин постоялого двора нет-нет да бросит на меня косой взгляд. Нетрудно было догадаться, что он видел меня раньше, но при этом почему-то не подходил ко мне, а когда я решил сам к нему подойти, меня сразу остановил пожилой стражник:

– Если ты по нужде, парень, то мы идем с тобой.

– Нет. Хочу поговорить с хозяином таверны.

– Это еще зачем? Сказано сидеть, вот и сиди. Или ты еще хочешь пива?

– Нет.

– Тогда сиди.

– Дружище, а ты мне не скажешь, кто такой Жак де Бомон? – обратился я к ветерану.

– Ха! Да это… – неожиданно оживился молодой стражник.

– Заткнись, сосунок! – неожиданно рявкнул на него ветеран, оборвав паренька на полуслове, после чего повернулся ко мне:

– А ты, парень, не задавай лишних вопросов. Пей лучше пиво, пока у тебя есть такая возможность.

Мы сидели около часа, пока в зале не появился солдат. Он огляделся, затем махнул рукой стражникам:

– Эй, вы! Ведите его на улицу.

Стоило нам выйти, как я сразу увидел телохранителя Жака де Бомона и незнакомца, сидевшего в седле с важным видом, в сопровождении двух солдат. Когда наши взгляды встретились, я увидел в его глазах ненависть и инстинктивно понял, что это мой враг. При виде меня он радостно оскалился, затем повелительно махнул рукой стражникам, чтобы те подвели меня к нему ближе.

– Давай, приятель, – негромко сказал мне пожилой стражник, легонько подталкивая меня в спину. Стоило мне подойти ближе, мой потенциальный враг, сидевший в седле, чуть наклонившись в мою сторону, несколько секунд вглядывался в меня. Это был худощавый человек, приблизительно тридцати пяти лет, с узким хитрым лицом. Взгляд соответствовал его внешности. Злой, жесткий, цепкий. Он меня ненавидел и не собирался этого скрывать.

– Это хорошо, что ты не сдох, сучий потрох, – в его голосе даже не звучала, а клокотала злоба, но при этом он внимательно следил за моей реакцией на его слова.

Я промолчал, так как пока ничего не понимал, а значит, не было смысла что-то говорить или делать.

– Клод, говорят, тебя избили так, что ты растерял свои последние мозги? – сейчас в его голосе звучала злобная радость.

– Да, ваша милость, – я чуть склонил голову.

– Мне нравится твоя рабская покорность, Клод, – радостно оскалился мой враг, а затем повернулся к телохранителю. – Жюль, ты можешь ехать! Мы сами довезем его до замка.

– Не могу, сударь. Мне велено ехать с вами.

Я видел, как скривился мой враг, похоже, ему очень хотелось поговорить со мной наедине, без свидетелей.

К этому моменту я успел прикинуть плюсы и минусы сложившейся на данный момент ситуации. С одной стороны, это был сеньор Жак де Бомон, который, судя по всему, прекрасно знал отношение этого типа ко мне, и, чтобы обезопасить, прислал для охраны своего телохранителя. С другой стороны, рядом мой враг, который меня яростно ненавидит. Он не дворянин, судя по вольному обращению к нему телохранителя, но при этом видно, что обладает довольно большой властью, а значит, опасен. Теперь замок. В окрестностях города, как мне рассказывал Пьер, есть несколько замков, но ближайший к нему королевский замок. Если это так, то все они состоят на службе при дворе короля. Об этом говорило и услужливо-лакейское поведение городской стражи.

«Если я все правильно оцениваю, то получается что я и сам нахожусь на службе короля. Только в качестве кого? Какую ценность я представляю, раз за мной не поленился приехать сеньор? Возможно, это шанс, который никак нельзя упускать, а с другой стороны – заклятый враг и незнание обстановки. Сейчас у меня еще есть шанс сохранить жизнь, в замке его точно не будет. Там постоянно жизнью рисковал, а здесь что, должно быть как-то по-другому?» – я усмехнулся про себя.

– А мы как, ваша милость? – осторожно спросил незнакомца пожилой стражник.

– Пошли к дьяволу! – рыкнул на них вдруг неожиданно разозлившийся тип.

Я уже не раз замечал, что у людей этого времени чувства и переживания выражались наиболее отчетливо и непосредственно, так же как воспринимает окружающий его мир ребенок. Они не могут контролировать свои чувства, а вернее, не умеют их прятать настолько глубоко, чтобы я не догадался об их, как они считают, хитроумной уловке. Правда, тут надо признать, что меня специально готовили «читать» души людей, улавливать малейшие оттенки чувств, вскрывать «двойное дно» человека и умело использовать это в своих интересах, поэтому нетрудно было понять, что неизвестный мне тип имеет заносчивый, нетерпимый и злобный характер. По крайней мере, все это проявилось по отношению ко мне.

– Поль! Веди лошадь этого ублюдка в поводу, а то эта тварь еще сбежать надумает! – скомандовал он одному из солдат.

– Слушаюсь, сударь.

Я вскочил в седло, и сразу один из солдат подъехал ко мне и забрал поводья. Развернувшись, мы поскакали обратно, затем свернули возле часовни и направились к замку Плесси-ле-Тур. Мне уже доводилось видеть издалека королевский замок в Амбуазе, но этот, мне так показалось, намного превосходил его высотой своих стен и мощностью укреплений. Уже издалека был виден блеск доспехов и оружия часовых, стоявших на крепостных стенах. Нас видели издалека, но только когда копыта наших лошадей простучали по доскам подвесного моста, металлическая решетка, закрывавшая ворота, с лязгом и скрежетом пошла вверх. Только мы оказались за крепостной стеной, как попали в квадратный дворик, где нам дорогу перегородили солдаты в красно-белых ливреях, направив на нас острые концы алебард и копий, а кованая решетка за нашей спиной сразу начала опускаться. Классический вариант ловушки для незваных гостей.

Помимо охраны у ворот на нас со стен, настороженно и пристально смотрели лучники и арбалетчики, готовые стрелять при малейшем намеке на опасность. Несмотря на принятые меры безопасности, моих конвоиров, хотя они были здесь своими людьми, тоже пропустили не сразу, а только после обмена паролями. После того, как они ускакали, оставив меня у ворот, четверо латников вернулись в караулку, оставив со мной двух охранников, которые настороженно следили за мной. Еще спустя какое-то время пришел слуга и увел мою лошадь. Придав лицу безразличное выражение, в который раз я прокручивал в голове совершенно непонятную мне ситуацию, в которой оказался.

С одной стороны, я был чем-то ценен для обитателей королевского замка, с другой – мне ничего не известно о прошлой жизни Вателя, который мог быть кем угодно. От уборщика королевского туалета до любимого шута Людовика.

«В последнем варианте у меня вполне здесь могут быть добрые друзья и злейшие враги. Если судить по художественной литературе, то какой королевский двор ни возьми, он представлял собой банку с пауками».

Спустя какое-то время за мной пришли. Офицер-стражник в сопровождении двух солдат. На них были облегченные доспехи: открытый шлем, над которым развевался плюмаж, и кираса, поверх которой была наброшена двухцветная накидка с вышитой на груди золотой нитью короной.

«Внутренняя охрана или, может быть, королевские телохранители», – определил я для себя статус вновь прибывших солдат.

После короткого разговора прибывшего офицера и начальника караула я отправился с королевскими телохранителями. На эту мысль меня навела вышитая на солдатских ливреях корона. Меня вели через дворики, галереи-переходы, временами мы спускались и поднимались по лестницам. По пути я не раз убеждался в серьезности охраны короля. Помимо неподвижно замерших в коридорах часовых, шагавший впереди нас офицер в определенных местах резко замедлял шаг и произносил пароль, на который никто не отвечал, но один раз я услышал тихий лязг доспехов, который шел из-за гобелена, висевшего на стене.

Пройдя еще один двор, мы остановились у входа в здание, где стояло четверо королевских телохранителей. Тут меня обыскали, а затем провели по широкой и красивой лестнице на второй этаж. Пройдя по коридору, остановились у одной из дверей. Офицер постучал. Спустя минуту дверь открылась и на пороге появился человек. Он был среднего роста, худой, с бледным лицом. Губы тонкие, щеки впалые, глаза неопределенного цвета. В его взгляде читалась снисходительность, презрение и недовольство. Оглядев меня с ног до головы, он сказал:

– Ну, заходи, заходи, «лисий хвост». Будем разговаривать.

– Сударь, нам остаться? – спросил его старший конвоя.

– Ждите, – после чего хозяин покоев посторонился, пропуская меня в комнату.

Переступив порог, я оказался в рабочем кабинете незнакомца. Письменный стол, стулья с резными спинками, сундук в углу, мягкое кресло, стоящее у камина. Сейчас огонь в нем не горел, но пепел и поленница дров, лежавшая возле него, говорили о том, что им пользуются, несмотря на лето. Хозяин кабинета сел за стол, но мне сесть не предложил. Жест, подтверждающий то, что я и так успел заметить: мной здесь не довольны.

– Где ты столько времени пропадал, приятель? – сразу прямо в лоб последовал вопрос, который для меня не стал неожиданностью.

– Сударь, я очнулся у реки, на землях монастыря, с пробитой головой…

Дальше последовала короткая история про потерю памяти и про то, как я стал подмастерьем палача. Хозяин кабинета меня ни разу не перебил и не задал ни одного вопроса, но стоило мне закончить говорить, как он дернул за шелковую ленту, свисавшую сверху, возле его левого плеча. Спустя минуту дверь открылась и на пороге появился слуга. Поклонившись, он замер.

– Жак, приведи мэтра.

Слуга, ничего не говоря, тут же исчез.

– Значит, ты ничего не помнишь из прошлого?

– Нет, сударь.

– И меня не помнишь? Имя Оливье ле Дэн тебе ничего не говорит?

– К моему великому сожалению, сударь, – и я изобразил горестную мину, хотя уже понял, что цирюльник и любимчик короля, Оливье Негодяй, имеет ко мне самое непосредственное отношение.

«Вот только в качестве кого я тут служил? Секретарем? Курьером? Телохранителем?»

– Мне жаль, что так получилось, «лисий хвост», – но при этом в его голосе не было ни капли сожаления. – Значит, ты не помнишь, откуда ехал?

– Нет, сударь.

Больше мы не говорили, вплоть до того момента, пока не раздался стук в дверь, затем в комнату вошел невысокого роста человек, полный, одетый во все черное. У него были глаза торгаша или менялы, но никак не врача, так как он смотрел на все и всех, словно приценивался, при этом напуская на себя значительный вид.

– Чем могу быть полезен, сударь?

– Не могли бы вы, мэтр, осмотреть голову этого человека?

– А что с ним? – поинтересовался врач.

– Это вы мне скажите.

Доктор громко хмыкнул, подойдя ко мне, он стал меня крутить в разные стороны, тыкать пальцами, осматривая, а когда добрался до моего затылка, раздвинул волосы, помял его пальцами и заявил:

– Этот человек здоров, но, судя по всему, ему недавно проломили голову. Возможны сильные головные боли.

– Такая рана может заставить его забыть о том, кем он был раньше, мэтр?

– На этот вопрос трудно ответить. Святой Фома утверждает, что голова человека управляет глазами и ушами и является основой духовных связей, а согласно трудам Авиценны, в голове существует пять внутренних чувств, которые связаны с отдельными частями мозга. Так вот одно из них называется memoria и влияет на запоминание образов. Не могу сказать, так ли это на самом деле, но подобное предположение вполне возможно. Он что, совсем ничего не помнит?

– Говорит, что не помнит, – недовольно буркнул хозяин кабинета, который, похоже, для себя все решил.

– Какой интересный случай, – заявил врач, но при этом в его голосе кроме скуки ничего не читалось. – Я пойду?

– Да-да, мэтр. Идите!

Тот пожал плечами и вышел из комнаты с видом человека, которого зря побеспокоили из-за какой-то ерунды. Хозяин кабинета еще пару минут сидел, думая, что ему со мной делать, а я попытался выстроить ситуацию с учетом открывшихся обстоятельств.

«Я знаю, кто этот человек. Но что я могу ему сказать или предложить, не раскрывая, кто я такой?»

Цирюльник наконец пришел к какому-то решению, так как снова дернул за шелковую ленту. Когда дверь открылась, слуга, остановившись на пороге, привычно отвесил короткий поклон.

– Скажи Гошье: он твой, – при этом по тонким губам Оливье скользнула двусмысленная улыбка.

– Он уже здесь, сударь.

В этот самый момент у меня в голове всплыли слова Пьера: «Упаси тебя бог когда-нибудь встретиться с начальником королевской полиции Тристаном или с его помощником Жильбером Гошье».

«Он твой! Оливье отдает меня этому палачу!» – эта мысль молнией мелькнула у меня в голове. В такие минуты остро осознаешь, насколько хрупка человеческая жизнь и как легко ее оборвать, сказав лишь одну короткую фразу. Это был один из моментов, которые определяют основные вехи в жизни человека, его взлеты и падения, но также легко могут поставить на кон его жизнь. Меня только что приговорили к смерти. Обычный человек в такие моменты впадает в панику, бьется в истерике или пытается вымолить себе жизнь, правда, тут все зависит от его силы духа и веры в себя. Сильная воля и тренированная психика дает человеку возможность бороться, искать способы выжить в самой непростой обстановке. Сдаваться просто так, без борьбы, я не собирался. Бросил взгляд на Оливье. Тот сейчас внимательно и цепко смотрел на меня, в ожидании реакции.

«А может, это просто проверка?!» – вдруг вспыхнуло у меня в голове.

У меня было только несколько секунд, чтобы принять верное решение, вот только самым подлым в этой ситуации было то, что я совершенно не представлял, что от меня хотят, а значит, не мог проанализировать, а затем просчитать действия противника и принять то единственное правильное решение, которое даст мне победу в этом поединке. А раз так, надо делать ставку на наиболее простое решение! Оливье – любимчик короля, а значит, из него получится отличный заложник! Не думаю, что ему и уж тем более королю моя затея понравится. Что ж, если я выберусь, у меня будет двумя опасными врагами больше.

«Или все-таки проверка?!»

Мои сомнения основывались на поведении цирюльника, который был напряжен, но при этом особого страха не испытывал. Да и стражу, которая стояла за дверью, он не позвал.

«Если это так, то этот вариант я проверю на Гошье! И будь, что будет».

Только я успел определиться в своих действиях, как дверь распахнулась и через порог широко перешагнул помощник королевского прево. На его лице читалось торжество и радость, при этом, к моему удивлению, он тоже меня не опасался, так как с ним не было солдат.

– Ватель, крысиное дерьмо, ты даже не представляешь, как я ждал этого момента! Я сам отведу тебя в подвал и буду наслаждаться каждым мгновением твоей боли. Ты у меня изопьешь чашу страданий… – но договорить ему не удалось, так как я начал атаку.

Молниеносный и точный удар, нанесенный в кадык, ошеломил Жильбера. Пока он захлебывается кашлем, пытается вздохнуть, инстинктивно вскидывая руки к горлу, я уже стою за его спиной, а моя рука охватывает горло, беря на удушающий прием. Я видел, как округлились глаза Оливье, но при этом на его лице не было страха, а только одно удивление. Когда я понял, советник короля явно не ожидал от Клода Вателя подобного поступка, мне пришло в голову удивить его еще больше.

– Оливье, ни тебе, ни мне эта крыса не нравится. Давай я сверну ему шею, а потом мы скажем, что он случайно поскользнулся на лестнице.

Цирюльник сначала даже не понял, что я только что сказал, но стоило ему уловить смысл моих слов, как он вдруг неожиданно начал смеяться, тыкая пальцем в хрипящего помощника прево:

– Поскользнулся на лестнице? Ха-ха-ха! Рассмешил! Ха-ха-ха! Жильбер, ты сейчас на жабу похож… Ха-ха-ха!.. которой в жопу соломинку вставили и надули… Ха-ха-ха!

Если брадобрей не ожидал от меня подобных действий, то и он меня изрядно удивил своим весельем. Чего-чего, а подобной реакции на захват заложника я явно не ожидал. Спустя пару минут Оливье резко оборвал смех, и его лицо снова стало серьезным:

– Отпусти его, Клод!

«Похоже, я получил отсрочку. Вот только надолго ли?»

Я отпустил заместителя прево, причем прекрасно при этом осознавал, что с этой минуты у меня появился новый и очень опасный враг, всемогущий королевский прево, а вот его заместитель имел сейчас весьма жалкий вид. Красное лицо, выпученные глаза, тяжелое дыхание пополам с прерывистым кашлем. Мне была видна злая ухмылка на губах Оливье, который прямо наслаждался беспомощностью и унижением помощника прево. Пока тот еще окончательно не пришел в себя, я сдвинулся в сторону, встав от него сбоку, чтобы вовремя среагировать, когда тот начнет хвататься за меч или кинжал. У меня даже сомнений не возникло, что это обязательно произойдет, так как его ненависть ко мне сейчас хлещет через край, если, конечно, брадобрей не вступится за меня. Он тоже это прекрасно понимал, потому что, подойдя к двери, открыл ее и крикнул:

– Драммонд!

В следующее мгновение в комнату ворвалась охрана с мечами в руках. При виде открывшейся их глазам картины они остановились, не понимая, кого тут хватать, а кого рубить.

– Его заберите, – сказал им брадобрей и показал пальцем на хрипящего Гошье. – Бедняга, ему совсем плохо.

Судя по тому, как они быстро и жестко выволокли из кабинета Оливье помощника прево, тот, похоже, не пользовался в замке особой любовью.

Стоило двери за ними закрыться, как цирюльник повернулся ко мне.

– Никак не ожидал от тебя такого поступка. Обличьем ты, как прежний Клод Ватель, но «лисий хвост» никогда бы не осмелился поднять руку на Жильбера. Он его до дрожи боялся. Так что с тобой такое случилось, Клод?

Тема была довольно скользкая и могла привести к весьма неприятным вопросам, поэтому я решил закрыть ее раз и навсегда.

– После того, как со мной случилось это несчастье, я, попав в Амбуаз, пошел в первую попавшуюся церковь и стал горячо молиться. Весь день я возносил молитвы, которые только мог вспомнить, нашему создателю. Я просил его помочь мне, молил его со слезами на глазах! – тут я прибавил сострадания в голос. – Не только словом, но и сердцем я молил Господа о сострадании и помощи, – вдруг в который раз из какого-то темного закоулка моего сознания, сами собой вырвались слова: – Oravi Dominum, et reddidit mihi! Laudate Dominum!

«Я молил Господа, и он воздал мне. Славьте Господа», – автоматически я перевел в голове эти фразы. – Да откуда это у меня выскакивает, мать вашу?! Может, он священником был?!»

– Не все в тебе изменилось, – усмешка скользнула по узким губам королевского советника. – Ты, как и раньше, любишь вставлять латынь в свою речь.

Неожиданно раздался стук, потом дверь открылась, и вошел слуга в красно-белой ливрее, но при этом у него на груди блестела золотом корона.

– Сударь, вас ждет его королевское величество. Прошу следовать за мной!

– Жди здесь, – уже уходя, бросил мне Оливье.

Глава 8

Войдя в королевские покои, Оливье мгновенно преобразился, опустил глаза, придав себе вид услужливого и заурядного человека. Никто из королевского двора давно уже не верил в маску слуги, которую Оливье носил при посторонних, поэтому обращались с этим человеком с величайшей осторожностью и тактом, зная его злопамятность и большое влияние на короля. Впрочем, не только он один носил подобную маску, многие из придворных частенько играли роли, им несвойственные, изображая честных и благородных людей, которыми на самом деле не являлись.

Все придворные королевского двора входили в ту или иную партию, которые боролись за свое влияние на короля, но при этом нередко обменивались услугами, заключали сделки и взаимовыгодные союзы, которые, правда, держались до тех пор, пока их условия удовлетворяли обе стороны. Исключением являлось ближайшее окружение короля, которое являлось тем, кем были, но даже они, верные и преданные королю до последней капли крови, не избежали вражды между собой.

Оливье низко поклонился королю, сидевшему на высоком стуле с резной спинкой, быстро скользнув взглядом по лицам присутствующих в комнате людей. Ему нетрудно было догадаться, о чем пойдет речь, стоило только уловить злобный и острый, как кинжал, взгляд великого прево, начальника королевской полиции. Это был высокий, худой, но при этом плечистый старик с обветренным лицом и водянистыми глазами, одетый в темно-коричневое придворное платье изысканного покроя. Хотя взгляд прево, казалось, прожигал его насквозь, Оливье ничуть не волновался, так как это был далеко не первый и не последний брошенный на него взгляд «висельника», как про себя он называл своего давнего недруга. Так уж получилось, что самые верные королю люди не любили друг друга, хотя и были вынуждены тесно сотрудничать, причем своей враждой они были обязаны королю, который придерживался правила истинного правителя: разделяй и властвуй. Отношение Оливье к Тристану Отшельнику в полной мере распространялось и на его заместителя. Именно поэтому королевский брадобрей так развеселился, стоило Вателю опозорить его доверенного человека. В комнате, помимо прево, находился королевский банкир, сеньор Жак де Бомон, священник – исповедник короля и астролог Мартиус Галеотти. Итальянский астролог был высоким и тучным человеком средних лет, имевшим большую черную бороду, которая спускалась до середины его груди. Одет он был в похожее на рясу одеяние, только пошитое не из грубого сукна, а из шелка.

– Мой дорогой друг Тристан жалуется на тебя, Оливье. Говорит, что твой человек нехорошо обошелся с Жильбером. Это как понять?

Брадобрей короля, неплохой психолог, за столько лет сумел настолько хорошо изучить своего повелителя, что с лёта умел подмечать те маленькие детали в поведении и облике короля, которые позволяли ему понять, в каком настроении находится Людовик. К тому же он прекрасно знал, как тот любит вмешиваться в личные дела своих придворных, при этом разговаривая со своими советниками, людьми низкого рода, он всегда играл роль славного малого, показывая им, что они все как бы равны, вот только им прекрасно было известно, что король держит их за горло и в любой момент может сжать пальцы. Вот и сейчас, судя по веселью в глазах короля, тому хотелось развлечься, глядя на стычку своих советников, но было в нем еще что-то, весьма похожее на любопытство.

«Скорее всего, – сообразил брадобрей, – мэтр успел поделиться новостью с королем о странном человеке моем в кабине. И теперь ему хочется его увидеть».

Несмотря на то, Людовик был весьма богобоязненным человеком, он верил в мистику и черную магию, и стоило ему услышать о преображении человека, которому проломили голову, он вызвал своего исповедника, преподобного отца Серафима и астролога, который потом должен будет составить гороскоп, чтобы определить, что за этим чудом стоит: бог или дьявол. Сеньору Жаку де Бомону, королевскому банкиру, было весьма любопытно, чем кончится история с Клодом Вателем, услугами которого он пару раз пользовался.

Полторы недели тому назад, уезжая по государственным делам и проезжая через Тур, он чисто случайно оказался на площади во время проведения казни, где и узнал в подмастерье палача Клода Вателя, пропавшего несколько недель тому назад. По возвращении обратно он вспомнил о нем, а будучи близок с Оливье, решил помочь тому разгадать эту загадку.

– Ваше величество, вы же меня хорошо знаете! Как я мог допустить такое безобразие, да еще с кем, с самим Жильбером Гошье, – и Оливье начал играть роль простого и наивного парня, в которой, как ему показалось, хотел его видеть король. – Я сам бы даже подумать о таком не мог. Это все Клод Ватель, ваше величество! Вот с ним действительно случилось чудо! Я вам как-то говорил о нем. Помните, вы еще смеялись над прозвищем, которое я ему дал. «Лисий хвост».

– А! Этот. Помню. Ты еще тогда отозвался о нем, как о весьма ловком жулике.

– Именно о нем, ваше величество, вот только он стал другим человеком и совсем не помнит своего прошлого. Наш прежний Клод всегда был трусоват, при этом до смерти боялся Гошье. Если в чем он был и силен, так это распускать слухи за чужой спиной, а тут раз! – и скрутил нашего храброго Гошье, как мальчишку. Горло ему сжал, тот плачет, морщится, кашляет, а Ватель, надсмехаясь над ним, говорит: может, удавить его, а потом мы скажем, что тот оступился на лестнице и сломал себе шею.

– Так и сказал? Оступился на лестнице? Ха-ха-ха! – рассмеялся король. – А что же Жильбер?

– Стоит, плачет, а у самого глаза выпучены и рожа красная-красная… Извините меня, ваше величество, а можно если я по-простому скажу?

– Да говори уже, говори!

– У нашего храброго Гошье физиономия была точь-в-точь, как у жабы, которой в задницу соломинку вставили, а потом надули.

– Ха-ха-ха! Как у жабы… Ха-ха-ха! Жильбер с соломинкой в заднице… Ха-ха-ха!

Его смех тут же подхватили Жак де Бомон и Оливье. Тристан крепко сжал губы, тем самым выражая крайнюю степень негодования. Священник, стараясь сохранить достоинство своего сана, и астролог, чтобы не терять ученого вида, изо всех сил сдерживали рвущийся из них смех, но при этом было видно, как их губы подрагивали. Когда король закончил смеяться, он сказал:

– Как жаль, что мне не удалось этого видеть. Занятное, видно, было зрелище! Пусть приведут сюда Клода Вателя! Мне хочется посмотреть на него!

Под конвоем двух королевских телохранителей я переступил порог королевских покоев. Моя отчаянная выходка позволила мне выжить на данном этапе, вот только как на это дело посмотрит король, сейчас предстояло выяснить. Меня в свое время многому учили, но такой дисциплины, как «психология средневековых королей», среди моих предметов не было, а та характеристика, которую на него дал Пьер, никак не могла меня порадовать, одни отрицательные черты. При этом нет ни одной близкой нам обоим темы, которая могла бы объединить нас, и единственное, что я знал точно и на чем мог сыграть, так на его религиозности. Как уловить момент, где надо проявить твердость и смелость, а когда нужно низко склонить голову, если ты совершенно ничего не знаешь о человеке, кроме общих слов: умен, вероломен, жесток.

Через два высоких стрельчатых окна падал солнечный свет, но несмотря на то, что в комнате было светло и тепло, в громадном камине горел огонь. Сразу бросилось в глаза, что помимо обычных поленьев там горели настоящие бревна. На стенах висели гобелены на религиозные темы, но при этом не было ни доспехов, ни оружия. Напротив окон стояли стол и шесть стульев-кресел. У камина мягкое кресло, а на полу лежала пара подушек для ног. Сам пол был застелен мягким, ворсистым ковром, в котором утопали ноги. Король сидел на высоком троне-стуле, изукрашенном искусной резьбой, с подставкой для ног, а рядом с ним стоял богато украшенный пюпитр с раскрытой на нем толстой книгой.

На короле был бархатный камзол темно-синего цвета и такие же штаны, а с плеч свисал короткий плащ, подбитый мехом. Вот только его головной убор резко отличался от богатых одеяний, представляя собой стандартную шляпу горожанина. Такую же носил и я, но к его тулье, в отличие от моего головного убора, были прикреплены пять свинцовых или оловянных образков святых, выполненных в виде медалей. На его груди висела красивая золотая цепь со знаком ордена святого Михаила. Лицо короля было некрасивым – резкие черты, длинный нос, впалые щеки и глубоко сидящие глаза. В углах сжатого рта чувствовались ирония и жестокость, а взгляд был властный, жесткий и пронизывающий.

Судя по тому, что в помещении находилось всего несколько человек, можно было предположить, что здесь собрались только свои, близкие, люди. Свой маленький круг. Я низко поклонился, надеясь, что смог достойно выразить свое уважение и преданность королю по принятому этикету.

«Священник, это понятно. Вдруг я слуга дьявола? Старик с колючими глазами, это, наверно, Тристан. А это кто, с роскошной бородой?»

Людовик тем временем с любопытством и недоверием рассматривал меня так, как смотрит энтомолог-любитель на бабочку или жука перед тем, как наколоть насекомое на иголку, а затем поместить под стекло. Впрочем, с не меньшим любопытством на меня смотрели все остальные присутствующие в комнате, за исключением начальника государственной полиции Тристана. В его глазах не было любопытства, так как он уже вынес мне приговор.

– Оливье, что ты нам скажешь об этом человеке? – поинтересовался король, после того как закончил осмотр.

– Когда-то он был королевским слугой, вот только теперь не помнит своего прошлого. Он даже не узнал меня, ваше величество, я это видел по его глазам. Я даже специально позвал мэтра Куактье, чтобы тот его осмотрел. Он подтвердил, что голова Клода пробита и что, согласно древним научным трудам, такое возможно. Еще Ватель говорит, что молил Господа о спасении днями и ночами.

– Кто ты, Клод Ватель? – вдруг неожиданно спросил меня король.

– Подмастерье палача города Тура, ваше величество, – отчеканил я.

Вдруг неожиданно встрепенулся священник, до этого стоявший неподвижно, с бесстрастным лицом.

– Разрешите мне сказать, ваше величество?

– Говори, отче.

– Ваше величество, я хорошо знаю отца-инквизитора, который вел дело убийцы и слуги дьявола Огюста Сореля. При недавней нашей встрече он мне рассказал, что именно подмастерье палача помог его изловить, при этом он назвал это имя. Еще он сказал, что лично с ним беседовал и тот произвел на него впечатление честного и богобоязненного человека, – священник повернулся ко мне. – От себя я могу пожелать тебе, сын мой, раз ты возродился заново, стать на дорогу добродетели, отринув всяческие соблазны, ведущие по извилистому пути греха. Да пребудет милость Божья над тобой, сын мой! Не забывай преклонять колени и возносить хвалу Отцу нашему за его милости. Делай это до тех пор, пока твое сердце не наполниться любовью и благодатью.

Он перекрестил меня, тем самым закончив свою маленькую проповедь. Слова священника, видно, нашли отклик в душе Людовика, глубоко верующего человека, который до сих пор не мог понять, чьих рук дело перевоплощение этого человека, бога или дьявола, так как он кивнул, соглашаясь со своим исповедником.

– Куманек, а ты что скажешь?

– Я бы прямо сейчас отправил этого мерзавца на виселицу, – при этом на губах королевского прево появилась зловещая улыбка.

– Я достаточно слышал. Оставьте нас!

Все вышли, но Оливье даже не стронулся с места. Теперь, когда он остался один на один с королем, брадобрей изменился, расправил плечи и стер льстивое выражение со своего лица. У короля снова появился цепкий и пристальный взгляд, которым он оглядел меня.

– Господь действительно сотворил чудо и все благодаря твоим горячим молитвам, как ты говоришь. Вот только я не понимаю одного: зачем он это сделал? Ты можешь это объяснить?

– Нет, ваше величество. Я просто искренне молился нашему Господу о помощи.

В моих словах не было ни грамма логики, но Людовик был человеком своего времени, ничего не понимавшим в медицине, зато горячо и искренне верившим в Бога и святых. Человеческая вера была в эти времена естественна и всеобъемлюща; существование Бога, рая, ада и библейских чудес являлось для людей этого времени непреложной истиной – именно мое перерождение, как я успел убедиться, отлично вписывалось в эти самые чудеса. Я уже думал, что очередная проверка закончена, как выражение глаз короля вдруг резко изменилось, взгляд стал злым, напряженным и подозрительным.

– Значит, ты стал другим, Клод Ватель?

– Да, ваше величество.

– Если ты другой, то тогда Оливье тебя не знает. Ведь он знал другого человека. Тогда кто ты? Ты наш друг или враг? – прищурившись, король впился яростным взглядом в мое лицо. – Кто может поручиться, что ты не шпион и убийца, которого подослали ко мне враги?

Он не кричал, не угрожал, а спросил меня тихим голосом, но в его тоне был холод и острота кинжала, прижатого к моей шее.

– Ваше величество… – я еще пытался найти слова для оправдания, как последовал неожиданный для меня приказ:

– Взять его!

В следующую секунду с легким шелестом мечи королевских телохранителей покинули ножны, а на мои плечи опустились руки в стальных перчатках, и я понял, стоит мне сделать хоть одно лишнее движение, как меня порубят на куски. Честно говоря, я не понимал, что прямо сейчас произошло. У Людовика разыгрался приступ маниакальной подозрительности?

– Бросьте его в тюрьму! – последовал новый приказ.

Королевские телохранители вывели меня из покоев и снова повели по переходам и лестницам, только теперь меня не сопровождали, а конвоировали, держа в руках мечи. Стоило нам только начать спускаться в подвал по широкой каменной лестнице, как в нос ударил специфический запах тюрьмы.

«Ну, прямо как на моей прежней работе», – подумал я, когда мы шли по тюремному коридору, причем это был не юмор, так как смешно мне не было, а просто констатация факта. Горящие факелы на стенах, тюремщики, стража, вонь, крики и вопли заключенных.

На полу камеры, куда меня втолкнули, лежали остатки гнилой соломы, а от стен тянуло тяжелым запахом человеческих нечистот и сыростью. В темноте вдоль стены, шурша, пробежала крыса. Стараясь не обращать внимания на крики надсмотрщиков и вопли заключенных, я попытался понять, что же все-таки произошло.

«Вроде все шло хорошо. И Оливье сумел угодить, и священник в мою пользу высказался. А вот король… Может, он подвержен вспышкам гнева? Или приступам подозрительности? Или тут дело в самом Вателе?»

Спустя какое-то время я понял бессмысленность своих попыток, после чего нагреб соломы в одно место и попытался уснуть. Спал отвратительно, урывками, мучили кошмары. Сначала дико орал какой-то заключенный. Я слышал, как тюремщики пытались его урезонить, а когда не помогло, взялись за дубинки, потом, когда удалось заснуть, неожиданно, чуть ли не над самым ухом, раздался резкий и частый стук. Оказалось, что это провел по металлическим прутьям решетки тюремщик своей деревянной дубинкой. Увидев, что я проснулся, он довольно оскалился и пошел дальше. Уже под самое утро приснился кошмар с пытками и виселицей, заставив меня проснуться в холодном поту.

Несмотря на пословицу «утро вечера мудренее», новых мыслей по поводу вчерашнего приема у короля у меня не появилось. Оставалось только ждать, чем все это кончится, а чтобы отвлечься, начал составлять мнение о короле и его советниках. Впрочем, долго углубляться в анализ мне не дали, так как со стороны входа в тюрьму послышался шум.

«Еще одного пленника приволокли? Или еду с кухни несут?»

Не успел я так подумать, как раздались приближающиеся шаги нескольких людей и негромкий лязг железа.

– Здесь он, сударь! Здесь! – раздался чей-то испуганный голос. – Так вот он, я же говорил!

На меня упал свет от двух факелов. Один из них держал тюремщик, другой – один из солдат, но хуже всего было то, что прямо перед решеткой вместе со своими людьми стоял Жильбер Гошье, собственной персоной.

«Неужели меня все-таки отдали этому живодеру?! Закончить жизнь в камере пыток?! Нет! Только не это!»

От этих мыслей отдавало паникой, сердце дрогнуло и сильно застучало, словно пыталось вырваться из груди. Ощущение собственного бессилия и неотвратимости жестокой смерти чуть было не накрыло меня с головой, вот только падать на колени и молить о пощаде я не собирался.

– Теперь ты мой, дьявольское отродье! – подойдя к решетке, заорал заместитель прево. – Сын шлюхи! Я выпотрошу тебя, как зайца! Поджарю твои яйца на угольях! Ты меня еще будешь молить о смерти, тварь!

«Почему так получилось?!» – но ответа у меня на этот вопрос не было, впрочем, как и времени, которого, похоже, осталось совсем немного.

Расклад был паршивый. Четыре меча, да и надзиратель, который в стороне не останется. Для меня это было слишком много, да и куда тут бежать.

– Тюремщик, открывай камеру!

Раздался металлический лязг, и дверь распахнулась. Надзиратель отошел в сторону и поднял повыше факел.

– Живо выходи, крыса тюремная! – заорал Гошье.

– Не хочу. Мне здесь больше нравится.

У тюремщика от моего заявления даже рот от удивления раскрылся, а солдаты, наоборот, стали весело ухмыляться.

– Чего стоите, олухи! – заорал на своих людей заместитель прево. – Тащите его оттуда!

Чувство самосохранения истошно завопило: не стой, как дурак! Тебя тащат на расправу! Сопротивляйся! Сейчас в моей ситуации я не видел иного выхода и отдался на волю инстинктов. Стоило одному из солдат приблизиться, как я начал двигаться. Со стороны могло показаться, что я перетек из одного положения в другое – быстрым и резким ударом кулака я сломал лучнику нос. На какое-то мгновение боль парализовала сильное тело, он закричал, этой заминки мне хватило, чтобы сильным ударом ноги кинуть его на каменный пол, но не просто так, а под ноги солдату с факелом, который, споткнувшись, не удержался на ногах и упал. Я не видел, что с ним случилось, все внимание сосредоточив на третьем солдате и на помощнике прево, которые, выхватив мечи, подходили ко мне, зато слышал его крик:

– Антуан, помоги! Горю!

– Помоги ему, тупица! – последовал приказ, и солдат кинулся на помощь товарищу, а заместитель прево стал осторожными, мягкими шажками, словно зверь, подбираться ко мне. Это были движения хищника, подкрадывающегося к своей жертве. Я не сомневался, что он был сильным и умелым бойцом, вот только мое чувство страха куда-то исчезло. Вполне возможно, что оно растворилось в диком напряжении последних суток, вместе с кошмарной ночью, проведенной в тюрьме, но как бы то ни было, сейчас у меня осталось только одно дикое желание: добраться до этой твари и свернуть ему шею, услышать, как хрустят, ломаясь, позвонки, а затем смотреть, как из уголка его рта потечет кровь, смешанная со слюной.

Чувство мести ударило в голову, и на какие-то мгновения я перестал контролировать окружающее меня пространство, за что сразу поплатился. Стоило мне очертя голову кинуться на Гошье, как тот сделал вид, что отступает, чем и воспользовались его люди, бросившись одновременно на меня с двух сторон. Над моей головой тускло блеснуло лезвие клинка солдата, но это был обманный маневр, для того чтобы заставить меня отпрянуть и подвести под новый удар, нанесенный уже с другой стороны, плоской стороной меча. За вспышкой резкой боли последовал новый удар, уже в висок, который погрузил меня во тьму. Мне уже доводилось слышать, что люди королевского прево считались искусными охотниками за людьми, а теперь их искусство я испытал на себе.

Очнулся я от сильной головной боли, в камере пыток, на дыбе, голый до пояса. В свете факелов я увидел стоящего возле ворота подмастерья палача, здоровенного детину, глядевшего на меня скучными, невыразительными глазами. Сам палач стоял у камина, глядя на пламя. Я повернул голову в противоположную сторону. Стол дознавателя был пуст. Ни его, ни писца не было.

«Понятно, ждут их прихода, – сообразил я, но тут же следом возник вопрос: – Стоп. А где тогда Гошье?»

Голова болела и кружилась. Напряжение внутри меня начало расти, так как опять ничего не понимал. Чувство страха я пока контролировал, но при этом знал, что это ненадолго, так как прекрасно представлял, на что способен опытный палач. Мертвая тишина сделала свое дело, заставив напряженно вслушиваться в малейшие звуки, именно поэтому я нервно дернул голову на скрип двери.

«Вот и все… Началось… Или нет? – мой короткий недоуменный вопрос относился к появившейся на пороге фигуре… брадобрея, а следом в голове вспыхнула догадка: – Мать вашу! Так это была проверка?!»

Оливье подошел, остановился в двух шагах, затем мы с минуту смотрели друг другу в глаза. У него был укоризненный взгляд школьного учителя, заставшего своего ученика за мелкой шалостью.

– Вот зачем ты вчера, Клод, разгневал его величество? Ты и сам должен знать, что у короля много врагов. Ты своими глупыми ответами заставил его заподозрить в тебе шпиона. Теперь не жалуйся, потому как сам во всем виноват.

До его последних слов я пропускал все, что тот говорил, мимо сознания, просто привыкал к мысли, что остался жив, но стоило ему заявить, что это я во всем виноват, у меня появилось жгучее желание врезать ему кулаком так, чтобы он проглотил свое наглое вранье вместе с зубами. Правда, сейчас я контролировал себя, поэтому ярость как вспыхнула, так и пропала.

– Виноват, господин. Чем я могу искупить свою вину? – вступил я в игру, придав покаянное выражение своей физиономии.

– Искупишь, «лисий хвост», обязательно искупишь, – и он повернулся к палачу, который уже подошел и стоял рядом, в ожидании распоряжений. – Отвяжите моего приятеля! И пусть его приведут ко мне, да как можно скорее!

Отдав приказ, Оливье развернулся и вышел из камеры пыток. Подмастерье палача меня развязал, помог одеться и проводил до выхода из тюрьмы, где меня уже встретил слуга цирюльника, который отвел меня к своему хозяину. Переступая порог камеры пыток, я ощутил громадную усталость, которая погребла под собой все мои чувства, оставив полностью опустошенным, но стоило только выйти на застекленную галерею, полную тепла и солнечного света, как где-то внутри меня затрепетало, забилось пока еще слабое ощущение радости. У меня не было ни малейшего желания встречаться и говорить с Оливье. Вот если бы мне предоставили возможность избить его до полусмерти, а потом спокойно уехать из замка, я бы не пошел, а побежал к нему. Только, к сожалению, я так поступить не мог, поэтому спустя какое-то время слуга подвел меня к двери кабинета брадобрея. Быстро и коротко постучав, он, приоткрыв дверь, коротко мне поклонился и сказал:

– Проходите, сударь.

Войдя, в свою очередь, я вежливо поклонился Оливье, а тот при виде меня брезгливо сморщился. Ничего удивительного в этом не было, так как от меня за версту несло тюрьмой.

– Знаешь, Клод, это я попросил короля, чтобы дать тебе возможность проявить себя, – с ходу, нагло и цинично, соврал мне королевский советник по прозвищу Оливье Негодяй.

«Действительно, негодяй. Вот только как-то ты грубо работаешь. Впрочем, то дерьмо, которое раньше было Клодом Вателем, посчитало бы тебя благодетелем и было готово лизать твои башмаки. Благодетель, мать твою!»

Изобразив, насколько смог, выражение преданности на моем лице, я сказал:

– Благодарю вас, господин, за то, что вы поверили в меня, и прошу вас передать мое нижайшее почтение его величеству за оказанное мне доверие. Я навеки его преданный слуга.

– Вот сейчас я вижу перед собой прежнего Вателя, который всегда умел найти верные и правильные слова. Теперь, приятель, тебе надо привести себя в порядок. От тебя воняет, как от козла.

Он дернул за шелковую ленту, после чего через пару минут дверь открылась и на пороге встал слуга.

– Жан, покажи ему комнату и приведи его в порядок.

Тот коротко поклонился брадобрею, а мне сказал:

– Следуйте за мной, сударь.

Спальня, которую мне отвели, судя по всему, являлась комнатой для личных гостей Оливье. У меня даже сомнений не было, что она прослушивается. Обстановка была стандартной: кровать с пологом, стол, два стула и стоящий в углу сундук. Солнечный свет проникал сквозь небольшое окно. На столе стоял подсвечник с тремя свечами.

– Сударь, дайте мне вашу одежду, ее надо почистить. Что еще желаете?

– Еды и вина, – ответил я.

После того, как слуга ушел, я уселся за стол в одних подштанниках. Лечь на кровать не решился, так как знал, что не выдержу и засну. Вскоре мне принесли таз с горячей водой, у которой был цветочный запах, мыло и полотенце. Не успел сполоснуться, как принесли еду. Завтрак на серебряном подносе мне принес уже другой слуга.

– Что-нибудь еще угодно, сударь?

Я быстро оглядел, что лежало на подносе. Кусок жареной свинины с гарниром из тушеных овощей, нарезанная ветчина, какая-то птица, политая соусом, хлеб и кувшин с вином, а помимо этого, на подносе стояла глубокая миска с цветочной водой для ополаскивания рук и полотенце. Я ткнул пальцем в птицу:

– Это что?

– Куропатка, сударь.

– Больше ничего не надо. Иди.

Ел я не просто с наслаждением, а с чувством праздника в душе. Понимая, что такие минуты коротки и эйфория быстро проходит, но при этом старался растянуть их на как можно большее время. Не допив вино, уже находясь в полусонном состоянии, я добрался до кровати, закрыл глаза и сразу заснул. Сказалось напряжение и бессонная ночь в тюремном подвале. Меня разбудил стук в дверь. Поднял голову, судя по свету, падающему из окна, было уже далеко за полдень.

– Входите!

Дверь открылась, и в спальню вошел слуга брадобрея Жан.

– Сударь, ваша одежда.

– Положи на сундук.

Он положил чистую и приведенную в порядок одежду на сундук, но вместо того, чтобы уйти, неожиданно сообщил:

– Вас ждут, сударь.

Как не хотелось мне доспать, пришлось одеваться и идти. Жан подвел меня к кабинету Оливье, постучал в дверь, затем открыл ее и, доложив о моем приходе, отошел в сторону. Перешагнув порог, я уже во второй раз оказался в кабинете брадобрея. Оливье, сидя в кресле, быстро и цепко оглядел меня с ног до головы и, похоже, остался доволен увиденным, после чего впервые за время моего с ним знакомства предложил сесть. Судя по всему, разговор предстоял длинный, и я решил, что именно сейчас пойдет речь о моей будущей работе, после чего застыл в напряженном ожидании.

– Значит, Клод, ты совершенно не помнишь, чем занимался раньше?

– Не помню, господин.

Оливье многозначительно хмыкнул, после чего с ярко выраженным налетом пафоса произнес:

– Ты, Клод Ватель, был королевским шпионом, глазами и ушами нашего христианнейшего повелителя.

«Что?! Трусишка Ватель был шпионом? Это как понять?»

При этом он бросил на меня цепкий и внимательный взгляд, пытаясь увидеть, как я отреагирую на его слова. Свое удивление я не мог скрыть.

«Значит, я буду работать по специальности? Вот это фокус! Правда, условия работы, как и задачи, здесь другие, но та же суть. Красть чужие тайны, выпытывать секреты и вербовать агентов среди врагов».

– Ты удивлен? Я вижу. Но нам нужен именно такой человек, Клод. Другой нам не нужен.

Этим он четко дал мне понять, что при отказе я могу снова оказаться в подвале.

– Я согласен. Только мне надо кое-что знать.

– Конечно. Спрашивай, – брадобрей снисходительно улыбнулся.

– Что представлял собой Клод Ватель?

– Интересный вопрос, особенно если, задавая его, человек спрашивает о самом себе. Скажу тебе, как есть. Тот «лисий хвост» был жадным, тщеславным, очень осторожным, вплоть до трусости, человеком, но при этом умел найти подход к почти любому человеку, разговорить его, влезть ему в душу. Его обаяние, умение играть на лютне и сочинять слезливые стишки влекло к нему женщин, служанок и дам, с непреодолимой силой. Еще он был неплохим актером, с легкостью натягивая на себя чужую личину. В прошлый раз ты должен был привезти для нас ценные сведения… Но увы! Вместо этого ты утратил то, что должен помнить. К тому же ты, как говоришь, переродился! Если раньше я видел Клода насквозь, то теперь даже не знаю, что от тебя ожидать. Вот как я тебе могу доверять? Кстати, ты умеешь бренчать на лютне или сочинять стихи? А жонглировать?

– Нет, господин.

– Так чем ты можешь меня удивить? Или только тем, что умеешь махать кулаками, как простой крестьянин? Или еще на что-то способен?

Вопрос был с подвохом.

«Похоже, он пытался понять, кто такой этот новый Клод Ватель. Пустой кувшин или в нем уже что-то налито?»

– То, что мне известно, я получил от Пьера Монтре, палача города Тура.

Теперь мне была интересна реакция королевского советника на «проклятье палача». Вот только брадобрей никак не среагировал на проклятье, зато сразу заинтересовался моим опытом работы у палача.

– То есть крови ты не боишься и можешь пытать человека?

– Да, господин.

– У тебя нет того, что было у прежнего Вателя, зато есть то, чего у него и быть не могло. Об этом говорит твоя схватка с людьми Гошье в тюрьме. Броситься очертя голову с кулаками на мечи может только отчаянно смелый человек. Это хорошо. Как тебе палач города Тура?

Оливье, как оказалось, тоже умел строить допросы, маскируя их под дружескую беседу. Какое-то время мы беседовали, перескакивая с темы на тему: торговля, налоги, внешняя и внутренняя политика страны, Карл Бургундский. Нетрудно было понять, что Оливье пытается составить обо мне мнение, словно заправский психолог, иной раз давая время на раздумье, а иногда задавал вопросы прямо в лоб, требуя немедленного ответа.

– Ты мне понравился, приятель, – подвел итог нашей беседы королевский советник, – но запомни на будущее, Клод Ватель: за хорошую работу тебе будут платить хорошие деньги, а за предательство у нас одна плата – смерть. Кстати, ты уже один раз был приговорен к виселице. Тоже не помнишь?

На его лице появилась ехидная усмешка. В ответ я пожал плечами, а потом спросил о том, о чем давно хотел спросить:

– Господин, а кем в прошлом был Ватель?

– Клод вырос в монастыре, готовился стать монахом, но сбежал, после чего пристал к бродячим актерам, был акробатом и жонглером, а в конце концов стал сутенером и вором.

«Так вот откуда у этого типа знание латыни. Но сутенер и вор? Ну и биография у этой твари», – при этих мыслях я невольно поморщился, словно вступил в дерьмо.

Брадобрей, не сводивший с меня глаз, холодно усмехнулся, заметив мою невольную гримасу.

– Он должен был закончить жизнь на виселице, но ему здорово повезло. Или тебе повезло, Клод Ватель? – вдруг неожиданно спросил он меня.

– Я не он, но при этом вынужден согласиться с вами, господин. И что ему поручали?

– Все это осталось в прошлом, и тебе незачем об этом знать…

При его словах я мысленно выругался, так как не понимал, как еще можно учиться специфике средневекового шпионажа, если не разбирать и анализировать старые дела.

– Скажу одно: он был весьма хитрый и изворотливый малый. Его методы: подметные письма, украденные документы, оговоры, сплетни, яд. Он очаровывал служанок, подкупал слуг, раздувал вражду и ненависть между нашими врагами.

«Совсем другой подход, впрочем, как и время. Вот только чтобы проникнуть в чужое окружение, надо изучить врага, а я пока в местных реалиях еще путаюсь. Вывод прост: мне нужны учителя. Срочно!»

Предложение мне было по душе, правда, не сам стиль и методы работы прежнего Вателя, изложенные брадобреем, вот только я уже заключил сделку с дьяволом и отступать не собирался. Нет, конечно, можно забрать у Монтре деньги и удариться в бега, при этом меня долго искать не будут, как и того Вателя. Плюнут и забудут, но если попадусь, то повесят, причем с превеликим удовольствием.

– Ты знаешь, что герцог Бургундский и его приспешники кружат вокруг короны Франции, словно крысы вокруг сыра, накрытого колпаком? – вдруг неожиданно снова спросил меня королевский советник, хотя мы уже говорили по этому вопросу.

– Да, господин.

– В прошлом году, сразу после дня святого Губерта, наш король созвал в Type собрание нотаблей (светских и духовных вельмож), где перечислил им все обиды, которые претерпел от своего вассала герцога Бургундского, после чего попросил освободить его от соблюдения Пероннского договора. Это освобождение ему было дано. Ты об этом знаешь?

– Нет. Не довелось узнать.

– Крупнейшие вассалы, такие как герцоги Бургундский, Бретонский, граф д’Арманьяк, вместо того, чтобы преклонить колени перед своим господином и смиренно просить прощения, отказываются повиноваться королевской власти. Они не только бунтуют против законной власти сами, но и настраивают против нее своих слуг. Им нет оправдания!

Взгляд и тон голоса брадобрея требовали от меня сурового осуждения противников короля.

– Они наши враги, господин. Сильное государство – сильный король. Я приложу все свои усилия к тому, чтобы повергнуть его врагов в прах, а их земли вернуть под руку его величества. In hostem omnia licita, – добавил я латинское выражение, которое в очередной раз всплыло у меня в голове, но увидев вопросительный взгляд брадобрея, тут же выдал перевод: – В отношении врага все позволено.

– Хорошо сказано. Его величеству должно понравиться это выражение, – сейчас в голосе брадобрея звучали одобрительные нотки. – Знаешь, Ватель, а таким, как сейчас, ты мне нравишься даже больше. Он был льстивым, с гибкой спиной, а ты… Ты покрепче, чем он, будешь. Знаешь, смотрю я на тебя и поражаюсь могуществу и величию нашего создателя, который смог вылепить из трусоватого стихоплета Вателя другого, сильного человека. При этом я надеюсь, что новый Клод Ватель останется таким же верным и преданным слугой нашего короля!

– В своих молитвах к Господу я до конца дней своих буду благодарить его за то, что он не отвернулся от ничтожного грешника и пришел мне на помощь.

– Ты не только должен благодарить Господа за его милосердие, но и нашего христианнейшего короля. Хоть я и сказал свое слово за тебя перед его величеством, но именно он проявил милосердие и участие в твоей судьбе.

«Сказочники. Не вы одни, я тоже врать умею. Меня этому учили. Врать с правдивым лицом и честными глазами».

– Никогда не перестану благодарить его величество за оказанное мне снисхождение и милосердие! – с притворной горячностью воскликнул я.

– Положи руку на Библию. А теперь клянись, что будешь служить нашему королю верой и правдой.

– Клянусь хранить его величеству верность до последнего часа своей жизни, а если я обману его доверие, то гореть мне в геене огненной на вечные времена.

Оливье одобрительно кивнул, после чего я убрал руку с Библии.

– Что ж, теперь тебе осталось делами доказать свою преданность королю, «лисий хвост»!

– Докажу! А откуда это прозвище?

– Это я тебя так прозвал. Прежний Клод делал свои дела исподтишка, умело заметая за собой следы. Не хуже, чем матерый лис.

– Еще вопрос можно? – получив кивок, я продолжил: – А что мы не поделили с Жильбером Гошье? Если это, конечно, не секрет.

– Не секрет. Ватель сочинил скабрезный стишок, где изобразил Жильбера кровавым мясником, а тот об этом как-то узнал. С этого все и началось.

«С тебя, сволочь, все началось. Ватель, с его осторожностью, вряд ли стал его декламировать кому попало. Он знал, что ты ненавидишь Гошье, и, чтобы угодить, прочитал его тебе, а затем ты сам, а вернее, через кого-то передал его содержание Жильберу. Так и есть – банка с пауками».

– О чем задумался, Клод? О твоей вражде с Жильбером? Не волнуйся, – Оливье сделал вид, что успокаивает меня, а у самого в голосе звучало самодовольство, дескать посадил придурка на еще один крючок, только теперь страха. – Пока ты все будешь делать правильно, он тебя даже пальцем не сможет тронуть. Теперь поговорим о деле. Ты готов?

– Готов. Только прикажите, – не забыл изобразить на лице старательность.

– Мой доверенный человек донес, что в Туре, в базилике святого Мартина, читает проповеди францисканский монах Антуан Обен. Его речи, как мне доложили, собирают много народа, но при этом не отличаются истинным почтением к его королевскому величеству. Надо провести негласное расследование и понять, что кроется за подобными речами.

Для того Клода Вателя задание, может быть, и пустяковое, а вот для меня, скажем так, было не по профилю. Не было у меня никаких дел с церковью в прошлой жизни, зато теперь я прекрасно сознавал, что здесь все пронизано верой в Бога, вплоть до поз, которые рекомендовались церковниками для использования в супружеской постели. Здесь мне приходилось ходить на воскресные мессы, молиться по утрам и вечерам, при случае клясться святыми и постоянно контролировать себя, как только в разговорах речь касалась веры, Бога и жития святых. За этот месяц я многое узнал, впитывая в себя информацию, как губка, выделял главное, анализировал, но при этом все равно многое для меня оставалось непонятным, и, как правило, все эти вопросы были связаны с верой. Понимать и принимать веру в Бога, как местные жители, я пока так и не научился. Например, почему грабители и убийцы, приговоренные к смерти, так жаждут исповедаться? Сначала я думал, что они просто хотят облегчить душу, выговориться. А вот и нет. Оказалось, что предлагаемая исповедь давала им слабую, но все же надежду на прощение и спасение души. Кайтесь, грешники, и вам на небесах зачтется! Именно поэтому многие закоренелые преступники, переносившие жесточайшие пытки и при этом молчавшие на допросах, делали свои последние признания уже на эшафоте, так как именно эта исповедь, представлявшая собой добровольное покаяние перед народом, давала им шанс на спасение души и воскрешение тела в Судный день.

Если для любого средневекового человека это было просто и понятно, то как уловить подобный нюанс человеку будущего, к тому же практически не знакомому с католической верой. Подобные откровения, а для меня они такими и были, мне сначала приходилось осознавать, пропуская через себя, чтобы затем принимать как данность. Причем таких понятий было очень много, даже слишком много для меня. Вот и сейчас мне предлагалось изобличить священника через его проповедь, который в глазах своих прихожан являлся голосом Всевышнего.

– Ты что задумался? Тот Клод Ватель справился бы играючи с этим делом. Выверни его душу наружу, как ты всегда умел делать. Я верю в тебя, «лисий хвост»!

– Если я пойму, что он враг, что с ним делать?

– Попробуй склонить его на нашу сторону, а если не получится, отдай Жильберу. Ах да! Забыл тебе сказать: он с тобой поедет и присмотрит, чтобы у тебя все хорошо получилось.

Оливье с ухмылкой смотрел на меня, готовый услышать мои возражения, но так и не дождался. Я понимал, что брадобрею нужен лишний повод, чтобы в очередной раз поставить меня на место и показать, кто в этом доме хозяин. Его разочарование во взгляде сказало мне об этом, когда я спокойно ответил:

– Как скажете, господин.

Теперь у меня никаких сомнений не осталось в том, что именно он стравил Клода и заместителя прево. Все правильно: разделяй и властвуй! Оливье мог себе это позволить, так как Жильбер, Клод и он сам были выходцами из третьего сословия, то есть равны по своему происхождению.

– Встретишься с Гошье у входа в церковь, когда колокола пробьют к вечерне.

– А теперь что мне делать?

– Пока есть время, займись своими делами, – увидев мой вопросительный взгляд, он начал пояснять: – Ты снимал комнату в городе, у вдовы Бове. Внизу находится лавка пекаря, где сейчас торгует младший брат ее покойного супруга. Сам дом находится недалеко от центральных ворот, рядом с Овощным рынком. Если сумеешь быстро разобраться с монахом, то ночевать сегодня будешь уже дома.

– А как с деньгами?

– Все ждал, когда ты меня об этом спросишь. Держи, – Оливье кинул мне кошелек. – На первое время тебе хватит.

– Благодарю за щедрость, господин.

– Сюда больше нет нужды приезжать. В городе найдешь постоялый двор «Дубовый лист». Хозяина зовут Жерар Бриоль. Вот, держи, – он дал мне перстень. – Не носить. Просто покажешь его хозяину таверны. Когда ты мне понадобишься для следующего дела, он пришлет за тобой мальчишку. Все понятно?

– Да, господин. Благодарю вас от всего сердца за участие в моей судьбе.

Я уже знал, что лесть не чужда королевскому советнику, поэтому решил еще раз прогнуться перед ним. Лицо брадобрея не изменилось, но по глазам я видел, что ему пришлись по душе мои слова.

– За дверью тебя ждет Жан. Он знает, что делать. Иди.

Поднявшись, я коротко поклонился и направился к двери.

– Идите за мной, сударь, – сказал слуга, стоило ему меня увидеть.

Мы снова шли, петляя галереями и коридорами, мимо замерших, как статуи, королевских телохранителей, пока не остановились у поста, где небольшой группой стояло несколько шотландцев. Трое из них, стоявшие в ряд, в латах и с оружием в руках, готовились сменить часовых, получая последние наставления от офицера. Слуга подождал, пока развод окончится, и только тогда подошел к старшему из них, мужчине, с сединой на висках и усах. Несмотря на возраст, шотландец имел подтянутую, спортивную фигуру и широкие плечи. Слуга, подойдя к нему, поклонился, затем что-то очень тихо прошептал, при этом кивнув головой в мою сторону, после чего мужчина негромко позвал:

– Квентин!

От группы шотландцев, которая только что уменьшилась наполовину, отделился молодой парень в легкой броне. С его пояса свисали меч и кинжал, а на голове ловко сидела небольшая шапочка с пером. Молодое лицо, не лишенное приятности. Во взгляде почтение и внимательность, но при этом в его светло-голубых глазах нетрудно увидеть искорки веселья, свойственные беспечной молодости.

«Квентин Дорвард? Спросить? Нет. Незачем привлекать к себе лишнее внимание. И так, похоже, я нахожусь на контроле у своего босса».

– Проводишь этого человека через посты! – последовал приказ.

– Слушаюсь!

Слуга брадобрея снова подошел ко мне.

– Сударь, на выходе из замка вас ждет слуга с лошадью. Когда приедете в город, просто отведите коня на постоялый двор под названием «Дубовый лист». Там за ним присмотрят.

Снова пошли коридоры, галереи и лестницы, пока я не оказался перед воротами замка, сопровождаемый настороженными взглядами замковой стражи, стоящей у ворот, и стрелков, стоящих на стенах. Слуга, который уже ждал меня с конем, коротко поклонился, передал повод и сразу ушел. Ногу в стремя – и я в седле. Сейчас мои ощущения, наверно, можно было сравнить с чувствами человека, выходящего после заключения из тюрьмы.

Наконец тяжелая кованая решетка медленно, с лязгом и скрипом, пошла вверх. Я не страдаю клаустрофобией, но стоило лошадиным копытам дробью отозваться на деревянных досках подвесного моста, а самому оказаться на просторе, под ярким солнцем, как с некоторым удивлением понял, что не только обитатели замка, но и сама гнетущая атмосфера королевского двора давила на меня, заставляя держаться в постоянном напряжении. Не оглядываясь, я послал коня вскачь, стараясь оставить как можно большее расстояние между собой и местом, где судьба в очередной раз испытывала меня, заставив ходить по лезвию ножа.

Глава 9

Было странно, но езда на лошади оказалась для меня более привычным делом, чем игра на лютне. Нет, неудобства были, но навыки, вбитые в тело, сравнительно легко их сглаживали. Теперь, когда я определился со своей судьбой, у меня нашлось время, чтобы прийти к одному, самому важному для меня выводу. Несмотря на то, что люди в эти времена искренне веруют в Бога, но при этом их вера в достаточной мере гибка, и, когда им надо, они легко уходят от церковных канонов. Я являлся этому живым примером. Мое перерождение люди воспринимали как чудо, но при этом исходили из расхожего выражения: Бог знает, что делает. Вот только главным было не это, как теперь мне стало понятно, а выгода, которую можно получить, используя меня. Для купцов, подобравших меня, я стал безобидным развлечением на время путешествия. Палачу Пьеру Монтре был срочно нужен подмастерье. Брадобрей Оливье, испытав меня, решил, что нынешний Клод Ватель подойдет на роль шпиона. Если кто-то из всех этих людей и задумывался о том, что этот тип может быть демоном в человеческом обличье, то никак себя не проявил.

«При этом церковь официально объявила убийцу Огюста Сореля слугой дьявола. Все потому, что это было всем выгодно. И городу, и церкви, и городской страже».

За всеми этими мыслями я не заметил, как подъехал к Туру. Городские ворота встретили меня уже привычной картиной. Темное от времени дерево ворот, укрепленное металлом, лучники в надвратных башнях, кованая опускная решетка, чьи острые концы висели над головами проезжающих под ней людей. Торговый обоз, купцы и стражники, крестьянские телеги, мелкие торговцы, бродяги и нищие попрошайки, сидевшие в пыли с протянутой рукой. Натруженные, узловатые руки крестьян, легко читаемая настороженность в глазах сержантов, наглое и спесивое выражение на лице дворянина, ехавшего в окружении слуг. При виде царившей здесь суетливой, но уже привычной картины во мне вдруг возникло «домашнее» чувство к городу, который я никогда не назову родным, но в свое время он принял меня куда более тепло и дружелюбно, чем королевский замок.

Я кинул мелкую монету начальнику караула, седобородому вояке в шлеме и кольчуге, после чего спросил:

– Мне нужен постоялый двор «Дубовый лист».

– Сударь, сначала едете прямо до таверны старого Жюля. Там у него на вывеске нарисовано непонятное животное, которого хозяин по своему недомыслию называет круторогим бараном, – при этом стражник весело заулыбался, – затем свернете налево и доедете до овощного рынка. Там и будет «Дубовый лист». Обязательно попробуйте у Жерара тушеного кролика! Вкуснотища!

Поблагодарил его кивком головы, тронул поводья и вдруг усмехнулся неожиданно пришедшей в голову мысли: «Выехал из города одним человеком, а въехал совсем другим. Вот как бывает».

Городской шум с ходу ударил по ушам. Крики зазывал и владельцев, тяжелый грохот телеги с бочками… Громко вопя, пробежала стайка детишек, а прямо у меня над головой две женщины-соседки, живущие друг напротив друга, громко перемывали кости какой-то Мари. Где-то невдалеке была слышна громкая, четкая и размеренная речь городского глашатая, зачитавшего указ городского совета. Привычно пропуская мимо себя городской шум, я ехал, держась указанного мне маршрута. Вокруг меня то и дело раздавались голоса мелких торговцев и мастеровых:

– Оловянные кружки, тарелки и кувшины! Купите оловянные…

– Точим ножи, ножницы!

– Сыр, сыр! Сливочный сыр! Изысканный вкус, которого вы раньше не знали!

Неожиданно где-то рядом закричал зазывала:

– Горячий хлеб! Мягкий, вкусный! Свежие горячие булочки! Горячие вафли! Стоит вам попробовать это сладкое удовольствие, после чего его вкус запомнится вам на всю жизнь!

«А не это ли лавка пекаря, о которой…» – не успел я так подумать, как мои мысли тут же перебили.

– Клод! Мой красавчик! Тебя так давно не было! – я повернул голову и столкнулся с взглядом раскрашенной шлюхи. – Почему ты удивлен? Противный мальчишка! Ты уже забыл свою Коко?

«Похоже, этот Клод был большим бабником», – подумал я, а сам сказал:

– Привет, Коко. Спешу, милая. Потом как-нибудь увидимся.

Только я завернул за угол на крик зазывалы, как меня снова окликнули:

– Сударь! Вы наконец вернулись. Как знала, купила на рынке курицу. Вы ведь так любите жареную курицу!

Я остановил лошадь. В нескольких шагах от меня стояла полная пожилая женщина, близоруко щуря на меня глаза.

– Здравствуйте, мадам Бове. Как ваше здоровье?

– Старею, господин Ватель. Там болит, тут болит. А как ваши торговые дела? В прошлый раз вы так быстро уехали, что даже не попрощались. Кстати, вы не забыли, что обещали мне еще перед отъездом заплатить за комнату.

– Я заплачу сейчас.

– Вас так долго не было, что я уже начала думать, не сдать ли мне снова комнату… – сделав паузу, женщина обнажила в хитрой улыбке желтоватые пеньки зубов.

– Вы правы, сударыня. Прямо сейчас расплачусь и съеду. Мне уже предложили…

– Что вы! Что вы, сударь! – улыбка на ее лице мгновенно растаяла. – Разве вам у меня плохо?

– Нет. Но вы сейчас намекнули, что нашли нового жильца. Разве не так?

– Нет, господин Ватель. Мне никого, кроме вас, не надо. Вы мне только сейчас заплатите, как обещали.

Я спрыгнул с лошади на землю. Пока я рылся в кошельке, она мне дважды назвала сумму долга, так что мне не пришлось у нее спрашивать. Обрадованная женщина, что наконец получила обещанные деньги, завалила меня кучей сплетен и новостей по дороге к дому. В том числе упомянула какую-то свою подругу Эмму, которая видела меня с палачом на эшафоте.

– Эта старая дура утверждала, что видела вас там, когда казнили слугу дьявола! Я тоже там была, но мои глаза не столь зорки, как раньше, а стояла далеко, поэтому видела только фигуру, причем совсем не похожую на вас. Не знаю, что себе придумала эта дура! Мы с ней даже поругались по этому поводу. А как он там кричал! Жутко! Он проклинал…

– Это все интересно, – перебил я ее, – но я устал и хочу отдохнуть.

– Конечно-конечно, сударь. Только лошадь…

– Сейчас я ее отведу, но перед этим мне надо привести себя в порядок и переодеться.

– Конечно-конечно, сударь, – судя по всему, хозяйка настолько довольна тем фактом, что наконец получила долгожданные деньги за комнату, что была согласна на все. – Луи пока присмотрит за ней.

Я не стал спрашивать, кто такой Луи, потом сама скажет. Хозяйка оказалась еще той болтуньей, рассказывая мне новость за новостью, но сейчас это было мне на руку, не надо что-то придумывать о моем торговом путешествии. Мы подошли с ней к лавке пекаря, где меня сразу окутало облако аромата свежеиспеченного хлеба. На пороге сидел вихрастый мальчишка лет двенадцати, а за его спиной в проеме двери стоял хозяин в белом переднике.

– Здравствуйте, сударь. Как съездили?

– Хорошо, только устал сильно.

– Где были, что видели интересного? – в голосе хозяина пекарни сквозило любопытство.

– Пьер, вот чего ты пристал к человеку? Он только с дороги, устал. Луи, присмотри за конем, – показав, кто тут главный, хозяйка повернулась ко мне. – Идемте, сударь. У меня сегодня суп с ягнячьими потрошками. Вкусный, пальчики оближете.

Мы поднялись с хозяйкой на второй этаж. Я достал из-под одежды ключ и открыл дверь. Не успел переступить порог, как услышал за спиной звуки. Судя по ним, хозяйка собиралась меня кормить. Закрыв дверь, стал с любопытством осматриваться. Несмотря на небольшое окно, света в комнате вполне хватало. Кровать, стол, кресло, сундук, на стене даже висел весьма потертый гобелен, так что о рисунке можно было только догадываться. Сразу обратил внимание на то, что сундук заперт на массивный висячий замок. Вот только второго ключа у меня не было.

«Надо будет, сломаю», – решил я, снова пробегая глазами по обстановке.

Наскоро обыскал комнату, но кроме ночной рубашки и колпака, лежавших под подушкой, больше ничего не нашел. Перетряхнув кровать, затем посмотрел под столешницей и под сиденьем кресла. Подойдя к гобелену, провел по нему рукой.

– Есть! – радостно воскликнул я, нащупав ключ, который висел на пришитом к изнанке гобелена небольшом крючке.

Я открывал сундук с чувством человека, нашедшего клад. Откинув крышку, стал быстро перебирать лежащие там вещи. Дублет, нижнее белье, шоссы, туфли, сапоги, головные уборы. Тут была рабочая и праздничная одежда, обувь, но при этом ни денег, ни драгоценностей, ни каких-либо бумаг мне так и не удалось найти. Из оружия я нашел в сундуке только кинжал. Его ножны и рукоять были отделаны серебром. Чего я не ожидал, так это увидеть на самом дне сундука утяжеленную дубинку, но стоило мне вспомнить слова цирюльника, что тот бывший сутенер и вор, все сразу становилось на свои места.

Раздался стук в дверь. Я открыл. На пороге стояла хозяйка, а рядом с ней я увидел ученика пекаря. В руках у женщины был кувшин и полотенце, а парень держал таз с водой.

– Знаю, что вы всегда приводите себя в порядок с дороги.

– Благодарю, мадам Бове.

Поставив все это на стол, они вышли. В кувшине была горячая вода. Кое-как вымывшись и переодевшись во все чистое, я отдал грязную одежду хозяйке, дав мелкую монету.

– Сегодня вечером приведу все в порядок, а теперь идемте обедать.

– С удовольствием.

Суп оказался вкусным и наваристым, но в нем не хватало картошки. Впрочем, мне много чего не хватало в этом времени, но я старался не заострять на этом свое внимание, довольствуясь тем, что есть.

– Вы сегодня вернетесь, господин Ватель?

– Не знаю. У меня еще есть дела.

– Вы же помните, что я закрываю входную дверь и ложусь спать, как только заступает ночная стража? – в ее голосе появились строгие нотки.

– Помню. Не волнуйтесь, я найду, где переночевать.

Строгость с ее лица мгновенно исчезла, а глаза беспокойно забегали, стоило ей услышать мои слова, похоже, она восприняла их как замаскированную угрозу моего возможного переезда.

Спустившись по лестнице вниз, я забрал лошадь и отправился на поиски постоялого двора. Ни у пекаря, ни у его ученика дорогу спрашивать не стал, так как решил, что им пока незачем знать о моей связи с постоялым двором «Дубовый лист». Исходил из простой истины: чем меньше людей знают о моих контактах, тем лучше и спокойнее для меня. Это было одно из правил, которые я притащил сюда из прошлой жизни. Стражник оказался прав, я сначала нашел овощной рынок, а уже потом увидел цель своих поисков. Проехал мимо звонящего в колокольчик «интеллигента» Средних веков, публичного писца, сидевшего за столиком на краю базарной площади. Перед ним на столике стояла глиняная чернильница, очиненные перья и стопка бумаги.

Колокольчики, как средство для привлечения внимания, в городе использовались довольно часто, причем по различным поводам. Переливчатый звон раздавался как перед похоронной процессией или группой прокаженных, так и перед счастливыми родителями, которые с родственниками и друзьями шли крестить своего первенца в церковь.

Постоялый двор представлял собой трехэтажное здание, из-за которого выглядывала конюшня. На вывеске, блестя на солнце свежими красками, зеленый лист на золотом фоне смотрелся весьма эффектно. Не успел соскочить на землю, как ко мне подбежал вихрастый мальчишка и принял повод.

– Мое почтение, господин, – поздоровался он со мной. – Вы собираетесь остановиться у нас?

– Пока не знаю, – усмехнулся я.

– У нас самые лучшие и чистые комнаты во всем городе! Гости, что хоть раз останавливались у нас, больше нигде жить не хотят! А какие вкусные блюда готовит тетушка Аннель! – парнишка причмокнул и облизнулся для большей убедительности. – Вы просто язык проглотите, попробовав фрикадельки из свиной печенки с салом, которые она сегодня приготовила. Объедение! А прямо сейчас жарят вепря, который еще вчера бегал в лесу!

– Уговорил, – усмехнулся я. – За лошадью присмотри. И еще. Где хозяина найти?

– Все сделаю, сударь. А хозяина вы за стойкой найдете.

Внутри помещения оказалось темновато, но уютнее и намного чище, чем в большинстве городских таверн, где мне довелось бывать. Длинная зала с побеленными стенами, свежий тростник на полу, пересыпанный ароматной травой, над головой высокие потолки с потемневшими от времени балками. Большой очаг, расположенный посередине, был снабжен дымоходом, который защищал внутреннее пространство от копоти. Вдоль стен расположились табуреты, скамьи и столы, за которыми сидели посетители.

Я быстро огляделся. Ничего опасного или подозрительного на первый взгляд не увидел: едят люди, разговаривают. Пара подавальщиц подносили вино и пиво по требованию посетителей. Мальчишка не соврал, на вертеле крутилась и жарилась приличных размеров свинья, распространяя аромат сочного жареного мяса. Хозяин заведения действительно оказался у небольшой стойки, на которой стояли разнокалиберные кувшины, а за ним, на козлах, лежали четыре бочки. Это был плечистый мужчина лет сорока пяти, имевший вид отпетого разбойника. Такую внешность ему придавал бритый череп и длинный неровный шрам, стягивающий кожу на щеке, а также настороженно-цепкий взгляд. Стоило мне войти, как я сразу уловил его взгляд на себе. Причем разглядывал он меня открыто, как бы спрашивая: кто ты такой? Подойдя, поздоровался с ним, осторожно показал ему перстень, затем попросил пристроить лошадь. К моему удовольствию, оказалось, что мы не были раньше знакомы, так как мне уже надоело рассказывать свою историю с потерей памяти.

– Меня предупредили, сударь. Я Жерар Бриоль.

– Клод Ватель. Вид у тебя уж больно разбойничий. Гостей не распугаешь?

Хозяин криво усмехнулся на мою шутку:

– У меня за плечами полдюжины контрактов службы в наемниках, так что доброты во мне немного осталось, только на себя и хватает. А насчет моих гостей не волнуйся. Что они хотят? Вкусно поесть и спокойно поспать. Последние пять лет, как я стал здесь хозяином, ни один вор или мошенник не переступил порог моего заведения. Все мои постояльцы отлично знают, что в «Дубовом листе» их никто не обворует и не обидит.

– Рад за тебя. Ладно. Я живу над лавкой пекаря, в доме вдовы Бове. Если что, присылай туда гонца.

– Я знаю эту лавку. И еще. Когда следующий раз придешь по вызову, в зале не задерживайся, а сразу поднимайся наверх. Самая первая комната, слева от лестницы.

– На этом все?

– Вроде все, – неожиданно взгляд Жерара затуманился, словно он пытался что-то вспомнить. – Смотрю на тебя, а у меня такое ощущение, что где-то тебя уже видел.

Я хмыкнул и дал подсказку:

– Тут недавно казнили слугу дьявола. Палач и… Вспоминаешь?

Хозяин постоялого двора даже подался вперед, всматриваясь в меня:

– Ну и дела. Так это ты…

– Увидимся, Жерар.

Вместе со звоном колоколов я подошел к церкви. У входа, помимо привычных нищих и попрошаек, толпилось немало людей, которые специально пришли послушать проповедь. Помощника прево и троих его людей, одетых в цивильное платье, я увидел еще на подходе, причем сразу узнал двоих из них. Эти были солдаты, которые вместе с Гошье пришли за мной утром в тюрьму. Несмотря на то, что от нашей встречи у меня остались не совсем приятные впечатления, как и от знакомства с Жильбером Гошье, у меня не было к ним всем претензий. Солдаты выполняли приказ, а заместителя прево просто использовали в придворных играх.

Уже на подходе к ним я натянул на лицо маску озабоченного человека, которому поручили ответственное задание, и теперь он боится, что с ним не справится. Я считал, что такая маска должна в какой-то мере нейтрализовать враждебное ко мне отношение. После случая в кабинете Оливье, где его жестоко унизили, как вполне справедливо считал Жильбер, он теперь явно не знал, как ему со мной обращаться. Еще вчера в его глазах светилась злоба и презрение, которые сейчас сменились на недоверие и удивление: как и когда этот прохвост сумел сменить лисью шкуру на волчью? В то, что Ватель как бы переродился, заместитель прево, честно говоря, не хотел верить, но, с другой стороны, трусливый стихоплет кинулся с голыми руками на мечи, причем он видел это собственными глазами.

Если заместитель прево терялся в догадках, то мое положение было ничуть не лучше его. Я тоже не знал, как себя вести с Гошье.

«Надо попробовать наладить с ним контакт. Он не должен быть тупым солдафоном, судя по занимаемой должности. Хотя все зависит от характера. Окажется гибким – подружимся, нет – спишем при удобном случае».

Стоило мне к нему подойти, как сразу к нам подтянулись его люди, до этого стоявшие в стороне и обсуждавшие лица и задницы смазливых горожанок. Они смотрели на меня злыми, волчьими, взглядами, готовые порвать на куски по приказу своего вожака.

– Что от меня требуется, сударь? – спросил я помощника прево, придав голосу официальный тон.

– Это ты меня спрашиваешь, фигляр базарный? Ха! Я тоже не знаю, что ты тут делаешь. Может, тебе, стихоплет, сбегать и спросить у брадобрея, что нам надо сделать.

Он пытался разозлить меня. Судя по всему, он и раньше так делал, когда сталкивался с Вателем. Солдаты за его спиной стали негромко смеяться.

– Хорошо. Сам со всем разберусь.

– Ладно, разбирайся, шут гороховый, а я посмотрю, как это у тебя получится, – хотя это было сказано с веселой ухмылкой, но ни в его голосе, ни в его взгляде не было ни веселья, ни уверенности. Он понимал, что перед ним уже совсем другой человек, но глядя на ненавистное лицо, его косное мышление никак не могло этот факт осознать и принять как должное. Нам не о чем было говорить, поэтому мы молча стояли, до того момента, пока народ, собравшийся на площади, не пришел в движение, начав потоком вливаться в открытые двери церкви. Мы зашли одни из последних. Какое-то время стояла тишина, но спустя несколько минут толпа оживилась, зашумела, раздались приветственные крики – появился проповедник, францисканский монах Антуан Обен. Это был молодой человек лет двадцати пяти, с гладким, приятным лицом, такие нравятся женщинам всех возрастов. Стоило ему воздеть вверх руки, как толпа успокоилась, а по его губам проскочила быстрая, едва уловимая улыбка. Люди, собравшиеся в церкви, посчитали, что он рад их приходу, но я видел, что это не так, ему просто нравилось управлять ими, манипулировать их сознанием. Я не стал прямо сейчас заострять свое внимание на анализе его поведения, решив сделать это позже, после окончания проповеди.

Сильный голос монаха зазвучал под сводами церкви. Его речь временами грохотала, как гром, то серебристо журчала, словно лесной ручей, увлекая за собой умы собравшихся здесь прихожан; слушатели то шумно восторгались, отпуская заковыристые словечки, то затихали, вслушиваясь, стараясь не пропустить ни одного его слова. Монах, как бог-громовержец, метал молнии против человеческих грехов, таких, как ублажение плоти, сладострастие и гордыня, затем вдруг, сменив тон и ослабив напряженность, стал жаловаться на пороки дворянства, после чего переключился на дурное правосудие городов и государей. Когда он добрался до особы короля Людовика, тон его сменился, он больше не был дерзким и обличительным, а наоборот стал мягким и благожелательным, при этом сделал паузу, чтобы народ мог воспринять и понять его доброжелательные увещевания. Толпа замерла, затаив дыхание, женщины в упоении прямо впились глазами в лицо красивого проповедника; все ждали, что он скажет. Не трудно было догадаться, что именно станет для них откровением, к которому монах довольно умело их подвел – и оно прозвучало. Да, наш король добр, он любит свой народ, а вот окружающие его советники – именно те люди, которые их притесняют, душат налогами, мучают и казнят. Монах еще больше понизил голос и заговорил в наступившей тишине почти мягко, не глядя на лица и возведя очи к небесам: они, те самые злодеи, которые представляют опасность для короля, для страны, для народа.

«Ловко и умно повел речь, а какая концовка у него гладкая получилась. Причем его тон не утверждает, он как бы говорит, что это мои мысли вслух, а если не прав, то поправьте меня. Язык у тебя хорошо подвешен, только здесь есть одна странность. Если ты агент врага, то почему так открыто проповедуешь? Или тебя так используют? Но это же глупо. Десяток проповедей и ты сгорел. Или тут что-то другое?»

За всеми этими мыслями я не заметил, как проповедь подошла к концу, и горожане, возбужденно обсуждая его речь, стали медленно расходиться. Гошье вышел со своими людьми вместе с толпой, а я остался. Спустя несколько минут в храме осталась лишь небольшая группа из мужчин и женщин, окружившая проповедника, какое-то время они о чем-то оживленно говорили, после чего ушли, за исключением одной женщины. Она, похоже, осталась, чтобы задать один-единственный вопрос, а когда получила ответ, на ее порозовевшем лице невольно расцвела улыбка. Я вышел перед ней и, быстро подойдя к Гошье, сказал:

– Монах пойдет к женщине, которая сейчас выйдет. По пути к ней его…

– Не учи меня! – резко оборвал он меня, потом, подойдя к своим солдатам, стоявшим поодаль, незаметно показал на проходившую мимо женщину и быстро что-то сказал, затем, вернувшись ко мне, с минуту разглядывал.

– Ты, сильно изменился, Ватель, вот только никак в толк не возьму, как с таким дерьмом могло подобное случиться. Вот чего ты не сдох сразу, чтобы порадовать меня? – Гошье, похоже, все еще не терял надежды вывести меня из себя.

Стоило монаху выйти из храма, как двое солдат двинулись ему вслед, а третий, с большой полотняной сумкой через плечо, остался. Когда он переступил с ноги на ногу, раздался негромкий металлический лязг.

«Узнаю сумку. Сам с такой ходил. Значит, Гошье палача с собой прихватил. Похоже, у него вся программа для монаха расписана».

Стоять с заместителем прево возле церкви мы не стали, а пошли в расположенную недалеко таверну, оставив дежурить на площади солдата. Уже начало темнеть, когда в таверне появился один из солдат. Подойдя к столу, за которым мы сидели, он сразу докладывать не стал, а вместо этого бросил на меня косой взгляд. Я усмехнулся, а Жильбер поморщился:

– Говори при нем.

– Как вы велели, господин. Взяли. Он сейчас на складе.

– Пошли, – и Жильбер, отставив оловянную кружку с вином, поднялся из-за стола.

Спустя пятнадцать минут мы оказались у приоткрытых ворот какого-то склада. В его глубине были видны ряды бочек. В круге неровного света, идущего от факела, который держал над головой один из солдат, я увидел прислоненного спиной к столбу, связанного монаха, с мешком, надетым на голову. Он громко молился, но при этом голос его дрожал. Жильбер бросил взгляд на монаха, потом на меня, после чего демонстративно отошел в сторону, тем самым говоря: делай свое дело, а мы посмотрим, что у тебя получится.

Меня в свое время учили разным вещам, в том числе приемам, которые в совокупности могут многое рассказать как о душевном состоянии, так и о самой личности человека. Из их пояснений выходило, что люди, как правило, высказывают одно, а думают совсем другое, поэтому очень важно понимать их истинное состояние, которое можно вычислить по тональности голоса, по выражению глаз, мимике лица и жестикуляции. Если сложить все это, то все вместе даст правильное понимание душевного состояния собеседника. У меня было время составить психотип монаха, теперь осталось проверить его на практике.

«Самовлюблённый и трусливый тип с даром красноречия, которому нравится оказывать влияние на людей и держать под контролем их чувства и эмоции. Такие, как он, не выносят давления на себя. К тому же у него богатое воображение. Вот на этом мы и сыграем».

– Вы оба, – я сначала указал пальцем на одного и другого солдата, а затем начал командовать: – Разложите его на земле и задерите ему сутану на голову! Да не смотрите на начальника, а делайте, как велю! Живо!

Солдаты бросили недоуменные взгляды на помощника прево, типа, чего он тут командует, но только стоило им получить от него кивок-согласие, как они умело и быстро разложили монаха, прижав его руки и ноги к земле. При этом один из них даже восхищенно присвистнул при виде солидного мужского достоинства Обена.

– Палач, доставай свой ржавый нож! – при этом я подмигнул растерявшемуся палачу. – И режь под корень его причиндалы!

Притихший монах, стоило ему услышать мои слова, инстинктивно задергался всем телом, пытаясь вырваться, но когда понял, что все бесполезно, перестал дергаться и стал стенать жалким и дрожащим голосом:

– За что мне такие муки, господи? Добрые люди, зачем вы меня хотите мучить? Нет у меня никаких земных сокровищ, только духовные!

Тут палач наконец сообразил, что это не приказ, а ему нужно только подыграть в непонятном спектакле.

– А можно я ему хозяйство клещами выдеру? Так больнее будет. А то ножом – чик и все! – при этом палач достал из сумки клещи и стал ими щелкать.

При этих звуках монаха начала трясти крупная дрожь.

– Приступай, палач!

– Нет! Нет! Вы не можете со мной так поступить! Я не подсуден городским властям! Меня может судить только церковный суд!

Монах был на грани истерики. Палач, который окончательно понял, что я просто запугиваю монаха, просто ткнул клещами в мужское достоинство францисканца. Тело монаха судорожно дернулось, стоило ему почувствовать холод металла, а уже в следующий миг он истерически зарыдал, как сопливый мальчишка.

– Не плачь. Успокойся, мой добрый монах Антуан Обен, – тихо и проникновенно обратился я к нему, стараясь вызвать в нем доверие и заставить поверить, что в этот страшный момент я его единственный друг. – Твои искренние слезы вызвали во мне жалость, и я решил сначала попробовать осветить факелом истины путь твоей заблудшей душе.

Монах продолжал хлюпать носом, но уже намного тише, явно прислушиваясь к моим словам. Я замолчал.

– Что вам от меня надо? – не выдержав, монах прервал молчание.

– Не все сразу, мой друг. Сначала я тебе поведаю, что тебя ждет, если ты нам скажешь неправду. Запомни мои слова, монах! Крепко запомни! Для начала мы отрежем твое мужское достоинство, и ты больше не будешь любимчиком женщин. Ты только представь себе это! Представил? Вот и хорошо. Затем мастер раздробит тебе колени кованым прутом, и ты больше никогда не сможешь ходить. Ты просто станешь никому не нужен. Скажу больше: ты и сам будешь прятаться от людей, которые когда-то тебя знали, потому что тебе скоро станет ненавистна их жалость. Ведь все твои знакомые, как и прежде, будут радоваться жизни и предаваться любовным утехам, а ты день за днем, в жару, в дождь, в холод, будешь ползать по грязи и по дерьму, волоча свои искалеченные ноги. Над тобой будут смеяться прохожие, а мальчишки будут бросать в тебя грязью и дохлыми крысами. Представил? Теперь я расскажу, как ты умрешь. Это случится в конце осени. Ты будешь лежать на ступенях церкви, вшивый, грязный, замерзающий, всеми презираемый! Когда ты почувствуешь приход смерти и твои глаза обратятся к небу, ты будешь читать молитву о спасении своей души, но при этом будешь твердо знать, что твое место в аду, среди адского пламени и жутких нечеловеческих мук. Почему? Да потому, мой добрый друг Антуан, что пока ты будешь ползать по земле, словно червь, ты будешь проклинать нашего господа сотни раз за то, что он тебя не спас! – мой голос временами звучал зло и грозно, заставляя подниматься наверх его страх, проникновенно заползавший в душу, как бы говоря, не все еще потеряно: верь мне и у тебя все будет хорошо.

Когда я закончил говорить, в наступившей тишине было слышно только частое и хриплое дыхание монаха. Гошье и солдаты смотрели на меня так, словно видели впервые. Я усмехнулся про себя, так как это была предварительная обработка монаха, а вот теперь пришла пора начинать допрос.

– Ответь мне, Антуан Обен: кто подсказал тебе слова твоей проповеди?!

– Никто. Я сам…

– Палач, рви его крайнюю плоть своими клещами!

– Нет! Не надо! Я действительно сам готовил свои речи! Мне хотелось принести больше пользы нашему делу!

– Ты хочешь сказать, что свои противозаконные речи составлял сам? – я задавал ему вопросы быстро, не давая возможности продумать ответ.

– Да. Да! Я сам!

– Кто тебя прислал?! – в моем голосе громыхнула угроза.

– Я… Я родом из Брюсселя, – ответил он мне.

Его голос звучал как признание, тихо и обреченно, но при этом мне было не понятно, что он хотел этим сказать. Возникшую заминку прервал заместитель прево:

– Монах, ты подтверждаешь, что являешься человеком герцога Бургундского?

После короткого молчания мы услышали его тихое признание:

– Да. Я бургундец.

«Ага, – только сейчас сообразил я, – а Брюссель сейчас, значит, в Бургундии. Теперь мне еще и местную географию придется прилежно изучать».

– Антуан, ты молод и красив собой. Перед тобой лежит длинная жизнь, которая будет тебя радовать самыми разными удовольствиями. Зачем тебе их лишаться? Или смерть в страшных мучениях тебе привлекательнее красивых женщин и вина? Но тогда позволь тебя спросить: ради кого ты хочешь обречь себя на жуткие муки? Ради чванливых вельмож и жадных епископов? Да они о тебе даже не знают, а те, кто знает, сразу забудут, стоит тебе только попасть в беду. Эти люди тебя просто обманули, мой бедный Антуан Обен, – я прибавил доверительности и жалости в голос, – но наш христианнейший король добр и милостив к заблудшим душам. Прояви искренность, и он даст тебе возможность исправить содеянное зло.

Мне не нужно было видеть лицо монаха, чтобы понять, что он уже проиграл борьбу сам с собой и готов стать предателем. Впрочем, он и не боролся по-настоящему, а всего лишь сделал попытку сыграть в героя. Правда, впоследствии он сможет успокоить свою совесть, говоря себе, что сдался не сразу, что он боролся, но обстоятельства оказались сильнее его.

– Настоятель нашего монастыря ведет тайную переписку с господином Кревкером, бургундским канцлером. Я и один из наших братьев – его письмоносцы.

– Знает ли настоятель о смысле твоих проповедей?

– Нет. Он бы не разрешил мне так делать, – ответил мне монах. – Это я сам для себя решил, посчитав, что слишком мало делаю для нашего дела.

– Теперь скажи мне имя второго письмоносца.

– Жак Виоль.

– Благодарю тебя, Антуан Обен. Ты сделал правильно, что все рассказал нам, – сказал я, а сам неожиданно для себя выдал сарказм: «Родина тебя не забудет, Иуда».

Отойдя в сторону, тем самым я предоставил Жильберу возможность продолжать допрос.

Прошло еще около двадцати минут, после чего монаха поставили на ноги, но мешка с головы так и не сняли.

– Мы его забираем, – ответил Жильбер на мой вопросительный взгляд, потом добавил: – Ты нам больше не нужен, Ватель. Можешь идти.

Честно говоря, я был доволен тем, как справился с делом, хотя при этом был вынужден признать, что оно оказалось и не таким уж сложным для меня. Теперь осталось все правильно изложить начальству, именно поэтому я спросил у Гошье:

– Вы сейчас куда?

– Не твое собачье дело! Выходи, нам надо склад закрыть.

Ответ меня удивил. Раз дело сделано, значит, начальство должно получить отчет о проделанной работе. Или тут не так? Я вышел в ночь. Судя по сгустившейся темноте, было около двенадцати часов. У меня за спиной щелкнул замок, солдат закрыл склад. Огляделся: по некоторым признакам понял, что мы находились в районе складов торгового квартала. Вот только куда идти в этом переплетении улиц?

«Пойду за ними, – решил я, вот только здесь Гошье все же сумел мне отомстить. Спустя несколько минут послышалось лошадиное фырканье, легкое ржанье, а затем удалявшийся цокот копыт. – Ну ты и скотина! У них были лошади! Вот уроды!»

Можно было возмущаться сколько угодно, но вокруг раскинулся уже спящий город, ходила ночная стража, а грабители сторожили припозднившихся гуляк. К тому же я сейчас находился не в жилом квартале, а среди складов, в совершенно безлюдном месте, при этом не имел ни малейшего понятия, куда идти. Какое-то время я ориентировался на стук копыт, пока тот окончательно не растворился в ночной тишине.

Под ногами изредка были слышны шорохи и писк крыс. Я старался идти осторожно, чтобы не наступить в кучу навоза и не привлечь совершенно ненужного мне внимания ночной стражи. Мне было известно, что за хождение по городским улицам ночью, без фонаря, полагался штраф, к тому же я прекрасно знал, что собой представляют сержанты. Ребята они грубые и, если им что-то не понравится, могут запросто бока намять. Несмотря на свою осторожность, я все же угодил в ловушку. Правда, за несколько секунд до нападения моих ноздрей коснулся запах перегара и чеснока, заставив насторожиться.

«Откуда? Опасность!»

– Смотрите, какая нарядная птичка к нам залетела, – раздался рядом со мной чей-то негромкий голос, и из темноты дверного проема выступил человек.

Краем глаза я отметил еще две темные фигуры, выступившие вперед. Грабитель протянул руку, и его жесткие пальцы скомкали ткань дублета у меня на левой стороне груди. Только он успел это сделать, как мозг отдал приказ телу начать работать. Моя правая рука взметнулась и рухнула вниз, сбивая руку противника, одновременно тело резко развернулось на сто восемьдесят градусов, давая локтю левой руки «выстрелить» в челюсть грабителя. Он даже не успел вскрикнуть, издав короткий стон и падая на землю. Теперь я стоял перед двумя грабителями, которые ошеломленно замерли, не зная, как реагировать на наглость горожанина, посмевшего оказать им сопротивление. Первым пришел в себя бандит с дубинкой, кинувшийся на меня, но для него, как и его подельника, второй и еще большей неожиданностью стал кинжал, который словно сам собой возник в руке их потенциальной жертвы. Кинжал я достал из сундука, перед тем как уходить, и, как оказалось, поступил так не зря. Уклонившись от удара, я резко выбросил руку с кинжалом вперед и почувствовал, как клинок входит в упругую человеческую плоть, и сразу быстро отскочил назад. Раненый грабитель глухо застонал, пошатнулся и схватился за левый бок. Дорога расчищена, и я был готов уносить ноги с места схватки, как прохрипел раненный в бок бандит:

– Сиплый, зарежь эту суку. Я его узнал. Это подмастерье палача.

Если несколько секунд назад мы еще могли разойтись, то после этих слов бандиты не оставили мне иного выхода. Оставлять их в живых, значит, заполучить себе врагов на городском дне, но хуже всего, что в городе поползут разные слухи, которые можно использовать против меня. Я не мог позволить себе оставлять свидетелей.

Не знаю, что сыграло свою роль, мои решительные действия или страх перед палачом, но Сиплый проявил явную нерешительность и страх, что и решило исход нашего поединка, а у грабителя с дубинкой было больше злобы и смелости, но он ранен и истекал кровью. Уйдя от неловкого замаха, я вонзил ему в горло кинжал. Он еще захрипел, когда я, развернувшись, сделал два коротких шага к ворочающемуся на земле телу. Главарь только сейчас пришел в себя и понял, что его сейчас ждет.

– Красные плащи отомстят… Всех вас… Хр-р-р… – и тело бандита с раздавленным горлом забилось в агонии.

Наклонившись, я тщательно вытер кинжал об его одежду, одновременно прислушиваясь, процеживая сквозь себя звуки ночного города. Не услышав ничего подозрительного, выпрямился и торопливо, теперь уже не выбирая места, куда ступать, ушел с места схватки. Мне известно, как действует местное правосудие. Для того, чтобы тебя не заподозрили, надо просто уйти как можно дальше от места преступления, и тогда, даже если наткнусь на ночной дозор, смогу сойти за ночного гуляку.

«Впрочем, даже если у них появятся сомнения, у меня есть деньги, чтобы откупиться».

Плохо было одно: блуждая в кромешной тьме, я никак не мог сориентироваться в лабиринте узких улочек. Мне даже стало казаться, что все это время хожу по кругу, как вдруг услышал негромкие голоса на соседней улице.

– Сударь, ночь на дворе. Куда вы сейчас пойдете без фонаря? А вдруг грабители? – увещевал кого-то женский голос.

– Грабители?! Да вы сами грабители! Ни минуты не останусь в этом мерзком логове, полном воровок. Где мои деньги?! – возмущавшийся человек был в явном подпитии. – Ничего! Я в суд на вас подам! Вы у меня попляшете, твари!

«Бордель. То, что надо».

Резко вывернув из-за угла, я чуть ли не до смерти напугал толстого горожанина, выйдя ему навстречу.

– Матерь божья… – но он тут же замолчал, стоило мне пройти мимо него. За моей спиной раздался вздох облегчения.

– Какой приятный господин, – раздался женский голос. – Не хотите заглянуть к нам?

Хозяйка борделя, еще толком не разглядев меня в темноте, уже поняла по шагам, что идет мужчина, тут же среагировала и стала зазывать потенциального клиента.

– Эй! Красавчик, не проходи мимо! У нас есть девочки на любой вкус!

Глава 10

С первым ударом колоколов я вышел из борделя, предварительно спросив дорогу у хозяйки. Город постепенно наполнялся людьми и шумом. Еще не было слышно горластых зазывал, так как лавки только открывались, но зато уже лязгали и гремели железом кузницы, рынки быстро заполнялись торговцами, а по улицам торопливо шел ремесленный люд. Где-то вдалеке было слышно блеяние овец и хрюканье свиней, которых гнали на бойню. Я отправился по указанному пути и, пройдя мимо мясного рынка, скоро оказался в месте, который хорошо знал. Мне очень хотелось есть, но заходить в первую попавшуюся таверну не стал, а вместо этого отправился завтракать в «Дубовый лист». У Жерара, к моей радости, никаких сообщений для меня не было, зато по привычке городского жителя он вывалил на меня кучу новостей, в том числе и о трех трупах, найденных недалеко от мясного рынка.

– Я есть хочу, а не сплетни слушать, – заявил я, когда он перешел к очередному слуху.

– Так бы и сказал. Есть вкусный суп, приправленный клецками и чесночной колбасой.

– Клецки?

– Это кусочки теста, сваренные в остром соусе. Тебе понравится. А к нему – жареная курица. Как тебе?

– Давай.

Закончив завтракать, я подошел к хозяину, расплатился, после чего спросил, нет ли поблизости приличной бани. Тот, долго не раздумывая, объяснил, как добраться до частной бани, расположенной сразу за овощным рынком. При этом добавил, что отправляет туда всех своих гостей, когда те желают помыться, при этом никто из них не жаловался на обслуживание.

Баня состояла из общего отделения и десятка отдельных ванн, разделенных занавесками, причем смотрелась намного чище и светлее, чем общественные купальни. В одноместной купальне находилась деревянная бадья, укрепленная обручами, и лавка. В плату входили горячая вода, мыло и полотенце. При желании можно заказать вино и шлюху. Спокойно вымывшись в одиночестве, я вернулся домой. Вдовы не было. Переодевшись в чистое белье, я прилег на кровать и почти мгновенно уснул. Разбудила меня хозяйка:

– Господин Ватель! Господин Ватель, к вам пришли от господина Молара.

«Молар? Это еще кто такой? Надеюсь, это не кредитор?»

– Дайте мне немного времени, мадам Бове, а потом проводите этого человека ко мне.

Только я привел себя в порядок, как дверь снова открылась и на пороге показался мужчина, которого мне уже довелось видеть. Именно этот тип крутился вокруг меня во время моей прогулки, а потом внезапно исчез. Это был молодой мужчина лет двадцати восьми, хорошо одетый. Лицо чистое, руки гладкие. Он старался держаться спокойно, но глаза его подводили, воровато бегая туда-сюда.

– Сударь…

– Отчего же вы, Молар, пришли сейчас, а не подошли ко мне тогда? – сразу атаковал его вопросом, заставив того смутиться. – Да что там! Вы трусливо сбежали!

– Признаю, что мне очень неловко, господин Ватель, но вы сами подумайте! Что мы с отцом могли подумать после того, как увидели вас на казни?!

«Да кто ты такой, мать твою?!»

– Значит, я во всем виноват! Так, что ли? – продолжил я на него давить.

– Нет! Вы не так подумали! – начал отпираться молодой мужчина, растерявшись еще больше. – Просто вы очень странно себя вели последнее время, вот мы и не знали, что думать.

– Но сейчас же ты пришел! Тогда вы с отцом сомневались, а сейчас все сомнения сразу пропали?! Так, что ли?!

– Стоило мне увидеть вас, господин Ватель, вчера у церкви…

«Так он видел мою встречу с Жильбером и знает, что тот заместитель королевского прево. Ты, падла, испугался и сбежал, чтобы не встретиться там со мной. После чего посоветовался с папашей и теперь прибежал сдаваться».

– Почему ты, Молар, снова не подошел ко мне? – спросил я его голосом провокатора. – Мне очень интересно знать, что изменилось?

– Вы были так заняты разговором с одним господином, что я не осмелился вам мешать в этом, господин Ватель, – сейчас в его голосе и глазах легко читался страх.

– Не осмелился, значит? Ах ты, тварь! – стал я его дожимать. – А на виселицу не хочешь?!

– Ваша милость! Не губите! – и мужчина рухнул на колени. – Мы с отцом просто не знали, что и думать! Вот, возьмите!

Он дрожащими пальцами достал из поясной сумки свернутый в трубку лист бумаги и протянул мне. Развернув, я быстро пробежал текст глазами, и все сразу стало на свои места. Как оказалось, в свое время Ватель дал денежки в рост ювелиру, как видно, своему очень хорошему знакомому, а лист, что был у меня в руках, являлся отчетом по данной сумме и по выплачиваемым процентам.

– Мы очень виноваты перед вами, господин Ватель, поэтому отец предположил, что вы, возможно, захотите забрать свои деньги. Если это так, то нам понадобится несколько дней, чтобы приготовить всю сумму. Если же вы поверите в нас, то с сегодняшнего дня, господин Ватель, так сказал отец, мы готовы поднять ваши проценты на один пункт.

Пока он говорил, я быстро прикидывал в голове, что можно выжать из этих торгашей – ювелиров.

«Приблизительно прошло два месяца. Просрочили гады с выплатой. К тому же обмануть хотели. Значит, должны вдвойне».

– Вы мне когда должны были отдать проценты?! Не напомнишь, ювелир? – не давая спуску, я продолжал нагнетать обстановку.

– Да-да. До вашей поездки, господин Ватель.

– А срок, который я назначил? – продолжил давить на него я.

– Ко дню святого Антония, – удрученно пробормотал он.

Я автоматически перевел церковный календарь на современный лад. Так это – 13 июня. Угадал, просрочили два месяца, гады!

– Так он уже давно прошел, мой славный друг, – ласково сказал я, но моя зловещая ухмылка и рука, которая как будто сама по себе легла на рукоять кинжала, говорили об обратном.

– В тот день я приходил к вам с деньгами, но ваша хозяйка сказала, что вы не приезжали. Мадам Бове вам может это подтвердить. А потом… мы решили подождать, пока все не прояснится.

– Так вы просто подумали, что я умом тронулся, никого не узнаю, и решили присвоить мои деньги! Ведь так?!

– Господин Ватель, ваша милость, как вы могли на нас так подумать! Мы всегда вам шли навстречу. Это просто недоразумение! – в его глазах плескался страх.

– Недоразумение?! Ах, ты, падаль! А ты знаешь, тварь, что я тебя вместе с твоим папашей могу прямо сейчас отправить на виселицу, как врагов короны?!

– Смилуйтесь, ваша милость! – ювелир низко поклонился. – Вы должны простить наше скудоумие! Мы виноваты, но мы никогда не были врагами нашего всемилостивейшего короля! Простите нас, ваша милость!

– Не были, так будете! – я сказал, как отрезал. – Зашитым в мешок ты еще не плавал, мерзавец?!

– Не губите, ваша милость! – в глазах сына ювелира плескался уже не страх, а ужас. – Мы виноваты! Мы знаем это и нижайше просим нас простить! Возьмите это в качестве искупления нашей вины!

Дрожащими пальцами он достал из поясной сумки кошелек, а затем перстень с драгоценным камнем, после чего протянул их мне. Я небрежно кинул кошелек на стол, после чего покрутил, рассматривая, перстень, затем положил его на стол, рядом с кошельком.

– Запомни на будущее, ювелир, и передай своему отцу, что я слуга короля, а кем представляюсь на его службе, это только дело начальника королевской полиции и его величества. Ты понял?

Сын Молара быстро-быстро закивал, как китайский болванчик.

– А теперь пошел вон!

Когда за сыном ювелира захлопнулась дверь, я сбросил с лица грозное выражение, а затем весело рассмеялся. Вот и нашелся тайничок, где прежний Клод Ватель хранил деньги. Оказалось, что этот жмот давал деньги в рост знакомому ювелиру.

«Как услышал про Тристана, так сразу и спекся. Стоп, не о том думаю. А где прежние расписки? Я ведь ничего не нашел. Или он их уничтожал? Впрочем, сейчас это уже не важно. Главное, что деньги нашлись, да и сумма оказалась весьма приличной».

Спать мне уже не хотелось, да и настроение после разговора у меня было отменное, поэтому я решил поделиться им с Николь. Спрятав деньги и перстень, я закрыл свою комнату и, спустившись по лестнице, вышел на улицу.

Хозяйка, у которой белошвейка снимала комнату, сказала, что девушка дома, но при этом я отметил, что у женщины был довольный вид. Стоило мне подняться по лестнице и услышать из-за двери сладострастные стоны, как сразу стала понятна хитрая улыбка на лице хозяйки. Усмехнувшись, я развернулся и спустился вниз, при этом сильно расстроив почтенную женщину, рассчитывавшую на скандал. Выйдя на улицу, стал думать, что делать дальше. Можно было сходить в гости к Монтре, но время было еще рабочее, поэтому решил прогуляться по лавкам, тем более что назрела такая необходимость. Перебирая вещи прежнего хозяина, мне нетрудно было сделать вывод: тому Вателю приходилось часто путешествовать, так как в его гардеробе было два костюма для путешествий и один выходной. К тому же один из двух дорожных костюмов, в котором я ходил последний месяц, настолько сильно поистрепался, что ему нужно было срочно искать замену.

Найдя лавку портного, я порадовал его заказом, но вместе с этим озадачил ворчливого мастера – дескать, нет такой моды – внутренними карманами камзола. Далее мне нужно было решить вопрос с оружием. Ведь если мне придется разъезжать по стране, то шансы нарваться на грабителей и разбойников возрастали в разы. Не везде есть торговые пути, охраняемые королевскими жандармами, и не всегда будет возможность примкнуть к охраняемому обозу. К моей ситуации замечательно подходила шутливая фраза «помощь утопающим – дело рук самих утопающих». В той жизни я хорошо стрелял, неплохо владел приемами рукопашного боя, умел обращаться с ножом, вот только здесь, чтобы выжить, нужно уметь владеть мечом и стрелять из лука. Рукопашный бой или нож не противопоставишь мечу в умелой руке воина. И как тогда путешествовать? Нанимать телохранителей? Мне уже было известно, что брать для личной охраны наемников здесь широко распространенная практика, вот только бюджет шпиона не потянет такие расходы.

Все это я прокручивал в своей голове, стоя перед лавкой, где торговали кольчугами, рыцарской броней и шлемами. Мне уже доводилось бывать в таких лавках, куда меня привело простое любопытство. Если я не могу видеть рыцаря, закованного в железо, так хоть посмотрю на сами латы.

Когда я впервые зашел в такую лавку, мое внимание сразу привлек надетый на манекен полный рыцарский доспех. Блеск доспехов и пышный султан на шлеме каким-то образом сумели подтолкнуть воображение и помогли мне представить скачущего на коне рыцаря, с копьем наперевес. Правда уже через минуту картинка исчезла, а вместо нее возник вопрос: «Интересно, на какую сумму он бы потянул в мое время?»

Стоило мне так подумать, как сразу себя одернул, потому что старался как можно реже вспоминать свою прошлую жизнь и уж тем более искать сравнения. Мысленные экскурсии в прошлое отвлекали, сбивали настрой, заставляли жалеть об удобствах, а мне надо было как можно быстрее стать своим в этом времени: думать, реагировать на события, а главное, воспринимать окружающий мир, как человек Средневековья.

Заглядывая в такие лавки, я пытался найти для себя оптимальный вариант защиты от кинжала или стрелы, пущенной издалека. Про защиту от меча, топора или копья и речи быть не могло – мигом порубят в капусту или проткнут насквозь. Для скрытого ношения более или менее подходили кольчуги или легкие нагрудники, но при этом мне трудно было представить, как я это железо буду на себе носить.

«Впрочем, здесь ко всему приходится привыкать, – успокоил я себя. – Захочешь жить – привыкнешь и к железу».

Бросив последний взгляд на кольчугу, висевшую над прилавком, я пошел дальше, провожаемый пренебрежительным взглядом стоящего в проеме двери скучающего подмастерья. Дойдя до лавки оружейных дел мастера, зашел и принялся разглядывать всевозможные типы холодного оружия, которое лежало на полках, висело или стояло, прислоненное к стене. Мечи, кинжалы, клевцы, чеканы, боевые топоры, копья, алебарды. Все это оружие, несущее смерть на поле боя, мне совершенно не подходило из-за неумения им владеть, а также из-за запрета ношения оружия простым людям. Начиная с того, что в городах средневековой Франции существовал запрет на ношение оружия. Дворянам разрешалось носить только кинжалы, а горожанам – ножи. Стоило страже найти у горожанина кинжал, как тот сразу конфисковывался, а виновный платил штраф в городскую казну. За городской стеной для простолюдина действовали те же запрещения в отношении оружия, зато дворянин и его слуги могли вооружиться до зубов, как и разного рода наемники, будь они телохранители или охрана торговых обозов.

Правда, сейчас мой статус поменялся, и меня должны, отправляя на задание, снабжать соответствующими бумагами. Например: слуга такого-то важного господина, едущий по его приказу, а снизу подпись и печать. Вот только навыков махать мечом у меня как не было, так и нет.

Мне нужно было нечто скрытное и одновременно такое, что стало бы полной неожиданностью для грабителей и разбойников, вроде кинжала, который я использовал во время ночной схватки.

– Сударь, может, вы хотели что-то особенное? – подходя ко мне уже во второй раз, с надеждой спросил меня продавец. – Я мог бы подсказать…

– Я пока смотрю, приятель, – перебил я его стандартной фразой. – Если что-то заинтересует, обязательно спрошу совета.

– Как скажете, сударь. Всегда к вашим услугам, – поклонился парень и отошел в глубину лавки.

Я продолжил перебирать в уме, прикидывая по своим возможностям лежащее на полках и на прилавке оружие, пока не решил, что надо остановиться на выборе кинжала.

«Узкое лезвие и плоская рукоять. Чтобы его можно было надежно спрятать где-нибудь в одежде. Например, можно закрепить ножны на спине, под одеждой. Неудобно, но если исходить из стандартного обыска городской стражи, то те ищут только за пазухой и за поясом человека».

Когда я стал излагать свои требования к кинжалу, продавец обрадованно улыбнулся, теперь наконец стало понятно, что нужно покупателю. После чего он принес три кинжала, которые назывались «мизерикорд». Взяв один из них в руки, я вспомнил, что именно такое оружие называлось «кинжалом милосердия» и использовалось для добивания противника. Мне не понравились их рукояти, так как они были металлические, а значит, не обеспечивали достаточного сцепления с рукой.

Продавец начал было растерянно чесать в затылке, но потом, видимо что-то вспомнив, стал копаться под прилавком, а не найдя, ушел в заднюю комнату, а через несколько минут вынес продолговатый сверток. Развернув, достал кинжал в ножнах. Длинное и узкое лезвие, плоская гарда, удобная рукоять. Сказал, что он был изготовлен на заказ, но по каким-то причинам от кинжала отказались. Какое-то время мы торговались, но потом все же сошлись в цене. После чего я поинтересовался у него кастетом, но он заявил, что ни о чем подобном ему слышать не приходилось.

«Нет кастетов. Может, лавку открыть и торговать столь нужными для этого времени предметами? Неплохая идея. Можно еще сковородки выпускать и шить куртки с карманами. Может, Людовику предложить? Он вроде по нынешним меркам прогрессивный король. Производство шелка запустил и торговый флот построил. Да и вообще, как говорят, к торговле и ремеслам благоволит. Впрочем, это задел на будущее, а сейчас мне надо думать о хлебе насущном. Кинжал есть, вот только мне под него надо одежду заказать. Придется снова к портному идти».

Ворчливый пожилой портной неодобрительно посмотрел на меня, дескать, пришел еще какое-нибудь непотребство предложить, но к идее тайного места для кинжала отнесся вполне благосклонно. Похоже, подобная просьба была в духе этого времени. Немного подумав, он предложил к пурпуэну, короткой куртке с узкими рукавами, приделать декоративные разрезные рукава, согласно последней бургундской моде. Стоило ему показать мне рисунок такой модели, как я, не раздумывая, дал согласие, так как при таком фасоне не только кинжал можно спрятать, а при желании – целый арсенал.

Дальше я отправился в мастерскую, которая изготавливала луки и арбалеты, а заодно потренироваться в стрельбе. Дело в том, что у ее хозяина, на заднем дворе, был организован тир, где стояли мишени для лучника и плотно набитые чучела для арбалетчика. Шел к нему с целью уговорить его за определенную плату дать мне несколько практических уроков стрельбы из арбалета. Хозяин удивился моему предложению, так как никогда не рассматривал вопрос почасовой аренды своего маленького стрельбища, но быстро понял выгоду, и мы ударили по рукам. Решив вопросы с оплатой и временем, чтобы не мешать его торговле, я отправился бродить по городу. Гуляя, изучал город, чтобы не плутать наугад, как прошлой ночью, отмечал в памяти расположение таверн, постоялых дворов, борделей, рынков, заодно пытался понять, насколько моя личность знакома горожанам. Если городского палача практически все население города знало в лицо, то меня горожане видели пару раз на эшафоте да в местах расследования преступлений.

За пару часов, пока ходил, никто особого внимания на меня не обратил, за исключением женского пола. Дамы нет-нет да постреливали глазками в сторону широкоплечего красавца. Так что, если кто и узнал во мне помощника палача, то никак себя этим не проявил.

Нагуляв аппетит, я отправился в «Дубовый лист». Узнав, что новостей нет, пообедал, после чего поболтал с Жераром, потом послушал пару баек о его боевом прошлом, а когда колокола зазвонили к вечерне, отправился в гости к Пьеру. Шел не торопясь, рассчитывая прийти к нему к концу ужина, но так как по русскому обычаю идти в гости с пустыми руками не принято, то я купил у хозяина «Дубового листа» два литра самого хорошего вина. На стук дверь мне открыл Жан. При виде меня его глаза широко открылись, впрочем, как и рот.

– Здорово, жирный кабан, – поприветствовал я его, но тот все так же продолжал стоять с раскрытым ртом и хлопать глазами.

– Ты дашь мне пройти или нет? – поинтересовался я у него, с удовольствием наблюдая его глубокое удивление.

– Жан, кто там? – за его спиной раздался голос палача.

– Тут… – только он начал говорить, как я оттолкнул его в сторону и вошел в дом.

– Здорово, Пьер, – поздоровался я с палачом, который, как и его помощник, сейчас растерянно смотрел на меня. Палач встал из-за стола, но при этом продолжил молчать. Нетрудно было догадаться, что он не знает, как ко мне обращаться.

– Пьер, мы, как и прежде, друзья. По крайней мере, я так считаю.

– Я тоже. Есть будешь? – в его голосе все еще чувствовалось напряжение.

– Нет, а вы ешьте. Потом у меня к тебе разговор будет, – и я поставил на стол флягу с вином.

Мастер и подмастерье снова сели за стол и продолжили есть, бросая на меня любопытные взгляды. Монтре уже понял, что я хочу поговорить с ним наедине, поэтому скоро скомандовал своему помощнику:

– Иди, прогуляйся!

Жан, по хорошо знакомой мне привычке ничего не оставлять на столе, чуть ли не одним глотком вылил в себя стакан вина, затем быстро схватил оставшийся на столе кусок колбасы и хлеба и только тогда вылез из-за стола. Перед тем как выйти, еще раз оглянулся, бросив на меня взгляд. Мое появление, ухоженного и хорошо одетого, для него оказалось настоящим чудом.

– Как жизнь, Пьер?

– Зачем спрашиваешь? – усмехнулся палач, наливая в оловянные кружки принесенное мною вино. – Ведь сам все знаешь. Ты как сам?

– Скажу коротко: я – слуга короля. Только об этом никому знать не надо.

– Понимаю. Недаром за тобой сам советник короля сеньор Жак де Бомон приезжал. Мне его раньше видеть не пришлось, но стоило ему себя назвать, как сразу стало понятно, что ты не простой человек, – он немного помолчал, а потом добавил: – Если ты насчет денег, то не волнуйся. Они у меня в целости и сохранности. Ты же приехал за ними?

Мне было странно, что он мне просто поверил на слово, что я королевский чиновник. Не потребовал никаких бумаг или документов с печатями, а просто кивнул и согласился с моим заявлением. С другой стороны, за мной приехал лично не абы кто, а один из королевских советников.

– Не угадал, – усмехнулся я. – Просто пришел в гости. Давай выпьем!

Мы выпили, закусили сыром. Какое-то время молчали, потом Пьер сказал:

– Знаешь, Клод, мне очень приятно, что ты просто взял и пришел меня навестить. Сам знаешь, как редки гости в моем доме.

– Знаю. Слушай, ты мне как-то говорил…

Сначала мы просто беседовали, потом я осторожно подвел его к теме политики, проводимой королем. Сначала Пьер говорил уклончиво, стараясь обдумать каждое слово, не понимая, зачем мне это нужно, но постепенно мой живой интерес растопил его настороженность, после чего Монтре повел разговор, как и прежде, свободно и подробно, касаясь деталей и приводя примеры. Почему я решил поговорить с палачом? По двум причинам. Во-первых, больше не с кем, а во-вторых, он нестандартно мыслит и умеет делать логические выводы, подтверждая тем самым или опровергая мои собственные умозаключения.

Сложившаяся на сей момент ситуация во Франции была мне понятна: с одной стороны, король Людовик XI, проводящий в жизнь политику объединения Франции, с другой – коалиция крупных вассалов, во главе с самым крупным феодалом Карлом Бургундским, которого в Европе считают образцом средневекового рыцаря. Его мечтой было построение собственного королевства, что подразумевало захват чужих земель, именно поэтому он постоянно воевал со всеми своими соседями, из-за чего получил прозвище Смелый.

– Ты хочешь сказать, Пьер, что он хочет быть королем в своей Бургундии?

– Герцог Бургундии уже не раз говорил: «Я так люблю Францию, что предпочел бы иметь в ней шесть государей вместо одного». Разве это не призыв к войне? Все они, герцоги и графы, желая устанавливать свои законы, хотят власти, равной королевской. Даже младший брат короля Франции Карл выступил против Людовика. Мне кажется, что они просто не могут ужиться в мире, им все войну подавай, чтобы можно было жечь и грабить. Мне правда трудно судить обо всем этом, но могу сказать лишь одно: я полностью согласен со словами одного знакомого купца из Гамбурга. Он сказал, что в той стране, где один правитель, купцу живется намного легче, чем когда их много. Торговля идет лучше, потому что внутри страны нет таможен, меньше сборов и на дорогах спокойнее, а главное, у королевских чиновников всегда можно найти управу на распоясавшихся дворян. Послушай, у меня уже горло пересохло от долгих разговоров. К чему бы это, Клод?

– Понял. Наливаю.

Потом разговор перешел на наиболее сильных и влиятельных союзников Карла Смелого. Из рассказов о четырех крупных вассалах, противостоявших королю, мне почему-то врезалась в память история графа Жана V д’Арманьяка. Он был хорошим воином и еще в молодости отличился в сражениях, в которых ему довелось участвовать. Ему благоволили король и Людовик, будучи еще дофином. Он не раз одерживал военные победы, к тому же подтвержденные его личной славой, был принят при дворе, пока вдруг внезапно не разразился скандал из-за его безудержной страсти к родной сестре Изабелле. Его безрассудство дошло до того, что он велел изготовить подложное разрешение от папы, после чего кровосмесительный брак был публично освящен перед алтарем. Жан переполнил меру своих прегрешений, приняв титул графа милостью Божьей, начав чеканить свою монету, присвоив тем самым королевские права, и возобновил переговоры с королем Англии. Король Карл VII, взбешенный до крайности, направил против графа две армии, а парижский парламент обрушился на него всею строгостью закона. Крепости Жана не оказали никакого сопротивления королевским войскам, а сам он бежал, укрывшись в Арагоне.

Когда судебный процесс закончился, парижский парламент 13 мая 1460 года объявил его полностью изобличенным и виновным в предъявленных ему обвинениях. Графа приговорили к изгнанию из королевства навечно и конфискации всех его владений. Отчаянное положение графа спасла неожиданная смерть Карла VII. Людовик XI, вступив на трон, уступил просьбам бастарда д’Арманьяка, своего ближайшего фаворита, и простил его, восстановив в правах и вернув ему все владения. Несмотря на эту милость короля, граф не замедлил запятнать себя новой изменой, примкнув к противникам короля, мятежным вассалам. Людовик XI мог долго скрывать свои чувства, но никогда никому ничего не прощал. Стоило ему узнать о преступных переговорах графа с Эдуардом IV, королем Англии, он велел преследовать его в судебном порядке, одновременно поручив графу де Даммартену, стоявшему во главе армии, захватить его земли. В сентябре 1470 года своим окончательным решением парижский парламент объявил Жана V, графа д’Арманьяка, виновным в оскорблении его величества, приговорил к аресту и конфискации владений.

– И чем кончилась история?

– Не знаю. Ходили слухи, что граф бежал в Испанию.

Потом я пытался завести разговор о короле, но Монтре ушел от этой темы, сказав, что вряд ли может сказать что-то новое, при этом он не преминул еще раз заверить меня в своей лояльности к королевской власти. Зато упомянул, правда, вскользь о прозвищах короля.

Оказалось, что порядковый номер при имени упоминался лишь в тех случаях, когда король возводился на престол или умирал, поэтому простые люди и летописцы обычно отличали одного Людовика от другого с помощью двух определяющих слов: например, Людовик Ленивый и Людовик Святой, или Людовик Лев и Людовик Сварливый. Вот только никто, даже самые хитроумные из друзей, не могли придумать прозвище, чтобы четко и конкретно определить личность Людовика XI, поэтому его называли по-разному, в зависимости от того, как относился человек к его личности. «Благоразумным» или «Осторожным» его называли сторонники и приверженцы, в народе его звали «Христианнейший лис», а враги дали ему прозвище «Всемирный Паук» за методы ведения политики – лесть, подкупы, шпионаж и невидимую паутину интриг, которую он искусно плел и ловил в нее, словно мух, своих врагов.

Ушел я от мастера поздно, уже после заступления на смену ночной стражи. Густые сумерки уже упали на землю, но еще хватало света, чтобы, не вглядываясь пристально под ноги, обходить нечистоты и зловонные лужи. Идя по городским улицам, я прокручивал в голове разговор с Пьером. У меня уже было свое мнение, правда, не до конца сложившееся, о короле или его брадобрее, но я не торопился делать выводы. И уж точно не стал бы судить об этих людях по книге «Квентин Дорвард». У Вальтера Скотта выходило, что король является бесчестным и коварным интриганом, а Карл Смелый – великодушный, благородный, отважный рыцарь. Например, по словам палача, Людовик являлся умным и хитрым дипломатом и политиком, который добивается хитростью и деньгами победы там, где его противники – кровью и оружием.

«В мое время французского короля назвали бы дальновидным политиком, умеющим просчитывать ходы своих соперников. Если его методы ведения политики – подкупы, шпионаж и интриги, которые он искусно умел плести, то его можно назвать вполне современным королем, который хорошо знает людей, умеет выжидать, наблюдать и бить в тот момент, когда враг этого не ждет. К тому же его противники еще те сволочи. Взять того же Арманьяка. Инцест, подделка документов, заговор и измена. Полный джентльменский набор. Впрочем, делать выводы мне еще рано, слишком мало информации. Поработаем, покрутимся, наберемся местного опыта, а там можно и к анализу приступать».

Утром встал поздно. Хозяйки дома не было, видно пошла на рынок или за водой. Вышел на улицу, поздороваться с пекарем и его учеником, после чего отправился к цирюльнику, где побрился, а заодно послушал свежие сплетни. Зашел в ближайшую таверну, позавтракал, а затем отправился гулять и изучать город. Затем прошелся по лавкам, заглянул по пути к Николь, но девушки не было дома. Потоптался у торговых палат, где проходят большие сделки и можно встретить иноземных купцов. Решил потренироваться в изучении иностранных языков, но на этот раз мне не повезло. Решив, что на сегодня хватит, я отправился домой. По дороге решил, что ужинать буду у Жерара, а заодно узнаю у него новости. Поднявшись, я решил наконец пересчитать свою наличность, но мне помешал неожиданно раздавшийся стук в дверь.

– Кто там? – спросил я, подойдя к двери.

– Господин Ватель, это вы? – голос был молодой и звонкий.

– Я. А ты кто?

– Пьер. Да вы меня знаете, я из «Дубового листа». Мой хозяин, Жерар Бриоль, просит вас прийти незамедлительно.

– Прямо сейчас? – все же решил уточнить я.

– Ага.

– Сейчас приду.

Спрятав деньги, я оделся и неторопливо пошел в сторону постоялого двора. Меня ждала новая работа. Стоило мне только перешагнуть порог, а Жерару увидеть меня, как тот сразу качнул головой в сторону лестницы, ведущей наверх. Поднявшись, я вошел в комнату и увидел незаметного как внешностью, так и костюмом человека, сидевшего за столом и пившего вино из оловянного бокала. Он кивнул мне, как старому знакомому, поставил бокал на стол и достал перстень, точно такой, как был у меня. Я достал свой, агент снова кивнул, после чего жестом предложил мне садиться.

«Возраст… где-то под сорок, – прикинул я. – Чуть скуластое, но при этом совершенно незапоминающееся лицо. Шпион со стажем? Судя по фигуре, явно не воин, зато глаза с жестким прищуром, как у снайпера, который ищет цель. Бывший королевский чиновник? Взгляд колючий и цепкий. Судейский или бывший прево? Ладно, чего гадать. Послушаем, что скажет».

– Зови меня Анри, – представился мужчина. – Я отдаю приказы, а ты их выполняешь. Еще. Я всегда знаю, когда мне врут. Не советую, иначе будет плохо. Все понял?

В его словах не было угрозы, он говорил тихо и размеренно, но в этом человеке чувствовалась внутренняя сила.

«Суров. Сразу взял быка за рога».

– Понял.

– Мы с тобой раньше не встречались, Клод Ватель, но мне уже довелось о тебе кое-что слышать. У меня в городе везде есть глаза и уши, поэтому мне известно, что именно ты помог поймать слугу дьявола. Также знаю о допросе францисканца. Похоже, ты шустрый и пронырливый малый, вот только тебя в городе знают как подмастерье палача. Это плохо, так как для моего дела нужен человек новый, никому не знакомый, но будем исходить из того, что есть. Теперь слушай. В городе промышляет шайка грабителей под названием «Красные плащи». До определенного времени их розысками занималась городская стража, которую по-другому назвать нельзя как только бандой бездельников, пьяниц и вымогателей. Грабежи и убийства продолжаются до сих пор, а эти ублюдки, капитан и лейтенант, только разводили руками. Так продолжалось довольно долго, пока городской совет под давлением горожан не назначил награду за поимку грабителей. Буквально на следующий день пришел доносчик, Жак Обье, который дал показания на двух злодеев из этой шайки. Их сразу взяли. После допроса с пристрастием они признались в своих злодеяниях, вот только их признания мало что дали дознавателям. Разбойники не знали, кто их главарь. Он появлялся в день налета и на нем всегда была маска. Оба злодея утверждали, что главарь сразу потребовал, чтобы его называли «Дворянином», при этом они считали, что тот и был дворянином, так как всегда хорошо одет, а главное, от него всегда хорошо пахло. При этом они показали, что у него есть слуга, по имени Франсуа, сильный мужчина и опытный воин. В конце они указали место, где хранят плащи, которые специально надевали, идя на разбой. Плащи оказались черными, а вот их изнанка – красная. Отсюда и название шайки. Кинулись искать других разбойников, чьи приметы и клички они описали, а тех уже и след простыл. Вслед за ними пропал и доносчик. Ни самого, ни его тела до сих пор так и не нашли. Ничего не заметил? – вдруг спросил меня Анри, неожиданно прервав свой рассказ.

– Ничего… м-м-м… за исключением того, что разбойников кто-то предупредил, – при этом подумал, что мне уже довелось слышать об этой шайке от одного из грабителей, напавших на меня.

– Ухватил суть. Хорошо. Тогда слушай дальше. Для запугивания горожан на месте своих преступлений злодеи оставляли клочки красной материи, своего рода разбойничью метку. Глупое хвастовство, как и их дурацкие плащи! – сейчас в его голосе были слышны злость и раздражение. – Пока они грабили торговцев, то были нам не интересны, но в последний день Королевской ярмарки был убит один из моих людей, спустя еще несколько дней городская стража нашла труп еще одного моего человека, а в день святого Бенедикта был убит и ограблен королевский гонец, везший важные письма. И что ты думаешь? На их трупах нашли ту же метку – красный лоскут материи. Конечно, можно подумать, что это дело рук той же шайки, вот только, как мои люди, так и гонец, не являлись ни купцами, ни торговцами. К тому же убийство королевского слуги – это оскорбление короля, а значит, прямая дорога на виселицу.

Услышав последнюю фразу, я невольно усмехнулся про себя. Мне уже приходилось слышать, будучи подмастерьем палача, когда против людей выдвигали «ужасные» обвинения в обтекаемых, туманных формулировках, где основными были фразы: «преступления, совершенные против французской короны» или «…убийства, грабежи и другие преступления, относящиеся к оскорблению королевского величества». После подобных слов у обвиняемого не было не единственного шанса. Естественно, сначала он все отрицал, но не выдержав пыток, признавался во всем и оказывался на эшафоте.

«Не о том думаешь. Анри связал все эти три случая. Значит, у него были на то основания, вот только он про них почему-то молчит. Спрашивать, значит, показать себя умником. А мне это надо?»

– Что молчишь, Ватель? Если есть что сказать, я слушаю.

«А ты у нас хитрец, приятель. Предложи план, Ватель. Что ж, неплохо. Иди, ищи разбойников. Ах, не получилось, так ты сам виноват. Нет, Анри, крайним ты меня не сделаешь. Ты резидент, у тебя сеть агентов, значит, тебе и карты в руки, к тому же от дела явно пахнет политикой. Тут без меня как-нибудь».

– Даже не знаю, что и сказать, сударь. Шайка. Красная материя. Мне даже слышать об этом не приходилось.

– А ты подумай, Клод. Я тебя не тороплю. Ты же умный парень и думал о своей карьере. Ведь так? – его голос стал мягким и вкрадчивым.

– Так, – изобразил я непонимание вопроса на своем лице.

– Ты помогаешь мне, я помогаю тебе. Это дело может стать твоей первой ступенькой к восхождению наверх. Подумай над этим, – он ненавязчиво продолжал подталкивать меня к решению.

– Думаю, надо привлечь городскую стражу. Они знают весь уголовный сброд, а значит…

– Зря мне тебя похвалили, – резко оборвал меня Анри. – Сказали, что ты все схватываешь на лету. А ты… Ладно. Теперь слушай, что тебе надо будет сделать. Для начала походи по тавернам и у людей поспрашивай, может, кто-то знает или слышал об этой шайке. Слухов много ходит, может, кто лишнее сболтнет. Только будь осторожен, а то мало ли кто тебя узнает.

– Так их поить придется. Просто так со мной никто говорить не будет.

– Держи, – Анри снял с пояса кошелек и бросил его на стол. Тот упал, приглушенно звякнул. – Сам много не пей и лишнего не болтай. Даю два дня. Вопросы есть? Хотя погоди. О том, кого ты ищешь, никому ни слова. Ни городской страже, ни властям.

– Понятно, – я сделал умное лицо. – М-м-м… А если я найду этих злодеев, что мне дальше делать?

– Ты главное найди, а остальное уже моя забота. Теперь тебе все ясно?

Сейчас в его голосе звучало пренебрежение и снисходительность. Судя по всему, они означали: послал мне господь тупого помощничка.

– Все ясно, сударь.

– Раз так, иди и делай, что тебе велено.

Забрав кошелек со стола, я вышел, чувствуя на своей спине взгляд Анри, который, как было нетрудно догадаться, являлся тайным представителем королевской власти в городе или, если перевести на современный язык: резидентом местной шпионской сети. Чего я не знал, так это того, что тот напрямую подчинялся королевскому прево, но при этом время от времени оказывал услуги Оливье. Благодаря ему у королевского брадобрея были свои глаза и уши в Туре. Идея привлечь к поискам шайки меня исходила именно от него, так как цирюльник еще раз решил проверить пока еще непонятного ему Клода Вателя на благонадежность.

Сойдя с последней ступеньки лестницы, я бросил настороженный взгляд по сторонам. Меня привлекли к делу с индексом «государственная измена», что автоматически повлекло усиление мер собственной безопасности: будь всегда настороже; следи за окружением; проверяйся на маршруте.

В углу ела компания французских купцов, о чем-то тихо, но оживленно беседуя. На Королевской ярмарке мне пришлось видеть много купцов и гостей из различных стран, где для себя отметил определенные закономерности в моделях и расцветках их одежды. Если сказать проще, то французы одевались ярче, немцы – чопорнее, испанцы и итальянцы – пышнее и экстравагантнее. Через стол от них сидели две дородные пары – богатые горожане со своими супругами. Судя по их лоснящимся губам, довольному рыганию, громкому чавканью и уже наполовину съеденному поросенку, который лежал на блюде между ними, они пришли сюда вкусно поесть. Кроме основного блюда на тарелках, очевидно, для поддержания аппетита, лежали пироги, ветчина, сыр. Все это обильно запивалось вином. Недалеко от входа сидела разношерстная компания подмастерьев, кто с вином, кто с пивом. В середине зала находилось несколько одиночек, поглощенных едой и содержимым своих кружек. Была еще одна группа, как я определил, завсегдатаев, которые лениво потягивали пиво и играли в кости.

Ничего подозрительного не заметил, но именно эта компания натолкнула меня на одну мысль. У меня уже сложились неплохие отношения с хозяином заведения, да и Жерар показался мне прямым и открытым человеком. Даже немного рассказал о себе. Когда бывшему наемнику надоело махать мечом, он стал присматривать себе место. Сойдясь со вдовой – хозяйкой этого постоялого двора, женился и теперь сам стал хозяином. Решив, что этот человек юлить не станет, я подошел к стойке и сразу задал ему прямой вопрос на интересующую меня тему.

– Нет, Клод, в этом деле я тебе не помощник. С мошенниками и разбойниками никаких дел не веду. У меня солидное заведение, где часто останавливаются важные гости и богатые купцы, а по вечерам приходят послушать музыку и выпить уважаемые горожане. Зачем мне порочащие меня слухи? Вот если тебе наемники нужны, то тут мог бы кое-что посоветовать, – увидев мой заинтересованный взгляд, продолжил: – Остановились у меня четверо шотландцев. Говорят, что дворяне. Судя по их ухваткам и оружию, могу предположить, что они неплохие бойцы, но при этом считают каждую монету. Думаю, при найме цену заламывать не будут.

«Интересно конечно, только толку для меня никакого. К тому же дворяне, а значит, с гонором».

– Зачем они приехали?

– Как и все. Предложить свои мечи нашему королю. У него, если знаешь, вся гвардия состоит сплошь из шотландцев. Видно, у этих парней там кто-то из родственников есть, потому что просто так туда не попадешь.

«Точно. Если так, то они, действительно, дворяне. Нет, мне нужен жулик и вор, который среди местных уголовников свой. Ведь его не просто надо найти, но и посадить на такой крючок…»

– Ну что, Клод? – перебил мои мысли хозяин заведения. – Дать тебе знать, когда шотландцы появятся?

– Не надо. Дело у меня, спорить не буду, хлопотное, но воевать пока ни с кем не собираюсь.

– Тебе виднее. Ты же не прямо сейчас уезжаешь?

– Нет.

– Есть будешь?

– А что есть?

– Свинина тушеная, бараний бок с чесночной подливой…

– Давай свинину.

Я сел за стол, а когда принесли, стал есть и думать о полученном задании, которое было сродни работе детектива или частного сыщика, к тому же отлично знающего город и его жителей. За месяц, что я прожил в Туре, у меня появилось в лучшем случае полтора десятка знакомых людей. Из них можно выделить только Пьера Монтре, который более или менее подходил на роль хорошего приятеля. И это все.

«Ходить по тавернам и спрашивать про шайку. Идиотская идея. Хотя, что он мне другое может предложить? Положение у мужика, скажем так, паршивое. Похоже, все его информаторы, не желая сдохнуть в сточной канаве, попрятались по щелям, бросив своего хозяина. Только что я могу здесь сделать? Иди туда, не зная куда, найди то… Хотя… о „Красных плащах” должен знать Пьер. Дело широко известное, может, чего и вспомнит. Еще можно с Амелией поговорить… Она любит слухи всякие собирать. Может, что интересное слышала».

Встал, расплатился, затем попрощался с Жераром и пошел к выходу. Идя к Монтре, думал о том, как правильно наладить с ним разговор, так как тот довольно щепетильно относится к своей профессии, к тому же живет по своим понятиям. Колокола к вечерне только что отзвонили. Несмотря на то, что было еще светло, народу на улицах стало заметно меньше, рынки, торговые дома, где вершились крупные сделки, лавки ювелиров, золотых и серебряных дел мастеров, продавцов тканей закрывались в первую очередь. Исчезли с улиц мелкие разносчики товара и зазывалы, чьи крики немало меня раздражали. Я уже хорошо изучил городской «распорядок дня», поэтому знал, что последними закрываются пекарни и мясные лавки, после чего через пару часов сменится стража и тогда городские улицы окончательно опустеют, за исключением запоздавших прохожих, пьяных гуляк и шлюх.

«Интересно, есть кто у Пьера или один сидит? – подумал я, подойдя к двери.

– Кто там? – раздался из-за двери настороженный голос палача.

– Я, Пьер. Только я.

Впустив меня, он закрыл за мной дверь на засов. Пройдя в комнату, я увидел открытую на столе толстую книгу, а рядом подсвечник с тремя горящими свечами.

– Садись, мой друг.

– Что читаешь?

– Про пчел. Меня давно интересуют лечебные свойства меда. Вот мне мой хороший знакомый, профессор университета, дал почитать эту книгу. Ты знаешь, очень интересно.

Пчелы меня не интересовали, но разговор надо продолжать, так как от его хорошего отношения будет зависеть, как сложится наш дальнейший разговор.

– Тут есть описания лекарств?

– Нет. В книге «Всеобщее благо о пчелах» доминиканец Фома из Кантимпре описывает жизнь пчелиных государств.

– О как! – не удержавшись, воскликнул я. – Я тебя правильно понял: речь идет о пчелиных государствах?

– Именно так. Каждый улей являет собой идеальное общество тружеников, послушных своему государю. Они преисполнены всяческих добродетелей и никогда не воюют. Пчелы любят друг друга, ходят друг к другу в гости. У них есть царь, который заботится о своих подопечных. Когда приходит время, царь оставляет трон и передает свою должность более молодому, но достаточно зрелому представителю, способному следить за царством. Известный богослов, ученик Альберта Великого, Фома рисует пчелиное царство как образ идеального государства.

Мне уже приходилось сталкиваться с разными нелепыми суждениями средневековых ученых, поэтому я не удивился очередной нелепости. Мы еще немного поговорили на эту тему, после чего хозяин дома поинтересовался:

– Ты зачастил ко мне, Клод. Неужели не с кем больше поговорить? Друзей новых себе так и не завел?

– Ты знаешь, Пьер, не завел. А где толстый свин?

– Где ему еще быть! Как и положено свинье, валяется в луже распутства и мерзости!

– Бог с ним. Ты лучше скажи, что тебе известно о «Красных плащах»?

– Вот оно что. Хм. Только при чем здесь ты? Или тебе поручили это дело, потому что ты нашел убийцу-слугу дьявола?

– Думаю, что так.

– Ты необычный человек, Клод. Подмечаешь то, чего не видят другие, и смотришь как-то на все по-особому. Не знаю, кем ты был раньше, но, похоже, свой хлеб не зря ел на королевской службе. Только вот что я тебе скажу: если есть возможность, не лезь в это дело. Это шайка головорезов, которые не боятся ни бога, ни черта, ни виселицы. Так пусть ими занимается городская стража.

«А ты непрост, товарищ. И ведь молчал все это время насчет меня».

– Да не собираюсь я их ловить, Пьер. Мне просто поручили узнать о них все, что можно.

– Клод, ты меня знаешь: я стараюсь не вникать в то, что не касается моей работы, так что ничем не помогу. Правда, припоминаю, что тогда Амелия сильно заинтересовалась этим делом. Приходила, расспрашивала об этих разбойниках, а получив такой же ответ, обиделась. Что тут скажешь, Клод, эти женщины временами состоят из одного любопытства и нетерпения. И ведь никакого отказа не хотят принимать.

«Странно. С чего бы это Амелии палача расспрашивать об этом деле? Мне уже интересно».

– Может, тогда Амелия больше знает об этом деле? – при этом я сделал лицо попроще. – Женщины они такие, любят собирать разные слухи.

Городской палач внимательно на меня посмотрел, видно не сильно поверив моим словам, но потом сказал:

– Может, и знает. Могу поговорить с ней, если хочешь.

– Скажи, Пьер, ты ей ничего такого обо мне не говорил?

– Сказал, что ты слуга одного важного господина, который послал тебя с поручением, но на тебя напали разбойники и чуть не убили. Ты долго не мог вспомнить, кто ты, а когда господин увидел тебя на эшафоте, приехал и забрал с собой.

– Спасибо тебе, Пьер.

– Жду тебя завтра, мой друг.

Глава 11

Утром я проснулся не от боя колоколов, к которым успел привыкнуть, а от громких криков какого-то ретивого зазывалы. Слов разобрать не смог, так как крики доносились с соседней улицы.

«Заспался я что-то сегодня».

Встал, привел себя в порядок. Открыл дверь и сразу наткнулся на хозяйку.

– Вы сегодня поздно встали, сударь.

– Много дел, мадам Бове. Устал, вот и решил выспаться.

– Вы слышали о…

– Извините, мадам Бове, я спешу, – перебил я сплетницу, не желая слушать очередной набор слухов.

Не успел выйти на улицу, как меня прямо окутало облако запаха свежего хлеба, и я понял, что зверски хочу есть, поэтому, недолго думая, сразу направился к Жерару. Улицы были уже полны народу, а сам город наполнился скрипом тележных колес, цокотом копыт и человеческими голосами.

Войдя в таверну, быстро прошелся глазами по залу. Кроме дюжины заночевавших на постоялом дворе купцов, которые неспешно и с аппетитом ели, больше никого не было. Будучи опытными путешественниками, торговцы умели ценить подобные моменты спокойствия и уюта. Только сейчас я подумал о том, что именно бывший наемник, которого четверть века мотало по свету, знает, что им можно предложить. С удовольствием вдохнув запах копченостей, душистых трав и жареного лука, я направился к маленькой стойке, за которой стоял хозяин заведения. Он меня сразу заметил, но даже не кивнул, так как прямо сейчас что-то зло выговаривал полной женщине, которая стояла перед ним с опущенной головой.

– Если еще раз о подобном узнаю… – но стоило мне подойти ближе, как он оборвал фразу на полуслове и только тихо на нее рыкнул: – Пошла отсюда, старая дура.

Женщина чуть ли не бегом кинулась к двери, ведущей на кухню. Мы поздоровались.

– Что-то случилось?

– Не обращай внимания. За этими слугами глаз да глаз нужен. Ругаешь, бьешь, а все без толку. Ладно, ты чего пришел?

– Покормишь?

– Он еще спрашивает. Есть рагу из свинины с овощами в пряной подливке, есть пирожки…

– Давай рагу.

– Иди, садись, – не успел я повернуться к нему спиной, как он негромко сказал: – А вот и парни, про которых я тебе говорил. Кстати, они интересовались работой.

Я повернулся. По широкой деревянной лестнице спускалось четверо мужчин. Потертые кожаные куртки, обычно надеваемые под доспехи, длинные кинжалы на поясе, поджарые, мускулистые фигуры. От шотландцев просто физически тянуло кровью и смертью. Я видел, как купцы, бросив на них быстрый взгляд, сразу опускали глаза в тарелку с супом или в горшочек с тушеным мясом. Не торопясь я сел за стол так, чтобы можно было наблюдать за наемниками. Только бросив на них взгляд, я сразу разбил их на пары. Двое шотландцев были в возрасте, лет под сорок – обветренные лица, шрамы, жесткие взгляды. Они привыкли смотреть на мир так, как потом будут говорить про наемников: через прицел. Два других – молодые парни, лет двадцати, у этих в глазах светился задор и любопытство, свойственное молодости. Они тоже хотели денег и военной славы, но при этом не откажутся от приключений и готовы драться за любовь прекрасных дам.

«Опасные люди. Готовы продавать свои мечи и лить кровь тех, на кого укажут. На заметку можно взять».

Они ели жареных голубей и пили пиво, а тем временем подавальщица принесла мне исходивший паром горшочек. С удовольствием втянув в себя аромат тушеного мяса, я накинулся на свинину, не забывая запивать ее вином. Отодвинув в сторону пустую посуду, я встал и уже собрался уходить, как в последний момент все же решил наладить с ними контакт, исходя из принципа: хуже не будет. Шотландцы, быстро закончив со скудным завтраком, сидели и о чем-то тихо говорили, когда я к ним подошел.

– Господа, вы позволите мне присоединиться к вашей компании? – вежливо спросил я, останавливаясь у их стола. Четверо наемников с любопытством посмотрели на меня. Как я понял, старший в их компании, мужчина с рваным шрамом у левого виска, кивнул мне в ответ.

– У меня есть к вам деловой разговор. Вам интересно?

В глазах у шотландцев сразу появилась заинтересованность, но при этом выражение лиц не изменилось.

– Слушаем, – коротко сказал старший.

– Меня зовут Клод. У меня назначена встреча, – при этом сделал вид, что замялся, – мне кажется, с опасными людьми. Возможно, мне понадобится охрана.

– То есть ты не уверен? – с насмешкой и презрением спросил меня шотландец со шрамом, определив меня в трусы и перестраховщики. Молодые шотландцы при этом переглянулись, и на их губах мелькнули ехидные улыбки.

– Не уверен, – придав себе смущенный вид, согласился я с ним.

– Когда будешь уверен, приходи, – определил конец нашего разговора старший.

– Договорились. Если что, я сразу к вам, – сделав радостное лицо, согласился я с ним, а потом спросил: – Господа, могу я вас угостить вином и закуской?

Мое предложение было не просто благосклонно принято, а с затаенной радостью голодных людей. Подойдя к Жерару, достал из кошелька несколько монет и тихо сказал:

– Отправь им пару кувшинов вина и хорошей еды.

– Договорился? – поинтересовался он у меня, понизив голос.

Я пожал плечами, дескать, там видно будет, затем, развернувшись, пошел к двери. У меня сегодня было запланирована примерка у портного, а помимо этого я собирался зайти в лавку, хозяин которой обещал мне показать миланскую кольчугу. По его словам, она облегает тело, как перчатка руку, и совершенно незаметна под одеждой. В мое прошлое посещение ее в наличии не было, поэтому он предложил мне прийти в лавку через пару дней. Помимо всего этого у меня сегодня был урок стрельбы из арбалета.

День прошел в хлопотах. Примерка у портного, стрельба из арбалета, осмотр кольчуги. Она мне нравилась до того момента, пока лавочник не озвучил ее цену. Такую большую сумму я не был готов за нее заплатить.

Вечером я пришел к Пьеру со сладким вином, свежими булочками, еще горячими вафлями и вялеными фруктами, сваренными в меду. Пришел неудачно. Кроме хозяйки борделя у палача сидела Морион. Мадам и Морион обняли меня и откровенно обрадовались как моему приходу, так и моим сладким подаркам.

– Так ты теперь нашелся, подкидыш? – поинтересовалась Амелия. – И кто твой добрый хозяин?

– Господин де Бомон, – коротко ответил я, не вдаваясь в подробности.

– Мы рады за тебя, Клод. Честно-честно, – внесла свою лепту Морион.

Женщины еще немного порадовались этой новости, а затем успокоились. Мы пили вино, разговаривали, слушали городские сплетни, которых было полно у Морион и Амелии. Часа через полтора нас оставила Морион, а за ней, в свою спальню ушел Пьер, похоже, намекнувший свой подружке о моем желании поговорить с ней, потому что та осталась сидеть за столом.

– Так о чем ты, Клод, хотел со мной поговорить?

– Ты что-нибудь знаешь о шайке «Красные плащи»?

– Как и все, Клод. Городские слухи и сплетни. Тебе это зачем?

Она пыталась остаться спокойной, но это плохо у нее получилось. Голос дрогнул, глаза сузились, а в их глубине проявился страх.

«Странная реакция. Неужели она в этом деле замешана? Сказка о мести лучше всего объяснит мой интерес».

– Был убит один хороший человек, на котором нашли кусок красной материи. Вот меня и попросили узнать все что можно о них.

– Почему ты с этим пришел ко мне? – женщина явно нервничала. – Ими занимается городская стража. Вот пусть у них и узнают.

– Люди, чей родственник был убит, не хотят подавать прошение прево, а желают сами разобраться с этим делом.

– Сами? – она удивилась, хотя при этом прекрасно поняла, что я имел в виду.

– Наймут наемников, – уточнил я. – С их деньгами они могут себе это позволить. Кстати, они назначили награду за то, кто им укажет на разбойничье логово.

Чувство мести, желание мстить – для человека средних веков это пусть не совсем естественное, но вполне понятное желание наказать обидчика. Где искать защиты и утешения в мире, полном насилия, этой юдоли слез? Семья, друзья и церковь. Одни ищут защиту в молитвах, другие пытаются восстановить справедливость с помощью денег или покровителей, третьи, особенно, если это касается кровных и родственных уз, решают вопрос сами, с помощью наемников или оружия.

Хозяйка борделя задумалась. Ее яркая улыбка, которая красила ее, погасла, и сейчас было видно, что она не так молода, как старалась выглядеть. Ей было страшно, причем она боялась не меня, а своих мыслей, это было видно по напряженному лицу, по нервным движениям рук, мявших платье. Хозяйка борделя явно что-то знала, но колебалась, не зная на что решиться, боясь вытащить наружу свою тайну. Подталкивать женщину к принятию решения я не собирался, так как уже пожалел, что начал этот разговор. Просто не ожидал, что Амелия напрямую связана с этим делом. А причина была проста: она была одна из тех немногих близких людей, через которых поддерживал связь с этим миром городской палач. Пьер Монтре много сделал для меня, хотя сам и не осознавал этого. Я далеко не ангел, но свой кодекс чести у меня всегда был.

Полностью ушедшая в свои мысли Амелия вдруг словно очнулась и посмотрела мне в глаза. Я сразу понял, что она решилась. Какое-то время мадам испытующе вглядывалась в меня, словно пыталась понять, насколько мне можно верить, а потом тихо спросила:

– Ты не бросишь меня, Клод?

«Значит, все-таки вляпалась в это дерьмо. Теперь и я тоже. Обеими ногами».

– Нет. Можешь мне верить, – заверил я ее, добавив убедительности в голос.

– Клод, их точно не отдадут под суд, а лишат жизни?

– Клянусь тебе в этом святым Михаилом, моим покровителем. Они все умрут. Все злодеи, состоящие в этой шайке, – пообещал я, придав голосу жесткости.

– Хорошо, – голос Амелии снова стал отсутствующим, было видно, что она углубилась в свои мысли, обдумывая то, что собиралась мне рассказать.

– Так что ты мне скажешь? – решил я поторопить мадам.

– Знаешь таверну «Старый бык»?

Я отрицательно покачал головой.

– Найдешь. Если я что-то узнаю, то пришлю туда Морион. Будь там завтра, когда колокола начнут бить полдень, – резко вскочив со своего места, она пошла к выходу. Судя по тому, что она забыла попрощаться с Пьером, она находилась в сильном волнении. Хлопнула входная дверь. Я налил себе вина, выпил.

«Как-то все неожиданно. Интересно, во что я влип?»

Спустя несколько минут в комнату вошел Пьер и сел напротив меня. Я подвинул ему уже налитый стакан вина.

– Поговорили?

– Поговорили. Я пойду.

Он кивнул. Я его понимал. Из-за дурацкого поверья люди отвернулись от него, он принял это как данное, после чего сам отвернулся от них, но мое неожиданное появление в его жизни поломало устоявшийся шаблон. У него вдруг появился приятель, хорошо понимающий его человек, и то, что он для меня сделал, была своего рода благодарность за мое доброе к нему отношение.

На следующий день, прямо с утра, я отправился в «Дубовый лист».

– Мне нужен Анри. Срочно.

– Извини, приятель, но я понятия не имею, где его искать. Он приходит, когда хочет. Если появится, я ему обязательно передам, что ты его хочешь видеть. Есть будешь?

– Буду.

После плотного завтрака я зашел в мастерскую портного для последней примерки своего нового наряда, затем заглянул в лавку с рыцарской амуницией, полюбовался кольчугой и снова огорчил отказом хозяина, сказав ему, что когда его кольчуга подешевеет наполовину ее нынешней стоимости, я ее куплю. В ответ тот опять начал плакаться и клясться всеми святыми, что и так отдает ее себе в убыток, лишь бы угодить такому хорошему господину.

Вернувшись домой, какое-то время валялся в кровати в ожидании мальчишки от Жерара. Не дождавшись, стал собираться на встречу с Морион. Меня сейчас мучил только один вопрос: как поступить с Амелией? Если сдать ее Анри, то это рикошетом ударит по Пьеру. С другой стороны, он мне больше не нужен. Теперь я сам хозяин своей судьбы. Для того чтобы успокоить свою совесть, дал себе слово, что, если будет такая возможность, сделаю все возможное для того, чтобы вывести ее из-под удара.

По дороге зайдя к Жерару и подтвердив свое желание увидеть Анри, я отправился в таверну «Старый бык». Такие свидания в прошлой жизни я обставлял с большой дотошностью, изучая способы и маршруты отхода, постоянных клиентов, если это было кафе, черный ход в заведении и многое другое. Здесь – не там, но общие правила осторожности никто не отменял, поэтому только после того, как изучил окружающую обстановку и не обнаружил наружного наблюдения, я зашел в питейное заведение. Таверна была стандартная, но при этом чистая, судя по почти свежей подстилке на полу. Вкусные запахи, закопченные балки над головой, хозяин-толстяк с хитрой улыбкой и полтора десятка посетителей. В зале сидело две компании по три человека, а остальные – одиночки, пришедшие поесть, уткнулись в свои тарелки. Обычная обстановка. Заказав вино и пирожки, сел в углу, так, чтобы видеть вход. Спустя какое-то время после того, как церковные колокола пробили полдень, девушка зашла в таверну. Быстро пробежав глазами по залу и заметив меня, сразу подошла. Я тут же бросил быстрый взгляд по сторонам, чтобы понять реакцию посетителей. Судя по всему, мужчины отреагировали как обычно, став бесцеремонно изучать прелести молодой симпатичной девушки, а то, что доля их внимания частично досталась мне, тоже не вызвало особых подозрений. Сев за стол напротив меня, Морион бесцеремонно взяла мою кружку с вином и быстро выпила.

«Волнуется. Только с чего бы это. Или Амелия ей доверилась в этом деле? Если так, то это она зря сделала».

– Деньги гони, – негромко потребовала она. – Все мои услуги денег стоят.

Покопавшись в кошельке, достал пару монет. Не успели они оказаться у меня на ладони, как девушка мгновенно их схватила и зажала у себя в кулачке.

– Ты нежадный, Клод. Это хорошо. Не люблю мужиков, которые трясутся над каждой монетой. Теперь слушай. Через час после того, как заступит ночная стража, тебя будут ждать у сливной канавы, за нашим заведением. Узнаешь его по красному платку на шее. Приходи один.

«Где-то в десять, начало одиннадцатого, – уже привычно я перевел для себя местные часы. – Ну и нашли место для встречи. И вонючее, и людное. Впрочем, местные такими тонкостями не заморачиваются».

– Что за человек? Знаешь его?

– Нет.

– Что мне ему сказать? – снова спросил я ее.

– Скажешь свое имя. Что мне передали, я тебе все сказала. Я пойду?

– Почему пришла ты, а не Амелия?

– Она попросила. А мне что трудно сходить?

– Иди.

Морион ушла, а спустя несколько минут, расплатившись, я встал и пошел к выходу. Уже подходя к двери, я почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Очень хотелось обернуться, но я сдержал себя. Пошел не торопясь. Если я прав и за мной следили, то должны были обязательно пустить соглядатая. Несколько раз проверялся, что было несложно сделать из-за петляющих и узких городских улиц, но, к моему удивлению, слежки за собой так и не обнаружил.

Дойдя до заведения Жерара, перешагнул порог. Хозяина на обычном месте не застал, вместо него за стойкой стоял парень, да и в зале не было оживления, сидело всего полдюжины посетителей. Полуденная жара и рабочий день в полном разгаре, что никак не способствует наплыву клиентов. Правда, среди них находился один из тех, который вполне мог сегодня понадобиться. Молодой шотландец. Перед ним стояли кувшин и кружка. Он скользнул по мне взглядом, но при этом никак не проявил интереса к моей особе, но я-то видел, что он не просто так сидит. Его оставили на всякий случай. Подойдя к стойке, я представился, а затем спросил парня:

– Жерар никакого сообщения мне не оставлял?

– Нет, хозяин ничего не передавал для Клода.

Я задумался, не зная, на что решиться.

«Дело закрутилось, а связи нет. Брать его на себя? – и тут же ответил сам себе: – Куда ты денешься? Ты уже влип в это дерьмо по самые уши. Хотя это только встреча. Вполне возможно, что мы только поговорим и разойдемся. Вот только этот взгляд в таверне. Или мне все же показалось? Ладно, будем исходить из худшего».

Подойдя к столу, за которым сидел шотландец, я поздоровался, потом сел напротив него.

– Я нанимаю вас и хочу обговорить условия.

У парня при моих словах радостно заблестели глаза, но при этом на лице не дрогнул ни один мускул. Выдержка отменная, отметил я про себя.

– Старшего сейчас нет. Где тебя найти?

– Дадите знать Жерару, он найдет.

Молодой шотландец коротко кивнул, дескать, понял. Больше здесь мне делать было нечего. Встав, я отправился к выходной двери. Придя домой, разделся и лег на кровать. Меня разбудил стук в дверь.

– Сударь, к вам только что мальчишка прибегал. Сказал, что вас какой-то Жерар зовет.

– Спасибо, мадам Бове.

Приведя себя в порядок и взяв деньги, я отправился в «Дубовый лист». На этот раз в зале было более оживленно, а за стойкой стоял сам хозяин. На мой вопросительный взгляд он только отрицательно покачал головой.

– Где шотландцы?

– Погоди, – ответил он и махнул рукой, кого-то подзывая. Спустя несколько секунд к нам подошла миловидная девушка – подавальщица, бросив на меня взгляд, полный любопытства.

– Луиза, позови шотландцев.

– Не надо. Пусть проводит.

Мы поднялись по лестнице. Стоило девушке указать на номер, как я ее сразу отпустил, после чего постучал. Дверь почти сразу распахнулась.

– Заходи, – пригласил меня войти молодой шотландец, с которым я сегодня уже разговаривал.

Мы познакомились. Все четверо были дворянами из клана Локхарт. Старшим среди них был Алан, мужчина со шрамом у виска, а молодые парни, Дуглас и Клайд, оказались братьями и его племянниками. Четвертый мужчина, Дункан, только назвал свое имя, но представляться не стал. Я вкратце изложил перед ними свой план. Судя по уверенной манере держаться и четко поставленной задаче, нетрудно было сообразить, что вчера я играл роль трусоватого торговца. Это было можно увидеть по взглядам, которыми шотландцы обменялись между собой.

– На какой срок? – спросил меня Алан, как я уже понял, командир их маленького отряда.

– Два дня. Начало нашего договора начнется с сегодняшнего вечера.

– Мы поняли, что надо делать, – ответил за всех их старший, – но у нас есть вопросы.

– Задавайте.

– Мы слышали, что городской закон скор на расправу. Если нам придется пролить кровь?

– Я вам плачу за риск. Этого мало?

– Умереть в бою – это одно, а на виселице – несмываемый позор.

– Это государственное дело, – при этом постарался вложить в эти слова всю свою твердость.

– Государственное? Ты слуга закона?

– Я королевский слуга, – неожиданно для себя я произнес эти слова не просто веско, а даже с какой-то гордостью.

– Хорошо. Ты поведал нам, что мы должны делать, но ничего не сказал о своих врагах.

Честно говоря, у меня были небольшие сомнения, стоит ли говорить конкретно о «Красных плащах» и не стоит ли обойтись общим словом «злодеи», так как существовала вероятность, что они как дворяне и воины, могут посчитать для себя позором схватку с шайкой грязных воров. Все же я решил все рассказать и не ошибся, так как слухи о кровавых делах шайки уже достигли их ушей. Узнав, с кем им придется столкнуться, шотландцы стали понимающе переглядываться, причем даже на лицах старшего поколения отразился интерес, а про братьев и говорить было нечего, они просто светились от радости и горели желанием схлестнуться с известными бандитами.

«Ну и молодежь. Готовы прямо сейчас резать чужие глотки».

– Как будем делить добычу? – вдруг прозвучал довольно неожиданный для меня вопрос, так как с этой стороны я операцию вообще не рассматривал.

– Какую добычу? – не понял я.

– Которую найдем на трупах, – снисходительно ответил мне ветеран.

«О времена! О нравы!» – мне неожиданно пришли в голову слова, которые я где-то либо читал, либо слышал, а вспомнил сейчас о них только потому, что те прекрасно подходили к ситуации.

– Пополам.

Еще какое-то время мы уточняли пункты нашего договора и определяли сумму оплаты, после чего шотландцы заявили, что нам нужен надежный свидетель и поручитель, причем сразу предложили, к моему удивлению, кандидатуру хозяина постоялого двора. Я согласился. Алан тут же послал одного из своих племянников за Бриолем.

– Я, Алан из клана Локхарт, даю тебе, Клод Ватель, свое слово в том, что мы, воины и дворяне, станем твоими надежными и верными защитниками. Мы клянемся нашими мечами в том, что будем биться, защищая твою жизнь, до последней капли нашей крови. В чем клянусь святым Катбертом, своим небесным покровителем.

После клятвы я отдал наемникам треть оговоренной суммы, а другую ее часть отсчитал и передал Жерару на хранение. Шотландцы обошлись мне очень дорого, но на кону стояла моя жизнь, а ее деньгами не измерить.

Когда Жерар ушел, я еще раз коротко повторил свои инструкции, а затем отправился к портному, чтобы забрать свой новый наряд.

Мимо борделя Амелии мне доводилось проходить многократно, но в самом заведении не был ни разу. Летние сумерки уже опустились на землю, но пока было светло, что давало возможность, не напрягаясь, обходить подозрительные лужи и кучи мусора. Мимо меня пробежал бродячий пес и вдруг остановился, принюхиваясь к трупику крысы, лежавший у стены. Над дверью борделя висел уже зажженный фонарь. Его свет упал на лицо вышедшего на улицу мужчины. По всему было видно, что тот доволен жизнью, так как стоило ему меня увидеть, как он решил поделиться со мной хорошим настроением.

– Привет, приятель, – поздоровался он со мной, весело улыбаясь. Проходя мимо, я кивнул ему в ответ. Из открытых дверей веселого заведения неслись звуки музыки, женский смех и пьяные выкрики клиентов. Пройдя дальше, я увидел спину горожанина, стоявшего с приспущенными штанами, который что-то негромко напевал, орошая стену теплой струей.

Эта улица имела неофициальное название Женского тупика, так как дальше, метров через сто, проходила невидимая граница, где цивилизованная часть города заканчивалась, а дальше уже начинались местные трущобы.

Подойдя к месту встречи, я увидел человека с красным платком на шее, это был невысокий, плотно сбитый парень. Стоило мне к нему подойти, как тот сразу напрягся.

– Клод, – представился я.

– А-а, тот самый, – протянул он, нагло ощупывая меня глазами. – Ишь ты какой гладкий. Ну, пошли.

Судя по тому, что у него из глаз пропала настороженность, было видно, что бандит расслабился, что мне показалось странным.

– Куда пошли? – спросил я его, изобразив волнение на лице. – Разве не ты должен мне все рассказать?

– Я? – бандит криво усмехнулся. – Нет. Я здесь для того, чтобы проводить тебя. Давай, пошли.

– Никуда не пойду, – уперся я.

– Пойдешь, сучонок. Еще как пойдешь, – раздался голос у меня из-за спины.

Я повернулся. Второй мужчина не имел красного платка, зато держал в руке кинжал. Вот его мне уже доводилось сегодня видеть. Это он сидел в компании троих мужчин в «Старом быке».

– Идешь с нами, или я прямо здесь выпущу тебе кишки, – в его голосе была твердая уверенность, что так и будет, а пустые глаза убийцы только подтверждали его слова.

«Может, вырубить обоих и на этом остановиться? – мелькнула у меня в голове мысль, но хватило нескольких секунд, чтобы ее отмести. – Нет, теперь это уже мое личное дело».

– За ним никто не следил? – спросил своего подельника бандит с красным платком на шее.

– Вроде нет.

– А куда мы идем? – спросил я, старательно изобразив дрожь в голосе.

– Придешь – узнаешь, – сказал, как отрезал, убийца.

Улица, по которой мы шли, состояла из прилепленных друг к другу бараков с дырявыми крышами и черными дырами вместо окон и дверей. В кучах мусора слышалось шуршание и писк крыс. Этот район пользовался дурной славой. Сюда даже днем городская стража не решалась заходить, предпочитая патрулировать эти места, не отходя далеко от невидимой границы.

«Судя по всему, здесь неофициальное продолжение Женского тупика», – подумал я, глядя на полураздетых жриц любви, стоявших в проемах дверей или подпиравших стены домов. Не успели мы пройти и двадцати метров, как мне довелось увидеть сценку из местной жизни. Удар кулака сутенера опрокинул стоящую у гнилого забора шлюху прямо на землю. Ей здорово повезло, что уже несколько дней стояла сухая погода, только поэтому упала она не в зловонную грязь, а лишь на кучу мусора. Женщина попыталась встать, как последовал удар ногой в бок, заставивший ее застонать и скорчиться. Даже в сумерках толстый слой белил и красок не мог скрыть следы ее порочной жизни.

– Я все тогда тебе отдала! – всхлипывала, лежа на земле, шлюха. – Муками святой Маргариты клянусь!

– Отдала, грязная сука?! А почему Морион мне сказала…

Место, куда мы пришли, оказалось таверной, находившейся в конце грязного переулка, в районе кривых и ветхих домов, которые, похоже, до сих пор стояли лишь потому, что их подпирали соседние здания. Их верхние этажи нависали над грязными улицами с открытыми вонючими сточными канавами. Сквозь мутные маленькие окна низкого, наполовину деревянного строения, был виден слабый свет свечей. Когда мы подошли к таверне, уже почти стемнело. За все время, пока мы шли, мимо нас скользнуло с десяток темных фигур, да где-то были слышны звуки пьяной драки. Если бы я когда-нибудь потом поинтересовался, почему я не видел пьяных оргий и дикого буйства местного люда, то получил бы ответ, что пришел не вовремя, так как население трущоб ушло на промысел: красть, грабить и убивать.

– Вот мы и пришли, приятель, – осклабился «красный платок». – Там тебя ждет Кривой Жюль.

«Если это таверна, то где пьяные и шлюхи? Или ради меня закрылись на спецобслуживание? Ладно. Зайдем – спросим».

– Здесь? – спросил я, добавив в голос растерянности и оглядываясь по сторонам. – Кривой Жюль?

– Двигай живее, урод, а то нам еще на дело идти, – усмехнулся убийца, явно расслабившись. Бандиты, похоже, чувствовали себя здесь, как дома. В отличие от них, я напрягся, готовя тело к схватке.

Ловлю короткое мгновение, когда «красный платок» начал поворачиваться лицом в сторону таверны, частично утратив надо мной контроль, а убийца тем временем решил развлечься. Ухмыляясь, он выбросил в мою сторону руку с ножом. Это был не столько удар, сколько движение, чтобы напугать меня, вот только эта шутка ему дорого обошлась. В следующую секунду его рука с ножом отлетела в сторону, а мой кулак смял ему трахею. Он еще только начал хрипеть, как «красный платок», устрашенный видом своего подельника, не рискнул лезть в драку, а вместо этого попытался выхватить из-за пояса нож, подарив мне пару секунд форы, которыми я не замедлил воспользоваться, сломав ему нос. На какое-то мгновение резкая боль парализовала бандита, а уже в следующую секунду острие ножа вонзилось ему в горло. Хрипя, с залитой кровью грудью, он еще стоял на ногах, когда окровавленное лезвие моего ножа нашло новую жертву. Убийца умер, даже не осознав факта своей смерти. Я быстро огляделся по сторонам, нет ли свидетелей, затем пробежал взглядом по окнам таверны, но и там не было видно суеты.

«Если они ничего не слышали, то увидеть в сгустившихся сумерках тем более ничего не могли. Да где же они?» – и тут же с удовлетворением отметил, как из-за угла ближайшего здания вынырнули четыре темные фигуры и быстро направились ко мне. Только после этого я наклонился и вытер лезвие ножа об одежду убийцы.

– Удивил, – коротко одобрил мои действия Алан, а в глазах молодых шотландцев читалось восхищение.

Теперь начиналась работа наемников, ради которой они были наняты. Дуглас поднялся на ступеньку, затем резко толкнул дверь и быстро вошел. Вслед за ним быстро переступил порог Алан, а уже потом я, и тут же с ходу меня обдала густая вонь, состоявшая из запахов прокисшего пива, горелого жира и застарелого пота. В зале таверны стоял полумрак. Оплывшие свечи отбрасывали лишь тусклые мерцающие блики на стены и низкие потолки с потемневшими от времени балками, еле-еле освещая грубо сколоченные столы и скамьи. На полу лежал, грязный и заплеванный, давно не менявшийся тростник.

Мое предположение оказалось верным, никого, кроме четырех бандитов, сидевших за столом и пивших вино. Возле очага, где висел котел, исходящий паром, стояла пожилая женщина с грязными, лоснящимися от жира волосами и помешивала варево длинной деревянной ложкой. Помимо них в зале находился лысый здоровяк с маленькими свинячьими глазками, подпиравший стену в нескольких метрах от двери. В правой руке он держал дубинку. Стоило нам войти, как наступила тишина, которую первым нарушил лысый верзила, резко оторвавшийся от стены, и теперь всем своим видом выражал готовность кинуться в драку. Похоже, его единственного не удивило наше появление. Удивление и начавший проступать в глазах бандитов страх говорили о том, что те не так представляли нашу встречу. Главаря, Кривого Жюля, я определил сразу, по бельму на левом глазу.

– Удивлены, господа? – не удержавшись, съехидничал я.

Их растерянность длилась недолго, и уже в следующую секунду бандиты, выхватив ножи и кинжалы, вскочили на ноги. Главарь не успел открыть рот, как вышибала, словно получив сигнал к схватке, замахнулся дубинкой на рядом стоящего Клайда. Ответный удар меча шотландца разрубил ему череп. Тело вышибалы еще не успело рухнуть на пол, как раздались команды Алана:

– Дверь на засов! Кто дернется – рубите!

Судя по проявившемуся страху на их лицах, молниеносная расправа в достаточной степени впечатлила грабителей и убийц, заставив замереть на месте.

«Теперь можем и поговорить», – определил я состояние бандитов.

Только я шагнул в их сторону, как бандиты подались назад, за стол, дававшего им хоть иллюзорную, но пусть и такую, защиту от нападения.

Не успел я встать, как рядом оказался Алан, причем он сделал так, чтобы разошлись полы длинного черного плаща. Под ним бандиты увидели тусклый отблеск доспехов и висевший на поясе меч. Напряжение усилилось до предела. Страх и растерянность еще поддерживали равновесие, но злоба и отчаяние бандитов вот-вот должны будут нарушить равновесие, и начнет литься кровь, чего я не должен был допустить. Я пришел сюда, чтобы получить ответы на свои вопросы, а покойники не говорят, что бы ни утверждали по этому поводу средневековые сказочники. Не успел я открыть рот, как коренастый бандит, стоявший по левую сторону от главаря, вдруг воскликнул:

– Кривой! Я его знаю! Он подмастерье палача!

Городского палача ненавидела и инстинктивно боялась вся эта человеческая падаль, так как он олицетворял неотвратимое возмездие, которое ждало всех воров и разбойников. Неужели это возмездие явилось к ним сюда? Только почему в облике помощника палача, а где прево с его стражей? Бандиты растерялись, явно не понимая, что происходит. Да, они готовили западню на крысу, но как в ней оказался подмастерье палача и четверо воинов?

– Кривой Жюль, ты главарь «Красных плащей»?

– Я?! Да ты сошел с ума! – в глазах главаря, как и в его голосе, читалось недоумение и облегчение. У него появилась призрачная надежда, что это ошибка и он останется жив. – О них я только слышал!

– Зачем тогда приглашал меня на встречу?

От моих слов главарь дернулся, словно от удара. Только теперь, похоже, он что-то понял, потому что разразился невнятными воплями:

– Морион! Тварь! Сучка! Эта подлая шлюха знала, что ты подмастерье палача! И ничего мне не сказала! На лоскуты порежу!

«Значит, Морион. И Амелия. С ними все ясно, но кто тогда были те два мужика в таверне?»

– Судя по ловушке, которую ты мне устроил, Морион сказала, что пошлет к тебе шпиона, который хочет узнать о «Красных плащах». Так?

– Да пошел ты к дьяволу! – попытался храбриться главарь, но судя по его бледному лицу с крупными каплями пота на лбу, ему было страшно.

– Ты с ними как-то связан, а иначе зачем тебе заманивать меня в ловушку. Говори.

– Жизнь оставишь?

– Только если ты докажешь, что это не вы «Красные плащи», а затем расскажешь все про них.

– Да не мы это! Не мы! Клянусь святым Николаем! – воскликнул один из бандитов. – А про тебя мы узнали только сегодня, от Кривого!

– То есть вы все ничего не знаете?

– Нет! Не знаем! – раздались голоса бандитов.

– Тогда вы мне не нужны. Кривого – живым!

Только я успел это крикнуть, как клинок Алана с легким шелестом покинул ножны. Головорезы даже не пытались сопротивляться, заметавшись, как глупые овцы, между столами. Спустя несколько минут все было кончено. Тела головорезов лежали там, где их настигла смерть. Хозяйка таверны скорчилась в луже крови, рядом с бочками, стоявшими у стены, а недалеко от нее корчился на полу, держась за разрубленное плечо, главарь. Пока остальные шотландцы шарили по таверне в поисках чего-либо ценного, мы с Аланом приступили к допросу пленника. Кривой не сразу начал говорить, а только после того, как шотландец испытал на нем остроту своего кинжала. Спустя какое-то время мне стало известно, что Жюль когда-то входил в шайку Дворянина, но тот потом неожиданно разделил людей на две группы, назначив Кривого главарем второй банды.

– Кто убил королевского гонца?

– Он, Дворянин. Я признаюсь в грабежах и убийствах купцов, но это он наводил нас на них, и за это мы отдавали ему треть добычи.

– Зачем оставляли на трупах красные лоскуты материи?

– Не знаю, – прохрипел Кривой.

– Алан, выколи ему глаз.

– Клянусь всеми святыми, не знаю! – воскликнул он, не отводя взгляда от окровавленного лезвия кинжала у своего лица.

– Кто он, этот Дворянин? Где живет?

– Мы этого никогда не знали, к тому же он всегда был в маске.

– Как он смог набрать шайку?

– С ним всегда был Франсуа. Здоровенный детина ловко управляется с кинжалом и мечом. Всех, кто шел против Дворянина, находили в сточных канавах с перерезанным горлом.

– Ты говоришь, что он разделил людей. А кого тогда Дворянин оставил с собой?

– Знаю только одного, по кличке Солдат. Он ловко управляется с арбалетом.

– Где его найти?

– Не знаю. Я давно его не видел.

«Значит, тут действуют две шайки. Кривой и Дворянин. И те, и другие оставляют на трупах лоскуты красной материи. Кривой, понятное дело, нужен Дворянину для того, чтобы запутать стражу и сбить ее со своего следа. Значит, в таверне „Старый бык”, кроме бандита Кривого, были два человека Дворянина. Чтобы опознать меня в лицо в нужный момент?»

– Сюда еще кто-то должен был прийти?

– Зачем? Нет. Мне полагалось узнать: от кого этот человек и что ему нужно.

– А потом убить.

Бандит промолчал.

«Я ошибся. Бандит Кривого, которого я убил, являлся осведомителем Дворянина, а Жюль – пешка, которой всегда можно пожертвовать. Только поэтому я так легко попал в его логово».

– Морион, значит, на тебя работала.

– Эта сучка… Да, на меня.

– Что ты ей пообещал?

– Зарезать эту стерву, Амелию. Ей очень хотелось на ее место.

– Кончай с ним. Уходим.

Не успел я отдать приказ, как вдруг раздался настойчивый стук в дверь. Дункан, стоявший у двери, бросил на меня взгляд: что делать? Не успел я сделать и пары шагов в сторону выхода, как снова забарабанили.

– Эй! Чего надо?! – крикнул я, подойдя к двери, но вместо ответа послышался быстрый топот чьих-то ног. Неосознанным, автоматическим движением приник к щели между тяжелыми досками двери, как тут же одернул себя: на улице же темно, что можно разглядеть, но уже в следующую секунду понял, что это не так.

«Нет. Не темно. Кто-то зажег факел рядом с дверью, а потом убежал. Зачем? Осветить дверной проем. Подсветка для снайпера… или лучника. Погоди-ка. Кривой говорил про арбалетчика».

Шотландцы, стоя в нескольких метрах от меня, наблюдали за странными действиями своего нанимателя. Согнулся, посмотрел в щель, после чего задумался. Выпрямившись, я повернулся к наемникам.

– Алан, над дверью кто-то закрепил факел. Сейчас он освещает вход, а значит и людей, которые будет выходить. Думаю, нас на выходе будут ждать арбалетные болты.

Шотландец не стал спорить и удивляться, а просто отдал приказ:

– Щиты к бою!

Не успел я удивиться подобному приказу, как у каждого из шотландцев в левой руке оказался небольшой круглый щит. Судя по всему, они висели у них за спиной, под плащами.

– Клайд и Дункан, идете первыми. Клод, как только откроешь дверь, становишься и идешь строго за мной. Дуглас, прикрываешь правый бок.

«Левая сторона будет прикрыта таверной», – сообразил я.

Запор с лязгом отошел. Оба шотландца быстро вышли и встали по обеим сторонам двери, держа щиты так, чтобы те прикрывали головы и шеи, только потом вышел Алан, а за ним я. За моей спиной послышались быстрые шаги Дугласа. Только все мы начали спускаться по ступеням, как вдруг раздался металлический щелчок, а затем свист, напоминающий злобное кошачье шипение, прорезал ночную тишину. Алан, стоявший впереди меня, дернулся всем телом, хрипло застонал и стал медленно оседать. В этот самый момент, когда я нырнул вперед и ушел в перекат, надо мной пролетела вторая арбалетная стрела. Вскакивая на ноги, я услышал быстрый топот ног, а затем раздался лязг оружия. Шла схватка.

«Это один. Где второй?»

Мельком отметил склонившегося над раненым Дункана и метнувшегося в темноту разъяренного Дугласа.

– Взять их живьем! Не убивать! – громко крикнул я и со всех ног кинулся за ним.

Я бежал за ним, моля всех святых, чтобы успеть вовремя. Еще минута – и я бы опоздал, так как кинжал против меча, это не то оружие, с которым можно победить, да и шотландец был в ярости. Он уже был готов зарубить поверженного противника, как я схватил его за руку. Дуглас попытался выдернуть руку, но я держал крепко и до тех пор, пока злобный оскал не сполз с лица парня.

– Эта подлая тварь ранила дядю, – буркнул он, опуская руку с мечом.

Без труда я узнал лежавшего на земле арбалетчика. Это он был тогда в таверне, когда я встречался с Морион.

– Мне он нужен, пока будет отвечать на мои вопросы.

Бандит по кличке Солдат, а это был он, не стал молчать, так как очень хотел жить, а я был его единственным шансом остаться в живых.

– Где найти Дворянина?

При моем вопросе глаза бандита округлились, видно он никак не ожидал услышать прозвище своего главаря.

– Господин, мы не знаем, кто он такой и где живет.

– Мне это известно, как и то, что он приходит, надев маску. Вот скажи: зачем ты мне, если ничего не знаешь? Кончай его, Дуглас.

– Нет. Ради бога, не убивайте. Я знаю, где он сегодня будет.

Глава 12

Еще спустя пять минут я получил информацию, ради которой был придуман план под названием «на живца», то есть на меня, но при этом никак не ожидал, что операция окажется такой запутанной и многослойной. Поставив пленника на ноги, мы потащили его обратно к таверне. Новости были так себе. Алан был ранен, арбалетный болт пробил легкий щит и нагрудник, а второй арбалетчик был зарублен Клайдом. Молодые шотландцы были горячи и неистовы в схватке с врагом, но хладнокровием пока не отличались.

Какое-то время мы несли Алана на плаще, пока не наткнулись на кучку бродяг, которые заявили, что согласны нести его до ворот рая или ада, если им заплатят. С раненым остался Клайд, а я с Солдатом и двумя шотландцами отправился на поиски «Красных плащей». По дороге я расспрашивал Солдата о составе банды, чтобы знать, с кем нам придется столкнуться. По его словам, выходило, что в шайке сейчас четыре человека. Главарь, его помощник по имени Франсуа, Анри Бланш и он, Жан Крупье. Им был дан приказ хорошо рассмотреть и запомнить человека, который придет на встречу со шлюхой, а позже их отправили, с Жаком Саркисом, удостовериться в его смерти. Наткнувшись на трупы бандитов из шайки Кривого Жюля, они поняли, что дело плохо, и устроили засаду.

Уже на подходе к месту мне стало понятно, что мы идем в районе складов Торгового квартала. Где-то здесь мне уже пришлось побывать во время дела францисканского монаха.

Когда арбалетчик подвел нас к складу, мы увидели, что дверь его приоткрыта, но внутри помещения было темно. Я подтолкнул вперед арбалетчика, а сам с шотландцами встал по обе стороны у ворот.

– Это я, Жан, – назвался тот, остановившись у ворот.

– Где вы шлялись, тупые придурки? – раздался чьей-то тихий и злой голос из темноты.

– Нас кто-то предал. Там была засада. Жака убили, а я еле успел уйти. Возможно, за мной следили.

– Что?!

В следующее мгновение ударом ребра ладони по шее я отправил Солдата в беспамятство, а затем, выхватив кинжал, приготовился к схватке. На такое сообщение Дворянин должен бы отреагировать сразу, не раздумывая. Так и случилось. Первым из непроницаемой для глаза завесы склада вынырнула мощная фигура гиганта с мечом в руке, которую тут же атаковали, бросившись на него с обеих сторон, шотландцы. Не ожидая такой молниеносной реакции и скорости движений, я на несколько секунд просто застыл на месте, наблюдая за схваткой профессиональных воинов. Все трое двигались невероятно быстро! Молниеносные, буквально перетекавшие одно в другое движения мечей, где хлесткие удары с плеча сменялись выпадами, а за отражением удара следовала новая атака. Клинки то звенели, то лязгали, сталкиваясь друг с другом. Эти люди бились яростно, неистово, со злым напором. Приоткрытая створка массивной двери частично прикрывала гиганта, не давая шотландцам взять его в клещи, но так долго продлиться не могло, и в какой-то момент бандиту, несмотря на его силу и мастерское владение мечом, пришлось уйти в глухую защиту, отражая сыпавшиеся на него с двух сторон удары.

– Шарль! Уходи! – вдруг неожиданно взревел он, а затем ринулся в отчаянную атаку на шотландцев, попытавшись оттеснить наемников от ворот.

В тот самый момент, когда из проема выскочил человек в маске, держа в руке кинжал, клинок опытного Дункана сумел найти брешь в защите гиганта, вонзившись тому в горло. Бандит захрипел, пошатнулся, сделал шаг вперед и даже сумел взмахнуть мечом, вот только это стало последним движением в его жизни. У него из рта потоком хлынула кровь. Выпавший из ослабевшей руки меч с глухим стуком упал на землю, а вслед за ним на утоптанную площадку с громким шлепком рухнуло тело, заставив шотландцев отступить назад. Главарь мгновенно оценил расклад сил и кинулся бежать, вот только я свою добычу упускать не собирался. Бандит успел проскочить мимо тяжело дышащих наемников и кинулся на меня, бешено размахивая кинжалом, рассчитывая на то, что я отпрыгну в сторону, освободив дорогу, вот только я не оправдал его ожиданий, неожиданно бросившись ему в ноги.

В последний момент Дворянин попытался среагировать, но опоздал и кубарем покатился по земле. Он даже не успел подняться, как я уже был на ногах, после чего от всей души врезал ему в челюсть. Главарь снова рухнул на землю и теперь, лежа в пыли, дергался, словно жук, которого перевернули на спину. Его помутневший взгляд пытался сфокусироваться на мне, но, похоже, у него это плохо получалось.

– Дуглас, проверь склад! – скомандовал Дункан.

– Я выхожу. Выхожу, – сразу раздался мужской голос из-за ворот. – Сдаюсь.

Из-за полуоткрытой створки выскользнула еще одна фигура. Не успел он сделать шаг, как у его шеи оказался клинок молодого шотландца. Бандит сразу бросил кинжал, который держал в руке.

– Не убивайте меня. На мне нет смертей. Клянусь создателем, – с ходу заныл он. – Пощадите меня.

Он стоял боком ко мне, поэтому не видел, как я резко провел пальцем по шее. Тускло сверкнул в лунном свете клинок Дугласа, и бандит захрипел, умирая. Когда пленники были связаны, а трупы занесены на склад, наемники занялись мародерством, а у меня, наконец, появилось время, чтобы обдумать то, что успел натворить.

«По нынешним законам меня бы точно колесовали», – подвел я итог своим размышлениям.

В отличие от меня, пребывающего в нелегких раздумьях, наемники были довольны как схваткой, так и добычей, и единственное, что их беспокоило, это рана Алана. Первым делом мы сняли с главаря маску. Я думал, что он скрывает под ней свое уродство или шрам, но это было обычное чистое лицо, без каких-либо особых примет. Пока мы с ним возились, он окончательно пришел в себя и сразу попытался нас подкупить, предлагая кучу золота за свое освобождение, а когда понял, что все впустую, изменил тактику, принявшись возмущаться и требовать объяснений, почему мы схватили ни в чем неповинного человека.

– Заткнись, Дворянин, – оборвал я его болтовню.

После того как я назвал его кличку, он наконец сообразил, что мы люди не случайные и охотились именно за ним, и сразу резко замолчал. Теперь, когда понял, что его ожидает, он стал искать выход и спустя какое-то время решил, что нашел его, принявшись грязно ругаться и сыпать угрозами. Шотландцы были дворянами, поэтому ругань из уст грязного бандита приняли близко к сердцу, к тому же Дуглас был молодым и горячим парнем, поэтому не выдержал первым. Рассвирепев, он выхватил кинжал и, подскочив к главарю, пообещал тому, что сначала вырежет на его теле все эти грязные ругательства, а если после этого не получит извинений, отрежет ему язык. На что тот нагло заявил, что он тоже дворянин, поэтому может ругать кого хочет и как хочет, а если шотландцу не нравится, то они, как благородные люди, могут решить свои разногласия на дуэли. Бросил взгляд на Дункана, но тот никак не отреагировал, тем самым как бы говоря, что парень в своем праве, пусть немного позабавится.

– Дуглас, не трогай его!

– Он оскорбил меня! Пусть извинится, или я…

– Мы сделаем по-другому. Я заставлю его извиниться перед тобой и Дунканом.

Всерьез занимаясь рукопашным боем, я не обошел вниманием и еще одну грань боевого искусства – болевые точки человека. У меня был хороший учитель и большая практика, что дало возможность получить на выходе неплохие результаты. Мне не хотелось этого делать, но горячность молодого шотландца не давала мне иного выхода. Подойдя, я отодвинул в сторону нависшего над главарем Дугласа, одарившего меня злобным взглядом, после чего присел на корточки рядом с Дворянином.

– Извиняться будешь?

Вместо ответа он плюнул мне в лицо, после чего принялся теперь ругать и проклинать меня. Неторопливо вытерев лицо, я спокойно сказал:

– Тебе же хуже.

Несколько быстрых и резких тычков по нервным узлам, и лицо главаря исказилось от страшной боли, глаза полезли из орбит, а тело, скрученное судорогой, упало на бок и забилось словно в припадке эпилепсии. Стоявший от меня в двух шагах шотландец, до этого сверливший меня злым взглядом, сейчас выглядел растерянным и даже испуганным мальчишкой. Мне не нужно было оглядываться на Дункана, я и так чувствовал на себе его тяжелый, напряженный взгляд. На их глазах сейчас произошло нечто необъяснимое, похожее на чудо или на черное колдовство, а как по-иному мог отреагировать средневековый человек на несколько касаний, которые, по их мнению, не свалят даже ребенка, а тут здорового мужика скрутило от жуткой боли. Откуда у нанимателя такие умения? От бога или от дьявола?

– Что это было? – спросил меня Дуглас, судя по его растерянному лицу, все еще не пришедший в себя от изумления.

– Божье наказание для грешника, изрыгающего хулу на ближнего своего, – ответил я. Моего юмора им было не понять, зато я знал, как их успокоить, и произнес на латыни слова молитвы: – In nomine Domini Patris et Filii et Spiritus Sancti. Amen.

«Во имя Господа Отца и Сына и Святого Духа. Аминь», – чисто автоматически перевел я для себя эти слова.

Возникшая между нами напряженность, стоило мне произнести знакомые им слова молитвы, сразу рассеялась, но при этом я привлек к себе ненужное внимание. Прямо сейчас на глазах этих людей произошло некое таинство, которое вполне могло подойти под утверждение средневековых проповедников: «Все, зримо совершающееся в этом мире, может быть учиняемо бесами». Мне бы очень не хотелось, чтобы этот случай дошел до Анри, а особенно тех, кто за ним стоит, потому что в этом случае отвечать на их вопросы мне будет весьма затруднительно, но что сделано, то сделано.

Подождав, когда сведенное судорогой тело Дворянина обмякнет и замрет, я сказал:

– Он скоро очнется, и мы снова поговорим.

Когда шотландец понял, что дальнейших объяснений не будет, он вернул кинжал в ножны и замер в ожидании. Спустя несколько минут я приподнял голову бандита. Его лицо выглядело, как мокрая простыня, белое и залитое потом. С минуту наблюдал, а когда зрачки дрогнули и взгляд стал осмысленным, схватив его за плечи, снова посадил, прислонив спиной к бочке. В помещении склада царила идеальная тишина, все замерли, наблюдая, что будет дальше.

– Смотри на меня, – жестко сказал я. Когда мы встретились взглядом, я спросил: – Извиниться не хочешь?

Главарь, как и шотландцы, не понимал, что произошло, но при этом именно он испытал на себе эту боль, отголоски которой до сих ощущал. Его затылок ломило, в висках стучали молоточки, а к горлу подкатывала тошнота. На лице застыли вопросы: что он со мной сделал? Черное колдовство? Он проклял меня? Укоренившийся в душе страх средневекового человека перед неизвестным в сочетании с перенесенной им дикой болью превратил сердце Дворянина в липкий и трясущийся комок. Бандит сгорбился, втянул голову в плечи, отвел глаза, лишь бы не встречаться со мной взглядом.

– Приношу свои глубочайшие извинения, господа. Я был не в себе, – голос у бандита был хриплый и дрожащий.

Я встал на ноги, при этом отметив, что Дункан, до этого сидевший на земле, вскочил и сейчас настороженно наблюдает за мной.

– Извинения приняты, – ответил он за обоих шотландцев.

Только я решил, что больше неожиданностей не будет, как у Дворянина вдруг появилось желание выговориться, рассказать о своих сомнениях и страхах, которые терзали его душу последние два года. Он сам не понимал, откуда это появилось, но сформировавшись в его сознании, стало таким же навязчивым и острым, каким до этого было желание быстро умереть. Он неожиданно попросил посидеть рядом с ним молодого благородного дворянина и выслушать его печальную историю. Так мы узнали, что он сын барона, его настоящее имя Шарль де Эммелар. Он родился в замке, находящемся в трех лье от города Родеза, вокруг которого имеется несколько деревень и хозяйств, которые дают их семейству небольшой доход. Ему пришлось скрывать от людей свое происхождение и имя, так как он был приговорен к виселице за убийство своего старшего брата, но ему удалось бежать. Он долгое время скрывался, переезжая с места на место, пока не оказался в Туре. Сначала сошелся с грабителями, собрал шайку, потом на него вышли весьма важные люди и предложили хорошие деньги за убийства людей, на которых ему укажут. Хотя мне и было интересно, но спать мне хотелось больше, поэтому я грубо перебил его, спросив:

– Ты сегодня кого собирался убить?

– Какой-то Экем, – равнодушным голосом ответил мне бандит. – Он живет в доме, на двери которого прибита фигурка петуха.

Если до этого Дворянин болтал без умолку, то после моего вопроса вдруг неожиданно замолк, глядя куда-то в пространство.

«Слава тебе господи, заткнулся», – с облегчением подумал я и закрыл глаза.

Рано утром, помятый и не выспавшийся, я отправился на постоялый двор, к Жерару. При виде меня хозяин постоялого двора начал ехидно ухмыляться.

– Ну и вид у тебя, Клод. Неужели какая-нибудь любвеобильная красотка заездила?

Вот только мне было совсем не весело, поэтому я не поддержал шутку, а сразу перешел к делу:

– Мне срочно нужен Анри.

У Жерара физиономия сразу стала серьезной:

– Вчера вечером он известил меня, что будет прямо с утра. Так что жди, а заодно поешь.

Передо мной на стол поставили глубокую миску с похлебкой, исходящей паром. На вид похлебка была густой и наваристой. Я вопросительно посмотрел на подавальщицу: что за суп?

– Кассуле, – ответила она на мой вопросительный взгляд и тут же пояснила: – Фасолевая похлёбка с зеленью и мясом. Язык проглотишь, красавчик!

При этом насмешливо и с каким-то намеком посмотрела на меня. Чисто по-женски провела руками по бокам, натянув ткань на высокой груди, а затем уперла руки в крутые бедра. Хотя я был полностью поглощен в свои мысли, но мое мужское либидо никак не могло проигнорировать столь недвусмысленный намек. Скользнув взглядом и оценив стати девушки, я виновато улыбнулся, как бы говоря: извини, подруга, ничего не получится. Наклонившись над тарелкой, я взялся за ложку. За моей спиной раздался разочарованный вздох.

Несмотря на то, что похлебка действительно была вкусная, а я голоден, как волк, ел не спеша, так как мне нужно было обдумать, что сказать Анри, а о чем следует промолчать. Только я отодвинул пустую миску, как передо мной оказался кувшинчик с вином и оловянная кружка. Бросил взгляд в сторону Жерара, а когда наши взгляды встретились, слегка кивнул ему, дескать, спасибо за внимание. В ответ тот скорчил свою фирменную, злодейскую рожу. Потягивая вино и разглядывая посетителей, я продолжал прокручивать варианты своего разговора с Анри.

Стоило тому появиться и увидеть меня, как он слегка кивнул и только направился к лестнице, чтобы подняться наверх, как я его остановил, качнув головой в сторону входной двери. Резидент недовольно нахмурился, но развернулся и пошел к выходу, а я последовал за ним.

– Что случилось, Клод?

– Я взял главаря «Красных плащей», – негромко ответил я ему.

– Как взял? – мое сообщение его явно ошеломило. – Когда?

– Сегодня ночью. Я вчера здесь околачивался, пытаясь вас увидеть и рассказать, что вышел на след шайки, но не мог застать. Жерар подтвердит.

– К дьяволу твои оправдания! – воскликнул он. По его лицу было видно, что он нервничает. – Рассказывай.

Быстро и лаконично я изложил ему события сегодняшней ночи. Вот только вместо того, чтобы обрадоваться новостям, на его лице проявилась злость.

– Дьявол! Проклятье! – снова выругался королевский резидент. – Нам надо спешить!

– Куда спешить? – не понял я его.

– Ты дурак, Клод! Круглый дурак! Ты все испортил, идиот!

– Может, сударь, вы мне объясните, в чем дело?! – находясь на взводе, в свою очередь, я тоже начал терять терпение.

Тут из таверны вышла компания купцов, которые сразу обратили внимание на наши резкие голоса. При виде их Анри подался ближе ко мне и резко снизил громкость своего голоса.

– Тебе что было сказано, придурок? – сейчас он почти шипел, как змея, мне прямо в ухо. – Узнать, где находится разбойничье логово. Только узнать и ничего больше. Ты провалил… Погоди. Ты сказал, что они хотели сегодня кого-то убить. Кого именно?

– Какого-то Экема. Там еще на его двери петух прибит.

Злобное выражение лица моего начальника вдруг исчезло, он побледнел, а в его глазах появилась растерянность.

– Петух? Так это меня… должны были убить, – вдруг неожиданно признался он.

– Э… Так это же хорошо, – растерянно заявил я, так как появился шанс вместо ожидаемого капитального разноса попасть в герои. – Значит…

– Об этом потом, – резко оборвал меня пришедший в себя мой начальник. – Что он тебе сказал?

– Я его ни о чем не спрашивал. Он сам рассказал нам о своей печальной жизни.

– Кого он называл? Не лги мне! Правду говори! – Анри зло сверкнул глазами.

– Я не лгу. Если не верите – на Библии поклянусь.

– Это точно всё?!

– Да всё. Всё! Клянусь святым Михаилом!

Когда я разбирался со святыми, то неожиданно узнал, что этот святой является командующим всего божьего воинства, а значит, у него, как в любой армии, должна быть разведка. Сделав подобный вывод, я определил его в свои святые.

Анри посмотрел на меня испытующим взглядом, потом недовольно хмыкнул, оглянулся и, стоило ему увидеть мальчишку, медленно несущего ведро с водой, закричал:

– Эй, ты! Живо за хозяином!

Спустя какое-то время мы уже мчались на лошадях, а нам вслед неслись проклятия и угрозы прижавшихся к стенам домов недовольных горожан. У приоткрытой двери склада я увидел Дункана. Сняв броню и оружие, он напряженно наблюдал за улицей, где шли люди, скрипели колеса возов и тележек с товаром, звонко стучали копыта по утоптанной земле. Все они были заняты своими делами, поэтому мало кто обращал внимание на стоящего в воротах человека в потертой кожаной куртке. В отличие от Дугласа, для которого все это казалось замечательным приключением, опытный шотландец уже сообразил, что прозвучавшие в свое время мои слова «государственное дело» оказались не пустой болтовней. Наверно, поэтому, увидев рядом со мной незнакомца, черты его лица посуровели, а рука инстинктивно легла на рукоять кинжала. Анри бросил на шотландца косой взгляд, но при этом сделал вид, что не заметил угрожающего жеста.

– Здесь?

Я успел только кивнуть, не сказав ничего, как он быстро скрылся в полумраке склада. Вбежав вслед за ним, я увидел тускло блестевший клинок молодого шотландца, замерший у горла Анри.

– Это свой!

Дуглас убрал клинок и сделал шаг назад. Анри ожег меня очередным злым взглядом, затем пробежал по трупам, сделал несколько шагов и остановился перед пленниками.

– Это он? – остановился перед главарем, лежавшим на земле.

– Он, – ответил я из-за его плеча.

– Пытайте его! Режьте на куски, но он должен заговорить! Он должен все рассказать здесь и сейчас!

В моей прошлой жизни немалая часть работы заключалась в том, чтобы искать подходы к самым разным людям, именно поэтому еще ночью мне стало ясно, что душа Дворянина сгорела в огне собственных страхов, он словно разом осознал бесполезность своего сопротивления, полностью отдав себя на милость врагу.

– Шарль, ты будешь говорить, или тебя надо пытать? – спросил я главаря шайки.

– Я все скажу, – он поднял на меня мутный и безразличный взгляд. – Спрашивайте.

– Выйдите! Все! – неожиданно скомандовал королевский резидент.

Я мотнул головой наемникам в сторону двери. Сейчас даже до Дугласа дошло, что дело, в которое они ввязались, связано с государственными тайнами, поэтому не удивился, стоило мне увидеть, когда те отошли и встали в стороне от меня. Так мы и стояли, молча, в ожидании неизвестно чего, пока из ворот склада не вышел Анри. Судя по его лицу, мне не удалось все окончательно испортить, как он в самом начале утверждал.

– Пленников охранять и никого к ним не подпускать! – отдал он приказ. – Клод, ты лично за них отвечаешь своей головой! Ты понял?!

– Понял. Кто их заберет?

– Я! Только мне ты их отдашь! И никому другому! – с этими словами он вскочил на лошадь.

К полудню возле склада раздался стук лошадиных копыт, позвякивание сбруи и скрип тележных колес.

– Клод! Это я! – послышался за воротами голос Анри. – Открывай.

При звуках его голоса шотландцы сразу напряглись. Им он почему-то не нравился, и они инстинктивно ждали от него подвоха. Подойдя к крепко сбитым и тяжелым воротам, мы с Дугласом налегли на створку. Дверь со скрипом отошла в сторону. Выйдя, я прищурился. На мне скрестились взгляды нескольких человек. Вместе с Анри на меня сейчас смотрел Жильбер Гошье, сидевший на лошади, в окружении полудюжины солдат. За ними стояла повозка, верх которой был закрыт тентом. Заместитель королевского прево, стоило меня увидеть, криво улыбнулся, а затем сказал:

– Пока тебе везет, «лисий хвост». Вот только насколько хватит тебе удачи?

– Если у меня ее будет слишком много, Жильбер, я поделюсь с тобой. Ты не против?

Услышав мои слова, помощник королевского прево удивленно выпучил на меня глаза, пытаясь уловить подвох в моих словах, а не найдя, просто кивнул, после чего отдал приказ забрать пленников. Их вывели и посадили в повозку с тентом, которая сразу тронулась с места, в окружении вооруженных солдат.

– Что с трупами делать? – только и успел я спросить у Анри, разворачивающего лошадь.

– Стража заберет! – уже на скаку крикнул он мне.

«Так даже лучше», – подумал я и сказал наемникам:

– Пошли. Мы свое дело сделали.

Вернувшись на постоялый двор, мы первым делом узнали о самочувствии Алана. Болт пробил легкий щит и нагрудник, но глубоко в тело не вошел. Сейчас раненый спал, так как приглашенный Клайдом доктор напоил его отварами, в которые, видно, входило снотворное. Затем начался дележ добычи, которым занялся по праву старшего Дункан. Я взял из предложенного треть от общей суммы денег и арбалет с шестью болтами. Шотландцы хотели прямо сейчас отметить удачное завершение дела, но, если для них все уже закончилось, то мне еще надо было поставить окончательно точку в этом деле.

В борделе ни Амелии, ни Морион я не нашел. На мой вопрос, где их искать, проститутки, отводя глаза, молчали, и тогда я пошел к дому палача, так как знал, что у хозяйки борделя есть второй ключ. Постучался, дверь открыла сама Амелия. Лицо бледное, под глазами видны темные круги, даже несмотря на белила. Пальцы рук нервно перебирали оборки платья.

– Входи. Я ждала тебя. Правда, думала, что ты придешь за мной еще прошлой ночью.

Пройдя в дом, я сел за стол. Женщина уселась напротив меня. Попыталась выдержать мой взгляд, но скоро опустила глаза, став смотреть на скобленные ножом доски столешницы.

– Я выполнил все, как и обещал. Я тебе что-то еще должен, Амелия?

– Нет. Это я, похоже, задолжала тебе свою жизнь, – несмотря на то, что она старалась говорить твердо, голос ее дрожал.

– Так и есть. Мне даже не нужно убивать тебя самому, а просто сказать, что ты заодно с этой шайкой. Поверь мне, в этом случае тебя ждет очень плохая смерть.

Мои слова вызвали у нее такую реакцию, словно я нанес ей сильную пощечину. Она вздрогнула всем телом, ее накрашенное лицо исказилось в дикой гримасе страха.

– Да, я знаю, как это выглядит… Я виновата… Но прошу тебя, Клод, выслушай меня до конца…

После моего кивка, она продолжила:

– Спустя три года после того, как наш король взошел на трон, меня силой и угрозами заставили заманить одного человека в дом, где его ограбили и убили. Клянусь пресвятой Девой Марией, я не знала, что все так произойдет, и только потом мне стало известно, что это сын богатых и знатных родителей. Убийц долго искали, но так и не нашли. Он пал жертвой двух отъявленных мерзавцев, Кривого Жюля и Жака Топора. Его в прошлое Рождество зарезали в пьяной драке. Ты даже не представляешь, как я радовалась его смерти. Все эти годы я была связана с ними одной веревкой, которая в любой момент могла свиться в петлю. Пользуясь этим, они всячески издевались надо мной, вымогали деньги, заставляли давать им сведения на богатых людей. Господи, как мне было все эти годы страшно, ты даже поверить не можешь! Днями и ночами я молилась господу, чтобы тот помог мне избавиться от Кривого. И вот наконец свершилось.

– Почему сразу не сказала?

– Ты мог подумать, что я просто придумала насчет «Красных плащей», потому что хочу от этого висельника избавиться. Ведь ты бы так подумал?

– Продолжай.

Мой неопределенный ответ, причем сказанный равнодушным голосом, заставил ее передернуть плечами, словно ей неожиданно стало холодно, но я-то видел, что это нервная реакция на страх, который захлестнул ее всю, с головой.

– Кривой, как-то придя ко мне, сильно напился и начал хвастаться, что ему теперь никто ничего не сделает – ни власти, ни городская стража, потому что за ним стоят «Красные плащи». Наутро он забыл про эти слова, а я запомнила, а когда ты ими заинтересовался, то решилась. Будь что будет! За тебя я не боялась. Ты же сам мне сказал, что этой шайке хотят отомстить богатые и могущественные люди. К тому же мне Пьер рассказал, что за тобой приехал очень важный и могущественный человек. Я его спросила… Впрочем, это сейчас неважно, – она помолчала, а потом продолжила: – В тот вечер я долго молилась Божьей Матери, чтобы слова Кривого не оказались пустым хвастовством. Клод, что бы ты ни думал обо мне, у меня даже мысли не было тебя обмануть, не говоря уже о твоей смерти. На чем хочешь поклянусь! Прошу тебя, успокой мою душу, скажи, что ты получил то, что хотел.

– Не обманула, но и не сказала всей правды, – я специально сделал паузу и только потом добавил: – Ладно, живи, как жила.

Я почти физически почувствовал, как внутри ее резко распрямилась сжатая до предела пружина страха. По ее накрашенному лицу, до этого похожему на безжизненную маску, прокладывая дорожки, потекли слезы радости.

– Где Морион?

– А я все жду, когда ты спросишь про эту тварь. Лежит в больнице святого Мартина, – криво усмехнулась Амелия. – И очень нескоро оттуда выйдет.

Сейчас в ее голосе сквозила еле сдерживаемая злоба.

– Рассказывай.

– Было уже далеко за полночь, когда пришел кто-то из клиентов и рассказал о разгроме таверны тетушки Мари и об убитых. К тому же я не сама узнала об этом, мне пересказала этот слух одна из моих девушек. Растерявшись, я не знала, что и думать, но спустя какое-то время пришел надежный человек и шепнул, что Кривого со всей шайкой положили насмерть. Моей радости не было предела… нет, я просто ликовала, ведь теперь я стала свободна! В этот самый момент ко мне подскочил полуголый клиент и стал требовать, чтобы сука Морион отработала все его деньги, иначе он за себя не отвечает. Сразу кинулась к ней, чтобы выяснить, в чем дело, а та уже оделась и куда-то собралась. Я возмутилась: работа в полном разгаре, а эта шлюха, к тому же без моего разрешения, собралась уходить. Дав ей пощечину, я потребовала объяснений, а та, ни слова не говоря, схватилась за нож. Она бы меня там и прирезала, я ее бешеные глаза видела, если бы Луи, мой вышибала, не успокоил ее дубинкой. Связать смерть Кривого с ней мне не составило труда. Сначала эта тварь молчала, потом стала выкручиваться и говорить, что это все Кривой Жюль придумал, и только когда Луи сломал ей несколько пальцев на руках, а затем ногу, она заговорила. Вот только к этому моменту я уже отошла сердцем, поэтому мерзавка отделалась лишь переломами да изрезанной бритвой лицом. Теперь на эту подлую крысу польстится только слепой!

– Так ты уже знаешь, что она заказала тебя Кривому?

– Нет, – на ее лице проступило удивление, которое мгновенно сменилось злобой. – Она мне сказала, что Кривой обещал ей много денег за шпиона, поэтому… Ах, тварь! Чтоб тебе гореть в аду, дьявольское отродье! Если бы я знала об этом, то валяться ей с перерезанным горлом в сточной канаве!

– Хватит! – прикрикнул я на разошедшуюся хозяйку борделя.

– Это же надо, как этой сучке повезло! Если бы я знала… – она все еще не могла успокоиться. – Клод, я же ее на улице подобрала. Как сейчас помню, это был день святого Николая. Было очень холодно, промозглый ветер пронизывал насквозь, прямо через одежду добираясь до тела. Иду и вдруг слышу жалобный плач. Подошла, а она свернулась на холодной земле, как котенок, и плачет. Десятки раз проходила мимо таких детей, а тут что-то дрогнуло во мне, подобрала и растила как свою дочь. И вот посмотри, чем эта подлая тварь отблагодарила меня за доброту.

– Значит, она в больнице, – подвел я итог ее рассказу. – Не боишься, что заявит на тебя властям?

– Не боюсь, – женщина невесело усмехнулась. – С ее стороны нет ни одного свидетеля, а мои девочки подтвердят все, что мне нужно.

– Она свое получила. Будем считать, что я ее простил.

Глава 13

Выйдя, я почувствовал, как на меня тяжелым камнем навалилась усталость, до этого сдерживаемая адреналином, кипевшим в крови, и чувством ответственности, требовавшим довести дело до конца. Раз все закончилось, мне теперь ничего не надо, кроме мягкой кровати и крепкого сна.

Мое возвращение домой днем настолько сильно удивило хозяйку, что, когда та пришла в себя, я уже прошел в свою комнату, где, закрывшись на ключ, лег спать. Проснулся в темноте, но стоило мне понять, что за окном стоит ночь, повернулся на другой бок и снова заснул, чтобы встать уже утром, под бой церковных колоколов. Комнату залил солнечный свет, а через открытое окно были слышны уже ставшие привычными многоголосые звуки проснувшегося города. Сладко потянувшись, я подумал, что жизнь здесь не так уж примитивна, как мне показалась сначала.

«Прямо приключения из исторического романа, – пришедшее мне в голову сравнение заставило меня усмехнуться. – Вот уж никогда не думал, что когда-нибудь мне придется пережить подобное. Королевский шпион. Подумать только».

Мысли тут же привычно съехали на мою нынешнюю работу. Судя по собранной мною информации, а также по специфичности полученных мною заданий, все выглядело проще и одновременно сложнее той работы, которой мне приходилось заниматься в прошлой жизни. Если там передо мной ставили конкретные задания, то здесь средневековый шпион вместо добывания конкретных сведений собирал данные о численности войск потенциального противника и его вооружении, о соотношении сил между придворными группировками, размерах государственной казны, сильных и слабых сторонах королей и императоров. Как я уже понял, разведчики средневековья должны были разбираться в дипломатии и военном деле, истории и географии, экономике и торговле, при этом быть хорошими актерами, чтобы выглядеть теми людьми, за которых себя выдавали. Вместе со всем этим они должны искать нужных людей – источники информации и одновременно плести интриги, чтобы уничтожить врагов короля, причем не стесняясь в средствах. Здесь все шло в ход – подметные письма и грязные слухи, яд и наемные убийцы, подкуп и предательство. При этом шпионов не мучили угрызения совести, потому что уже в эти времена возобладала идея еще не родившегося итальянского философа Никколо Макиавелли: не отклоняйся от добра, когда возможно, и становись на путь зла, когда это необходимо для блага государства. По его мнению, в государственных делах нельзя руководствоваться такими понятиями, как справедливость и несправедливость, гуманность и жестокость, слава и позор, а значит, для достижения цели все средства хороши.

Прокрутив все это у себя в голове, я вздохнул: «Тяжело придется, а с другой стороны, когда мне было легко? Вот только надо подучиться, да над психологией не мешало бы поработать. Пару специальностей бы освоить, а то ведь кроме палача, смогу изобразить лишь бродягу… да еще разбойника. Тут много ума не надо, но и важной информации не получишь. Для этого нужно поднимать планку на уровень дворянина, но для этого у меня нет ни родословной, ни соответствующих манер, ни умения сражаться на мечах. Интересно, а как выкручивался в таких ситуациях прежний Клод Ватель? Может, на монаха поучиться, ведь латынь у меня временами проскакивает? Дьявол! Срочно нужны учителя! Вот только что для меня лучше, не имею ни малейшего понятия, к тому же непонятно, какая ждет меня впереди работа? Хорошо, если в городе работать придется, а если прямо сейчас куда-то ехать надо? Посоветоваться бы! Только с кем? Палач и Жерар отпадают. Остается Анри. Только этот тип еще тот!»

Приведя себя в порядок, я вышел и поздоровался с мадам Бове, которая, судя по пустой корзинке, стоявшей на столе, собиралась на рынок.

– Сударь! Вы уже встали! А то я уже начала беспокоиться, не случилось ли чего с вами. Вы не заболели? У вас все хорошо?

– Спасибо, мадам Бове. У меня все хорошо, просто много дел.

Выйдя на улицу, с удовольствием вздохнул запах свежевыпеченного хлеба, поздоровался с пекарем и его учеником, после чего отправился по хорошо знакомому маршруту, в «Дубовый лист». Настроение было хорошее. Во-первых, выспался и отдохнул, а во-вторых, я уже прикинул, что если оружейник мне скинет двадцать процентов в цене, то я смогу себе позволить миланскую кольчугу, тем более что арбалет мне уже покупать не надо.

«Кстати, надо узнать цену на кольцо, которое мне „подарили” ювелиры. В конце концов, если я заберу треть суммы, что лежит у ювелиров, то вообще без проблем куплю себе железную одежку. С другой стороны, что я уперся именно в эту кольчугу? Есть же б/у. Почему их не взять? Треть цены от миланской. Или купить кирасу. Снял – надел. Черт, как трудно судить о вещах, при этом не зная, что для меня будет лучше. Нет, надо посоветоваться со знающим человеком».

На эту роль я определил хозяина постоялого двора, ведь кому, как не ему, бывшему наемнику, знать все о доспехах. Жерар встретил меня со своей традиционной зловещей ухмылкой. Другой бы человек посчитал, что тот вынашивает нехорошие планы в отношении него, но я видел, что он искренне рад моему появлению.

– Вот теперь ты, Клод, на приличного человека похож. Тебе бы живот отрастить да в глазах благодушия прибавить, можно и в лавку сажать, – пошутил он.

– Не дождешься. Что нового?

– Шотландцы тебя спрашивали.

– Что на завтрак?

– Тушеная зайчатина, жаркое из баранины в чесночном соусе, телячий паштет…

– Давай жаркое. Только чуть попозже. Сначала зайду к шотландцам.

Всю компанию я нашел в комнате, которую сняли для раненого, где они, похоже, отмечали успешное окончание дела. Пришлось и мне с ними выпить, после чего я закрыл с ними договор, сказав, что остальные деньги они могут забрать у Жерара, которого прямо сейчас предупрежу. Им было очень интересно понять, что я за человек, но получив скользкие и уклончивые ответы, прекратили расспросы, что никак не сказалось на их радушии и доброжелательности.

– Ты действительно был подмастерьем палача? – спросил меня Алан.

– Это что-то меняет?

– Для нас – нет. Просто сначала ты мне не показался человеком, который умеет держать в руке меч.

Насколько я понял, это было образное выражение, означавшее похвалу человеку, в котором шотландец видел настоящего мужчину. Еще раз пожелав скорейшего выздоровления раненому, я спустился вниз и предупредил хозяина насчет расчета с наемниками, потом поинтересовался его мнением по поводу кольчуг.

– Миланская? Это еще смотреть надо. Наши оружейники незнающему человеку могут что угодно продать. Только я тебе так скажу, Клод, кольчуга, скрытая под одеждой, хороша для тайных дел, когда у твоего врага кинжал или нож, а для путешествий, про которые ты говоришь, она бесполезна. Она не защитит тебя ни от стрелы разбойника, ни от меча наемника. Лучше поинтересуйся у купцов, которые половину жизни проводят в дороге, носят ли они кольчугу, и они тебе скажут, что нет, а нанимают себе для охраны наемников. Так что, когда соберешься путешествовать, езжай лучше с купеческим обозом. Или найми себе телохранителей.

– А по оружию что посоветуешь?

– Ты же сам мне сказал, что кроме кинжала ничем не владеешь, так что нет смысла попусту болтать языком. Добавлю только, что мог бы взяться за твое обучение, но даже в этом случае понадобится полгода, чтобы ты смог научиться прилично владеть мечом.

– Я подумаю над твоими словами, Жерар, а пока пойду поем.

После сытного завтрака встал, расплатился, махнул рукой бывшему наемнику и, получив в ответ его кривую ухмылку, вышел на улицу.

Я рассчитывал, что у меня будет несколько дней отдыха, пока Анри и остальные будут заняты делом «Красных плащей». Правда, была вероятность, если у них что-то пойдет не так, они могут списать свою неудачу на меня. Как бы то ни было, мне оставалось ждать и надеяться, что все сложится хорошо.

Решив не терять времени попусту, я направился к оружейнику, держащему тир. Пока шла тренировка, хозяин подсказывал и давал советы.

Честно говоря, веры в арбалет у меня не было, но тут мне приходилось довольствоваться фразой: пусть хоть что-то будет. На меня произвела весьма сильное впечатление схватка гиганта Франсуа с шотландцами, которая дала мне четко понять, что такое профессиональный солдат.

«Любой из них за минуту порубит меня в капусту и даже не вспотеет. Начать тренировки с оружием? Даже не знаю. Полгода – это приличный срок. Хм. Но тот же Клод Ватель как-то выкручивался. Охмурял служанок, подкупал слуг. Хм. Все-таки интересно, кто его хотел убить?»

Снова походил по лавкам ремесленников, но теперь у меня был специфический интерес, так как я присматривался не к товару, а к профессии. Если мне придется куда-то ехать, то надо кого-то изображать.

«Только кого? Нет, можно, конечно, стать мелким торговцем горшками или сыром, вот только скажите мне: где и у кого тогда добывать нужную информацию? С другой стороны, а почему мне будет нужна маскировка? Ведь все будет зависеть от задания».

Несмотря на сомнения и колебания, два дня промелькнули быстро, а на утро третьего дня прибежал мальчишка от Жерара. Мне предлагалось к полудню прибыть на постоялый двор. На встречу шел с чувством тревоги, так как вопрос со мной был еще не закрыт. С Анри мы встретились в той же комнате, на втором этаже, и опять королевский резидент пил вино.

– Садись, Клод. Вина хочешь? – лицо спокойное, а глаза, как два сверла.

– Не хочу, – ответил я, сел и замер в ожидании. Что меня ждет: пряник или кнут?

– Ты даже не понимаешь, Клод, как тебе повезло. Впрочем, как и мне. Ты мне жизнь спас, а я, поверь, умею быть благодарным. Но об этом позже. М-м-м… Скажу прямо: королевский прево остался не совсем доволен, как был выполнен его приказ, но насколько мне стало известно, ты и так не ходишь в его любимцах. Ему очень хотелось отправить тебя на виселицу, но за тебя перед королем вступился Оливье, поэтому все закончилось почти хорошо. Твой друг Гошье, как оказалось, тоже не пылает к тебе любовью, – и Анри засмеялся своей глупой шутке.

По всему было видно, что у резидента отличное настроение. Последний раз, когда мы виделись, он на меня зверем смотрел, а теперь смеется и шутит. Верить его словам я не стал, но выводы определенные сделал. Похоже, они все же сумели взять всех, кого наметили, а значит, Анри без награды не остался. Меня тоже козлом отпущения не делает, или как здесь любят говорить: не повесили – уже хорошо.

– Молчишь? Ну и молчи. Еще скажу. Не зря Оливье о тебе хорошо отзывался. Да и мне ты понравился, Ватель. Ловкий, сообразительный, храбрый, а то, что ты излишне прыток, так эту дурь я бы из тебя быстро выбил. Мне такой человек нужен, вот только не судьба. Опять молчишь?

– Честно говоря, сударь, из того, что вы тут наговорили, я мало что понял, за исключением того, что вешать меня пока не будут.

– Смешно тебе, да? А я, между прочим, просил оставить тебя при мне. Со временем вырос бы до моего помощника. Так нет, отказали.

– Благодарю за доверие, сударь. Мне весьма лестны ваши слова, – и я слегка поклонился Анри.

– Это плата за твою работу, – и на стол плюхнулся с приятным звоном кошелек.

– Всегда готов к услугам его величеству, – произнес я слова благодарности, а затем с довольным видом сгреб кошелек, так как, несмотря на скептицизм Жерара, все еще не расстался с мыслью о покупке кольчуги. – И вас, сударь, еще раз хочу поблагодарить за хорошее ко мне отношение.

При моих словах на лице Анри появилась снисходительно-покровительственная улыбка, которая означала: гни спину, кланяйся ниже – человеком будешь. Ничего обидного в этом для меня уже не было, так как лесть здесь широко распространённая практика в человеческих отношениях.

– Я перед тобой в долгу, Клод. И не надо делать смущенное лицо, все равно не верю. Так вот, сегодня я верну тебе долг, а для начала доверю тебе государственную тайну. Два дня тому назад был схвачен лейтенант городской стражи, Бертран ле Ватре. Ты его знаешь?

– Видел. Мужчина лет сорока пяти, с седыми висками и усами.

– Так вот, Бертран ле Ватре оказался государственным преступником.

– Зачем вы мне это говорите? Или я имею к нему какое-то отношение?

– Имеешь, так же, как и я. Его величеству я служу верой и правдой уже много лет, оказывая королевскому дому многие важные услуги, и вот теперь в качестве награды мне даровали дом изменника, а также все, что в нем находится.

– Достойная награда для слуги короля. Поздравляю вас, сударь, от всей души.

– У меня уже есть хороший, удобный дом рядом с улицей Менял, а этот я попросил… – он замолчал, нагнетая напряжение, затем хитро усмехнувшись, продолжил: – Для своего сына. У нас назначена свадьба на день Господнего Преображения. Это будет отцовский подарок моему сыну.

Если он думал, что я сейчас ощутил большое разочарование, то сильно ошибался, так как я немного изучил его характер, поэтому ожидал от него нечто подобное. Ему одновременно хотелось и поддеть меня, и похвастаться. Да, я спас ему жизнь, но кто я такой, чтобы получать такие ценные подарки? С другой стороны, он мог просто кинуть мне кошелек, а затем показать на дверь, но видно в нем осталась капелька благородства, раз он решил отблагодарить меня еще чем-то, кроме королевских денег.

– Замечательный подарок. Я думаю, что ваш сын оценит его по достоинству.

– У меня хороший сын. Он, как должно, почитает своих отца и мать. Мне… Так к чему я все это тебе говорю? Сегодня, в часу девятом (около трех часов дня) к бывшему дому изменника придут два чиновника и писец из мэрии, которым я вручу дарственную. Они ее засвидетельствуют, получат плату, а затем вручат мне ключи от дома. Я хочу, чтобы ты пошел со мной. Думаю, ты не откажешься выбрать себе там что-нибудь достойное, в подарок.

После столь необычного предложения я долго и многословно благодарил Анри, а тот в ответ благосклонно кивал в такт моим похвалам. После чего мы выпили, теперь уже вместе, за успех нашего дела, а затем отправились к дому бывшего лейтенанта городской стражи. Я шел рядом со счастливым Анри и думал о том, что ведь он в действительности чувствует себя честным и благородным, отблагодарив человека, который спас ему жизнь, чужим добром.

Процесс передачи дома не занял много времени, так как был решен и согласован в мэрии, и передача ключей была скорее дань традиции, правда, при этом владелец должен был убедиться, что дом, пока стоял без хозяина, не ограбили подчистую. Впрочем, подобное могло заботить лишь обычного покупателя дома, но не Анри, доверенного человека Тристана Л’Эрмита, главы королевской судебной и уголовной администрации.

Сначала переступил порог новый хозяин дома, а вслед за ним зашли чиновники и писец. Последним вошел я. Новый хозяин дома быстро прошелся по комнатам, а когда убедился, что все в полном порядке, отдал деньги чиновникам для городской казны, после чего те удалились.

– Походи по комнатам, посмотри, может, тебе что-то понравится, а потом поговорим, – сказал мне Анри, садясь в резное кресло, стоящее в гостиной. – Я буду здесь.

Коротко кивнув, я отправился осматривать дом. Судя по тому, что новый хозяин дома не пошел вслед за мной, он уже был здесь. Некоторые шкафы и сундуки были открыты, и заглянув внутрь, можно было увидеть одежду и обувь. На втором этаже, в спальне хозяина дома, я нашел только десяток баночек и пузырьков с духами и притираниями, зато в кабине на стенах висели доспехи и оружие, вот только кольчуги там для меня не нашлось.

«Может, прихватить какой-нибудь меч?» – мельком подумал я, глядя на тройку мечей, висевших веером на стене, но стоило мне отвести от них взгляд, как мысль исчезла. Подошел к гобелену с изображением четырнадцати человеческих фигурок. Одни из них отображали человеческие пороки, а другие – достоинства. Неожиданно в коридоре послышались шаги, а затем на пороге показался Анри.

– Понравился? – поинтересовался он.

– Просто интересно.

– А мне очень нравится этот гобелен. Он называется «Семь добродетелей и семь грехов». Гнев, гордыня, печаль, прелюбодеяние, сребролюбие, тщеславие и чревоугодие, которым противостоят кротость, любовь, смирение, терпение, умеренность, усердие, целомудрие. Все это знают, но до сих пор ведутся споры между богословами и теологами о том, по какому пути должен идти человек, чтобы сохранить свою бессмертную душу: сосредоточиться на борьбе с грехами или просто следовать добродетелям…

Я с некоторым удивлением посмотрел на него, так как он открылся для меня с неожиданной стороны. Увидев это, он усмехнулся и неожиданно спросил.

– Удивил тебя?

– Честно говоря, да.

Я ожидал, что он пустится в дальнейшие разъяснения, попытается еще чем-то удивить меня или похвастаться, но вместо этого он спросил:

– Ну что? Ничего не присмотрел для себя?

– Нет. Я снимаю комнату…

– Знаю, у вдовы пекаря Бове. Даже, наверно, могу сказать, что у тебя лежит в сундуке. Пара нижнего белья, шоссы, две рубашки, камзол и плащ. Угадал?

– Не совсем, сударь. Плаща у меня нет, зато есть праздничный костюм.

– Да ты богатый человек, Клод Ватель, – засмеялся Анри, которого еще не отпускало хорошее настроение. – Меч не нужен?

– Нет, благодарю.

– Тогда пошли. Хочу тебе кое-что показать.

Спустя несколько минут мы вошли в комнату, где хранился гардероб бывшего хозяина. Анри подошел к большому сундуку, откинул крышку, порылся в груде вещей и вытащил на свет плащ с капюшоном, подбитый мехом какого-то животного.

– Ты сказал, что у тебя плаща нет, так вот, держи. Почти новый. Мех выдры, так что не промокнешь, – он снова засмеялся.

«Плащ, это хорошо, – подумал я, взяв в руки подарок, – вот только у Анри уж больно хитрое выражение на роже. Неужели какой-то сюрприз приготовил?»

Подойдя к другому сундуку, он достал из кармана ключ, щелкнул замком и откинул крышку. Я подошел поближе. Сверху лежал наряд, вот только он не морщился складками, как обычная, свернутая одежда. Анри бросил на меня внимательный взгляд: понял ли я его секрет?

– Тайная броня?

– Догадался. Держи, твое.

Положив плащ на табурет, я взял в руки камзол из темно-синего бархата. Он был тяжелым, не менее шести-семи килограммов весом. Положив его на крышку стоящего рядом сундука, я начал прощупывать его изнанку. Все оказалось очень просто: внутри была искусно вшитая в верхнюю одежду мягкая кожаная куртка с короткими рукавами, обшитая металлическими пластинками. О такой куртке я думал в свое время, но не в сочетании с верхней одеждой. Бархат был не только сильно потерт, но и зашит в двух местах.

«Отличная идея. Закажу себе новый, только посажу на пуговицы. То, что мне нужно».

– Как тебе? – с некоторым бахвальством в голосе спросил меня Анри, заметив, как у меня загорелись глаза.

– Просто не хватает слов благодарности…

– Погоди. Ты посмотри еще на это, – и он достал пышный берет с серебряной заколкой, крепящей перо. Правда, как головной убор он был безнадежно испорчен, проще сказать, разрублен, но стоило Анри перевернуть его, как я увидел внутри металлическую основу.

– Бери. Теперь это все твое.

– Сударь, просто не нахожу слов для вашей щедрости…

– Клод, я люблю лесть, но при этом неплохо разбираюсь в людях, поэтому брось валять дурака, – Анри сбросил маску радушного хозяина. – Буду рад, если когда-нибудь эти вещи спасут тебе жизнь, как ты спас ее мне. Теперь идем, я тебя провожу.

Уложив подарки в полотняную сумку, я попрощался и ушел. Неожиданные дары Анри показали другую, неизвестную мне возможность использования обычной одежды в качестве тайной защиты. Напрочь выбросив из головы мысли о кольчуге, я сразу отправился к ворчуну портному. Хотя при виде меня он опять состроил недовольную гримасу, но я-то видел, что он мне рад, как человеку, который дает ему работу и платит неплохие деньги. Выложив перед ним камзол, я спросил его, сможет ли он сделать нечто подобное, так как подарок Анри для носки был мало пригоден. Портной какое-то время крутил камзол, щупал материал, изучал швы на кожаной основе, потом сказал, что сделает, причем намного лучше. Мы немного поспорили из-за пуговиц, но я сумел настоять на своем, зато портной отыгрался на мне, предложив свою модель. Тут я не стал спорить. Затем мы определились с тканью, решив, что для камзола подойдет материал из английской шерсти синего цвета, которая хорошо тянется, с ярко-голубыми вставками на рукавах.

«Строго, но со вкусом. Как раз для среднезажиточного буржуа».

Оставив задаток, я отправился в лавку, где торговали головными уборами, а уже оттуда меня направили к мастеру, у которого, как мне сказали, есть опыт в этих делах. В стальной шапочке нужно было сменить матерчатую подкладку, а наверх мастер посоветовал мне тюрбан причудливой формы с хвостом, который забрасывался на плечо. Во-первых, соответствует последней бургундской моде, а во-вторых, оказалось, что приличные буржуа береты не носят, в-третьих, он отлично скрывал металлическую основу моего головного убора. Я прикинул и решил, что мой будущий костюм великолепно подходит к роли зажиточного горожанина.

Одежда в этой эпохе являлась своеобразной лакмусовой бумажкой для определения статуса человека. Именно по ней можно легко узнать шлюху и горожанина, еврея и буржуа, профессора университета и дворянина. Новая одежда говорила о том, что у меня есть деньги. Не самый дорогой материал и отсутствие украшений в виде перстней или серебряных пряжек на обуви могли подсказать сведущему человеку, что хозяин этой одежды не богат. Неяркие цвета означали, что я человек строгих правил и не позволяю себе излишеств в жизни. Отсюда внимательный взгляд средневекового человека сразу сделает вывод в отношении меня: обычный мелкий буржуа.

Выйдя из мастерской, я посмотрел на свою обувь, сшитую из мягкой кожи, и подумал, что раз уж взялся, так надо полностью менять весь свой облик, после чего отправился к сапожнику. Принял меня подмастерье, но, стоило объяснить парню, чего я хочу, как тот почесал в затылке, а потом сказал, что без мастера тут не обойдешься. Хозяин выслушал меня и неожиданно сказал, что уже сталкивался с такой обувью, а затем принес солдатские полусапожки бургундских конных стрелков. Он их так назвал, а затем объяснил, что стрелки действовали не только верхом, но и спешившись, а значит им обувь шили как для верховой езды, так и для ходьбы пешком. Причем именно для них специально шили сапоги не с длинным, а с круглым носком. Пока я их рассматривал, он сходил и принес другую модель – высокие ботинки, застегивающиеся на пряжку, с толстой подошвой, подбитой гвоздями. Эта была почти современная модель обуви, вот только солдаты ее сильно не любили по одной простой причине: подошва подшивалась к верхней части башмака, после чего его выворачивали так, что все швы оказались внутри, а уже затем снаружи подшивалась толстая подметка. Так как носков и портянок в это время не было, грубые швы внутри такой обуви быстро натирали ноги. Для меня тут не было никакой проблемы, так как портянки научился крутить еще с курсантских времен, поэтому я сразу дал добро на их пошив. При этом я попросил вставить в носки сапог металлические вставки. Мастер отнесся к моему «капризу» с пониманием, но при этом никак не мог понять, зачем ему надо делать отдельно сапоги на левую и правую ноги. Так как спор грозил затянуться, я сказал, пусть делает по старинке. Обрадованный сапожник быстро снял с меня мерки, после чего я вручил ему задаток и пошел в «Дубовый лист».

Войдя в зал таверны, я обрадовался, увидев хозяина на рабочем месте, так как нередко в дневную жару он позволял себе часок-другой прикорнуть в тени. Когда я похвастался «тайной броней», он мне сказал, что уже видел нечто подобное у германца-наемника, командира одного из вольных отрядов. Поговорили с ним о том о сем, выпили по стаканчику вина, потом он вдруг меня спросил:

– Не надумал научиться владеть каким-нибудь оружием?

– Ты что-то хочешь предложить? – спросил я его напрямик.

– Знаешь, после нашего разговора я вспомнил об одном своем знакомом. Мы когда-то служили с ним вместе в одном отряде, потом расстались на долгие годы, а весной, в третье воскресенье Великого поста, я вдруг неожиданно встретил его в церкви. К чему я это тебе говорю? Он мне рассказал, что открыл у нас в городе школу фехтования и хороших манер. Да, забыл тебе сказать: он из благородных, но вроде не кичится этим, хотя похвастаться перед людьми шестью поколениями благородных предков не прочь. Если желаешь, можешь с ним поговорить.

«Манеры? Почему бы и нет. Денег у меня сейчас на все хватит», – прикинул я, а затем спросил Жерара:

– А где его можно найти?

Шевалье Луи де Жуавиль оказался мужчиной лет под сорок, жилистый, со спортивной фигурой. После короткого знакомства, он поинтересовался:

– Что вы хотите изучать?

В лучших еврейских традициях, я ответил ему вопросом на вопрос:

– А что вы можете предложить мне, шевалье?

– Мне доводилось много путешествовать, поэтому неплохо знаю язык венецианских и флорентийских купцов, смогу договориться с крестьянином из германских княжеств. Довелось также бывать в Кастилии и Арагоне. Изучал нравы людей и обычаи. Знаю манеры придворных этих стран, хотя при дворах государей бывать мне не приходилось. Скажу прямо, охоте и танцам я вас учить не собираюсь, но после моих занятий вы будете знать правила приличия и вежливости, получите умение обхождения с дамами, а также научитесь читать дворянские гербы. Могу дать уроки владения мечом, пикой, булавой и стрельбы из арбалета. Недурно играю на лютне и пою. У меня не «медовые уста», как говорят о менестрелях с чарующим голосом, но дамам мое пение всегда нравилось. Кстати, могу дать советы, как вести себя с женщинами. Хотя вам, с вашей внешностью, – он как-то по-особенному, цепко и внимательно посмотрел на меня, – думаю, они не понадобятся. Итак, Клод, что вы выбираете?

– Мне будут интересны ваши рассказы о жизни и обычаях в дальних странах, правила хорошего тона, геральдика и стрельба из арбалета. От знания языков я бы тоже не отказался.

– Собрались путешествовать? – поинтересовался Луи как бы между прочим.

Теперь наступила моя очередь одарить его цепким и внимательным взглядом. Шевалье угадал скрытый в нем вопрос и ответил:

– Спросил чисто из любопытства. Скажу честно, меня снова тянет путешествовать, хочется увидеть новые места.

– Тогда почему сидите в городе? Телом вы не стары. На коня и в путь.

– Желаете знать?

Я кивнул.

– Извольте.

Шевалье действительно оказался человеком интересной судьбы. Он был четвертым ребенком в семье виконта и до девятнадцати лет жил в замке своего отца. Рассчитывать на наследство ему не приходилось, военное дело его не привлекало, но при этом он хорошо владел оружием. Ничего удивительного в этом не было: его отец половину своей жизни провел на войне. У Луи было два пути: стать монахом или идти своим путем. Он выбрал последнее. Прибыв к графу де Сент-Мор, боевому соратнику его отца, с рекомендательным письмом, он был хорошо принят и стал оруженосцем в его свите, вот только молодого человека хватило на полгода придворной жизни.

– Не поверите, Клод, охота графа собирала до десятка дворян – соседей, и каждый из них приезжал с десятком оруженосцев, пажей и слуг. А какие пиры закатывались! До самого утра! Играли музыканты, между столами бродили жонглеры и фокусники. За столами сидели гости, наряженные в разноцветные шелка… Камзолы мужчин и наряды дам расшиты прекрасными узорами. Ах, сколько там было прекрасных дам, которые дарили мне любовь. Именно тогда я научился играть на лютне и петь, а также всем тонкостям обращения с женщинами. Иногда мне бывает жаль, что все это уже осталось в прошлом.

– Так почему вы, сударь, сейчас вздыхаете и печалитесь о том времени. Почему вы не остались при дворе графа, где возможно, нашли бы свою любовь, а вместе с ней роскошь и богатство?

– Это сейчас я жалею об этом, глядя на то время с высоты прожитых лет, а тогда я считал, что такая жизнь не по мне. Мне хотелось свободы и решительных поступков, которые помогут стать настоящим мужчиной. Исполнившись веры в своем решении, я сел на лошадь и уехал в поисках своего места в жизни. Вот только деньги быстро кончились, а знаний, которые могли бы пригодиться в мирной жизни, у меня не было, поэтому пришлось скрепя сердце податься в наемники.

Около двух лет Луи колесил по стране, в составе вольного отряда. Участвовал в боях, засадах и штурмах. За это время заработал два шрама и неплохие деньги. После второго полученного им ранения отлежался, но возвращаться в свой отряд не стал, а поехал в Италию, наслушавшись рассказов своего приятеля – генуэзца. Из Генуи через какое-то время перебрался во Флоренцию, где с ним случилась почти романтическая история. Любовь прекрасной дамы и ссора с ее женихом, которого он убил на дуэли. Пришлось срочно бежать, спасаясь от наемных убийц, после чего шевалье оказался в германских княжествах. Чтобы заработать денег, ему снова пришлось стать наемником. Спустя какое-то время вернулся во Францию. Был капитаном, участвовал в военной кампании против короля на стороне бургундцев, потом по велению изворотливой судьбы оказался на службе у Людовика де Люксембурга, графа де Сен-Поля. Спустя полгода дезертировал и приехал в Тур, где встретил и влюбился в дочь богатого купца. Женился, но счастье оказалось недолгим – жена и ребенок умерли при родах, что здесь было обычным делом. Тесть, с которым он неплохо ладил, видя его тоску, предложил пойти к нему начальником стражи, на что он дал согласие, лишь бы не сидеть дома. Около года ходил с обозами, пока не был ранен в схватке с разбойниками. Им тогда удалось отбиться, и его привезли обратно, в Тур. Встав на ноги, он понял, что ему не скоро придется путешествовать, так как стал прихрамывать, и, чтобы прийти в хорошую физическую форму и не сидеть на шее у тестя, Луи решил временно открыть частную школу.

Шевалье показался мне довольно честным и открытым человеком. Он много знал и рассказывал мне о том, что видел собственными глазами, причем нередко иллюстрировал свои наблюдения примерами из своего жизненного опыта. Правда, насчет дворянского гонора Жерар оказался не прав, шевалье любил подчеркивать свое происхождение. Даже несколько занятий с ним мне дали много деталей из жизни людей, которые я наблюдал, но не задумывался над их смыслом. Взять хотя бы перчатки. Оказывается, в эти времена, как и кинжал на поясе, они являлись статусной принадлежностью костюма дворянина. Прогуливаясь, знать надевала перчатку только на левую руку, а вторую держала в руке. Обе перчатки надевались только во время охоты, а при входе в церковь и во время танцев обе перчатки снимали и засовывали за пояс.

Вместе с занятиями по языкам, географии и хорошим манерам я заново привыкал к седлу, тренировался в стрельбе из арбалета и рукопашном бое, для чего устраивал драки в тавернах. Здесь это было несложно сделать, так как в эти времена человек не стеснялся внешних проявлений своего настроения. Начиналось с ругани и плевков в лицо, а затем выливалось в драку, а то и поножовщину, к тому же городская стража смотрела на подобные нарушения порядка сквозь пальцы. В городе было много таверн и пьяных задир, а стражников приходилось на весь город сорок человек, да и те делились на дневную и ночную стражу.

В попытках понять, какими умениями обладал прежний хозяина тела, я неожиданно обнаружил, что могу крутить «колесо» и обладаю начальными навыками жонглирования, после чего решил при случае попробовать взять несколько уроков у уличных артистов. Вряд ли я когда-нибудь освою эту профессию, но при особой нужде, возможно, получится изобразить из себя лицедея.

Пару раз заходил в церковь, но не молиться, а понять, что стоит за фанатичной верой в Бога простого человека. Если судить внешне, то вера в Средневековье являлась настолько естественной и всеобъемлющей, что сомневаться в существовании Бога, рая и ада, святых и библейских историй обычному человеку даже в голову не приходило. Люди искренне верили и в церковь приходили отнюдь не для развлечения, а для общения с высшим существом, которое следит за ними сверху, а читавший проповедь священник был в глазах прихожан в первую очередь мерилом нравственности и голосом Всевышнего, а только потом продавцом церковного вина и благословений. Хотя одно другому здесь, похоже, никогда не мешало.

По вечерам, ужиная у Жерара, когда было настроение, я слушал его истории из жизни наемников. Часть деталей он скрывал, но нетрудно было понять, как и другие наемники, грабил, убивал и насиловал. Время такое – без насилия никак. Именно он дал мне подробный расклад по наемникам и бандитам на дорогах Франции. Первыми в его списке шли отряды наемников, имевшие полуофициальный статус, которые в свое время прибыли в страну по приглашению той или иной враждующей стороны, а когда закончился контракт, стали предлагать свои услуги графам или герцогам. Их интересовало лишь золото, которое им могут заплатить за взятые штурмом города, сожженные деревни, за грабежи и убийства. Как писали местные историки в своих хрониках: «…эти солдаты – бездушные люди, которые не питают уважения к чести и справедливости, а вместо этого занимаются развратом, пьянством, грабежами и убийствами. Они находятся полностью во власти дьявола, который тащит их туда, куда ему вздумается». Действия таких отрядов, как мне сказал бывший наемник, полностью зависели от крепости духа и личной смелости их командира.

Далее шли шайки жестоких и беспощадных разбойников, которые старались не оставлять свидетелей своих страшных дел. Это на них охотились королевские жандармы, безжалостно убивая, а оставшихся в живых развешивали на суках близлежащих деревьев, для устрашения остальных негодяев.

Помимо них, в основном вблизи крупных городов бродили группы мужчин, состоящие из отбросов общества. В основном это были должники всех мастей, изгнанные мелкие преступники и прочий сброд, который городская стража, время от времени, выставляла за городские стены после очередной чистки. Они выживали главным образом за счет попрошайничества и мелких краж, но иногда занимались поборами и вымогательством у крестьян. «Дюжие нищие», как их именовали хроникеры, по большому счету считались любителями, в отличие от профессиональных грабителей и разбойников на больших дорогах.

Отдельной статьей шли рыцари – разбойники, промышлявшие грабежом на торговых путях. При таких неожиданных встречах торговые люди и путешественники полностью зависели от настроения и характера рыцаря. Мог обречь всех на смерть, а мог, ограбив, отпустить на все четыре стороны.

Чем больше я узнавал о местных нравах и жизни вне больших городов, тем сильнее у меня складывалось впечатление, что мне придется прикладывать максимум усилий для того, чтобы выжить, при этом придется еще учитывать специфику моей работы, так как шпионов и лазутчиков, как и во все времена, здесь не любили: пытали, вешали, вспарывали животы, зашивали в мешки и кидали в реку. По пути шпион мог напороться на шайку безжалостных разбойников или отряд наемников, а оказавшись на земле какого-нибудь графа, быть схваченным и брошенным в подвал его замка. Вот только я решил ничего не менять в своей судьбе, причем из-за одного-единственного совпадения, которое связало две жизни и две судьбы: мы были шпионами.

Помимо этого, были еще причины. Главная из них состояла в том, что я окончательно и бесповоротно принял сторону короля, несмотря на то, что как человек он мне не нравился. Как бы то ни было, он старался сделать раздробленную Францию единой державой, а что до хитрости, подлости и жестокости Людовика, то такими характеристиками, насколько я мог судить, обладали многие правители и крупные вельможи этого времени. К тому же я уже успел убедиться, что королевская щедрость – это хорошо, а вот королевская немилость – плохо, и мне очень не хотелось ощутить ее глубину, тем более что с местным правосудием я знаком не понаслышке.

Много времени отдохнуть мне не дали. На шестой день отпуска рано поутру раздался стук в дверь.

– Сударь! К вам мальчишка прибежал. Из «Дубового листа», – раздался голос хозяйки из-за двери.

«Ну, вот и все. Отпуск закончился», – подумал я и крикнул в ответ:

– Слышу, мадам Бове! Пусть ждет!

Приведя себя в порядок, вышел из комнаты и спустился вниз. Прибежавший за мной парнишка с интересом наблюдал, как пекарь вытаскивает хлеб из печи. Я окликнул его, а затем спросил:

– Прямо сейчас идти?

– Да, сударь. Я побежал?

– Беги.

Войдя в зал таверны, я подошел к Жерару, поздоровался. Губы хозяина скривились уже в привычной для меня в зловещей ухмылке:

– Конь твой, похоже, застоялся.

– Наверху ждут?

Бывший наемник кивнул.

Content

Виктор Тюрин
Королевский шпион. Подмастерье палача

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13