Тимо Вихавайнен

Сталин и финны

ОТ АВТОРА

Эта книга была первоначально написана для финского читателя, и, когда мои русские друзья посоветовали издать ее также на русском, я вначале посчитал это невозможным, поскольку ее проблематика была специфически финской и предполагала знание новейшей истории Финляндии. Она была рассчитана на финского читателя, и мне казалось, что для русского читателя ее надо переработать, учитывая его специфику.

Но со временем я все же пришел к другому мнению. Ведь русские в этой книге занимают центральное место. И мысль о том, что для них те же самые вопросы следует раскрывать как-то иначе, показалась мне не вполне адекватной в отношении русского читателя. Ведь у нас в Финляндии ежегодно выходит большое количество книг, которые не редактируются специально для финского читателя и понимание которых предполагает достаточно хорошее знание истории и культуры той или иной страны. Не все читатели в равной степени понимают их, но именно благодаря чтению таких книг они учатся осознавать историю и культуру данной страны, если, конечно, они в этом заинтересованы.

Поразмыслив какое-то время, я пришел к выводу, что книгу эту вполне возможно, и даже целесообразно, издать в первоначальном виде, убрав, однако, некоторые философские рассуждения в конце книги, которые не так уж важны для понимания истории Финляндии. Таким образом, книга «Сталин и финны» представляет финскую точку зрения на проблему. Однако автор не преследует цель навязать ее русскому читателю и тем более не претендует на универсальность. Он лишь предлагает возможность узнать, как эта проблема рассматривалась в соседней стране.

Контакты между русскими и финнами до сих пор еще во многом затруднены языковым барьером. В России литературу о Финляндии и ее истории читают практически лишь на русском языке. А поскольку такая литература, написанная в Финляндии за последние семьдесят лет, на русском языке по чти не издавалась, то у широкой читающей публики практически не было возможности следить за теми дискуссиями о новейшей истории Финляндии и о ее отношениях с Россией которые в эти десятилетия велись в Финляндии. Лишь в последнее время ситуация несколько изменилась, и некоторые исследования финских историков были изданы на русском языке. На мой взгляд, они могут стать той основой, на которой люди, интересующиеся историей Финляндии, могут более глубоко изучать ее, что создает условия для публикации книг, подобных этой.

По своему характеру данная книга не является чисто академическим исследованием, хотя ее автор — доктор исторических наук и уже на протяжении нескольких десятилетий занимается изучением тех вопросов, которые рассматриваются в книге. Скорее, это историческое эссе, в котором главная задача — понять деятельность и цели сторон. Автор ни в коем случае не задавался целью высмеивать тех людей, о которых он пишет в своей книге, хотя сама история и предстает подчас в ироничном свете.

В данной книге нет библиографических сносок, но что касается некоторых цитат, то их источники указаны в самом тексте или же они становятся понятными из контекста. Ведь те события, о которых идет в книге речь, на фактографическом уровне известны тем, кто занимается историей Финляндии по другим произведениям или научным работам, указанным в данной книге, и поэтому их разъяснению не было уделено специального внимания. Основное внимание обращено на историографию, особенно на изменение глобальных трактовок.

В течение нескольких десятилетий как в Финляндии, так и в других странах происходила переоценка отношения к Сталину и к СССР. Это было вызвано тем, что распад СССР, который положил конец истории тоталитаризма, лишив его будущего, раскрыл новые перспективы для его анализа. С другой стороны, опубликованные в последнее время архивные материалы пролили новый свет на сталинскую систему. На изменение трактовок оказали влияние и другие факторы. История, так же как и историография, никогда не восходит к нескольким причинам, из которых все остальное является лишь следствием.

Внимание автора сосредоточено на истории Финляндии. В той части книги, где говорится о сталинизме, он не стремится давать новые или оригинальные научные концепции, а лишь ссылается на международные исследования в этой области. Русскому читателю, который сам испытал что-либо из того, о чем говорится в книге, материал может показаться более или менее наивным. Но книга была предназначена для финского читателя, и именно его автор хотел познакомить с некоторыми фактами, которые, с точки зрения тематики книги, являются релевантными.

Следует обратить внимание на то, что история маленькой страны не обязательно должна быть менее сложной, чем история великой страны, хотя многим это и может показаться невероятным. Хотя масштаб проблем был разным, все европейские государства участвовали в решении важных политических и интеллектуальных вопросов XX века. Финскую культурную и политологическую историю можно понять лишь на общеевропейском фоне. Тот, кто хорошо представляет его, может легко расставить по своим местам то, о чем рассказывает эта книга, несмотря на то что политологическая история Финляндии — особенно что касается Сталина и СССР — отличалась от европейской. На это были свои причины, раскрыть которые попытался автор данной книги.

Эта книга больше рассказывает о финнах, чем о Сталине, но такова и была цель. Сталину отводится роль призмы, через которую рассматриваются как финны и Финляндия, так и русские и Россия и их взаимоотношения. Автор учел важнейшие исследования, касающиеся рассматриваемой проблемы, а также привлек архивные материалы из архивохранилищ России и Финляндии.

Искренне надеюсь, что эта книга, изданная на русском языке, поможет заинтересованному читателю глубже понять историю нашей страны, будет способствовать развитию дружбы и взаимопонимания между нашими народами.

Особенно хочу поблагодарить переводчика этой книги доцента кафедры языков Северных стран Новгородского университета Нину Коваленко, а также всех тех, кто способствовал ее изданию на русском языке.

Тимо Вихавайнен доктор исторических наук, доцент истории России Хельсинкского университета, директор Института Финляндии в Санкт-Петербурге

Санкт — Петербург, 1 мая 2000 г.

1. ФИНЛЯНДИЯ И РОССИЯ

СТАЛИН В ФИНЛЯНДИИ

В конце 1905 г. 26-летний грузинский юноша Иосиф Джугашвили, называвший себя Кобой, едет делегатом от закавказских большевиков на Первую конференцию РСДРП в Великое княжество Финляндское, в Тампере (Таммерфорс). Революционное движение в России набирало силу, и настроение на конференции было настолько приподнятым, что ее участники в перерывах между заседаниями с энтузиазмом тренировались в стрельбе.

На этой конференции Сталин, как известно, впервые встретился с Лениным. Эту встречу Сталин впоследствии вспоминал, но что он вообще думал о Финляндии, неизвестно. Очевидно, Коба понимал, что он находится все-таки «за границей», несмотря на то что Финляндия была частью Российской империи. Воспоминания современников свидетельствуют, что пограничная река Раяйоки была четкой культурной границей, несмотря на то что с начала столетия Карельский перешеек стал заполняться русскими дачниками, которые придавали свой колорит этой местности.

Поскольку здесь действовало уже финское судопроизводство, перешеек облюбовали русские революционеры, и это обстоятельство всерьез беспокоило Столыпина. Последними словами смертельно раненного премьер-министра были: «Главное… чтобы Финляндия…» Можно предположить, что он хотел сказать, что в Великом княжестве Финляндском надо уничтожить гнезда заговорщиков.

Несмотря на успех политики так называемого «второго периода угнетения»[1], Финляндия все же сохраняла дистанцию от метрополии, и на Карельском перешейке по-прежнему находили убежище преследуемые по политическим мотивам. Как известно, Ленин скрывался здесь от Временного правительства, и, согласно свидетельству Айно Куусинен, там хорошо чувствовал себя и Сталин, точнее, в местечке Пески на западном побережье Выборгского залива. Она вспоминает, что еще и в 1926 г. Сталин мог попросить по-фински сливки для кофе, поскольку привык в свое время покупать их у соседей.

Главная политическая премьера Сталина в Финляндии состоялась осенью 1917 г. 14 ноября по старому стилю, то есть всего через две недели после Октябрьской революции, или «переворота», Иосиф Виссарионович отправился в Финляндию, на этот раз в Хельсинки, который, с точки зрения большевиков, был стратегически важным городом. Именно в Хельсинки находилась большая часть вооруженных людей, готовых сражаться за большевиков. По предположению Эйно Кетола, вся большевистская революция на самом деле началась в Хельсинки. Сама Финляндия все-таки осталась незахваченной, потому что малочисленные силы, верные большевикам, нужны были прежде всего в Питере. Ситуация была такова, что, когда армия перестала подчиняться своим офицерам, она не захотела подчиняться и большевикам, которые только что выдвинули лозунг прекращения войны.

С точки зрения захвативших власть большевиков, ситуация в принципе была довольно опасной, хотя их противники смогли мобилизовать совсем незначительные силы, которые представляли лишь кратковременную угрозу для хозяев Смольного. Россия была в ожидании, и в воздухе постоянно чувствовалась угроза гражданской войны. Одним из возможных направлений, откуда могла исходить угроза для новых хозяев Питера, была Финляндия, которая когда-то была важной базой пополнения сил большевиков.

По их мнению, пролетарская революция была совершенно необходима и в Финляндии, как с общей принципиальной точки зрения, так и с точки зрения обеспечения безопасности большевистской власти.

В Финляндии, конечно, были встревожены событиями в Питере. Социал-демократы объявили всеобщую забастовку, цель которой состояла в обеспечении тыла большевиков, она должна была предотвратить переброску в Питер потенциально лояльных Временному правительству сил, каковыми могли быть, например, казаки. Вполне реальной казалась перспектива оказаться под властью пролетариата, то есть расстаться с тем демократическим порядком, в рамках которого социал-демократы проиграли выборы, и захватить власть силой оружия подчинив себе «буржуев» и поддерживающую их часть населения, и прежде всего крестьян, составлявших, по всей видимости, несколько больше половины населения Финляндии.

Свержение Временного правительства было шоком также и для «буржуазии» Финляндии, т. е. для «несоциалистов», если использовать этот несколько забавный, но, по сути, более точный термин. Это значило, что в России больше не было правительства, которое можно было бы признать законной властью. Мысль о том, чтобы признать верховной властью в Финляндии большевистское правительство, состоявшее из представителей радикального движения, и чтобы в качестве представляющего его генерал-губернатора был признан матрос Павел Шишко, как предлагали большевики, с точки зрения буржуазной Финляндии, была, конечно, абсурдом.

Таким образом, парламент, состоявший главным образом из буржуазного большинства, принял Закон о верховной власти, т. е. объявил себя носителем верховной власти и срочно начал изучать возможности полного отделения от тонущего корабля России. Вскоре Германия предложила ему свою помощь.

Иосиф Виссарионович изложил точку зрения большевиков 14 ноября в Хельсинки на съезде социал-демократической партии Финляндии и внес свое предложение. Вначале он передал съезду привет от большевистского правительства и похвастался, что революция осуществлена прекрасно: вооруженное сопротивление, голод, саботаж и действия соседних стран больше не являются проблемой, — провозгласил Сталин, который тогда вряд ли мог даже предположить, какие испытания вскоре выпадут на долю народа России, и в том числе и на долю большевиков. Большевиков пугали развалом России, поскольку они обещали всем малым народам право на самоопределение. Признать это право было все же необходимо, чтобы восстановить взаимное доверие рабочих, пояснил Сталин. Большевики предложили Финляндии свободу для устройства собственной жизни, или, если сказать точнее, для создания «добровольного и честного союза с народом России! Никакой опеки, никакого контроля сверху по отношению к народу Финляндии!» Только посредством добровольного союза можно достичь взаимного доверия между народами России, к которым были причислены и финны.

Для чего же было необходимо доверие? Согласно позднее взлелеянной в Финляндии мифологии, оно было нужно для развития мирных добрососедских отношений между Финляндией и Россией. У Сталина же осенью 1917 г. было иное представление: «лишь на основе такой политики можно сплотить народы России в единую армию. Лишь в результате такого сплочения можно закрепить победу Октябрьской революции и продолжить дело мировой социалистической революции».

Только глупцы могли подумать, что признание права народов на самоопределение означает желание развалить Российскую империю. «Поэтому мы всегда смеемся, когда нам говорят о неизбежном крушении России в результате осуществления права наций на самоопределение».

По мнению Сталина, в Финляндии сейчас образовался такой же вакуум власти, какой был недавно в России, и из этого он сделал вывод, что пролетариат в Финляндии также должен взять власть в свои руки. Это не вызвало катастрофы в России, не вызовет и в Финляндии, хотя буржуазия и пугает этим. В этой ситуации была применима лишь одна тактика: «Смелость, смелость и еще раз смелость! А если вам понадобится наша помощь, мы поможем вам и протянем вам братскую руку. В этом вы можете быть уверены».

Ленин так же, как и его помощник, верил в непогрешимость и преимущество пролетарской диктатуры. По его мнению, не стоило бояться гражданской войны — этого «кровавого ручейка», совершенно ничтожного на фоне «моря крови» мировой войны. На самом же деле гражданская война в России унесла миллионы жизней, тогда как мировая война обошлась ей в сотни тысяч жертв.

Пожелания и предложения о помощи не были, конечно же, сольным номером Сталина, а исходили из основных принципов деятельности большевистского правительства. Помощь Финляндии можно было оказать, правда лишь в виде военных материалов, поскольку пробольшевистски настроенные, мало-мальски боеспособные силы нужны были прежде всего в Питере, куда их переправляли из Финляндии.

Оружие же поставлялось красным в огромном количестве, нашлись и стрелки, вдохновляемые идейными соображениями, деньгами или другими мотивами, в общей сложности около 9000, по данным Отто Маннинена. Командовать остатками старой армии, не желавшими больше никому подчиняться, большевистское правительство не могло.

Когда-то во время финляндизации упорно насаждали легенду, согласно которой великий и могучий Советский Союз «предоставил» Финляндии независимость, хотя мог бы при помощи своих огромных ресурсов легко воспрепятствовать этому. В. В. Похлебкин даже пояснял, что в качестве законного преемника императора Совет Народных Комиссаров имел на это государственно-правовые полномочия.

Этот миф не выдерживает никакой критики. Советское правительство хотело любыми средствами воспрепятствовать отделению Финляндии от России. Правительство Красной Финляндии оказалось, с его точки зрения, не лучшим партнером, и свежа была еще память, о том, как напуганные законом о равных правах^2 социал-демократы не хотели автоматически давать русским товарищам финское гражданство, пообещав лишь «максимально облегчить» процедуру его получения. О границе в районе Печенги возник спор, а присоединение Восточной Карелии^3 даже вынуждены были отложить, как вспоминал впоследствии Эдвард Гюллинг. В действительности же «первый государственный договор между социалистическими республиками» был подписан в марте 1918 года для пропагандистских целей, когда поражение красных стало явным и на весах лежала судьба всей Советской России, когда немцы наступали, а большевики ничего не могли предпринять, чтобы остановить их.

При заключении Брест-Литовского мира большевистское правительство вынуждено было согласиться со всем, что предлагали немцы, в том числе прекратить помощь красным в Финляндии. Многие расценили это как предательство Финляндии, которую еще недавно уговаривали, заставляли и вооружали для гражданской войны, а теперь оставили в одиночестве. Ленин, правда, в узком кругу хвалился, что на самом деле помощь финнам не прекращалась.

Признание независимости Финляндии, с точки зрения Совета Народных Комиссаров, было еще не решенным делом. Правда, на заседании Центрального Исполнительного Комитета, органа по сути своей близкого к парламенту, этот вопрос обсуждался. Стоит также заметить, что только этот орган мог официально принять решение о признании, а документ, подписанный Советом Народных Комиссаров, был лишь запросом, сделанным в ЦИК. Будучи наркомом по делам национальностей, Сталин представил вопрос о Финляндии.

Это, бесспорно, было неприятно, ведь совсем недавно Сталин только усмехался в ответ на все утверждения о том, что политика большевиков приведет к развалу России, а теперь Финляндия собиралась отделиться от метрополии. Отвечая на обвинения по поводу утраты Финляндии, Сталин говорил, что большевики ведь никогда и не владели Финляндией. Трагедия финского пролетариата состоит в том, что «свободу» он вынужден был принять не из рук российских социалистов, а при посредничестве буржуазии Финляндии. Виноват в этом не Сталин, а сами финские социал-демократы, которые из-за «колебаний и непонятной робости» не смогли предпринять решительные меры и захватить власть. Сталин все же не терял надежды на то, что в конечном итоге «свобода Финляндии предоставит полную независимость финским рабочим и крестьянам и создаст прочную основу для дружбы народов на века».

«Независимость», таким образом, предназначалась не буржуазии. Это слово имело классовое содержание, и в устах Сталина оно означало полную зависимость от большевистской партии.

Примерно месяц спустя после признания советским правительством буржуазного правительства Финляндии, оно признало законным и красное революционное правительство Финляндии, с которым затем в начале марта и был заключен вышеупомянутый государственный договор.

У советского правительства, как уже отмечалось, весной 1918 г. было огромное желание помочь Финляндии, но возможности для этого были обратно пропорциональны желанию. Это было также констатировано потом, в 1939 г., когда реванш пытались взять силами Красной Армии.

Можно ли на основании относительно малой реальной помощи России сделать вывод, что в Финляндии произошла своя собственная революция, которая имела свои социальные причины, вытекающие из пороков финского общества, и которую не следует объяснять большевистской заразой из России?

Именно такую трактовку стали предлагать финскому народу начиная с 1960-х гг. Это прекрасно подходило и для советской, а затем и для финляндизированной финской историографии: раз революция в Финляндии была собственным, внутренним явлением, а не привнесенной из России, значит, советское правительство уже тогда осуществляло политику мирного сосуществования. У него, помимо этого, было еще и моральное право, и интернациональный долг помогать братьям по классу материалами и добровольцами, поскольку они об этом просили. По принципиальным причинам государственного вмешательства во внутренние дела Финляндии не произошло, и революцию там не насаждали, они произошли сами по себе одновременно в обеих странах.

К сожалению, даже сама мысль о революции как о вулканическом извержении социального напряжения является антиисторической.

Сравнительное изучение социальных революций вообще и работы Ристо Алапуро по финской революции в частности показывает, что революции не являются следствием общественных недостатков. Революция — это не извержение вулкана, которое закономерно происходит тогда, когда давление достигает определенного уровня. Революция представляет собой борьбу властных структур, иначе говоря, основа для нее создается так называемым двоевластием.

И финскую революцию (или восстание) 1918 г. можно объяснить, лишь приняв во внимание то, что старые властные структуры были разрушены с падением Российской империи, а военная сила законного буржуазного правительства Финляндии была очень слаба. Им противостоял собственный аппарат социал-демократов, который — при поддержке его большевиками — мог быть намного сильнее. Подобно тому, как ситуация создает вора, так и радикальные круги социал-демократии готовы были захватить власть вооруженным путем, как только для этого представится благоприятная возможность. Следует отметить, что их целью вовсе не была длительная кровавая битва и гибель тысяч сторонников. Как у Сталина и Ленина, как в любой войне, их целью была легкая победа и ее сладкие плоды.

Красные сеяли бурю и пожали ее. С 1960-х гг. стало традицией подчеркивать беспощадность белого террора и гуманность целей красных финнов. Тогда социализм стали воспринимать как прогрессивную и вполне приемлемую цель. В том, что средством ее достижения было вооруженное насилие, в те годы не видели ничего необычного и не осуждали. Ведь революция, согласно ортодоксальной марксистской науке, является результатом развития социальных сил, а в задачи науки не входит моральная оценка ни исторических, ни каких-либо природных законов. Зато существенным считалось, что белые погубили людей больше, чем красные, и уже поэтому они были хуже своих противников.

Бесспорно, что красные понесли намного большие потери и что представители белых часто устраивали массовый террор, который переходил всяческие границы. Но это вовсе не снимает ответственности с руководства красных за то, что именно они применили силу, выступив против законного правительства, да еще и от имени «демократии», возможно, в самой демократической стране мира.

Вооруженное восстание красных пытались представить как оборонительное, так же как это делали большевики. Однако аргументация газеты «Tyomies» («Рабочий») была довольно беспомощной: «…мы по сути своей не революционеры, но то революционное движение, которому мы служим, ведет и к применению вооруженной силы, когда мирные способы и парламентские формы не помогают и когда наши противники хотят этого и вооружаются против нас».

Таким образом, раз те, кто представлял парламентское большинство в избранном всеобщим и равным голосованием парламенте, не подчинились желанию меньшинства, и раз законное правительство осмелилось создать свою вооруженную силу, то это неизбежно «привело» к применению силы против них.

Какую же революцию собирались совершить в Финляндии в 1918 г.? Часто подчеркивалось, что, с марксисткой точки зрения, в 1917 г. Россия вовсе не была готова к социалистической революции, поскольку она была, в основном, аграрной и экономически отсталой страной. Вместо необходимого по марксистской теории промышленного пролетариата Ленин мобилизовал на служение своей революции всех тех, кто был по какой-либо причине недоволен существующим строем или просто хотел получить для себя блага, отобрав их у других. Лозунгом большевиков на первом этапе революции было «грабь награбленное», и они не слишком-то стремились опираться на одних только рабочих, скорее на более широкие массы «трудящихся», иначе говоря, именно на тех, кто готов был грабить. Революция провозглашалась «социалистической», поскольку она осуществлялась под руководством сознательного передового отряда, а именно под руководством большевистской партии.

Ортодоксальные марксисты во всем мире, в том числе и наставник финских социал-демократов Карл Каутский, считали большевистскую революцию произволом и насилием, а не общественным переворотом по марксисткой теории. Российские меньшевики, представлявшие ортодоксальное направление в марксизме, подвергали резкой критике политику своих бывших товарищей по партии.

К финским же социал-демократам меньшевики относились с пониманием и даже восхищением, хотя это можно объяснить и тем, что они просто хотели найти объект для сравнения, который помог бы выставить большевиков в невыгодном свете.

Политика финских товарищей действительно выглядела более здравой, чем у Ленина и его соратников. В Финляндии не призывали «грабить награбленное», там придерживались деловой дисциплины, которая базировалась на рабочих организациях. В Финляндии не говорилось и о строительстве социализма, а революция определялась скромнее и реалистичнее — как «демократическая». Так писали меньшевистские газеты, которые весной 1918 г. выходили нерегулярно и преследовались большевиками.

На самом же деле именно «демократическая» революция звучала действительно карикатурно в том смысле, что ее предполагалось осуществить в стране, где уже была демократия. Такой Финляндия была в 1918 г., равно как в 1939-м и 1948 г., когда встал вопрос о ее демократизации.

Демократичность в конституционном предложении красной фракции означала, что «демократическое парламентское большинство могут образовывать только левые партии». Как это возможно при существовании свободных выборов, было не ясно. Решение этой проблемы трудно назвать элегантным, как считает Энтони Аптон, проблема была разрешена постановлением, которое отражает лицемерие и расстройство ума его авторов. О. В. Куусинен в своем наброске новой конституции писал: «Если случится невероятное и само парламентское большинство попытается вернуть власть меньшинства, то пусть народ восстанет и разрушит такой парламент». После этого будут проведены новые выборы, но открытым оставался вопрос, что же случится, если и на этот раз результат окажется таким же и до каких пор будут проводиться новые выборы.

Собственно, сама идея антидемократичной демократической революции была абсурдной, но при этом хотели быть верными марксистским принципам. Революция не была еще в прямом смысле социалистической, но совершалась на благо социалистического общества. Это счастье собирались строить при помощи вооруженного насилия. Такой же подход был и у большевиков в России применительно к своей революции. Большевистский переворот и Финская революция не были идеологически абсолютно идентичны, и в их осуществлении были существенные отличия, но их роковая связь была совершенно очевидной. Никакого восстания в 1918 г. в Финляндии не случилось бы, если бы не большевистская революция в России. В конечном итоге обе были следствием крушения государственного и общественного строя старой России, что сделало захват власти на первом этапе обманчиво легким.

Как уже давно доказано, причиной восстания нельзя считать, например, голод. Речь могла идти скорее о случайности, которая увлекла за собой разные элементы сначала в низах, а затем и в верхах общества. Главная ответственность лежит, конечно же, на руководстве социал-демократов, которое отступило перед активностью меньшинства. Как отметил Энтони Аптон: «Умеренных не победили — они сдались без борьбы».

Изучая события 1918 г. и связанный с ними разгул насилия, которое проявлялось особенно со стороны белых, Ристо Алапуро в качестве возможного объяснения называет неожиданность и странность ситуации. У белых не было понятия для определения случившегося. Восстание представлялось им преступлением, которое невозможно рационально понять или по-человечески объяснить.

Размеры этого насилия удивляли и русских, которые собственную междоусобную бойню начали лишь после событий в Финляндии.

СТАЛИН И СТАЛИНИЗМ

Современная историография почти единодушна в том, что та система, которая известна как сталинизм, начала складываться еще при жизни Ленина.

Уничтожение гражданского общества, свободы слова, правового государства и рыночной экономики, стремление к тоталитарному управлению обществом, уничтожение оппозиции и неограниченный произвол партийного государства были творениями Ленина. Хотя окончательное построение «социалистического» общества и было приостановлено из-за введения в 1921 г. нэпа, все уже было готово для окончательного общественного переворота, к которому Сталин приступил, начав в 1929 г. наступление по всему фронту. Ему уже не нужно было создавать новые институты, ему достаточно было лишь продолжить начатое Лениным, только ужесточив цели. И вовсе не случайно Сталин всегда и везде подчеркивал, что он является последовательным продолжателем дела Ленина, и не зря его официально провозгласили современным Лениным. С этой оценкой позднее, в 1970-е гг., соглашался ближайший соратник Сталина Молотов, который, правда, считал Сталина более мягким по сравнению с его прообразом и критиковал его за недостаточный радикализм и за то, что строительство социализма остановилось на полпути.

Но, бесспорно, и Сталин был жестким. Уже в годы гражданской войны он доказал, что не дрогнет от казней людей, будь то враги, или взятые в качестве заложников члены их семей, или же «предатели», обнаруженные в собственных рядах. Годы гражданской войны были для Сталина, несомненно, периодом формирования его характера и политических взглядов. В 1928 г. он вернулся к методам именно этого периода, хотя он не оказался тем коротким и радостным революционным периодом, о котором мечтали в 1917 г. Ведь все насилие можно было списать на свергнутый класс, ибо у него не было никакого объективного права для противостояния.

Гениальная идея Ленина — его действительный вклад в развитие марксизма — состояла в том, что малоимущие или вообще те, кто хотели жить за чужой счет, могли быть мобилизованы на служение радикальному массовому движению в качестве некоего «госаппарата», который грабил бы тех, у кого было что грабить. В своей знаменитой статье «Смогут ли большевики удержать государственную власть?» Ленин приводил в качестве примера экспроприацию квартир у «буржуев». Экспроприаторами выступали «трудящиеся», под которыми подразумевалась беднота, а также безработные. Объектом экспроприации были «буржуи», но не только капиталисты, а вообще все те, у кого было что-нибудь, что можно было отнять.

Ленин хорошо понимал, что это была карикатура на марксистскую революцию и что это имело лишь отдаленное сходство со взглядами учителя на накопление капитала, прибавочную стоимость и историческую роль промышленного пролетариата. Однако Ленин утверждал, что это было «вполне понятное» дело, на которое можно было мобилизовать массы. Это было цементом для того моста, по которому можно было перейти от капитализма к социализму.

Если можно было не обращать внимания на то, что Маркс писал о классовой борьбе, то можно было этот освобожденный от догм метод применять где угодно. Его можно было, например, использовать применительно к крестьянству, разделив этот класс пополам, на бедных и богатых, и затем объявить последних свободной добычей для первых.

Так поступил Ленин в годы гражданской войны, и так же поступил Сталин во время коллективизации. Этот же метод Сталин использовал и во многих других ситуациях, например, для организации ленинской «классовой борьбы» в так называемых национальных регионах, а также во время крупных чисток в 1930-е гг. Этот метод пытались экспортировать в Финляндию во время войны, а также, в определенном смысле, и в послевоенные годы. Считается, что сталинизм возник в период коллективизации и в годы первой пятилетки (1928–1932).

Те общественные преобразования, которые Сталин начал в конце 1928 г. вначале на Урале и в Сибири и которые набрали полную силу примерно год спустя, были не чем иным, как применением старых ленинских методов времен гражданской войны, теперь уже с подавляющим превосходством сил. Теперь в его распоряжении была мощная армия и полиция, и, конечно же, всегда под рукой было огромное количество «классовых борцов».

Первый пятилетний план, к выполнению которого приступили в октябре 1928 г., был необычайно амбициозным. По этому плану все ресурсы страны должны были направляться на быстрое развитие тяжелой промышленности. И вначале казалось, что командный стиль руководства экономикой давал прекрасные результаты, цели постоянно усложнялись, а отстающих обвиняли во «вредительстве».

Вскоре было объявлено, что «пятилетка» будет выполнена за три года, сторонников же более медленных темпов обвинили в саботаже. Затем план выверяли и пересматривали и в конце концов объявили, что он выполнен за четыре года, хотя, даже по официальным данным, многие цели остались недостигнутыми, особенно те, которые были связаны с повышением благосостояния народа. Кроме того, за излишнюю концентрацию сил расплачиваться пришлось во время второй пятилетки.

Авторитетный исследователь истории советской экономики Алек Ноув писал в свое время, что прыжки хороши не в экономике, а в гимнастике. Расплачиваться за переход к командной экономике пришлось десятилетия спустя, и можно предположить, что последствия будут ощутимы и через сто лет.

И все-таки годы первой пятилетки были временем почти безграничного оптимизма. В то время как западные страны переживали невиданно жестокий экономический кризис и уровень промышленности в ведущих экономических странах снизился наполовину, в Советском Союзе он вырос в два раза, и казалось, что этому росту нет предела. Возможности плановой экономики представлялись неограниченными, и верилось, что ее быстрый рост приведет вскоре — лет через десять — к невиданному до сих пор жизненному уровню, что позволит в корне преобразовать общество. Эту атмосферу отлично передают произведения известного инженера Леонарда Сабсовича «Советский Союз через 15 лет» (1929) и «Советский Союз через 10 лет» (1930). В последнем из них описывалось новое, уже почти построенное социалистическое общество, в котором с уничтожением частной собственности были уничтожены и личные хозяйства, и семья как ячейка общества, где детей воспитывало государство, которое взяло на себя также те функции, которые в старом обществе выполняли личные хозяйства. Таким образом, можно было освободить женщин от бремени непроизводительного труда и привлечь их к эффективному труду.

Следует подчеркнуть, что оптимизм, охвативший политическое руководство, основывался на статистических данных по народному хозяйству, которые в отношении определенных ключевых позиций действительно выглядели хорошо и иногда даже отражали значительные производственные достижения. Действительность же — в отличие от блестящего будущего, была очень суровой, как это детально доказала Елена Осокина. Уровень жизни понизился, когда частные торговцы и мелкие предприниматели были «ликвидированы как класс». Государство вынуждено было опять — как в годы военного коммунизма — отвечать за распределение. Это привело к хаосу, в котором обвиняли «вредителей». За все годы советской власти систему распределения так и не смогли наладить, но в начале проблем было и того больше: летом в магазины завозили валенки, а зимой — купальники. Керосин для ламп, мыло и многие другие товары, казалось, исчезли навсегда. Даже с хлебом были длительные перебои, и очереди были огромны.

Следует также отметить, что выплата зарплат постоянно задерживалась, что делало существование людей, и так живущих впроголодь, ужасно тяжелым. Это явление имело место еще и в конце 1930-х гг.

В социалистическом обществе должны были исчезнуть как частная собственность, так и деньги. Так, например, существующая во времена нэпа частная торговля была прекращена, а крестьян освободили от их собственности, заставив вступать в колхозы, в совместные хозяйства, которые вначале воспринимались как сельскохозяйственные коммуны, то есть такие сообщества, где и производство, и распределение были построены на коллективной основе. Коммуна напоминала идеал новой жизни, описанный Сабсовичем, так как там и еда готовилась совместно, и результаты труда распределялись по числу едоков, а не по выполненной работе. Ни о каком вспомогательном личном участке или о собственном домашнем скоте не могло быть и речи.

Когда осенью 1929 г. началась широкомасштабная коллективизация сельского хозяйства, были даны инструкции о преобразовании четвертой части колхозов в коммуны, которые, согласно официальной идеологии, представляли собой высшую форму коллективных хозяйств. Очень скоро все же Сталин столкнулся с сопротивлением крестьян, и вся коллективизация, которая весной 1930 г. уже охватила более половины хозяйств' оказалась под угрозой неуправляемого хаоса. Крестьяне забивали свой скот и любыми средствами пытались отдавать как можно меньше в общее пользование.

В марте 1930 г. Сталин опубликовал свою знаменитую статью «Головокружение от успехов», в которой он осудил принудительные меры в коллективизации и попытку создания коммун, время которых еще не настало. В присущей ему манере Сталин переложил ответственность за «ошибки» на плечи тех, кто исполнял его собственные приказы. В результате половина колхозов была распущена, а вместо коммун начали создавать так называемые сельскохозяйственные артели, где крестьяне сохраняли свои личные хозяйства, приусадебные земли, т. е. мелкие огороды и сады, а также молочный скот, мелкий скот и домашнюю птицу.

С коллективизацией была неразрывно связана ликвидация так называемых кулаков. По испытанной и известной еще со времен гражданской войны схеме Сталин хотел организовать «классовую борьбу» в деревне, то есть натравить бедняков на более зажиточных крестьян. Кулаки в деревне были неким прообразом капиталистов. Для сохранения марксистского глянца на ленинской операции «грабь награбленное» утверждали, что кулаки были эксплуататорским классом, так как использовали чужой труд. В принципе к кулакам причислялся любой, кто хотя бы просто на сезон нанимал безземельных жителей деревни, которым этот приработок был необходим. Так же недопустимо было обрабатывать за плату участок крестьянина, не имевшего собственной лошади.

В действительности же эта принесенная в жертву, живущая несколько лучше других часть крестьянства включала мелких хозяев, у которых было две коровы вместо одной дозволенной. После передела, осуществленного в годы гражданской войны, крупных хозяйств в России просто не было.

Основной идеей социально-инженерной операции, проведенной под названием «ликвидация кулаков», было то, что кулаков в колхозы не брали, их нужно было выселять с места жительства. При этом не принималось во внимание отношение данного человека к сталинскому социализму, правда, «наименее опасных» лишь переселяли за пределы колхоза и выделяли им самые захудалые земли, «дабы никогда не смогли они больше встать на свои кулацкие ноги». Их дома и имущество передавались колхозу для раздачи вступающим в колхоз. Таким образом, Сталин настраивал беднейшие слои крестьянства по старой ленинской схеме «грабить награбленное». Вступающим в колхоз крестьянам действительно обещали часть отнятого у кулаков имущества, и они в принципе наживались на коллективизации. Несмотря на это в колхозы шли без особого воодушевления.

Коллективизацию смогли осуществить, только используя силу: угрожая расстрелами и арестами, объявляя отказывающихся «кулацкими прихвостнями» и «подкулачниками», а также шантажируя не вступающих в колхоз усиленным налогообложением. Наряду с коллективизацией начали кампанию по уничтожению влияния религии и церкви в новом социалистическом обществе. На первом этапе коллективизации с церквей снимали колокола и арестовывали священников, верующие оказывались вместе с кулаками в телячьих вагонах и концлагерях. Глумились над святыми мощами и могилами. Правда, и во время этой кампании после лихого начала вынуждены были несколько отступить, но вскоре снова началось целенаправленное давление.

Коллективизация и первая пятилетка ввергли в почти хаотическое состояние всю огромную советскую страну, как отметил Моше Левин. Массы свободного и несвободного населения передвигалось по стране, кто спасаясь от преследований, кто в поисках более легкой работы, которая в условиях равной оплаты за труд гарантировала бы более сытое существование при меньших усилиях. Новые промышленные центры и шахтерские поселки вырастали как грибы после дождя, и городское население в Советском Союзе увеличивалось с неимоверной быстротой. Новая централизованная командная система управления экономикой пренебрегала учетом спроса и предложения, и вместо этого использовала давление, рамки которого необходимо было постоянно расширять, чтобы система работала. Так, в 1932 г. был введен внутренний паспорт, без которого крестьяне не могли уехать из колхоза. Одновременно стали применять драконовские наказания за «хищение общественной собственности», что означало, в частности, и то, что колхозники не могли взять себе выращенное ими же зерно прежде, чем определенная часть его не будет сдана государству. Нарушителей ждало наказание, вплоть до смертного приговора, распространявшегося даже на 12-летних детей, которых голодные родители посылали за зерном. Наказание за подобное нарушение оставалось не просто буквой закона, его действительно приводили в исполнение, притом десятками тысяч-правда, смертный приговор чаще заменяли несколькими годами заключения.

Как известно, коллективизация и связанное с ней сокращение поголовья домашнего скота, а также экспроприации привели к тому, что на Украине и в некоторых других регионах начался голод, в результате которого погибло примерно 5—10 миллионов человек. Коллективизация оказалась гибельной и для скотоводов-кочевников, которых заставили вести оседлый образ жизни. В Казахстане это привело к смерти 1–1,5 миллионов человек.

Коллективизация и ликвидация кулачества нанесли сельскому хозяйству России и некоторых других частей Советского Союза страшный удар, от которого они не оправились до сих пор. Определенная цель все же была достигнута: экономическая самостоятельность крестьянства была разрушена, и они оказались под партийно-государственным контролем в лице политотделов колхозных МТС. Зато в горнодобывающей и тяжелой промышленности показатели постоянно росли, и вслед за этим росли и личная власть и авторитет Сталина в партии.

Зарождение культа личности Сталина относится к 1929 г., когда отмечалось пятидесятилетие Сталина. Страдания миллионов людей нисколько не уменьшали преклонения перед Сталиным, оно продолжало расти, притом не только в своей стране, но и за рубежом.

Сведения о голоде, например, официально опровергались, что все-таки не препятствовало их распространению, в частности, в Канаде, где было большое количество украинских эмигрантов, а оттуда и в другие западные страны. Очень впечатляюще описывал голод на Украине очевидец тех событий Морис Хиндус.

На Западе об этом написано немало книг, которые отмечены глубоким раздражением и моральным пафосом, что вполне естественно, учитывая характер проблемы. Воспринималась же эта информация совершенно по-разному: настроенные неодобрительно и враждебно к большевизму круги считали, что этого и следовало ожидать, а склоняющиеся влево интеллектуалы подвергали ее сомнению. Противопоставлялись две правды, одна из которых представляла враждебные по отношению к новому обществу силы, объективность которой, таким образом, следовало считать сомнительной, и другая, которая представляла новое общество, к которому испытывали любопытство и симпатию. Ведь оно, казалось бы, предлагало конкурентоспособную альтернативу охваченному кризисом капитализму и провозглашало общественную справедливость, в то время как миллионы трудящихся на Западе голодали. Тот факт, что в Советском Союзе был не просто голод, а катастрофическое бедствие, оставалось за рамками пропаганды.

На Западе в среде интеллигенции даже возникло движение, которое склонно было восхищаться сталинским Советским Союзом. Вот та страна, где действительно осмелились что-то предпринять для исправления вопиющих недостатков капитализма.

Сведения о возможных человеческих жертвах отметались или объяснялись как досадная, но понятная цена за создание более справедливого общества.

Со своей стороны Советский Союз активно привлекал так называемых паломников, чью склонность к восприятию и восхищению советской системой подпитывали всеми возможными способами, не забывая лесть, избирательную информацию, ложь и ссылки на масштабность задач и трудность исходных позиций.

Можно считать, что за время двух первых пятилеток, то есть к 1937 г., сталинизм достиг своего расцвета.

О сталинизме написаны горы литературы, и многие честолюбивые исследователи хотели дать свою оценку этому явлению или хотя бы уточнить оценки других.

Наша задача, состоящая в отображении той преемственности основополагающих элементов сталинизма, которая продержалась до перестройки, сводится к тому, чтобы обратить внимание на три особенности, которые были краеугольными камнями сталинизма: борьба, контроль и генеральная линия. Четвертым камнем был террор, но после смерти Сталина он почти не применялся, так как выполнил свою миссию и прочности системы уже ничто не угрожало.

Борьба была основой сталинистского мировоззрения и, несомненно, важнейшим понятием политической деятельности. Еще гегельянская диалектика, которую перенял марксизм, а впоследствии и марксизм-ленинизм, предполагала, что любое развитие рождается только в борьбе противоположностей.

За борьбой стояло противоречие, крывшееся в сути вещей, и рожденная этим противоречием борьба была именно тем, что обеспечивало развитие и в конечном итоге скачкообразно продвигало общество с одной ступени развития на другую, что происходило в форме общественных революций.

Борьба происходила на всех уровнях, и это было хорошим признаком, так как отсутствие борьбы означало бы могильную тишину и победу энтропии. В социальном развитии борьба приводила к революциям, в международных отношениях главное противоречие было между социалистическим и капиталистическим лагерем, и борьба в конце концов приводила к господству мировой социалистической системы. Это определялось сутью вещей.

Поборники социалистической революции считали, что к новому обществу можно прийти только через организацию и ускорение революционной борьбы. Политика классового примирения была ничем иным, как обманом, так как она делала развитие невозможным. По мере надобности понятием «класс» можно было манипулировать, и Ленин мобилизовал бедноту на богачей. Тех, у кого ничего не было, заставляли отнимать у тех, у кого что-то было. Лозунг большевиков «Грабь награбленное» стал популярным.

Он применялся при разделе квартир, продуктов, одежды и другого имущества, и прежде всего, при разделе помещичьей земли. Те, кто прислушивался к советам большевиков, получали конкретную выгоду, особенно на первом этапе.

Ликвидируя так называемое кулачество, Сталин применял ту же тактику, о которой уже говорилось выше. В первую очередь он пытался мобилизовать деревенскую бедноту, например безземельных крестьян, на борьбу с кулаками. Помимо земли, колхозникам раздавали также и имущество кулаков, вплоть до юбок и очков.

Когда Ленин и Сталин строили свою идеологию на борьбе и организовывали «классовую борьбу», натравливая неимущих на богатых и организуя раздел имущества, они были уверены в склонности людей искать свою выгоду. По тому же принципу был организован так называемый «великий террор». В 1937 г. Сталин начал кампанию по критике и самокритике и назначил всем руководителям заместителей. Одновременно подчеркивалось, что на все руководящие посты нужно выдвигать свежие силы из среды рабочего класса. Таким образом, старых руководителей сместили, а классово чистые элементы получили их посты, власть и привилегии.

Второй краеугольный камень сталинизма, контроль, означал, что низшие ступени иерархической лестницы контролировались сверху. Это ни в коем случае не означало того, что политическая власть должна быть разделена на законодательную, исполнительную и судебную и что отдельные ее органы будут контролировать друг друга. Этот принцип в большевистской программе был изначально забыт, и партия гордилась тем, что полнота ее власти ничем не ограничивалась. Контроль же в этой присущей партии классовой диктатуре, совершенно естественно, тоже должен был быть тотальным, максимально неограниченным. Личного в принципе не существовало, все личное было политическим, что предопределяется всеми тоталитарными мировоззрениями. Контроль не был лишь слежкой, осуществляемой тайной полицией, он осуществлялся повсеместно: работодателями, профсоюзами, милицией, школой, комсомолом и партией. При помощи контроля стремились убедиться в том, чтобы решения, принимаемые органами, обладающими всей полнотой власти, выполнялись бы, а не оставались на бумаге. Ведь на бумаге ничего кроме рапортов об успехах и прорывах, и не писалось. Контроль означал и тщательный подбор работников на ответственные посты, и их увольнение из аппарата при необходимости. Партия проводила бесконечные чистки, так как она должна была быть партией самых сознательных представителей класса, и, поскольку степень сознания, казалось, постоянно колебалась, необходимо было следить за этим и в случае необходимости принимать соответствующие меры.

Третьим столпом сталинизма было понятие эксклюзивной генеральной линии. В силу того что марксизм-ленинизм, как аксиома, был научной теорией, которая доказывала, что пролетариат под руководством своей партии, несомненно, придет к власти и будет руководить всемирно-историческим развитием, то из всего этого следовало, что рабочий класс, играющий исторически прогрессивную роль, всегда прав, как и представляющая его партия. Случалось, конечно, что единицы могли ошибаться, и даже в партии могли возникать ошибочные течения. Но как коллектив партия все-таки была столь же безгрешна, как папа римский, и, когда она провозглашала свою коллективную мудрость ex cathedra^4, она делала это не для инициирования критических дебатов, а для того, чтобы осудить и направить всех стремящихся к правде и в ней заинтересованных.

Генсек Сталин создал идею коллективной безгрешности партии и с самого начала умело ее использовал, постоянно подчеркивая абсолютную незначительность своего личного мнения. Но несмотря на это, его мнение имело огромное значение, поскольку выражало генеральную линию партии.

Опираясь на диалектику, можно предположить, что в политике (которая затрагивала все стороны жизни в тоталитарном обществе) могло быть только одно правильное направление, один-единственный способ осознавать объективно существующие противоречия и оптимально обострять их. Ducunt volentem fata, nolentem trahunt^5, иначе говоря, развитие истории закономерно, и задача человека состоит в осознании этих закономерностей и в активном к ним приспособлении. В этом, и только в этом, заключалась и возможность свободы, так как против закономерностей, конечно же, можно бороться, но этим можно было только навредить себе.

Таким образом, и генеральная линия была единственно правильным научно обоснованным путем между правым уклоном Сциллой и левым уклоном Харибдой. Иллюстрацией этого может стать вопрос о коллективизации сельского хозяйства и индустриализации. Левые уклонисты требовали их осуществления уже в середине 1920-х гг., когда необходимых предпосылок для успеха еще не было. Если бы пошли по этому пути, то все закончилось бы катастрофой и возвратом к капитализму. Правые уклонисты, в свою очередь, считали, что крестьяне должны иметь возможность продолжать свое мелкое производство и развивать благосостояние, чтобы с помощью таким образом созданного капитала и возникшего спроса могли начать индустриализацию. Если бы выбрали этот путь, то точно так же вернулись бы к капитализму, говорил Сталин. Действуя же в соответствии с генеральной линией, коллективизацию осуществили лишь тогда, когда крестьяне созрели для этого и промышленность могла перейти на новый этап развития. Кроме того, в разрез стремлениям левых уклонистов, крестьяне получали личную собственность в виде вспомогательных хозяйств. Генеральная линия партии призывала крестьян «обогащаться» и действительно превратила их в зажиточных, объявил Сталин, но это произошло лишь тогда, когда предпосылки для перехода к социализму были обеспечены. Формально та же самая политика, осуществленная в другое время, была, таким образом, по своему значению совершенно противоположной. В Деяниях апостолов сказано, что Иисус пришел на землю в «нужное время». Так же и в марксистско-ленинской эсхатологии все происходило в нужное время.

Высшая мудрость была, таким образом, теоретически в руках партии, а через какое-то время практически в руках только ее генсека. Остальным не стоило даже пытаться самим приспасабливать основные партийные принципы к новым условиям. Было, например, чрезвычайно опасно цитировать прежние высказывания Сталина в качестве аргумента в какой-либо другой временной ситуации: ведь в этой новой ситуации дело могло иметь совершенно противоположное значение.

Хотя левый уклон, так же как и правый, был ликвидирован еще в 1920-х гг., всегда существовала опасность возникновения нового уклона в обе стороны, о чем постоянно и напоминал Сталин. Аналогичная возможность отклонения от линии партии в ту и другую сторону существовала и в области национальной политики: могли пойти либо по пути местного национализма, либо по пути великодержавного шовинизма. И тот и другой уклон были одинаково неправильны. Практически никто не мог знать, когда что-то, еще недавно соответствовавшее генеральной линии партии, могло стать уклоном, отклонением от нее. Это решал только Сталин, и его решения имели наидраматичнейшие последствия как для партийной жизни, так и для изменения, например, трактовки национальной политики.

Диалектическое мышление, таким образом, считало аксиомой внешне абсурдную мысль о том, что, каков бы уклон ни был, вправо ли или влево от единственно правильной генеральной линии, результат был бы всегда одинаков: возврат к капитализму, то есть попытка обратить историю вспять. Так, например, ни Сталину, ни членам партии в 1930-е гг. не составило никакого труда согласиться с официальной версией, что правые и левые уклонисты сотрудничали между собой и создали блок под руководством «иуды» Троцкого, который финансировался прямо из штабов империализма и целью которого было уничтожение социализма и возврат к капитализму.

На самом же деле самой большой виной перед Сталиным Троцкого, издававшего за границей «Бюллетень оппозиции» и стремившегося систематически разоблачать «сталинскую школу фальсификации», было то, что он говорил, что созданная в Советском Союзе новая система была обманом, а не социализмом.

Сталинизм как политическая система с 1928 г. развивается быстрыми темпами. Еще в начале 1920-х гг. Сталин в качестве генсека проделал огромную работу для укрепления своей власти, назначая своих верных сторонников на ключевые посты. С «левыми» оппозициями Троцкого и Зиновьева было покончено, и Ленинград был возвращен под строгий контроль Москвы. В конце десятилетия были уничтожены политически — пока еще не физически — Бухарин и другие «правые».

После смерти Кирова смертные приговоры начали применять и внутри партии, затем, во времена «великого террора» 1936–1938 гг. они выносились с небывалой легкостью. Символом ужаса стал 1937 год — именно тот год, когда, как утверждали, была осуществлена сталинская «демократия» и народ, согласно официальным данным, почти единогласно голосовал за «сталинский блок коммунистов и беспартийных». Конечно же, выстрелы палачей звучали так же часто и в следующем, 1938 году. И это несмотря на то, что тогда ситуацию пытались представить иначе и с начала 1938 г. была организована громкая публичная кампания против тех, кто в период чисток был причастен к «перегибам». Во время этой кампании были ликвидированы те, чьими руками были осуществлены ликвидации предыдущего года. Многие арестованные были освобождены, но еще большее число было расстреляно. В свое время расстрелы официально не признавались, о жертвах говорили лишь, что они лишены права переписки либо умерли, например, от воспаления легких.

1936 г. был важным рубежом, так как именно тогда долгожданный легендарный, но научно обоснованный социализм был построен. Этот факт имел значительнейшие последствия как для Советского Союза, так и для его друзей во всем мире. С точки зрения марксистской науки, человек был продуктом своего общества, и его можно было сделать лучше, лишь улучшив само общество. Согласно этой логике, капитализм порождал преступность и всяческие грехи и несчастья, которые при этом общественном строе были неизбежны, то есть виновно было общество, а не отдельные личности.

В социалистическом же обществе дело обстояло в корне иначе. Там система была совершенна, виновными могли быть лишь отдельные личности, которые не были ее достойны. В социалистическом обществе была уничтожена эксплуатация, основанная на классовом превосходстве, тем самым была создана ситуация, при которой никто никого не эксплуатировал и царила полная справедливость. С самого начала революции в Советском Союзе официально существовала система угнетения, которая была направлена против бывшего «класса эксплуататоров». Когда в 1936 г. было закончено строительство социалистического общества, это угнетение стало ненужным. Поэтому тогда в так называемой Сталинской конституции всем были гарантированы неприкосновенные гражданские свободы, в том числе свобода слова, собраний и тайна переписки. Право голоса получили все, выборы были свободными, голосование тайным, правда, голосовать можно было и открыто, что вскоре по понятным причинам стало общепринятым. Кандидатов при этих свободных выборах было по одному от каждого округа, но это было не важно и не определяло результатов выборов. При желании голосующий мог не голосовать за выдвинутого кандидата, и, если голосов «против» было достаточно, он не избирался. Таким образом, выборы 1937 г. были в принципе наглядным проявлением лояльности советского народа к партии. Партия, которая официально называлась ВКП(б), то есть Всесоюзная коммунистическая партия (большевиков), была, согласно конституции, самой значительной общественной организацией в Советском Союзе, но не частью государства. Органы государственной власти — советы — функционировали вне партии и занимались законодательной и руководящей деятельностью, очевидно, точно так же, как и в других странах. Партия в Советском Союзе была лишь одна, и это не было случайностью. В социалистическом обществе не было ни основы для многопартийности, ни потребности в этом, что и подтверждалось результатами выборов: утверждалось, что почти все в 1937 г. голосовали за кандидатов сталинского избирательного блока, и эта же практика существовала вплоть до самой перестройки.

Выборы в Верховный Совет отличались пестротой кандидатов. Были представлены все национальности, представительство разных рабочих профессий, крестьян и женщин было широчайшим, но и высшее партийное руководство также присутствовало. Сам Сталин выдвигался кандидатом от Сталинского избирательного округа Москвы. О характере предвыборной кампании можно получить представление из речи, которую генсек произнес перед избирателями в декабре 1937 г. Следует помнить, что в это время у каждого среди его знакомых были арестованные и расстрелянные, а газеты кровожадно требовали смерти врагам народа и в то же самое время превозносили новую демократическую конституцию, счастье при социализме и свободу выборов.

Вышедший на сцену Сталин, по официальному сообщению, «был встречен бурей аплодисментов, продолжавшихся в течение нескольких минут. Все присутствующие в зале Большого театра приветствовали товарища Сталина стоя. Из зала непрерывно несутся возгласы „Да здравствует великий Сталин, ура!", „Ура создателю самой демократической конституции в мире!", „Да здравствует товарищ Сталин, вождь всех угнетенных!"».

Сталин скромно объявил собравшимся, что его попросили выступить с речью, но он к ней не готовился, да и что еще можно сказать после того, как руководящие товарищи Калинин, Молотов, Ворошилов, Каганович, Ежов и многие другие уже выступили.

Но в конце концов товарищ Сталин все же произнес речь, в которой, в частности, сказал:

«Прежде всего я хотел бы выразить благодарность (аплодисменты) избирателям за то доверие, которое они мне оказали (аплодисменты).

Меня избрали кандидатом и Сталинский избирательный округ столицы СССР меня кандидатом зарегистрировал. Товарищи, это знак огромного доверия. Разрешите выразить глубокую большевистскую благодарность за то доверие, которое вы оказали большевистской партии, членом которой я являюсь, и лично мне как представителю этой партии (громкие аплодисменты).

Я знаю, что означает доверие. Оно, конечно, накладывает новые обязательства и поэтому требует большей ответственности. Ну что же, у нас, большевиков, не принято отказываться от ответственности. Я принимаю ее с удовольствием (бурные, продолжительные аплодисменты).

Со своей стороны я хотел бы заверить вас, товарищи, вы можете смело доверять товарищу Сталину (бурные, долго несмолкающие аплодисменты. Возгласы из зала: „И мы все за Сталина!"). Можете верить, что товарищ Сталин сумеет выполнить свои обязательства перед народом (аплодисменты), перед рабочим классом (аплодисменты), перед крестьянством (аплодисменты) и перед интеллигенцией (аплодисменты)».

Вслед за этим Сталин объяснил, что предстоящие выборы — это большой всенародный праздник и единственные в мире действительно демократические и свободные выборы. Сталин призвал избирателей постоянно контролировать своих избранников и беспокоиться о том, чтобы они не были «политическими обывателями», а деятелями ленинского типа. Речь закончилась еще более бурными аплодисментами и товарищ Сталин вернулся на свое место.

Культ Сталина набирал высоту. Его пиком были 60-летний юбилей в 1939 г. и 70-летие в 1949 г. В конце 1930-х гг. все общественные круги от писателей до академиков были мобилизованы на воспевание Сталина. Одни из них исполняли этот ритуал с большим рвением и верой, чем другие, но все это делали. Отход от схемы был опасен. Иногда случалось, что аплодисменты не смолкали, потому что никто не решался первым закончить аплодировать.

Не стоит думать, что подобное поклонение было возможно только в России или что оно основывалось только на принуждении и страхе перед насилием. Это умели делать и финны, хотя находились в относительной безопасности в капиталистической стране. Правда, в 1930-е гг. или в годы войны Сталина не слишком превозносили в письменных выступлениях, опубликованных в Финляндии, но после войны ситуация изменилась.

Хертта Куусинен написала для вышедшего в 1950 г. сборника «Коммунистическая партия Финляндии на пути сражений» статью под названием «Подарки Сталину — проявление народной любви». В ней она, в частности, писала: «…никакой из них (социалистических музеев) не сможет сравниться с выставкой подарков Сталину, которая уже сегодня предлагает миллионам людей увидеть невиданное и испытать неизведанное. Счастлив тот, кто получил такую возможность и смог убедиться, с каким волнением бесчисленное множество людей рассматривало эти красивые, часто непритязательные, но великолепные вещи! Есть ли где-нибудь еще музей, в котором изо дня в день глаза экскурсовода увлажнялись при рассказе о том, как рождался какой-либо из экспонатов. Ведь среди них много таких, кто доказывает такую же полнейшую приверженность партии и ее делу, какую и сам Сталин всю жизнь демонстрирует. Не может быть никакого сомнения в том, что музей подарков Сталину станет своеобразным местом паломничества — не объектом паломничества суеверных людей для поклонения чудотворным предметам, а к прекраснейшим творениям рук человека, человеческого искусства и трудолюбия. В них ищут не исцеления, как в истлевших „святых мощах", а подтверждения тому, что человеческие руки и мозг смогут создать новое общество, общество труда и красоты, дружбы народов и мира, которое можно построить, следуя примеру товарища Сталина в верности, скромности, смелости и любви к делу свободы народов и коммунизма… каким был Ленин, и теперь из ныне живущих Сталин является примером, так же как и народы Советского Союза стоят впереди других народов, указывая путь к счастью всех людей, к полной свободе, к коммунистическому обществу».

Лицемерила ли Хертта Куусинен, когда писала это? А многочисленные люди, которые плакали из-за Сталина? Хертте Куусинен, наверное, было кое-что известно про Сталина было бы странно, если бы ее отношение к вождю, который уничтожил и ее родственников, не было бы по крайней мере амбивалентно. Все же вполне возможно, что фанатичная вею в дело растет по мере того, как возникает потребность отрицать свое негативное к нему отношение.

Подобные взгляды были распространены во всем мире, но в Финляндии в 1950 г. они еще не имели широкого отклика В одном из экземпляров упомянутой книги Хертты Куусинен, принадлежавшем в свое время Юрье «Яхветти» Килпеляйнену, имеются многочисленные саркастические подчеркивания и восклицательные знаки, свидетельствующие о том, с каким настроением этот опус читался.

Каким же человеком Сталин был в действительности? Скромность кандидата Сталинского избирательного округа может показаться фарсом, но все свидетели единогласно говорят о простых вкусах и привычках вождя, о том, как иронично он относился к речам о своем величии. Все же в одобренной им самим краткой биографии 1939 г. было сказано: «Все знают несокрушимую силу логики Сталина, его кристально ясный ум, его стальную волю, его верность партии, его пламенную веру в народ и любовь к народу. Все знают его скромность и простоту, его внимание к людям и неугасимую ненависть к врагам народа». Поскольку дело обстояло именно так, одно только имя Сталина приобретало магическую силу:

«Имя Сталина — это символ мужества, символ чести советского народа, призыв к великим подвигам на благо советского народа. С именем Сталина на устах совершили папанинцы свой исторический подвиг, с мыслями о Сталине стахановцы добились неслыханной в мире производительности труда, приблизив нашу страну к вершинам светлого будущего. Думая о Сталине, неутомимо работают труженики совхозов, борясь за право попасть на ВДНХ, создавая основу изобилия коммунистического общества. С именем Сталина на устах летают героические летчики, которых народ с любовью прозвал сталинскими соколами, все выше, все дальше, все быстрее. Имя Сталина носят в своем сердце советские юноши и девушки, советские пионеры. Их заветная мечта — стать такими, как Ленин, такими, как Сталин, стать политическими деятелями ленинско-сталинского типа». На первый взгляд личность Сталина кажется глубоко противоречивой: в одном случае он скромен и приветлив, в другом — груб, мстителен и подозрителен, не терпит ни малейшей критики и позволяет обожествлять себя.

Роберт Такер, досконально изучивший личность Сталина, объясняет кажущиеся противоречия тем, что у Сталина было крайне идеализированное представление о себе как о втором Ленине. В противовес этому в нем все же, бесспорно, жила неосознанная злость на себя и чувство неполноценности. На уровне сознания это вело к проецированию: собственные самообвинения персонифицировались на других, уничтожение которых становилось поэтому необходимостью. По мнению Такера, Сталин был крайне мстительным и повсюду видел измену и двуличие. Его мир делился строго пополам: на надежных друзей и подлых врагов. Психологическими мотивами Такер объясняет также и то, что он пытался любым способом добиваться от своих жертв признания в виновности. В отношении показательных процессов это легко можно понять, но то, что признание выжималось и в тех случаях, когда протоколы даже не собирались никогда публиковать, по мнению Такера, можно объяснить лишь динамикой психики Сталина. На самом же деле, например, «вредительство» времен первой пятилетки было, по сути дела, собственной политикой Сталина. Он сам был супервредителем. Психологически он, конечно, не мог признаться в содеянном, и поэтому нужно было найти врагов извне.

Можно ли считать Сталина патологическим случаем, иначе говоря, переходили ли его индивидуальные отклонения те рамки, которые отделяют сумасшествие от нормальности?

Вероятно, на этот вопрос следует ответить отрицательно, принимая во внимание, что во времена расцвета сталинизма «нормальным» принято было считать такое поведение, которое в других условиях, без сомнения, считалось бы психопатичным. В качестве небольшого примера того, каким был дух времени, можно процитировать некоторые места из катехизиса сталинизма — «Краткого курса истории ВКП(б)», вышедшего в 1938 г.:

«…Успехи социализма в нашей стране радуют не только партию, рабочих и колхозников. Они радуют также и советскую интеллигенцию, всех честных граждан Советского Союза. Но они не радуют, а вызывают все большее раздражение у остатков разгромленных эксплуататорских классов. Они приводят в бешенство прихвостней разгромленных классов — жалкие остатки бухаринцев и троцкистов. Они начали мстить народу и партии за свои неудачи и свой провал, начали преступно вредить делу рабочих и колхозников, совершать взрывы на шахтах и поджоги на заводах, осуществлять вредительство в колхозах и совхозах, чтобы помешать достижениям рабочих и колхозников и вызвать в народе недовольство по отношению к советской власти. Но чтобы защитить свою жалкую кучку от разоблачения и уничтожения, они скрывались под маской верных партии людей, начинали все больше льстить партии, восхвалять партию, пресмыкаться перед ней, продолжая на самом деле свою тайную подрывную деятельность против рабочих и крестьян…

…попытки свергнуть руководство партии во время болезни Ленина и после его смерти, выдача государственных тайн и передача шпионских сведений иностранным разведкам, подлое убийство Кирова, вредительство, взрывы, убийства Менжинского, Куйбышева и Горького — все это и многие другие подобные подлости, как выяснилось, осуществлялись в течение двадцати лет Троцким, Зиновьевым, Каменевым, Бухариным, Рыковым и их приспешниками, при их участии или под их руководством по заданиям иностранных буржуазных разведывательных органов… Эти белогвардейские пигмеи, силу которых можно сравнить лишь с силой ничтожной козявки, считали себя — как это ни смешно — хозяевами страны и воображали, что они действительно могут делить и продавать посторонним Украину, Белорусию и Приморье… Эти ничтожные лакеи фашистов забыли, что советскому народу достаточно лишь пошевелить пальцем и от них не останется и следа.

Советский суд приговорил бухаринско-троцкистских извергов к расстрелу.

Народный комиссариат внутренних дел привел приговор в исполнение.

Советский народ одобрил разгром бухаринско-троцкистской банды и перешел к очередным делам.

Очередные же дела состояли в том, чтобы подготовиться к выборам в Верховный совет СССР и провести их организованно…»

«Краткий курс» был не творением сумашедшего историка, а авторитарным мировоззренческим пособием, составленным под руководством Сталина, который сам написал для него главу о марксизме-ленинизме (этот термин тогда был впервые введен в обиход). Книга вошла в круг обязательного чтения советской интеллигенции, и ее изучали в учебных кружках во всей стране. К моменту смерти Сталина, по официальным данным, она была издана на разных языках в 50 миллионах экземпляров, и ее называли самой распространенной книгой в мире, вышедшей якобы большим тиражом, чем Библия.

В так называемый период десталинизации в конце 1950-х гг. книга подверглась значительной ревизии, но ее основные идеи о всемирно-исторической роли большевистской партии, о ее безошибочности и ортодоксальности строительства сталинского социализма сохранились. Вместе с ними сохранилась и суть социализма.

В «Кратком курсе» уроки истории партии (а также российской и мировой истории) были собраны по подобию катехизиса в виде пронумерованных выводов, главный смысл которых сводился к тому, что правда была и могла быть только на стороне генеральной линии партии и что всякие отклонения от этой линии были по отношению к ней антагонистично враждебными и их следовало уничтожать. Говорилось также, что партия должна постоянно самоочищаться: «История партии учит, что без неустанной борьбы против оппортунистов, находящихся внутри своих рядов, без сокрушения капитулянтов, имеющихся в собственной среде, партия рабочего класса не сможет сохранить единство своих рядов и дисциплину, не сможет исполнить роль организатора и руководителя пролетарской революции… Партия является передовым отрядом рабочего класса, его форпостом, его боевым штабом. Нельзя допустить, чтобы в руководящем штабе рабочего класса сидели бы оппортунисты, капитулянты и предатели…»

Одной из важнейших — и самых странных — идеологических инноваций Сталина была теория о том, что классовая борьба в условиях социалистического общества вовсе не ослабевает, а усиливается.

Учитывая, что к моменту построения социализма так называемые эксплуататорские классы были уже уничтожены, это, несомненно, казалось очень странным, но у Сталина ответ был готов: в своей стране, действительно, классовый враг был ликвидирован как класс, но ведь существовало еще капиталистическое окружение, которое любым способом стремилось уничтожить социализм, и существовали еще одиночки, которые могли попасть под влияние этой внешней силы. Поэтому было крайне важно очищать, очищать и очищать свои ряды от врагов, так как пролетарский штаб руководил борьбой против всего капиталистического мира. Ведь отношения между этими двумя системами были антагонистичны, и поражение одной всегда было победой другой.

В том, что означало в действительности усиление классовой борьбы при победе социализма, вскоре смогли убедиться

Как только в СССР было построено социалистическое общество, о чем объявлялось в Конституции 1936 г., изменилась также практика наказаний. Если раньше расстреливали только крестьян, буржуазно-помещичьи и другие «чуждые» элементы, то теперь началась масштабная резня в собственных рядах. Понимать это следовало с идеологической точки зрения: если социалистическое общество было совершенно и если совершенное общество должно было производить совершенных людей, было ясно, что все преступные элементы получали свои низменные импульсы откуда-то извне, из-за пределов социалистического общества. Речь могла идти также и об отсталости культуры, о «пережитках прошлого». Верховный суд СССР в 1936 г. предупреждал подчиненные ему инстанции о том, что не стоит надеяться на то, что преступность исчезнет с переходом страны к социализму. По отношению к старым людям следует проявлять понимание, даже если они уже не смогут кардинально перемениться в стране победившего социализма. Если же речь шла о серьезных проблемах, то тут не могло обойтись без вражеской руки. Это нужно было в первую очередь предвидеть — учил Сталин бдительности в своей речи на пленуме ЦК весной 1937 г. Злодеяния находились в логической и непосредственной связи с враждебным капиталистическим миром, который вел беспощадную войну против СССР, хотя часто это и происходило в скрытой форме.

Из этого следовал неизбежный вывод: негодные элементы должны быть ликвидированы. Конечно, их можно было изгнать из страны, но ведь это было бы услугой врагу. Кроме того, сталинистская психология не имела ничего против террора, как об этом не раз публично говорилось. Насилие было высшей формой классовой борьбы, и у советской власти не было причины от него отказываться.

Было бы ошибкой утверждать, что Сталин и его система в 1930-е гг. не имели поддержки в СССР. В имеющихся сейчас в распоряжении историков тайных документах содержатся как отрицательные, так и положительные мнения. Сталин и большевики были по большей части непопулярны в сельской местности. Как правило, это случалось тогда, когда наступал продовольственный кризис или когда народ испытывал какую-либо другую нужду. Иногда это случалось и в городах. Даже на Кировском заводе в Ленинграде настроение могло стать антибольшевистским. Некоторые отчаянные рабочие осмеливались даже — до 1937 г. и от своего имени — критиковать состояние дел и сравнивать тяжелое настоящее с прекрасным царским временем. Вообще же недовольство чаще излагали на бумаге анонимно и тогда не жалели сочных русских выражений. Некий автор назвал Сталина «армянским (!) бараном, которому следовало бы стеречь овец, а не управлять огромным государством». Теперь же этот недотепа уничтожил уже тысячи людей, и многие еще погибнут, если он не будет смещен.

Вероятно, не было неожиданностью то, что фашизм и немецкий национал-социализм привлекали к себе внимание инакомыслящих. По-видимому, это происходило потому, что они официально подвергались такой яростной критике.

В целом же советский народ, когда он был сыт, с точки зрения большевиков, не испытывал желания свергать советскую власть. Он просто хотел жить спокойно, как оценивал это состояние петербургский историк Шинкарчук.

Донесения о настроениях поступали еженедельно на стол Сталину и другим высшим советским руководителям, как, например, Жданову. В них картина советской действительности выглядела несколько иначе, чем на собраниях, где тон задавали клакеры, или же в газетах, где писали наперебой разные карьеристы. Часто говорилось о том, в какой степени народ в годы советской власти использовал для своего протеста возможности, предлагаемые официальной идеологией. На практике часто имелась возможность притворяться приверженцем и клясться в верности партии и в то же время предпринимать попытки мешать претворению в жизнь политики партии как «антипартийной» или «вредительской». Можно только представить, с каким настроением читали Сталин и Жданов вдохновенное письмо некоей женщины о том, какая у нее замечательная жизнь, прямо как сон. Просто «живи и радуйся!». Одновременно с этим ее соседи посылали партийному руководству письма с жалобами на нищету.

У Сталина и его ближайшего окружения было достаточно оснований понять, что большая часть официальной шумихи была двурушнической. Недовольство могли иногда выражать и публично, но в мире печатного слова критика была направлена на индивидуумов, то есть — как сказал Осмо Юссила — там государство критиковало народ. Эта традиция сохранялась вплоть до перестройки.

Критично настроенный наблюдатель смог бы, конечно, понять, что то эйфорическое мнение, которое страна социализма составила о себе в конце 1930-х гг., не могло соответствовать действительности, но в кругах западной интеллигенции популярной была не столько критика сталинизма, сколько хвала Великого и Мощного Тоталитаризма.

Что же касается значения и привлекательности сталинизма для отдельных личностей, то здесь имели силу те психологические закономерности, являвшиеся основой тоталитаризма которые так достойно изучались X. Арендтом, Э. Фроммом, Т. Андором и другими. Стремление быть частью чего-то большего совершенно естественно для человека и, по мнению психолога Фромма, диктуется его метафизическими потребностями и его экзистенциальным одиночеством. Вероятно, тоталитаризм всегда привлекал в большей степени определенный тип личностей, которые были в каких-то обществах и на определенных исторических этапах развития более распространенными, чем в других. С точки зрения психологии развития, их можно было бы назвать инфантильными. Неспособность стоять на своих ногах привела к попытке искать спасения от собственной ограниченности и бренности в великом и сильном, вечном и правильном.

Одной из характерных черт инфантильности является присущее всем тоталитарным течениям подчеркивание героизма. Инфантильная вера в то, что путем чрезвычайных усилий и гекатомбных жертв можно очень быстро решить даже самые большие проблемы — надо только сделать все возможное и не отступать ни перед какими трудностями, — эта вера своей радикальной простотой всегда привлекала особенно молодежь. В то же время это может быть признаком склонности к примитивным реакциям: если проблема не решается рациональным путем, считают, что она может сдаться перед нарциссистской яростью.

Подогретая тоталитаризмом часть финского народа в 1918 г. выступила против демократически избранного парламента, пытаясь вооруженным путем исправить недостатки демократии. Эта инфантильная коллективная примитивная реакция была подавлена таким же примитивным путем насилия, но демократическая система сохранилась. Во время событий в Мянтсяля^6 в 1932 г. система была настолько сильна, что возможности восстания были абсолютно ничтожными с самого начала.

Когда после русской революции сменилось два поколения, можно было наконец в 1980-х гг. утверждать во всем мире, что основная идея большевизма, а вместе с ним и сталинизма и вытекающего из него «реального социализма», была неверной. Человечество невозможно было исправить, ликвидировав эксплуататорские классы, очистив «нечистых» и вообще борясь против любых отклонений, какой бы жестокой эта борьба ни была. Для «освобождения рабочего класса» намного больше было сделано совершенно обычным каждодневным трудом, развитием технологии и изданием законов.

Но тем не менее на личностном уровне основа тоталитаризма, мысль о том, что человек может слиться с чем-то большим и достойным, что общество было бы «единым существом», как выразился в свое время Пентти Саарикоски, невероятно в этом столетии привлекала массы и продолжает привлекать и до сих пор. Правда, можно все же сказать, что финны вряд ли сильно подвержены этому после 1918 г., который, может быть, кое-чему их научил.

По известным причинам, которые, по счастью, во многом могли быть результатом случайностей, Финляндия избежала массового тоталитаризма. В конце концов, лишь незначительная часть финнов маршировала по праздникам под портретами и знаменами и преклонялась перед московской «генеральной линией». И даже это она, живя в свободном государстве, могла делать добровольно или не делать вообще. Но все же судьба забросила несколько тысяч родившихся и выросших в Финляндии в качестве подопытных кроликов в лабораторию тоталитаризма, и благодаря им у нас есть возможность изучать то, что стало с финнами в той среде. Теперь, когда архивы открылись, мы знаем очень много о том, каким был на деле финский сталинизм в настоящем тоталитарном окружении.

ФИННЫ, РЮССЯ И БОЛЬШЕВИКИ

В 1920-х гг. радикальное студенчество извергало свой священный гнев на «рюсся» [7]. Их считали абсолютно бесчеловечными и обвиняли во всех несчастьях Финляндии.

С точки зрения постороннего наблюдателя, это казалось абсурдным. За последние полтора десятилетия Россия действительно пыталась крепче привязать Финляндию к метрополии, но без заметного успеха. Великое княжество и метрополия оставались все же довольно изолированными друг от друга, несмотря на то что перед первой мировой войной наметился наконец успех тенденции унификации и окончательная ассимиляция Финляндии с Россией была совершенно реальным и, по сути, единственно вероятным сценарием.

В то время, когда Финляндия находилась в составе империи, русские никогда не прибегали к массовому террору в отношении финнов. Правда, финнов высылали из страны, сажали в тюрьмы, но смертный приговор выносился лишь несколько раз в военное время егерям [8], которые в действительности официально были предателями, оказывавшими военную поддержку врагу. Кровавый террор в отношениях между этими народами на самом деле имел место, но только со стороны финнов весной 1918 г., когда было убито по крайней мере около сотни русских лишь по той единственной причине, что они были русскими.

Таким образом, нельзя объяснять все тем, что русофобия 1920-х гг. была следствием того, что русские сделали с финнами в 1918 г. Скорее это было следствием того, что финны сделали с русскими, — и можно даже утверждать, что в особенности это было следствием того, что они сделали со своими, которых считали и хотели считать пособниками большевистской России.

Когда Сталин в качестве представителя большевиков осенью 1917 г. предлагал финнам «честный союз» с Советской Россией, для белой Финляндии он олицетворял все то русское, против чего будет направлена вся радикальная русофобия 1920-х гг.

Как отмечают более поздние исследования (в частности, диссертация Оути Каремаа), русофобия среди финской буржуазии неожиданно стала резко расти с осени 1917 г.

Еще весной 1917 г. вся Финляндия вместе с демократической Россией радовалась свержению царизма. Конец деспотизма поднял волну дружеского расположения к русским, потому что как командующий Балтийским флотом, наполовину финн, адмирал Максимов, так и лидер временного правительства Александр Керенский пользовались большой популярностью и сами с воодушевлением говорили о дружбе двух народов.

Правда, законопослушные финны были сильно обеспокоены тем, что уже во время Февральской революции недисциплинированные матросы расстреляли в Хельсинки десятки своих офицеров и даже охотились за ними по всему городу.

Однако все это было лишь кратковременными конъюнктурными колебаниями.

Патриотическая эйфория 1917 г. не могла надолго объединить финнов. Летом, когда Временное правительство, казалось, испытывало внутренние противоречия, социал-демократы, бывшие парламентским большинством, решили осуществить государственный переворот и вместе с буржуазными сторонниками независимости приняли закон о власти, передававший полномочия свергнутого царя парламенту Финляндии. Шаг был рискованным, и было вполне закономерно, что вскоре вставшее на ноги Временное правительство отказалось ратифицировать этот закон и вместо этого приказало распустить парламент. А поскольку армия тогда еще подчинялось Временному правительству, социал-демократы оказались перед альтернативой-либо подчиниться этому решению и пойти на новые выборы либо отказаться признавать власть Временного правительства и выборы, что было чрезвычайно опасно для всей нации, но возможно, очень почетно.

Они сделали и то, и другое. Вначале они пытались продолжать заседания парламента, но, после того, как армия помешала этому, они пошли на новые выборы, на которых потеряли свое большинство, а в результате также и желание подчиняться парламентскому большинству. Эти выборы все же представили финский народ лучше, чем выборы 1916 г., на которых социал-демократы получили большинство в 103 места. К тому же активность избирателей на этих выборах была выше.

Судьбу закона о власти можно считать проявлением русского деспотизма по отношению к Финляндии, но, принимая во внимание военную ситуацию, реакцию Временного правительства можно признать очень умеренной. Вместо того чтобы прибегнуть к репрессиям в Финляндии, были лишь назначены новые выборы и было объяснено, что право решения подобных вопросов принадлежит демократическим путем избираемому Российскому законодательному собранию, заседание которого состоится в скором времени. Та демократическая Россия, которую представляло Временное правительство, действительно не была деспотичной, но такой она оставалась недолго.

Дело было в том, что русская армия, которая начиная с весны подвергалась «демократизации», представляла собой смесь из политизированных солдатских комитетов и офицеров, боявшихся собственных солдат. Со временем она становилась все менее управляемой и в конце года перестала подчиняться кому бы то ни было, то есть ни офицеры, ни большевики, ни меньшевики, ни эсеры не имели над нею никакой власти.

Этот процесс распада начался в марте 1917 г. и стал совершенно явным летом, что можно было наблюдать даже на улицах Хельсинки.

Хельсинки во время первой мировой войны был главной военной базой русского флота, крупнейшие суда, дредноуты и линкоры которого стояли в гавани Круунунвуори, год за годом ожидая приказа выйти в море. В Катаянокка (Скатудден) и Хиеталахти поднимался лес труб десятков более мелких судов, а цепь скалистых укреплений вокруг Хельсинки была занята подразделениями, состоявшими из нескольких тысяч человек. После Февральской революции, как рассказывает Юхани Ахо, тысячи и тысячи матросов, нацепив на себя красные ленты и банты, сошли с кораблей, чтобы праздновать свободу на улицах Хельсинки.

На практике свобода означала крушение всяких авторитетов. Корабли, правда, сохраняли еще до осени кое-какой экипаж, но вряд ли они сохраняли боеспособность. С них было распродано все, что можно было продать: цветные металлы, канаты, оружие, компасы и пр. Оружие продавалось без разбора, как красногвардейцам, так и шюцкоровцам. Экипажи реквизировали также судовые кассы и приобретали на эти средства продукты питания и другое необходимое. Когда продукты кончались, их добывали силовыми методами, солдаты могли, например, выкопать картошку на облюбованном ими поле. «Солдаты свободы» были также любителями развлечений, чему не стоит особенно удивляться, принимая во внимание их образ жизни. Их гедонистская жизненная философия была ближе скорее потребительскому обществу 1990-х гг., чем идеалам Финляндии того времени.

Конфликт назрел. В глазах финской интеллигенции солдатская тяга к развлечениям достигла мифических размеров: они соблазняли или насиловали финских женщин, пьянствовали и дебоширили, невзирая на власти. Кроме того, солдаты нашли общий язык с финскими рабочими — с буржуазной точки зрения, с их «хулиганствующим элементом». Так, например, выступления рабочих против работодателей могли при необходимости поддерживаться отрядом вооруженных матросов, которые давали понять, что применение силы вполне возможно.

Влияние недисциплинированных русских солдат в Финляндии в 1917 г. было чрезвычайно велико. То беззаконие, которое также царило и среди финских рабочих, например, среди так называемых фортификационных рабочих, называли русской заразой, и это было недалеко от истины. Когда авторитет власти потерпел крушение в России, то же самое произошло и в Финляндии.

Русская свобода, точнее, традиционная воля в духе Стеньки Разина или Пугачева, то есть сокрушение всяческих авторитетов и восстания против них, были в истории страны очень характерным явлением, примеры которого можно отыскать в разных периодах, начиная с крестьянских войн XVII в. до «фейерверков» революций 1905–1907 гг.

В этом смысле модель поведения финского простонарода никогда не была «русской», и даже событиям 1905–1906 гг была присуща известная дисциплинированность. Насилие и тогда, главным образом, исходило от русских.

«Рунеберговское» описание финского народа [9] во время всеобщей забастовки 1905 г. претерпело значительные изменения, а в 1917–1918 гг. оно уже не соответствовало истинному положению дел. Как отметил в своей диссертации Яри Эрн-роот, евангелием старого рабочего движения^10 была «архаичная вражда». Она оттеняла внутренние отношения финского классового общества и имела применение, поскольку общественные пороки были действительно очень велики. Ведь Финляндия того времени напоминала современные развивающиеся страны в том смысле, что была аграрной страной, в которой демографический взрыв произвел избыточное население, которое жило на грани бедности.

С осени 1917 г., особенно после ноябрьской всеобщей забастовки, буржуазия Финляндии жила под постоянной угрозой террора. Источником этой угрозы была скорее вооруженная рабочая гвардия, чем русские солдаты, но найти связь между ними не составило бы труда: рабочие «хулиганствующие элементы» имели силу в стране лишь потому, что получали поддержку от радикальных представителей русской армии. Оттуда же они получали оружие.

Как уже было сказано, Октябрьская революция сразу же вызвала в Финляндии всеобщую забастовку, целью которой была поддержка большевиков. Большевики со своей стороны всячески старались привлечь финских товарищей последовать их примеру — и именно с этой целью в ноябре 1917 г. в Хельсинки находился Иосиф Виссарионович Сталин.

Как пишет Оути Каремаа, русофобия осенью 1917 г. была суровой действительностью, хотя если посмотреть на вещи реально и, в особенности, с международной точки зрения, то преступления русских не были такими уж существенными. Совершенно естественно, что отечественное агрессивное хулиганство также считалось русской заразой, и такое мнение имело под собой определенные основания. В данном случае, согласно буржуазному мировозрению, друг другу противостояли закон и беззаконие, порядок и кулачное право, примитивность и цивилизация. Одно из них должно было быть уничтожено, чтобы второе могло жить и процветать.

В ноябре 1917 г. Финляндия еще избежала открытого мятежа, и перепуганные буржуазные депутаты смогли после всеобщей забастовки предпринять шаги по отделению Финляндии от большевистской России.

Отделение Финляндии тогда, в отличие от летней ситуации, стало совершенно реальной возможностью, поскольку у большевиков не было армии. Старая армия развалилась, а находившиеся в Финляндии верные большевикам части были переведены в Питер. Когда 4 декабря сенат и следом за ним б декабря парламент провозгласили Финляндию независимой, речь шла о настоящем бегстве. Остаться в составе России значило бы признать большевистское правительство верховной властью в Финляндии, поскольку у него не было никаких конкурентов.

Остаться в составе России автоматически означало бы признать большевистскую власть в Финляндии, поэтому буржуазные депутаты парламента считали независимость единственной альтернативой этому. Отделение Финляндии было непосредственным следствием большевистской революции: это было бегством из руин России. 6 декабря 1917 г. парламент небольшим большинством голосов провозгласил Финляндию независимой^11.

Независимость устраивала и социал-демократов, которые хотели на время сохранить поддержку русских большевиков для своих внутриполитических целей. Хотя ранее было отмечено, что финские социал-демократы стремились к «национальному народовластию», не стоит забывать, что интернационализм также был в цене. Но важнее интернационализма была все же классовая борьба, которая составляла ядро всего рабочего движения.

В конце 1917 г. классовую борьбу в социал-демократических кругах Финляндии стали понимать более конкретно как возможность свергнуть буржуев силой и перейти к социалистической политике. Как уже отмечалось, это была совершенно новая идея, которая с трудом сочеталась с каутско-ортодоксальными социал-демократическими традициями Финляндии которые, однако, предполагали, что социалистическая революция может произойти только в индустриальной развитой стране. Финляндия же, как и Россия, была преимущественно аграрной страной, несмотря на то, что там на выборах 1916 г социал-демократы впервые в мире получили абсолютное большинство. Гражданская война в Финляндии, конечно же, не соответствовала никаким критериям марксистской классовой борьбы, но так же, как и в России, там предполагали, что «чистка» может принести хорошие результаты, если она будет достаточно радикальной.

Если рассматривать войну 1918 г. под углом внешнего и национального, то это следует делать с разных позиций. Если учитывать лишь то, кто сражался на фронтах — и особенно брать во внимание их количество, — то этот конфликт носит чисто национальный характер. Если же посмотреть с точки зрения того, где возникли предпосылки для него, только ли в Финляндии или же тут имелось и русское влияние, то следует признать, что русский большевизм, и особенно октябрьский большевистский переворот в России, были непременным условием гражданской войны 1918 г. в Финляндии, sine qua non^12.

Красные финны не смогли бы начать свою войну без оружия, полученного у русских. Они также не смогли бы и надеяться, что удержат власть без поддержки большевистского правительства, и, вероятнее всего, им даже не пришло бы в голову начать вооруженное восстание, если бы буржуазная власть в России не была бы свергнута.

Старая финская историография много потрудилась над изучением социальных пороков Финляндии, обострение которых, в соответствии с тогдашним мышлением, естественно и неизбежно привело бы к революции.

Что же касается трактовки, то явления, подобные восстанию 1918 г. и гражданской войне, нельзя объяснять лишь социальной историей, исключив политическую историю.

Это же относится и к возникновению русофобии и ее росту в Финляндии в период между мировыми войнами.

По мнению Матти Клинге, русофобия в Финляндии является импортным продуктом, пришедшим с запада через Швецию; он считает, что ее значение резко выросло после событий 1918 г. С точки зрения Оути Каремаа, речь идет о «расистской» ненависти, переломный момент в развитии которой наступил осенью 1917 г. и которую нельзя связывать просто с событиями 1918 г. Различия во мнениях исследователей по этому поводу можно, в конечном итоге, считать довольно незначительными.

По их общему мнению, зарождение русофобии относится к тому же периоду, что и отделение Финляндии. Это не значит, что само явление не существовало бы раньше. Как показывают работы Кари Таркиайнена, она довольно ощутимо проявлялась еще в XVI–XVIII вв. Но все же можно согласиться с Матти Клинге и заключить, что в 1809–1899 гг. если она и существовала, то роль ее была невелика.

В период между мировыми войнами русофобия была уже совершенно иной. Речь шла не о скрытом скрежетании зубами или об отчуждении — теперь это было настоящим программным догматом, который определенные радикальные круги хотели превратить в гражданскую веру.

Данную нетерпимость иногда пытаются называть «расистской», как это делает Оути Каремаа. Но это является уже смешением понятий, хотя понятие «расизм» в Финляндии 1990-х гг., возможно, послужило бы идее осуждения этой нетерпимости. И действительно, отношение ко всему русскому было пренебрежительным и определялось иногда даже расовым подходом, что, конечно же, было абсурдным, так как русские и финны, судя по всему, состоят в очень близком генетическом родстве. Сейчас в Финляндии очень увлечены идеей о том, что в финнах якобы много «западной» крови, но достаточно только оглядеться на улице, чтобы убедиться, что русская и финская физиономии намного ближе друг другу, чем, например, финская и немецкая.

Вполне вероятно, что и в русских, по крайней мере, столько же западного. Возможно, что типичная физиономия прохожего со строго научных позиций и не скажет ничего о том, в какой степени генетическая наследственность разных народов проявляется сходным образом. На наш взгляд, это вовсе не важно. Важно то, что следует признать, что русские были в очень и очень многом похожи на финнов.

С другой стороны, простой русский народ представлял для финской интеллигенции именно ту опасность, которая угрожала Финляндии. Он был отсталым и необразованным, суеверным, бедным и примитивным.

Финскому народу было совершенно необходимо отличаться от русского народа своей образованностью и моралью, поднявшись с примитивного гедонистического уровня посредством труда, воздержания и более высоких стремлений к более высокой человечности.

Революция в России была в глазах финской интеллигенции победой примитивной черни, которая погребла под собой всю ту высокую культуру, которая там ранее существовала. То же могло произойти и в Финляндии. Русскость становилась все в большей или меньшей степени синонимом примитивности. И поэтому абсолютно логичным было считать большевизм то есть раздуваемый им примитивизм, признаком всего ненавистного русского, даже тогда, когда он проявлялся в Финляндии и финнах. Финны действительно не могли чувствовать себя в безопасности от него, поскольку они и внешне не слишком отличались от русских. Понятно, что усилия по отрицанию этого и по уничтожению его из своей среды были велики. Борьба была по своему характеру беспощадной, ведь она велась за победу человечности над примитивностью, так что вопрос стоял об антагонистическом противоречии.

Следует отметить, что, хотя в России традиционно и считают, что великорусский народ произошел от смешения славянских и финно-угорских племен, первых всегда там считали европейцами, а вторых азиатами. Во всяком случае, энциклопедии давали такое определение еще на рубеже столетия. В дореволюционной России время от времени высказывались мысли также о том, что монголоидность финнов была признаком более низкой расы. В Центральной Европе, а также и в шведской среде в Финляндии в прошлом веке это считалось бесспорным.

В своей новой книге «Россия в обвале» Александр Солженицын пишет, что в украинских кругах опять разжигается старая идея о том, что великорусы, в отличие от украинцев, не настоящие славяне, а лишь «финско-монгольский гибрид». В XIX в. эту же самую мысль распространял поляк Духиньский, который считал, что в качестве доказательства достаточно привести лишь тот факт, что русские подавили Польское восстание с азиатской жестокостью.

Поскольку финны после своего отделения стали европейским форпостом Запада против азиатского большевизма, их статус значительно повысился, и не только в количественном, а даже в качественном отношении. Несмотря на изученность темы, достаточно еще открытых вопросов, касающихся русофобии межвоенного периода. Кто был подвержен русофобии? Проявлялась ли она больше в высших классах общества, чем в низших? На кого распространялось неприятие в русофобии? Был ли это бесчинствующий хулиган из низших слоев или высокомерный чиновник, реакционный генерал или же просто обыкновенный порядочный человек, грехом которого было лишь то, что он говорил на чужом языке? Что под данной ненавистью подразумевалось? Была ли здесь потребность отомстить за русификацию Финляндии (чего никогда и не было) или за 1918 год (в котором русские оказывались жертвами финнов намного чаще, чем финны русских) или за что-то еще? Подразумевалось ли под русофобией отвращение к запахам и обычаям (то есть прежде всего к привычкам курения и питания)? Или же речь шла скорее о страхе, чем о ненависти?

В любом случае, какими бы ни были ответы, интеллектуальный уровень русофобии остается настолько низким, что просто поражаешься, почему ее раздували именно среди интеллигенции.

Трудно сказать по этому поводу что-либо определенное; тем не менее точка зрения Матти Клинге представляется довольно достоверной. По его мнению, русофобия была программой, нацеленной как против финского, так и русского коммунизма, но скрытой под национальными одеждами. Она действительно использовала антирусские традиции, но без 1918 г. и возникшей вслед за этим коммунистической угрозы русофобия не проявлялась в такой форме и так широко, как это было. Даже между финскими и русскими коммунистами вначале имелись трения и разногласия, но основное различие по сравнению с белой Финляндией было то, что именно коммунисты провозгласили Советский Союз родиной всех трудящихся. Контраст с финским национальным патриотизмом был, таким образом, совершенно явным, хотя эмигранты и пытались развить неуклюжую теорию о том, как финская буржуазия сама предала национальные интересы страны, которые они, наоборот, защищали. Роль этой мифологии была чисто инструментальной.

Непреложным является тот факт, что Коммунистическая партия Финляндии была основана в Москве, подчинялась коммунистической партии России — Советского Союза, финансировалась ею и готовила насильственное свержение власти в Финляндии с целью создания Советской Финляндии. Если и можно было еще попытаться опровергнуть обвинения в государственной измене, предъявляемые красным правительством 1918 г., то положение КПФ, руководимой Москвой, было иным. Роль финских «красных» как агентов Москвы усиливалась еще и тем, что они с оружием в руках сражались против финнов также и в 1918-м, и 1919 г. во время так называемых военных походов за соплеменников и в 1921–1922 гг. в период народного восстания в Карелии, то есть против основателей Карельского Академического Общества (АКС).

В историографии последних десятилетий советская угроза в отношении Финляндии в период между мировыми войнами несколько поблекла. Однако в свое время газеты постоянно получали информационные материалы о пограничных конфликтах. Соседние пограничники с большой легкостью нажимали на курок, и жертвами оказывались, помимо шпионов и контрабандистов, также совершенно обычные граждане, в том числе несколько женщин и ребенок. Задерживали также рыбаков и их суда и держали их за границей сколько вздумается.

Кроме этого, советские руководители делали иногда совершенно кровожадные заявления. Так, например, Троцкий в 1919 г., когда в Питере боялись финского нападения, заявил им, что, если война начнется, финская буржуазия будет уничтожена силами башкирской конницы. К этой теме он вернулся позднее — во время народного восстания в Карелии в 1921 г. В обоих случаях главной была мысль, что финская революция, как таковая, Москву не интересовала, так как она все равно случится автоматически после того, как она произойдет в крупных капиталистических странах.

Особой темой является издательская деятельность финских эмигрантов. Грубостью выражений и глубиной ненависти она могла вполне сравниться с русофобией белой Финляндии, и в обоих случаях источник ненависти был один и тот же: убийства и казни 1918 г. и другие несправедливости и жестокости.

Можно также отметить, что «ненависть» сама по себе представляла европейскую интеллектуальную (вернее антиинтеллектуальную, что в данном случае одно и то же) моду своего времени. Духовное родство нетрудно заметить хотя бы на двух следующих примерах.

«Итак, во имя нашей чести и свободы пусть прозвучит наш девиз: Ненависть и Любовь! Смерть русским, какого бы цвета они ни были. Во имя пролитой крови наших предков, смерть губителям наших домов, близких и родины, насильникам, смерть разрушителям калевальского племени! Во имя утерянной чести Финляндии и во имя будущего величия: Смерть русским! Во имя возрождения величия отечества и пробуждения нашего народа пусть сегодня прозвучит призыв к святой любви и ненависти для всего племени Куллерво и любимой родины».

Или:

«Совершенно неправильно считать, что вся ненависть однородна. Это неверно. Ненависть бывает двух видов: низменная и возвышенная.

Низменная ненависть своими корнями уходит в эгоизм, алчность и страсть порабощения. Это реакционная ненависть, которая унижает человеческое достоинство.

Возвышенная ненависть основывается на стремлении к свободе и всеобщему счастью угнетенных и эксплуатируемых. Это революционная ненависть, которая возвышает человека и человеческое достоинство. Она рождает массовый героизм. Это могучая сила исторического прогресса. Эти мысли вылились у меня тогда, весной 1919-го, в одно-единственное предложение:

Святая ненависть — это святая любовь».

Первая цитата принадлежит одному из идеологов Карельского Академического Общества Элиасу Симойоки, второе — Отто Вилле Куусинену. Как можно заметить, оба возводят ненависть в неизмеримую степень явно иррационального чувства и отождествляют ее еще попутно и с любовью, лишь бы ненависть была целенаправленной.

В какой же мере русофобия все-таки была непосредственно агрессивной?

Исследователи истории Карельского Академического Общества считают, что характер русофобии в своей основе дефензивен (оборонителен) и отражает страх перед нападением соседа. В момент беды была бы и «ненависть силой», и впитавший яростную ненависть финн смог бы компенсировать количественную недостаточность этим духовным зарядом: «Если мы, услышав приказ, в яростной ненависти примчимся на восточную границу, то никогда русский не сможет уничтожить независимость нашей страны».

Как показал Тойво Нюгорд, несмотря на все речи о Великой Финляндии, уже в 1930-х гг. даже радикальным студентам было ясно, что единственной возможностью была оборона. У Финляндии не было больше никаких предпосылок для агрессивной политики по отношению к восточному соседу, не говоря уже о том, что у политических кругов не было для этого желания.

Еще одной интересной общей чертой в идеологии коммунистов и Карельского Академического Общества было то, что к личности следовало всегда относиться как к члену определенного коллектива. Ведь в СССР положение и карьера человека, а часто и его жизнь, зависели от того, какой «класс» он представляет. Так, например, была решена участь кулачества в целом, то есть по классовому признаку, а вовсе не потому, как каждый из них относился к коллективизации. Советская пропаганда делала все, чтобы объяснить, насколько определяющей была принадлежность к какому-либо «классу», и поэтому нельзя было делать никаких исключений ради каких-то отдельных, противоположных случаев или на основе частных примеров. Философия Карельского Академического Общества придерживалась абсолютно такой же «политической корректности»: «Есть люди, которые не способны за деревьями увидеть леса. Они не слишком-то замечают русских и русофобию — они видят лишь какого-нибудь одного отдельного русского, какую-то русскую книгу, которую прочитали, или какой-то золотой русский рубль», — философствует основатель Карельского Академического Общества Э. Э. Кайла. Но радикальной молодежи нужно было что-то другое, а не подобный наивный реализм, для полета своего воображения и для преодоления земного притяжения.

В марксизме, особенно у Ленина, сильно было понятие того, что степень правдивости явления определяется тем, каково его влияние на прогрессивное развитие, то есть вообще на постижение в этом загнивающем мире.

Таким же образом и фашистское движение усваивало соответствующие мысли, которые ранее развивал философский прагматизм в абсолютно безукоризненном буржуазном духе.

В Финляндии подобное фашистское понятие о правде в какой-то мере пытались воспринимать и распространять в определенных радикальных студенческих кругах. Идея Карельского Академического Общества о Великой Финляндии тоже была прагматичной идеей: творческим мифом, целью которого было укреплять обороноспособность.

Коммунисты, конечно же, воспринимали свои взгляды прямо из Москвы, хотя и не без местного колорита, так как Москва была далеко, а ядро коммунистов вовсе не состояло из интеллектуалов. Но эти, склонные к тоталитарному мышлению группы были у нас все же малочисленны.

В целом отношение к правде и неправде в Финляндии было невинно и наивно реалистичным, если так можно выразиться. Атмосфера же явно не была открытой для различных истин, скорее наоборот. Тогда предполагалось, что, например, коммунистические распространители «истины», распространяли не истину, а ложь. Чисто же тоталитарный подход предполагал бы подавление «неправильной» истины на том лишь основании, что она наносила ущерб своему благому делу, несмотря на ее возможную степень достоверности.

Возьмем хотя бы нападение СССР на Финляндию в 1939 г. С позиций наивного реализма дело было тогда именно в том, что СССР напал на Финляндию. Это была истина, которая другой никак не могла быть. Тоталитарное же мышление рассматривало это таким образом, что для истории было значимо, а значит, было истиной то, что было полезно для современности. С точки зрения 1970-х гг., нападение СССР на Финляндию было напоминанием истории о том, что взаимное доверие между народами должно подняться на максимально высокую ступень. Само нападение было, конечно, историческим фактом, но его можно и нужно было расценивать лишь с позиций благоприятного развития доверительных отношений, и только положительно. Одностороннее акцентирование советской агрессии было совершенно недопустимо, считалось бы даже ложью, так как это было бы услугой врагам разрядки напряженности.

Точно так же позднее было недопустимым с тоталитарной точки зрения напоминать о фактах — или даже думать о них, — поскольку они задевают основы определенных мифов, считающихся полезными. Согласно американской «политической корректности», напоминающей книги Оруэлла, ссылки на типичные черты определенных групп (даже если они подтверждены наукой) являются неуместными. Они могут быть, в сущности, и правильными, но они представляют такую правду, которую приличный человек не может использовать, так как великое Дело от этого могло бы пострадать.

В период между мировыми войнами понятие истины было в финском массовом сознании довольно наивным. Оно было намного наивнее, чем, например, полстолетия спустя. Причина состояла в том, что общий уровень образования был еще низок и поэтому способность к абстрактному мышлению была развита лишь у немногих.

Из того, что массовое мышление было более конкретным и, вероятно, менее гибким, чем у образованного авангарда, не следует, конечно, что они были глупее. Распределение таланта в популяции не могло значительно отличаться от того, каким оно было позднее или ранее, он должен был только проявляться и активизироваться иначе. Не получившие образования не обязательно были менее критичными, чем образованные или наоборот. Что касается таланта, то попадание в сферу образования происходило в то время довольно случайно и соответствовало скорее социоэкономическим границам, чем кривой Гаусса.

Часть наиболее способной академической молодежи — Карельского Академического Общества — быстро усваивала новое понимание истины, которое оно распространяло, по мере своих сил, среди необразованного народа. Многие из членов упомянутого общества относились к своему делу с большой серьезностью, и не просто считали русофобию важной потому, что она служила бы, при необходимости, рациональным нуждам обороны и была бы противоядием коммунизму. Ведь Карельское Академическое Общество строило свою идею, как это ни пародоксально, также и на вере, во всяком случае, на уважении к религии. В сущности, кажется, что многих интеллектуалов из общества привлекала скорее идейность консервативной революции немецкого типа, которая заимствовала старые нормы военного дворянства, чтобы их мог использовать новый средний класс. Карельское Академическое Общество было в духовном родстве с другими радикальными течениями своего времени, фашизмом и большевизмом, с которыми его объединяло прагматическое понимание истины и вера в святость человеческих жертв, а также с витализмом, с которым его объединял иррационализм. К этому следует добавить еще провинциальную религиозность, которая, особенно в северных районах, была влиятельным фактором.

Мы, конечно же, впадем в заблуждение, если будем думать, что финское общество в период между мировыми войнами придерживалось норм, предписываемых Карельским Академическим Обществом. Доказательством этому служит уже и популярность разных политических партий. Карельское Академическое Общество и крайне правые в предвоенной Финляндии значили намного меньше, чем промосковски настроенное крыло коммунистов в 1970-х гг. Причиной этого было и то, что крайне правые имели слишком мало сторонников у себя на родине, а также и то, что вовсе не имели поддержки за рубежом. В свою же очередь, в 1970-х гг. так называемые тайстовцы^13 были послушными пособниками великого и могучего соседа и, не сомневаясь, использовали свои восточные связи, как только могли.

Несмотря на это, в обоих случаях нормативность, регулирующая все публичные высказывания о Советском Союзе, формировалась в значительной степени в соответствии со взглядами той или иной группировки, стремящейся к гегемонии.

Кари Иммонен, изучавший период между мировыми войнами, так формулирует один из главных выводов своей работы: «Возводились различные стены, препятствующие проникновению информации с противоположной стороны. Так устранялась возможность реалистичного, уравновешенного и аргументированного разговора. Вследствие этого в информацию, исходящую с противоположной стороны этой позиционной стены, не верили даже тогда, когда она, возможно, даже была правдивой… В результате в Финляндии в 1920—1930-х гг. возникла ситуация, при которой не было возможности говорить о Советском Союзе объективно и опираясь на факты, не было также возможности для рациональной ориентации в Финляндии и за рубежом. Действительность ускользала от исследователей».

Следуетт отметить, что выводы Иммонена больше подходят к 1970—1980-м, чем к 1920—1930-м гг.; тем не менее они не искажают и последних. Лишь оценки поменялись местами.

Использовавший в качестве источника литературу о Советском Союзе, Иммонен отмечает, что литература того периода о России и Советском Союзе дает о своем объекте преимущественно негативную картину. В этом нет, разумеется, ничего странного. Если бы дело обстояло наоборот, это было бы неожиданным. Однако не все, что писалось, было негативным. Материалы Иммонена, всего 506 книг, охватывают всю литературу, от бульварной до научной, и содержат полсотни наименований как русских классиков, так и коммунистической пропаганды. Книг типа «Вечный рюсся угрожает» Иммонен нашел лишь 52, да и то их большая часть была маргинальной, выпущенной небольшими издательствами.

Если же взять найденную Иммоненом серьезную научную литературу, в том числе и мемуары, то можно отметить, что данное ими общее представление о большевизме в целом негативно, но в то же время и реалистично. Правда, авторы их часто выражали сомнение в том, что им поверят, что и вызывало недоверие к ним Иммонена и составляло, на его взгляд, «проблему достоверности». Открывшиеся с крушением СССР архивы показали, что даже преувеличенные легенды о произволе, голоде, людоедстве, пытках и казнях часто оказывались правдой.

В книгах Иммонен нашел также упоминание о «финско высокомерии», которое, правда, относилось к начальному пеш оду независимости Финляндии и ослабело к началу 1930-х гг

Зато для авторов приключенческих книг большевики были свободной добычей, и «страна красных сумерек» представляла захватывающую и красочную среду.

Если делать сравнения, то можно было бы сказать, что «политическая корректность» межвоенного периода делала в Финляндии публичную защиту большевиков почти невозможной Попытавшийся сделать это оказался бы в таком же положении как тот, кто в 1970-х гг. стал бы выдвигать (возможно даже рациональные) аргументы в защиту расистского правительства Южной Африки или же интервенции США во Вьетнам. Что касается нарушений прав человека, то СССР — это все же не Южная Африка

2. ВСТРЕЧИ

ЕВРОПА

Первая мировая война нанесла удар мировому могуществу старой Европы. Хотя колониальные империи еще сохранялись, война явно поколебала их устои и изменила расстановку сил. После войны часть Центральной Европы лежала в руинах, волнения и беспорядки, путчи и уличные бои становились будничными явлениями в европейских странах.

Особенно пострадала Германия, которую после Версальского мира разоружили и пытались заставить платить большие контрибуции. Гиперинфляция, оккупация Рейнской области и отдельные попытки захвата власти наложили отпечаток на 1920-е годы, а к началу 1930-х гг. кризис с огромной силой ударил по стране, вызвав небывалую безработицу.

В Германии и в преобразованной Центральной Европе на борьбу за голоса избирателей наряду с коммунистами поднимались авторитарные силы. К середине 1930-х гг. из новых государств Европы только Финляндия и Чехословакия победоносно вышли из кризиса демократии. Во всех других странах к власти пришли если не фашистские, то, как минимум, авторитарные режимы. Как известно, в Италии, причисляемой к «странам-победительницам», к власти уже в 1922 г. пришел Муссолини со своими фашистами, а в Германии в 1933 г. — Гитлер. Ультраправые были очень популярны во Франции и даже в Англии, где их поддерживала восходящая на политическом небосклоне звезда — сэр Освальд Мосли.

Развитие Скандинавских стран и Финляндии в сравнении с ними было явно исключительным, если не сказать «антиевропейским», в них процветала парламентская демократия, к тому же опирающаяся на сильное реформистское рабочее движение

На рубеже 1930-х гг. в Финляндии был свой политический кризис, но его преодолели, и к концу десятилетия правые были практически изолированы. Отношения политических кругов Финляндии с Германией и другими диктаторскими странами были довольно прохладными, а с СССР еще более прохладными, чем с Германией.

Обе эти страны были непопулярны также и в Западной Европе среди стран-победительниц. Поэтому не было неожиданностью, что они нашли друг друга и в 1922 г. заключили в Рапалло договор о тесном политическом, торговом и — негласно — военном сотрудничестве.

В период между мировыми войнами составной частью европейской политики был так называемый ирредентизм. Он зародился в Италии, правящие круги которой считали, что та часть Италии — Италия ирредента, которая еще не вошла в состав национального государства, — должна быть присоединена к нему. Подобные мысли возникали и в других странах. Венгрия не могла смириться с потерей Трансильвании, а Германию не устраивали границы, установленные Версальским договором. Италия и Австрия занимали противоположные позиции в отношении Южного Тироля, а место Польши на карте мира было вообще неопределенным. Закарпатская Украина, Тешен, Мемель, Вильно и некоторые другие были спорными территориями.

Проявлением европейского ирредентизма в Финляндии был карельский вопрос^14, но на государственном уровне он существовал лишь до начала 1920-х гг., а затем стал предметом увлечения молодежных движений. В европейском понимании финский ирредентизм был очень незначительным и невинным. С точки зрения СССР, он носил опереточный характер и давал хороший материал для политических шаржей.

Если финскую политическую жизнь межвоенного периода сравнить с европейской, то следует отметить, что она была довольно спокойной. Самым значительным политическим происшествием было убийство министра внутренних дел в 1922 г., которое было непосредственно связано с так называемым народным восстанием в Карелии. После этого несколько человек погибло во время подавления Лапуасского движения^15 в 1930 г. Уличных боев в Финляндии все же не происходило, смертные приговоры после 1918 г. не выносились. Так называемый мятеж в Мянтсяля^16 был, по сути дела, больше угрозой насилия и проявлением строптивости, чем действительным применением силы. Премьер-министр СССР Молотов язвительно высказался в 1930 г. по поводу «лапуасцев и папуасцев», которые даже похитили своего бывшего президента Столберга^17, но в действительности общественный строй Финляндии был безупречен по сравнению с любой другой европейской страной. С Советским Союзом его и сравнивать было невозможно, так как находящаяся там у власти коммунистическая партия даже в принципе не уважала закон и в то время проводила самую масштабную в европейской истории акцию — ликвидацию кулачества.

Тоталитарные движения были популярны во всей послевоенной Европе. Демократия была новым явлением в общественной жизни, и ее способность отвечать требованиям времени вызывала сомнения. В Финляндии же она была более сильной, чем где бы то ни было в Европе. Не стоит забывать, что там было всеобщее и равное, следовательно, распространявшееся и на женщин, право голоса. Оно вступило в силу в 1907 г., в других же странах к этому пришли лишь после второй мировой войны.

Вообще-то, демократия не была популярна среди интеллигенции, тем более среди радикалов. Правому же тоталитаризму симпатизировала довольно значительная часть интеллигенции во всех странах, от Хайдеггера и Юнгера до Пунда и Маринетти. И это несмотря на то, что гитлеровская национал-социалистическая пропаганда была совершенно низкопробной Поддержку, оказываемую интеллигенцией правому тоталитаризму, можно объяснить не превосходством ее аргументации а скорее собственной позицией интеллигенции: той же самой романтической антибуржуазностью, которая привела многих в лагерь левого тоталитаризма. Демократия же занимала оборонительные позиции и находилась в осадном положении, сомнению подвергалась прежде всего ее способность разрешить глобальные проблемы современности.

В отличие от Финляндии Советский Союз для интеллектуалов Западной Европы стал местом паломничества. По крайней мере, в период народного фронта сталинизм стал среди левых модой — radical chic, которая охватила сливки интеллигенции Англии и Франции. «Понимание» СССР и оказание поддержки ему считалось хорошим тоном. Информацию о голоде на Украине, о массовых расстрелах и насилии считали злобной пропагандой, диктатуру Сталина называли подлинной демократией, а вооружение армии и милитаризацию всего общества — настоящим пацифизмом.

Это «паломническое явление» изучалось и описывалось в разных связях. По мере того как сторонники левого тоталитаризма получили возможность бывать в стране, которую они считали идеальной, а самым известным из них такую возможность предоставляли охотно и часто, — оказывать на них влияние стало легко, как отметил изучавший эти вопросы Пауль Холландер. Гостям льстили, им показывали «потемкинские деревни». Эта «техника гостеприимства» все-таки не объясняет то вдохновение, с которым гости надлежащим образом оценивали увиденное. Побывавший в СССР, но изменивший затем свое мнение англичанин Мальколм Маггеридж дает следующее описание (цитирую по Холландеру):

«То, как они (англичане. — Я. К.) радовались по поводу всего увиденного и услышанного, и то, как они эту радость выражали, является, без сомнения, одним из чудес нашего времени. Среди них были истинные сторонники безболезненного убоя скота, которые со слезами на глазах взирали на здание ОГПУ, среди них были искренние сторонники пропорциональной избирательной системы, которые с вдохновением поддакивали, когда им разъясняли необходимость пролетарской диктатуры, среди них были верующие священники, которые с уважением посещали антирелигиозные музеи и листали атеистическую литературу, среди них были убежденные

Радикальным шиком (англ.). пацифисты, которые увлеченно наблюдали, как танки с грохотом шли по Красной площади, а бомбардировщики затмевали небо, среди них были серьезные архитекторы-градостроители, которые стояли перед наспех построенными и перенаселенными квартирами и шептали: „Если бы и у нас в Англии было что-нибудь подобное". Непостижимая доверчивость этих туристов, в основном людей с высшим образованием, удивляла даже советских чиновников…»

Следует отметить, что паломничество в Советский Союз, так же как и увлечение идеями коммунизма, стали модой среди интеллектуалов в 1930-е гг. Это вполне понятно, так как только в конце 1920-х гг. СССР начал преодолевать последствия революционной разрухи, к тому же этот процесс проходил под знаком серьезных уступок капитализму в рамках новой экономической политики (нэпа). С другой стороны, именно в это время в СССР были разрешены некоторые единичные проявления радикализма от свободного секса до жилищных коммун.

Начало первой пятилетки в СССР было ознаменовано радикальной политикой в государственном масштабе и началом массового террора. Именно в то время, когда западный мир сотрясал жесточайший экономический кризис, Советский Союз демонстрировал небывалые показатели экономического роста, утверждая, что это перевернет не только основы общества, но и психологию человека.

Информации о терроре на Западе было достаточно, а некоторую, как, например, по так называемым показательным процессам, даже не пытались скрывать. Советская диктатура, наоборот, бравировала тем, как она расправляется со своими противниками. Западные интеллектуалы, резко и с большим пафосом выступавшие против всех политических приговоров, выносимых в капиталистических странах, зачастую активно защищали и поддерживали приведение в исполнение смертных приговоров в СССР.

Террор, даже в виде показательных процессов, начался не в 1936 г., а еще в 1922 г. при Ленине, когда был инсценирован судебный процесс против эсеров, которых обвиняли в «организации голода».

Сталин внес свою лепту, начав в 1928 г. так называемое «Шахтинское дело», которое было инсценировкой по обвинению «инженеров-вредителей». За ним последовали «дел промпартии», «Дело трудовиков» и «Заговор Второго интернационала», в последнем обвиняемым было все западное реформистское рабочее движение, и одним из главных организаторов антисоветской интервенции назывался министр иностранных дел Франции Бриан, который был автором договора об отказе от войны как средства национальной политики — пакта Келлога-Бриана 1928 г.

Но подобные явно абсурдные обвинения не испугали интеллектуалов. Их поведение нельзя объяснить и тем, что нужно было выбирать между фашизмом и коммунизмом. Волна энтузиазма по отношению к СССР началась еще раньше. Например, среди авторов вышедшего в 1932 г. сборника, прославлявшего СССР, были такие известные писатели, как Генрих и Томас Манны, Иоганн Бехер, Эрвин Киш, Герхард Гауптман, Анатоль Франс, Анри Барбюс, Ромен Роллан, Андре Моруа, Бернард Шоу, Герберт Уэллс, Теодор Драйзер, Альберт Вильям Рис, Элтон Синклер, Джон Дос Пассос, Мартин Андерсен Нексе и др. Это лишь небольшая часть тех, кто проявлял искренний интерес к СССР и верил в него и которых СССР так же искренне поддерживал и использовал в своих целях в качестве так называемых «полезных идиотов».

Одним из факторов, который в какой-то мере объясняет нежелание интеллигенции замечать недостатки СССР, говорить о них или даже просто иметь точку зрения, была целесообразность, то есть считалось, что любая критика играет на руку врагу. Западные интеллигенты не хотели оценивать СССР со своей — буржуазной — точки зрения и публично критиковать его. Это можно понять, поскольку тоталитарная система не терпела никакой критики, а предполагала лишь безоговорочную верность также и со стороны «друзей». С точки зрения разума и морали, воздержание от критики по этим причинам нельзя, конечно, считать заслугой, но совершенно ясно, что это была лишь одна из причин слабости критики.

Многие оказались просто обманутыми.

Доктор Дж. Л. Джиллин, бывший председатель социологического общества США, совершенно серьезно воспринял советскую терминологическую новацию 1930-х гг., согласно которой речь шла не о «наказаниях», а лишь о «самозащите общества». Терминологические тонкости не очень-то утешали тех, к кому применялась «высшая мера самозащиты общества», то есть выносился смертный приговор. С 1932 г. так могли поступать даже в отношении 12-летних детей, если они «расхищали общенародную собственность» или если, страдая от голода, брали ими же самими выращенное и убранное зерно.

Западные интеллектуалы восторгались советскими образцовыми тюрьмами, как, например, тюрьмой в Болшеве, которая была исключением из правил. Они верили, что эта уютная привилегированная тюрьма перевоспитает находящихся там. Б. Шоу рисовал ситуацию так, что в Англии нормальные люди, попав в тюрьму, выходят оттуда преступниками. В России же попавшие в тюрьму преступники выходят на свободу нормальными людьми, и проблема там заключалась в том, что из советских тюрем не хотят уходить. По мнению Б. Шоу, в этих несравненных заведениях можно находиться сколько угодно.

Гости бывали не только в Болшеве. В огромном Колымском лагерном комплексе, который английский исследователь Роберт Конквест сравнил с Аушвитцем, бывало много гостей, и все без исключения восхищались великолепным лагерным театром и оркестром — ведь в лагере было огромное количество интеллектуалов. Один из гостей, вице-президент США Генри Уоллес, восхищался начальником лагеря Никишовым, называя его динамичным руководителем американского типа, и все учреждение произвело на него наилучшее впечатление.

Показательные процессы 1936–1938 гг. заставили содрогнуться даже больших друзей СССР, ведь тогда было официально объявлено, что практически вся старая большевистская гвардия, кроме Сталина, уже в первые послереволюционные годы, если не раньше, по заданию западных держав пыталась ликвидировать партию, уничтожить своих соратников, а также разрушить СССР. Абсурдность таких обвинений была понятна и ребенку. Кроме того, фальсификация некоторых доказательств была очевидна: например, обвиняемые признавались в том, что были в каком-то месте, где они быть явно не могли.

Но это, однако, не могло заставить многих, даже некоммунистических журналистов не поверить в инсценировку.

Писатель Элтон Синклер считал невозможным, что людей, прошедших царские тюрьмы, можно заставить признаться в том, чего они никогда не делали. Репортер «Нью-Йорк Тайме» Вальтер Дюранти в свою очередь уверял, что невозможно представить, чтобы Сталин, Ворошилов и Буденный приговаривали своих друзей к смерти, не получив убедительных доказательств их виновности. В целом показательные процессы получили большое количество яростных заступников, и можно предположить, что именно проявившийся на них небывалый цинизм тоталитарного государства скорее завораживал, чем отталкивал тех, кого в СССР привлекала именно его сила и бесцеремонный радикализм.

Культ личности, который оттолкнул многих интеллектуалов от различных авторитарных западных правительств, был, по мнению многих, естественным в СССР. У Сталина было множество обожателей. Посол США Дэвис верил, что Сталин был очень упрямый демократ, который не хотел делать никаких уступок авторитарности. Доказательством этого он считал «либеральную» конституцию 1936 г., которая ограничила власть Сталина и партии. По мнению Дэвиса, Сталин был и внешне очень приятным человеком. «Его карие глаза необыкновенно умные и добрые. Ребенок сидел бы с удовольствием у него на коленях, и собака бы отиралась рядом». Писатель Эмиль Людвиг, впервые увидев Сталина, оценил его как диктатора, которому он с удовольствием доверил бы воспитание своих детей. Епископ Кентерберийский, который встречался со Сталиным, также считал его хорошим человеком. Когда он высказал свою оценку Сталину, «его дружелюбная улыбка стала еще шире».

Кроме дружелюбия, все отмечали нетребовательность Сталина. Следует отметить, что это происходило до 1939 г., до того, как была опубликована его официальная биография, отредактированная им самим. Вероятно, эта книга была в свое время мировым рекордом проявления культа личности. Гитлер и Муссолини, не говоря уже о более мелких пророках, шли далеко позади.

Самый лучший портрет Сталина (с официальной точки зрения) написал французский писатель Анри Барбюс. Портрет посчитали настолько похожим, что книгу издали даже в СССР. Барбюс отличался исключительным легковерием. Он, вероятно, считал абсолютной правдой утверждения официальной пропаганды о том, что вредители подсыпали толченое стекло в еду рабочих.

В целом же в 1930-е гг. СССР мог лишь в течение какой-нибудь пары лет выглядеть хоть в какой-то степени поборником демократии, да и то при условии, что его сторонники не захотят углубляться в суть дел и не станут вспоминать прошлое.

После ликвидации кулачества и голода на Украине и в Казахстане наступила передышка. После чисток, последовавших за убийством Кирова, СССР в 1935 г. повернулся лицом к Западу и перенял тактику народного фронта. В следующем году он смело выступал на стороне испанских республиканцев, но в то же время начал проводить первые показательные процессы, причисляемые к так называемому «великому террору». В 1937 г. была принята Сталинская конституция, якобы закрепившая демократию, но в том же году в стране начался всеохватывающий террор.

В Европе же популярность СССР продолжала расти. По мере увеличения промышленного производства и возрастания мощи Красной Армии многие склонялись к тому, чтобы видеть в нем спасителя и противовес Германии. В конце 1930-х гг. СССР становится популярен в лучших колледжах Англии, из которых впоследствии рекрутировались советские шпионы. Когда в конце 1930-х гг. газета «Tulenkantajat» открывала финнам окно в Европу, она обратила внимание именно на сталинистов-интеллектуалов и «полезных идиотов», которых не нужно было долго искать, такое уж было время.

Лишь в Финляндии не слишком доверяли Сталину. Очень немногие финны, кроме некоторых представителей пролетариата, хотели видеть в Сталине спасителя от Германии. В интеллигентских кругах Финляндии европейский взгляд на Сталина отвергался. Была ли причиной тому особая мудрость и критичность или особая глупость и отсталость финнов, трудно сказать. Вероятно, всю проблему нельзя свести к такому вопросу, ее следует рассматривать в более широком аспекте, что и пытается сделать автор данной книги.

НЕВЗГОДЫ СТАЛИНИСТОВ

Чтобы цвести пышным цветом, сталинизм должен был производить идеальных сталинистов, в которых он испытывал постоянную потребность. Идеальным типом сталиниста был Бухарин, «любимец партии», как охарактеризовал его Ленин. Среди финнов можно назвать Ялмари Виртанена и Отто Вилле Куусинена, старым другом которого был Бухарин.

Хотя Бухарин в 1920-х гг. выступал против сталинской «генеральной линии», то есть против радикальной политики коллективизации, он полностью одобрил ее, когда стало ясно, что рискованная затея удалась, по крайней мере в чем-то. Когда впоследствии Сталин уничтожил Бухарина, то тому пришлось ответить за дела, которых он не совершал. В своем письме вождю Бухарин писал, что он признает «объективную» вину, то есть то, что он своей деятельностью препятствовал успеху политики партии, и поэтому объективно и заслужил вынесенный ему смертный приговор. Бухарин все же хотел подчеркнуть, что те обвинения, которые были выдвинуты против него, не соответствуют действительности в том смысле, что он не совершал того, в чем его обвиняли.

В сталинистском понимании правда имела классовый характер, и не важно было, соответствовала ли она действительности — существенным было то, насколько хорошо она служила делу. Так и в случае с Бухариным истинный смысл дела связывался лишь с тем, что в данный момент было выгодно целям партии — во всяком случае, по мнению ее руководства. Уже в 1931 г. Сталин давал инструкции историкам по этому вопросу. Когда некто Слуцкий попытался на основе документов указать на некоторые моменты из деятельности Ленина, Сталин сказал, что, когда речь идет об истории, только «архивные крысы» могут представить, что «бумажки» могут весить больше, чем генеральная линия партии.

Как жертвы, так и орудия сталинизма оказывались в своей роли в результате действий вождя, который мыслил общественными категориями, и лишь согласно им, а не личностным качествам, принимал свои великие решения. В СССР каждый был прежде всего членом своей группы: рабочий, крестьянин или представитель бывшего эксплуататорского класса; он был членом партии, беспартийным или сочувствующим; он представлял определенную национальность, пол или возрастную категорию; и лишь после этого у него были личные качества, которые, как известно, формировались именно на основе его «общественного положения». Можно было бы предположить, что с наступлением социализма в СССР, т. е. начиная с 1936 г., значение этих понятий начнет уменьшаться, но так было только в теории. Фактически же основы идеального социализма создавали на протяжении 1930-х гг., особенно в 1936–1938 гг., очищая, очищая и еще раз очищая партию от опасных и вредных элементов. Тогда особенно малы были шансы у человека, который получил образование до революции, который имел связи с капиталистическим миром, который был членом какой-либо другой партии, кроме ВКП(б), родители которого не были рабочими или крестьянами или который был не русским по национальности.

Во время «великого террора» таких людей часто ликвидировали, то есть убивали. Отношение большевизма как научного мировоззрения к убийству было абсолютно не сентиментальным — кроме как в пропагандистских изданиях, которые были рассчитаны на менее сведущего читателя. Физическое уничтожение было высшей формой борьбы, и у большевиков не было никакой причины пугаться этого. Отношение большевиков к террору зависело от того, и только от того, кому этот террор служил.

В качестве примера можно привести имевшее место в 1920 г. так называемое дело «маузеристов» КПФ. Часть членов партии, которым надоело подчиняться братьям Рахья, попыталась улучшить руководящий состав партии, убив несколько человек. Их могилу можно увидеть на Марсовом поле в Петербурге. Поскольку террор в этом случае применялся внутри своей партии, выступившая в качестве судьи большевистская партия осудила это и приговорила к тюремному заключению и даже вынесла один смертный приговор. Совершенно понятно, что в данном случае речь шла о споре между членами партии и ее руководством, но поскольку объективно это было не в интересах партии, а в интересах ее врагов, то убийство объявили белогвардейской вылазкой а убитых, которых стали называть «августовскими коммунарами», объявили мучениками и жертвами капитала и торжественно похоронили в Петрограде на Марсовом поле. На похоронах присутствовали сливки большевистской партии. На надгробном камне написали, что в их мученической смерти виновен «международный капитал».

Участие в этом — объективно неверном и опасном — террористическом акте не означало окончательного выхода из партии. Многие «маузеристы» вернулись в партию, а когда многих из них расстреляли в 1937–1938 гг., то не из-за причастности к террористическому акту 1920 г., а по фиктивному обвинению в связях с буржуазной Финляндией.

Сталинская машина террора стирала в порошок всех тех, в ком социалистическое общество больше не нуждалось. Как отметил Габор Риттерспорн, в период подготовки к переходу на более высокую ступень развития общества различные преступные и некачественные элементы ликвидировались в массовом количестве.

Операции планировались по категориям, а не по личностным признакам. Сталинский палач мог бы повторить слова, сказанные своей жертве одним американским экранным коллегой: «Здесь нет ничего личного». С точки зрения жертв, дело обстояло иначе. Примером человека, который не понимал справедливости своего уничтожения, был Рагнар Руско (Нюстрем), писатель и актер, живший в Петрозаводске, который писал душераздирающие письма из арестантских вагонов и из лагеря своей молодой жене и детям, а также руководству партии. Руско стремился как можно лучше служить рабочему классу Советской Карелии и выполнял все, что ему поручалось. Теперь же его судили за то, что, оказывается, вся его деятельность, направленная на развитие финской культуры в Советском Союзе, была по своей сути вредительством. Он недостаточно хорошо знал русский язык, чтобы служить на пользу всего пролетариата России.

Судьбу Руско разделили многие, и сохранившиеся в архивах письма, в том числе и прощальные письма самоубийц, доказывают, что бухаринское отношение к партии в момент последнего испытания не было легким делом. Многие, правда, клялись оставаться до самой смерти верными той силе, которая их уничтожила.

Почему Сталин уничтожал людей, которые искренне поддерживали его? Происходило ли это потому, что он был болезненно недоверчивым? Был ли вождь одержим такой же манией величия, как и древнеримские правители? Или все это было вызвано желанием удовлетворять свои садистские наклонности?

Если мы хотим составить полное представление о Сталине, то разъяснения на личностном уровне необходимы, но в то же время нужно учитывать и те социально-психологические факторы, ту атмосферу, в которой проходили репрессии. Но, с моей точки зрения, даже этими факторами невозможно объяснить то, что Сталин был способен уничтожать своих искренних сторонников.

В какой-то мере объяснение этому можно найти в том, что Сталин мыслил научными, точнее, общественно-научными категориями.

Общеизвестно, что Сталин восхищался Иваном Грозным, который ослабил влияние целого общественного класса — бояр. Однако подражание своему идеалу было у Сталина неполным: религия мешала Грозному. Он не довел своих начинаний до конца, так как был суеверным и считал, что должен отвечать перед богом за каждого уничтоженного им человека.

Сталин же был другим. Поскольку он искренне верил в то, что в основе общественного развития лежит классовая борьба, то он не мог даже представить, что к социализму можно перейти при помощи голосования и что остатки эксплуататорских классов в одночасье изменят свое отношение к социализму. Выступая весной 1937 г. со своими известными речами о борьбе с двурушниками и улучшении партийной работы Сталин разъяснял, что нельзя верить речам «двурушников». Они наперебой восхваляют генеральную линию партии, но в душе противятся ей. Они могут даже работать хорошо, и может даже казаться, что они приносят пользу делу строительства социализма, но в решающий момент они готовы предать.

Каким же способом можно было «выкурить из щелей и уничтожить» врагов, если они ничем не отличались от обычных людей или даже заслуженных и полезных граждан?

По мнению Сталина, способы были. На практике основным критерием в списке грехов ликвидируемых становилась предыдущая деятельность. Те, кто принадлежал к «мелкобуржуазным» партиям, как, например, к меньшевикам и эсерам или же финским социал-демократам, составляли группу, подлежащую ликвидации. Так же относились и к национально-патриотической интеллигенции, с интересами которой считались при нэпе При партийных чистках особым отягчающим вину обстоятельством было сокрытие классового происхождения, ибо это означало попытку проникновения вражеской агентуры в тыл передового отряда пролетариата.

Сталин прекрасно понимал, что если врагов уничтожить целым классом, то вместе с ними погибнет и большое количество друзей. Но это было не важно, ведь «когда лес рубят — щепки летят», — говорил еще учитель Сталина Ленин. Сталин был последовательный ученик и верил в науку. Он знал, что вождя боялись и льстили ему, но чаще все же ненавидели, о чем свидетельствуют рапорты о настроениях и анонимные письма. Террор был способом, с помощью которого можно было хотя бы на время сломать сопротивление общественных групп, но Сталин хотел большего, он стремился к новому обществу и поэтому вынужден был уничтожать не только врагов.

В общественных науках Сталин придерживался почти безукоризненной научной методологии. Она основывалась на коллективном мышлении, при котором существенными считались структурные изменения, а не изменения в человеческом сознании. Понятно было, что последнее неизбежно следует из предыдущего, но эта связь не могла быть обратной. Поэтому было совершенно не важно, что думает тот или другой человек, важно было то, что должен думать тот коллектив, к которому он относится. Научное обоснование можно было строить только на классовом интересе, а не «на мнении».

Если мы поймем это, то нам легко будет понять и то, что Сталин без всяких проблем мог сотрудничать с представителями буржуазии, которые никогда и не утверждали, что поддерживают «генеральную линию», но для которых полезная, по мнению Сталина, политика также могла бы быть полезна. Такими буржуазными политиками были, например, Паасикиви и Кекконен. Совершенно в ином положении были финские коммунисты в СССР в 1930-е гг. То, что вождь финских коммунистов Куллерво Маннер был сыном священника и братом губернатора Выборгской губернии, вряд ли имело решающее значение, ведь он и не скрывал свое прошлое. Вероятно, хуже было то, что он был бывшим социал-демократом и был финном, а также то, что он родился и вырос в Финляндии. И вероятнее всего, решающей причиной для ликвидации было его положение в руководстве компартии, пусть даже это и была ничтожная эмигрантская партия. Конечно, и обычных рабочих ликвидировали тысячами, но для подобных Маннеру положение было безнадежным. То, что Отто Вилле Куусинен уцелел, могло быть чистой случайностью.

Примером того, как функционировал механизм сталинской социальной инженерии, может послужить судьба Ялмари Виртанена.

Виртанен был финном, но судьба его тесно переплелась с советской страной и ее судьбами. Он участвовал в гражданской войне в России и дошел до Сибири. Когда в Восточной Карелии стали создавать финноязычную литературу, Виртанен быстро занял ведущее положение среди карельских литераторов, он стал председателем союза пролетарских писателей Карелии и получил звание народного поэта Карелии. Произведения Виртанена читал в переводе сам Максим Горький, который высоко оценил их и охарактеризовал его как «сатирика по отношению к прошлому, сурового реалиста по отношению к современности и революционного романтика по отношению к будущему». Именно таким и должен был быть пролетарский поэт.

Когда соцреализм вытеснил пролетарских писателей, творчество которых противоречило генеральной линии партии, Виртанен оставался на плаву и даже стал председателем союза писателей Карелии.

В 1936 г. Виртанена чествовали как гения. Сам он в это же время опубликовал стихотворение о Сталине, в котором говорилось:

Радостью наполняется мое сердце каждый раз,

Когда я вижу, как прекрасна наша отчизна,

Когда в каждом нерве ее живет движение напильника и кисти,

Стального орла и танка — и у музы та же цель,

Та же радость звенит: та радость звенит оттого,

что под руководством Сталина страну можно сделать такой счастливой.

Можно ли назвать какую-нибудь из республик,

Которая бы зачахла при советской власти!

Нет. К чудесному социализму они стремятся,

И сказочный прекрасный сад в цвету они напоминают,

Где садовник Сталин.

Язык стихотворения будет понятным, если иметь в виду что оно вышло в свет в 1936 г.

С построением социализма в финский язык Восточной Карелии вместо чисто финского «neuvostot» вошло слово «sovetit», обозначающее «советы», в соответствии с чем советских писателей стали называть «sovetittikirjaailijat». Стали употреблять также такие слова, как «revolutsio» «pjatiletka», «roodina» и др. Тем самым от финского языка хотели отвести тяжелое и не сулящее ничего хорошего обвинение в том, что этот язык по своему характеру является буржуазным.

Так утверждали прежде всего профессор Д. В. Бубрих и его ученики, и в целом это соответствовало основному направлению советского языкознания. Тогда в советском языкознании царил академик Н. Я. Марр, который учил, что язык имеет классовый характер, то есть что язык, являясь частью надстройки, отражает классовые противоречия и служит нуждам правящего класса.

Рассуждая логически, Бубрих пришел к выводу, что в буржуазной Финляндии финский язык должен был быть по своему характеру буржуазным, и если на нем говорили в Восточной Карелии, да еще и заставляли карелов говорить на нем, то тем самым распространяли буржуазную идеологию. Финны действительно были ревностными стилистами и придерживались тех же взглядов, что и Э. Н. Сетяля и другие финские ученые авторитеты в этой области. После того как в 1935 г. «местный национализм» в Карелии был разгромлен, финнам пришлось отступить от национальных позиций, что, в частности, привело к тому, что финский язык стал быстро обогащаться новыми, несомненно пролетарскими словами. Поэтому Виртанен, слагая стихи в честь страны советов и ее вождя, употреблял такие новообразования.

Мартовский пленум 1937 г., наметивший программу большой чистки, положил начало кампании самокритики, целью которой было покончить с «идиотской болезнью беспечности» и ее последствиями. Драматическим фоном принятия этого решения был показательный судебный процесс против Бухарина и некоторых других руководителей, где доказывалось, что они являются пособниками Троцкого. Обвиняемые признались, что занимались разными видами вредительской деятельности, начиная с покушений и взрывов шахт до шпионажа и продажи военных секретов. Совершенно понятно, что поэта Ялмари Виртанена возмущало и ужасало такое злодейство:

«Троцкисты присасываются как пиявки к цветущему телу, Они отравили и предали нашу советскую страну и суровая рука встала на их пути и ударила по отвратительному змеиному кубку По сравнению с троцкистами невинными младенцами кажутся Каин и Пилат. Этим убийцам трудно найти прообразы, если даже перерыть все архивы истории Место этих трупных червей под землей, куда их следует втоптать. Когда мы от них избавимся, очистится воздух и легче будет дышаться нашей стране».

Возмущение Виртанена могло быть абсолютно искренним. Ведь действительно было чем возмущаться. Самокритика развивалась успешно, и кто бы мог догадаться, что все, даже мельчайшие, подробности могут оказаться жизненно важными и даже личное может быть политическим? Ведь даже Сталину это открылось только на этих процессах.

Как Сталин и предполагал, весной 1937 г. все каялись в грехах по всей необъятной Советской стране и даже в партийном и советском аппарате. Каялись все, в том числе и Виртанен, и другие финские писатели.

Финны могли бы и не каяться, ссылаясь на то, что то, что сейчас называлось «национализмом», было в свое время частью программы строительства социализма, одобренной сверху и известной под названием политики карелизации. Финны могли бы и не каяться еще и потому, что им в любом случае была уготована массовая ликвидация, но они пока еще не понимали этого.

Те финны, которые хотели быть хорошими большевиками, признавались в своих прегрешениях потому, что признание было обязанностью каждого большевика, он должен был сложить оружие перед партией. Финны, когда-то посещавшие конфирмационную школу, вероятно, помнили, что еще Лютер говорил, что только после покаяния человек мог надеяться на отпущение грехов. Судя по воспоминаниям, даже среди финнов находились такие, которые считали, что они не заслужили всех прелестей социализма, так как считали, что в них столько пережитков прошлого, что все они действительно нуждаются в тюремном сроке на десяток лет.

Каковы бы ни были мотивы Ялмара Виртанена, свое поэтическое кантеле он настраивал на актуальную ноту для служения советской власти. В 1937 г. в одном из последних вышедших на финском языке номеров газеты «Красная Карелия» было опубликовано и стихотворение Виртанена «Предвыборная песня»:

… такая чистая мелодия рвется из груди.

ПАРТИЯ — наш выборный лозунг,

РОДИНЫ счастье и защита ее.

Вновь сегодня наш великий народ тверд как сталь,

И как скала СТАЛИН отражается во всем.

Вскоре после этого Виртанена не стало. Его арестовали, осудили и расстреляли, как и тысячи других финнов. В Карелии вождь уничтожал буржуазный национализм, которому не было больше места в социалистическом обществе. Непосредственно уничтожением занимался подручный наркома внутренних дел Ежова Ваковский, который говорил, что уничтожит «под корень всех шпионов, вредителей и диверсантов». Ваковский очень напоминал своего шефа Ежова, которого превозносили за то, что у него «слово не расходится с делом» — ведь такой человек был прямой противоположностью политическим двурушникам.

Виртанен, который был спокойным человеком и любил прелести жизни, согласно обвинениям, все же попустительствовал гнилому либерализму, хотя на словах и был готов «втаптывать в землю трупных червей». Теперь было время других людей.

Людей, подобных Ежову и Ваковскому, использовали в качестве палачей некоторое время, после чего ликвидировали.

Возникает вопрос, почему ликвидаторов в свою очередь нужно было ликвидировать, ведь в 1937 г. Ежов был объектом поклонения, его ставили в пример каждому советскому гражданину? Ответ на этот вопрос будет в некотором роде спекулятивным, но в принципе все это было в духе сталинских методов: так же как и во время коллективизации, вождь не принуждал своих подчиненных к «перегибам», чтобы тем самым получить ожидаемый «научно» обоснованный результат. И так как, согласно сталинской методике, работа выполнялась чужими руками, то можно было исполнителей этой грязной работы затем наказать за допущенные ими ошибки, за которые вождь ответственности не несет. Такие расправы пользовались большой популярностью и были легким способом сделать народ более счастливым. Можно, однако, задать вопрос, почему вождь так расточительно ликвидировал тех, которые явно были самыми последовательными и верными его слугами?

Можно предположить, что как диалектик Сталин предвидел, что у этой группы есть свой срок. Свою миссию она выполнила хорошо, но лишь после того, как она будет ликвидирована, можно было ожидать, что широкие массы вновь будут доверять властям. Таким образом, чекисты великого террора были своего рода мучениками большевизма, которые должны были своей кровью оросить почву идеального общества.

События в Карелии также развивались по обычному сценарию: руководителя местного НКВД Матюшенко признали вредителем и ликвидировали после того, как под его руководством была проведена кровавая бойня.

Отто Куусинена можно, вероятно, считать самым ярким антигероем в истории Финляндии. Сегодня его история, конечно, представляется комедией, если не фарсом. Однако в течение десятилетий она грозила стать трагедией для всей страны.

Куусинен — единственный финн, погребенный в Кремлевской стене, и, вероятно, также единственный из финнов, в честь которого названа улица в Москве. Когда его на старости лет ввели в члены Политбюро ЦК КПСС и ему выпала честь редактировать учебник «Основы марксизма-ленинизма», многие могли подумать, что это действительно значительный деятель в государственной иерархии.

Это мнение поддерживали в особенности воспоминания Арво Туоминена, которые в 1950—1970-х гг. для широких слоев финского народа были самым значительным информационным источником по истории СССР. В коммунистических кругах Куусинена, за неимением лучшего, превозносили как великого вождя финского народа, и в 1970-х гг. в среде радикальной студенческой молодежи был популярен лозунг «Вперед по пути, указанному Отто Вилле Куусиненом!». Лииса Линсио опубликовала работу об активной деятельности Куусинена при смене курса Коминтерна в 1930-х гг. на тактику народного фронта.

Как отмечает Киммо Рентола, у куусиненского протеже Туоминена были свои причины превозносить своего учителя и подчеркивать его роль. Свои, трудно объяснимые с точки зрения здравого смысла, причины любви к Куусинену были и у радикалов 1970-х гг. В послевоенный период у КПФ был очень небольшой выбор великих людей. На самом деле почти все, кроме Куусинена, были уничтожены, остальные, кроме Туоминена, умерли своей смертью.

Из имеющихся теперь в нашем распоряжении источников явствует, что роль Куусинена в сталинском Советском Союзе была чрезвычайно мала. Высказываемая иногда мысль о том что это был самый влиятельный политик из всех когда-либо живших финнов, является просто фантазией.

Утверждения Туоминена о том, что Куусинен был близким помощником Сталина и партийным теоретиком, не подтверждаются архивными материалами.

Датчанин Нильс-Эрик Розенфельд, который изучал секретариат Сталина, почти не обратил внимания на Куусинена Знаменитый классик истории Коминтерна и Советского Союза Э. Карр видит в Куусинене лишь ничтожного безликого человека, способного только поддакивать. Хотя Айно Куусинен в своих воспоминаниях и свидетельствует, что Куусинен отдыхал вместе со Сталиным, это происходило в те времена, когда Сталин еще не был тем корифеем, каким он стал впоследствии. Книга посетителей кабинета Сталина содержит лишь пару упоминаний о визитах Куусинена в конце 1930-х гг., в то время, когда готовилось решение по вопросу о Финляндии.

Куусинен, конечно, играл определенную роль в сталинском СССР, но она ограничивалась Коминтерном. Коминтерн, который Сталин распустил в 1943 г., в 1930-х гг. был абсолютно несамостоятельной и неавторитетной организацией, важнейшей задачей которой было передавать указания Кремля и деньги коммунистам и их приспешникам в разных странах. Во времена народного фронта он совершенно потерял свое лицо. Пытаясь возродиться в в 1939–1941 гг. в борьбе за Германию и против стран Запада, он столкнулся с сопротивлением им самим же созданного народного фронта. В 1943 г. Коминтерн можно было распустить без всяких церемоний, ведь деньги можно было передавать и другим путем.

Первым пятном в политической биографии Куусинена было поражение красной Финляндии. Попев некоторое время песни Бельмана в осажденном Выборге, Куусинен сбежал в Россию вместе с другими руководителями красных. Рядовые участники восстания пытались воспрепятствовать тому, чтобы руководители, создавшие эту ситуацию, бежали от ответственности. Их все же удалось уговорить, убедив в том, что рядовые участники не пострадают, в то время как руководителям в интересах дела необходимо спастись. Бегство Куусинена из Выборга было вполне понятным. Сдавшись в плен, он бы непременно лишился жизни. Однако оставшимся в живых было чрезвычайно трудно нести психологическую ответственность за случившееся. Записки Юрье Сиролы свидетельствуют, что для многих это было очень мучительно. После того кровопролития, к организации которого приложил руку Куусинен вместе с другими вождями социал-демократии, было уже невозможно забыть все и вернуться к повестке дня и просить забыть обо всем.

В принципе выход мог быть двояким. Можно было признать, что была допущена ужасная ошибка и что правильным был бы путь мирного западного социал-демократического развития. Другой возможностью было заявить, что решение в принципе было правильным и даже необходимым. Насилие также не было ошибкой. Ошибкой было то, что оно было недостаточным.

Отто Вилле Куусинен выбрал второй тип объяснения. В своей брошюре «Самокритика финской революции» он делает крайние выводы. В революцию нельзя играть, здесь нужно жертвовать всем. Это означало то, что не стоит подсчитывать жертвы, размах дела оправдывал возможные жертвы, как свои, так и чужие.

Это был наказ Ленина, который затем последовательно выполнял Сталин, а также в меру своих сил и Куусинен, «герой Финской революции», как его иронично называл Троцкий.

Куусинен никогда не пытался ставить палки в колеса генеральной линии партии. Он не протестовал и тогда, когда она поглотила его лучших друзей и даже членов его семьи. Вероятно, будет преувеличением утверждать, что Куусинен принимал активное участие в уничтожении своей партии, как высказался Ханну Раутакаллио. Но в то же время совершенно ясно, что он ничего и не предпринимал, чтобы воспрепятствовать этому.

Сомнительно, что Куусинен смог бы чего-нибудь добиться, но сделать что-то он, конечно бы, смог. Он мог, например, хотя бы отказаться быть прислужником тирании, характер которой он как умный человек должен был понимать. Это, вероятно, было бы для него гибельно, но, во всяком случае, почетно.

Вместо роли героя, Куусинен выбрал роль главы марионеточного Териокского правительства, которое вскоре превратилось в фарс. Зато в качестве номинального главы Карело-Финской социалистической республики Куусинен имел честь участвовать в различных карикатурных церемониях, как, например, принятие прибалтийских республик в состав СССР. Но в любом случае ценой личного унижения Куусинен сохранил жизнь. Возможно, это было чистой случайностью, но вполне вероятно, что в Куусинене видели и какую-то пользу, как предполагает Киммо Рентола. На практике он мог заниматься «Калевалой» и развивать свое учение о роли ненависти на службе прогрессу человечества. Он применил свою теорию на практике в литературной критике, разгромив после войны роман Кайсы-Мирьями Рюдберг именно из-за отсутствия в нем ненависти. Тема «Святая ненависть — святая любовь», психологически, вероятно, объяснима в свете становления личности Куусинена, а также того стремления к мести, которое проявляется в его статьях военных лет.

Как поэт Куусинен восхищался «торпедой» — смельчаком который бросался в бой, жертвуя всем и не думая о последствиях. Сам он, однако, был далек от своего идеала, ибо всегда старался выбрать наиболее безопасный путь.

Можно сказать, что, наряду с Маури Рюома и Инкери Лехтиненым, Куусинен является самым рьяным сталинистом в истории Финляндии, хотя он и сильно отличается от них.

Политическая карьера Куусинена создает впечатление о нем как о скользком оппортунисте, хотя нет причин сомневаться в его смелости. Проникнув тайно в Финляндию в 1919 г., он действительно подвергал себя большой опасности, хотя вынесенный ему смертный приговор вряд ли мог быть приведен в исполнение в то время. Поэтому еще сильнее бросается в глаза его постоянное и полное смирение перед партией.

Если бы линия Куусинена победила в Финляндии в 1930-х или 1940-х гг., то она породила бы сотни, а может, даже и тысячи подобных людей. После смерти Сталина такая трагедия произойти уже не могла. В 1970-х гг. «путь, указанный Отто Вилле Куусиненым», мог оказаться только фарсом.

ПОДОПЫТНЫЕ КРОЛИКИ

После гражданской войны весной 1918 г. из Финляндии в Советскую Россию бежали тысячи людей. Кроме руководителей восстания, среди них было довольно много рядовых участников и даже женщин. Общее число неизвестно, но можно предположить, что оно приближалось к десяти тысячам. Часть беженцев довольно быстро вернулась обратно, но большая часть осталась и пыталась по мере возможностей устроить свою жизнь в новых условиях.

Новые условия в принципе были идеальны: ведь в России власть теперь принадлежала рабочим, там удалась та революция, которая в Финляндии потерпела поражение.

Красные финны не очень хорошо понимали, что такое большевистская революция, но все-таки они знали, что она была социалистической. Довольно неопределенной была также и неудавшаяся финская революция, которую начинали с «демократических» преобразований, а в дальнейшем собирались осуществлять социалистические преобразования в условиях демократической диктатуры.

По сути дела, большевистская революция на практике была проявлением такой же неопределенной и шаткой прагматической политики, единственным и вполне последовательным принципом которой было сохранение диктатуры одной партии.

Мнения беженцев о большевизме, так же как и о восстании 1918 года, были противоречивыми. Среди них резко выделялся авангард, к которому относились те, чьи выводы были радикальными: О. В. Куусинен, Куллерво Маннер, Юрье Сирола, Лаури Летонмяки, Ээро Хаапалайнен и некоторые другие В 1918 г. они вступили в новую, созданную в Москве КПФ.

Выводы многих были, вероятно, такими же, как и у Куусинена, который даже в своей самокритике расценивал главную ошибку 1918 года как отсутствие жесткости. Большевизм же был течением, которое осмеливалось делать крайние выводы и осуществлять их на практике. Таким образом, и КПФ стала по своему характеру большевистской партией, линия русских товарищей была для них примером во всем, так же как и для всех других партий, входящих в основанный в 1919 г. Коминтерн.

Осенью 1918 г. красным показалось, что подвернулся случай отомстить. Когда Германия вышла из войны и деморализованные войска ушли с оккупированных территорий, в этот вакуум хлынули большевики. Так случилось в России, в Прибалтике и на Украине, так же хотели сделать и в Финляндии. Но в Финляндии ничего не получилось, хотя из-за границы усердно раздавали советы и даже обещали помощь. Вместо немцев на поддержку белой Финляндии, и без того прочно стоявшей на ногах, вскоре прибыл британский флот.

Стороной прошел и конфликт рубежа 1921–1922 гг., когда финские добровольцы помогали и руководили народным восстанием в Карелии. Лишь беженцы в Куолаярви (на территории Финляндии) весной 1922 г. организовали так называемый «Сальный мятеж». Когда затем и восстание 1923 г. в Германии потерпело неудачу, не оставалось ничего другого, как смириться с мыслью, что буржуазная Финляндия будет существовать еще долгие годы. К революции в Финляндии все же стремились, по крайней мере на словах, и финнов обучали именно для этого на так называемых курсах красных офицеров в Коммунистическом университете национальных меньшинств Запада, а также в Ленинской школе. Но от мечты, подобной мечте Эдварда Гюллинга о единой Скандинавской социалистической республике, в которую входили бы также Финляндия и Восточная Карелия, после 1923 г. пришлось отказаться до лучших времен. В результате героического периода военного коммунизма Советская Россия потерпела полную экономическую катастрофу, и ей пришлось искать для себя хоть какое-то место среди государств Европы. Ее целью всегда оставалась мировая революция, и никогда до горбачевской перестройки она не ставила как окончательную цель мирное сосуществование с другими государствами. Так называемое мирное сосуществование могло быть для Советского государства лишь одним из многих средств, когда между двумя общественными системами шла борьба не на жизнь, а на смерть. В годы нэпа (1921–1928) Советский Союз как государство никогда не был особенно агрессивен ни во внутренней, ни во внешней политике, но для этого была и веская причина, а именно та, что у него не было сил для более активной политики, хотя интерес и стремление были, о чем свидетельствуют хотя бы «Сальный мятеж» 1922 г. и попытка захвата Эстонии в 1924 г.

Форпостом финнов в соседней стране стала созданная в 1920 г. Карельская Трудовая коммуна. Как известно, она была создана после того, как на мирных переговорах в Тарту финны потребовали для Восточной Финляндии права на самоопределение. В 1920 г. в коммуне насчитывалось 143 000 жителей, из которых карелов было 59,8 %. Финнов можно было перечесть поштучно, их было 919 человек, или 0,6 %.

Когда мирный договор был заключен, коммуна, по мнению Олонецкого областного комитета, уже выполнила свою миссию, и ее можно было распустить. Однако финское руководство придерживалось иного мнения и победило в борьбе за власть. В 1923 г. коммуна была преобразована в Карельскую Автономную Социалистическую Республику и благодаря перенесению границ уже тогда получила большинство русского населения. В конце 1924 г. только 40,6 % населения автономной республики составляли карелы, количество же финнов было совсем незначительным — 0,5 %. Но это вовсе не препятствовало тому, чтобы переезжающие в республику финские эмигранты занимали прочное положение в правительстве республики. С начала 1920-х и вплоть до середины 1930-х гг. пост как партийного руководителя, так и «премьер-министра», то есть председателя Совета Народных Комиссаров, занимали финны. Последнюю неблагодарную должность занимал бывший доцент Хельсинкского университета Эдвард Гюллинг. В этот период многие другие высокие должности также принадлежали финнам.

Финских эмигрантов с самого начала согревала мысль о присоединении Восточной Карелии к красной Великой Финляндии, которая в свою очередь была бы частью более крупного мирового социалистического сообщества. Поэтому они очень естественно ввели в обращение финский язык в качестве «народного языка» республики. Это была старая идея, так как инициаторы национального пробуждения Беломорской Карелии еще на рубеже веков считали себя финнами. На финском языке без особых проблем можно было общаться в Беломорской Карелии, которая, правда, составляла лишь небольшую часть Восточной Карелии. Южнее ситуация была совсем иная Ливики и людики, не говоря уже о вепсах, не очень-то понимали финский язык, и с их точки зрения новый «народный язык» не облегчал им жизнь. Овладение приемлемым финским языком требовало больших усилий и душевных мук, поэтому оставался невыученным русский язык, который для простого народа был ненамного труднее, но зато намного полезнее, ведь на нем говорили во всей огромной Советской стране.

В 1920-х гг. в СССР в так называемых национальных областях проводилась политика выдвижения местного населения (коренизация). Ее основной идеей было усиление классовой борьбы в этих областях.

Согласно марксистскому мышлению, все прогрессивное рождается в борьбе, и в 1920-х гг. — когда официально социализм в СССР еще не был построен — следовало максимально развивать именно классовую борьбу. Поэтому в СССР придавали большое значение пропаганде идей Маркса и Ленина на всех языках, что в какой-то мере соответствовало тезису Лютера о поголовном изучении Библии. Таким образом, для многих народов была создана национальная литература и введено школьное обучение на родном языке. Для национальной политики СССР было, конечно, важно, чтобы классовая борьба осуществлялась внутри всех национальных групп так, чтобы не возникла ситуация, при которой новая власть рассматривалась бы на территориях малых народов как русский импорт и носила отпечаток чужеземности. Поэтому официальной политикой с начала 1920-х гг. стало выдвижение собственных руководящих национальных кадров, которые организовывали массы на классовую борьбу и строительство социализма. Сверху даже спускались нормы этой выдвиженческой политики, которые означали прямое предпочтение местного населения в ущерб русскому. В Восточной Карелии эта «местническая» политика официально называлась «карелизацией», но на практике она означала финнизацию. Поскольку финские товарищи оказались в среднем лучше образованными и организационно более закаленными, чем карелы, они удостаивались чести быть избранными на руководящие посты как представители коренного населения. Вскоре финны «в качестве коренного населения» стали большими партиями прибывать в Восточную Карелию, где до революции жили лишь отдельные финны.

Настоящая переселенческая волна поднялась в начале 1930-х гг. Восточная Карелия нуждалась в притоке населения, в частности, для лесной промышленности, которая была одной из ключевых отраслей пятилеток. Древесина была необходима для экспорта и для строительства, а также для производства бумаги для быстро растущих нужд культуры и пропаганды. Руководство Восточной Карелии стремилось привлекать туда на жительство в первую очередь финнов и карелов, но получилось иначе. В 1933–1938 гг. в республику переехало около ста тысяч человек, из которых основную массу составляли русские, украинцы, татары и представители других народов СССР. Правда, и численность финнов увеличилась. Если в 1926 г. финнов в Восточной Карелии было лишь 2500 человек (1 %), то в середине 1930-х гг., по подсчетам Маркку Кангаспуро, их было уже около 20 000, если учитывать и не имевших гражданства перебежчиков.

Так называемые перебежчики заслуживают особого упоминания. Из Финляндии в годы кризиса люди уезжали в массовом порядке, по большей части молодые, но нередко и семейные. Их путь к границе иногда проходил по лесам, но чаще по морю, на лодке из района Котки на западное побережье Ингерманландии. Перебежчиков было чрезвычайно много — по предположению Ауво Костиайнена, вероятно, около 15 000, что означало, что финны представляли собой самую большую группу прибывших подобным образом в Россию иностранцев, хотя и поляков было примерно столько же. Перебежчиков привлекали туда широкий каравай и «власть рабочих». Рассказы о прелестях зарубежной жизни передавались на финском языке по Петрозаводскому радио, газеты и книги тоже рассказывали о чудесных условиях жизни и справедливости системы. В основном они издавались за границей, но подобное печаталось и в Финляндии, и в Швеции, и в Америке. В 1937 г. количество перебежчиков в Восточной Карелии, по сведениям НКВД, составляло около 7000.

Поскольку одной из основ сталинизма, как было отмечено, было стремление к максимальному контролю над подданными, естественно и даже неизбежно этот же принцип стали распространять и на людей, которые прибыли прямо из стана «классового врага». Все перебежчики оказывались сначала в фильтрационных лагерях, где пытались разоблачить агентов чужого государства — которых действительно обнаружилось некоторое количество., — и после этого их размещали на достаточном расстоянии от погранзоны, часто в глухих, изолированных местах, и распределяли на работы, наименее безвредные с точки государственной безопасности. Эти далекие лесопункты на практике оказывались лишенными даже самого необходимого: не было посуды, хлеба, керосина, да и ничего другого, не говоря уже о медицинском обслуживании и культурном досуге. Перебежчики явно были низшей кастой финнов в Восточной Карелии, ведь они уже сами по себе были подозрительны, у них не было славной репутации политических беженцев, как, например, у красных 1918 г. — политическим беженцам СССР уже по своей конституции обязывался предоставлять убежище, — не было у них и таких денег, и профессионализма, как у американских финнов, благодаря чему последним часто удавалось устроить свою жизнь более или менее сносно. Участью перебежчиков почти без исключения была суровая нужда, бездонное отчаяние и горечь, часто болезни и смерть детей от голода. Бесчисленные письма, разосланные ими в различные инстанции — в газеты, партийные органы, к руководству, которые и сейчас можно прочитать в разных российских архивах, свидетельствуют об их глубочайшем разочаровании.

Следующей большой волной финской иммиграции, по времени совпавшей с перебежчиками, но резко от них отличавшейся, были американские финны^18.

Как говорится в старом анекдоте, компартия США состояла на 70 % из финнов, на 20 % из негров, а остальные были агентами ЦРУ. Это, возможно, преувеличение, но доля правды в этом есть. Финны не зря считались в Америке радикалами. Уже в начале 1920-х гг. в Россию приехало несколько энтузиастов строить социалистическое общество, которые довольно хорошо преуспели в этом. В Южной России, на Дону одной из самых преуспевающих была коммуна «Kylvaja» («Сеятель») из Сиэтла. Билл Копеланд писал, что «паломники» приезжали и в Восточную Карелию с благими намерениями, но их производственная деятельность закончилась, едва успев начаться, а оборудование поржавело и пришло в негодность.

Основная масса переселенцев прибыла в начале 1930-х гг. все же в результате настоящей вербовки, так как установленные для Карельской автономной республики планы лесозаготовок предполагали наличие довольно большого количества новой рабочей силы, которая должна была быть еще и профессионально подготовленной.

Таковая нашлась в Америке и, как замечательно показал в своем исследовании Рейно Керо, она принесла с собой новую лесозаготовительную технологию. Даже уже новая разновидность пилы — pokasaha-лучковая пила — и топор смогли значительно улучшить производительность труда в лесу. Правда, это еще не отвечало честолюбивым целям центрального руководства, согласно которым работы должны были быть механизированы и даже электрифицированы. В небольших размерах предпринимались попытки осуществлять механизацию, но это не принесло ожидаемых результатов.

Тем не менее в 1931–1934 гг. шесть тысяч «американцев» прибыло в Восточную Карелию, и в большинстве случаев они были расселены по так называемым лесопунктам в глуши. Это было шоком для этих модно одетых и привыкших к жизненным удобствам американцев, шоком еще большим, чем для переселенцев из Финляндии. На доллары и драгметаллы можно было приобрести дополнительное питание и некоторые другие вещи, которые были недоступны обыкновенным людям, но картина нового общества в целом была ужасающая. От равноправия не было и следа в этой стране, где распределение товаров было организовано по многоступенчатой шкале и где привелигированных было в различных слоях общества сколько угодно. Хотя американским финнам и удалось за свои доллары приобрести себе сомнительный титул «молочного кулака» (то есть человека, который мог себе позволить пить молоко), лучшие квартиры и огромное количество врагов и завистников, их реакцией на социалистическую действительность было чувство ужаса и уныния. Те, кто сохранил свои паспорта — всех пытались уговорить сдать их, — стали вскоре стремиться обратно на родину. Часть все же осталась, и многие из них в конце 1930-х гг. погибли так же, как и красные, перебежчики и ингерманландцы.

До сих пор точно не подсчитано количество финнов, репресированных в СССР в 1930-х гг. Неточность эта, вероятно, останется навсегда, хотя бы в том смысле, что ингерманландцев, которые по паспорту тоже считаются финнами, трудно отличить от прибывших из Финляндии.

Киммо Рентола называет цифру около 20000 (без ингерманландцев). Отталкиваясь от этой цифры, можно отметить, что террор был тех же размеров, что потери Финляндии во время Зимней войны, хотя та популяция, на которую террор был направлен, была, конечно же, намного меньше. Количество жертв не следует измерять лишь количеством казненных. Разумеется, если человека казнят намеренно, то подобное действие более преступно, чем то, когда он просто умирает ослабленный голодом и болезнью по вине тюремщиков. Казнь имеет все явные признаки преступления, тогда как за бездействие, приведшее к смертному исходу, вряд ли можно нести такую же моральную ответственность, хотя конечный результат — смерть жертвы — одинаков. С другой же стороны, умершие от голода дети, старики и даже люди среднего возраста, а также те, кто подорвал свое душевное и физическое здоровье, те, кто потерял своих близких, чьи семьи и мечты были разрушены, честь запятнана, кто был морально сломлен, — все они вынуждены были часто страдать намного больше, чем те, чью жизнь после кратковременного ареста прервал выстрел в затылок, сделанный палачом НКВД.

Во время великого террора 1930-х гг. ряды финнов в Восточной Карелии редели довольно быстро. По данным Маркку Кангаспуро, в 1934 г. их было около 20 000, а в августе 1939 г. всего 4700. Конечно, не все они погибли, но и таких были тысячи.

НКВД постоянно прореживал ряды финнов. Уже в самом начале 1930-х гг. были арестованы и ликвидированы люди из Карельского егерского батальона, было «раскрыто» так называемое дело генштаба Финляндии. Но настоящие массовые чистки финнов пришлись на 1937–1938 гг., то есть на период перед Зимней войной, о которой, конечно, еще ничего не могли знать. В этом не было ничего исключительного, ведь в это же время великий террор бушевал по всей необъятной Советской стране, и по крайней мере около миллиона человек было уже расстреляно.

Финны обвинялись в том же самом, что и все остальные, а именно в том, что они состояли в заговоре с троцкистами, которые служили империалистам и шпионили в пользу западных стран. Особенностью финнов было лишь то, что их обвиняли в шпионаже в пользу разведывательной службы Финляндии, в то время как поляков обвиняли в том, что они работали на Польшу, немцев в работе на Германию, корейцев в службе на Японию, представителей тюркских народов в работе на Турцию. У Англии и Франции, по сведениям карательных органов, тоже была своя агентурная сеть в СССР. Не остались в стороне и такие страны, как Эстония, Латвия и Норвегия, также имевшие своих пособников в Восточной Карелии.

Высказываемые иногда предположения о том, что какую-то особую роль в уничтожении финнов в Восточной Карелии сыграли националистические речи АКС и мечты о Великой Финляндии, кажутся просто смешными и свидетельствуют только об эгоцентризме финнов. Во всех национальных республиках в конце 1930-х гг. просто-напросто ликвидировались руководящие слои, «выдвигаемые» наверх при проведении политики коренизации в 1920-х гг., их обвиняли в связях с капиталистическим Западом, независимо от того, о какой национальности или каком государстве шла речь. Следует отметить, что подобная чистка в Восточной Карелии была бы осуществлена в любом случае, даже если бы там не было ни одного финна и даже если бы — и особенно если бы — в Финляндии во главе студенчества вместо АКС стояла бы промосковская коммунистическая организация, как в 1970-х гг.

Казни в 1937–1938 гг. проводились согласно лимитам, утвержденным в Москве. Финны Восточной Карелии были под особым надзором НКВД по многим причинам, и их погибло намного больше, чем представителей других национальностей. По сведениям, полученным Ириной Такала из архивов НКВД, в 1937–1938 гг. в Восточной Карелии НКВД арестовал и осудил 3189 финнов. Среди населения финны составляли около 3 %, но среди жертв их было более 40 %. Семьи арестованных высылались вглубь страны.

Кто же тогда оказывался жертвой? Ответ на этот вопрос в какой-то степени может дать небольшая выдержка из списка на одной братской могиле финнов и карелов. В списке растрелянных в Сандормохе Медвежьегорского района на букву «X» (от Хаанпяя до Хяннинена) представлено 104 имени, из которых 103 растрелянных и один умерший своей смертью. Почти все в этой могиле — представители рабочих профессий. К служащим по своему роду занятий можно отнести лишь 10 человек. Сюда входят, например, продавец магазина, бухгалтер, партработник МТС и пр. Руководящий слой в этом перечне представляет лишь некто Лаури Ханникайнен, замдиректора промышленного комбината из Ухтинского района. Остальные были представителями следующих профессий: лесоруб, разнорабочий, колхозник, столяр, плотник, шофер, механик, пильщик, пилоналадчик, конюх и т. д. По национальности все, кроме четырех, были финнами. Женщин было только три.

Этот список отражает лишь определенную часть одной группы людей, растрелянных в 1937–1938 гг. Русские в приведенном списке не были отмечены. В отношении же профессионального деления этот список говорит о многом. По крайней мере, тот крупномасштабный террор, жертвами которого стали и растрелянные в Сандормохе, был направлен на самых обыкновенных рабочих. Таким образом, в данном случае речь не шла о наказании руководства за их политические ошибки. Кому-то такое сравнение может показаться кощунственным но, по крайней мере, с точки зрения автора, в какой-то степени более понятно, когда белый террор в Финляндии уничтожал тех, кто с оружием в руках поднялся на восстание, чем то когда сейчас казнили людей, которые не использовали против власти никакого другого оружия, кроме, пожалуй, своего языка.

По воспоминаниям палачей, опубликованным во время перестройки, сама казнь была чрезвычайно жестокой, это было механическое действие, лишенное какой бы то ни было театральности. Патроны зря не тратились и сигареты не раздавались.

Советская власть умалчивала о том, что происходило на самом деле. Хотя в прессе и на различных собраниях выносились громогласные приговоры врагам народа и раздавались требования «убивать бешеных псов», родственникам, как правило, не рассказывалось о казнях, причина смерти искажалась и дата также, по обыкновению, изменялась. «Чистки» у большевиков, так же как и у нацистов, осуществлялись тайком, о них знали лишь частично. Только после крушения советской власти стал известен настоящий характер террора. Правда, и сегодня не все документы являются открытыми, и можно лишь предположить, что известные сейчас цифры в будущем еще увеличатся.

ФИНЛЯНДИЯ 1930-х гг.

Когда-то, в те времена, когда сердитые молодые люди становились «новыми левыми», был популярным каламбур, построенный на омонимии слова «luku», которое в одном случае означает «чтение», во втором — «годы». «Milka on Suomen porvarien pyha luku? — Sehan on tietenkin kolkitluku!» — «Что для финской буржуазии является священной цифрой? — Конечно же, 1930-е годы».

Вполне естественно, что для того поколения, целью жизни которого было создание нового мировоззрения и разрыв со старым, 1930-е годы стали естественной и символически очень подходящей мишенью. В критике собственного времени, то есть 1960-х годов, можно было обращаться к 1930-м годам, когда многие явления 1960-х вырисовывались более отчетливо и были логически более совершенными. 1930-е годы были так далеко, что молодежь их уже не помнила, но она понимала, что старшее поколение тогда было молодым и, вероятно, поддерживало существовавшие тогда идеалы.

А поскольку 1930-е годы завершились разрушительной войной, уравнение было простым и математически почти точным: то, что олицетворяли 1930-е годы, было милитаристским, разрушительным и непригодным. 1930-е годы были для новой молодежи исторической рухлядью.

Какими же на самом деле были 1930-е годы в Финляндии? Этот период был настолько богат событиями и глубинными изменениями, что кажется просто невероятным, что все это уместилось в эти десять лет.

1930-е годы начались с кризиса и лапуасского движения и закончились размышлениями правительства о том, были ли бомбы, сброшенные на Хельсинки, действительно началом войны между Финляндией и СССР. Внешнеполитически Финляндия переориентировалась от Лиги Наций на северные страны а ее восточный сосед, который в начале десятилетия мобилизовал всех своих международных пособников на борьбу с врагом, считавшимся главным — с «социал-фашизмом», то есть с социал-демократией, вскоре стал их другом, а в начале второй мировой войны оказался союзником Гитлера.

Кризис, который в начале десятилетия основательно потряс Финляндию, к концу его остался лишь воспоминанием, когда уровень жизни рос быстрыми темпами, обещая каждому дому электричество, радиоприемники, пылесосы и велосипеды, а также полные кастрюли.

Таким образом, политическая ситуация в предвоенное десятилетие менялась так часто и кардинально, что трудно даже представить, чтобы кто-нибудь другой, кроме профессиональных дипломатов и некоторых, циничных в силу своей профессии, политиков мог бы достаточно быстро приспосабливаться к ней.

С другой стороны, совершенно ясно, что эти изменения рано или поздно не могли не коснуться всех тех, кто жил в это десятилетие. Советский Союз образца 1939 г., вооруженная до зубов великая держава и близкий друг нацистской Германии, был совершенно другим, чем в начале 1930-х гг., когда его экономика с большим трудом оправилась от последствий революции и гражданской войны.

Но для молодежи 1960-х годов, занимающейся ревизией исторического мышления, 1930-е годы были, однако, все одинаковы, и их особенности в разные периоды не могли никого интересовать. Это было десятилетие, которое в новых условиях годилось лишь для определенных целей и которое рассматривалось поэтому ретроспективно, а не само по себе.

Для идейных коммунистов 1930-е годы символизировали борьбу против «войны и фашизма», когда легко забывалось то, что борьба эта всегда велась против того врага, против которого ее направляла Москва и, в частности, Сталин. В действительности же Коминтерн вплоть до 1935 г. вел борьбу с «социал-фашизмом», то есть с социал-демократией, особенно с ее левым течением, о котором Сталин неоднократно говорил как о главной опасности. После 23 августа 1939 г. кремлевский мудрец с трубкой повернул курс в противоположную сторону против извечных врагов социализма, западных империалистов то есть против Франции и Англии. Под новым лозунгом борьбы против фашизма (но не против войны) и в поддержку национальных фронтов Москва вела борьбу только 5 лет, или половину из этого десятилетия.

Сталин был мастером диалектики, которому при необходимости ничего не стоило повернуть курс на девяносто или даже на сто восемьдесять градусов. В его трактовке никакая политика не была и не могла быть «сама по себе» хорошей и правильной всегда и везде. Правильность политики полностью зависела от ее способности служить тому делу, развитию которого она должна была способствовать в данный момент. Тот же самый философский прагматизм стал позднее частью нашей собственной политической линии-К при объединении Аграрного союза с партией Центра^19.

Борьбу с «правым течением» Сталин начал в 1928 году, что было связано с первым пятилетним планом и началом коллективизации, ибо они представляли собой крайности, против которых выступала значительная часть партии и, в частности, одна из ее виднейших фигур — Бухарин. Поскольку, с точки зрения большевиков, вопросы советской политики были также и вопросами всей мировой истории, следовало направить на общую борьбу мировой пролетариат.

Он должен был защищать Страну Советов от интервенции, которую империалисты непременно предпримут против рабоче-крестьянского государства, как только заметят, что там серьезно взялись за социалистические преобразования. Тогда Сталин верил, что начало мирового экономического кризиса было признаком кризиса всей капиталистической системы, который приведет к новому революционному подъему и которому СССР, конечно же, всеми имеющимися способами будет способствовать. Печальным «но» в этой ситуации было то, что коммунисты в рабочем движении были повсюду в меньшинстве и для организации решительного наступления нужно было сначала устранить находящихся у власти социал-демократов.

Именно этим объяснялось то, почему социал-демократов считали важнейшими противниками коммунистов и почему именно против них должно было быть направлено острие борьбы. Эти взгляды разделял и Бухарин, но весной 1929 г. Сталин опроверг его, доказав, что главный противник не социал-демократия вообще, а только ее «левое крыло», которое обманывало пролетариат своей словесной левизной и вводило их в заблуждение, подменяя истинный радикализм коммунистов своим мнимым радикализмом.

Сталин исходил из того, что мир ожидала кровавая война в которой мировой пролетариат, особенно рабочие-коммунисты, должен будет сражаться против своих угнетателей. Худшим предательством социал-демократии был пацифизм. По мнению Сталина, пацифизм, символами которого были антивоенный пакт Келлогга — Бриана и план «Пан-Европа», был лишь средством, который поджигатели войны использовали в своих целях. О пацифизме Сталин мог говорить только в презрительном тоне.

Когда в 1933 г. в Германии к власти пришел Гитлер (благодаря стратегической поддержке со стороны Коминтерна, поскольку тот, согласно инструкциям, сосредоточил свою борьбу против социал-демократии) и когда стало ясно, что новый руководитель Германии не собирался продолжать начатое в 1922 г. взаимовыгодное сотрудничество между Германией и СССР, Сталин пересмотрел политическую оценку ситуации, и Коминтерн получил указания объединиться с социал-демократами и другими возможными союзниками для борьбы против фашизма. Так началась знаменитая политика народного фронта, о которой с таким воодушевлением вспоминали после разгрома фашизма.

После того как в 1934 г. Гитлер устроил кровавое побоище внутри своей партии, коммунисты были готовы взять в союзники кого угодно — социал-демократов, либералов, аграриев. Следует отметить, что у Сталина эта операция вызвала восхищение и заставила его поверить, что Гитлер был не либеральным мещанином, а политиком, которого следовало принимать всерьез.

Тогда противников фашизма было легко найти среди либеральных интеллектуалов, пацифистов, вегетарианцев (к которым, правда, относился и сам Гитлер), противников опытов над животными и вообще всех тех, кого приводили в ужас насильственные действия нацистов и их еще более страшные речи. А поскольку распространяемая в это же время из СССР пропаганда, подчеркивая гуманистические ценности, отвергала насилие, легко было забыть, что то, что нацисты успели в 1930-х гг. сотворить против человечества, было на самом деле дилетантством по сравнению с достижениями Сталина. Когда в 1935 г. пропагандировалась политика национального фронта, можно было вести счет жертвам германского нацизма в сотнях, может быть, в тысячах, но не в десятках тысяч. Количество же жертв советского коммунизма было на порядок выше. Только коллективизация и ликвидация кулачества, голод на Украине 1929–1933 гг. унесли миллионы человеческих жизней. Обо всем этом, конечно же, знали и на Западе. Свидетели этого, как, например, Морис Хиндус, бывший свидетелем украинской катастрофы, публиковали статьи и книги. Но это действовало лишь на тех, кто уже и сам понимал насильственный характер большевизма. Даже официальные данные о массовых казнях врагов народа не могли заставить всех отказаться от веры в то, что Сталин и СССР были величайшей надеждой противников насилия и несправедливости, оплотом демократии и Меккой либералов.

Конечно, и в Финляндии найдется какое-то количество либералов, пацифистов и других идеалистов, которых привлекла идея народного фронта, и особенно идея культурного фронта в противовес нацистскому культурному варварству. Ведь именно нацисты сжигали книги на кострах и предавали анафеме «упадническое» искусство, которое, правда, осмелились представить на выставке, получившей большую популярность.

Вместо народного фронта в Финляндии возникло несколько более прозаическое красноземельное (социал-демократы — аграрии) правительство, которое объединяло левые и центристские силы. В отличие от других, оно не проявляло особенных симпатий к Москве. В Финляндии не было особенной необходимости создания антифашистской коалиции, так как ультраправые имели лишь 14 представителей из 200 в парламенте, а на выборах 1939 г. количество мандатов уменьшилось до семи. В конце 1930-х гг. Финляндия уже окончательно справилась с кратковременным демократическим кризисом. Попытка министра внутренних дел Кекконена распустить Патриотическое народное движение (ПНД)[20] была превышением необходимой обороны, и, наверное, благом для страны было то, что она не удалась. Впоследствии, будучи уже президентом, Кекконен понял, что не запреты и дискриминация, а политика интеграции и диалог с крайними элементами приносят пользу обществу.

Политика народного фронта в европейском духе проявилась скорее в том, что и финны отправились добровольцами в Испанию воевать на стороне республиканцев. Правда, добровольцы поехали помогать и противоположной стороне. В последнем случае явно сказалось негативное отношение к Коминтерну, негативное отношение к которому распространялось и на финских культурных либералов. Им с легкостью приклеивали ярлык «культурных большевиков», ходатаев по делам Литвинова, а значит, и Сталина. Культурные либералы, в свою очередь, клеймили своих противников как фашистских мракобесов и человеконенавистников. «Культурная реакционность» была для последующих культурных радикалов хорошей находкой, «gefundenes Fressen», и его так же легко отождествляли с фашизмом, как и в 1930-е гг.

В целом в Финляндии культурная атмосфера не была фашистской и даже близкой к ней. Она была консервативной и во многом отражала немецкий, в некоторой степени даже гегельянский взгляд на культуру, который находился в явном и частично даже в осознанном противоречии с либеральными течениями, которые исходили от французов и англосаксов, а также из Веймарской Германии.

Популярный в Европе после первой мировой войны термин «культурный кризис» был популярен и в Финляндии. В кризисе было прежде всего немецкое Kulturtragertum^21, — элитное направление, подчеркивающее вечные ценности, к которому у нас относились многие представители интеллигенции от Арви Кивимаа до Эйно Сормунена. Но все же этот кризис в Финляндии не был так ощутим, так как наша студенческая молодежь, которая в основном происходила из крестьянской среды и духовенства, редко проявляла заинтересованность в отношении консервативных ценностей. В своих наиболее радикальных проявлениях студенты поддерживали ценности явно фашистского толка, а малочисленные либералы или левые движения были в явном меньшинстве.

Профашистские взгляды АКС были в основном лишь чисто внешней оболочкой. В действительности же его члены по мере своего взросления становились членами самых различных партий, от партии Патриотического народного движения до социал-демократов. Следует отметить, что, с точки зрения либерального наблюдателя, 1930-е гг. были такими удручающими из-за своей дискурсивности (рассудочности): слабого резонанса радикальных и либеральных идей. Например, АКС не было лишено социальных идей, но это движение было в первую очередь националистическим и рассматривало все остальное с точки зрения этого принципа.

В 1996 г. вышла интересная работа Хейкки Миккели, в которой он говорит, что под кризисом культуры в Финляндии в межвоенный период понимали прежде всего кризис морали. Господствующим было классическое понятие культуры, согласно которому культурой считалось стремление к истине, добру и красоте. В соответствии с этим культура понималась как иерархическая лестница, ведущая от низкопробной культуры или от антикультуры к высшей элитарной культуре. Такому пониманию противостоит другое, по своему происхождению англо-американское, понимание культуры, которое признает эвдемонизм и гедонизм, массовую культуру, чувственность и витализм. Можно сказать, что противопоставлены были высокая классическая культура, которая и должна была оставаться принадлежностью небольшой элитной группы, и, если так можно выразиться, «массовая культура», которой хотели заниматься массы, но которую власть регламентировала и выдавала им понемногу, наказывая их при этом налогами на развлечения и стремясь в то же время воспитывать вкус у масс и поднимать их на более высокий уровень цивилизации, к сияющим там вершинам высокой культуры.

Модное течение, подобное витализму, которое было и у нас достаточно сильно, например, в литературе, было явно элитарным, но в привилегированных кругах оно воспринималось как порождение варварских масс и как их олицетворяющее направление. Возможно, образ пьяного и беспутного солдата свободы заставлял их предполагать, что по своему характеру оно также и большевистское.

С точки зрения классических идеалов истины, доброты и красоты, витализм и приравниваемые к нему другие идеалы, своего рода психоаналитические, подчеркивающие иррациональное либидо, воспринимались как воинствующее варварство. Их с легкостью и явной маниакальностью связывали также с Коминтерном и с проповедуемой Литвиновым идеей народного фронта, которая, например, во Франции была популярна в среде модных интеллектуалов.

В Финляндии «культурный большевизм» вызывал ужас, не считая небольшого круга левых, к которому относились нашмер, Хелла Вуолийоки и Рауль Палмгрен, и довольно незначительного либерального течения, которое представляли Мат Салонен (Курьенсаари) и газета «Nikypaiva».

В отношении Хеллы Вуолийоки и некоторых других подозрения в «большевизме» были вовсе не напрасными Как свидетельствуют воспоминания Елисея Синицына, многие из них были тесно связаны с разведслужбами СССР. Прежде всего это касалось Хеллы Вуолийоки, которая, вероятно, лично встречалась со Сталиным и у которой была любовная связь с высокопоставленным чекистом Трилиссером (Москвиным), который впоследствии занимался чисткой финских коммунистов.

В какой-то степени в кругах финской интеллигенции были распространены и фашистские идеи. Отнюдь не все бывавшие в Доме литератора в Травемюнде стали сторонниками гитлеровской системы, и явных нацистов среди элиты было очень немного. Однако верхушка литературного мира верила скорее в немецкую культуру, чем англо-американскую, и для нее сталинская система была ужаснее гитлеровской. На то у нее, несомненно, была веская причина. Следует отметить, что в этом отношении Финляндия занимает несколько иную позицию, чем передовые страны Европы, где «культурный фронт» имел много сторонников. Это объясняется, вероятно, тем, что Финляндия ощущала угрозу не со стороны нацизма, а со стороны сталинизма. Поэтому в Финляндии не было особой потребности в создании антифашистского народного фронта. Наличие 14, а потом всего 8 жалких депутатов от Партии народного движения в парламенте не вызывало необходимости бить тревогу. Свой демократический кризис Финляндия пережила в начале 1930-х гг., после чего правая опасность миновала. Финское общество было по своему характеру явно аграрным, националистическим и консервативным, но не ультраправым и не фашистским.

Вместо этого можно использовать термин «романтическая антибуржуазность», который вдохновлял как правых, так и левых. Массовые радикальные движения на обоих полюсах политического спектра были одинаково неумными, но выбор радикализма вместо мелкобуржуазности уже сам по себе был для многих весьма знаменателен.

Ярким примером увлечения романтической антибуржуазностью был Рауль Палмгрен. В своем главном романе «Картины 30-х годов» он рассказывает о бунте против схематизма и бездуховности школы и дома, который начался еще в гимназические годы. На одной стороне были ценности школы и семьи к которым относились идеализированные классицизм, христианство и патриотизм. На другой оставались свободомыслие, сексуальная свобода и космополитизм.

При таком раскладе социализм приобретал понятную ценность, ведь он основывался на интернационализме, атеизме и рационализме.

Модный же АКСовский радикализм ставил во главу угла те же самые ценности, что и обывательская культура: национализм и милитаризм.

Для Палмгрена приземленная социал-демократия была ужасна: реформизм был не чем иным, как тем же самым мещанством, против которого был направлен романтический бунт. Альтернативами оставались левый социализм и культурный либерализм.

Левый социализм вырвался из-под влияния Москвы в середине 1930-х гг. В период народного фронта на него уже не нападали, а скорее стремились лишь направлять его. Началось так называемое время классического использования «полезных идиотов».

При помощи настоящих сталинистов Москва пыталась подчинить как левые социалистические движения, так и социал-демократические партии. В Финляндии таким самым явным сталинистом оказался Маури Рюомя, который удивил Пальм-грена своим слепым послушанием и непоколебимой уверенностью. Небольшая группа Академического социалистического общества вскоре полностью попала под влияние Москвы и даже финансировалась ею, о чем раньше только догадывались, а теперь подтверждено документами.

Как отметил Палмгрен, Москва крепко держала поводок в своих руках. Даже в стилистическом плане было невозможно критиковать показательные судебные процессы и казни, так как Москва запрещала это. Нельзя было критиковать также таннеровских социал-демократов тогда, когда Москва по тактическим причинам это запрещала. Бунтарям из Академического социалистического общества предоставлялось право критиковать лишь классицизм, патриотизм и религию. И даже это можно было делать лишь применительно к своей стране, так как в СССР все это в конце 1930-х гг. как раз набирало силу.

То, что романтическим бунтарям казалось свободой и прoгрессом, было в действительности не чем иным, как свободой презирать собственную страну и ее культуру и одновременно действовать ей во вред, подчиняясь жесткому авторитарному руководству. Многие из левых социалистов поняли это накануне Зимней войны и сделали соответствующие выводы. Более твердые, как, например, Маури Рюомя, шли сталинистским путем. Как отмечает Кайса Киннунен, впоследствии и у Маури Рюомя были минутные сомнения, и он даже пытался публично высказать их, но вскоре он безвозвратно вернулся к «генеральной линии», к линии ФКП.

Лишь после того, как победа СССР в войне-продолжении стала явной, некоторые стали становиться на путь, начертанный Куусиненом. Тем, кто имел короткую память, можно было теперь преподносить СССР под знаком ООН и ссылаться на то, что сталинские гуманисты сражались на одном фронте с Британской империей и многими другими демократическими странами, то есть они, возможно, даже составляли главную демократическую силу в этом мире.

Небольшая часть бунтарской молодежи Финляндии нашла свое место и, как ни парадоксально, свою свободу в служении Сталину. По иронии судьбы она считала тюрьмой обывательскую свободу и неромантичную общественную жизнь, освобождение от которой обещал сосед-диктатор, создатель, вероятно, крупнейшей террористической системы мира.

Если мы попытаемся разобраться в том, что же не нравилось представителям культурного либерализма и левого радикализма в Финляндии 1930-х гг., хотя бы на основании того, что об этом писали Матти Курьенсаари в своем произведении «Сердитый молодой человек 1930-х годов» или Рауль Палмгрен в романе «Картины 1930-х годов», то обнаружим, что их отталкивало прежде всего отсутствие радикализма и обыденная порядочность культуры. Вместо того, чтобы под руководством коммунистов противостоять правой угрозе, как это было в Европе, в Финляндии довольствовались тем, что за правых не голосовали и не допускали в правительство. Конечно, и в Финляндии случались проявления дикости. Кое-кто в армии заставлял новобранцев петь антирусские песни и глупые частушки. Ксенофобия и антигуманность проявлялись в приключенческой литературе. Нормы «политической корректности» того времени не были строгими в отношении таких проявлений варварства. Но зато сексуальность была под запретом, и даже намеки на нее вызывали жесткую реакцию. Всей официальной культуре в целом были присущи преклонение перед пафосным классицизмом и иерархические взгляды на относительную ценность разных видов искусства. Какой-нибудь фундамантическая поэзия лишь подкрепляют общее положение. 1930-е гг. в Финляндии и были эпохой Рунеберга и Топелиуса, а не периодом Эркко, Лейно или Ахо^22.

Вне всякого сомнения, интеллигенция относилась холодно и враждебно к той поп-культуре, которая потоком шла в Финляндию, особенно из Америки.

Но это не могло помешать ее появлению. Как утверждает Олли Ялонен, джаз, кино и развлекательная литература были в межвоенный период в Финляндии англосаксонского происхождения. Все это называлось низкопробной культурой, и большая часть ее потребителей не принадлежала к культурным кругам. Однако уже тогда она прочно вошла в финский образ жизни, хотя термин «культура» применительно к ней использовали крайне неохотно.

ПРЕДВОЕННАЯ ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА: ФИНЛЯНДИЯ, СТАЛИН И ГЕРМАНИЯ

«Так противостояли друг другу две великие державы, Финляндия и СССР», — сказал один эстонский историк своим финским коллегам. Это случилось в 1970-е гг. после одного финско-советского симпозиума историков. Эстонец таинственно улыбался, а финнам оставалось лишь гадать, что же он имел в виду: то ли то, что Финляндия вела себя по отношению к своему соседу высокомерно, как великая держава с великой державой, то ли то, что финны впоследствии предполагали, что политические события 1930-х гг. зависели от их решений.

В 1920-х гг. отношения между Финляндией и СССР осложнял вопрос о Восточной Карелии, который обострился после крушения Российской империи.

Как красный Совет народных уполномоченных Финляндии, так и белое правительство интересовала судьба Восточной Карелии. Эта территория находилась за восточной границей Великого княжества Финляндского и никогда не входила ни в Шведское государство, ни в Финляндское Великое княжество. Жители этой территории были православными, но говорили на языке, который был близко родственным финскому и который, хотя бы частично, можно было считать финским диалектом. Финляндия на протяжении уже нескольких десятилетий проявляла интерес по отношению к восточному одноплеменному народу. Территорию, где была собрана большая часть рун «Калевалы», считали очень важной с национальной точки зрения. Во время первой мировой войны как большевики, так и западные страны рьяно провозглашали принцип национального самоопределения и считали возможным распространить его и на ту территорию, где карелы, начиная с 1920-х гг., были в большинстве. Красное правительство Финляндии верило, что Восточную Карелию можно было бы присоединить к Финляндии с согласия большевиков. Однако на переговорах между советским правительством и красным правительством Финляндии решение вопроса было отложено. Но следует отметить, что вопрос снова встал в 1939 г. при заключении договора между советским правительством и так называемым правительством Куусинена и затем вновь во время войны, когда финские войска оккупировали эту территорию.

В связи с гражданской войной в Финляндии между советским правительством и Финляндией возникло военное противостояние, для прекращения которого летом 1918 г. они вели переговоры в Берлине. Там Финляндия вновь изложила свои требования по поводу Восточной Карелии. Вопреки надеждам финнов, Германия не захотела из-за Восточной Карелии подвергать риску свои отношения с советским правительством, а то, в свою очередь, не готово было к подписанию договора на финских условиях. После военного поражения Германии переговоры закончились безрезультатно. В Карелии в 1918–1919 гг. действовали небольшие добровольческие отряды, и в кругах так называемых активистов существовали планы присоединения этих территорий к Финляндии. Идея так называемой «Великой Финляндии» имела и некоторую местную поддержку в Восточной Карелии, но это все же не определяло политику правительства Финляндии.

Мирные переговоры между Финляндией и Россией по прекращению состояния войны, возникшего в результате гражданской войны 1918 г. в Финляндии, велись в Тарту, где финскую делегацию возглавлял Ю. К. Паасикиви.

Согласно мирному договору, подписанному 14 октября 1920 г., Восточная Карелия осталась в составе Советской России; это было разочарованием для некоторых правых и молодежных кругов, которые называли договор «постыдным миром», так как считали, что население Восточной Карелии было обмануто, а присоединившиеся к Финляндии Реболы и Порос-озеро были отданы без их согласия (то есть без референдума). В знак протеста бывший в то время в Реболах ленсманом студент X. X. (Боби) Сивен застрелился.

Мир даже без Карелии все же был волей абсолютного большинства. Лишь 27 парламентариев из 200 проголосовали против договора.

В связи с заключением мирного договора русская сторона заявила, что обещает населению Восточной Карелии автономию, а ингерманландцам культурную автономию. Эти обещания и некоторые пункты договора превратились вскоре в тему «К вопросу о Восточной Карелии», и Финляндия считала своим правом следить за тем, осуществляются ли они. Следует подчеркнуть, что правительство Финляндии рассматривало этот вопрос как юридический международно-правовой, и после 1920 г. речь никогда не шла о насильственном изменении границ, к которому призывали до Тартуского мира так называемые активисты, чье влияние сказалось во время Карельского народного восстания 1921–1922 гг. Это восстание было вызвано недовольством советской властью. Помимо того, что там царил голод, советская сторона нарушила свои обещания, данные при подписании мирного договора, о личной безопасности людей, возвращающихся в Россию, и об автономии переходного периода.

Народные волнения начались в северных районах Восточной Карелии в октябре 1921 г., и подавить их удалось лишь в феврале 1922 г. Они были спланированы активистскими кругами Финляндии, и за ними стояли финские добровольческие отряды. Правительство Финляндии было против вмешательства и закрыло границы для бунтовщиков. С этими событиями было связано вооруженное вторжение из Советской России в Финляндию в феврале 1922 г., известное под названием «восстание в Салла», или «Laskikapina» — «Сальный мятеж». Оно было организовано красными финнами, которые жили в Советской России. Финляндия попросила Лигу Наций служить посредником в конфликте между «карелами и Россией». Советская Россия, которая не признавала бунтовщиков в качестве договаривающейся стороны и считала Лигу Наций прислужницей империалистических союзных сил, не приняла предложения. Оказались безуспешными также и позднейшие попытки представить политику советского правительства в отношении Восточной Карелии на рассмотрение международных органов. В 1923 г. международный суд в Гааге признал невозможными все меры из-за позиции советского правительства. Во всяком случае, в 1923 г. Совет Лиги Наций принял следующее постановление: «Признавая важность вопроса о Восточной Карелии, Совет принимает объяснения делегации Финляндии по поводу того, что правительство Финляндии, поскольку не существует никакого противоположного решения или заключения, сделанного каким-либо международным судом, считает своим правом рассматривать решения Тартуского мирного договора по вопросу о положении Восточной Карелии, а также все сделанные в связи с этим договором заявления как международные обязательства и просит Совет и в дальнейшем собирать любую полезную информацию по данному вопросу для положительного решения вопроса при наличии в будущем условий для этого».

Таким образом, так называемый, восточнокарельский вопрос фактически был решен. Следует отметить, что официальная Финляндия не предъявляла территориальных требований, а лишь требовала рассмотрения вопроса о реализации прав этих территорий, предоставленных им международными договорами. Молодежь же была настроена более радикально, и именно в атмосфере, наступившей вслед за Карельскими народными восстаниями, было создано Карельское академическое общество, главной идеей которого было то, что Финляндия как единое национальное государство не может существовать до тех пор, пока Восточная Карелия не будет входить в нее. Короче говоря, «Великая Финляндия» это то же, что и родина, — провозглашал АКС в духе модного тогда в Европе ирредентизма.

На дипломатическом уровне на радикальную молодежь особого внимания не обращали, только в кризисные 1930–1931 гг. студенты получили предупреждения со стороны правительства и президента, так как их демонстрации становились уже щекотливыми во внешнеполитическом плане.

Межгосударственные отношения были вплоть до лапуаского периода прохладными, но корректными, а после бесславного крушения лапуаского движения Финляндия заключила с СССР договор о ненападении.

Финляндия, прибалтийские государства и Польша в 1932 г. заключили с СССР почти одинаковые договоры о ненападении. Финляндско-советский договор предписывал, чтобы договаривающиеся стороны оставались нейтральными, если одна из сторон окажется объектом военного нападения. Однако это обязательство не будет иметь силы, если какая-либо из сторон сама окажется агрессором. Новым в договоре, по сравнению с предложенными Советским Союзом предыдущими договорами, было то, что, включая упомянутую выше оговорку, СССР не аннулировал обязательного для всех членов Лиги Наций пункта об участии в санкциях против агрессора. В 1934 г. стороны договорились о продлении договора еще на 10 лет, то есть до 1945 г.

Та политическая ситуация, в которой подписывался дог вор 1932 г., сохранялась недолго. Приход Гитлера к власти расшатал основы европейской политики. Германия из политического партнера СССР превратилась в явного врага. К 1934 г закончилось германо-советское сотрудничество, которое включало даже тайные немецкие программы развития и военной подготовки на территории СССР. В новой ситуации СССР вошел в Лигу Наций, которую ранее сурово осуждал. Германия и Япония вышли из этой организации. Теперь, когда Лига Наций утратила свое влияние на ставшую возмутителем спокойствия в Европе Германию, вероятность войны возрастала Во внешней политике Финляндия все еще ориентировалась на Лигу Наций, но после 1932 г. на фоне усиления агрессивности Германии начала крепнуть идея скандинавского сотрудничества. В 1933–1934 гг. Германия еще не имела достаточной военной силы, но тем не менее она представляла явную потенциальную угрозу. На политическую атмосферу влияла и гонка вооружений. В этой новой европейской ситуации новый член Лиги Наций — Советский Союз — внушал другим государствам мысль о коллективной безопасности: системе территориальных договоров, в рамках которых коллективными усилиями можно было бы обеспечить мир. Отношение Финляндии к предложенному ей в 1934 г. так называемому «восточному Локарно» было отрицательным. Считалось, что такой договор противоречит главным целям внешней политики Финляндии — сохранению нейтралитета и сближению со скандинавскими странами. В Финляндии ультраправые лишились своего политического влияния еще в начале 1930-х гг. С 1933 г. в финском парламенте была представлена лишь одна партия с фашистским душком — Патриотическое народное движение, да и та имела лишь 7 % парламентских мест, была изолированной от других партий и не имела своего представителя в правительстве. В 1938 г. министр внутренних дел Урхо Кекконен даже объявил эту партию вне закона; правда, решение было аннулировано при рассмотрении дела в суде. На выборах 1939 г. эта партия получила лишь 8 парламентских мест, то есть всего 4 % мест. Это ясно свидетельствует об отсутствии популярности фашистских идей в Финляндии. Также и идея Великой Финляндии, бывшая чрезвычайно популярной среди студенческой молодежи в 1920-е гг., в следующем десятилетии все более явно становится оборонительной идеологией, которая в отношении родственных народов выражалаась в заботе о беженцах.

Однако 1930-е гг. для внешней политики Финляндии закончились катастрофой: СССР напал на Финляндию, и никто не оказал Финляндии эффективной военной помощи.

То, что Финляндия оказалась в состоянии войны против великодержавного соседа, было для нее катастрофой, которой никто не желал. Впоследствии было более или менее естественным считать, что речь шла о банкротстве внешней политики Финляндии: ведь предотвращение этой ситуации было ее первоочередной задачей.

Было совершенно неизбежно, что нашлись такие, кто впоследствии предлагал различные варианты поведения: если бы Финляндия согласилась на те требования о военных базах, которые СССР тайно выдвигал еще в 1938 г., если бы тогда согласились заключить такой же договор о дружбе и сотрудничестве, который затем в 1948 г. был заключен, или если бы даже согласились с теми требованиями о военных базах, которые восточный сосед выдвинул в конце 1939 г., — разве бы тогда не смогли бы избежать войны? Так же философствовал и Кекконен в своей знаменитой речи 1970-х гг., заключая ее тем, что ее не следует расценивать как рассуждения человека, крепкого задним умом.

Даже пример Эстонии, Латвии и Литвы не был показателен для ревизионистов послевоенного периода: поскольку Прибалтику не оккупировали сразу после передачи военных баз, можно было подумать, что их и не собирались оккупировать. Прибалтика, правда, была оккупирована после того, как изменилась политическая ситуация, но это, конечно же, не являлось доказательством того, что и передавшая военные базы Финляндия тоже была бы оккупирована. Возможно, Финляндия в этом случае, как и во многих других, была бы исключением?

Главным вопросом в дебатах о политике безопасности Финляндии стал вопрос о доверии: основоположник новой внешнеполитической линии Финляндии Ю. К. Паасикиви предполагал, что в реальной политике у Советского Союза в отношении Финляндии не было никаких других интересов, кроме собственной безопасности. И если бы в соответствии с этим перед войной смогли создать такие условия, что СССР смог бы доверять тому, что Финляндия захочет и сможет предотвратить любое нападение на СССР через свою территорию, то она смогла бы избежать того, что сама стала объектом нападения. Таким образом, в области внешней политики — и с ней тесно связанной внутренней политики — следовало стремиться к тому, чтобы заслужить доверие соседа.

В условиях послевоенного периода этот сценарий был сути, логичным и политически целесообразным. Однако осуществление его перед второй мировой войной было бы в силу многих обстоятельств проблематичным. Прежде всего было б необходимо, чтобы в Кремле поверили в готовность и способность Финляндии отразить возможное вторжение Германии и с другой стороны, чтобы финское общество хотело и было готово согласиться с теми условиями, которые Москва считала критериями доверия.

Задача была трудной уже потому, что в предвоенные годы Сталин считал значение вооруженных сил Финляндии несущественным. Сути дела не меняет то, что после войны он полностью изменил свое мнение, как явствует из многих документов

Вторым обстоятельством, частично связанным с первым было то, что, по логике Сталина, не существовало нейтральных маленьких стран. Это было невозможно уже — и особенно — с точки зрения большевистской диалектики, одним из принципов которой был поиск «главного противоречия», через которое воспринимается все остальное. Эта склонность проявляется во всех документах, касающихся внешней политики советского периода.

В 1920-х гг. Финляндия была отнесена кремлевскими аналитиками к орудиям борьбы в сфере интересов таких агрессивных великих держав, как Англия и Франция; впрочем, все империалистические страны априори считались агрессивными. Они постоянно обвинялись в подготовке интервенции против Страны Советов, и их главной ударной силой была объявлена пограничная Польша. Единственным другом СССР на международной арене была Германия, с которой в 1922 г. Москва заключила Рапалльский договор. Эта дружба основывалась еще и на том, что у Германии не было других друзей. До 1925 г. ее не принимали в Лигу Наций, и страны-победители требовали от нее контрибуции и даже оккупировали Рейнскую землю. Вооруженные силы Германии были сокращены до ста тысяч человек, и ей было запрещено развивать авиацию и разрабатывать химическое оружие, подводные лодки и т. д.

С точки зрения Германии, Рапалльский договор был даром божьим: СССР ничего не требовал от Германии и даже, наоборот, утверждал, что Версальский договор был узаконенным насилием по отношению к Германии. Он также охотно вел с Германией торговлю и предоставлял ей возможность втайне создавать на территории СССР в Липецкой области авиацию и другие системы вооружений, запрещенные Версальским договором. Эта деятельность была взаимовыгодной, так как немцы, в частности, помогали русским создавать подводные лодки. Подлодка типа «Немка» была во время второй мировой войны существенной частью военно-морских сил нашего восточного соседа.

Приход Гитлера к власти, с точки зрения СССР, был неприятным фактом, но не основанием для прекращения выгодного сотрудничества. Однако, как отметил в своей диссертации Олли Вехвиляйнен, оно все же прекратилось в 1934 г. из-за незаинтересованности новых германских властей.

В своем обозрении международных событий в том же 1934 г. Сталин высказал свое разочарование по поводу позиции немцев, подчеркнув, что национал-социализм сам по себе не является, с точки зрения СССР, причиной для ухудшения отношений. Ведь в Италии, отметил Сталин, у власти тоже были фашисты, но с этой страной у СССР были самые наилучшие отношения.

Но поскольку позиция немцев оставалась прежней и Гитлер, погубив во время так называемой «ночи длинных ножей» около сотни своих товарищей по партии, продемонстрировал, что он может быть брутальным не только на словах, но и в делах, заставил задуматься и Сталина.

Сотня жертв была незначительным количеством по сравнению с теми миллионами человеческих жизней, которые погубил Сталин в своей стране, но операция была проведена с такой совершенной бесцеремонностью и жестокостью, что не могла не вызвать у такого человека, как Сталин, уважения и даже восхищения. Рассказывая об этом в Политбюро, Сталин, по словам Микояна, использовал выражение «молодец» и сказал, что Гитлер, вероятно, хорошо понимал, как следует обращаться с политическими противниками.

С конца 1920-х гг. «фашизм» был, по мнению Сталина — а следовательно, и по официальной советской идеологии, — лишь одной из форм власти буржуазии. Суть дела состояла в том, что врагом СССР и всей социалистической системы был империализм, а не фашизм. Термин «фашизм» свободно применяли в отношении всех политических систем, которые не следовали генеральной линии коммунистической партии. По сути дела, термин «фашизм» использовали и в отношении социал-демократов. Несмотря на то, что они представляли пацифизм, а может, именно поэтому, про них говорили, что «объективно» они являются фашистами, и даже называли «социал-фашистами».

Эта политика резко изменилась к 1935 г., когда во всей Европе поняли, что гитлеровская Германия является не тол ко теоретической, но и конкретной угрозой миру во всем мире. Сталин не имел ничего против мировой войны, совсем наоборот. По его мнению, она была неизбежной и должна была привести к расширению социалистического лагеря, подобно тому, как первая мировая война принесла с собой рождение первого в мире социалистического государства. Плохо было то, что у СССР была совершенно обоснованная причина почувствовать нависшую над собой угрозу. Об угрозе в СССР говорили беспрестанно, начиная с самой революции, но теперь дело обстояло так, что угроза могла оказаться вполне реальной

Таким образом, СССР внес необходимые коррективы в свою идеологию и политику и резко сменил курс. Все силы теперь должны были быть сосредоточены против «фашизма». С 1935 г. это стало также и официальной линией Коминтерна. Социал-демократов перестали считать «главным врагом», их вообще больше не считали врагом, а наоборот — во всех странах хотели иметь союзниками в антифашистской борьбе, к которой привлекали всех, годились даже буржуазные силы, если они проявляли интерес к делу.

Эквивалентом «народного фронта» в дипломатии была «коллективная безопасность». С помощью девиза «Мир неделим» СССР, который в 1934 г. вошел в ранее заклейменную им как империалистическую Лигу Наций, пытался использовать эту организацию в качестве эффективного средства против агрессивной Германии.

Важная роль в этих планах отводилась малым государствам, которым была предназначена роль полигона в борьбе против агрессора. Страны Северной Европы почувствовали опасность и единодушно объявили о том, что они отказываются от такой роли и будут следовать политике нейтралитета.

Судьбой Финляндии стала Германия. И вовсе не потому, что она была в политическом или военном смысле заинтересована Финляндией — это сумел в своем исследовании опровергнуть Матти Юлкунен, — или потому, что финские политики склонялись в сторону Германии. Дело обстояло вовсе не так, что доказано обширной исследовательской литературой межвоенного периода. Германия оказалась для Финляндии роковой потому, что, по мнению Сталина, для Финляндии это был единственный вариант, исключая СССР.

Коалиция скандинавских социал-демократических правительств, на которую хотела опереться и Финляндия, чтобы гарантировать свои нейтралитет, не могла быть одобрена Сталиным.

В своей внешней политике Финляндия делала все возможное, чтобы держаться в стороне от Германии. Финляндия ни в коей мере не поддерживала политику Германии, не покупала у нее оружие и даже не принимала гарантий, предлагаемых Германией против нападения третьей страны. Несмотря на все это, для СССР она была лишь этапом в возможных военных действиях между СССР и Германией, вопрос стоял лишь о том, которая из стран использует ее первой. Президент Кекконен, который был, вероятно, самым талантливым и успешным политиком Финляндии, в свое время со всем присущим ему искусством ухватился за это советское толкование отношений Финляндии и Германиии и попытался сделать из этого краеугольный камень своей политической конструкции.

В своей речи Кекконен, формулируя мысль осторожно, но целенаправленно, сказал что «тень гитлеровской Германии» нависла в конце 1930-х гг. над Финляндией и финское общество «в целом» не могло отрицать, что к Германии относились с определенной симпатией.

Эта забавная в своей неопределенности, но очень целесообразная формулировка давала основания полагать, что отсутствие доверия к Финляндии у Сталина было виной самих финнов.

Вполне вероятно, что Кекконен говорил то, что думал. Действительно, он тщательно обдумал свое выступление, которое полностью совпадало с официальной историографией соседней страны.

Главной целью Кекконена в момент выступления было доказать, основываясь на советских святых писаниях, возможность мирного сосуществования капиталистической Финляндии и социалистического Советского Союза. Он стремился показать, что отцом независимости Финляндии был Ленин, который провозгласил принцип «мирного сосуществования» еще во время революции 1917 г. Если же мирное сосуществование и было нарушено во время второй мировой войны, то виновата в этом была не внешняя политика СССР, а что-то другое. Кекконен слишком хорошо знал суть вопроса, чтобы прямо свалить вину на Финляндию, и был слишком хорошим дипломатом, чтобы начать анализировать роль СССР в тех событиях.

Таким образом, президент совершенно сознательно не упомянул о той тени, которую отбрасывал на Финляндию тоталитарный Советский Союз и которая очень важна для понимания тогдашней политики Финляндии. Он не стал рассуждать о том, с каким государством Финляндия имела и продолжав иметь дело. Его интересовала не истинная оценка истории лишь ее практическое значение.

Была ли все же Финляндия с ее социал-демократическоцентристским правительством и официальным внешнеполитическим курсом, которым с 1935 г. был скандинавский нейтралитет, каким-то образом политически ориентирована в сторону Германии?

Что касается утверждения о наличии влиянии Германии в Финляндии, то исследования Хиеданниеми, Юлкунена и Баклюнда убедительно показали, что оно является мифом. То же относится и к общественному мнению. Как показал Веса Варес, изучавший финскую прессу 1930-х гг., мнение о Германии было «в преобладающем большинстве крайне отрицательным… и в этом не может быть ни малейшего сомнения». Тогдашний посол Германии в Финляндии Виперт фон Блюхер и его шеф сделали такие же выводы.

Влияние ультраправых на политику Финляндии в 1930-х гг. и особенно в конце десятилетия было абсолютно маргинальным. В мирное время у них никогда не было своего представителя в правительстве, да и в парламенте у них по результатам выборов 1939 г. было лишь 8 мест из 200.

Финская пресса была явно антигерманской. Но следует отметить, что она в значительной мере осуждала и политику СССР, что позднее подверглось осуждению. Начиная с 1930 г., когда коллективизация достигла Ингерманландии, общественное мнение Финляндии начало реагировать. Весной 1931 г. в Финляндии стало появляться все больше беженцев, которые рассказывали о том, как закрывались церкви и преследовалась вера, как разъединялись семьи и как детей и стариков высылали из родных мест в глушь, где они вынуждены были жить в землянках и выполнять тяжелую работу на лесозаготовках и в шахтах, где смертность была очень высокой.

В Финляндии первыми прореагировали националистически настроенные студенты, которые прошли маршем с флагами родственных народов мимо посольства СССР, а также организовывали митинги в защиту преследуемых. В церквах устраивались молебны.

Практически все финское общество выражало протест против этого ужаса. Правда, финские власти не понимали, что эти сталинские меры означают, и призывали «кулаков» не противиться колхозам. Стоит вспомнить, что речь шла вовсе не о сопротивлении или поддержке. Социал-демократы, которые пытались поддерживать хорошие отношения с соседом, считавшим их своим главным врагом, осуждали насилие, хотя и провозглашали, что в принципе поддерживают социализм. Либералы считали это неслыханным нарушением прав человека и требовали вмешательства Лиги Наций. Таким образом, речь шла не о какой-то русофобии, а о совершенно нормальной реакции на нарушение прав человека.

Даже без телевидения в Финляндии стало известно, что происходит в соседней стране. Опросы беженцев, проводимые пограничниками и государственной полицией, подтверждали достоверность информации. Позднее, в 1970-х гг., принято было говорить, что вся ингерманландская кампаниия в Финляндии была в известной мере специально организованной. И это соответствовало действительности: организации сотрудничества с одноплеменниками и особенно правые круги действовали очень активно и распространяли информацию как в своей стране, так и за ее пределами. Как уже показали годы угнетения [23], маленькая страна имела небольшие возможности, но она, по крайней мере, могла надеяться на то, что просвещенное европейское мнение может уменьшить нарушение прав человека. Благодаря этой активности, ингерманландский вопрос был поднят в нижней палате парламента Англии, но Сталина это не могло остановить. Под влиянием общественного мнения правительство Финляндии посчитало себя юридически правомочным напомнить нотой советскому правительству о декларации, прилагаемой к Тартускому договору, в которой говорилось о правах, гарантированных ингерманландцам.

Что же касается самого спорного вопроса — массовых переселений, то их, конечно же, в соответствии со всеми нормами прав человека, следовало считать возмутительными. Однако официальные круги Финляндии вели себя очень сдержанно. Даже сам президент Свинхувуд заставлял студентов быть поспокойнее, но заглушить общественное мнение в свободной стране было невозможно. Собственная же позиция СССР делала невозможным ведение любого рационального диалога через ту пропасть, которую Сталин создал на границах своего государства.

На дипломатическом уровне дела велись без эмоций, и v финнов почти не оставалось иллюзий по поводу того, что на политику соседа можно было бы повлиять. Отношение СССР было агрессивным. Вместо того, чтобы обсуждать вопрос о переселениях, он выдвигал состряпанные обвинения в якобы проводимых Финляндией военных приготовлениях, противоречащих Тартускому договору.

С течением времени и благодаря договору о ненападении подписанному в 1932 г., отношения с восточным соседом, казалось, стабилизировались, стабилизировалась и внутренняя ситуация в СССР.

Но после непродолжительного спокойного периода отношения вновь обострились в связи с тем, что в 1934 г. опять встал вопрос об Ингерманландии. Тогда СССР был принят в члены Лиги Наций. В Финляндии считали, что она как государство, подписавшее Тартуский мирный договор, имеет право контролировать его выполнение. Со стороны Советской России к договору были приложены декларации о внутреннем устройстве и местном самоуправлении Восточной Карелии и Ингерманландии. Еще в 1922 г. была предпринята попытка урегулировать вопрос о Восточной Карелии и Ингерманландии в Лиге Наций или действовавшем при ней Гаагском суде, но она не удалась из-за того, что СССР не был членом Лиги Наций. Теперь общественное мнение Финляндии потребовало рассмотрения этого вопроса согласно нормам международного сообщества, членом которого СССР собирался стать.

Для СССР это была очень неприятная альтернатива, и он начал усиленную пропагандистскую кампанию, в ходе которой утверждалось, что Финляндия готовится к захватнической войне и ждет только нападения Японии на СССР, чтобы приступить к решительным действиям. Ведь Япония в это время, расширяя свое влияние на Дальнем Востоке, оказалась в конфликте с СССР. Этой, абсурдной по сути, пропагандой в качестве агрессивной стороны хотели представить Финляндию и тем самым подорвать доверие к ней и ее пригодности для европейского и скандинавского сообщества.

В конечном итоге Финляндия в Лиге Наций воздержалась от требования взять под контроль Тартуский договор и даже голосовала в числе прочих за принятие СССР в эту организацию.

Но Советскому Союзу этого было недостаточно. Он потребовал еще и извинений по дипломатической линии. Но даже выступления министра иностранных дел Хакцелля в парламенте и по радио, в которых он призывал прессу к сдержанности, не могли быть, по мнению Москвы, признаны достаточными. Москва обещала принять Хакцелля, если будет объявлено, что инициатива визита исходит от Финляндии. Если же Финляндия представит дело так, что визит состоится по инициативе СССР, то о нем не может быть и речи.

Это было несоразмерно большим требованием, учитывая общественное мнение Финляндии, согласно которому СССР и так уже неоднократно обманывал Финляндию, в частности, он не выполнил данных в Тарту обещаний о предоставлении самоуправления Восточной Карелии и Ингерманландии. Вместо этого там приступили к массовым депортациям и к другим репрессивным мерам. Теперь же СССР не только отказывается от международного рассмотрения этого вопроса, но и требует извинений от Финляндии, угрожая торговым бойкотом.

Неудивительно, что посол Финляндии в Москве Аарно Юрье-Коскинен говорил, что не было никакой возможности развеять сомнения соседа иначе, как стать послушным и дать надеть на себя поводок. На этом фоне следует также расценивать и высказывание министра иностранных дел Хакцелля о том, что поездку в Москву следовало бы предпринять, но «душа так противится этому». Здесь следует вспомнить и о том, что, оставляя пост посла в Москве в 1920-х гг., он подчеркивал, насколько важно для Финляндии было в целях избежания войны заботиться о том, чтобы не рождалось никаких подозрений о ее намерении напасть, так как это могло бы привести к вооружению в пограничных областях, к строительству стратегических дорог и прочим подобным мерам, которые могли бы понизить уровень безопасности. Однако сталинская культура строилась на подозрительности, и разрушить подозрения вряд ли было возможно.

Атмосфера в преддверии возможного визита министра иностранных дел Финляндии в Москву не улучшилась, особенно когда летом 1935 г. начали депортацию населения из пограничных областей Ингерманландии. Это мероприятие, отмеченное печатью геноцида, затронуло ингерманландцев в еще большей степени, чем коллективизация.

Негативную реакцию со стороны общественного мнения в Финляндии невозможно было сдержать, и молчать было нельзя хотя бы потому, что там жили родственники депортированных. Но, как и прежде, СССР отвечал на все стары способом — нападками в прессе. Финляндию называли вассалом Германии, и кажется, что в своем иллюзорном воображении советские руководители действительно верили в это Финляндию поставили в известность, что в случае войны СССР может оккупировать ее территорию. Официально эту угрозу изложил Жданов в конце 1936 г.

Когда агрессивную советскую пропаганду и ее действительные или же вымышленные подозрения признали чрезвычайно опасными для ориентировавшейся на скандинавский нейтралитет финской политики, министр иностранных дел Холсти вынужден был поехать в Москву, где он оказался во время второго крупного показательного процесса, но еще до начала пика террора 1937 г.

В результате этого визита отношения между соседними странами действительно улучшились, и Холсти говорил даже о положительной роли Ленина в приобретении Финляндией независимости.

Чистки партийного и административного аппарата получили неслыханный размах осенью 1937 г. Они уже не ограничивались отдельными людьми, а распространялись на целые категории населения.

Как в Комиссариате иностранных дел СССР, так и в других учреждениях каждый чиновник должен был проявлять свою «бдительность» всеми возможными способами, а в данный момент это означало разоблачение происков Германии и их прислужников-троцкистов, а также их выискивание повсюду, включая и собственное учреждение. При массовых чистках сочинялись бесчисленные шпионские байки и истории о планах по развалу СССР. В качестве агрессоров назывались, как и раньше, все соседние страны, как на востоке и на юге, так и на западе. «Шпионов, вредителей и диверсантов» следовало вырывать с корнем, особенно на окраинах, от Восточной Карелии до Армении, Узбекистана, Казахстана и Бурятии. Политическое мышление, которое в СССР находилось всегда, с самой революции начиная, в смирительной рубашке ленинского «научного» анализа, теперь окончательно деградировало. Официальное мировоззрение было выражено в известном «Кратком курсе истории ВКП(б)» 1938 г., в котором мир рассматривался через призму борьбы «генеральной линии» партии и противостоящей ей бесконечной и все покрывающей конспирации. На основании имеющихся у нас материалов мы можем сказать, что высшее руководство СССР само верило во все это.

Правоохранительные органы СССР распространяли, в числе прочего, и информацию о крупном заговоре, за которым стоит Финляндия и целью которого является отнять у СССР Восточную Карелию с помощью тамошних коммунистов-эмигрантов.

Таким образом, в Восточной Карелии был уничтожен весь руководящий слой финской эмиграции, а заодно и финский язык. На финском языке с 1938 г. ничего не издавалось. Финноязычное обучение ликвидировалось и в Восточной Карелии, и в Ингерманландии. Вместо этого национальным языком Восточной Карелии стал карельский язык, имевший письменность на основе кириллицы, на которой, по воспоминаниям современников, никто писать не умел, да и чтение вызывало большие трудности. В Ингерманландии финский язык был запрещен и литература уничтожена, и никакого национального языка взамен предложено не было. Более ста тысяч финнов оказались лишенными прав на национальную культуру.

Эти меры, которые сопровождались депортациями и смертными приговорами, были отмечены печатью геноцида финнов в России.

СССР, который в силу этих, а также многих других подобных причин должен был бы сидеть в Лиге Наций на скамье подсудимых, вел себя агрессивно по уже знакомой схеме и стремился к роли всемирного жандарма. Среди западной интеллигенции нашлось немало «полезных идиотов», которые верили, что народный фронт сделает СССР настоящей опорой и зашитой изменившейся «демократии», а также его образцовым представителем. В Финляндии же представлению об СССР как о поборнике демократии и прав человека никто не верил. Критически настроенная интеллигенция культурных кругов Финляндии вряд ли была выше, чем в других странах Европы, но она располагала материалами, которые слишком хорошо говорили за себя.

В Лиге Наций СССР выступал также в качестве апостола коллективной безопасности и саботировал попытки напуганных маленьких стран прибегнуть к нейтралитету. В рамках принципа коллективной безопасности Лигу Наций можно было использовать для того, чтобы страны-участники не могли бы оказаться вне европейской войны, если таковая начнется.

Сталин, замыслы которого исполнял весь государственный механизм, придавал особое значение гарантии надежности. Доверие Сталина в его ближнем окружении гарантировалось многочисленными чистками, мерами безопасности и заложниками. В международной политике Сталин доверял лишь штыкам Красной Армии, которая теперь была очищена от старого офицерского состава. Документы, подобные подписанным пак там о ненападении, его не интересовали. В мире Сталина ни то не мог быть нейтральным. Впрочем, и согласно уставу Лип Наций ее члены не имели права на нейтралитет, все они были обязаны принимать меры против агрессора, а также позволять союзникам продвижение через свою территорию.

Бельмом на глазу советского правительства была Финляндия, которая после уроков Абиссинии вместе с другими северными странами объявила о своем праве на нейтралитет. Согласно сталинистской логике, нейтралитет, если он не соответствовал интересам политики СССР, был «объективно» на стороне интересов противной стороны, то есть Германии. После событий в Абиссинии маленьким странам стало особенно ясно что Лига Наций со своим уставом не является гарантом безопасности. Совсем наоборот, она могла стать для них смертельной ловушкой.

В отношении Финляндии СССР посчитал целесообразным предложить по каналам НКВД военное сотрудничество. Финское руководство долго и основательно изучало предварительные предложения, переданные эмиссаром Сталина, резидентом НКВД в Финляндии Борисом Ярцевым (Рыбкиным). Основной целью этого предложения было установить контроль Красной армии над территориальными водами Финляндии.

Однако Финляндия в 1930-х гг. не заключила со сталинским СССР предложенный Ярцевым пакт, подобный подписанному впоследствии Договору о дружбе, сотрудничестве и взаимопомощи. Она также не согласилась весной 1939 г. отдать острова в Финском заливе, хотя там проживало всего около трех тысяч человек.

Чем же было вызвано это упрямство? Было ли причиной высокомерие министра иностранных дел Эркко или вообще отсутствие чувства реализма, что было характерно для всех руководящих кругов страны, за исключением, может быть, Маннергейма? С перспектив периода правления Кекконена и с точки зрения политиков умудренных опытом позднейшей истории выдвигались иногда и такие критические взгляды на внешнеполитическое руководство Финляндии.

Если рассматривать это с чисто внешнеполитической стороны, то сдержанность Финляндии можно объяснить тем, что она хотела держаться подальше от основных противоречий между великими державами. Было решено придерживаться официальной внешнеполитической линии страны, скандинавского нейтралитета, который был бы уничтожен этими уступками.

Завоевание доверия Сталина означало бы не больше и не меньше, как присутствие частей Красной Армии в Финляндии, а такого желания ответственные круги не имели.

Объяснять подобное нежелание какими-либо дополнительными факторами нет никакой необходимости, так как оно совершенно естественным образом отражает поведение независимого государства.

В Финляндии к СССР и к существующим там порядкам относились очень настороженно, так как у них было более реалистичное представление об этом, чем в Европе вообще.

Реакция общественного мнения на передачу территорий была бы для правительства страны тяжким грузом. Как, например, можно было объяснить широкой общественности переселение жителей с островов Финского залива^24 [25]? Ведь весной 1939 г. не было еще по-настоящему даже никакой угрозы войны для Финляндии, она существовала лишь как спекулятивная возможность. Тогда за что же Финляндия должна была бы одаривать Сталина?

Крепкие задним умом считали легкомысленным поступком то, что весной 1939 г. министр иностранных дел Эркко посчитал невозможным передать эту территорию СССР, особенно «перед выборами». Было бы все же интересно знать, как широкая общественность прореагировала бы на то, что три тысячи финнов были бы выдворены со своих насиженных мест, которые были бы потом отданы соседней державе, о характере которой и об отношении ее к финнам хорошо было известно народу за границей и который имел об этом совершенно определенное и обоснованное представление. Советская сталинистская историография писала в этой связи об измене финской социал-демократии. Она и правда имела свое собственное мнение о политике народного фронта, отличавшееся от мнения многих европейских братских партий.

Мог ли какой-нибудь другой политик, относившийся к большевизму более лояльно, чем Таннер, мобилизовать ряды своей партии на передачу территорий? Как бы министры Аграрного союза смогли объяснить это своей парторганизации Выборгской губернии и своим сторонникам?

Трактуя историю, мы никогда не должны успокаивать себя тем, что все случилось так, как случилось, потому что никак иначе и быть не могло. Но все же кажется, что в демократической Финляндии 1930-х гг. передача территорий была бы действительно невозможной. Так следует считать уже потому, что изменен государственной территории должно было бы происходить конституционным путем, когда даже количественное меньшинств могло бы помешать принятию такого закона, хотя дело и не требовало экстренных выборов и роспуска сейма, поскольку выборы в любом случае состоялись летом 1939 г.

Общественное мнение в Финляндии имело основание быть настороженным в отношении восточного соседа даже вне рамок русофобии. Осуждение и неприятие коммунизма и достижений советской системы 1930-х гг., о которых в Финляндии имелись сведения из первых рук, было вполне обоснованным Следует думать, что особое положение Финляндии как страны, на которую «кампания улыбок» СССР не произвела должного впечатления, объясняется тем, что у финнов была возможность с близкого расстояния следить за событиями в соседней стране. Утверждения прошлых лет о том, что финны совсем не знали своего соседа, являются преувеличением. Некоторые существенные стороны были знакомы финнам хорошо.

Если бы финский народ не имел в преддверии Зимней войны твердого мнения по поводу этих дел, как бы он смог сохранить свое единодушие? Осенью 1939 г., стоя лицом к лицу со Сталиным без всякой надежды на помощь какой-либо державы, финны не захотели отдать даже «подводного рифа». Не зря некий финский коммунист воскликнул в Ленинграде вскоре после заключения мира после Зимней войны, что было ошибкой разрешить в 1930-х гг. финнам вернуться на родину, где они разжигали антисоветизм, плоды которого мы смогли увидеть во время войны. Всех их нужно было тогда посадить в концлагеря.

Не зря также и Силланпяя^26 в своем стихотворении сказал в 1939 г.: «Здесь выстоять или погибнуть есть право у каждого!».

Нападение СССР на Финляндию в 1939 г. — это лишь часть большой трагедии, виновниками которой были коммунизм и сталинское руководство. Она была результатом той политики, которая считалась лишь с тиранией и военной силой и которая полностью была лишена уважения ко всем правовым принципам. В 1941 г. Паасикиви сказал по этому поводу, что в случае с Финляндией «Немезида истории» предъявила свой счет Сталину незамедлительно: СССР совершенно напрасно приобрел себе врага, который проливал его кровь и расходовал его ресурсы и которого он никогда так и не сумел завоевать.

Что касается Финляндии, то она, конечно же, в 1939 г. не избежала войны с СССР, как государства Прибалтики, но зато избежала ужасов оккупации и террора. Если бы Финляндия в 1930-х гг. старалась заслужить доверие Сталина, трудно представить, как она тогда смогла бы сохранить свою независимость и свою честь.

3. ЗИМНЯЯ ВОЙНА

ВОЙНА

Сам Сталин на театре Зимней войны не был, но зато там с финской стороны бывал его бывший секретарь Борис Бажанов, ставший перебежчиком еще в начале 1920-х гг. Со стороны Сталина на фронте побывали люди из его ближайшего окружения, как, например, Лев Мехлис, для осуществления карательной миссии.

Вообще Зимняя война была типично сталинской войной. Она была начата и закончена по воле и приказу Сталина. Эта война была также самым страшным ударом по политической карьере Сталина, если, конечно, не брать во внимание события лета 1941 г.

По свой политической концепции Зимняя война была тесно связана со Сталиным и с олицетворяемой им системой, поэтому именно Сталин наилучшим образом символизировал то, за что сражались по обе стороны фронта.

Красноармейцы, идя в атаку, кричали: «За Родину, за Сталина!». Финны, естественно, ничего не кричали, да и в атаку не слишком часто шли, но они прекрасно понимали, что означает военный клич противника.

Высшее военное руководство ясно понимало, что, как бы война ни закончилась, мир придется заключать со Сталиным, поэтому цензура запрещала оскорблять личность вождя.

Рупором Сталина был Молотов, который, подобно «говорящему вождю» некоторых примитивных народов, объявлял волю вождя, так как тот был слишком высокороден для того, чтобы делать это лично. По конституции 1936 г. Положение Сталина в «демократическом» Советском Союзе было довольно скромным. Формально он руководил лишь одной из общественных организаций, которая, правда, была самой передовой. Властные же полномочия были сосредоточены в руках всенародно избранных Молотова и Калинина.

Изучение «фона Зимней войны» можно начать, как Юхани Суоми, с переговоров 1938 г. с Ярцевым или даже с более раннего периода, например, с получения Финляндией независимости. Однако, если рассматривать только действия Финляндии и то, как СССР вписывался в ее внешнюю политику, то результаты не будут особенно ощутимы. Более целесообразно было бы изучать агрессора. Сталину вовсе не обязательно было нападать на Финляндию, так же как и не было никакой необходимости оккупировать Прибалтику или уничтожать миллионы своих граждан.

Имеющиеся в нашем распоряжении материалы позволяют утверждать, что ответственность за начало войны несет именно Сталин, так как никто другой не мог принимать подобного рода решения. Вероятно, можно назвать и других виновников. Например, Жданова, Куусинена и Мерецкова. Правда, в условиях тоталитарной советской системы отказаться от полученного задания можно было только ценой собственной жизни, так что определение степени виновности кого-то другого, кроме Сталина, предполагает исследование чрезвычайно тонких материй, таких, как инициативности и психики.

В советской — и даже в посткоммунистической — историографии делались попытки переложить часть вины за начало войны на финнов и подчеркивалось, что Сталин войны не хотел.

Эти выводы следуют очень своеобразной логике. Сталин, конечно же, не хотел войны. Совершенно естественно, что его цель не состояла в гибели более 130 000 своих солдат, в изгнании из Лиги Наций и потере своего международного авторитета. Разумеется, он не был настолько сумасшедшим, чтобы воевать, если бы можно было получить без войны то, что ему было надо.

Так же странно звучат рассуждения по поводу того, что войны можно было бы избежать. Разумеется, ее можно было избежать. Если одна сторона не сопротивляется, то другая, конечно же, совершенно спокойно подчиняет ее себе. Выстрелы все равно и без войны прозвучали бы, но они прозвучали бы в подвалах и из ручного оружия. Гранаты не понадобились бы вовсе. Страны Прибалтики сохранили мир, но не получили привилегий на неподчинение власти диктатора.

Отдавая приказ о нападении, Сталин предполагал, что проблема Финляндии будет разрешена быстро путем резкого изменения ее международного положения. Страна получила марионеточное правительство, полностью зависящее от Москвы и ее стратегические пункты должны были занять части Красной Армии. Вся операция должна была продлиться всего несколько дней. Хотя СССР во время Зимней войны фактически был союзником нацистской Германии, по идеологическим причинам он все же не мог просто захватить территорию другой страны Дело следовало представить как народное восстание и для еще большей убедительности произвести выгодный для Финляндии обмен территориями, что заставило бы поверить всех легковерных (которых после периода народного фронта были легионы) в то, что речь не шла о захватнической политике.

То, что об аннексии Финляндии не было объявлено, а напротив, особенно подчеркивалось, что она останется независимым государством, не смогло обмануть никого, кроме некоторых советских историков. Для независимости и демократии руководимой Куусиненом Финляндии был уже всем известный пример: Советский Союз, который по конституции 1936 г. был самой демократической страной, которой правил парламент, избранный на основе всеобщего и равного избирательного права, и в которой права граждан гарантировались конституцией.

В Финляндии было хорошо известно, что скрывалось за парадным фасадом этой картины школы «социалистического реализма».

По концепции Сталина, народ вполне мог голосовать свободно и государства могли быть независимыми. Существенным здесь было лишь то, что все должно было происходить в соответствии с персонифицируемой им «генеральной линией» партии. Этого же можно было достичь полным подчинением объекта. В отношении Финляндии для такого подчинения в конце 1939 г., казалось, были все предпосылки. Когда после окончания Зимней войны Сталин разъяснял, почему война началась зимой, он ссылался на то, что это было обусловлено политической ситуацией: великие державы в тот момент дрались друг с другом и не смогли бы вмешаться. В следующий раз такой момент мог наступить только через 20 лет.

Ситуация осени 1939 г., вероятно, полностью соответствовала ожиданиям Сталина. Военная мощь Красной Армии была, по крайней мере в количественном отношении, самой внушительной в мире. Вторая по значимости держава Балтийского региона — Германия, была ближайшим союзником СССР, и с ней была договоренность о том, что Финляндия входит в сферу интересов СССР. Вмешательство западных стран, по крайней мере в ближайшее время, было исключено даже и в силу технических причин, а длительную операцию Сталин не планировал.

С точки зрения Финляндии, можно было считать, что после подписания пакта Молотова — Риббентропа у СССР больше не было никаких оснований продолжать утверждать, что территория Финляндии может представлять для СССР угрозу со стороны Германии — лучшего друга СССР. Именно так оптимистично и доложил из Москвы в августе 1939 г. посол Финляндии Аарно Юрье-Коскинен.

Пессимисты же имели основания предполагать худшее, особенно в тот момент, когда страны Прибалтики получили приглашение на переговоры.

Как известно, Сталин лично участвовал в переговорах с финской делегацией и вел себя чрезвычайно деликатно.

Манеру поведения Сталина часто называли грубой, но по другим, также достоверным рассказам, он умел быть и очень любезным. Часто эта любезность проявлялась в ситуациях, когда Сталин чувствовал неограниченные возможности покорить объект своего внимания. Неоднократно случалось, что человека, только что пользовавшегося благосклонным расположением диктатора, вскоре казнили.

Психиатр Эрих Фромм расценивал поведение Сталина как «несексуальный садизм», что означало получение удовольствия от безусловной и безграничной власти над каким-нибудь живым существом. Заставлять жертву чувствовать боль — это лишь один из способов господства, но вовсе не единственный. Во всяком случае, чувство полноты власти безусловно является звездным часом садиста и основой его хорошего настроения.

Во время первой встречи с финской делегацией Сталин был в хорошем настроении и держался любезно. Его особенно позабавил рассказ о том, что делегацию из Хельсинки провожали с песнями.

Когда же Паасикиви сказал, что вряд ли их встретят с песнями при возвращении, если они привезут плохой договор, Сталин заверил, что песни, несомненно, прозвучат. Находящийся на вершине славы диктатор посчитал забавным, что пение финнов будет зависеть от него. Подобные нематериальные дела, будь то государственные соглашения или выступления римского папы, были для него несущественными. Когда т.Сталин с иронией спросил, сколько дивизий имеется у папы. Встретившись теперь с финской делегацией, он почти точно знал, сколько у нее дивизий. То же настроение, которое выражало пение провожающих, на его взгляд, не заслуживало ничего, кроме усмешки.

Терпение Сталина на переговорах продлилось недолго. Когда стало ясно, что финская сторона не собирается соглашаться с предложенными советской стороной условиями, которые гарантировали бы «прочную связь Финляндии и СССР» и когда даже грозная статья в «Правде» не испугала финнов, то было решено решить вопрос военным путем.

Речь шла не о каком-то военном нападении и захвате территории. Согласно сталинистской логике, вопрос можно было решить с согласия финского народа взаимовыгодно для обеих сторон. То, что этот народ имел своего представителя в лице демократически избранного парламента и пользующееся доверием правительство, не являлось препятствием, ведь демократия Финляндии была буржуазной демократией, а значит, никак не могла сравниться с советской демократией. И точно так же, как в 1918 г., Финляндию начали «демократизировать», используя для этого все военные ресурсы великого, «более демократического» соседа.

Вооруженные силы социалистического соседа, конечно же, не могли напасть на другую страну и причинить ей вред. Но зато ничто не могло помешать прибегнуть к справедливым военным мерам, таким, как оказание помощи дружественному правительству, когда оно этого просит. Такая помощь была нужна, поскольку буржуазные правители не собирались осчастливить Финляндию демократизацией по советскому образцу. Из этого также следовало, что ответственность за применение насилия во время революции полностью лежит на сопротивляющейся буржуазии, а величина этого насилия зависит от того, в какой мере будет сопротивляться буржуазия.

Для ортодоксального решения финского вопроса, соответствовавшего идеологическим требованиям применения обоснованного насилия, потребовался совершенно новый сценарий: в Финляндии должно было произойти народное восстание, которое привело бы к созданию нового, действительно представляющего народ правительства, которое попросило бы помощи у советского государства. Такая помощь была бы, конечно, оказана, а чтобы продемонстрировать всему миру свое сочувствие к трудящимся и превосходство социалистической системы, следовало передать соседу большую территорию.

Иначе говоря, история Финляндии писалась намного вперед. В принципе, здесь нечему удивляться, так как в СССР, где экономика была плановой, а политика основывалась на научном анализе, было вполне возможно писать уже и историю будущего.

В случае с Финляндией история была написана даже совершенно конкретно незадолго до начала войны и вышла в начале декабря в сборнике «Финляндия» под редакцией М.Маркова. Также вышедший в начале 1940 г. «Краткий политический словарь» содержал краткий историко-политический обзор о стране, которая называлась Финляндская Демократическая Республика. По этой истории, самыми знаменательными событиями в новой истории Финляндии были Дубинная война и восстание 1918 г. К великим людям прошлого был отнесен Яакко Илкка^27, но и современность также рождала героев, ряды которых возглавлялись, конечно же, приверженцем генеральной линии ВКП(б) — Коммунистической партии Финляндии, созданной в Москве в 1918 г.

ЦК КПФ, который после чисток 1930-х гг. вряд ли существовал в действительности, но каковым себя называла по разрешению свыше горстка уцелевших финнов, находившихся на службе Коминтерна в Москве, передал «откуда-то из Финляндии» свое воззвание, которое под видом «радиоперехвата» было опубликовано в «Правде», а затем и во всех других газетах. Воззвание ЦК было адресовано к трудящимся, крестьянам и работникам умственного труда, то есть «трудовой интеллигенции». Оно призывало образовать широкий народный фронт и опирающееся на него правительство, и ЦК предложил ему программу, которую уже на следующий день как раз и одобрило народное правительство.

ЦК КПФ разъяснял, что каждый солдат и командир Красной Армии знает, что воюет за правое дело и идет в Финляндию освобождать ее народ «от капиталистического рабства». Они знают также, что у них есть тысячи друзей в финской армии, а также в тылу тысячи рабочих и крестьян, которые с нетерпением ждут прихода Красной Армии.

В воззвании очень убедительно говорилось о том, что было бы «смешно даже думать, что жалкие генералы финской армии» смогут противостоять лучше всех в мире вооруженной Красной Армии, поддерживаемой 183-миллионным народом.

Пообещав всем какие-либо блага, а также Восточную Карелию, ЦК КПФ обратился к рабочим Финляндии: «Второй раз в истории Финляндии рабочий класс Финляндии поднялся на открытую борьбу против власти капитала. Первый раз борьба рабочих и торпарей закончилась победой капиталистов и помещиков. Теперь пришла очередь рабочего класса победить, теперь победа за рабочим народом!»

Откуда же взялась эта уверенность в победе и почему потерпели поражение в 1918 г.? По мнению ЦК, причиной поражения было отсутствие тогда в Финляндии «действительно революционной партии», и, кроме того, Финляндии помогали иностранные империалисты, а советское правительство было тогда еще слишком слабым, чтобы противостоять им. Теперь все было иначе. У Финляндии была своя коммунистическая партия, а Советский Союз был самой мощной державой мира. Он был верным союзником финского народа и демократии, а данные им гарантии были достаточно вескими, чтобы предотвратить вмешательство империалистов.

Но поскольку было хорошо известно, что ЦК КПФ не представлял слишком широкие слои населения, да и во всей компартии вряд ли было более нескольких сот членов, если она вообще еще существовала, вслед за ЦК на сцене появилось народное правительство Финляндии.

На воззвание ЦК КПФ откликнулись широкие слои финского народа. Образованное «волей народа», «новое правительство нашей страны» — правительство Куусинена — объясняло в своем, написанном в Териоки 1 декабря и опубликованном на следующий день воззвании, что в разных частях страны поднялся «народ» и взял бразды правления в свои надежные руки, создав «народную республику».

Но так как кому-то могло быть непонятно, чем народная республика отличается от прежней традиционной финской республики, которая по своей форме тоже была демократической, то есть народной, дело объясняли так: «Наше государство должно быть народной республикой, которая будет служить интересам народа, в отличие от республики капитала Каяндера и Эркко, которая служит интересам капиталистов и помещиков». Народная Финляндия все же еще не была советским государством, так как советскую систему нельзя было создать без «согласия всего народа и особенно без согласия крестьянства». Таким образом, новое правительство в государстве нового типа опиралось на широкий народный фронт трудящихся и считало себя лишь временным правительством. «Сразу после переезда в Хельсинки правительство будет переформировано и туда войдут представители разных партий и групп, участников народного фронта трудящихся». Последнее слово в вопросе о Финляндии будет за парламентом, но не за парламентом «представителей капитала», избранным всеобщим и равным голосованием и переехавшим в Каухаеки. Парламент, естественно, должен был бы быть переизбран, и, как видно из документов, тогда собирались использовать методы, которые вскоре были применены на практике в странах Прибалтики и способствовали осуществлению там «демократических» преобразований.

Программа народного правительства по демократизации Финляндии содержала в соответствии со старой советской схемой экспроприацию крупных поместий и раздачу земли безземельным крестьянам. Кроме этого, им было обещано выделение леса для нужд домашнего хозяйства. Также было обещано проявлять заботу о мелких предприятиях, тогда как крупные частные банки и промышленные предприятия будут «взяты под контроль государства». Таким образом, на первых порах глобальные изменения не грозили, хотя характер государства уже полностью менялся, символом чего стало изменение его названия. Но то, что это были лишь первые шаги, было ясно из того, что новое правительство считало своей задачей «основательно демократизировать как форму государственного правления, так и административную и правовую систему Финляндии».

В политике нового правительства привлекает внимание тот факт, что представители демократической республики постоянно по-ленински говорили об «интересах» народа, а не о правах или обязанностях. Они утверждали, что финские плутократы продали «интересы независимости Финляндии» и то, что сейчас Красная Армия покончила с военной провокацией, полностью отвечает и «интересам нашего народа». Сама демократическая республика служит «интересам народа» совсем иначе, чем республика плутократов, которая защищала «интересы капиталистов и помещиков».

Таким образом, привилегии были обещаны ключевым группам, в особенности «трудовому» крестьянству. Народное правительство объявило о своем намерении обратиться к СССР с «предложением заключить договор о взаимопомощи между Финляндией и Советским Союзом и исполнить вековую мечту финского народа о воссоединении народа Карелии с народом Финляндии, создав единое и независимое Финляндское государство». Народное правительство предполагало, что имеет полное право надеяться, что избранный им «твердый курс на установление дружественных связей с СССР позволит советскому правительству согласится на подобное предложение».

Надежды не были напрасны. Уже на следующий день был подписан государственный договор между Финляндской Демократической Республикой и СССР, согласно которому «коренные карельские» районы Восточной Карелии входили в состав Финляндии. Новые границы Финляндии были показаны на карте, занявшей целую страницу в «Правде». Новая демократическая республика была, безусловно, в центре внимания всей великой Советской страны.

События одно за другим с неимоверной быстротой сменяли друг друга. Как справедливо заметил редактор «Правды», за пару дней Финляндия прошла путь от народного восстания до революции, изменения характера общественного строя, подписания государственного договора и установления дружественных отношений с великим соседом. На 2 декабря незаконченными оставались лишь обмен ратификационными грамотами в Хельсинки и демаркация новой границы, но это были чисто технические вопросы. На практике же у демократической Финляндии было еще много задач, и к их решению готовились спешном порядке также по другую сторону границы — в Советской Карелии, где народ обучали руководству политическими преобразованиями на местах в Финляндии.

Вопрос о «демократизации» Финляндии был решен в Кремле. Если за таким решением стояла самая мощная военная держава мира, вопрос можно было считать решенным так же бесповоротно, как и уничтожение Польши. О возврате не могло быть и речи, говорил Молотов в своем выступлении в октябре 1939 г. по поводу подписания договора о дружбе и границах между Германией и СССР, так что все переживания западных стран по этому поводу напрасны.

При социализме, как уже было сказано, историю могли писать на много лет вперед, ведь политика партии основывалась на научном знай и законов общественного развития, экономика также планировалась на пять лет вперед. Таким же образом писалась и история демократической Финляндии, ведь для этого существовали убедительные, важнейшие факторы, весомость которых была известна. Упомянутая ранее книга М. Маркова появилась в продаже в начале декабря. Она вышла тиражом в 100 тысяч экземпляров, а в следующем году переиздавалась в Москве и Воронеже.

В книге изображались страдания и борьба народа демократической Финляндии, которая под руководством братского Советского Союза завершилась победой. Народными героями были «демократы» типа Яакко Илкки, а известное стихотворение о нем Каарло Крамсу было переведено на русский язык. «Краткий политический словарь», который вышел из печати 15 января 1940 г. аж 300-тысячным тиражом, тоже содержал информацию о великом повороте в истории Финляндии. В нем говорилось, что начиная с 1918 г. в стране господствовали белый террор и власть «генералов, помещиков и капиталистов». Затем в 1939 г. Финляндия, несмотря на миролюбие Советского Союза, спровоцировала войну, которую президент Каллио объявил 30 ноября 1939 г. А 1 декабря Президиум Верховного Совета решил признать правительство, сформированное Куусиненом, предложившим подписать договор о взаимопомощи, с которым и были заключены дипломатические отношения. В нем говорилось также о новом договоре, согласно которому Финляндии передавались собственно карельские районы Восточной Карелии и приобретались за 300 миллионов марок острова в Финском заливе. Говорилось также, что Коммунистической партии Финляндии в соответствии с решениями III конгресса Коминтерна удалось укрепить свои позиции в профсоюзах и некоторых крестьянских организациях. В то время как Маннергеймы и Таннеры, агенты английского империализма, осуществляли преступную провокацию против СССР, партия выступила на защиту народа Финляндии от иностранных империалистов и их финских агентов и всеми силами способствовала образованию Финляндской Демократической Республики, правительство которой в свою очередь опиралось на широкий фронт трудящегося народа.

Как уже в свое время заметил Осмо Юссила, комитеты народного фронта были важнейшими элементами республики Куусинена. Финский народ не собирались насильно принуждать к социализму.

По установившейся советской схеме революция должна совершаться внутри страны, что должно было показать, что она не является предметом экспорта. Финскую бедноту нужно было поднять на борьбу с эксплуататорами и преобразования нужно было сделать, прежде всего, ее руками, а не чужими штыками, которые, правда, тоже были крайне важны для обеспечения «демократического процесса». В противном случае он закончился бы очень скоро.

Комитеты народного фронта начали срочно создаваться на тех территориях, которые были заняты Красной Армией и с которых не успели эвакуировать население. Правда, таких районов было немного, но все же достаточно для того, чтобы страницы советских газет можно было заполнить новостями, рассказывающими о том, как труженики пограничных районов и рыбаки на островах Финского залива создают комитеты и приветствуют Куусинена и демократию.

По мнению Охто Маннинена, идею комитетов народного фронта развивал Куусинен под контролем Молотова и Жданова.

Комитеты народного фронта временно занимались административной работой и организовывали борьбу против врагов «народной власти». В комитетах должны были участвовать широкие слои населения, но решающее слово, конечно же, было за коммунистами. Таким образом, принцип был тот же, что и в Советском Союзе: в Советах, также как и во многих других органах, могли участвовать беспартийные, но повсюду должна была осуществляться политика коммунистической партии. В инструкциях по созданию комитетов особенно подчеркивалось, что следовало привлекать беспартийных, но нужно было добиваться, чтобы влияние «таннерцев»[28] было сломлено.

В задачи комитетов не входила немедленная смена капиталистической экономической системы на социалистическую: ведь это было бы абсолюте антинаучно, — но в прессе говорилось, что перешедшие на сторону народного правительства получали от новой демократической власти множество преимуществ. Например, осуществилась мечта всей жизни некоей бедной Анны, когда она получила собственную корову. В красноречивой интерпретации советского журналиста в этом нашел отражение тот же самый факт, о котором когда-то одна финка говорила Ленину: народ научился понимать, что ему не надо больше бояться человека с ружьем, так как человек с ружьем, служащий простому народу, не угрожает ему, а помогает.

Комитетов народного фронта было создано совсем немного, поскольку население бежало с оккупированных территорий. По официальной же советской информации, оно было «необычайно жестоко» выселено с родных мест шюцкоровцами. Самая большая группа финнов осталась в районе Хюрсюля, но, так как территория должна была стать зоной военных действий, людей эвакуировали дальше, в Советскую Карелию. Очевидно, жизнь там не вдохновила их, и лишь немногие из оставшихся в живых решили не возвращаться домой.

Неотъемлемой частью сценария «демократизации» Финляндии были чистки, соответствующие принципам сталинизма. Им должны были подвергнуться в первую очередь государственный аппарат, армия и правоохранительная система, а также экономическая и культурная элита.

Как известно, конечным результатом чисток было физическое уничтожение. В 1943 г. немцы опубликовали сообщение о том, что в лесу под Катынью были найдены тела тысяч убитых поляков. Жертвы были офицерами польской армии, правда, большая часть из них была офицерами запаса, так что речь шла скорее о части интеллигенции, чем о военных. Как отметил Охто Маннинен, имело место преднамеренное и хладнокровное массовое убийство, которое, правда, в сталинских условиях было не каким-то чрезвычайным, а совершенно обычным явлением. Ведь в СССР за два предыдущих года было расстреляно около миллиона человек. В Катыни и других лагерях было уничтожено 21 857 поляков. НКВД частично осуществил «чистку лагерей» еще во время Зимней войны. Как считает Маннинен, из Катынских документов явствует, что в феврале готовили 7 лагерей для приема 20 000 финских военнопленных, то есть практически прежде всего офицеров. Вполне вероятно, что места были приготовлены и для АКСовской молодежи.

В Финляндии, особенно в период Кекконена, утвердилась какая-то фатальная вера в то, что финны были совершенно особым, избранным народом, в отношении которого у восточного соседа никогда не было никаких плохих мыслей и намерений. Если кто-то все же будет утверждать, что десятки тысяч финнов не были бы убиты, если бы Красная Армия оккупировала страну, то в свете того, что мы знаем сегодня, ему придется найти действительно убедительные аргументы для подтверждения этого утверждения.

Очень символичным является то, что Зимняя война расценивалась КПФ как продолжение 1918 г. Но и Маннергейм сказал, что нынешняя война «…не является ничем другим, как продолжением нашей освободительной войны, ее вторым актом». Он также сказал, что финны сражаются за «Родину, веру и дом».

Это не было простой фразой. Родина и вера действительно были в опасности, и, хотя большевики уже отказались от мысли ликвидировать институт семьи, финская деревня с присущей ей хуторской системой оказалась бы перед серьезным испытанием.

У Маннергейма были серьезные основания для проведения параллелей с 1918 г. Тогда белая армия вела освободительную войну против русских, но уже тогда подчеркивалось, что воевали за веру, справедливость и законный порядок и против насильственного красного анархизма. В 1918 г. красные выступили против демократического, хотя и буржуазного правительства под лозунгом «демократической» революции, и эта же тема повторялась и в 1939 г.

Если бы Зимняя война прошла по планам Сталина, то есть была бы завершена в несколько дней, то осуществился бы и новый исторический сценарий для Финляндии. Финны были бы организованы на уничтожение друг друга, «эксплуататорские классы» были бы ликвидированы по инициативе представителей бедноты, и история Финляндии была бы переписана заново и изображалась бы как история классовой борьбы и национального освободительного движения, как уже предварительно и было сделано. Ее ключевыми моментами были бы эксплуатация народа Финляндии шведскими феодалами и борьба народа против них, что проявлялось, например, в дезертирстве из армии, бегстве в Саво, то есть по другую, восточную, сторону границы, различного рода бунтах и восстаниях, из которых самым блестящим, конечно же, была Дубинная война под предводительством Яакко Илкки. От «шведов» спаслись бы «трудящиеся» рыбаки и прочие неимущие. Русофильство и контакты с Россией поднялись бы в цене до неслыханных размеров, также и в царское время. В таком духе трактовка истории Финляндии и развивалась в Советском Союзе по инициативе В. В. Похлебкина и И. П. Шаскольского.

Если бы военное решение было быстрым, то за рубежом приняли бы сталинскую концепцию Зимней войны и можно не сомневаться, что и в Финляндии вскоре многие поверили бы в нее. С другой стороны, следует отметить, что, например, в Эстонии в 1970-е гг. молодежь намного меньше верила в сталинистскую трактовку истории, чем в Финляндии, но это происходило уже в 1970-х гг., которые можно считать периодом агонии сталинизма в СССР.

Зимняя война длилась чуть больше трех месяцев. Несмотря на это, она была очень интенсивной и имела все признаки тотальной войны.

К счастью для Финляндии, нападение СССР не было полной неожиданностью, и к нему было время подготовиться в течение двух месяцев, с того момента, когда Финляндия 5 октября 1939 г. получила из Москвы приглашение направить туда своих представителей для переговоров «по конкретным политическим вопросам», то есть, как оказалось, по поводу размещения военных баз. На это требование правительство Финляндии не намеревалось соглашаться, поскольку их не без основания считали первым шагом в сторону советизации всей страны. Парламент и политические партии единогласно поддержали правительство. Подчеркивая свою решимость, Финляндия объявила о мобилизации армии и осуществила и другие широкие подготовительные мероприятия, к которым относилась и добровольная эвакуация определенных территорий. Только из Хельсинки сразу же после получения приглашения на переговоры выехало около 100 000 человек.

Опыт первой мировой войны показал, что в тотальной войне очень важно активизировать общественное мнение и заботиться о создании настроения. Это понимали и в Финляндии, где с конца 1930-х гг. вооруженные силы занимались подготовкой офицеров резерва для пропагандистской работы.

Общее национальное бедствие пробуждало повсюду чувство солидарности и необходимости защищать свою страну. Получившее широкую известность выражение «дух Зимней войны» родилось еще накануне войны. Как заметил Сампо Ахто, проанализировав материалы по опросу общественного мнения, именно среди глубоких слоев населения дух был несгибаемым и отражал девиз «Ни одного подводного рифа!». Руководство страны смотрело на вещи более реалистически и было готово отдать острова в Финском заливе, так как

Речь идет о переселении крестьян в Саво, прежде всего в XVI в. считало, что они не выстоят против Краснознаменного Балтийского флота. Народ же как раз и боялся того, что политики пойдут на уступки.

Но так не случилось, слишком маленькие уступки в Москве не принимались и ставший единым политический фронт Финляндии не развалился: требования СССР не стали внутренним яблоком раздора, и все просто ожидали, что будет дальше.

Очень значительную роль в поддержании морального духа населения играла созданная студентами АКС организация «Безопасность страны» (Maan Turva), которая занималась выяснением настроений и влияла на них, составляла радиопередачи. Прежде всего она стремилась поддерживать веру в обороноспособность и развеивать панические настроения, но также важной частью ее деятельности стало стремление к преодолению пропасти между рабочими и работодателями. Ее шведскоязычной параллелью стала организация «Отечественный фронт» (Hembygdsfronten). Этот факт свидетельствует, что языковой вопрос, который еще недавно был предметом споров в студенческих кругах, теперь отступил на задний план. Студенты вновь стремились к объединению с рабочим движением, и теперь им это удалось. Перед смертельной общенациональной опасностью споры отступали, и почти во всех сферах жизни наблюдался консенсус.

Влиять на настроения большой группы людей в течение почти двух предвоенных месяцев было очень трудно. Помимо того, что около трехсот тысяч человек было призвано в действующую армию, еще около двухсот тысяч гражданских лиц было эвакуировано из городов и пограничных районов. Таким образом, изрядное количество людей, оторванных от привычного окружения и живущих на временном поселении, оказались потенциально готовыми к восприятию слухов и вражеской пропаганды. Но настроения в стране, по данным организации Maan Turva, в целом оставались положительными, и политика правительства в основном встречала единодушную поддержку. Правда, высказывались также мнения, что новости односторонни, и поэтому часто слушали зарубежные радиостанции. Также эвакуированные начали со временем терять терпение и сомневаться в целесообразности этой меры. Незадолго до начала войны, 22 ноября, добровольно эвакуировавшиеся уже получили официальное разрешение вернуться домой, и школы опять начали работать. Правительство уже готовилось объявить демобилизацию, так как угроза войны, казалось, миновала.

Утром 30 ноября 1939 г. СССР начал массированное наступление на всех фронтах. Хельсинки и некоторые другие города бомбили. Несмотря на двухмесячное чрезвычайное положение, нападение было неожиданным, так как во второй половине ноября посчитали, что кризис миновал, поскольку со стороны СССР не поступало никаких новых требований и предложений по поводу продолжения переговоров.

После неуклюжего предлога в виде пограничного конфликта (который очень сильно напоминал распространяемую Германией историю о нападении поляков на немецкую радиостанцию) Сталин был готов бросить на маленького соседа всю мощь «блестящей и непобедимой Красной Армии».

Гитлеровский блицкриг в Польше основывался на хорошей мобильности и массированных бомбардировках. На Карельском перешейке, согласно планам Ленинградского военного округа, тоже собирались завершить все за 8—10 дней, после чего наступление на Хельсинки пошло бы без всякого сопротивления. Ведь не зря пакт Молотова — Куусинена должны были ратифицировать в Хельсинки «как можно быстрее».

Совершенно очевидно, что Сталин ждал от финской операции показательного успеха, который можно было бы сравнить с блицкригом его нового друга Гитлера. Всем известно, что вождь с большой иронией отнесся к предупреждению начальника генштаба Шапошникова о том, что эта операция потребует огромных усилий. Тот же Шапошников еще в начале декабря предположил, что «маршевая скорость» должна была быть в Финляндии очень большой: 4–5 километров в день была явно недостаточной.

Итак, на границе Финляндии было сосредоточено огромное количество пушек, танков и другой техники. Советская авиация нанесла удар по финским городам с целью прежде всего уничтожить стратегические объекты. К несчастью, точность попаданий была очень низкой, и первые бомбы, которые предназначались для порта Хиеталахти, попали в Политехнический институт и находящееся за ним посольство СССР.

Члены правительства Финляндии удивились случившемуся и предположили, что СССР пытается с помощью силы заставить финнов согласиться на его требования.

Но ни о каком принуждении речь уже не шла. Финляндия, по мнению Сталина, уже утратила право голоса. С буржуазной Финляндией было покончено таким же образом, как бюрократ у Салтыкова-Щедрина собирался покончить с Америкой.

С советской точки зрения, «обанкротившееся» правительство Финляндии было низложено, и народ поставил на его место свое правительство, с которым СССР теперь установил отношения. СССР признает теперь не буржуазное правительство Финляндии, а «народное» правительство, которое представляет «действительно» трудящиеся массы. Таким образом, произошло то же самое, что и весной 1918 г., когда мирное сосуществование советского правительства с буржуазной Финляндией продолжалось лишь около месяца, после чего было признано красное народное правительство.

Советская пропаганда представляла события так, что речь идет вовсе не о войне, а лишь об оказании помощи «правительству» Куусинена, и подчеркивала, что «Финляндской Демократической Республике» передаются огромные территории в Восточной Карелии. Красная Армия обязалась помочь Куусинену и его «народной армии» расправиться с бандитами, представляющими низложенное правительство, и все это делалось по просьбе народного правительства. О русском империализме не могло быть и речи, так как СССР не только не стремился захватить чужую территорию, но, напротив, отдал часть своей территории Финляндии. По этому сценарию финские события — это революция. Такое объяснение предлагалось всему миру, и кое-кого оно устраивало. Одним из таких людей был член верхней палаты английского парламента Притт, успевший даже написать об этом книгу.

Таким образом, в советской пропаганде Финляндия изображалась как страна белого террора, в которой народные массы поднялись на восстание против «плутократического» правительства и его «палача» Маннергейма и привели к власти Куусинена.

Некоторые иностранные наблюдатели, которые знали, что в Финляндии в 1918 г. шла кровавая гражданская война, в которой белой армией командовал генерал Маннергейм, верили — будто бы обоснованно — в то, что у Куусинена в Финляндии было много сторонников.

Но рапорты о наблюдении за общественным мнением свидетельствуют, что дело обстояло иначе. Народ был даже более единодушен, чем многие финны могли себе представить. Одной из причин было качество советской пропаганды. Она была слишком примитивной, чтобы быть правдоподобной. Окончательно веру в нее подорвали советские бомбежки финских городов, от которых СССР отказывался.

В момент смертельной общенациональной опасности, которая была вполне конкретной для руководящих некоммунистических политиков, а также и многих считавших себя коммунистами, широкие слои населения публично выражали свое мнение о том, что происходит. Например, по радио выступали многие известные финские социал-демократы. Во время Зимней войны социал-демократы значительно сблизились с буржуазными кругами Финляндии. С другой стороны, в январе 1940 г. финские работодатели согласились заключить коллективные трудовые договоры с профсоюзами, от чего они раньше отказывались.

Положение Финляндии выглядело безнадежным в том смысле, что не предвиделось никакой перспективы для ведения переговоров. Ведь противник даже не признавал того, что находится в состоянии войны с Финляндией. Было лишь две возможности: сдаться или воевать. Символические ценности, о которых говорилось в приказе Маннергейма, то есть дом, вера и родина, были центральными темами отечественной пропаганды. Наряду с этим, Финляндию представляли как защитника всей западной цивилизации от большевистских варваров.

Дух сопротивления легко было поддерживать совершенно реалистическим описанием того, что ждало финнов под властью большевиков, так как в предшествующие годы жертвами сталинского террора стали финны по другую сторону границы. Правда, существовала возможность того, что люди поддадутся страху или утратят боевой дух. Но изучение настроений, однако, показывало, что таких признаков было очень мало, даже весной, когда началось развернутое наступление советских войск. Довольно неожиданно вера финнов в силу своего оружия очень сильно окрепла. По большей части это объяснялось тем, что о действительном состоянии Красной Армии не было реального представления. Правда, русофобская пропаганда в духе АКС, которая с конца 1930-х гг. стала более наглядной, частично подготовила финнов к мысли о том, что против СССР можно выстоять. Вышедшая перед самой войной книга Вольфа Халсти содержала совершенно достоверные аргументы на этот счет. Здесь уместно будет привести народное выражение: «Один финн стоит десяти русских». Оно было хорошо известно и русским, и поэтому в первые дни войны его со злорадством вспоминала советская пресса, рассказывая о шквальном огне советской артиллерии по позициям финнов.

К вражеской пропаганде в Финляндии успели подготовиться в мирное время. Она поступала в Финляндию в виде листовок и по радио, когда велась на волнах финских радиостанций. Но подавляющее большинство финнов относилось к ней с насмешкой, и она работала против себя. Хотя ее содержание и было, мягко говоря, сомнительным, ее все же не следовало полностью сбрасывать со счетов. Тем не менее она настолько противоречила финской действительности, что ее опровержение не требовало больших усилий. Ну а в Государственном информационном центре для контрпропаганды по радио использовался народный персонаж, хорошо известный по отечественным фильмам плут Лапатоссу, «начальник по разоблачению лжи», который в народном стиле ругал Молотова за вранье и представлял всю официальную советскую пропаганду в смешном виде.

Официальные цели советской пропаганды, направленной на Финляндию, состояли, согласно советскому документу, в том, чтобы:

— Разоблачать финских поджигателей войны;

— Разъяснять цели войны;

— Разъяснять миролюбивую внешнюю политику СССР;

— Разъяснять внешнюю и внутреннюю политику «народного правительства».

Центральное место занимал национальный вопрос.

Касаясь истории Финляндии, подчеркивали, что советская власть «дала» Финляндии независимость, говорили о борьбе Ленина и Сталина за независимость Финляндии и о совместной борьбе народов СССР и Финляндии против царизма.

Освещая следующий этап истории, использовали старую легенду КПФ о том, что только коммунисты защищали национальные интересы, в то время как капиталисты, которых занимала только прибыль, «предали интересы родины» и продавали их и оптом, и в розницу тем, кто больше заплатит.

Эта попытка разбить финский национализм его собственным же оружием была в принципе ловкой, но неизбежно обреченной на провал. Для того чтобы поверить в это, нужно было больше доверять каким-то абстрактным силлогизмам, чем собственным привычным наблюдениям. Это могло бы иметь успех применительно к интеллигенции, которая была в принципе готова к восприятию такой пропаганды. Но в ушах широких слоев народа она была пустословием, которое лишь вызывало раздражение и которое расценивалось как грубое презрение к аудитории.

О качестве пропаганды можно судить по цитате из Декларации «Народного правительства»: «По воле народа, возмущенного преступной политикой презренного правительства Каяндера-Эркко-Таннера, сегодня в Восточной Финляндии образовано новое правительство нашей страны, временное народное правительство, которое сим зовет весь финский народ на решительную борьбу за свержение тирании палачей и провокаторов войны. Реакционная, алчная плутократия, в 1918 г. с помощью войск иностранных империалистов потопившая в море крови демократическую свободу финляндского трудового народа, превратила нашу родину в белогвардейский ад для трудящихся».

В воззвании говорилось также о том, как народ Финляндии относился к освободителям, идущим на помощь под звуки рвущихся снарядов и свист пуль: «Народные массы Финляндии с огромным энтузиазмом встречают героическую, непобедимую Красную Армию и приветствуют ее, зная, что она пришла в Финляндию не как завоеватель, а как освободитель».

Задачей Красной Армии было оказать помощь той Народной армии, которая была сформирована из «восставших солдат» (на самом же деле из живущих в СССР и, прежде всего, собранных из концлагерей финнов), и «первому армейскому корпусу», которому была обещана честь «доставить в столицу флаг Финляндской Демократической Республики и установить его на крыше президентского дворца на радость трудящимся и на устрашение врагов народа».

Вся суть советской пропаганды так резко противоречила всей финской действительности и существующим там представлениям, что возможности этой пропаганды были чрезвычайно малы. Следует отметить, что даже ультралевые круги в Финляндии во время Зимней войны были сторонниками оборонительной позиции. На фронт ушли как Рауль Палмгрен и Арво Туртиайнен, так и многие другие деятели культурного фронта. В поддержку Куусинена никакой организаторской работы не велось, что, главным образом, объясняется тем, что Коммунистическая партия Финляндии, штаб которой находился в Москве, была почти полностью уничтожена во время великого террора в СССР.

Согласно выводам финских аналитиков того времени, советская пропаганда осенью 1939 г. уже заранее была обречена на неудачу: «Она была по своему строю, качеству и способу выражения низкокачественной, грубой и насквозь лживой». Так, например, переехавший после Зимней войны в СССР известный финский коммунист Тойво Антикайнен отмечал, что пропаганда неправильно освещала уровень жизни и социальные условия в Финляндии. К концу войны советская пропаганда стала более эффективной.

Финляндия также вела контрпропаганду. Она велась на русском и турецком языках. Последний применялся в передачах, предназначенных для тюркских народов и других слушателей, которые составлялись представителями этих народов, проживавшими в Финляндии. Эти передачи велись на коротких волнах, и, вероятно, их можно было слышать даже в Азербайджане.

Передачи на русском языке велись русскими, живущими в Финляндии, среди которых были как эмигранты, так и коренные жители. Эти передачи не ограничивались лишь делами Финляндии, в них удар направлялся прямо на уязвимые места советской системы, в частности на то, что Сталин уничтожил старых большевиков и соратников Ленина и объединился с Гитлером:

«Товарищи ленинградцы! Красноармейцы, рабочие и служащие!

Перечень кровавых преступлений Сталина растет не по дням, а по часам. Он зверски расправился с подлинными революционерами, расстреляны и замучены первые большевики, ближайшие соратники Ленина Бухарин, Рыков, Каменев, Тухачевский, и десятки тысяч рядовых коммунистов, все преступление которых состояло в том, что они, как верные ученики Ленина, поняли, в какой кровавый тупик приведет партию и Россию преступная политика авантюриста Сталина.

И самое ужасное в истории предательство совершилось: рукой, запачканной кровью миллионов жертв, Сталин дружески пожал руку Гитлера, на совести которого тысячи и тысячи людей, замученных в тюрьмах и гестаповских концлагерях, а также жизни коммунистов, погибших на кровавых полях сражений Испании… Сегодня весь цивилизованный мир с ужасом и отвращением следит за новым преступлением Сталина. Прикрываясь лживым утверждением о том, что трехмиллионный народ Финляндии угрожает 180-миллионному народу СССР, Сталин и его приспешники бросили тысячи русских на мирную страну, залив ее землю кровью несчастных русских солдат… Вы, товарищи ленинградцы, знаете финнов, знаете их железную выносливость, их организованность, их высокоразвитую технику, их меткость в стрельбе. На стороне финнов сейчас сочувствие и поддержка всего цивилизованного мира: США, Франции, Англии, Скандинавии и других государств Европы и Америки. На стороне же Сталина один лишь Гитлер, равный ему союзник, палач Австрии и Чехословакии… Разве не ясно, что война против Финляндии в условиях суровой северной зимы будет длинной и трудной и потребует от русского народа сотни тысяч человеческих жертв… Достаточно лжи и предательств! Сбросим сталинских палачей! Вы знаете, куда должны быть направлены винтовки: не в сторону братского народа Финляндии, а в сердца сталинских псов, в шпионов и тюремных надзирателей, которые превратили Советский Союз в сплошное кладбище».

Несомненно, слова о «десятках тысяч» расстрелянных сильно преуменьшали число жертв, но в остальном удары попали в цель.

Так как в СССР в это время было еще довольно много личных радиоприемников (они были конфискованы лишь после нападения Германии в 1941 году), то «радиоинтервенция» Финляндии вызвала большое беспокойство председателя Ленинградского радиокомитета Нусимовича. Оказывается, имели место случаи, когда советские граждане вынуждены были поневоле слушать троцкистские по сути инсинуации вражеской пропаганды. Поэтому, по возможности, все радиоприемники в Ленинграде старались мобилизовать для глушения передач, которые, по наблюдениям финнов, были чрезвычайно эффективны.

С точки зрения западной пропаганды, положение Финляндии в Зимней войне было морально прочным, поскольку симпатии всего мира были на ее стороне, несмотря на все усилия Москвы организовать движение в поддержку Куусинена.

Все понимали, что речь идет о противостоянии демократии и диктатуры, хотя имя Куусинена и вводило в заблуждение некоторых легковерных.

Из стран Запада лишь Германия проявляла симпатию по отношению к СССР. Об отношении к Сталину свидетельствует тот факт, что, когда Сталину в декабре исполнилось 60 лет, из глав иностранных государств его поздравили только Гитлер и Куусинен.

Финские политики часто выступали по радио с речами и воззваниями, адресованными странам Запада. Обращались также к вождям СССР, как это сделал министр иностранных дел, социал-демократ Таннер в начале войны, и к Америке, которая, как предполагали, относилась к Финляндии с особой симпатией. Северные страны, особенно Швеция, активно проявляли свою симпатию в отношении Финляндии на уровне гражданских организаций, хотя их правительства под давлением CCCР и были осторожнее.

Сталинистский же взгляд на события в Финляндии оставался неизменным. В соответствии с ним, «так называемое» правительство Рюти — Таннера поддерживали лишь империалисты и их подручные. А «все честные люди земли» поддерживали народное правительство и действия СССР. Согласно этой точке зрения, социал-демократы многих стран, особенно скандинавских, предали дело пролетариата. Когда Лига Наций исключила СССР из своих рядов, по этому поводу говорилось, что сразу видно, чьим орудием стала эта организация, и вообще это решение всячески высмеивалось. Его называли «циничным и постыдным фарсом», а представителей Польши и Финляндии в Лиге Наций — «призраками потустороннего мира».

От чтения советской прессы того времени может создаться представление, что весь прогрессивный мир единодушно поддерживал народное правительство и осуждал жестокую и деспотичную шайку Рюти — Таннера, которая выгоняла собственных граждан на мороз и сжигала их дома. Свою солидарность с народным правительством выражали рабочие многих стран, как американские финны, так и английские и скандинавские. Сторонниками Куусинена называли также представителей интеллигенции и политиков, в частности, г. Б. Шоу, М. Андерсе-на-Нексе, Джона Стейнбека и Джавахарлала Неру, а также многих английских парламентариев.

Особенно широко в советской прессе освещалась роль датского писателя Мартина Андерсена-Нексе, который публично высказался в поддержку Куусинена, чем вызвал осуждение своих коллег.

Советские газеты сделали из Нексе мученика и сфабриковали движение интеллигенции в его защиту. Был составлен адрес, в котором призывали Нексе сохранять твердость «в интересах святого дела». Адрес подписали и такие знаменитости советской литературы, как Алексей Толстой, Михаил Шолохов, Константин Федин, Александр Фадеев, Валентин Катаев, Леонид Леонов, Михаил Зощенко, Николай Тихонов и др.

К дню рождения Сталина выяснилось, что наступление на финском фронте захлебнулось. Это было крайне неприятно, так как лучшим подарком для вождя было бы получить победу. По некоторым сведениям, эта неудача армии привела Сталина в бешенство. На фронт в качестве личного эмиссара Сталина отправился его ближайший сподвижник Лев Мехлис, который собирал полевые суды для расправы над признанными неспособными офицерами.

Настроения в армии были неважные. Это стало известно из недавно рассекреченных материалов: дневников, воспоминаний и других документов в частности из материалов проведенного НКВД изучения общественного мнения. Известно, что война началась в атмосфере всеобщего оптимизма, хотя и не все были убеждены в том, что Финляндия угрожала Советскому Союзу. Очевидно, что даже с первыми неудачами настроения не сразу стали падать, но критика уже раздавалась из многих уст и с разных сторон. Довольно странно, что один младший политрук предположил, что война может быть проиграна, так как «один финн нам стоит десять русских».

Трудно сказать, не было ли это высказывание отголоском газетных статей первых дней войны, в которых высмеивался этот финский девиз и превозносилась собственная боеспособность.

Когда наступление выдохлось, число газетных публикаций о войне сократилось.

Собственно говоря, писать пришлось бы только о поражениях советских войск. Сообщения о Куусинене и его правительстве отошли на задний план, а «все внимание» теперь сосредоточили на предстоящих выборах.

Наряду с этим огромную популярность в прессе завоевали «герои Севера», то есть экипаж ледокола «Седов». Долгое время «Седов» «героически дрейфовал» во льдах, и вот его экипаж был спасен. В то время как тысячи красноармейцев лежали ранеными и погибали на фронте без всякого упоминания в газетах, «седовцам» посвящались многочисленные передовицы центральных газет.

В феврале ситуация изменилась, и унижение армии закончилось.

С началом февральского наступления награды стали раздавать щедрой рукой. Необычайно большое количество орденов рассматривалось, вероятно, как доказательство действительных военных заслуг и опровержение клеветнических слухов о несостоятельности Красной Армии.

По сегодняшним официальным данным, Красная Армия потеряла убитыми более 130 000 солдат, финны — 23 000. Десять русских на одного финна не получилось, но шесть все же было. Даже и эта цифра ужасает и свидетельствует о том, что война по своему характеру была односторонней бойней. Красная Армия перед войной клялась именем героя гражданской войны Ворошилова, что бои будут носить наступательный характер. Таким образом, подчеркивалось, что война будет вестись «малой кровью». В этом народ убеждали средства массовой информации.

Тем большим был удар для тех, кто узнал, что нападение на маленького соседа потребовало таких огромных жертв.

Плохим утешением были даже слова Молотова о том, что финны потеряли более 60 000 убитыми. Когда раненых насчитали около 250 000, то, по подсчетам Молотова, финская армия, насчитывавшая «по крайней мере 600 000 солдат», потеряла в войне более половины. Собственные потери Молотов оценивал в 48 475 человек. На самом же деле в финской армии на фронте было меньше 300 000 человек.

Человеческие жертвы с той и другой стороны — это самый трагический итог войны, и в ответе за них только советское руководство, а именно Сталин, который легкомысленно развязал безумную войну. Война имела и много других последствий, которые обсуждались уже в период перемирия как в Кремле и Петрозаводске, так и в Хельсинки. Следствием войны стало и то, что Берлин заинтересовался Финляндией, которая в свое время на основании соглашения между диктаторами была отдана СССР, но которая по известным причинам вступила в новый период своей истории не так, как предполагалось.

ПОСЛЕ ВОЙНЫ: МОСКВА

Гений диалектики, имя которому Сталин, может все: соглашаться и отказываться одновременно, считать отрицательное положительным, положительное отрицательным, делать из победы поражение, а из поражения победу. Это было хорошо известно генералам, которые весной 1940 г. собрались, чтобы выслушать отчет своего хозяина и учителя о той войне, через которую они только что прошли. Они не могли знать, победили в ней или потерпели поражение, они не знали даже того, была ли война вообще. Все это решал и мог решить только гений диалектики, мнение которого никто не мог предугадать. Гражданам и товарищам было опасно ссылаться даже на слова учителя, так как то, что было сказано или сделано вчера, могло сегодня означать что-то совсем другое. Мог ли рядовой гражданин знать что-нибудь наверняка даже о прошлом, ведь при необходимости и прошлое могло измениться. Да оно, собственно, и находилось в состоянии постоянного изменения, ибо должно было отвечать требованиям современности.

В газетах превозносились блестящие действия Красной Армии и мудрая политика советского правительства. Но это еще ничего не значило, поскольку это были вещи, которые уже в силу их всемирно-исторического значения нельзя было не восхвалять. Генералы прекрасно знали, что по законам диалектики все имело оборотную сторону. Теперь у них была возможность познакомиться с ней.

Сталин действительно хотел коснуться вопросов, которые не поднимались или же освещались недостаточно. Одним из таких вопросов был вопрос о минувшей войне.

Таким образом, война с Финляндией все-таки была. Значит, речь шла о настоящей войне, а не о кампании или о военном конфликте. Это известие было очень важным для слушателей, и если им было разрешено делать записи, то они, конечно, записали это слово и подчеркнули его. Впоследствии это слово уже не использовалось публично. Для советских людей и иностранцев существовал такой уровень диалектического познания, который предполагал, что никакой войны не было: был только вооруженный конфликт, который путем военной кампании был быстро разрешен надлежащим образом.

Правильно ли поступили партия и советское правительство, объявив войну Финляндии? — спросил Сталин.

Этот короткий вопрос значил очень много. Он был связан с прошлым и означал, что советское правительство и партия объявили Финляндии войну. Этого никто из слушателей раньше не знал и не мог знать, так как в этом случае прошлое обретало совершенно новую форму и содержание. Что же касается существа вопроса — ошиблось ли правительство и, в особенности, партия, то ответ был абсолютно ясен: не ошиблись, они просто не могли ошибиться уже в силу своей всемирно-исторической роли. На другом уровне ошибка, может, и была бы возможна. Можно ли было избежать войны? — спросил Сталин и сам же скромно ответил: «Мне кажется, ее нельзя было избежать». Это объяснялось огромной значимостью Ленинграда. Там находилась почти треть всей оборонной промышленности страны. Кроме того, Ленинград был второй столицей страны. Что было бы, если враг захватил бы его и установил бы там буржуазное белогвардейское правительство? Это ведь было бы серьезным основанием для гражданской войны с советской властью. Можно ли было без содрогания слушать эти слова? Официально СССР построил социализм, и в таком обществе не могло быть антисоветских сил, ведь за коммунистов голосовало почти сто процентов населения. О какой же войне вообще могла идти речь? Мог ли социалистический народ за одну ночь стать буржуазным, оказавшись под буржуазной властью? Ответ на этот вопрос был только у одного человека. И только он мог бы ответить на него, если бы кто-нибудь мог его спросить.

Когда мирные переговоры не привели к результатам, пришлось объявить войну, — пояснил Сталин. Ленинград нужно было обезопасить.

Но была ли необходимость объявлять войну именно в конце ноября, и если была, то какая?

Этому нашлось объяснение. Европейские государства вели сейчас войну, были заняты ею. Если бы вопрос не решили сейчас, он мог бы оставаться нерешенным еще лет двадцать, и это было бы большой глупостью, политической близорукостью. А если бы страны Европы заключили мир, тогда момент был бы упущен. Это было бы непростительной ошибкой. Аудитория прекрасно знала, что политическая ошибка и преступление были сродни друг другу, отличало их только то, что первая была более значимой, а значит, и более серьезной. Таким образом, руководство избежало ошибки, то есть поступило правильно, начав военные действия сразу после прекращения переговоров. Теперь слушатели убедились и в том, что советское руководство целенаправленно и с серьезными политическими резонами именно тогда начало военные действия, которые рано или поздно все равно начались бы.

Для читателей газет правда состояла из легенд о выстрелах в Майниле и других историй о пограничных конфликтах, это была правда более низкого уровня, но она, конечно же, была правдой, а не ложью.

Итак, война была объявлена, и военные действия начались, — продолжал вождь. Была ли верной их организация? Почему войска наступали на пяти направлениях?

Так поступили потому, что было хорошо известно, что Франция и Англия помогали Финляндии, и в войне следовало подготовиться к любым неожиданностям. Целью была разведка, разведка боем, которая и есть настоящая разведка, — пояснял вождь. Слово «разведка» в советское время имело очень широкое значение. Оно относилось к сфере «политического управления», то есть тайной полиции. «Высшая форма» разведки означала глубокое проникновение в самую суть материальной действительности. Задача войск была не только военной, она имела еще и онтологический смысл, свой глубинный уровень. Таким образом сумели раздробить силы финнов и создать плацдарм для дальнейшего широкого наступления. Слушатели, конечно же, помнили, что в начале войны они получили приказ о быстром продвижении в очень сжатые сроки, но они понимали также, что то была правда оперативного уровня на тот момент, и она никак не могла потеснить более глобальную правду. Даже «архивные крысы» будущего не смогут этого сделать.

Почему же первоочередной задачей была разведка, а не массированное наступление по всем направлениям?

Потому, что было известно, что война в Финляндии будет очень трудной. Петр Первый воевал 21 год, чтобы отобрать у Швеции Финляндию, именно ту самую территорию, которую захватили сейчас, а также Кохтла-Ярве и Печенгу. Но Петр не получил Ханко, хотя и воевал 21 год. Трудные войны вели также и Елизавета и Александр I, и тактика была та же, что и сейчас: финны окружали, и финнов окружали. Это было известно, и потому приготовились к худшему и вначале захватили только ключевые позиции. На них и сосредоточили основные силы, но в запасе оставались еще большие резервы на тот случай, если бы вмешались другие страны. Но они не понадобились.

По словам Сталина, с самого начала войны финнам было предоставлено право выбора. Они могли выбирать одно из двух: либо пойти на большие уступки, либо получить правительство Куусинена, который выпотрошит их правительство.

И опять слушателям открылся новый уровень действительности. Государственный договор с Куусиненом, о котором так много писали газеты и говорили агитаторы, оказывается, был лишь условным и временным. Окончательное решение вопроса об освобождении финского народа решили отложить до переговоров с буржуазным правительством Финляндии, которое совсем недавно считали нелегитимным. Новым оказалось еще и то, что от Финляндии потребовали больших уступок в качестве альтернативы социалистическому народному правительству. Ведь Молотов официально заявлял, что условия были благородны и минимальны.

Что касается безопасности Ленинграда, то теперь этот вопрос был решен,

— сказал Сталин. Кроме того, Хельсинки сейчас находится под угрозой с двух сторон: со стороны Выборга и со стороны Ханко.

Одним из важных вопросов был и вопрос о том, почему после первых успехов военные действия развивались так плохо. Слушателям этот вопрос показался странным, ведь им только что было сказано, что наступление вовсе не входило в задачи, речь шла только о разведке боем. По мнению вождя, причина была в самонадеянности, которую следовало искоренить. Посчитали, что противника можно закидать шапками. Такой подход был неверен уже в принципе, ибо непобедимых армий не бывает. Это была, наверное, очень ценная информация для слушателей, которые ежедневно слышали и сами говорили о непобедимой Красной Армии. Генсек пояснил, что еще Ленин говорил, что армии, которые терпят поражение, учатся на этом. Поэтому нужно научиться не только наступать, но и отступать.

Проблема была том, что Красная Армия никогда раньше не вела настоящей воины. С Японией были лишь стычки в гражданской войне совсем не применялась артиллерия и современная техника. Это не была настоящая война. В наследство Красной Армии досталась техническая отсталость: она не имела ни автоматического оружия, ни минометов. Не хватало пушек, самолетов и танков. Нужно было также подготовить образованных и профессионально грамотных офицеров. Такие были редким исключением, — говорил Сталин, и эти слова, возможно, вызывали у присутствующих холодную дрожь в спине, хотя, по всей вероятности, речь шла об офицерах не столь высокого ранга. Навести порядок следовало также в штабной и политической работе, — продолжал Сталин. Кроме того, нужен еще и новый солдат, который должен быть инициативным, индивидуально развитым, дисциплинированным и хорошо обученным. Создание такого солдата вполне возможно, — сказал вождь.

По мнению Сталина, начиная войну с Финляндией, СССР не имел такой армии, и объяснялось это тем, что он был еще молод и не прошел боевое крещение. Очень хорошо, что боевое крещение не пришлось на сражения с немцами, а с Божьей помощью было получено в Финляндии, — сказал вождь, употребив слово «Бог» в переносном смысле.

Какова же была армия Финляндии? Вождь потратил много времени на то, чтобы объяснить, почему современной войны не было раньше, до нынешней войны с Финляндией. Он говорил об отступлении и даже поражениях. Судя по всему, в Финляндии Красная Армия оказалась на современной войне. Можно ли, исходя из этого, назвать финскую армию абсолютно современной армией? — спросил Сталин и ответил в присущей ему скромной манере: по моему мнению, нельзя. Финны могли только обороняться и совсем не умели наступать. Обходные маневры, возможно, и были хитрыми, но они не были показателем настоящего военного искусства. Финны были обучены только пассивной обороне. Это не была полноценная армия. У финнов было также мало пушек и самолетов. Это вызвано не отсутствием денег, страна богата. И целлюлозных фабрик, производящих порох, у финнов было в два раза больше, чем у СССР. Дело было в том, что финны не понимали значения этих вещей.

Искусство диалектики вождя набирало силу: «Армия, которая не обучена наступать, а лишь пассивно обороняться, армия, у которой нет мощной артиллерии, армия, у которой нет настоящей авиации, хотя она и имеет все для ее создания, армия, которая способна лишь на партизанские вылазки, обходы с тыла, внезапные нападения — такую армию я не могу назвать армией».

Слушателям, вероятно, было стыдно. Они оказались лицом к лицу с противником, которого даже армией назвать нельзя было, хотя, как это ни парадоксально, шла современная война. Что же, собственно говоря, произошло?

Вождь объяснил. Через три месяца и двенадцать дней финнов поставили на колени, и война закончилась. «Спрашивается, кого мы победили? Говорят: финнов. Ну, конечно, финнов победили. Но это не самое главное в этой войне. Финнов победить — не Бог весть какая задача. Конечно, мы должны были финнов победить. Мы победили не только финнов, мы победили еще их европейских учителей — немецкую оборонительную технику победили, английскую оборонительную технику победили, французскую оборонительную технику победили. Не только финнов победили, но и технику передовых государств Европы. Не только технику передовых государств Европы, мы победили их тактику, их стратегию. Вся оборона Финляндии велась по указке, по наущению, по совету Англии и Франции, а еще раньше немцы здорово им помогали, и наполовину оборонительная линия в Финляндии по их совету построена».

В заключение вождь сказал то, что также нужно было правильно понять. Финская буржуазия действовала, подстрекаемая западными странами, хотя советское правительство и объявило и начало войну и угрожало Куусиненом. В распоряжении Финляндии находились все силы и средства самых передовых стран Европы, хотя она и не имела приличной техники, и не обладала военным искусством, и не имела даже настоящей армии. Кроме того, ее войска были обучены лишь пассивной обороне, хотя и угрожали Ленинграду.

Все это, вероятно, можно было понять, и, наверное, слушатели и сделали все возможное, чтобы понять. Правда диалектична, и отдельный человек не может сам отыскать и постичь ее. Правду представлял коллективный разум партии, ее генеральная линия. Сталин, хотя и вождь, все-таки всего лишь человек, но он также еще и гений диалектики. Если слушателям что-то осталось непонятным, для них было лучше принять на веру то, что сказал вождь. Красная Армия была сильной и в то же время слабой, непобедимой и подверженной поражениям, Финляндия была сильным и опасным и в то же время слабым и ничтожным противником устрашающим европейское военное искусство и никуда не годным. Понятным было лишь то, что война все-таки была и ее не могли избежать, да для этого не было и причины Ее начали сознательно, имея представление обо всех трудностях, и с задачей справились успешно, благодаря мудрому руководству партии и правительства, хотя в армии и имели место странные и вредные явления, которые партия не смогла полностью устранить.

ПОСЛЕ ВОЙНЫ: ХЕЛЬСИНКИ

И без слов ясно, насколько велики были в Финляндии печаль и горечь из-за потери Карелии и жертв Зимней войны. Флаги были приспущены, и, когда были объявлены условия Московского мира, люди плакали прямо на улице. Но демонстрировать публично свое горе не следовало.

Цензура еще и во время войны позаботилась о том, чтобы в радиопередачах не оскорбляли противника и руководителей СССР, в первую очередь Сталина. Ведь мир в любом случае придется заключать именно с ними. Между прочим, средства массовой информации Финляндии критиковали впоследствии за то, что они не смогли подготовить общественное мнение к заключению мирного договора, который подписали в Москве 12 марта 1940 г. Условия договора, которые отнимали у Финляндии целую историческую провинцию и заставляли более 10 % населения покинуть свои дома, казались людям невероятно тяжелыми, особенно потому, что пришлось отдавать даже не захваченные Красной Армией территории. К подготовке населения к заключению договора приступили за несколько дней до его подписания, впрочем, другое вряд ли было бы возможно, так как и само подписание подтвердилось незадолго до этого. В качестве альтернативы собирались просить помощи у Франции и Англии, которые уже подготовили даже вспомогательный корпус, который должен был прибыть в Финляндию через Швецию и Норвегию.

Мир, которым закончилась Зимняя война, был насильственным диктаторским миром, который потряс финнов. Но все же независимость страны была сохранена: кошмар правительства Куусинена исчез, и в Финляндию не были введены оккупационные войска. Условия, однако, были по большей части чрезвычайные: Финляндия после тяжелой войны вынуждена была изыскивать для значительной части населения, 420 000 человек жилье и средства к существованию, а также обеспечить их продовольствием, поскольку она потеряла 15 % обрабатываемых земель. Угроза голода становилась реальной. Если к этому добавить еще вызванное мировой войной падение экспорта и как его последствие грозящую безработицу, то существовала также и опасность роста социального беспокойства. Также новая восточная граница была беззащитной и неукрепленной, нельзя было верить в нерушимость мира среди большой войны. Армию демобилизовывали постепенно, и она одновременно занималась фортификационными работами. Летом армия насчитывала еще 152 000 человек, да и в декабре еще 82 500.

В условиях тяжелого мира начало поднимать голову подавленное во время войны коммунистическое движение. СССР поддерживал деятельность руководимого коммунистами общества финско-советской дружбы. Государственная власть с полным основанием видела в этом движении пятую колонну, целью которой было способствовать советизации Финляндии, о чем, в частности, свидетельствовало образование в 1940 г. Карело-Финской Советской Социалистической Республики. В ноябре Молотов, побывав в Берлине, потребовал у Германии свободы рук в отношении решения финляндского вопроса по образу и подобию прибалтийских республик. На это Гитлер все же не согласился и допустил утечку информации финнам. Германия вообще давала понять, что теперь она готова помогать Финляндии против СССР.

Зонтик, который Гитлер раскрыл над Финляндией (как его называют в исторической литературе), предлагал финнам единственный из существующих выходов из положения, альтернативой которому была бы советизация Финляндии. Руководители страны охотно ухватились за это предложение.

Возникший во время Зимней войны союз «братьев по оружию», который соединил прежде всего умеренных правых и социал-демократов, действовал активно и после войны. На самом деле его влияние распространялось далеко за рамки межвоенного периода.

Для обработки общественного мнения в кризисной ситуации буржуазные и социал-демократические организации создали организацию под названием «Финские субботники», которая мобилизовала граждан на добровольную работу в пользу нуждающихся и, например, для налаживания продовольственной ситуации. Разные общественные организации, а также Финское радио занимались координационной «государственной пропагандой», целью которой было поддерживать настроение и веру в будущее, а также сближать рабочих и работодателей. В этом хорошо преуспели во время Зимней войны. Следовало активно бороться как против левого, так и против правого тоталитаризма и развивать социальное мышление. Финское радио активно усвоило эти принципы, и в его передачах принимали активное участие представители социал-демократического рабочего движения, роль которых в этом так называемом движении «братьев по оружию» была решающей.

В тех условиях понимали, что демократия также — «и именно только она» — нуждалась в пропаганде, которая была противовесом тоталитаризму. Многие в Финляндии думали, что демократия не смогла ничего сделать для народа и что лишь там, где не жалели крови, а именно в Германии и в СССР, дела обстояли хорошо, согласно официальной информации, поступающей из этих стран.

С внешнеполитической точки зрения время «перемирия» было исключительно щепетильным. Публично нельзя было оскорблять Советский Союз, а также Германию или Швецию, которых во время войны и после нее в нашей стране сурово критиковали — первую за поддержку СССР, а вторую за то, что она тогда отказалась пропустить через свою территорию англо-французский вспомогательный корпус. О советизированных прибалтийских странах также надо было говорить чрезвычайно осторожно. Во время Зимней войны у широкой публики сложилось достаточно негативное отношение к Германии: в частности, ходили слухи о том, что немцы якобы активно участвовали в боях против Финляндии на Карельском перешейке. Теперь это отношение пытались преодолеть и даже пробудить к ней симпатии, что в какой-то мере проявлялось и в радиопередачах. Речь все-таки не шла о восхищении политической системой Германии. Английский посол в Финляндии г. Верекер весной 1941 г. в своем письме министру иностранных дел верно заметил, что финны вовсе не являются нацистами, но их поворот в сторону Германии был вполне ожидаемым, принимая во внимание их отношение к СССР, и это еще «подогревается провокационными советскими передачами на финском языке».

В Финляндии часто говорилось о теории «плывущего по течению бревна»[29], но, как заметил Охто Маннинен, не объясняли, что под этим подразумевали. Если под этим подразумевали картину причин начала войны, изложенную Рюти летом 1941 г., то надо сказать, что она утопила его, если оно когда-нибудь по-настоящему плавало.

Начиная с осени 1940 г. в Финляндии уже готовились к войне, так как мир был альтернативой лишь на кладбище. В эту войну вступали не по принуждению, а совершенно сознательно и с чистой совестью.

ПОСЛЕ ВОЙНЫ: ПЕТРОЗАВОДСК

В воззвании, с которым КПФ выступила в начале Зимней войны, говорилось, что победа неизбежна, как реванш за «революцию» 1918 года, ведь сейчас «народу» поможет могучая Красная Армия. По всей вероятности, дело так и обстояло. Хотя армия Финляндии и сражалась героически, она через какое-то время не имела бы никаких возможностей. Лишь страх перед интервенцией союзников заставил Сталина отказаться от Финляндии. И даже это вряд ли было бы возможным, если бы сначала не удалось остановить Красную Армию.

Финляндия должна была благодарить Англию и Францию за то, что Куусинен не пришел в Финляндию в 1940 г. «потрошить нас», как красноречиво выразился Сталин на аналитическом семинаре по Зимней войне.

То, что история Финляндии получила такую неожиданную и несоответствующую сценарию форму, также заставило Сталина принимать множество новых решений.

Поскольку правительству Куусинена не смогли подарить большую часть Восточной Карелии в обмен на часть перешейка, как было заранее согласовано, следовало этот вопрос решать иначе.

СССР, который в корне отличался от хищных капиталистических и империалистических стран, не занимался захватом территорий, а, наоборот, мог даже дарить их, как, например, уже было решено в случае с правительством Куусинена.

Однако теперь дело обернулось таким образом, что лишь большая часть Выборгской губернии была «освобождена», да и то без участия народа Финляндии, а только силами Красной Армии, как говорилось с сожалением в марте 1940 г в последнем номере печатного органа правительства Куусинена. Если бы эту территорию присоединили к Ленинградской области, то это было бы проявлением чистейшего империализма, от которого, как всем известно, Сталин отрекся. В то время постоянно повторяли его фразу о том, что СССР не хочет ни пяди чужой земли. Возможным решением было бы включение завоеванной финской территории в состав Карельской Автономной Республики, но проблема была в том, что в этой республике только что был искоренен финский язык, так же как большая часть финнов. А кроме того, автономная республика была частью Российской Федерации.

Итак, еще раз был произведен коренной переворот в национальной политике Восточной Карелии. Весной 1940 г. была создана Карело-Финская Советская Социалистическая Республика, двенадцатая союзная республика, ставшая одной из равноправных союзных республик СССР. Она считалась (в Советском Союзе) юридически самостоятельной, имевшей собственную конституцию и все государственные органы. Союзная республика имела также право в любое время при желании выйти из состава СССР

Правда, Восточная Карелия такой чести не заслуживала, так как сам Сталин в речи по поводу Конституции 1936 г. говорил, что союзная республика должна отвечать трем условиям: численность жителей в ней должна превышать миллион человек, она должна быть пограничной, «чтобы возможность для отделения не оставалась просто буквой закона», и «национальная» часть населения в ней должна представлять явное большинство.

Теперь же получалось так, что новая республика отвечала только одному из этих условий: она располагалась на границе, жителей там было даже меньше полмиллиона, а национальное население было в явном меньшинстве: карелов было около 80 000, а финнов лишь несколько тысяч.

Название новой республики заслуживает особого внимания. Карелы и финны были в 1937 г. названы двумя абсолютно разными национальностями. Однако их родство совершенно неожиданно было признано Молотовым в его речи перед самой Зимней войной, а затем в государственном договоре, заключенном в самом начале войны, когда эти «кровные родственники» были вновь объединены согласно «их вековым мечтам». В ходе войны не заметно было никаких признаков того, чтобы собирались отказаться от нового карельского языка. Даже наоборот, министр по вопросам Карелии Пааво Прокконен (Прокопьев) приезжал в приграничную зону организовывать обучение на карельском языке и для карелов оккупированной Финляндии. И можно быть уверенными, что если Финляндия, руководимая Куусиненом, была бы более долговечной, то она стала бы, несомненно, трех- или четырехъязычной: помимо финского и шведского, там говорили и писали бы на карельском, а может, и на русском.

Так как Восточная Карелия не была присоединена к Финляндии, а финскость республики стремились всячески подчеркнуть, не оставалось ничего другого, как возродить там финский дух. Хотя вновь прибывших на жительство в СССР финнов было совсем незначительное количество, удалось население пополнить за счет финнов, живущих в других частях СССР и уцелевших от преследований. Поскольку финский язык был теперь национальным языком Карелии, что было по политическим причинам очень важно, то второй национальный язык, карельский, стал не нужен. Таким образом с ним было покончено.

Центральная газета Восточной Карелии «Советская Карелия», а также и многочисленные районные газеты, выходившие до весны 1940 г. на кириллице и карельском языке, начали теперь издаваться на финском или русском. С этого времени на карельском языке ничего не печаталось до самой перестройки.

Эта национально-политическая революция, которая была такой же бурной, как и запрещение финского языка в 1937— 38 гг. и введение карельского, была чем-то уникальным даже для истории СССР.

Такое национальное возрождение было явно следствием Зимней войны. В результате этой войны изменился статус финнов в СССР и, соответственно, научные представления о родстве финнов и карелов. Профессор Д. В. Бубрих, который в числе первых доказывал, что финны и карелы — это два разных народа и что финский язык в силу своего классового характера был буржуазным, в то время как карельский, будучи пролетарским, должен был уступать. Народ в новой республике был карело-финским, и его национальным языком был финский.

Еще совсем недавно этот взгляд расценивался как вредительство финских врагов народа, но теперь на это смотрели по-другому.

За всем этим стояло, вероятнее всего, то, что Финляндию теперь, рано или поздно, собирались присоединить к СССР, как того потребовал Молотов осенью этого же года во время своей поездки в Берлин. Разумеется, финский язык невозможно было ликвидировать, поскольку на нем говорило четыре миллиона человек, хотя Сталин в свое время и спекулировал мыслью о том, что отправит весь финский народ в Сибирь как свидетельствует маршал А. М. Василевский.

Следует отметить, что, несмотря на свое воскрешение в Карелии, финский язык не был восстановлен в своих правах в Ингерманландии. Проведенная там в 1937 г. ассимиляция финских деревень с русскими осталась в силе до сих пор, и в Ленинграде не стали издавать на финском языке больше ни книг, ни газет. Финский язык был теперь принадлежностью Карело-Финской Республики, хотя там финнов и сейчас было намного меньше, чем в Ингерманландии.

Для советской интеллигенции искусственность новой республики не осталась незамеченной. Согласно анекдоту, в Карело-Финской Республике было всего два финна: Наркомфин и Финкельштейн, впрочем, позднее заметили, что речь шла об одном и том же человеке.

Но советская пресса широко пропагандировала социалистическую национальную политику, приводя как свидетельство этого присоединение территорий к новой, по сути, Финской Республике. Действительно, в этот период к новой республике отошел почти весь Карельский перешеек, естественно, вместе с Выборгом. Географические названия даже остались в прежнем своем виде, на что обращалось особое внимание. Даже Выборг не называли русским словом «Выборг», а называли и писали по-фински — Виипури. Правда, новые жители города не были финнами, и поэтому новая местная газета «Виипурский большевик», в силу обстоятельств, была русскоязычной. Названия поменяли лишь после окончания следующей войны, когда перешеек и Приладожская Карелия вошли в состав Ленинградской области, которые более естественно подходили, хотя, согласно официальному объяснению 1940 г., они «были по сути финскими» и экономически ориентированы на Восточную Карелию.

Наверное, такие бестолковые утверждения можно было делать лишь в условиях тоталитаризма, когда можно было не опасаться никакой критики даже в отношении самых безумных выдумок руководства. И такие крайне резкие изменения в политике, как, например, решения по Финляндии, которые принимались накануне и в ходе Зимней войны, также были возможны только в тоталитарном государстве. Честолюбие С(как великой державы не могло допустить того, чтобы в Финляндии не было достигнуто хоть какой-нибудь победы, раз уж в войну ввязались, а хорошо вышколенному советскому народу всегда можно было представить цели войны по-новому и забыть вообще о териокском правительстве, с которым они первоначально были связаны даже путем заключения государственного договора.

Должность Отто Куусинена в качестве главы Карело-Финской Республики не была особенно значимой. Ведь весь советский аппарат был, в принципе, фасадом, за которым исполнялись решения партии. И теперь у Куусинена было достаточно времени, чтобы опять заняться изучением «Калевалы», что снова можно было делать в финском духе. Еще в 1939 г. принадлежность «Калевалы» к финскому эпосу полностью отрицалась в СССР, и ее считали чисто карельским эпосом, утверждая тем самым, что эти два народа коренным образом друг от друга отличались. Хотя особой власти у Куусинена и не было, он имел возможность, благодаря своему новому положению, делать выводы насчет как своей старой, так и новой родины, а также своих отношений с «отцом народов» товарищем Иосифом Виссарионовичем Сталиным, которого действительно можно было считать отцом, по крайней мере, «карело-финского» народа.

Первая сессия Верховного Совета Карело-Финской ССР состоялась 8—11 июля 1940 г. в ее столице Петрозаводске.

В начале заседания было предложено отправить приветствие «вождю и учителю товарищу Сталину», что вызвало «Бурные аплодисменты, перешедшие в овацию. Все встают. Возгласы: "Да здравствует вождь народов, великий Сталин! Ура!"»

Приветствие зачитал представитель Корписельского района С. В. Колосенок, который, в частности, сказал: «В этот радостный день представители карело-финского народа вместе со всем трудящимся народом нашей молодой республики посвящают свои первые слова, наполненные любовью и верностью, Вам, дорогой Иосиф Виссарионович, нашему вождю, другу и учителю, избранному нами первым депутатом в Верховный Совет Карело-Финской ССР». Здесь следует отметить, что подобные избрания были нормой для всего периода советской власти, конечно же, высшее руководство не удосуживалось само бывать на заседаниях местных парламентов, вместо них там бывали заместители.

«Преобразование Карельской АССР в Карело-ФинскуюСоветскую Союзную Республику, — продолжал оратор, — является наилучшим примером того, как чутко и внимательно наша партия и Вы, товарищ Сталин, относитесь к нуждам и чаяниям карело-финского народа, это является новым огромным достижением ленинско-сталинской национальной политики…

«Свободолюбивый карело-финский народ, который до самой революции жил в страшной нужде, никогда не переставал мечтать о счастье и свободе своего родного края… наш народ с большим воодушевлением воспринял мудрое решение правительства о переходе на 8-часовой рабочий день и 7-дневную рабочую неделю… Наш народ одобряет также миролюбивую и целенаправленную внешнюю политику Советского правительства, исправившую историческую несправедливость и вернувшую нам Бессарабию…»

Удлинение рабочего дня, о котором говорил выступавший, было существенным изменением политики начала 1930-х гг., когда государство, строившее социализм, обещало установить самый короткий в мире рабочий день. Стоит напомнить, что именно в 1940 г. в СССР был принят так называемый закон о 20 минутах, который грозил тюремным заключением всем, кто опаздывал на работу на эти 20 минут. И поскольку общественный транспорт работал часто безобразно, этот закон имел для многих трагические последствия, о которых писалось в литературе последних лет. Официально же народ через своих представителей выражал одобрение новым распоряжениям, что происходило по инициативе профсоюзов. В этом не было ничего странного, так как профсоюзы всячески поддерживали государство рабочих, ведь их интересы были едины.

На той же сессии Верховного Совета Отто Куусинен представлял конституцию новой республики. В своей речи он яростно набросился на разжигание национализма, происходившее в Финляндии, и выразил надежду, что конституция будет способствовать «освобождению всех трудящихся Финляндии от националистических цепей». По словам Куусинена, в Финляндии национализм подпитывали, в частности, распространяя неправду о Восточной Карелии: «Финская националистическая пресса беспрерывно клевещет, что в Советской Карелии угнетаются финны и финский язык. Но теперь даже новое название нашей разросшейся республики говорит само за себя и способно разоблачить их ложь. Пусть читают нашу Конституцию и видят, что финский язык здесь в почете. Он здесь наряду с русским языком является вторым официальным языком, хотя финны составляют лишь меньшинство. Здесь издается финская литература и многочисленные финские газеты, и, когда осенью в начальных и средних школах начнется учебный год, будет обучение происходить на финском языке везде, где только ученики смогут его понимать…»

Интересно было бы спросить, могли ли слушатели, которые знали современную историю своего края, считать это выступление честным, и не возникал ли у них вопрос, почему обучение на финском языке не могло осуществляться пару лет назад, тогда как сейчас, осенью, это станет возможным… На такие вопросы существовали, конечно же, ясные и четкие официальные ответы, и вовсе не было невозможным, чтобы отдельные лица считали их удовлетворительными. На основании документов по изучению общественного мнения можно, однако, с уверенностью сказать, что весь народ обмануть не удавалось и что советское руководство знало это.

Из материалов этого заседания стоит еще процитировать представителя «освобожденного» Выборга, И. И. Иванова. По его мнению, «Конституция Карело-Финской ССР, как и другие советские конституции, является прямой противоположностью буржуазным конституциям, в том числе и белофинской конституции, так как они все существуют не для того, чтобы правильно отражать господствующую там буржуазную систему и присущие ей несправедливость, эксплуатацию, нищету трудящихся и полицейский террор, а для того, чтобы обеспечить господство капиталистов. В результате героической победы Красной Армии над белогвардейской Финляндией была освобождена значительная территория, в том числе и древний город Выборг…»

На торжественном заседании, на котором основательно разделались и с конституцией буржуазной Финляндии и в целом с царящими в стране нищетой и эксплуататорским режимом, исполнялись и художественные произведения, в частности, «Песня карелов о Сталине» Пергамента и отрывки из карело-финского эпоса «Калевала».

Церемониальные обязанности Куусинена не ограничивались лишь Петрозаводском: он был удостоен чести быть избранным в Верховный Совет СССР от Кякисалмского избирательного округа (этот город тогда не назывался еще по-русски Приозерском и уже не был больше и Кексгольмом). На седьмой сессии этого высшего государственного органа, состоявшейся 6 августа 1940 г., Куусинен выступил с исторической речью на финском языке, переведенной на русский, и предложил принять Эстонию в состав СССР.

Куусинен в своей речи с сожалением говорил о страданиях эстонского народа из-за того, что страна была в 1918 г. насильно выдернута из содружества советских народов: «более двух десятилетий вынужден был трудовой народ Эстонии терпеть реакционную власть буржуазных живодеров». Трудящиеся все же узнали о сталинской конституции, и «у них окрепла решимость бороться за установление такой же народной власти и добиваться такой же конституции». Эстония, конечно же, в условиях буржуазного режима оставалась крайне отсталой, но не стоило отчаиваться: «Посмотрите, товарищи эстонцы, на гигантские достижения всех союзных и автономных республик СССР. Расскажите всем трудящимся в Эстонии, например, о тех отличных результатах, которых добился родственный вам карело-финский народ, который до советской власти был намного более низком культурном и экономическом уровне, чем эстонский народ, и который сейчас по всеобщей грамотности населения достиг в СССР среди других союзных республик одного из первых мест (Аплодисменты)».

После этого Куусинен предложил «принять» Эстонию в состав Союза Советских Социалистических Республик и сказал: «Трудолюбивый, умный и мужественный народ Эстонии, который сегодня вступит в семью народов СССР, получит на основе Сталинской Конституции возможность для построения счастливого социалистического будущего.

Сегодня, б августа 1940 года, начнется новый период, период счастья в жизни народа Эстонии».

Куусинен, который был лишь одним из рядовых депутатов, разумеется, не мог решить такой большой вопрос, но при голосовании было отмечено, что никто не голосовал против членства Эстонии, да и воздержавшихся тоже не было. Единогласное решение сопровождалось традиционной церемонией: «Бурные, долго продолжающиеся аплодисменты. Все встают. Раздаются приветственные возгласы в честь новой Эстонской Советской Социалистической Республики, в честь свободного народа Эстонии, в честь Советского правительства и его главы товарища Молотова, в честь великого учителя и вождя всех народов (Бурные аплодисменты. С новой силой нарастают бурные аплодисменты. Со всех сторон зала раздаются приветствия на языках всех народов СССР в честь братского народа шестнадцатой союзной республики. С огромным энтузиазмом исполняют присутствующие "Интернационал". Бурные, продолжительные аплодисменты)».

С точки зрения Финляндии, вся эта церемония была абсолютно неестественной, и было совершенно понятно, что лишь упорное сопротивление спасло Финляндию от того, чтобы оказаться объектом чествования братских народов в такой же ситуации, в какой сейчас была Эстония. В действительности опасность все время была актуальной, для Финляндии место было уже приготовлено в виде Карело-Финской ССР.

Там сейчас ответственные товарищи вынуждены были брать уроки финского языка, и нетрудно было догадаться, делалось ли это ради новых «финских» территорий и ради каких-нибудь двухсот их финских жителей или по какой-то другой причине.

В свете сталинской конституции Финляндия, так же как буржуазные государства Прибалтики, изображалась в мрачных тонах. Посредством радио эти взгляды становились известны и в Финляндии желающим их слушать. Через год сотни тысяч финнов смогли сами увидеть, как выглядело идеальное общество, по сравнению с которым их собственный образ жизни представляли в таком невыгодном свете.

4. НОВЫЕ ЛИНИИ ФРОНТА

ВОЙНА-ПРОДОЛЖЕНИЕ

Утром 25 июня 1941 г. военно-воздушные силы Советского Союза произвели массированные бомбардировки Финляндии, в результате которых погибло более 100 мирных жителей. Ситуация была столь очевидной, что к вечеру парламент признал Финляндию в состоянии войны.

В то время депутаты парламента не знали о том, что Финляндия активно готовилась к началу военных действий и даже направила подводные лодки для минирования Финского залива. О тайном сотрудничестве финнов с немцами для подготовки войны против Советского Союза широкой общественности стало известно только после войны, и лишь в 1980-е гг. оно получило детальное документальное подтверждение.

В любом случае война-продолжение означала выступление на стороне государств оси против Советского Союза, и в скором времени Финляндия оказалась в состоянии войны также с Британской империей. Когда же финские войска продвинулись далеко в Южную Карелию и очевидной целью войны для Финляндии стала так называемая граница трех перешейков [30], то война-продолжение приобрела также «империалистический» элемент захватнической войны, несмотря на то что Сталин втихаря уже присоединил Восточную Карелию к Финляндии Куусинена.

Все это вместе взятое: наступательный характер войны, выступление на стороне Гитлера и попытка расширения территории — сделали войну непохожей на Зимнюю. Теперь в глазах мирового сообщества на Финляндию легла тень Гитлера, так что даже Великобритания стремилась нанести ей поражение. Из западных стран только США одобряли последовательно проводимый Финляндией курс на сепаратный характер войны. Да и в самой Финляндии были большие разногласия по поводу расширения территории. Это проявилось уже в начале войны, когда, с одной стороны, Маннергейм отдал свой знаменитый приказ по армии, в котором заявил, что не вложит саблю в ножны, пока не освободит Восточную Карелию, а с другой стороны, когда Таннер предостерег от увлечения планами расширения территории.

Саму войну фактически никто не ставил под вопрос, даже несмотря на то, что английская пропаганда постоянно называла Финляндию зачинщиком войны.

Никому не составляло большого труда понять, что у Финляндии не было никакой возможности оставаться вне войны, посколько на ее территории находилось двести тысяч немецких солдат. Также было ясно, что если бы не было немцев, то на их место пришли бы русские. Именно этого Молотов открыто добивался в Берлине осенью 1940 г., но Гитлер решительно отклонил его просьбу, о чем финнам незамедлительно стало известно. Сразу после Зимней войны Финляндия попыталась укрепить свое военное положение, вернувшись к довоенной политике нейтралитета северных стран. Речь даже шла о союзе со Швецией. Как известно, эти попытки были по-молотовски лаконично пресечены Советским Союзом.

Альтернативой этой политике — по крайней мере, чисто теоретически — могла стать дружба с Советским Союзом и отказ от сотрудничества с немцами. Со своей стороны Советский Союз был готов к такому сближению, о чем, в частности, свидетельствовало создание Карело-Финской Республики. Советские войска уже находились на полуострове Ханко, и в Москве разрабатывались планы оккупации Аландских островов. После подписания Московского договора Молотов в своей речи на сессии Верховного Совета СССР заявил, что крайне великодушные и умеренные условия договора создали хорошую базу для развития добрососедских отношений. Отношение финнов к речи Молотова тогда не было изучено, но если кто-то все-таки полагает, что весной 1940 г. или летом 1941 г. у финнов в отношении восточного соседа возобладали дружеские чувства, то ему следует доказать это. Вместо Германии Финляндия могла бы выбрать только Советский Союз: Швецию она выбрать не могла и дружеские США были далеко, как и Западная Европа.

Парламентарная демократия в Финляндии не проявилась во всем своем блеске в годы войны, но очевидно, что для того, чтобы во время перемирия заставить парламентское большинство перейти на позицию дружбы и сотрудничества с СССР, потребовались бы исключительные политические способности. Гитлеровская Германия в то время также не пользовалась любовью в Финляндии, особенно из-за ее политики во время Зимней войны, что убедительно показал Ристо О. Пелтовуори в своей диссертации. Но сталинский Советский Союз был для финнов олицетворением всех бед, которые они были вынуждены претерпеть из-за войны и ее последствий. А гитлеровская Германия тогда, в 1941 г., еще не была для финнов страной концлагерей, а скорее символизировала общие культурные ценности и традиции, на которые нацисты делали упор в своей пропаганде.

Как отметил Себастьян Гаффнер, если бы Гитлер умер в 1939 г., ему бы безусловно принадлежало место среди великих людей в истории Германии. Трудно отрицать справедливость этих слов.

С началом войны в общественном мнении Финляндии доминировали негодование, вызванное бомбардировками, жажда мести и эйфория от предстоящих побед. Президент Рюти отметил, что теперь мы вновь вынуждены воевать с «нашими знакомыми» советскими войсками, но на этот раз, к счастью, на стороне более сильного союзника. Преимущества немецкой армии «под руководством гениального полководца Адольфа Гитлера» перед Красной Армией казались столь явными, что Рюти легко предвещал: «Победа наверняка будет за нами».

По прошествии времени легко говорить, что человек никогда не может знать свое будущее на все сто процентов. Но летом 1941 г. для Рюти результат войны казался столь же очевидным, как и результат Зимней войны в декабре 1939 г. авторам обращения ЦК компартии Финляндии. В мире, где права малых народов вызывали у политиков лишь снисходительное презрение, обращение к более сильному диктовалось не более чем реальной политикой.

У финнов не было ни малейшего сомнения в том, что захваченные Советским Союзом территории можно вернуть только силой, и их действительно хотели вернуть.

Летом 1941 г. речь шла не только о международных правах, о национальной трагедии и т. п., а, прямо скажем, о выживании нации. Для страны с четырехмиллионным населением, к тому же потерявшей Карельский перешеек и изолированной от международного рынка, прокормить и обеспечить работой 400 000 беженцев представлялось непосильной задачей. Ориентация на Германию открыла для Финляндии путь к ее житницам и к европейским рынкам. Новый гарант не собирался кормить Финляндию только из-за одного сочувствия, но хорошо было уже то, что он находился за морем. Фатальным вопросом для Финляндии, как в 1917—18 гг., так и во время Второй мировой войны, была только Россия. С немцами всегда можно договориться, — полагал Паасикиви, который доверчиво считал Германию цивилизованным государством, несмотря на нацистское правительство. А о Советском Союзе, напротив, никак не могли говорить иначе, как о террористическом государстве; это было столь же очевидным, как и его огромные размеры.

Война началась в конце июня 1941 г., и Финляндия без колебаний и осознанно приняла в ней участие. Если бы по поводу вступления в войну тогда проводился референдум, то его результат, очевидно, был бы предсказуем. В 1998 г. редактор журнала «Suomen Kuvalenti» Тимо Харакка написал, что если бы проводился опрос населения, то народ не выбрал бы гитлеровскую Германию в качестве собрата по оружию, а Советский Союз противником в войне. Это нельзя бесспорно доказать, и, может быть, ответ зависел бы от формулировки вопроса, но фактом остается то, что в июне Финляндия вступила в «триумфальную войну» с большим энтузиазмом и с надеждой вернуться домой к уборке урожая или, по крайней мере, к Рождеству.

Если Сталин действительно считал, что, отодвинув на запад границу на Карельском перешейке и захватив военную базу на побережье Финского залива, он добился значительных стратегических выгод, то скоро он смог убедиться в своей ошибке.

Вместо того чтобы соблюдать нейтралитет и быть буферным государством, Финляндия сосредоточила на восточной границе больше сил, чем Советский Союз смог ей противопоставить. В Лапландию же спокойно пришли «друзья» Советского Союза — немцы, которым Финляндия больше не собиралась препятствовать. В деле защиты Финского залива от врага Ханко больше не играл никакой роли, так как он сам находился на вражеской территории. Финский залив общими усилиями финнов и немцев, конечно, закрыли, но это означало лишь то, что построенный с большими жертвами Красный флот вынужден был простоять без действия всю войну в глуши залива.

На совещании, посвященном итогам Зимней войны, Сталин дал невысокую оценку финской армии, аргументируя это тем, что она не способна к наступлению. К осени 1941 г. этот аргумент утратил силу, так как финские войска продвигались все дальше к Свири. Страна, чьи потери в Зимней войне (убитыми и ранеными), по подсчетам советских специалистов, составляли полмиллиона человек, мобилизовала шестьсот тысяч. В северных лесах финны показали себя значительно более активными, чем немцы, образцово использовав восхваляемую Сталиным артиллерию. Как противник Советского Союза Финляндия бесспорно представляла собой более значительную угрозу, чем Венгрия и Румыния, хотя и была меньше их по размеру.

У Сталина были все причины пересмотреть свое представление о Финляндии. Хотя она и была только пешкой в шахматой игре крупных фигур, ее нельзя было съесть просто так, она могла и сама угрожать противнику на своей ограниченной территории.

На войне количество дивизий — важнейший фактор, как указывал Сталин. Но он не единственный. С точки зрения Финляндии, в войне-продолжении необходимым условием выживания была духовная стойкость. Когда война, которая, как считали, должна была быть скоротечной, затягивалась от года к году и уже с весны 1943 г. для большей части населения было ясно, что выступавшая гарантом Германия потерпит крушение в войне, на что указывает опрос, проведенный Государственной информационной службой, все острее вставал вопрос о выживании. В условиях войны финнам нужно было показывать свою причастность к сталинизму каждый день. О тех категориях, которыми мыслили и в которых отражались реалии времени, то есть страхи и надежды на будущее, мы знаем из средств массовой информации того времени, из материалов пропагандистской войны и изучения общественного мнения, которое в то время целенаправленно проводилось в Финляндии. Во время войны-продолжения это открыто проводилось с помощью Государственной информационной службы и тайно с помощью секретной сети Союза ветеранов СОБ (Свобода, Отечество, Братство по оружию). Эта сеть появилась во время Зимней войны на основе сотрудничества АКС и социал-демократов и сначала действовала во время перемирия под названием «Трудовая организация братьев по оружию Финляндии». Ее не следует путать с организацией крайне правых со схожим названием.

Хотя в начале войны о Советском Союзе и о его системе можно было говорить откровенно, прессу все-таки надо было контролировать и ограничивать во многих вопросах. Демократии, чтобы защитить себя, нужно было взять на вооружение некоторые методы диктатуры.

Система информационного обеспечения, запланированная на случай войны, начала свою работу уже немного раньше начала войны. Постановление о мобилизации новой Государственной службы информации было издано уже 22 июня 1941 г., то есть в тот день, когда Германия напала на Советский Союз. В средствах массовой информации появились совершенно новые интонации. Государственная служба информации внесла в радиопередачи соответствующие времени элементы: от военных маршей и карельской музыки до выступлений ведущих политиков. До начала военных действий все упоминания об агрессивных замыслах Финляндии все-таки запрещались. С началом военных действий уже можно было говорить о возвращении Карелии, утраченной в результате Зимней войны, а также говорить «правду об Эстонии, Латвии и Литве».

Премьер-министр Рангель и президент Рюти в начале войны-продолжения в своих речах по радио подчеркивали, что Финляндия стала объектом нападения, и объясняли, что она ведет войну «за человечность» и против большевизма. Возврат финских территорий, потерянных в 1940 г., был главной целью, естественно одобряемой всеми. Но возврат финских территорий не означал захвата Восточной Карелии, против чего возражали прежде всего социал-демократы и шведская народная партия.

Характер новой войны изначально отличался от характера Зимней войны. В Зимней войне Финляндия бесспорно являлась жертвой нападения, и все слои населения считали борьбу своим делом. В этой войне, перейдя старую границу в Восточной Карелии, она сама стала агрессором. Этот шаг вызывал сомнения в его правоте у значительной части населения, а на фронте даже привел к отказу от перехода границы. В Зимней войне Финляндия сражалась одна против Советского Союза за демократию и свободу западных стран, против большевизма. В войне-продолжении рядом с Финляндией была Германия, которую нельзя было назвать образцом демократии, а большевики, наоборот, выступали теперь союзниками крупных демократических государств Запада и пользовались их симпатией. Германия как союзник Финляндии была сомнительна еще и в том плане, что к ней относились с антипатией как рабочие круги, так и либералы. Опасались того, что победа Германии в войне может представлять опасность и для демократии Финляндии. Такая ситуация поставила перед информационной политикой Финляндии новые задачи.

До рабочих Финляндии с помощью радио и газет пытались донести мысль о том, что финское общество всегда было и будет свободным и стремящимся к справедливости, а общественная система любой страны, будь то Германия или Финляндия, является ее внутренним делом.

Положение Германии, которую называли «гарантом Финляндии» как союзника в войне, имело известные последствия еще и потому, что нельзя было критиковать, например, ее захватническую политику в Норвегии.

С точки зрения Швеции, новое положение Финляндии не вызвало проблем. В Швеции прекрасно понимали цели Финляндии в начале войны — пока они имели успех — и относились к ним с полной симпатией. Совсем другое дело Англия. Она стала союзником Советского Союза сразу после нападения Германии и с самого начала враждебно относилась к вступлению Финляндии в войну, а 6 декабря 1941 г., в День независимости Финляндии, объявила ей войну.

Многие думали, что Германия разобьет войска Советского Союза за два месяца, Финляндия вернет себе потерянные территории, а фронтовики вернутся домой уже к уборке урожая или, по крайней мере, к Рождеству.

К молниеносному, как полагали, удару готовились также очень широкомасштабно. Финляндия мобилизовала в свои вооруженные силы около 600 000 человек, то есть больше, чем любая другая страна, также и на пропагандистском фронте велась очень интенсивная работа, к которой активно привлекалось Финское радио^31. В конце 1941 г. в его распоряжении было только 40 % программ, остальные принадлежали официальным информационным органам. Официальная пропаганда пыталась поддерживать настроение на должной высоте, опасаясь, однако, излишнего оптимизма, что могло бы иметь вредные последствия. Не разрешалось касаться спорных вопросов, а информация должна была отражать господствующую политическую концепцию. А также не разрешались унизительные высказывания о противнике.

Все это было, конечно, относительно. Ненависть к русским в условиях продолжающейся войны являлась той силой, которая сплачивала нацию и которую в известных пределах поощряли. Она, по всей видимости, была востребована, и для этого были конкретные основания. Например, знаменитый Лежебока^32, которого играл актер Аку Корхонен и чьи фельетоны писал Энсио Рислакки, или Валентин, бил врага по радио в нелицеприятной форме:

— Чем вызвано это чертово затемнение каждый вечер, так что не видно собственного носа?

— Все это из-за рюсся. Если будет свет, то рюсся придет бомбить нас. Это для него самая большая радость и счастье.

— Чем вызвано то, что у нас нет мяса?

— Из-за рюсся. Во время Зимней войны коровы погибли на морозе, когда их гнали, чтобы спасти от рюсся. Бедные животные!

— Почему у нас нет сахара?

— Из-за рюсся. Ведь это они разбили сахарный завод. Если бы не было войны с ними, то мы получали бы больше сахара из-за границы.

— Почему наша обувь стала деревянной и бумажной?

— В этом тоже виноваты рюсся.

— Чем вызвана эта дьявольская спешка повсюду, так что не успеваешь даже умыться?

— Это из-за рюсся.

Кто виноват в появлении переселенцев и инвалидов? Откуда очереди, тонкий хлеб и скудная пища? Почему не хватает одежды? Почему в доме холодно и вода ледяная?

— Все это из-за рюсся!

…но поскольку в мире нет ничего невозможного, то, может быть, и рюсся когда-нибудь — через десятки или сотни лет — станет порядочным человеком, который не будет держать нож в заднем кармане, когда будет угощать икрой другого человека. Но это время не увижу ни я, ни вы, родившиеся сегодня, и поэтому я держусь подальше от него. Ведь это же ясно! Отношения между мной и рюсся настолько ясны, что у нас нет никаких отношений вообще. До новых встреч!»

Фельетоны Лежебоки были еще цветочками по сравнению. некоторыми песнями, написанными «блиндажным распространителем книг» на слова Калле Вянянена.

У всех на устах была песня Р. В. Палмрота «Между глаз»: Маннергейм говорит: поехали целиться русским между глаз, между глаз, между глаз русским…

В условиях войны русофобия приобрела более серьезные формы. Когда весной 1942 г. ситуация с обеспечением продовольствием на фронте ухудшилась, был уменьшен также паек в лагерях военнопленных, что привело к тому, что многие заключенные ослабли, заболели и умерли.

В правой печати муссировались старые идеи о разрушении Петербурга, что было ceterum cenceo^33 некоторых постактивистов уже в начале 1920-х гг.

Однако следует признать, что как в правительственных кругах, так и среди общественности в целом сохранялись довольно спокойные интонации. Радикалы в Финляндии всегда составляли меньшинство, и крайние движения были чем-то из ряда вон выходящим. Судить о Финляндии военного времени на основании действий крайних движений настолько же бессмысленно, как считать публикации подпольных коммунистов «голосом народа».

Русскую пропаганду на Финляндию действительно подавали под именем «Свободное радио финского народа» и частично ее передавали на той же частоте «поверх» финских станций, что иногда приводило к недоразумениям.

Однако голос соседа можно было почти всегда распознать без труда, и не только по его часто истеричной и грубой манере, но также и по способу передачи мысли, в котором всегда проглядывали основные конструкции сталинского тоталитаризма.

Советской пропаганде не хватало правдоподобности. Ее основными недостатками были догматическое представление о Финляндии как о спутнике Германии и предположение, что народ раскололся на два лагеря. Также угрозы, наверное, могли бы повернуться против себя.

Советская пропаганда частично выступала от собственного имени, а частично исходила из «финского» источника, представляя финский народ. Подобные передачи, организованные Коминтерном, передавались на все страны, захваченные нацистами, и, значит, Финляндию там видели именно такой. На самом деле информационная деятельность была, конечно же, полностью под контролем Советского Союза, и известный корреспондент

«Свободного радио» Армас Эйкия носил красноармейскую гимнастерку.

Стоит немного подробнее остановиться на качестве пропаганды. В начале войны советское радио получало большую часть спецрепортажей от Тойво Антикайнена, который составлял и зачитывал восемь 12–15 минутных выступлений по радио, 20–30 статей и 50 небольших заметок на актуальные темы.

В начале войны Тойво Антикайнен и Отто Вилле Куусинен составили программу совместных действий по пропаганде для Финляндии. Она была утверждена Ждановым и Ворошиловым, а ее главной темой была защита независимости Финляндии от немцев. Идея была стара, использовалась в так называемой красной историографии еще с 1918 г. и по своей убедительности приближалась к нулевому показателю.

Советская пропаганда была многоплановой, она содержала призывы типа:

«Финны, не помогайте Гитлеру поработить Финляндию!»

«Крестьяне Финляндии, берегитесь, чтобы ваши запасы зерна не попали в руки немецкой армии. Тех приспешников Германии, которые хотят экспроприировать у вас хлеб, нужно изгнать из страны. Хлеб нужно спрятать!»

«Знайте, что те Лотты и подстрекатели войны, которые посылают вам приветы с фронта, являются приспешниками немецкого фашизма. Воюйте против них!»

«Надувательства Пекки Тииликайнена^34 всем известны — из них никогда не узнаешь правды о военных событиях!»

В более пространных выступлениях объяснялась цена войны, измеряемая в человеческих жизнях и экономических потерях, и подчеркивалось величие Советского Союза, а также обличалось руководство Финляндии, прежде всего социал-демократы. Также предлагались соблазнительные условия: если Финляндия выгонит немцев и заключит мир с Советским Союзом, то ее минуют ужасы войны. Возможно, самыми эффективными были более или менее аутентичные письма военнопленных и письма, полученные от погибших на фронте, которые зачитывали и комментировали, обращая внимание на наиболее конкретные моменты. Хотя советская пропаганда осенью 1941 г. все еще имела «крутой» характер, спесь времен Зимней войны поубавилась.

Скандинавская редакция Московского радио весной 1942 г. составила специальную программу пропаганды для молодежи Финляндии. Ее основными принципами были следующие:

— Укреплять стремление молодежи к миру, показывая, что: Финляндия ведет не национальную войну за свободу и независимость, а грабительскую войну во благо гитлеровскому империализму;

— Советский Союз не является врагом Финляндии и никогда не угрожал независимости Финляндии;

— участие в гитлеровской войне означает массовое истребление молодежи на фронте, голод и хозяйственную разруху. Финская армия, которая уже потеряла третью часть своего состава, потеряет еще больше во время весеннего наступления.

— Поднимать молодежь на решительную борьбу против продолжения войны и против весеннего наступления Гитлера и Маннергейма:

— молодым солдатам на фронте надо объяснять, что борьба против войны и ее поджигателей необходима для прекращения войны;

— разъяснять, что тот факт, что финнами командуют немецкие офицеры^35, является национальным позором;

— призывать к созданию военных комитетов и активным действиям вплоть до вооруженного восстания;

— объяснять новобранцам, что весной их собираются послать в наступление, в то время когда они нужны Финляндии и своим семьям;

— работающим в военной промышленности нужно объяснить, что их работа затягивает войну. Саботаж не направлен против рабочих Финляндии и финского народа, он является актом патриотизма;

— крестьянской молодежи нужно объяснить, что война разрушила сельское хозяйство;

— трудящихся надо склонять к коллективным отказам от работы, особое внимание следует уделять членам таких общественных организаций, как Социал-демократический союз молодежи, Общество трезвости и спорта и т. п.;

— объяснять учащейся молодежи, что война разрушила их будущее;

— рассказывать, как немцы съедали последние остатки продуктов и развращали финских девушек, матерей и невест;

— разъяснять, что враги СССР от Маннергейма до простого лапуасца являются немецкими агентами.

Летом 1942 г. «Свободному радио» было поручено вещать для молодежи разных национальностей каждой в своем стиле.

Молодежь не случайно была выделена в особую группу. В Финляндии вызывали беспокойство явления недисциплинированности среди «безотцовской» молодежи, потому Финское радио сделало молодежь особым объектом пропаганды. С другой стороны, в Финляндии не было недостатка в патриотической лояльности молодежи, так что, по-видимому, кампания не принесла своих плодов.

Во многих странах, захваченных Германией, действовали силы. Многие эмигрантские правительства вели свои В Англии, как известно, работали эмигрантские сопротивления, радиопередачи правительства Франции, Польши и Норвегии, а в Советском Союзе — так называемый комитет свободной Германии. Коминтерн пытался поднять и скоординировать движение Сопротивления во всех союзных Германии странах. Главным инструментом для этого являлось национальное свободное радио, которым руководил назначенный Коминтерном комитет. Финляндию в этом комитете представляла Инкери Лехтинен.

Сепаратный характер войны Финляндии не вписывался в схемы Коминтерна. Коминтерн, конечно же, пытался сделать свою пропаганду более индивидуальной и предложить материал разного характера, с одной стороны, для стран, захваченных Германией, с другой стороны, для стран-союзников. Согласно данной классификации, Финляндия входила в категорию захваченных стран. Ее особое положение проявлялось уже в том, что эмигрантского правительства не было создано, однако, с другой стороны, роль Куусинена как руководителя некоего «финского» государства (Карело-Финской ССР) более или менее компенсировало это. Передачами Радио свободы поначалу занимался Тойво Антикайнен, «Северный Димитров»[36], который после Зимней войны по требованию Советского Союза был освобожден из тюрьмы.

Антикайнен, как никто другой, был врагом радикального студенчества в Финляндии. Когда в 1921-22 гг. в Карелии вспыхнуло народное восстание^37, поддержанное финскими активистами, ключевую роль в его подавлении сыграли финские эмигранты (они сами называли себя «красными финнами»). Отряд лыжников под предводительством Тойво Антикайнена нанес Финляндии одно из самых крупных поражений под Киимасозером.

В связи с этими событиями ходили слухи о том, что тогда Антикайнен заживо сжег на костре финского добровольца Антти Марьониеми.

Когда в 1930-х гг. Антикайнен тайно прибыл в Финляндию, его арестовали и передали в руки правосудия за этот поступок. Когда правые газеты стали требовать за такое гнусное преступление смертную казнь (которую в мирное время в Финляндии не применяли), Коминтерн организовал международную кампанию в защиту «Северного Димитрова».

Согласно условиям Московского мирного договора, Антикайнен попал в число освобожденных политзаключенных и получил разрешение на выезд в Советский Союз и действительно уехал туда.

Следует отметить, что по возвращении он протестовал против лжи о Финляндии, распространяемой по Ленинградскому и Петрозаводскому радио, и против скандальных выступлений Армаса Яйкия.

Антикайнен считал, что утверждения о том, что среди эвакуированных из Карелии возникло движение за прекращение войны и что сбежавшие карельские солдаты образовали партизанские отряды, были неразумными.

Он сам пытался изучать настроения в финской армии, допрашивая военнопленных, и рекомендовал шире использовать фактический материал, употреблять меньше грубых ругательств и подчеркивать «фашистские» цели войны, включая внутреннеполитические. Его идея о том, что финнов надо склонять к активному сопротивлению, была нереальной.

Куусинен в своей записке, составленной в конце лета 1941 г., также отмечал, что у радиопропаганды есть склонность стрелять мимо цели. Ее главной ошибкой было нереальное представление о настроениях трудового населения Финляндии. По его мнению, самыми актуальными вопросами, которые нужно задавать финнам, были такие:

— Есть ли у немецкой и финской армии реальная возможность победить, или речь идет о безумной авантюре?

— Действительно ли «весь цивилизованный мир» поддерживает войну Германии и Финляндии против Советского Союза, или дело обстоит как раз наоборот?

Действительно ли народ Финляндии единодушно поддерживает войну, проводимую правительством Рюти — Рангеля, или речь идет о чуждой большинству фашистской войне?

Правда ли, что гитлеровцы и их финские приспешники ведут войну за свободу народов вообще и за свободу и независимость Финляндии в частности? Или же Германия намерена подчинять Финляндию?

Отвечая на эти вопросы, нужно было приводить большое количество фактов и высказывания влиятельных зарубежных лиц и прессы.

Стратегия этого информационного нападения была непрямой и избегала рассмотрения самого главного вопроса о сталинском Советском Союзе и его угрозе для Финляндии.

Когда Антикайнен умер, представителем Радио свободы в Коминтерне стала Инкери Лехтинен, а микрофон перешел в руки Армаса Эйкия.

В СССР выпускали составленную в форме газеты и в духе Зимней войны пропагандистскую листовку «Человек народа», которую зачитывали в передачах Свободного радио. В газете, например, печатались письма и обращения военнопленных к соотечественникам. Самым известным автором среди военнопленных был действительно захваченный Красной Армией пастор Эйно Куусела, антивоенные обращения и «проповеди» которого перечитывали по нескольку раз. По проповеди Куусела, религия была фактически выхолощена, однако в конце 1942 г. он писал, что «молился, чтобы Бог дал силу финнам для того, чтобы они смогли выстоять всеразрушающую войну».

Религию использовали и по-другому. Например, после вечерней молитвы летом 1941 г. Эйкия напомнил, что «архиепископ Кентерберийский говорил, что Гитлер — враг всего христианства». Гитлер признает не Христа, а языческого Вотана, — объяснял Эйкия. Он посадил в тюрьму пастора Нимеллера и других священников; таким образом, «Гитлер — враг всего христианства и всего человечества. Молиться за Гитлера и за его войну — грех».

Свободное радио адресовало финским войскам обычную пропаганду, но, кроме этого, объектом особенного внимания были также лесогвардейцы — дезертиры. Объектом нападения наряду с военным руководством и правительством Финляндии были социал-демократы, а больше всех Юрье (Яхветти) Килпеляйнен, чьи знаменитые фельетоны Яйкия с удовольствием приправлял своими репликами.

Иногда нападки носили совершенно беспомощный характер. Когда Яхветти осенью 1941 г. говорил об Эйкия и о его карьере, последний ответил:

«Собака лает на дворе, и пусть себе лает, ведь такая у нее должность — пусть лает».

Самым популярным контрпропагандистом со стороны Финляндии был «Яхветти», он же Юрьо Килпеляйнен, социал-демократ и ректор Рабочей академии. Во время войны объектом его контрпропаганды с социал-демократической точки зрения был большевизм, или на практике сталинизм. В эфире Яхветти, как и многие другие, часто становился оппонентом Эйкия. Он одержал полную победу над своим соперником, когда прочитал «Письмо старого рабочего левой партии», которое, очевидно, было составлено Арво Туоминеном^38. «Старый левый» рассказывал, как он десятки лет работал в рабочих организациях, а 20 последних лет отдал служению коммунистическому движению. Но последние 4 года его мучает неосведомленность о судьбе финских рабочих, переехавших в Советский Союз. Он писал туда десятки раз, но не получил в ответ ни единой весточки. Если у Яхветти есть сейчас прямая связь с финном, который называет себя Эйкия или Ряйкия, автор письма просит Яхветти «ради меня и во имя тысяч рабочих левой партии, во имя матерей, отцов, жен и детей разузнать о судьбе этих людей… скажите, что если он хочет говорить нам — финским рабочим — и хочет, чтобы мы воспринимали его серьезно, ему нужно сначала, не увиливая, ответить на этот вопрос». Назвав 60 имен, человек под псевдонимом задал следующие вопросы: «Действительно ли эти люди арестованы, или как понимать те статьи в "Красной Карелии", "Свободе" и "Правде", в которых большинство из них названы по имени и заклеймены как "буржуазные националисты" и "враги народа", которых без пощады надо уничтожать… где находятся сейчас эти люди, кто из них расстрелян, а кто умер в тюрьме от голода и нищеты? Действительно ли эти люди совершили какое-то преступление и какое это преступление?

Верит ли Эйкия, что они действительно совершили преступления, и если не верит, то высказал ли он свое мнение Сталину и другим кремлевским властелинам?

Каким образом Армас Эйкия и его товарищи из народного правительства докажут, что их не посадили, как всех финских коммунистов, находящихся на немного руководящих постах. Осмелятся ли они утверждать нам, финским рабочим, которые знают досконально вышеперечисленных арестованных товарищей, что они в идейном и моральном плане лучше, чем большинство арестованных и уничтоженных наших товарищей… что они не запятнали свои руки в крови наших любимых родственников и уважаемых товарищей, делая беспочвенные доносы?

Можно ли страну, в которой в массовом порядке без оснований арестовывают наших близких и где они годами прозябают в ужасных лагерях, назвать свободным государством, управляемым рабочими… Хотите ли вы всерьез, чтобы Сталин и Молотов пришли сюда и смогли уничтожить и нас, так же как в России наших близких?..»

В письме высказано предположение о том, что является самым важным в отношении к Сталину рабочего класса Финляндии.

В сталинском Советском Союзе не было возможности рассказать об этом правду, и Эйкия не оставалось ничего другого, как повторять стишок: «Яхветти опять лает так, что все дрожит».

Как показывают опросы общественного мнения, доверия к нему от этого не прибавилось. А Яхветти, говорящий с саволакским акцентом и выступающий на стороне народа «против господ и русских», напротив, был одним из самых популярных радиоведущих.

В своем письме к Антикайнену Эйкия объяснил свою реакцию: «…так как, конечно же, было невозможно ответить на его вопрос о судьбе заключенных финнов, я ответил стихотворением… Клеветникам, подобным Яхветти, не стоит отвечать серьезно, над ними нужно насмехаться…»

Представление Эйкия об истории Финляндии вполне соответствовало канонизированному советскому представлению, согласно которому как красные со времен гражданской войны! так и позже КПФ стремились обеспечить независимость Финляндии, тогда как финские господа продавали ее немцам теперь уже во второй раз: «Независимость Финляндии дали Ленин и Сталин, а финские правители продали ее немецким фашистам, чьим вассалом они сделали Финляндию», — кричал Эйкия, когда по радио говорилось о независимости.

Этот аргумент, очевидно, убеждал очень ограниченное количество людей в Финляндии, но Эйкия владел также огромным количеством такого материала, который соответствовал действительности и использование которого заставляло слушателей переживать. На рубеже 1942—43 гг. он говорил:

«В Сталинграде было захвачено так много военной добычи за несколько дней, что ей можно вооружить всю финскую армию».

«Подсчитайте же, сколько раз лгун Ватанен хвастался по радио, что немцы нанесут Красной Армии смертельный удар…»

Политический комментатор Финского радио.

«Против финской армии скоро будет предпринято крупное наступление Красной Армии. Лучше спасайтесь: уходите из войсковых частей на свою территорию».

«Красная Армия очистит Советскую Карелию и другие советские территории от финских захватчиков, хоть для этого пришлось бы уничтожить армию Маннергейма до последнего человека».

«Ваши города: Хельсинки, Турку, Котка и Тампере уже подвергались небольшим бомбардировкам. Если ваша страна не перестанет быть базой захватнической войны Германии, то от этих красивых городов останутся только руины».

Короткие лозунги взывали к миру:

«Мир не угрожает свободе Финляндии».

«Прочь с чужой земли, тогда Финляндия обретет мир».

«Воинствующие Ватанены лгут. Германия проиграет войну».

Финские передачи Эйкия сопровождал короткими комментариями. После новостей он мог воскликнуть: «Это не новости, а немецкая ложь и маннергеймовские сказки».

Когда финский докладчик говорил о расстройствах зрения, Эйкия кричал: «Эта великая Финляндия — тоже расстройство зрения!»

Говоря о «народных вырубках» [39], Эйкия иронизировал: «Это правда, Маннергейм вырубит народ на фронте».

Когда поэт в передаче «беседовал с призраками», Эйкия заявлял: «Вскоре у вас будет возможность беседовать с призраками, когда закончится эта война. Еще до окончания этой войны каждый рыцарь Маннергейма^40 станет призраком».

Когда Яхветти рассказывал, что он однажды летал, Эйкия добавил: «Могу заверить, что Эйкия полетит еще раз. Это случится, когда финские солдаты поймут его подлости и выкинут его из студии Финского радио!»

Коммунисты, действовавшие в подполье, считали Эйкия и его навязчивые рифмы лучшими, чем самые абстрактные декларации Московского радио.

С точки зрения Эйкия, Яхветти и все остальные социал-демократы были никудышными, но самым плохим был, конечно, Вяйно Таннер, которого поэт характеризовал следующим образом: «Вяйно Таннер — самый грязный тип финской фашистской политики — был очень доволен, когда Гитлер отдал финскому правительству приказ о нападении. И так как он по своей натуре был фашистом, по своему языку безответным, а по своим мыслительным способностям ничтожным, то вместе с другими маннергеймовцами он сдался чужой армии… Теперь этот сдавшийся на чужую милость шакал воет, облизывая со своей морды кровь мучеников свободы: "Не сдадимся на милость врага". Спокойствие, военные шакалы. Вы сами сдадитесь. Если вы однажды сдались Гитлеру, то так же вы сдадитесь и Красной Армии. Разница лишь в том, что Гитлеру вы сдались добровольно, хихикая от удовольствия…»

К концу войны тон пропаганды явно меняется. На рубеже 1942—43 гг. в ней в соответствии официальной политике СССР присутствуют угрозы и требования заключения мира. Утверждалось, что Финляндия вследствие своей оккупационной политики так же причастна к преступлениям против человечества, как и Германия. В этой кампании проявил себя и Куусинен, который опубликовал свою известную брошюру «Финляндия без маски».

Ссылаясь на авторитет союзников, Эйкия теперь заявлял что «Америка и Англия накажут насильников». Эйкия обещал, что «даже маленькие Яхветти не избегнут наказания»

Теперь, когда военная удача повернулась к финнам спиной призывы Свободного радио имели принципиально иной отклик, чем раньше. Однако пропаганде Свободного радио все-таки не очень доверяли. Иногда дикторам Свободного радио все-таки становилось известно, что сообщения о крупных забастовках и смерти детей от голода не соответствовали действительности. Разведка также информировала, что слышимость Свободного радио ухудшилась и что вечером его было невозможно слушать.

Роспуск Коминтерна в 1943 г. не означал прекращения деятельности свободных радиостанций, в том числе и финского Свободного радио. Его не закрыли и после заключения перемирия, хотя Лехтинен и Эйкия могли быть теперь откомандированы в Финляндию. Согласно заявлению Свободного радио, только назначение Хелы Вуолийоки^41 директором Финского радио сделало возможным получение достоверной информации.

Причина того, что общественное мнение невысоко оценивало деятельность Эйкия и Свободного радио, заключалась не в том, что весь пропагандистский материал был оторван от финской действительности, как это было во время Зимней войны. Частично он соответствовал материалам английской радиопропаганды. Если бы финская общественность была готова верить Свободному радио, то многие его тезисы могли бы считаться убедительными.

Но этому все-таки мешало то, что финское общество в целом было очень невосприимчивым к советской пропаганде.

Непосредственное влияние оказывали наследие Зимней войны и весь предыдущий период русофобии. Кроме этого, имели место и фактические ошибки. Но самым главным, конечно, было то, что Эйкия представлял чисто сталинистское мышление и вследствие этого излагал факты с точки зрения СССР. Таким образом он поступал, например, когда говорил, что церковный приход Ильме относится к Восточной Карелии (согласно Московскому миру и границам Карело-Финской ССР), или прибегал к явной лжи, утверждая, когда партизаны^42 убили мирных косарей, что на самом деле были убиты немцы, и сделали это дезертиры-лесогвардейцы.

Время от времени в связи с устрашающей пропагандой Эй-кия вставал на явно просоветскую, а значит, антифинскую линию. Что же касается призывающей пропаганды, то она самым настоящим образом действовала против себя, так как лояльность финского народа по отношению к своему государству и его руководству сохранялась на протяжении всего времени, и о том, чтобы действовать на пользу врагу, не возникало даже и мысли. То, что могло бы пройти в какой-нибудь другой стране, оккупированной Германией, того не могло быть в Финляндии, где большая часть народа усвоила лозунги защиты независимости и «отдельной войны»[43] и где роль немцев была совсем иной, чем в какой-либо другой оккупированной стране. Такие факты догматическая советская пропаганда не была способна принимать во внимание, равно как и согласиться с концепцией, в соответствии с которой Финляндия вела отдельную войну.

Финны со своей стороны вели пропаганду на русском языке. Особой надежды на успех не было, так как было известно, что у частных лиц приемники были конфискованы. Но эти передачи слушали офицеры и политруки, а также русские военнопленные в Финляндии, их транслировали противнику через громкоговорители на фронте, а также по центральному радио в Восточной Карелии на оккупированных территориях. Предполагалось также, что русскоязычные передачи слушают за границей, и это соответствовало действительности.

В начале войны Финляндия передавала русскоязычные программы три раза в день в промежутках между обычными программами. Как и во время Зимней войны, этим занимался эмигрант, бывший офицер царской армии Петр Соколов. Ему помогали четверо бывших военнопленных времен Зимней войны, которые имели свежие данные о советской системе.

Кроме новостей, в программу в начале войны включалась критика большевистской системы. Начиная с весны 1943 г., когда удача повернулась к финнам спиной, главной задачей стала трансляция информации о Финляндии для руководящих кругов СССР, которые, как предполагалось, могут услышать эти передачи.

Финны были правы, по крайней мере, в том, что их передачи слушали. С точки зрения англичан, финские русскоязычные передачи значительно отличались от передач других государств оси, в них не было нападок и унизительных намеков на Англию и США и иногда содержались даже хвалебные отзывы о жизни в «демократических» странах и в Западной Европе. Еврейская проблема не обсуждалась вовсе, к национальным русским традициям относились уважительно, и народ России не отождествляли с его большевистским правительством.

Эта оценка в какой-то степени помогает определить роль Финляндии во Второй мировой войне. Во всяком случае, на правительственном уровне она не была ослеплена русофобией. Борьба против сталинского СССР была просто судьбой. Это была задача, которую пытались решить как можно лучше и эффективнее, в духе реальной политики.

В конечном итоге финны вышли из войны с минимальным моральным ущербом, как нация они не замарали себя больше, чем обычно бывает в таких случаях. Нет данных о широкомасштабных варварских акциях финнов против беззащитных людей. Среди русских ходили неопределенные слухи о том, что финский разведывательный отряд уничтожил военный госпиталь. Если это действительно имело место, то это действительно очень прискорбно. Но как бы то ни было, если сравнивать этот случай с тем террором, который вели русские диверсионные отряды, которые на сталинском жаргоне назывались партизанами, то следует признать, что в этом соревновании финны проиграли.

Конечно, на так называемом «низшем» обыденном уровне имели место неприятные инциденты, о которых предпочитают умалчивать. Ответственность за них несут прежде всего те, кто нажимает на курок. Если же мы все-таки будем говорить о финской политике на уровне нации, то оно, несмотря на всю русофобию, остается безгрешным, можно даже сказать — невинным. Финны не прибегали к массовым бомбардировкам, что, правда, при отсутствии необходимой техники было бы затруднительно. Премьер-министр Рюти в Зимней войне хотел бы иметь 100 самолетов, которые могли бы бомбить Питер. Возможно, было счастьем, что их не оказалось в тот момент, потому что искушение отомстить было велико. Счастьем можно считать также и то, что, например, Хельсинки весной 1944 г. бомбили так неумело, а отражали воздушные налеты так хорошо, что финского Дрездена не получилось.

Все это, вероятно, способствовало тому, что достижение национального примирения после войны не было таким трудным делом, как у многих других народов.

ФИНЛЯНДИЯ И ЕВРОПА: МЕЖДУ ДВУХ ОГНЕЙ

В войне-продолжении Финляндия могла надеяться лишь на себя. США оставались далеким другом Финляндии, но и они были готовы воздействовать на Финляндию своей пропагандой, чтобы таким образом ослабить исходящую от Германии угрозу России. США не могли также допустить остановки Мурманской железной дороги, так как это прямо затронуло бы их интересы. Но зато США были заинтересованы в том, чтобы демократическая система в Финляндии сохранилась после войны.

Германия же не придавала никакого значения демократической системе ни в Финляндии, ни где бы то ни было. Однако финны произвели на Гитлера своей Зимней войной большое впечатление, и в застольных речах их именовали не иначе как «Heldenvolk» — «героический народ».

Нацистов, разумеется, нисколько не мучили бы угрызения совести по поводу утраты Финляндией демократии, но ради их же собственных

интересов им не стоило даже пытаться это сделать.

Когда представители гестапо в Финляндии пытались заигрывать с пронацистски настроенными группками, посол фон Блюхер в крайне резкой форме запретил это и сказал, что Германия поддерживала отношения только с «Фронтом национального единства Финляндии»[44].

С точки зрения Германии, это было реальной политикой, все остальное же было бы глупостью.

Таким образом, отношения Финляндии с Европой во время войны носили странный характер. С одной стороны, она хотела быть форпостом западных стран против большевизма, что приветствовалось Германией. Но Британская империя, которую в этот период, правда, можно было считать довольно внеевропейской, не одобряла эту роль Финляндии.

С чисто прагматических реально политических позиций предотвращение советской оккупации Финляндии было для Англии такой несущественной задачей, и значение этого было так невелико, что из-за этого не стоило подвергать опасности отношения с СССР, которые были жизненно важными. Все же США имели возможности и традиции для большей принципиальности.

Когда Черчилль сказал, что если бы Гитлер напал на Ад, то у него нашлась бы пара теплых слов в защиту черта, он исходил из геополитического положения Англии. С СССР Англия всегда как-нибудь поладит, и в начале 1940-х гг. мысль об СССР как о прямой угрозе для Британских островов была абсолютно нереалистичной. Финляндия же была в совершенно противоположной ситуации, что понимали и британские специалисты по Финляндии. В случае советского нападения она была бы вынуждена искать помощи где угодно. Признавалось, что советская оккупация будет для страны во всех отношениях смертельно опасной. Германия же была на довольно безопасном расстоянии, и немецкая оккупация Финляндии представлялась совершенно нереальной. В пропагандистской войне Финляндия оказалась между двух огней — СССР и Англией. На последнем этапе войны к ним присоединилась встревоженная Швеция. Центральным вопросом этой войны был жизненно важный для Финляндии вопрос об ее отношении к сталинскому СССР.

Следует пристальнее взглянуть, как все это решалось на практическом уровне.

Британское радиовещание на Финляндию хорошо дополняло ту грубую, но в целом беспомощную сталинскую пропаганду, на которую у финского народа уже выработался иммунитет. В Финляндии Государственная служба информации сама распространяла неуклюжие советские пропагандистские утверждения через книгу «Финляндия в советском радио»[45].

Тот факт, что издавна считавшиеся демократическими, такие уважаемые страны, как Англия и США, в военном противостоянии были на противоположной Финляндии стороне имел определенное воздействие и значение, которые возрастали по мере того, как победа Германии казалась все более сомнительной. Борьбу Финляндии против Сталина и его приспешников пытались заклеймить как реакционную. Теперь можно было смело выступать против военной политики Финляндии.

Что касается передач Би-би-си на Финляндию, то это было пропагандистской войной Англией против Финляндии, а никак не трансляцией нецензурируемых и нейтральных новостей. Передачи велись по еженедельным, а то и ежедневным инструкциям Британского военно-политического бюро (Political Warfare Executive).

Британская пропаганда с самого начала предостерегала Финляндию по поводу прогерманской ориентации и о том, что Англия, а также США, возможно, будут вынуждены считать ее своим противником. Утверждалось, что правительство вводит народ в заблуждение, говоря, что война носит' оборонительный характер. Когда Англия объявила Финляндии войну, пропаганда стала особенно яростной. Дело представлялось так, что во всем была виновата политика правительства Финляндии: ведь оно просто проигнорировало переданное США предложение СССР о заключении мира и продолжало вести войну, несмотря на предупреждения союзников.

В этой связи очень хорошо проявился характер их пропаганды. Фельетонист под псевдонимом «Глашатай» писал: «Нас огорчает не финский народ, а слепота руководства Финляндии… дело не должно было зайти так далеко». Переложив так элегантно ответственность на плечи противоположной стороны, голос Англии продолжал в следующей передаче развивать свою политику «разделяй и властвуй»: «Никто здесь не имеет ничего против того, что мы воюем с Венгрией и Румынией. Отношение же к Финляндии совсем иное. Мы чувствуем искреннюю печаль по поводу того, что финны вынудили нас предпринять этот шаг. Это приличный народ, но он связался с Германией, и он либо не может, либо не хочет расстаться с ней. Мы предоставляли им не одну возможность отойти в сторону и прекратить поддержку наших противников, но они не проявили желания. Теперь они заявляют, что хотят получить территорию, которая никогда им не принадлежала, и утверждают, что это необходимо им для обеспечения национальной безопасности.

Совершенно в духе Германии. Это была последняя капля. Те люди, которые до войны знали, уважали и любили многих финнов, абсолютно уверились в том, что они не могут далее поддерживать с ними мир. Если бы мы не объявили Финляндии войну, мы предали бы своих союзников и свои принципы».

Английское радио не забывало время от времени, даже после объявления войны, льстить тщеславию финнов: «…так трагично, что такой отважный народ, как финны, поддался в такой степени жажде мщения, что перестал видеть, к чему это может привести… между нами была дружба, которая основывалась на обоюдном уважении. Пусть Финляндия была бедной страной» (в этом Рунеберг был, наверное, прав), но никто не мог высокомерно пройти мимо новой свободной независимой Финляндии… весь мир проявлял к Финляндии такое уважение, которого добились лишь немногие малые народы».

Подобная линия поведения была, вероятно, самой приемлемой. По крайней мере, информаторы из Би-би-си говорили, что этот народ «невероятно падок на похвалу иностранцев», а с другой стороны, «почти патологически болезненно воспринимает критику», так что и то и другое следовало смешивать в разумных пропорциях.

Работавший на финском направлении разведчик Рекс Босли считал, что английская пропаганда в Финляндии имела следующие цели:

— Способствовать заключению сепаратного мира между Финляндией и СССР;

— Вызвать разногласия между финнами и немцами;

— Добиться выведения немецких войск из Финляндии;

— Убедить финнов в неизбежности поражении Германии.

Материал, который Би-би-си транслировала на Финляндию, тщательно отбирался, но информация об успехах русских на финском фронте была «абсолютно неверной, и ее вынуждены были опровергать».

Босли был хорошим знатоком Финляндии, и его аналитический обзор общественного мнения в стране был очень показателен. По его мнению, любому союзнику СССР было чрезвычайно трудно готовить пропаганду на финского потребителя, но следующих тем непременно следовало избегать:

— Пытаться изображать большевиков или большевизм в выгодном свете;

— Утверждать в какой-либо форме, что Финляндия и Германия являются союзниками в мировой войне;

— Пытаться как-то доказывать, что Финляндия виновна в этой войне с Россией;

— Намекать на репрессивные меры после войны

— Пытаться принуждать к чему-нибудь.

— Босли считал, что пропаганду в первую очередь следовало сосредотачивать на следующем:

— На разговорах и цитатах из бесед с представителями профсоюзов, рабочих и верующих об эксплуатации и деспо тизме со стороны Германии на оккупированных территориях (особенно в Эстонии, Норвегии и Дании);

— На подробностях — правде и неправде — тайного давления Германии на Финляндию и на ее требованиях компенсации за действия в Финляндии;

— На попытках Германии уничтожить скандинавское сотрудничество;

— На информации об экономических и других трудностях Германии;

— На подозрениях в адрес нынешнего правительства Финляндии и ведущих политиков, в частности, Рюти, Рангелла и Виттинга (Маннергейма, Таннера, Фагерхольма и Пеккала нетрогать);

— На докладах и статистических данных о растущей силе Америки и ее солидарности с Британией;

— На докладах о Британских доминионах, подчеркивая их ресурсы и единство;

— На причинах нынешних социальных проблем Финляндии (немцы, чиновники);

На обращении к разуму финнов; подчеркивать, что что бы ни случилось, они всегда будут маленьким соседом великой России, и поэтому им нужно искать мирное решение. Следует отметить, что у России не было империалистических планов, пока Германия не начала свою агрессию, что, предваряя нападение Германии, большевики предприняли меры безопасности в Прибалтике и Польше, которыми также были и попытки приобрести военные базы в Финляндии.

Босли подчеркивал, что основную массу слушателей Би-би-си в Финляндии составляли социал-демократы, бизнесмены, интеллигенция, большая часть высших слоев общества и среднего класса, а также журналисты, то есть самая образованная часть общества. Они были, без сомнения, настроены проамерикански и пробритански и очень недовольны осевой ориентацией. Но следовало помнить, что все они были прежде всего настроены против русских и их ненависть к России намного превышала их недовольство Германией. Однако эти люди были восприимчивы к определенного рода пропаганде и могли бы быть полезны в будущем союзникам.

Босли, таким образом, совершенно явно исходил из того, что как непробиваемый «антисоветизм» Финляндии, так и мысль о сепаратной войне Финляндии следовало серьезно учитывать в пропаганде, поскольку финны и сами так делали. Считалось, что у финнов для их позиции есть очень веские причины и что их опровержение абсолютно нереально. Рекомендации Босли, которые основывались на прекрасном знании дела — он очень долго жил в Финляндии, — не были учтены, во всяком случае в полной мере, так как вина Финляндии за войну оставалась постоянной темой Би-би-си.

Весной 1942 г. на Би-би-си планировали новую тактику, в соответствии с которой Финляндии следовало бы одновременно, с одной стороны, «подать надежду», а с другой — «ввергнуть ее в отчаяние». Обнадежить можно было бы ссылками на одно советское высказывание о том, что сильная независимая Финляндия была бы в ее интересах, а также подбрасывая мысли о «Северных Штатах». Однако скандинавский отдел МИДа отклонил предложение: «поддержание надежды» могло бы вызвать подозрения СССР, не говоря уже о спекуляции идеей Северных Штатов.

В 1943 г., когда в войне наступил перелом в сторону поражения государств оси и в Финляндии стали возникать мысли о мире, пропаганда Би-би-си стала более конкретной и целенаправленной. Правда, открытого вмешательства в политику Финляндии избегали еще в тот период. Например, в январе 1943 г. в инструкциях Военно-политического бюро говорилось, что не следует прямо нападать на министра иностранных дел Виттинга или вмешиваться в президентские выборы, так как внешнее вмешательство могло бы только замедлить развитие ситуации. Рекомендовалось дать время новому правительству. Позднее стали критиковать отдельных его членов. Инструкции Военно-политического бюро предписывали уделять особое внимание германскому влиянию в Финляндии и в противовес немецкой пропаганде о находке под Катынью^46 рассказывать о злодеяниях немцев на оккупированных территориях в Норвегии и Эстонии, тень которых ложилась и на Финляндию.

Стокгольмское отделение, следившее за прессой Финляндии, еще весной 1944 г. отмечало, что финны ничего не знали о немецких зверствах в Европе и что их следовало просвещать на конкретных примерах.

По мнению британцев, у финнов не было другого выхода, как сдаться СССР. Но хотя бы немного стоило поманить финнов и показать им в радиопередачах, что требования союзников о сдаче сильно отличаются от тех, которые демонстрировали нацисты. Во всяком случае, Финляндия сдалась бы только СССР, и не стоило бы требовать, чтобы он вывел свои войска сразу после прекращения военных действий. Не следовало бы также говорить о будущем государственном устройстве или положении Финляндии. Хотя русские и заявляли, что не собираются вмешиваться в независимость сателлитов Германии, их понимание независимости могло сильно отличаться от того, что финны под этим подразумевали. Также не стоило упоминать о странах Прибалтики. Единственно, о чем можно было бы сказать, то это о намерении их присоединения к СССР, но это опять же было бы плохой пропагандой для Финляндии. О границах тоже следовало умалчивать.

Хотя на определенных людей, занимающих ключевые позиции, как, например, на Таннера, и призывали оказывать постоянное давление, все же нельзя было допускать резких нападок личностного характера, а следовало раскрывать «объективную» роль человека. Тот «упрямый факт», как говорили теперь в Военно-политическом бюро, что Финляндия начала войну, «следовало вбить им в голову».

Учитывая особое положение Маннергейма и его возможности, которые он в будущем и реализовал, нужно было его пощадить и сосредоточиться на критике Рюти и Таннере в качестве козлов отпущения.

Когда весной 1944 г. СССР под аккомпанемент бомбежек выдвигал условия перемирия, Би-би-си вещало в таком духе:

«Народ Финляндии стоит перед решающим историческим выбором… Народу Финляндии предстоит решить, примет ли он условия перемирия и тем самым спасет свой суверенитет или отклонит их и этим ввергнет страну в ужас тотальной войны и обречет на гибель, к которой приведет страну крушение нацистской Германии… Остальной мир, в том числе Америка и Швеция, считают условия приемлемыми и, учитывая обстоятельства, даже вполне умеренными. Они считают их таковыми на основе фактов, которые финская цензура от вас скрывала. Вы считаете свою войну оборонительной войной, а весь мир считает вас одной из нападающих сторон. Ни одной из финских газет не разрешено было давать полный отчет о тех месяцах, которые предшествовали нападению Германии на Россию… никто не может верить вашим утверждениям об оборонительном характере вашей войны».

Би-би-си — или даже скорее те, кто за ней стоял, — в качестве приманки размахивали идеей «сохранения суверенитета», хотя вряд ли кто-нибудь из них мог считать мир чем-то иным, кроме капитуляции.

С началом развернутого наступления русских Би-би-си нападает на членов правительства и особенно на Таннера: пока они занимают свои посты, нет никакой надежды на мир.

После договора Рюти — Риббентропа^47 пропаганда Би-би-си полностью переходит на «русские» позиции. Военно-политическое бюро рекомендовало категорически заявлять, что мира не будет до тех пор, пока народ Финляндии не поднимется и не свергнет правительство, которое заключило такой «убийственный договор». Больше не стоило тратить время на легенду о сепаратной войне. Финляндия теперь была частью военной машины Гитлера и должна была разделить ее участь.

Вскоре, однако, было замечено, что к передачам Би-би-си в Финляндии стали относится враждебно. Если совсем недавно говорили, что правду можно найти только в Библии и Би-би-си, то теперь в отношении последней уже начали сомневаться. Финляндия тоже нанесла встречный удар. По финскому радио было даже заявлено, что тот, кто слушает Би-би-си, является изменником, подвергающим себя воздействию медленно действующего яда.

Что же касается объективности Финского радио летом 1944 г., то, по оценкам британцев, финский радиокомментатор Ватанен в своих обзорах довольно честно говорил о Восточном фронте, но в то же время пресса явно преувеличивала значение для Финляндии германской помощи. Но в августе заметили, что финская пресса стала писать о войне «наиобъективнейшим образом».

После заключения перемирия усердные британские военно-политические эксперты могли перестать давать советы в отношении передач на финском языке.

Война с Финляндией закончилась. С точки зрения Великобритании, удовлетворительно. Но по поводу степени независимости Финляндии у МИДа имелись сомнения, и в День независимости в 1944 г. оттуда было дано указание Би-би-си ничего не говорить об этом событии, так как финны и сами вряд ли захотят о нем вспомнить.

Положение Финляндии как союзника Германии с точки зрения пропагандистской войны было довольно уязвимым, но собственное положение англичан в качестве союзников Сталина было нисколько не лучше, даже наоборот. Это понимали в Финляндии и смело пытались сказать им об этом.

Финны считали, что в пропаганде на Англию следует разъяснять:

— Точку зрения Финляндии;

— Характер большевизма;

— Противоестественность союза Англии и СССР;

— Прошлое отношение Англии к Финляндии;

— Вопрос о Восточной Карелии.

Финнам было что сказать об отношении английского руководства к Сталину. Король Англии послал ему почетный меч, а архиепископ Кентерберийский оправдывал его религиозную политику. Финляндия, которая, по собственному убеждению, знала о России больше, чем какая-либо другая европейская страна, хотела рассказать британцам правду о буднях сталинизма. К сожалению, эти передачи вряд ли кто-то слушал.

5. ОТСРОЧКА

ПОСЛЕ ВОЙНЫ

Судьба Финляндии была решена на фронте в 1944 г. Весной бомбежки удавались плохо, и финны, которые, по мнению Сталина, «соображали на редкость медленно», не проявляли никакого желания сдаться на милость диктатору. Поэтому Сталин приказал Красной Армии вбить разум в их головы молотком. Он вовсе не собирался останавливаться в районе Выборга, а готовился к оккупации всей страны.

6 июня 1944 г. войска союзников высадились в Нормандии. Через три дня Сталин начал развернутое наступление на Карельском перешейке. Наступление по своим масштабам было мощным даже для Второй мировой войны. Три тысячи орудий сломили финские позиции в Валкеасаари, и Выборг был потерян уже 20 июня. Однако вскоре после этого финны приостановили наступление, и русским стало ясно, что их продвижение силами имеющихся у них частей уже невозможно.

С чисто военной точки зрения развернутое Сталиным наступление было явно бессмысленным, так как финские войска не представляли военной угрозы. С точки зрения большой политики его нецелесообразность стала очевидной, когда продвижение было остановлено и войска срочно понадобились для «броска на Берлин».

Сталин был вынужден смириться с тем, что части Красной Армии не смогли перейти границу 1940 г., и Хельсинки наряду с Лондоном и Москвой оказался единственной европейской воюющей столицей, которая не была оккупирована врагом. Это дало Финляндии определенные возможности сохранить в будущем свой государственный строй и независимость. После войны финны несколько раз имели честь встречаться с отцом народов в официальной обстановке. Известно, что Сталин тогда выказывал уважение к финской армии, отрицал разговоры о «финском империализме» — ведь такого слова в марксистском понимании и быть не могло — и вообще хвалил финский народ. Он говорил, что если бы в Бельгии жили финны, то немцы не могли бы так просто пройти маршем по их стране.

До войны Сталин не верил в это. Но теперь он научился этому методом проб и ошибок.

Как оказалось, на самом деле Сталин стремился после войны создать свою систему в тех странах, где он в состоянии был это сделать. Ведь так он уже об этом раньше говорил. В 1944 г. Финляндия не была оккупирована, и, как показал Юкка Невакиви, войска, имеющиеся у СССР на этом направлении, были очень незначительны по сравнению с финскими.

Сталин не привык биться головой о стену, зная, что она твердая, и, судя по всему, за годы войны он кое-чему научился. Вопреки самым страшным ожиданиям финнов, оказалось, что советское руководство отказалось от попытки насильственного захвата власти в Финляндии, хотя у него в стране и была точка опоры: ведь в Хельсинки действовала руководимая Ждановым комиссия, которая контролировала соблюдение условий перемирия. И среди коммунистов были сторонники вооруженного захвата власти. На эту странную сдержанность определенный свет проливают имеющиеся теперь в распоряжении исследователей советские документы. Из многих источников становится ясно, что финское умение воевать произвело на Сталина большое впечатление. Так же позднее, когда Молотов рассказывал об этом писателю Феликсу Чуеву, он объяснял, что причиной «помилования Фнляндии» было большое упорство финнов, вследствие чего навязывание социалистической системы силой стало бы болезненной раной, которая помешала бы делу социализма в других местах.

Молотов, вероятно, может показаться фарисеем, когда он давал понять, что к насилию не прибегали в других местах, но фактом остается то, что стратегией советского руководства в Финляндии было держаться в стороне от общественного развития страны и стремиться добиться «революционного» развития собственными руками финнов, что, собственно, было, по сути, частью старой ленинской стратегии, которую Сталин целенаправленно претворял в разные периоды. Финны должны были сами испачкать руки в крови вместо русских.

Одним из стратегических ходов было заставить финнов воевать против немцев, что, как предполагали, сильно испортит отношения между бывшими товарищами по оружию. Это условие перемирия финны выполнили без ущерба для общественного мнения или лояльности армии.

Договор о перемирии, конечно, содержал много известных требований к финскому обществу и государству; согласно им, «виновники войны» и военные преступники должны были быть осуждены и наказаны и «профашистские» организации запрещены. Финны могли «сами повесить Маннергейма», как представлял Жданов. Однако сам Сталин не считал целесообразной ликвидацию маршала, во всяком случае в то время.

Непосредственно «военных преступников», которых можно было бы считать нарушителями норм международного права, в Финляндии нашлась всего горсточка. И запрещение профашистских организаций также не привело к коренным изменениям во внутренней политике Финляндии, так как даже в лучшем случае они составляли мизерную часть политической сферы. Правда, «Союз братьев по оружию»[48] был причислен к таковым, ибо он олицетворял большое заблуждение финского рабочего класса и измену социал-демократов Финляндии. Под «виновниками войны» подразумевали то политическое руководство страны, которое в 1941 г. привело страну к войне против СССР, а в 1944 г. вывело ее из войны. И когда теперь СССР заставлял финнов выносить приговоры, которые не основывались на существующих законах, ясна была цель: расколоть финское общество и привести к власти новые просоветские силы. У победителей часто бывают друзья, и так как страна после войны была в плачевном состоянии, должны были те, кто нес за это ответственность, также заплатить определенную политическую цену.

Решительный отказ от бесчестного осуждения «виновников войны», вероятно, привел бы к открытому конфликту с СССР и имел бы вскоре разрушительный окончательный результат. Финны предприняли другую тактику. В распоряжении была известная еще со времен русификации начала века соглашательская линия. Еще в XIX в. руководители финской национальной интеллигенции разработали доктрину возможности выживания в составе России. В отличие от поляков, которые постоянно поднимали восстания и теряли остатки своих национальных прав, финны стремились подчеркивать свою государственную лояльность по отношению к царю. Тем самым они, как и предполагали, получили в качестве ответной услуги большие возможности расширять и укреплять свою национальную государственность.

Та российская политика, которую Паасикиви проводил после войны, была прямым продолжением той старофинской политики, которую в отношении России проводили еще в XIX в.

Паасикиви по своему характеру не был оппортунистом и тем более моральным нигилистом. На государственном уровне он все-таки был прагматиком, который считал, что политика была искусством возможного и признание фактов было азами политической мудрости. После войны самым главным фактом была военная мощь СССР, которой Финляндии нечего было противопоставить, и меньше всего она могла надеяться на спасение путем поисков защиты у врагов СССР. Тогда она оказалась бы между молотом и наковальней.

В конце 1940-х гг. у Финляндии имелся лишь очень узкий, кажущийся почти невозможным путь спасения. Искра надежды все-таки существовала. Это, наряду с Паасикиви, понял У. К. Кекконен, который решил проявить инициативу и взять бразды правления в свои руки. В качестве министра юстиции Кекконен занимался делами «виновников войны»: они были приговорены к нескольким годам тюремного заключения.

Целью Кекконена было не просто пассивное выполнение воли СССР, а активное завоевание его доверия. Кекконен сумел повернуть свою партию — Аграрный союз — на линию дружбы с СССР и одновременно отобрать у финских коммунистов монополию на хорошие отношения с Советским Союзом.

Как показал Юкка Невакиви, Кекконен строил свою карьеру на прямом сотрудничестве со Сталиным, что, казалось бы, давало sucessio apostolica^49 финляндизированному^50 отношению к Сталину. Более существенным было все же то, что СССР, Великая Отечественная война и Сталин были слиты воедино, в конкретное политическое единство, к которому невозможно было относиться избирательно ни здесь, ни там.

После так называемой десталинизации отношение к Сталину стало в какой-то степени двойственным, поскольку соглашались с его основными принципами, но отмежевывались от их осуществления.

В Финляндии крайне левые упорно пытались, во всяком случае после войны, возродить миф о своей прогрессивной роли на службе сталинизму в 1930-х гг., восхваляя свой гуманизм, который Сталин сам презирал, и старались заставить людей забыть, что во время войны у них была лишь роль неудачливых квислингов. В других европейских странах коммунисты зачастую пользовались славой героических борцов за свободу, так как согласно указаниям Коминтерна пытались встать во главе национальных освободительных движений. После кровавых военных потрясений уже трудно было вспомнить, какова на самом деле была роль коммунистов в 1939— 41 гг.

Борьба за общественный строй Финляндии уже в 1940-х гг. закончилась поражением коммунистов: они оказались слабыми и неспособными по сравнению с общим фронтом социал-демократов и буржуазии, который был сформирован именно в военные годы. В то же время они утратили и монополию на дружбу с СССР, проиграв ее линии Паасикиви — Кекконена.

Было ясно, что советское руководство все время верило, что Финляндия созреет для социалистической революции, как и все другие страны мира. Однако еще со времен Ленина существовал принцип, согласно которому революцию нельзя осуществить насильственным путем, для этого должны созреть предпосылки. Этот принцип, правда, нарушался советским руководством неоднократно, но по отношению к Финляндии оно решило, что имеет возможность и причины придерживаться этого принципа. По мнению Сталина и Жданова, финнам мешали национальные предубеждения к русским, и для их преодоления — для перевоспитания народа Финляндии — требовалось время. По расчетам финских коммунистов, говоривших об этом со Ждановым после войны, на это понадобится, как минимум, 15–20 лет, а по мнению Жданова, намного меньше. Во всяком случае, время на обдумывание было получено, и благодаря этому Финляндия смогла укрепить ту внешнеполитическую линию, благодаря которой она — на удивление всему остальному миру — сохранила свою независимость и свободу в качестве соседа СССР даже в условиях холодной войны и в течение более 30 лет постоянно увеличивала свою внешне- и внутриполитическую маневренность.

Краеугольным камнем новой внешней политики стал договор 1948 г. о дружбе, сотрудничестве и взаимопомощи. Следует отметить, что договор, подписанный Молотовым и Куусиненом в 1939 г., назывался договором о взаимопомощи и дружбе (обратите внимание на порядок) и де-факто формально включал Финляндию в систему безопасности СССР. Почти такие же договоры (типа договора 1948 г.) СССР заключил и с другими странами Восточной Европы, так называемой народной демократии, но финнам удалось сформулировать свой договор так, что он сам по себе не требовал от них большего, чем обороны своей территории «от Германии и ее союзников». Если для этого потребуется помощь СССР, то об этом следовало договариваться отдельно. Де-юре, несмотря на договор, Финляндию могли считать нейтральной.

Когда Кекконен в 1956 г. стал президентом, внешняя политика Финляндии стала более активной. Кекконен уже ранее, будучи премьер-министром, пытался влиять на провозглашение нейтралитета другими скандинавскими странами. Инициативы Кекконена, которые, в частности, касались объявления северных стран безъядерной зоной и проведения совещания по европейской безопасности, продолжались в течение всего его более чем 25-летнего президентского срока. Документы советских архивов свидетельствуют, что эти инициативы подготавливались в сотрудничестве с представителями СССР.

Одной из основных посылок политики Кеккнена был так называемый «финский парадокс»: чем лучше и доверительнее были отношения Финляндии с СССР, тем свободнее он был в своих отношениях с Западом. Укрепление доверия с известным своей подозрительностью советским руководством удалось на удивление хорошо. Еще в конце 1950-х гг. Н. Хрущев в своей речи приравнял политику Кекконена к чувству дружбы, испытываемому в Финляндии к СССР. Преодоление двух внешнеполитических кризисов путем двусторонних доверительных переговоров с Хрущевым в 1959 и 1961 гг. окончательно сделали Кекконена надежным гарантом финской внешней политики, которому не нашлось альтернативы на президентских выборах.

Своеобразие положения Кекконена иллюстрирует тот факт, что если в 1956 г. его избрали президентом с перевесом всего в один голос — прежде всего при поддержке Аграрного союза и коммунистов, то в 1970-х гг. его сторонниками были все мало-мальски значительные партии, от правых до коммунистов. В 1973 г. президентский срок Кекконена был даже продлен чрезвычайным законом, что предполагало 2/3 голосов в парламенте. Это был, вероятно, уникальный случай в истории западной демократии в условиях мирного времени. Действительно, как показывают многочисленные исследования общественного мнения, огромное большинство народа поддерживало Кекконена и его внешнюю политику.

С точки зрения СССР, значение Кекконена усиливалось тем, что конституция Финляндии предоставляла президенту огромные полномочия. Кекконен не пренебрегал этими возможностями и совершенно суверенно назначал членов правительства и должностных лиц и довольно успешно вмешивался даже в разногласия на рынке труда.

Поскольку СССР мог безусловно доверять финской политике и Кекконену, он имел также вес в Кремле. Советские архивы подтверждают, что Кекконен очень заботился об экономике своей страны и убеждал советских руководителей размещать свои заказы в Финляндии, чтобы поддерживать в хорошем состоянии витрину «мирного сосуществования». Значение торговли с СССР, особенно для развития металлургической и легкой промышленности, после войны было очень существенным. Выгоды этой торговли для Финляндии иллюстрируются тем, что почти весь экспорт Финяндии в СССР, многие годы составлявший около 20 % ее валового экспорта, состоял из готовой продукции, а импорт из сырья. Финляндия очень долго была главным западным торговым партнером СССР, пока ФРГ благодаря своей так называемой новой восточной политике не обошла ее.

Когда на Западе в 1960—70-х гг. начали говорить о финляндизации как об угрожающем симптоме, Кекконен со своей стороны мог ссылаться на успехи своей политики в экономической сфере. В то время обширная клиринговая торговля между СССР и Финляндией выглядела только как положительное явление. Ее прекращение во время перестройки вызвало тем больший шок, что финская экспортная промышленность вынуждена была приспосабливаться к свободной международной конкуренции.

Разговоры о финляндизации в пренебрежительном смысле, конечно, не были безосновательными. Соответствовал действительности тот факт, что в Финляндии при принятии важнейших внешне- и даже внутриполитических решений принималась во внимание возможная реакция СССР. Наглядный урок в этом плане был дан в конце 1950-х гг., при так называемом правительстве «ночных заморозков»[51], когда СССР заморозил торговлю и отозвал своих дипломатов. Соответствовало действительности также то, что средства массовой информации Финляндии избегали говорить о недостатках общественной системы соседа и что каждый мало-мальски значительный финский политик стремился приобрести в Советском посольстве хорошего знакомого, с которым мог «доверительно» обсуждать положительные и отрицательные стороны своей и других партий и их представителей.

С другой стороны, западные критики «финляндизации», как правило, ошибались, считая, что удивительное и особенное отношение финнов к СССР было вызвано страхом или наивностью или что представители СССР активно вмешивались в политику страны и принуждали финнов принимать неприятные для них решения.

Речь шла о более сложных вещах. Возникла новая политическая культура: финны действительно преодолели предубеждение и ненависть по отношению к русским, которые они испытывали. Осуществилась сталинская стратегия, согласно которой финнов надо было заставить делать собственными руками то, что хотели русские. Однако одновременно осуществилась и цель Кекконена перехватить инициативу как у русских, так и у коммунистов: нужно было заставить русских поверить во внешнеполитическую безопасность и даже полезность капиталистической Финляндии и нейтрализовать коммунистов, возложив и на них ответственность на государственном уровне за капиталистическую экономику.

Каналом влияния для финских партий, как центристских, так и правых, стал КГБ, очередной председатель которого был также доверенным лицом президентов Финляндии от Кекконена до Койвисто. Коммунисты же в отношениях с СССР фактически оказались в худшем положении, так как для них каналом влияния была КПСС, руководство которой все время питало сомнения в научности политической линии большинства в КПФ.

Та история, которую раскрывают воспоминания современников и открывшиеся советские архивы, просто фантастична: капиталистическая Финляндия и многие ее буржуазные политики были в самых тесных отношениях с СССР и пользовались у его руководства большим доверием, чем «социалистические» соседи из Восточной Европы, не говоря уже о западных коммунистах.

Президент Ельцин, находясь в Финляндии в начале 1990-х гг., попросил прощения за случавшееся порой вмешательство своих предшественников во внутренние дела Финляндии. Такое случалось нечасто, но все же имело место. А самым главным в финляндизации следует считать ту политическую культуру, которую финны создали сами под руководством своего президента Кекконена, пользовавшегося безграничной популярностью. В политике часто действовали некрасиво, внешнюю политику часто использовали во внутриполитических целях и наоборот.

Если быть объективным, то следует согласиться с тем, что явления политической деградации, связанные с финляндизацией, а также не очень существенные операции, которые проводил СССР в Финляндии, были очень незначительными, можно даже сказать, безобидными, если сравнивать их с тем, что были вынуждены терпеть так называемые народные демократии Восточной Европы, не говоря уже о прибалтийских республиках.

Внешняя политика Финляндии после Второй мировой войны была историей невероятного успеха. Этот успех нельзя отнести только на счет Паасикиви и Кекконена или только Сталина и его последователей. Все они сыграли свою важную роль, но предпосылки были созданы уже летом 1944 г. благодаря финской армии.

Что касается исторического места «финляндизации», то есть той политической культуры, которая процветала в рамках финской внешней политики, то в определенной мере и на определенных этапах истории она была также платой за независимость. Этот факт не делает некрасивые черты красивыми, и цель не оправдывает средства. Просто, анализируя те этапы, нельзя забывать, в каких условиях и в каком геополитическом пространстве вынуждена была тогда жить Финляндия.

ВСТРЕЧА

8 октября 1945 г. был великим днем в жизни многих финнов. Сам генералиссимус Сталин, величайший гений современности, а может быть, всей мировой истории, изъявил желание лично встретиться с ними для свободной беседы. Автором использована сокращенная стенограмма этой встречи, хранящаяся в сталинском фонде ИМЛ в так называемом старом партийном архиве (РЦХИДНИ).

Руководителем финской культурной делегации был министр просвещения и председатель общества «Финляндия — СССР» Юхан Хело. В своей речи он тепло поблагодарил хозяев — Сталина и Молотова — за организацию встречи и выразил веру в то, что между Финляндией и СССР будут установлены дружеские отношения.

На это Сталин ответил, что у его страны всегда были лишь дружественные намерения в отношении Финляндии. СССР совершенно иначе относился к малым народам, чем, например, Германия. Он не считал малые народы незначительными. Сталин спросил также, каково положение с безработицей в Финляндии.

Хело, вероятно, разочаровал хозяина, так как вынужден был сказать, что безработицы в тот момент не было. Удивление Сталина, наверное, можно сравнить с тем, которое испытал Жданов, когда он узнал о том, как мало политических заключенных было в тюрьмах Финляндии.

Но Сталину предоставилась возможность сказать, что благодаря СССР безработицы в Финляндии и не должно быть. СССР мог бы увеличить свои заказы в Финляндии в 2–3 раза по сравнению с предвоенным уровнем.

После этого Сталин спросил, каковы были настроения финской интеллигенции. Ему, вероятно, рассказали о том, каким было ее отношение к нему. Очевидно, большая часть финской интеллигенции, позитивно относившаяся к Сталину и сталинизму, сейчас находилась перед ним и воодушевленно критиковала своих коллег. Хело рассказал ему о традициях финской интеллигенции и предположил, что понадобится примерно десять лет на ее перевоспитание и что лишь новое поколение финнов сможет относиться к СССР по-новому. Хелла Вуолийоки сказала, что понадобится намного меньше времени, а по мнению Маури Рюома и Эйно Калима, достаточно будет пять лет.

Сталин высказал свое мнение по этому поводу, сказав, что антисоветские позиции финской интеллигенции частично объясняются политикой царизма в отношении Финляндии. Политика же СССР, в корне отличающаяся от нее, сможет перевоспитать финскую интеллигенцию. Народ Финляндии очень способный, льстил Сталин, и он заметит изменение политики. Потом Хело сказал, что в Тампере будет открыт музей Ленина и Сталина и он будет находиться в том здании, где в 1905 г. проходила конференция РСДРП. На это Сталин сказал, что «Советский Союз» именно тогда решил дать Финляндии независимость. Он вспомнил, что сам он хотел отложить этот вопрос, но финские социал-демократы, в частности, Куусинен, сказали, что все партии являются сторонниками независимости и вопрос нельзя откладывать. Социал-демократы торопились, — сказал вождь.

Молотов поспешил пояснить, что речь идет о конференции 1905 г. Тогда Сталин стал вспоминать, что тогда он встретился с Лениным. Хелла Вуолийоки сказала, что это случилось в ноябре. О конференции 1917 г. она рассказала, что ее бывший муж Суло Вуолийоки получил на конференции записку от Ленина, где было написано: «Финские товарищи — империалисты». Молотов по этому поводу сказал, что речь шла о дружеской критике, но Сталин коротко заметил: «Это была шутка». Хелла вольно или невольно ошиблась в своих воспоминаниях. Речь никак не могла идти о конференции 1917 г., скорее о переговорах весны 1918 г. между СК и делегацией красных финнов. Именно на этих переговорах присутствовали и Ленин и Вуолийоки, и на них действительно возник спор о границах Финляндии. Вопрос о Восточной Карелии тогда был отложен, но по инициативе Суло Вуолийоки Финляндия потребовала в Печенге полуостров Рыбачий, который был важной территорией с точки зрения рыболовства. Русская делегация возражала, но Ленин решил вопрос в пользу финнов. Следует отметить что Сталин вновь решил этот вопрос весной 1940 г., но уже в ущерб финнам. Печенга тогда осталась у Финляндии, но «неумело (с благословения Ленина) проведенная» граница была выправлена, и Рыбачий был возвращен в состав России.

Теоретику марксизма было недостойно признавать, что страна, подобная Финляндии, могла бы быть империалистической в прямом значении этого слова. Что же касается Восточной Карелии, то Сталин и Молотов, вероятно, еще хорошо помнили, что торжественно признали ее частью Финляндии. Ведь Молотов в начале декабря 1939 г. подписал государственный договор по этому вопросу, в котором были воплощены многовековые справедливые чаяния народов.

После этого Рюома спросил у вождя его мнение о задачах советской культуры.

По мнению Сталина, первоочередной задачей было уничтожение зверя в человеке или, по крайней мере, уменьшение звериной сути.

Второй задачей являлось развитие отсталых крестьян и рабочих до уровня технической интеллигенции.

Третьей задачей было развитие братства и взаимного уважения народов.

Из упомянутых задач первая требовала наибольшего времени, вторая была ближе к решению, и третья была решена, что каждый день можно было наблюдать, объявил отец народов и, вероятно, хотя бы мимоходом подумал о тех народах, которые только что были выселены со своих земель далеко за Урал; частично это выселение, видимо, все еще продолжалось.

Хело знал, что советская культура интернациональна, и он верил, что советская власть будет способствовать развитию культуры малых народов. Однако он все же решил спросить, не возникало ли каких-либо разногласий, например, по материальным вопросам. Вопрос был довольно смелым, если учитывать, что вождь уже высказал свое мнение на этот счет. Но, вероятно, Хело лишь хотел дать Сталину возможность подчеркнуть преимущества социализма еще подробнее.

Сталин снизошел до ответа и привел пару примеров. По его мнению, недовольство, наверное, бывало, но оно не приводило к конфликтам. Молотов поддакивал и повторял слова вождя. Гости не задавали больше конкретных вопросов о затратах на решение национальных проблем. Хотя Молотов мог бы рассказать, что переселение наказанных народов за Урал, начатое еще во время войны, потребовало огромного количества железнодорожных вагонов, которые были остро нужны для других целей.

После этого Сталин спросил о положении рабочих и крестьян в Финляндии. Было отмечено, что рабочие пострадали от войны, но многие добавляли, что крестьяне выиграли от подъема цен на продукты.

Сталин, имевший в этом вопросе большой исторический опыт и в настоящий момент жесткой рукой державший крестьян, спросил у финнов, какова в их стране практика и нужно ли крестьянам отдавать государству все, что они производят, за исключением семян и того, что им нужно на собственные нужды. Херта Куусинен подтвердила, что дело обстояло именно так, что практика военных лет все еще продолжалась.

На это Сталин сказал, что так было и в Германии до прихода Красной Армии, но теперь они отдают лишь определенный процент своего урожая и с остальным могут делать все, что хотят. Иначе у них не может быть никакого стимула для развития своего хозяйства.

Многие отмечали, что положение интеллигенции в Финляндии плохое, и когда Сталин услышал, что профессор получал меньше, чем рабочий-металлист, он заметил, что это совершенно неправильная ситуация.

Жалобы финнов на тяжелое положение своей страны были подходящим фоном для того шага, который Сталин сделал потом. Он спросил, поможет ли делу, если время выплаты военных репараций будет продлено на год или два. Ведь тогда часть заводов могла бы вместо военно-контрибуционного производства производить товары народного потребления.

По этому поводу финны выразили «бурное» одобрение и заверили, что это будет иметь большое значение. Сталин разрешил финнам официально объявить об этом. И все поняли, что этот вопрос уже решен.

Хертта Куусинен спросила, чем вызвано такое благородство СССР по отношению к Финляндии. Сталин не согласился с тем, что Финляндия была в каком-то особом положении, и сказал, что так поступали и в отношении других бывших противников из Восточной Европы.

Когда Хело стал превозносить благородство СССР, Сталин сказал, что это благородство имело свой расчет: таким образом расплачивались за политику царского режима. По мнению Сталина, царизм вызвал враждебность к России не только финнов, но и румын и болгар (sic!), и теперь надо было заставить эти народы относиться к русским иначе.

Хело упомянул о существовании в Финляндии еще и такой версии, что к Финляндии относились хорошо потому, что когда-то русские революционеру находили здесь убежище.

Сталин согласился с этим, но сказал, что к Финляндии относились хорошо и по другим причинам: «Мы любим и уважаем народ Финляндии. Это хороший народ, трудолюбивый народ. Посмотрите, ведь вы живете черт знает где…» Сталин пояснил, что, несмотря на то что финны жили среди лесов и болот, они сумели построить свое государство и упорно защищали его (он, правда, забыл сказать, от кого защищали). Похвалы Сталина могли у некоторых финнов вызвать горечь, но они были искренними: «Сравните хотя бы Финляндию и Бельгию. Бельгийцы считают финнов полухуторским и необразованным народом. Но финны не вели себя в войне так, как бельгийцы. Бельгийцев считают одним из образованнейших народов Европы, но когда началась война, они сдались. Думаю, что если бы финнов поставить на место бельгийцев, то они упорно сражались бы против немецкой агрессии».

На это Хертта Куусинен сказала, что и финны со своей стороны уважают русский народ, и это является хорошей основой для дружбы. Рюомя в знак согласия заявил, что самый лучший комплимент, который был сделан финнам на приеме, — это то, что они похожи на русских. На это Сталин, предупреждая идеализацию русского народа, сказал, что у него тоже были свои недостатки, как и у всех других. Правда, русские победили фашизм, но в борьбе принимали участие и многие другие народы. Сталин предположил, что русские, возможно, были лучше, чем некоторые другие народы (не назвав конкретно), но недостатки были и у них. Не существует вообще людей, у которых не было бы недостатков и ошибок.

Финны расстались со Сталиным и Молотовым с чувством эйфории. Они встретились с самым могущественным человеком мира, который расточал им комплименты и поручил им объявить радостную весть об отсрочке выплаты военных контрибуций, что помогло бы справиться с послевоенными трудностями.

Действительно, казалось, что Сталин желал добра Финляндии, и если к этому и примешивался «эгоизм», как он сказал, то против такого эгоизма финны не возражали. Может быть, финнов действительно смогли бы перевоспитать за пять лет? За это время они, вероятно, смогли бы воспринять социализм.

Совершенно ясно, что Сталин вел по отношению Финляндии «кампанию улыбок» и, вероятно, его собственное объяснение ее мотивов соответствовало действительности. Эту кампанию Сталин проводил в отношении рабочих, крестьян и интеллигенции, то есть тех социальных групп, которые и в советском обществе были еще отделены друг от друга. Вскоре эта кампания затронула и финских капиталистов, и, как отметил Юкка Невакиви, «партия горных советников»[52] с начала 1950-х гг. стала проявлять интерес к отношениям с СССР.

Однако разрушение финского национализма требовало затрат. Финляндии продавали зерно, хотя советская деревня страдала от голода. Еще в ходе войны (в 1944—45 гг.) из СССР в Финляндию доставлялись даже сладости, где их обменивали на торпеды. Их, в свою очередь, использовали, возможно, для потопления кораблей с бегущими из Восточной Пруссии немцами, среди которых было немало и гражданских лиц. Можно сказать, что всему было свое время: в 1944 г. финским детям раздавали сладости, а немецким торпеды.

В тоталитарной системе есть основные недостатки, но есть и свои достоинства. Если глава государства хочет в чем-то следовать определенной линии, то никто — по крайней мере, не народ — не сможет воспрепятствовать этому.

После войны Сталин задабривал Финляндию, хотя широкие массы в России, и особенно в Ленинграде, испытали бы большое удовлетворение, если бы чухонцев наказали как следует, раз уж представилась такая возможность.

Данные по изучению общественного мнения в Ленинграде отражали суровую правду, и Сталину и Жданову это было известно.

Условия мира с финнами считались на удивление мягкими. Один доктор математических наук считал Маннергейма «заклятым врагом и главным пособником Гитлера». Он хотел, чтобы маршал был вздернут на виселице вместе с Рюти, Таннером и другими финскими негодяями, которые «погубили сотни тысяч русских и дважды нападали на Ленинград».

В Финляндии, вообще-то, считают, что ленинградцы знали, что с финской стороны город не бомбили, и именно по этой причине они использовали соответствующие «безопасные» стороны улиц. Однако оказывается, что это не было само собой разумеющимся делом для всех, и в свете опросов общественного мнения финны после войны не пользовались особой симпатией в Ленинграде.

Почти все жители разрушенного Ленинграда считали условия мира слишком мягкими для финнов, некоторые даже не хотели, чтобы Финляндия оставалась независимой, некоторые не понимали, зачем понадобилась такая длительная и тяжкая война, если ее итоги были теми же, что и в 1940 г. Нередко можно было слышать предупреждения, что финнам нельзя доверять и что финны «неисправимы», и поэтому было бы целесообразно расселить их по всему Советскому Союзу. Некий профессор, лауреат Сталинской премии, был разгневан тем «сентиментализмом», с которым отнеслись к финским «бело-бандитам». Противоречие состояло в том, что вначале народ учат ненавидеть своих врагов, а затем государство начинает заискивать перед финнами, которые «нас презирают и были бы рады воткнуть нам нож в спину», — говорил этот великий ученый.

Людей раздражало также и то, что в Ленинграде все еще невозможно было купить кондитерские изделия, так как весь сахар был вывезен в Финляндию.

В материалах опросов общественного мнения иногда встречаются проявления великодушия, но в общем отношение к финнам было враждебным, как и принято в подобной ситуации.

После войны народ Финляндии имел полное право благодарить свою судьбу за то, что в соседней стране не было демократического режима, и за то, что ее вождь решил применить старую «ленинскую» политику по преодолению национальных предрассудков.

Особенно финнам повезло в том, что их перевоспитание заняло так много времени, что оно уже не могло привести к намеченной цели, то есть к присоединению Финляндии к Советской империи.

Перевоспитание удалось прежде всего лишь в отношении части более позднего поколения интеллигенции. Народ Финляндии, который по своему характеру был хуторским увальнем, как уже ранее отмечал Сталин, никогда не отблагодарил СССР за облегчение выплаты репараций, ведь следующее смягчение репараций было получено в 1948 г., после чего популярность ДСНФ (коммунистов) резко пошла на убыль. Вероятно, в Финляндии верили, что таким образом сосед сам признает несправедливость репараций.

Финские гости Сталина 1945 г., вероятно, верили, что хозяин особенно ценит финнов. У них и тогда была более или менее сильная вера в то, что финны — избранный народ и что у них все будет иначе, чем у других. Так и случилось, но из того, что что-то случилось, все же не следует, что так и должно было случиться.

У нас есть все основания предполагать, что единственной целью сталинской «кампании улыбок» было ударить по финскому национализму и таким образом усилить классовую борьбу в Финляндии. Эта кампания вместе с «перевоспитанием» не была рассчитана на вечность. Сталин не был каким-то абстрактным гуманистом, и, вероятно, его целью было перемолоть также часть своих гостей 1945 г. в мельнице своей научно-социальной инженерной работы.

Сталин расточал финнам комплименты, но следует отметить какие. Он наверняка не восхищался финнами, этим «полухуторским» народом. Он ведь был крайне мелкобуржуазным и даже не казнил таких явных вражеских агентов, как Хелла Вуолийоки.

Русские считали чухонцев абсолютно прозаическим и приземленным народом. Когда в 1918 г. надо было решить, будет Финляндия республикой или королевством, один финн сказал своему русскому гостю, что президент обойдется стране дешевле. Упомянутый русский пришел в ужас от подобного подхода и, как рассказывал Валентин Кипарский, сказал, что у финнов вместо сердца в груди 5-пенниевая медная монета.

На Сталина, который гордился тем, что ради великого дела он готов на что угодно, вряд ли могла произвести впечатление финская мелкобуржуазная система, которая даже в условиях войны довольствовалась тем, что изолировала лишь несколько сотен своих противников. Когда Маури Рюома сказал Сталину, что положение интеллигенции стало лучше, поскольку им не надо было больше бояться арестов, то это вряд ли произвело на диктатора большое впечатление. Когда обвиняемая во время войны в шпионаже Хелла Вуолийоки после войны повторяла Жданову, что товарищ Сталин спас ей жизнь, она тоже ошибалась. В действительности она должна была благодарить за свое спасение прежде всего Таннера, который написал в ее защиту письмо, в котором объяснял, что аналитические способности писательницы не особенно сильны, но что ее намерения были вполне искренни.

Эта оценка, вероятно, была справедливой, но слишком, прозаичной и «политически» некорректной, чтобы ее можно было представить Жданову или Сталину

Целью Сталина было непременно победить и уничтожить то мелкобуржуазное общество, которое было в Финляндии и которым он не восхищался. По его мнению, у финского народа вероятно, все же были какие-то черты — скорее всего упорство, — которые делали его в какой-то степени лучше других народов и менее управляемым. Эта неожиданно «несоциалистическая» мысль ясно прослеживается в выступлении Сталина

СМЕРТЬ СТАЛИНА

Утром 2 марта 1953 г. Сталин был найден парализованным в своем кабинете. 5 марта он умер. Тело вождя было забальзамировано, но прежде чем его установили в Мавзолее на Красной площади, с ним прощались в Колонном зале. Миллионы людей со всех концов СССР хотели проститься с вождем. Это вызвало огромную толчею, в которой было затоптано много людей, говорили даже о тысячах.

Весть о смерти вождя была шоком для всего советского народа. В истории этой страны никого другого не боготворили так безгранично, как его. С именем Сталина шли в бой солдаты, на него ссылались авторы научных статей. Миллионы газет и плакатов, народные песни вновь и вновь утверждали, что именно он, а не кто другой вел советский народ через трудности от победы к победе. Всем было ясно, что именно от сталинской мудрости зависела судьба человечества.

И вдруг этого богочеловека не стало, он оставил этот бренный мир так же банально, как простой колхозник, и никого равного ему не было на горизонте. Ситуация казалась ужасной даже с точки зрения тех, кто не был его слепым приверженцем, как, например, свидетельствовал Илья Эренбург. Действительно, слепое и всепоглощающее восхищение, то есть настоящий культ личности, существовал в огромных размерах. Ведь Сталин все-таки был символом тяжелой победы в войне, а также социализма, хотя последний не был безраздельно популярен, во всяком случае в деревне, которая опять страдала от голода.

Итак, вся Россия и другие советские республики вместе с ней плакали. Плакали даже в лагерях, и везде так же трудно было перестать плакать первому, как когда-то было трудно перестать первому аплодировать. Только самые закоренелые преступники позволяли себе открыто радоваться. Но их радость была преждевременной, так как со смертью Сталина кончалось их привилегированное положение по сравнению с политзаключенными.

Совершенно понятно, что и в Финляндии тоже плакали, во всяком случае в тех узких кругах, которые начали искренне верить в генералиссимуса. Как общее явление эта вера стала зарождаться уже после Сталинградской битвы.

То, как официальная Финляндия и пресса отнеслись к известию о смерти Сталина, прекрасно описал Макс Энгман в своей книге «Двуглавый орел и лев», на которую опирается автор в дальнейшем изложении.

В парламенте память главы соседнего государства почтили минутой молчания, и председатель Фагерхольм произнес памятную речь. Президент Паасикиви по этому поводу сделал заявление, а премьер-министр Кекконен выступил по радио на двух официальных языках страны.

Значение Сталина следовало рассматривать уже как всемирно-историческое. Сталин был великой личностью, и это почти единогласно отмечали все выступавшие.

Восхищение им было несомненным и беспорным. Как пишет Энгман, в финских мемуарных статьях Сталин представлялся простым и приятным человеком. Это составляло его международный имидж, что было отмечено иностранными журналистами еще перед войной.

Считалось, что у Сталина перед Финляндией были особые заслуги, из которых основополагающей было признание ее независимости.

Эта мысль не была взята с потолка. В деле признания независимости Финляндии Сталин сыграл такую же большую роль, как и Ленин, если не больше. Принимая во внимание время и ситуацию, было бы несколько нетактично не сказать о заслугах бывшего наркомнаца, раз уж об этом заговорили.

Также то, что Финляндия не была оккупирована после войны, считалось заслугой Сталина, и повсеместно верили, что у вождя были особые симпатии к Финляндии. Газета «Vasa» (орган правой коалиционной партии) предполагала, что знает причину этого: «…свободолюбивый потомок крепостных крестьян, Сталин понимал, насколько ничтожна месть в сравнении с силой идеи свободы, и это он уважал в маленьком, но храбром противнике». По сравнению с Молотовым или Троцким, власть Сталина в соседней стране считалась для финнов удачей.

Высокие официальные стороны единогласно утверждали, что народ Финляндии скорбил об уходе Сталина, чувствовал, что потерял друга, и «по заслугам воздавал ему последние по-чести».

Совершенно особый тон был у левой прессы, которая временами поднималась до советских стандартов. Согласно передовицам газет народных демократов, Сталин три раза подтверждал независимость Финляндии.

Женщины из ДСНФ^53 превозносили сталинскую эмпатию (способность к сопереживанию), которая распространялась и на них.

Среди общей скорби диссонансом прозвучали слова Таннера о том, что Сталин не мог быть другом Финляндии, поскольку он два раза нападал на нее. Их заклеймили как постыдный выпад военного преступника против хороших отношений между двумя странами.

В памятных речах звучало много фраз о глубокой, даже безграничной сталинской любви к людям, о его несравненной гениальности, но, как отметил профессор Энгман, в целом сегодня нет причины удивляться тому, что писалось в 1953 г. в совершенно иной ситуации. Вероятно, следует признать, что к Сталину все-таки уже испытывали какое-то восхищение и даже благодарность, так как самые худшие опасения финнов все же не подтвердились. В связи с уходом Сталина со сцены будущее и для Финляндии было покрыто мраком, и совершенно очевидно, что, наверное, продолжатель дела генералиссимусса, с точки зрения финнов, был бы подходящим вариантом.

Финляндия никогда полностью не испытала на себе сталинизма. Но так случилось не потому, что Сталин не хотел этого.

Этого не произошло главным образом благодаря собственным усилиям финнов, но необходимым условием для послевоенного мирного сосуществования была также и позиция Сталина.

Кекконен утверждал, что финский народ воздаст почести Сталину у гроба, и многие, вероятно, так и сделали Как у нации, у финнов были почти такие же основания почтить и память Гитлера. Без помощи, полученной от него во время войны, перевоспитание финнов пошло бы другим, вероятно менее мягким способом.

6. ЗАПОЗДАЛЫЙ РЕВАНШ

НОВОЕ ПОКОЛЕНИЕ ПРЕДЪЯВЛЯЕТ СВОЙ СЧЕТ ЗА ВОЙНЫ

Историю финской политической культуры и в более широком смысле историю идей полезно рассматривать с точки зрения отношения к последним войнам, в которых Финляндия принимала участие.

Зимняя война и война-продолжение, а с другой стороны и гражданская война 1918 г. получили в душах и сознании финнов полярные оценки, напряжение между которыми существует до сих пор.

Зимнюю войну и Маннергейм, и финские коммунисты считали продолжением 1918 г. Можно также предположить, что поднявшаяся тогда волна русофобии окончательно обрела свои права зимой 1939 г., когда советская авиация бомбила мирные города Финляндии.

С другой стороны, по инициативе государственных средств массовой информации события 1918 года в военные годы старались не вспоминать, так как 1918 год ассоциировался не только с освободительной, но и с гражданской войной.

В Зимней войне трудящиеся стали на сторону наследников национального фронта, на сторону «белой Финляндии» 1918 года. Большая часть народа никогда не была на стороне красных, а отмежевалась от насилия, к чему призывала ортодоксальная социал-демократия, но не отмежевалась от национального мышления, к чему она также призывала.

«Измена» финской социал-демократии, которую оплакивал Куусинен, и по поводу которой сокрушались, и которую осуждали советские историки, была переходом на «национальную» сторону. В другой части Европы национальный фронт был настроен просоветски и прокоммунистически, и одновременно он был антигерманским.

Финское правительство конца 1930-х гг. тоже было антигерманским, но, по мнению Москвы, оно было таким в неподходящее время: когда в 1939 г. Польша была уничтожена, Коминтерн предложил поддерживать мирные усилия Германии. Финны получили от Германии совет уступить Москве, но не сделали этого. После подписания пакта Молотова — Риббентропа и германо-советского договора о дружбе и границах антисоветизм стал одновременно антигерманизмом и наоборот. Ведь дружба этих двух народов, как в октябре официально заявил Молотов, была настоящим братством, скрепленным кровью.

Прежде всего пролилась кровь поляков.

В условиях войны в культурной изоляции еще больше выросла национальная политическая и культурная автаркия Финляндии. Однако пропасть между социальными слоями классового общества с его вопиющими недостатками все-таки сумели преодолеть, так как рассчитывать на чью-то помощь извне не приходилось.

Родившийся в Зимней войне и продолжившийся в войне-продолжении союз «братьев по оружию»[54] был ключом к пониманию последующей истории Финляндии.

Этот союз выдержал проверку и в послевоенные годы, то есть в годы опасности^55, и остановил коммунистическую волну в Финляндии.

Ведь ситуация в годы войны была поразительной: социал-демократическая партия сражалась вместе с Гитлером. Однако это было парадоксом, который имел вполне естественное объяснение: альтернативой Гитлеру был Сталин. Что же касается Гитлера, то Германия в любом случае была далеко, и мысль о присоединении Финляндии к Германии требовала уже богатой фантазии. Напротив, было совершенно ясно, что Красная Армия пришла бы в Финляндию, если бы ее не остановили, и трудно предположить, чтобы она ушла отсюда добровольно.

С точки зрения коммунистов, трудящиеся Финляндии были на неправильной стороне линии фронта, ведь они сражались против сталинского СССР, который, со своей стороны, представлял самый передовой авангард во всей мировой истории. Если следовать такой логике, то финским коммунистам следовало одобрить и массовые убийства товарищей по партии, осуществленные Сталиным.

Для коммунистов все зло олицетворял Таннер, который уже в 1918 г. предал дело рабочих, отказавшись от насильственной революции.

Символическим противником и антиподом Таннеру стал Куусинен, который в этой роли был уже в 1918 г.

Для большинства поколения фронтовиков демонизация Танкера и выдвижение Куусинена в качестве альтернативы ему все же не были возможны. Тех, то был ликвидирован в СССР и кто погиб при нападении СССР и умер от бомбежек, невозможно было вернуть к жизни. Таннера можно было пытаться демонизировать как пособника врага: классовыми врагами были палачи 1918 г., которых, с точки зрения коммунистов, представляла гитлеровская Германия. Дело затруднялось тем, что как сталинский Советский Союз, так и его представителя Куусинена было трудно представить настоящими друзьями финнов.

Социал-демократов можно было обвинять за их беспринципность, так как они отказывались от насильственной революции и выдвинули умеренные экономические требования. Их легко можно было заклеймить как беспринципных реформистов. Казалось естественным полагать, что чем больше страданий и усилий будет отдано классовой борьбе и свержению классового врага, тем больше можно поставить себе в заслугу. Тем более что к этому обязывала и память о мучениках.

Такое мышление предполагало все же глубокую веру в прогрессивное значение насильственной революции, а ее у поколения фронтовиков не было.

Но зато эта идея хорошо воспринималась радикалами больших возрастных групп^56. В 1970-х гг. молодые тайстовцы^57, которые шли по пути, начертанному Куусиненом, и верили, что он ведет «вперед», демонизировали Таннера и его единомышленников и реабилитировали восстание 1918 г.

Социологическое мышление, характерное для 1960-х гг при объяснении прошлого мало интересовалось событиями политической истории. Первостепенный интерес для него представляли народные массы и социальные процессы, а также закономерности, которые любой мог найти mirabile dictu^58 в советских учебниках, которых в Финляндии всегда было достаточно, но предлагаемая ими истина по какой-то мистической причине всегда отторгалась обществом.

Новое поколение представляло дело иначе. С его точки зрения, не было значительно или интересно то, что руководство финской социал-демократической партии позволило стране в 1918 г. сползти в гражданскую войну. И даже полностью flagrante delicto^59 признало законными соответствующие решения о насильственном захвате власти.

Важным же было то, что связанный с войной белый террор потребовал огромных жертв. Намного больше, чем красный. Это означало классовый кровный долг, который был невостребован.

Вторым отягчающим моментом прошлого была антисоветская война, и притом в союзе с гитлеровской Германией.

Радикалы 1960-х гг. вдохновлялись пацифизмом вообще. Многие вещи, связанные с целями и возникновением войн, рассматриваемых в политической истории, многим казались скучными и неинтересными. Зато, как показал Пентти Линкола, очень легко было получить славу героя, отказавшись от всех прошлых и будущих войн раз и навсегда.

Линкола заявил, что было бы лучше, если бы весь народ Финляндии был выслан в Сибирь на лесозаготовки, чем то, что огромное количество мужчин, по преимуществу молодых, погибло на фронте.

Впоследствии Линкола обратился к критике роли человечества в биосфере и заявил, что существующие единицы homo sapiens следовало бы значительно сократить, умертвив их.

Согласно логике Линколы, войны Финляндии априори носили преступный характер, так как в войне-продолжении финны воевали на стороне Гитлера и аннексия Восточной Карелии была одной из неприкрытых целей Финляндии.

С точки зрения радикальной логики, мелкобуржуазные реформистские политики никуда не годились ни сейчас, ни в прошлом, не говоря уже о будущем.

Со вступлением радикализма в так называемый тайстовский период «реакционность» реформизма стала настолько явной, что это не требовало доказательств. Не только в песнях КОМ-театра^60, но и в самых серьезных дебатах резко осуждался символический образ — министр внутренних дел Германии 1919 г. Густав Носке, который в свое время силой предотвратил попытку насильственного захвата власти спартаковцами. Также одновременно осуждался и реформизм вообще за то, что он не позволил себя свергнуть, а защищал мелкобуржуазную демократию силой. Ведь это было совершенно логично.

Тайстовская молодежь сама по себе, конечно, не могла победить ни реформистов, ни либералов и даже не могла лишить их чести и славы нигде, кроме как в своей среде. Однако довольно значительные силы влияли на то, что среди нового поколения представление как о 1918 г., так и взгляд на роль Финляндии в войнах 1939—45 гг. обозначилось по-новому.

На это главным образом повлияли начавшаяся в 1950—60-е годы большая ревизия отношений России с Финляндией и новая трактовка 1918 г. Все это было связано с более широкими и глубокими процессами, из которых можно назвать, например, приход в Финляндию всемирной левой волны и возникновение радикальной парадигмы, а также развитие и расцвет политической культуры так называемой финляндизации.

Ее важнейшей стороной было национальное примирение с русскими. Ее скрытым фоном было преодоление старых споров, «выход из окопов». В этом смысле в какой-то мере ее можно считать продолжением Второй мировой войны. По большому счету, речь неминуемо шла также о примирении со сталинизмом. Финляндия воевала со сталинским СССР, а хрущевский и брежневский Советский Союз, по сути дела, продолжал путь, намеченный Сталиным, и тесно идентифицировался со сталинизмом. Финляндизация как новая политическая культура Финляндии во многом, по сути, означала новую причастность как к войнам 1939—44 гг., так и к 1918 г., а по существу, и к Сталину.

БОЛЬШАЯ РЕВИЗИЯ

Большую ревизию истории отношений между Финляндией и Советской Россией, а затем Финляндией и Советским Союзом провели в 1960-х гг. так называемые «сердитые молодые люди»[61]. Одновременно они создали себе большую иллюзию.

В начале 1960-х гг. о себе заявило новое поколение тех, кто во время войны был еще слишком молод, чтобы идти на фронт, но кто боялся и ненавидел бомбежки и надрывался на субботниках и в трудовых лагерях внутреннего фронта^62.

Молодости и сердитости было достаточно во многих партиях и в обеих языковых группах. Тогда появились Арво Сало, Йорн Доннер, Ханну Таанила, Пертти Хеманус, Йоуко Тююри, Кести Скютте, Кристер Чильман, Олле Туоминен, Матти Кекконен, Пекка Лоунела и многие другие. Свои сердитые были среди левых даже у коммунистов, но та волна, которая повлияла на интеллектуальную атмосферу всей страны, была буржуазной.

Слово «буржуазный» здесь не очень удачно, так как упомянутая группа причисляла себя к так называемым культурным радикалам. В любом случае отождествление себя с левыми, интеллектуальный уровень которых в Финляндии традиционно считался низким, было бы в тот период для этой группы невозможным.

В отличие от политической правизны и левизны, культурный радикализм отличался интеллектуальной открытостью, способностью поиска новых путей и тем, что не боялся ставить перед судом разума даже традиционные ценности, считавшиеся незыблемыми. За всем этим крылось настоятельное требование времени отказаться от традиционного мышления и разорвать цепи, связывающие с прошлым. Во всем этом чувствовалось явное англосаксонское влияние. Многим особенно привлекальной казалась критика «здравого смысла» Бертрана Рассела, которая показывала, насколько безумными были как национальная идея, так и сексуальные табу.

Вместе с Расселом, последним викторианцем и вечно молодым бунтарем, в Финляндию проникла традиция английского утилитаризма. Существенной и привлекательной чертой человека стали считать его стремление к счастью и к удовлетворению желаний.

Немецкие Kulturburgertum [63] становились в Финляндии все более непопулярными с того времени, когда Германия проиграла войну. Молодежь стремилась строить новые связи прежде всего с англосаксонским Западом, а не с разделенной надвое Германией, обанкротившейся и совершенно неинтересной в культурном смысле. Когда в Германии, о которой уже вскоре стали говорить во множественном числе, самая значительная интеллектуальная активность сосредотачивалась на изучении своих особенностей, на Западе возрастал престиж научного позитивизма общественных наук и психологии. В очередной раз после войны стало возможным и необходимым произвести большой «Entzanberung» — демистификацию и стряхнуть груз иррационализма со всего: с общества, с поэзии, с внешней политики и с истории.

Для финнов было особенно важным в Финляндии устроить БОЛЬШУЮ РЕВИЗИЮ историографии отношений между Финляндией и СССР.

В свете нового рационального и радикального критического мышления история финско-русских отношений была авгиевыми конюшнями, которые следовало основательно очистить. Лишь после того, как старые традиционалистские схемы и рациональная косность будут разрушены, можно будет новыми глазами взглянуть на финское общество и поднять его на современный уровень.

Выступление сердитых молодых людей превратилось во фронтальное наступление на прошлое. Подобное можно, по сути, считать абсурдом, поскольку прошлое изменить нельзя. Его можно лишь обесценить.

Это явление можно было наблюдать во всем западном мире, но в целом его связывали с большими возрастными группами, которые в англосаксонских странах были известны под названием baby-boomers^64 или «поколение Я». Типичными зарождающимися явлениями на Западе были также разрушение общественных преград и табу, гедонизм и радикализм.

Я не знаю, был ли еще где-то полный эквивалент финского промежуточного поколения сердитых молодых людей.

У финнов были свои особенности, заключавшиеся в их отношениях с Россией. То промежуточное поколение, которое в своем детском воображении проецировало всю свою ненависть на коммунистическую угрозу, исходящую из России, хотело очиститься. Окрепнув, повзрослев и научившись критически мыслить, оно должно было разобраться со временем своей ранней молодости и одновременно поставить под сомнение весь связанный с ним период. Не стоит даже говорить о том, что его собственное представление о военном времени было обязательно наивным, но обязательно правдивым.

Отношение сердитой молодежи к истории уже изначально было враждебным. С точки зрения радикального рационализма история принципиально не могла быть ничем другим, кроме как бездонным складом иррационализма, который являл образцы разных степеней несовершенства рода человеческого.

С другой стороны, история, казалось, давала также материал для разрушения подпирающего остатки прошлого мира толкования традиционного отношения к России его собственным оружием: вопреки опасениям, СССР никогда не продвинулся на Запад дальше Выборга, хотя считалось, что он обязательно будет к этому стремиться. Так ли это было на самом деле? В послевоенный период как Финляндия, так и СССР стремились придерживаться политики доверия и мирного сосуществования. С точки зрения рационализма следует задаться вопросом: неужели такие отношения, которые, вероятно, являлись целью Советского Союза, были недостижимы еще перед войной? Почему для того, чтобы прийти к нему, нужно было уничтожить более 80 000 финнов и еще больше русских?

Историки принялись за изучение этих вопросов с самого начала 1960-х гг. и опубликовали фундаментальные исследования. В числе лучших профессиональных историков, подвергших ревизии традиционный взгляд на Россию, можно назвать Осмо Юссилу, Туомо Полвинена, Матти Клинге, Кейо Корхонена и многих других. Они скрупулезно изучали источники с новых позиций и получили новые интересные результаты.

Они показали, что вечное угнетение Финляндии Россией и столь же извечная русофобия были мифом и что Совет Народных Комиссаров сыграл свою положительную роль в предоставлении независимости Финляндии. Старая традиция толкования отношений между Финляндией и Россией была поколеблена.

Идеологическую основу для новой парадигмы подготавливали уже многие, от Вяйно Линны до модернистов и сердитых молодых людей.

Оказавшись объектом рациональной критики, такие понятия, как «исконный враг», «русофобия», «форпост», даже «период угнетения», не имели большого смысла. Согласно требованиям аналитической философии, из всех этих понятий попытались вычистить иррациональный элемент и потом изучали оставшееся эмпирическое содержание. Часто от традиционных представлений не оставалось ничего — только оказалось, что они были лишь сплошной тарабарщиной и сотрясением воздуха, как красивые и пустые стихи Коскенниеми, flatus vocis^65, как могло бы сказать молодое поколение, издевающееся над классическим гуманизмом.

Что, например, обозначало понятие «исконный враг»? Не что иное, как переходящую от поколения в поколение глупую веру в то, что проблемы нельзя решать разумно.

Подобная судьба была и у многих других понятий, но интеллектуальная мода была очень строга: даже такое понятие, как «народный характер», было осуждено на небытие, и «цель жизни» также должна была быть отнесена к классу глупых призрачных вопросов, типа «сколько килограмм стоит марка яиц?».

На новом разумном этапе следовало просто-напросто ставить разумные вопросы и по-деловому отвечать на них.

С точки зрения рационального анализа история независимой Финляндии до Паасикиви была полна абсурда. Если было само собой разумеющимся, что Финляндия не могла в военном отношении противостоять соседу, почему же тогда имеющиеся проблемы не старались решить мирным путем? Почему в межвоенный период даже не попытались установить доверительные отношения, а вместо этого лишь бряцали саблями? Почему молодежи разрешили устраивать демонстрации против СССР? Почему финны не присоединились к общеевропейскому культурному фронту и не следовали прогрессивным веяниям времени? И не верхом ли абсурда было то, что финны требовали аннексии Восточной Карелии и молодежь бредила границей до Урала и даже дальше? Смелое, но последовательное сальто-мортале сделал наконец Кюести Скютте, который рассматривал Зимнюю войну как естественное продолжение политики Финляндии 1930-х гг.

Круг замкнулся, и радикальная ревизия зашла так далеко, как только было возможно. Советская постсталинская историография с большим удовольствием отметила это.

Одним из тех классических текстов, которые оказались объектом особых насмешек радикальной интеллигенции, а затем и широких слоев полуинтеллигенции, было стихотворение Ууно Кайласа «На границе». В нем яркое воплощение получил образ Финляндии как форпоста: Граница открывается, как полынья: Впереди Азия, Восток, Сзади Запад и Европа. Ее охраняет пограничник.

А вот как Кайлас представил собственные предубеждения о характере социалистической системы:

Мрачна и холодна зимняя ночь,

Леденящим холодом дышит Восток.

Там рабство и принудительные работы.

Звезды смотрят на это.

В стихотворении первое социалистическое государство мира представлено агрессивным по своему характеру, со ссылкой на правителя XVI в., даже прозвище которого в Финляндии традиционно переводилось неправильно:

Далеко над степями поднимается призрак Ивана Жестокого. Дух гибели, он предвещает, что кровавым будет утро.

Поэт, который, впрочем, участвовал в Олонецком походе 1919 г., совершенно открыто грозит великому соседу, хвастаясь тем, что при необходимости даст ему достойный отпор:

Не ступит, позоря дом, где отдыхают герои,

Железная пята врага, я защищу границу своей страны!

Стихотворение Ууно Кайласа, в котором было дано совершенно искаженное изображение действительности, было лакомым кусочком для поколения радикалов и хорошо представляло ценности межвоенного периода. В представлении Кайласа СССР, частью которого была Россия, в той же мере, что и Финляндия, представлял собой Европу. Но в то же время, с одной стороны, он был наследником древней культуры Византии, а с другой — воплощением европейского марксизма. Все разговоры о «рабстве» и «принудительных работах» следовало оставить, так как они не подтверждаются, хотя можно было предположить, что принудительные работы восточный сосед мог использовать как средство перевоспитания криминальных элементов, как это довольно широко применяли и в Финляндии. Намеки на «вечную» восточную угрозу и рациональные ссылки на могилы предков опять же были бессодержательной шумихой, которая в межвоенный период вызывала у политического руководства соседней страны вполне обоснованную подозрительность в отношении Финляндии, за что она расплатились Зимней войной.

Короче говоря, в стихотворении «На границе» сжато было выражено все то, с чем не могло согласиться радикальное поколение.

Как уже отмечалось и имеет смысл снова заметить, самыми роковыми чертами радикализма 1960—70-х гг. была его неисторичность. Стихотворение Кайласа, как, впрочем, и много других документов, не сумели, да и не захотели прочитать применительно к конкретному времени, что привело к роковому абстрагированию от действительности.

Стихотворение Кайласа было написано в 1931 г., как раз в то время, когда в СССР, в том числе и в Ингерманландии, ликвидировались миллионы «кулаков». В Финляндии эти факты государственного террора были тогда центральными темами новостей. Публиковались также письма сосланных ингерманландцев и рассказы бежавших в Финляндию. Таким образом, аутентичные описания принудительных работ были свежи в памяти читателей стихотворения. Что же касается термина «рабство», то в момент написания стихотворения в Финляндии, как и во всем мире, в прессе шла полемика о том, не была ли древесина, предлагаемая СССР на мировые рынки, продуктом рабского труда. Подобная продукция конкурировала, в частности, с подобной экспортной продукцией Финляндии, и финны с особым удовольствием подчеркивали то, что речь шла о демпинге СССР, который основывался на рабском труде, используемом тоталитарным государством. Этот вопрос всерьез был поднят в Англии — самом важном экспортере финского леса, и по этому поводу был сделан запрос в нижнюю палату парламента. Это вызвало паническую реакцию в Кремле. Западные наблюдатели были приглашены в Восточную Карелию, чтобы убедиться в том, что в лесной промышленности не применяется принудительный труд. Чтобы они могли убедиться в этом, заключенных было приказано в срочном порядке перевезти на безопасное расстояние от мест работ, что стало известно из недавно открытых документов Политбюро.

В 1931 г. граница между Финляндией и СССР действительно напоминала полынью. Эта граница была установлена Сталиным и отделяла тоталитарную диктатуру от западной демократии.

Советский Союз проводил крайнюю чрезвычайную политику не только в своей стране, но и во всем мире. Он провел четкую границу между собой и всем некоммунистическим миром. Эта граница проходила не между буржуазией и социалистами или между буржуазией и «демократами вообще», ортодоксальное коммунистическое мировоззрение, «генеральная линия» партии относила все остальные политические направления к враждебным, называя «главным врагом» даже левое крыло социал-демократии.

Сталин заявил, что интервенция угрожала начавшемуся строительству социализма, и в 1930—31 гг. были разоблачены самые фантастические тайные заговоры, которые, по утверждению советской пропаганды, подтверждали вышесказанное.

Все это создавало фон для понимания стихотворения Ууно Кайласа и всей проблематики отношений между Финляндией и СССР, и все это должна была понять радикальная молодежь. Однако ни к чему подобному она не испытывала никакого интереса, ее больше занимало создание нового мира на основе нового разума, сидя в качалке.

Таким образом, в очередной раз интеллигенция прибегла к самообману при помощи чистого разума и острым философским и тупым историческим мышлением вымостила себе дорогу к лаврам полезных идиотов.

Суть дела состояла в том, что логический радикальный анализ совсем не признавал других ценностей, кроме тех, у которых было эмпирическое содержание. Так же как просвещенные умы XVIII в., новое поколение разума трактовало сейчас таким образом, что такая политика и такое мышление, при помощи которых нельзя достичь хороших практических результатов, ни в каком отношении не могут быть хорошими. Поскольку оно не было рациональным, его нельзя было даже причислить к действительности.

Рациональным, хорошим и достойным поддержки было то, что функционировало. Исходя из этого, Олле Туоминен после нехитрых логических операций пришел к следующим выводам:

— Международная политика — это политика силы, которая далеко не всегда регулируется правовыми и моральными нормами;

— Великие державы стремятся добиться своей цели, не обращая внимания на интересы маленьких государств, если считают, что их безопасность и жизненные интересы этого требуют, и если они на это способны;

— Суверенитет маленькой страны, живущей по соседству с великой державой, является не абсолютным, а лишь относительным;

— Ценности, на которые опирается нация, гарантированы лишь внутренним государственным общественным порядком и правом, влияние которых не распространяется за границы государства;

— Поскольку умно построенная внешняя политика является ключом для возможности независимой жизни нации, то всякая другая политическая деятельность должна со своей стороны служить внешнеполитическим целям.

Автор считает, что следовало перейти к тотальной внешней политике, что звучало примерно так же, как тогдашнее понятие «тотальная оборона страны», и, возможно, должно была пониматься как ее альтернатива.

К тотальной внешней политике относилось то, что не унижало соседа. Это означало, например, что не следует поддерживать романтическую память о Зимней войне в народном мышлении, ибо это возбуждало чувство ненависти к восточному соседу. Вместо этого можно было подчеркивать те «единодушие и чувство высокой ответственности, которые проявлял народ в войнах», считал Туоминен, не объясняя, как можно на практике разделить это.

По мере осуществления большой ревизии рождалась большая иллюзия: когда с советского коммунизма сняли сатанинскую маску, под загадочной личиной открылось нормальное государство, проводящее рациональную политику, поведение которого можно было понять умом. В действительности оно было даже более понятно, чем собственное поведение Финляндии, которое оказалось инфантильно легковерным, когда, твердо соблюдая договор, надеялись, что сосед поступает точно так же. Паасикиви когда-то заметил, что Кремль — это не ратушный суд.

У каждой страны были свои легитимные оборонные интересы, и легко заметить, что если следовать логике соседа, то СССР стремился заботиться именно о них. Ни о чем большем это не свидетельствовало. Надо ли было обязательно предполагать что-то большее?

Талантливый молодой историк Кейо Корхонен взял быка за рога и стал изучать то, как советская дипломатия рассматривала Финляндию от Тартуского мира до Зимней войны. В предисловии он заметил, что заниматься таким исследованием, по мнению недоверчивого историка, еще слишком рано. Однако ждать, когда советские архивы будут открыты для исследователей, вряд ли имеет смысл: пока солнце взойдет, роса очи выест. Поэтому Корхонен приступил к работе, используя прежде всего финские архивные материалы, литературу и опубликованные советские дипломатические документы. Работа была значительным прогрессивным шагом в истории финской дипломатии и зарождающейся советологии. Она помогла понять, чем были обусловлены отношения Финляндии и СССР и какие цели были у СССР. Более понятным стал также характер дипломатических ходов Финляндии.

Было бы неправильно сказать, что героями книг Корхонена стали Сталин и его соратники. В отличие от популярных статей, также финны не были показаны негодяями или дураками.

Корхонен изучал историю дипломатии и рациональность ее решений. С его точки зрения, единственную ценность представляло достижение желаемого конечного результата, обусловленного государственными интересами. Таким конечным результатом для Финляндии безусловно было бы избежание Зимней войны, и с точки зрения СССР это также было бы разумно, хотя для него вопрос не был столь же важным.

Все это, конечно же, было хорошим и правильным, но чего-то в этой картине недоставало. Из дьявольского агрессора сталинский СССР стал рациональным, хотя и страдающим от хронической подозрительности государством. Но и эта подозрительность была понятна как с точки зрения идеологических предпосылок, так и исторического опыта. Вообще характер сталинского СССР как тоталитарного государства оставался вне поля зрения Корхонена.

Отмечая это, я не хотел бы обвинять Корхонена. У его исследования была другая, совершенно легитимная цель. Он стремился найти смысл политики СССР, поэтому не имело смысла останавливаться на пороках этой системы, которые в то время были еще хорошо известны в Финляндии. Большая часть населения, вероятно, исходила из того предположения, что сущностью советской системы сталинского времени был террор. В книгах Корхонена этот террор не имел никакого влияния на характер внешнеполитических решений и не давал финнам достаточных оснований занимать какую-то позицию в отношении внутренних дел соседа.

Стремление понять Советский Союз, исходя из его собственных представлений, было естественным и необходимым способом подхода. Тем самым в сочетании с расчетливыми манипуляциями Кекконена была подготовлена основа для финляндизации — той особой политической культуры, одним из характерных признаков которой было активное приспособление к советской идеологии и стремление использовать ее в своих целях для политической жизни своей страны.

Можно сказать, что возникла некая ортодоксия дружбы, сотрудничества и взаимопомощи, основными постулатами которой были следующие:

— вся внешнеполитическая линия Финляндии в 1918—44 гг. была ошибочной;

— она основывалась на ошибочных предпосылках;

— Россия считалась агрессивной;

— Россия считалась заклятым врагом;

— Россия считалась слабой;

— пренебрегли возможностью пробуждения доверия;

— много было шумихи по поводу независимости;

— вызывали подозрения;

— позволяли агрессивность в отношении соседа;

— искали защиты у Запада;

— считали культуру Финляндии форпостом;

— хотели быть форпостом Запада;

— не понимали популярности большевизма в России;

— глупо презирали нищету России;

— безосновательно ненавидели противника, хотя тот лишь осуществлял защиту своей легитимной безопасности;

— сами допустили обострение ситуации, что привело к Зимней войне;

— в 1941 г. напали целенаправленно с целью завоевания;

— стремились захватить чужие территории без какого-либо права на это и не считаясь с мнением жителей;

— были в союзе с Германией и поддерживали её террористическую политику;

— сражались на стороне стран оси против демократической коалиции.

Заходя несколько дальше, но придерживаясь генеральной линии, утверждали следующее:

— в 1918 г. велась не освободительная, а гражданская война против прогрессивных красных, которые поддерживали добрососедские отношения с советской Россией;

— Финляндия активно стремилась участвовать в попытках Запада свергнуть прогрессивную коммунистическую власть в России. На это была нацелена внешняя политика Финляндии, в том числе деятельность и шпионаж государственной полиции;

— 1930-е годы были десятилетием реакции и политического насилия, когда преследовалась всякая прогрессивность и ориентировались на Германию.

С точки зрения ревизионистов, русофобия, мобилизуя финский национализм против СССР, эксплуатировала следующие моменты:

— миф о притеснении и о русификации Финляндии;

— миф об агрессивном характере большевизма;

— миф об освободительной войне Финляндии;

— проецирование социальной фобии на русофобию;

— агрессивная захватническая политика;

— общая реакционность (под предлогом культуртегерства);

— национализм;

— нацистское и ограниченное представление о самих себе как результат провинциализма;

— общий низкий уровень интеллекта.

Эти положения подтверждались такими значимыми фактами, которые не имели ничего общего с конкретной изучаемой историей, но которые от этого не теряли своей значимости. Например:

— Зимняя война началась вопреки ожиданиям;

— война-продолжение не была выиграна (вопреки очевидности);

— русский народ (так же как и многие другие народы СССР) сражался за Сталина;

— промышленность СССР вопреки представлениям была мощной;

— Финляндия не была оккупирована.

— Прогнозы современности периода Кекконена:

— мирное сосуществование;

— обоюдно выгодная торговля;

— улучшившаяся безопасность;

— ergo^66, все это должно было быть достигнуто в 1920-х или, самое позднее, в 1930-х гг.

В эту парадигму входили и естественным образом подпитывали ее следующие несостоятельные мифы, как, например:

— миф о вечной прогрессивности и демократичности России — СССР;

— миф об ориентации Финляндии на Германию;

— миф о прогрессивном и справедливом характере красного восстания.

Парадигму дружбы, сотрудничества и взаимопомощи нельзя сводить только к Сталину и сталинизму и брать только их в качестве отправного момента при оценке истории Финляндии. 1918 год, пропасть между интеллигенцией и простым народом и многое другое также имели определенное значение в этой конструкции и даже были причастны к ее возникновению. Отношение к СССР, то есть отношение к Сталину, было, однако, тем стержнем, который поддерживал и до сих пор поддерживает эту конструкцию.

НАРОД ПОДНИМАЕТСЯ

Национальным романом Финляндии не зря считается эпопея Вяйно Линны «Здесь, под северной звездой». Без всякого сомнения, к ней следует приравнять его более ранний роман «Неизвестный солдат». Оба произведения являются живой классикой, которую уже многие поколения знают лучше, чем раньше знали катехизис. Это книги, которые любят и почитают и которые не залеживаются на прилавках.

Одно из центральных мест в произведениях Линны занимает трактовка истории, которая, вероятно, больше, чем все академические исследования, вместе взятые, повлияла на восприятие финским народом своего прошлого.

Как всегда, так и в этом случае восприятие истории людьми неполное. У него свое время и свой жизненный опыт.

Как рассказывал сам Линна, «Неизвестный солдат» возник как реакция на то — по его мнению «рунеберговское» [67] — изображение истории и представление о финском народе, которые его собственному поколению навязывали сверху и которые выражало финское общественное мнение.

Произведения Линны, ревизовавшие прошлое, оказались как нельзя кстати для читателей. Их тиражи свидетельствуют о том, что они рассказывали о народе то, что он действительно хотел услышать.

Однако о самом существенном в истории Финляндии они рассказали немного. Можно даже сказать, что читателям конца 1990-х гг. они дали неверные, по существу, представления об изображаемом времени.

Романы Линны напоминают большие романы Льва Толстого, «Неизвестный солдат» во многом напоминает «Войну и мир». Там простой народ также наполнен благородством и человечностью и даже глубинной философией, которую представлял неграмотный мужик Платон Каратаев. Народ не имеет никакого отношения к представлениям господ, он живет собственной жизнью, которая не зависит от того, чем занимается, что говорит и думает элита. Фактически вся финская интеллигенция оказывается кучкой шутов, которая в своем самодовольстве считает себя лучше народа, которым она командует, на самом же деле она представляет собой лишь комичных марионеток. Настоящая же жизнь протекает скорее в хижинах и на сеновалах, чем в манерных господских салонах.

В «Неизвестном солдате» Линна, по его собственным словам, хотел дать финскому солдату голову, чего не сделал в свое время Рунеберг. Это значит, что офицеры — то есть финское командование — в романе Линны вовсе не были хозяевами ситуации. По мнению героев книги, финские маленькие боссы отправились на войну под музыку и разбили свои головы о карельские сосны. Народу же всегда было присуще чувство меры и справедливости, он был наделен мудростью, которой, к сожалению, не хватило, чтобы разрешить национальные политические проблемы, но которая все же не дала катастрофе разразиться в полной мере.

Отражение истории у Линны лишь немногим отличается от той смердяковской позиции в отношении интеллигенции, которую представляет Эрно Паасилинна. В соответствии с ней история Финляндии четко отражает бездарность господ, отсутствие свободы и угнетение народа. Роль элиты в истории такова, что она если не убивает, то тиранит. На более рафинированном уровне эту же тему можно найти и у очень популярного до сих пор Хейкки Юликангаса. Он представляет социально-историческую точку зрения, согласно которой классы ведут вечную борьбу, и низший класс с логической неизбежностью всегда проигрывает.

Как уже было сказано, парадигма Линны свое уже отжила и дает нынешнему поколению совершенно искаженное представление об отображаемом времени, особенно о его наиболее важных элементах, таких, как финская интеллигенция и политическое руководство Финляндии.

Во время так называемой финляндизации на критику этих групп существовал самый настоящий политический заказ, можно даже сказать, тысячерублевая премия. В таком же духе действовала и левая волна, героями которой были представители той же социальной группы, что и у Линны. Финская политическая и культурная элита с точки зрения всемирно-исторического процесса всегда оказывалась по другую сторону баррикад с силами прогресса.

Действительно, Финляндии не везло с правителями, — могли со вздохом сказать многие умники из послевоенного поколения в 1970-е гг. и даже позднее, размышляя об отечественной истории. Вершины абсурда это утверждение достигло в так называемых тайстовских кругах, по мнению которых интеллигенция Финляндии, ее руководящие круги и даже сама страна с точки зрения всемирно-исторического развития и осуществления всеобщей правды и справедливости играли диаметрально противоположную роль, то есть всегда были орудием реакции. В тех же кругах можно было слышать и такой с точки зрения сталинистской логики вполне логичный вывод, что самое худшее из того, что произошло в истории Финляндии, — это то, что во время Зимней войны ее не присоединили к СССР. В 1970-х гг., как и в другое время, молодые интеллектуалы были до конца верны усвоенной ими логике. Во время перестройки и, по крайней мере, после нее многим молодым тайстовцам, поколение которых так же лидировало в тот период, как раньше АКС, стало ясно, что вся легенда о развитом социализме была большим мыльным пузырем. Одновременно стало ясно, что связь советского коммунизма с прогрессом всегда была, мягко говоря, весьма проблематичной. Тайстовская интеллигенция, которая любым способом стремилась осуществить в Финляндии большую трагедию, вынуждена была довольствоваться комедией. То, что в Финляндии все, как казалось, было неправильно и плохо, на самом деле было не прописной истиной, а лишь ложной перспективой. Жалующиеся на потемки в очередной раз не заметили, что находятся в своей собственной тени.

Однако «Неизвестный солдат» сразу после выхода в 1954 г. стал сенсацией, превратился в бестселлер и стал предметом бурных дискуссий, особенно в кругах интеллигенции и офицерства «от женщин-магистров до майоров». В этих кругах считали, что «Неизвестный солдат» оклеветал действительную картину войны и втоптал в грязь идеалы. Считалось, что, кроме офицерства, опозорен был и финский солдат, который, согласно представлениям этого круга, вовсе не был матерящимся ворчуном. Такая роль подходила больше русским солдатам. Следует упомянуть, что ругательства и другие непристойности в печатном виде в то время были запрещены как в Финляндии, так и повсюду. Но, несмотря ни на что, эта книга, считавшаяся греховной, хорошо расходилась и шутливо была названа «Библией финского народа». Одним из центральных вопросов полемики был вопрос о том, правильно ли книга Линны отражает действительность. С точки зрения официальных кругов это было не так. Однако необычно большая популярность книги среди народа заставляет предполагать, что большинство читателей, а именно широкие слои населения, придерживались другого мнения. Снова и снова читатели говорили, что книга «правдива», и это значило, что она рассказывала о войне нечто значительное, чего не было в традиционной идеализированной истории. Прежде всего следует понять то, что роман Линны был «новым словом», которое представляло такие черты войны, которые ранее были сглажены: в рядах финской армии были также антигерои, которые нецензурно ругались, расстреливали пленных и своих, там некрасиво умирали, там пьянствовали и глумились над тем, что было свято.

Произведение Линны было прежде всего карнавализацией войны. И не случайно оно заканчивается словами «Какие плутишки». Плутишки оказались в настоящем аду, но там они — те, кто выжил, — вели себя умно и даже героически. Многие образы человека из народа, как, например, Антти Рокка, сильно идеализированы. Идеализация в этом случае означает то, что Рокка одновременно является и настоящим солдатом, и бунтарем против дисциплины, которую офицеры считали основой ведения войны.

В «Неизвестном солдате» рассуждения солдат и офицеров нигде даже не соприкасаются. Представления командования о действительности полностью изолированы от подлинной действительности.

Как Наполеон у Толстого, так и командование финской армии считает, что руководит войной, хотя в конечном итоге оно даже не имеет представления о том, что происходит.

Высшее военное и государственное руководство Финляндии выступает в романе Линны не иначе как в качестве далекого фонового фактора. Это все же не мешает ему предстать в качестве негодного. Наши маленькие боссы в правительстве готовы были сесть в одни сани с Гитлером и разбили свои головы о карельские сосны. Они, по сути, тоже были клоунами хотя и не такими карикатурными, как подполковник Карьюла который в приступе гнева застрелил лучшего солдата батальона. Символично, что лучшего солдата представлял отвратительный скотский тип Вириля. Однако Вириля все же является исключительным представителем солдатской среды. В целом же солдаты и низшее офицерство были симпатичными и, помимо всего прочего, были в состоянии прекрасно ориентироваться в ужасной обыденности войны.

Линна считал себя неким анти-Рунебергом, задачей которого была карнавализация этого идеализатора аристократии, в произведениях которого война часто представлялась делом чести из-за предоставляемых ею возможностей для героических поступков, на которые падали отблески славы. Линна же, по его признанию, хотел отнять славу у войны и отдать ее солдатам. Как показывает оценка читающей публики Финляндии, резонанс был большим, как и благодарность тех, на которых эта слава падала.

Произведения Линны являются гениальной литературой, но в то же время в высшей степени тенденциозной и привязанной к своему времени.

Без идеализации войны — а в наше время трудно найти в северной половине земного шара психически здорового человека, который бы идеализировал войну, — возможно серьезно критиковать произведение Линны как историографическое. Это ведь лишь карнавальная картинка, которая была предназначена быть репликой в послевоенной полемике, в которой актуальным было разрушение построений времен войны.

«Неизвестный солдат», таким образом, был первой серьезной трещиной в парадигме военного времени, с треском рухнувшей в 1960-х гг. В нем нецензурно выражающиеся простолюдины заняли то место, которое было предназначено правде, добру и красоте. Но это было проделано мастерски и показало, что идеалы так и не осуществились во время войны.

Однако «Неизвестный солдат», прочитанный в 1990-е годы, дает неправильную картину. Он не раскрывает существенных сторон действительности изображаемого им времени.

В Финляндии конца тысячелетия уже не имеют представлений о том, какова была картина войны Рунеберга, так что весь пафос «Неизвестного солдата» стал напрасным. Наряду с этим стало уже непонятным также то, что Рунеберг имел много общего также и с этой войной. Об этом свидетельствует анекдот о том, что русские бомбят Порвоо, где жил военный преступник, антисоветский агитатор Рунеберг. «Прогрессивные» круги Финляндии, в общем-то, вполне заслуженно вцепились в Рунеберга, и Паасикиви должен был защищать поэта перед Ждановым, ссылаясь на балладу «Кульнев» и его симпатии к русским. Общеизвестно, что роль религии в военное время была совершенно иной, чем у разгильдяев Линны, из которых лишь Мякиля использует религиозный язык, и даже он это делает больше про себя.

XX век бросал и Финляндию из стороны в сторону. Для понимания этих больших перемен необходим социально-исторический подход, это же касается и картины повседневной истории и ее изменений, данной таким большим писателем, как Линна. Без Линны и Пяятало наше представление о жизненной среде индивидума низших общественных слоев было бы не таким цельным, но это лишь часть действительности.

События Второй мировой войны отбросили в тень проблему 1918 г., решение которой по общему соглашению была отложено до лучших времен.

Беспристрастный анализ истории независимости Финляндии, при котором роль социал-демократов подверглась довольно основательной ревизии, в 1940-х гг. предпринял Юхани Паасивирта. В 1950—60-х гг. основательно изучался весь процесс, в том числе и роль Германии, России и государств Антанты, социальный состав различных сторон, а также красный и белый террор. В 1970—80-х гг. анализировали еще и так называемый постактивизм^68, роль русских в войне, значение классового и языкового фактора, представление разных сторон о характере войны, рождение Красной гвардии, военные действия, правление красных и т. д. Государство поддерживало эти исследования, особенно в отношении красных. Точка зрения красных популяризировалась в бесчисленных художественных произведениях, фильмах и т. д.

Можно с полным основанием сказать, что красная сторона была реабилитирована в годы левой гегемонии финской «культурной революции»[69]так основательно, насколько это вообще было возможно. В противоположность этому точка зрения белых, которая благодаря культурным преобразованиям без пояснений была несколько непонятна среднему финну, так и осталась без изменений. Даже исследователи иногда представляют войну белых в виде бессмысленной бойни, и еще и сейчас некоторые считают, что «правда» о 1918 годе заключается попросту в том, что тогда белые убивали красных.

Хейкки Юликангас сказал, что он написал свою книгу «Дорога на Тампере», чтобы «подвести черту под 1918 годом. Чтобы сделать это, надо сказать правду даже о том, о чем до сих пор предпочитали умалчивать. Надо снять груз с плеч белого солдата. Когда это будет сделано, высвободится огромное количество общественной энергии, направленной на сокрытие правды о 1918 годе, на надзор и контроль за гражданами, за исследованиями и за искусством».

Это, конечно, рекламные слова, которые мало кто воспримет всерьез, но это также и доказательство того, насколько живучи могут быть устаревшие исторические схемы в постоянно меняющемся мире.

В 1918 г. красных было убито все же намного больше, чем белых. Красные потерпели поражение в вооруженной борьбе, которая с их стороны была не войной, а восстанием.

Восставшие против демократии красные не заслуживают ореола прогрессивных героев и мучеников, хотя и проявляли в боях отвагу. Белые заслуживают не суда истории, а благодарности потомков за то, что они подавили это восстание.

Героями 1918 г. были не Гюллинги и Маннеры, а Маннергейм и его солдаты, а также Таннер, Тайнио и другие подобные им мелкобуржуазные реформисты. Восстание красных было не просто крайне легкомысленной игрой судьбой нации, в которой не соблюдались демократические правила игры, преступлением в прямом смысле этого слова. Нужно иметь мужество признать это и понять, что взявшиеся за меч от него и погибали чаще, чем представители законной власти.

Картина войны 1918 г. совершенно искажается, если утверждается, что она была популярна среди всего народа, и особенно среди торпарей.

Это касается также и описания войны в романе Линны «Здесь, под северной звездой». Над его восприятием тех событий довлеет старый вулканический образец, который следует признать несостоятельным.

Применение насилия было шагом, который большинство считало аморальным, что бы ни говорили агитаторы. Его закономерным следствием была месть, как бы к этому ни относилась социальная история, принижающая значение политической истории.

Трагедия 1918 г. обсуждалась в Финляндии в 1960-х гг., и тогда в обсуждении приняли участие и те, кто не имел к ней никакого отношения. Однако то, что о ней заговорили, повлияло, в частности, на возникновение тайстовского движения (См. примечание на с. 172. написать историю «сопротивления» [70] в Финляндии была обречена на осмеяние. То же самое касается и попытки определить, каков был характер войны 1918 г., подсчитывая, кто в ней погиб и к каким слоям общества относились жертвы.).

Отчитаться перед собой за 1918 г. было необходимо уже гораздо раньше. В 1939 г. финнов к этому принудили силой.

Иногда можно было услышать, что единодушие 1939 г. было не чудом, а чудом из чудес, если его рассматривать на фоне 1918 г. Не желая банализировать чудеса в истории, следует все-таки отметить, что подчеркивание невероятности лишь доказывает, что ситуация изначально воспринималась неправильно. Ведь народ на самом деле не был таким расколотым, как считалось. Горечь по обе стороны баррикад 1918 г. — безусловно, следует помнить, что этой горечи и поводов для нее было очень много и на белой стороне, — в большинстве случаев не означала нелояльности стране. В Финляндии во время войны было очень мало русских агентов, так же как мало было немецких и английских агентов. Потенциальные Квислинги, конечно, были везде, но, не находя поддержки, они оставались в одиночестве.

Печальная, но по-своему героическая попытка тайстовского периода.

ФИНЛЯНДИЗАЦИЯ, ИЛИ ВТОРАЯ РЕСПУБЛИКА

«Финляндизация» — историографически интересное явление. Отношение как к самому понятию, так и к тому, что под ним подразумевается, очень быстро получило новые перспективы. Понятие использовалось во многих значениях, и не всегда было ясно, что под ним подразумевалось. Кроме того, его применение так тесно связано с собственной риторикой каждой эпохи, что понять его исторический смысл, особенно для молодого поколения, вероятно, довольно трудно. Сам вопрос о том, была ли Финляндия «финляндизирована», абсурден, но формально над ним все-таки следует поразмышлять.

Термин «финляндизация», так же как, например, «балканизация», относится к тем терминам международной политики, которые даются данной стране извне, невзирая на ее реакцию. Это понятие появилось в Западной Европе в 1960-х гг. и очень широко использовалось в следующем десятилетии. В международной полемике его использовали чаще всего, когда говорили о той возможности, используя которую СССР мог бы влиять на европейскую политику, то есть «финляндизировать» ее. В таком смысле понятие «финляндизация», конечно, предполагало, что Финляндия воспринималась как марионетка СССР, что не делало ей чести. Если бы в подобной ситуации оказалась какая-нибудь из крупных европейских держав, то ее положение бы еще более позорным и опасным.

Те, кто говорили о «финляндизации», как правило, не очень интересовались самой Финляндией и ее проблемами. Правда, некоторые известные интеллектуалы, например Вальтер Лакер, посвятили «финляндизации» Финляндии ряд статей, а норвежец Йорвик написал об этом целую книгу. Зато в работе француза Алена Минца «Финский синдром» вообще ни слова не сказано о Финляндии. Финляндии была отведена сомнительная роль статиста, некого символа неопределенных и устрашающих симптомов.

Что же в действительности подразумевалось под «финляндизацией», или оно было бессодержательным ругательством?

Обобщая, можно сказать, что под этим словом подразумевалась зависимость от СССР. Согласно во многом удачной характеристике Вальтера Лакера, СССР имел в делах Финляндии право вето, и финны, считая его легитимным, стремились предвосхищать пожелания СССР. Лакер зашел так далеко, что отрицал независимость Финляндии «в любом допустимом» значении этого слова. Хотя Финляндия и не была сателлитом, она не была также и независимой, нейтральной, а представляла собой особую категорию.

Таким образом, на Западе под «финляндизацией» подразумевалась как основная внешнеполитическая линия Финляндии, так и связанная с ней политическая культура. В риторике Лакера такие ключевые понятия, как «независимость», получали совсем другое значение, чем это было в финском понимании. Лакер довольно зло заметил, что к «финляндизации» относится и такая черта, как непризнание самого факта ее существования.

Утверждения Лакера вызывали в Финляндии вполне понятное раздражение. Там «финляндизацию» считали бранным словом, которое использовали потому, что не понимали сути. По мнению финнов, Финляндия все-таки была независимой страной, и СССР не вмешивался в ее дела. Эта независимость сохранялась и даже увеличивалась благодаря государственной мудрости, которая воплощалась в такой схеме: чем больше к нам доверия на Востоке, тем более мы свободны действовать на Западе. Согласно этой риторике, искренняя доверительная политика Финляндии была тайным оружием финнов: у СССР просто-напросто не было никакой необходимости влезать в дела Финляндии, если он был уверен, что его интересы будут должным образом и в определенном объеме приниматься во внимание в ее политике. Речь шла об обоюдно выгодной ситуации, которая Финляндии приносила еще и прибыль в виде процветающей торговли в то время, когда западная экономика корчились в муках кризиса.

Внешняя политика Финляндии была историей успеха. Такой ее видели и многие видные западные интеллектуалы. Например, Джордж Ф. Кеннан считал пееративную «финляндизацию» плохим названием для хорошей политики.

Ссылаясь на успехи нашей внешней политики, Кекконен пытался сделать из «финляндизации» почетное название для соглашательской политики в отношении СССР.

Слава, однако, не приходит тогда, когда ее зовут, и, к сожалению, это слово сохранило свой побочный привкус, хотя, например, главный редактор «Die Welt» объявил, что он отказывается от применения этого слова в своем журнале: Финляндию не хотели оскорбить, но «финляндизацию» не хотели рассматривать как заслугу.

Что же касается внешней политики Финляндии, то у финнов были причины для гордости. Ведь почти невероятно, что страна, которая до 1917 года 100 лет была частью Российской империи и трижды сражалась против вооруженных сил своего восточного соседа, сохранила независимость и общественную систему. На ее территории не было чужих вооруженных сил, в ее демократической системе и гражданских свободах не было такого, к чему можно было придраться даже по самым строгим западным меркам. Есть основания говорить, что современная демократия в Финляндии имела более сильные и прочные корни, чем где бы то ни было: в США были свои проблемы с гражданскими правами, в Англии всеобщее право голоса было более поздним явлением, во Франции были свои Виши и кризисы четвертой республики, в Швейцарии женщины только лишь недавно получили право голоса, а про Германию в этой связи не стоило даже говорить. Лишь скандинавские демократии, основанные на древней крестьянской свободе, можно было поставить рядом с Финляндией. Да и из них, если подумать, только Швецию.

Что же касается независимости страны, то можно было отметить, что соседям США также следовало принимать во внимание интересы ближайшей великой державы, а великие западные демократии намного активнее вмешивались в дела своих задворков, чем СССР в дела Финляндии. Именно своей разумной внешней политикой Финляндия обеспечила себе такую независимость, на которую вообще можно было надеяться, и в качестве дивидентов за это она получила маленькие расходы на оборону и выгодную торговлю с соседом, у которого покупала сырье, продавая ему готовую продукцию.

Представления о том, что внешняя политика Финляндии основывалась на принуждении или устрашении, были безосновательны, опросы мнения неопровержимо свидетельствовали, что внешнеполитическое руководство пользовалось чрезвычайно большой популярностью у народа. Внешняя политика Финляндии действительно была политикой доверия и одновременно политикой всего народа.

Если Финляндия чем и платила за свои достижения, так это лишь воздержанием от антисоветских высказываний, как внутри страны, так и на международной арене. Это воздержание все же было, во всяком случае формально, добровольным. Никакой явной системы санкций не было, просто каждый привык обдумывать то, что говорил. Цена не казалась чрезмерной, если принимать во внимание, что позиция Финляндии не могли существенно повлиять на систему или действия соседа.

Если же рассматривать историю внешнеполитической линии Финляндии (линии Паасикиви — Кекконена), то в ее политической гениальности не могло быть никакого сомнения. В то время как СССР укреплял свою безопасность, превращая соседние страны в сателлиты, Финляндия сохранила свою политическую систему и все время расширяла свою сферу деятельности, вступив в Северный совет, в ООН и в качестве ассоциированного члена в ЕАСТ и даже заключила в 1970-х гг. торговое соглашение со странами Общего рынка.

Интересам безопасности СССР служил Договор о дружбе, сотрудничестве и взаимопомощи, который обязывал Финляндию защищать свою территорию, что независимая страна в любом случае и без того делала бы. Военная статья договора о взаимопомощи была связана с кризисной ситуацией, предотвращение которой на Севере, конечно, и так было в интересах Финляндии. Линия Пасикиви, ставшая краеугольным камнем внешней политики Финляндии в послевоенный период, была не проявлением минутного оппортунизма, а органическим продолжением старой политики времен автономии, возможно даже, «великой линии» во всей истории финской нации, которая наметилась уже в XVIII в. во время Аньяльского союза и Спренгпортена^71. Если же учет интересов восточного соседа назвать «финляндизацией», то тогда «финляндизированными» были Снельман и Юрье-Коскинен^72. Если «финляндизация» не была столь же почетной, как не считавшаяся с последствиями линия non possumus^73, которой поляки во все времена придерживались в отношении России, то во всяком случае ее последствия для финского государства и нации были намного более счастливыми тогда, когда ей следовали.

Если рассматривать послевоенное время с точки зрения современного знания, например, в свете документов Жданова, то ясно, что Финляндия после окончания войны действительно находилась на дне пропасти. Для того чтобы выбраться оттуда, судя по всему, была лишь одна-единственная тесная щель, по которой можно было выбираться ползком, а не рывком.

Ясно, что советское руководство считало, что социализм победит и в Финляндии, как у других ближних соседей. Но не в его интересах все же было использовать для этого силу, так как другие способы казались более выгодными.

Поскольку Красная Армия весной 1944 г. не попала в Финляндию, то «демократизацию» страны следовало осуществлять без нее, и важно было, чтобы финны сделали это сами, чтобы борьба против социализма не приобрела финско-националист-скую и антирусскую окраску. Это стремление нейтрализовать национальные предубеждения имело старые ленинские корни, и Жданов в годы работы Контрольной комиссии очень строго придерживался этой линии. Финляндию пытались завоевать таким же способом, какой Ленин собирался применить в момент признания ее независимости. СССР имел большой опыт того, как упорно финское общество следует своей национальной линии в противостоянии СССР. Будучи уже на пенсии, Молотов говорил писателю Феликсу Чуеву: «Финляндию пощадили, как умно поступили, что не присоединили к себе. Имели бы рану постоянную. Не из самой Финляндии — эта рана давала бы повод что-то иметь против советской власти… Там ведь люди очень упорны, очень упорны».

Там произвол был бы очень опасен. Надо было победить другими методами. Линия фронта теперь проходила внутри финского общества: между социал-демократией и «народной демократией». От прочности общества, его морали и институтов зависела судьба общественной системы страны.

Линия Паасикиви означала безусловное принятие во внимание интересов СССР во внешней политике страны. Следовало считаться с тем фактом, что в конфликте между великими державами Финляндии выступить против СССР означало оказаться между молотом и наковальней. Это был выбор не в пользу коммунизма, а в пользу Финляндии. В этом смысле было совершенно все равно, была ли Россия царской или коммунистической: системы менялись, но геополитические интересы оставались прежними.

В то же время, когда Финляндия во времена Паасикиви учитывала внешнеполитические интересы СССР, в стране велась яростная внутриполитическая антикоммунистическая борьба, и в этой связи особенно в период левого социал-демократического правительства Фагерхольма (1948–1950) даже сам президент на какое-то время попал под огонь критики СССР. Внутренняя политика Финляндии, по мнению Паасикиви, была делом Финляндии, и внутриполитическим суверенитетом страны нельзя было торговать.

Правда, Паасикиви предупреждал, чтобы русских зря не раздражали, и осуждал всяческие демонстрации как ненужные и опасные. Его линией была классическая реальная политика, хотя он по своему складу был моралистом. Однако политика, по его мнению, была искусством, и слепая принципиальная политика могла обернуться против своих же собственных целей.

Если же под «финляндизацией» подразумевается не собственно внешнеполитическая доктрина Финляндии, которой безукоризненно и разумно должна следовать маленькая страна, а явления, сопутствующие этой политике, которые привели к утверждению целесообразности в качестве единственной достойной моральной цели и к отрицанию абсолютного морального мерила в политике, то можно отметить, что перелом в этом отношении произошел в период Кекконена. Парадоксально, что внешнеполитическая линия Финляндии развивалась так, что она стала принимать черты ортодоксальной церкви: разумные идеи и удачные политические ходы теряли гибкость и превращались в догмы, история прочитывалась задом наперед в свете нового Евангелия, целесообразность считалась моралью, другие мнения считались преступлениями или глупостью.

По-моему, «финляндизацию» как отрицательное явление можно считать политической культурой периода правления Кекконена, в которой отношения с СССР стали главным средством власти. Этих «доверительных» отношений стремились достичь разными путями, и возникла собственная традиция, при которой считавшееся основой национальных интересов доверие тоталитарного государства возвели в абсолютную ценность. Эта политическая культура через средства массовой информации влияла на восприятие как современного положения, так и истории Финляндии. Борьба на политической арене нередко сопровождалась соперничеством за дружбу и доверие восточного соседа.

Одной из особенностей политической культуры «финляндизации» была слабость или полное отсутствие оппозиции. Во внешней политике не могло быть даже мысли о возможности отклонения от «общей линии», и подозреваемые в этом демонизировались. В период президентства Паасикиви внутриполитическая платформа была довольно пестрой, но внешняя политика еще не стала решающим политическим ударным оружием. Особенно избегал такой политики президент. В период Кекконена ситуация изменилась. Решающими событиями в этом отношении были «Ночные заморозки» 11958—59 гг. и «Нотный кризис» 1961—62 гг.[74] [75]

В результате этих кризисов личное положение Кекконена в качестве доверенного лица Москвы укрепилось, и одновременно был получен наглядный урок того, что Москва имеет право вето на решения правительства и президента Финляндии. Согласно высказыванию Никиты Хрущева, Финляндия, конечно, была вольна поступать во внутренних делах так, как хотела, но и у Советского Союза была свобода реагировать на это соответствующим образом. В связи с «Нотным кризисом» глава соседней страны оценил Кекконена как надежного друга, а его противников назвал ненадежными. Эта же оценка касалась и сторонников кандидатов в президенты. В эти годы политическая элита выучила правила игры, главным из которых было заслужить доверие соседа первым.

Во время «Нотного кризиса» Кекконен проявил себя как суверенный мастер внешней политики, и социал-демократическая партия, которая, объединившись с коалиционной, пыталась сместить его с поста, вынуждена была уступить. За это в 1966 г. социал-демократы вошли в правительство. В 1968 г. коалиционная партия еще осмелилась выставить своего кандидата в президенты, но в 1970-х гг. все значительные партии уже соревновались в поддержке личности Кекконена.

Одной из особенностей политической культуры «финляндизации» было частое общение с официальными представителями СССР. Согласно так называемой русской «домашней системе», у всех известных политиков и у некоторых других функционеров в советском посольстве на Техтанкату были свои доверенные лица. По воспоминаниям работников КГБ, этот институт был старой традицией и частично уходил корнями в 1930-е гг. Делами социалистических партий, то есть коммунистов и социал-демократов, занимался международный отдел ЦК КПСС, а буржуазными партиями — КГБ. Посол, как правило, занимался чисто государственными контактами, хотя в некоторых случаях его интересы простирались значительно дальше.

По мнению бывшего работника ЦК КПСС Анатолия Смирнова, этот отдел управлял всей Финляндией, которую и без того почти считали одной из республик СССР и которую заставляли плясать под дудку Кремля.

Эта оценка, конечно, явно преувеличена, как и мнение Ханну Рауткаллио, который считал, что в качестве президента Кекконен представлял «интересы советской власти», забивая мяч в свои ворота.

То, что это не соответствовало действительности, совершенно понятно уже в свете подсчета голов. Финляндия никоим образом не была советской республикой. КПСС, правда, пользовалась значительным влиянием в Финляндии через систему «домашних русских», она финансировала некоторые газеты и партии, начиная от «Paivan Sanomat»[76] до «Tiedonantaja»[77]. Публикуемые ею статьи были прямым вмешательством в политику Финляндии. Однако окончательное решение всегда оставалось за финнами. Основная идея Кекконена была далеко идущей: финны могли себе позволить вести переговоры, когда они добровольно делали то, что было в интересах СССР, и тогда они имели возможность отстаивать свою точку в менее существенных делах. Прямое вмешательство СССР, особенно официальное, в первую очередь могло навредить ему самому. Но в яростной борьбе за место под солнцем доверия финские политики создали политическую культуру «финляндизации». Они сделали это сами. Во многом, например в переоценке истории и в дискриминации «антисоветизма», они сделали больше, чем смог бы сделать сосед. Для СССР Финляндия была витриной, которую надо было содержать в хорошем состоянии. Она могла стать примером для других. Кроме того, внешнеполитическая «финляндизация» Западной Европы казалась многообещающей, во всяком случае в угрожающих картинах местной оппозиции в Западной Германии в 1970-х гг.

СССР, таким образом, прямо не вмешивался в дела Финляндии, «финляндизация», по сути дела, была домашним продуктом.

Может быть, в игре в кошки-мышки Финляндия выступала в роли Джери, который издевался над большим Томом, как предположил Юрий Дерябин^78, который непосредственно наблюдал за развитием событий.

Возможно, следует сказать, что в период «финляндизации» отношения между Финляндией и СССР с точки зрения их взаимных интересов были очень удачными во многих отношениях. Финляндия понесла, главным образом, лишь моральный ущерб, но и в этом финны были виновны сами, их никто к этому не принуждал. В так называемых «Письмах с мельницы»[79], опубликованных в президентский период Кекконена — что само по себе уникально, — обращает на себя внимание, как Кекконен болезненно реагировал на то, что его патриотизм подвергся сомнению.

Вполне вероятно, что речь шла о неприятии того, что свидетельствовало о том, что его политика действительно была разрушением души финского народа. Следует, однако, считать вероятным, пока не будет доказано обратное, что Кекконен верил в то, что его политическая деятельность была во благо отечества.

Возможно, он действовал искренне даже тогда, когда вмешивался в историографию, возлагая вину за финско-советские войны на Финляндию и возвеличивая Ленина за признание независимости Финляндии.

Одним из наиболее значительных сопутствующих явлений политической культуры «финляндизации» было такое представление об истории Финляндии, которое, особенно на популярном уровне, стало незаметно согласовываться с официальной советской точкой зрения. С этим было связано представление об СССР как о процветающей великой державе, которую не следовало критиковать и система которой основывалась на глубоко демократичном характере.

Этот взгляд на историю не был, конечно, личным достижением Кекконена, во всех своих составляющих он не был даже чисто финским явлением. Послевоенное поколение, которое во всем западном мире переживало леворадикальное пробуждение, повсюду стремилось абстрагироваться от истории и рассматривать прошлое с радикальных, так называемых «безкорневых» позиций. То, что в Финляндии к этому добавилось еще отождествление с легитимными интересами бывшего врага и уничижение собственной истории, в той или иной степени было логичным, так же как маоизм во Франции или терроризм в Германии.

Со времен «финляндизации» Финляндия все еще считается лучшим знатоком России. Для этого, конечно, есть определенные основания. Финляндия занимала одно из первых мест во внешней торговле СССР с капиталистическими странами. Сотни и тысячи финнов работали на строительных объектах СССР, было много и других контактов. Считалось, что финны знали, как следует вести себя с русскими, и благодаря этому знанию они добивались успеха.

В то же время академическое изучение СССР было в Финляндии очень незначительным, и на финском языке практически не издавалась никакая западная научная литература о восточном соседе. Лишь несколько маленьких издательств героически издавали памфлеты и другую литературу, доверие к которой в тогдашней информационной системе Финляндии приближалось к нулевой отметке.

Настоящей революцией среди существующей критической литературы было издание на финском языке «Архипелага ГУЛАГа» Солженицына — вероятно, самого значительного произведения XX века. Это сопровождалось тем, что политики стремились препятствовать изданию, и произведение было напечатано за пределами Финляндии. Зато, например, классическая «История России» Николая Рязановского так и не была издана, хотя была уже не только переведена на финский язык, но и набрана.

Издатели, так же как и газетчики, усвоили истину: лучше не писать об СССР ничего, чем писать такое, что не одобрит сосед.

Со стороны старшего поколения в самоцензуре присутствовали, вероятно, элементы истинного соглашательства: картина Финляндии и СССР времен войны и того, за что в этих войнах сражались, была все еще свежа в памяти, но печальные дела прошлого без надобности ворошить не хотелось. В молодежной среде ситуация была другой. В атмосфере «финляндизации» для нее открылся радикальный, то есть «безкорневой», внеисторический взгляд на недавнее прошлое. Этому способствовал царивший в культурной элите настоящий культ СССР, сопровождавшийся национальным самобичеванием. Антисоветизм считался моральным грехом, и его отождествляли с русофобией и правым экстремизмом. Возникла новая политическая культура, корректность которой предполагала, что определенные вещи вообще не подлежат критике и обсуждению, чтобы не подвергнуть опасности великое общее дело.

Принимая во внимание близость Финляндии к СССР и многочисленность практических контактов с ним, кажется почти невероятным существование в молодежной культурной среде такого явления, как «тайстовство». Его, конечно, нельзя отождествлять с «финляндизацией», но можно предположить, что внешнеполитическая линия Финляндии, политическая культура, образовавшаяся вокруг нее, волна левого радикализма, сотрясавшая все страны Запада, — все это вместе создало основу для этой особенности финской культуры 1970-х гг., которую по ее значимости можно сравнить с движением АКС 1920-30-х гг.

Однако у молодежных движений есть своя история, и в конце 1970-х гг. во всем западном мире начался откат от радикализма предшествующего периода. На это повлияли трудности реального социализма в разных странах от Польши до Дальнего Востока, афганская война и диссидентское движение в СССР.

Пародоксально, что критика «реального социализма» в Финляндии началась в кругах неортодоксальных левых радикалов. Это объясняется тем, что у маленьких левацких групп в политике не было никаких авторитетных позиций, которые они могли потерять. Определенную отдаленность от КПСС все это время сохранял СКДЛ-ДСНФ^80, несмотря на постоянные упреки со стороны братской партии. Постепенно всеобщая вера в советскую систему настолько ослабла, что радикальная молодежь перестала ею интересоваться.

С началом перестройки в середине 1980-х гг. «тайстовство» растаяло, как майский снег, и одновременно стало заметно, что политическая атмосфера в целом тоже изменилась.

Вероятно, одним из главных факторов изменения политической атмосферы была личность президента Койвисто.

На президентских выборах 1982 г. ставленником СССР был Ахти Карьялайнен^81, о чем совершенно беззастенчиво было заявлено в одной из статей «Правды». Однако это не только не помогло, а скорее воспрепятствовало Карьялайнену попасть даже в кандидаты. Президентские выборы проходили в условиях чрезвычайной гражданской активности, что объяснялось тем, что при единогласном голосовании за Койвисто политики не могут протолкнуть черную лошадку (Карьялайнена).

Как президент, Койвисто коренным образом повлиял на политическую культуру тем, что не выставлял себя на первый план. Когда в период Кекконена президент пользовался властью преимущественно единолично, то Койвисто стремился уважать решения других органов и воздерживаться от политики диктата. Он не хотел также, подобно предшественнику, управлять внутренней политикой внешнеполитическими средствами. Сокрушительным нововведением периода Койвисто был приход в правительство бывших внешнеполитических жупелов — коалиционной и сельской^82 партий. Этот явление, предпосылки для которого частично созрели также и в Москве, доказывало, что правление средствами внешнеполитической дискриминации закончилось. Койвисто часто публично высказывался также по поводу истории Финляндии, при этом можно было заметить, что роль Ленина в качестве великого деятеля финской истории померкла и отношение к финским войнам изменилось. Круг замкнулся, когда Койвисто (старый фронтовик и хороший знаток истории) в конце своего второго срока президентства заявил, что политика Финляндии в военные годы была правильной.

Но прежде чем это случилось, политическая культура «финляндизации» в конце 1980-х гг. медленно засыхала. По мере того, как СССР, где царил безудержный культ самовосхваления «развитого социализма», в годы перестройки начал переходить к самобичеванию, в Финляндии стало намного труднее называть кого-либо антисоветским и таким образом убирать с политической арены. Это стало совсем невозможным, когда в конце 1991 г. СССР исчез с карты мира.

Что же касается политической культуры «финляндизации» в целом, то можно сказать, что ее расцвет приходится на 1980-е гг., и вторая половина 1960-х гг. была еще предварительным этапом, а первый президентский срок Койвисто приходился на последующий период. Избрание Койвисто на второй срок произошло уже в условиях новой политической культуры, и к концу его президентства от «финляндизации» остались лишь воспоминания. Она стала историческим явлением, объяснение которого для старшего поколения было вызовом, а разъяснение ее смысла молодому поколению часто казалось почти невозможным, а иностранцам абсолютно невозможным.

ПУТЬ К СТАЛИНИЗМУ

Так что понимать все исторические явления следовало бы так, чтобы из них можно было извлечь уроки.

В 1953 г. Сталин был на вершине славы. На то были причины. Он решительным образом повлиял на достижение победы в самой нелегкой войне в мировую историю, и было совершенно понятно, почему ему было присвоено звание генералиссимуса, которое раньше имели лишь двое русских, в том числе и непобедимый Суворов. К концу жизни он был руководителем великой ядерной державы, а в сфере внешней политики он был лидером так называемого «Восточного блока», в который входило почти полмира. В нем царило такое же единство и гармония, как в советском обществе, иначе говоря, он подчинялся воле одного диктатора, и эта была воля Сталина.

Сам Сталин говорил, что социализм вступил в новую фазу, так как он вышел за рамки одной страны. Это означало новый решительный шаг на пути преобразования всего мира, который ожидала такая же революция против эксплуататорского класса, какая произошла в России.

Мир стал двухполярным, и хотя Александр I довел свои войска до Парижа, Россия тогда не приобрела такого всемирного значения, какое она получила при Сталине.

С другой стороны, победа как в 1815 г., так и в 1945 г. дорого обошлись победителю. В обоих случаях она дала основания к самолюбованию и дистанционированию от Запада. Считалось, что ни в Европе, ни в Америке уже нечему было учиться. Последствия такого самодовольства проявилось как в конце 1850-х гг. в Крымской войне, как и в новой холодной войне 1980-х гг.[83].

Для последних лет Сталина было характерно помпезное возвеличивание и славословие. Творческое мышление подменялось изучением трудов вождя, и каждое его слово воспринималось как знак Божий.

Новая волна террора обрушилась не на классовых врагов, а на так называемые «наказанные народы», к которым относились народы Кавказа, калмыки, немцы Поволжья и крымские татары, которые вынуждены были обживать пустыни Казахстана. Финнов, конечно же, по известным причинам как народ никуда не переселяли, но зато как эвакуированные в Финляндию ингерманландские возвращенцы, так и бывшие в Финляндии военнопленные оказались в лагерях. Помимо политзаключенных, в СССР теперь были миллионы пленных немцев и несколько тысяч пленных финнов. Наказали также собственных военнопленных, так как Сталин заявил, что нет пленных, а есть только предатели.

Сталин умер в тот момент, когда он, вероятно, хотел начать новые чистки. Новые тяготы обрушились на деревню, что в некоторых районах стало причиной голода.

Однако смерть вождя вызвала невиданную волну скорби, которая в психологическом плане была очень интересна. Как известно, убийца, который убивает одного человека, вызывает отвращение и ненависть, который убивает сто человек, вызывает восхищение, а который убивает миллионы, заставляет народ плакать от радости и возбуждения, не говоря уже об интеллектуалах.

Как бы то ни было, вскоре после смерти Сталина с культом было покончено. Издание собрания сочинений вождя было прекращено на 13-м томе, и политзаключенных стали выпускать из лагерей и тюрем. Новое руководство, казалось, сидело на двух стульях, одновременно и одобряя, и отрицая культ Сталина.

Лишь в 1956 г. началась так называемая десталинизация. XX съезд КПСС принял постановление «О преодолении культа личности и его последствий». Уже само название говорило само за себя. В нем, как и в соответствующем документе ЦК, подчеркивалось, что партия никогда не сходила с правильного пути. Генеральная линия партии всегда была правильной и будет такой впредь. Партия так же непогрешима, как папа римский. «Ошибки» допускали отдельные личности, что объяснялось тем, что достижения социализма стали соединять с личностью Сталина, хотя на самом деле заслуги принадлежали партии. На это повлияли также некоторые субъективные факторы, которые непосредственно были связаны с личностью Сталина.

Так называемая «десталинизация» не затронула основ сталинской системы. Согласно ей, «ликвидация эксплуататорских классов» была действительно необходимой и правильной мерой. Новое и совершенное социалистическое общество смогли построить уже к 1936 г. Внешняя политика СССР всегда была правильной, отражавшей объективные интересы всех трудящихся мира и т. д. Естественно, что сталинская конституция 1936 г. до 1977 г. сохранилась без изменений. «Десталинизация» продолжилась на XXII съезде КПСС в 1962 г., когда Хрущев в так называемом «секретном докладе» раскрыл некоторые сведения о том, в каких огромных количествах Сталин уничтожал верных коммунистов. Это, естественно, было непростительной «ошибкой», и тело Сталина вынесли из Мавзолея. Для затуманивания истинной роли Сталина начали усиленно раздувать культ Ленина, что в свое время начал Сталин. Однако любому критическому наблюдателю было ясно, что советская система была прежде всего делом рук Сталина, точно так же как было ясно, что ее ближайшая история была диктатурой Сталина. Толкование истории по «Краткому курсу» сохранялось, по сути дела, до самой перестройки. Важнейшим отличием было то, что имя Сталина было почти совсем забыто, хотя его заслуги и превозносились.

После падения Хрущева власть вскоре перешла к Брежневу и его ближайшему окружению, которое относилось к поколению 1937 г. Эта когорта получила образование в советское время и сделала карьеру во время бурных лет первой пятилетки и коллективизации. В 1937 г. она сменила своих начальников, которые стали жертвами чисток. В целом новые властители активно участвовали в критической кампании весны 1937 г., предполагавшей чистки и ликвидации. Основу их мировоззрения составлял «Краткий курс», и они воевали с именем Сталина. Его представители заполнили ЦК и Политбюро и ушли из власти на пенсию или в могилу лишь в конце 1970—80-х гг. В эту когорту входили как Суслов и Пономарев, так и другие идеологи, мышление которых не изменилось с тех пор, когда Сталин в 1930-х гг. написал «Вопросы ленинизма». В этом не было ничего странного, так как марксизм-ленинизм предполагал, что истина в основном уже известна.

Брежневское поколение испытывало явный интерес к сталинизму, которому они были всем обязаны и в создании которого они участвовали. Вернуть славу и честь Сталину хотели начать в 1969 г. к его 90-летию. Но от этого пришлось отказаться из-за реакции в «братских странах». Однако без особого ажиотажа наследие Сталина все-таки сохраняли. В действительности Сталин и то, что он представлял, было очень популярно, хотя его имя и нельзя было прямо упоминать. С точки зрения диалектики в этом не было проблемы, так как она предполагала единство противоположностей, однако с точки зрения нормального человека ситуация была шизофреничной.

Кимо Рентола сравнивал наследие сталинского террора в КПФ с инцестом. Это была грязная тайна внутри семейного круга, о которой знали, но о которой нельзя было говорить.

Коммунизм часто сравнивают с религией, и это сравнение во многом справедливо. Для великого дела можно пожертвовать всем, не теряя веры и не спрашивая о численности жертв.

И тем ужаснее был момент осознания того, что все на самом деле было совсем другим, чем казалось. Героизм оборачивался преступлением, величие трагикомедией, а идейность легковерием.

Как уже говорилось, Сталин высоко ценил веру. В «штабе» партии не было места «маловерам». Подобные моменты искушения, сомнения, как известно, были присущи всем верующим, святым и даже самому Христу. Правомочность коммунизма в конечном итоге носила потусторонний характер: коммунистического общества еще нет, но в будущем оно будет построено, и именно благодаря этому все жертвы оправданны, и ни одна из них не будет слишком велика.

Согласно этой логике, тайстовская молодежь пренебрегала жертвами сталинизма и даже не очень интересовалась ими, ведь они относились к прошлому, а сейчас локомотив социализма был на пути к будущему.

Несмотря на величие цели, и самых верных сталинистов иногда посещали сомнения.

Тойво Антикайнен, вернувшись после Зимней войны в СССР, удивлялся тому, что там происходило: офицеры щеголяли в форме, в Стране Советов появились классовые различия. Однако самым странным было то, что ряды его друзей поредели. Получивший международную известность во время судебного процесса «северный Димитров» пытался понять, в чем дело, но вскоре погиб в авиакатастрофе.

Даже Маури Рюомя, который, вероятно, лучше других известных финнов отвечал сталинистским критериям, в 1941 г. написал письмо, в котором отрекся от политики Москвы. Однако очень скоро он вернулся в ряды верных сталинистов.

Инкери Лехтинен, которая в годы террора потеряла отца и двух мужей и, как принято было, вынуждена была отречься от них, хотела выйти из партии, когда из Москвы пришло известие об осуждении ошибок Сталина. Ее считали благочестивой, как монахиню, и напрасно было предполагать, чтобы она цинично осудила своих близких. Миллионы людей в СССР были вынужены отрекаться от своих близких, и трудно сказать, с каким настроением это делалось. Иногда мотивы, очевидно, были такими же, как у военнопленных: в силу необходимости можно было сказать что-то, чтобы сохранить жизнь.

В целом в кругах КПФ очень не хотели говорить о сталинских чистках. Нетрудно догадаться, что во многих случаях это было обусловлено тем, что они сами сложили оружие перед партией и осудили товарищей либо перед их ликвидацией, либо после.

Как отметил Кимо Рентола, вопрос о терроре в КПФ принял гигантские размеры. Жертв было не несколько дюжин, а тысячи, и среди них все имели знакомых или родственников.

В 1960-х гг. в руководстве КПФ власть ушла из рук сталинистов, но после этого они организовали партию в партии в духе подлинного ленинизма. Неудивительно, что они постоянно пользовались поддержкой Москвы. Ведь сталинистское крыло построило свое существование на верности, интересы Москвы, то есть «магическая» генеральная линия, были для него тем же самым, что и свои, а также интересы всего прогрессивного человечества. Этим людям не надо было предавать страну, они верили, что, служа Москве, они наилучшим образом служат ей. Такая великая вера в гармонию национальных интересов разных стран позднее проявилась разве что среди сторонников ЕС.

Сталинисты состарились в 1960-х гг., и в «Helsingin Sanomat» была опубликована карикатура на революционеров в «инвалидных колясках», которые могли попасть на баррикады, если бы их туда подняли. Но в конце 1960-х — начале 1970-х гг. в партию пришло много молодежи, которая нашла духовное пристанище именно в сталинистском крыле партии, которое до сих пор не согласилось отчитаться о сталинизме.

Брежневский СССР в значительной степени основывался на сталинистской идеологии, которую он облекал в одежды ленинизма. Слово «сталинизм» не было в употреблении, и официально говорилось, что такого «изма» и быть не могло, существовал лишь научный социализм и его реальное воплощение. Это был один из способов сказать, что в ленинизме речь шла именно о сталинизме.

В Финляндии интеллигенция вначале была довольно наивной или, если сказать прямо, — вульгарной. Рауно Сетяля в 1970 г. опубликовал произведение «Исповедь неосталиниста». Сам он хорошо знал дело, и его произведение превозносилось в соседней стране без упоминания названия, которое считалось ошибочным.

Брежневизм, как было сказано, был настоящим постсталинизмом, который отличался от своего прообраза прежде всего масштабом применения открытого насилия. Это можно объяснить структурным насилием, которое делало невозможным настоящую гражданскую активность. В атомизированном обществе у личности не было никаких возможностей против тоталитарного государства.

Реальный социализм, конечно, в определенный период пользовался у народа довольно значительной популярностью. Так, казалось, обстояло дело в начале 1960-х гг. Популярность, вероятно, могла основываться на описанном Александром Зиновьевым факте, что социалистическая система тогда предлагала легкую и надежную жизнь почти всем. Роскоши не было, но нормально существовать можно было, почти ничего для этого не делая. По мнению Зиновьева, для простого человека это было почти райским существованием, которое давало возможность реализовывать самого себя, не утруждая никаких своих способностей. Некоторые представители интеллигенции начали критиковать систему в середине 1960-х гг., выступая тогда еще за «подлинный социализм» и против искажений «реального» социализма. Имеющиеся материалы показывают, что вера широких слоев народа в будущее реального социализма серьезно пошатнулась лишь в середине 1970-х гг. из-за продовольственного кризиса.

Брежневское общество было однообразно серым. В нем вряд ли можно было найти что-нибудь красочное, кроме пышных военных парадов, если можно считать их таковыми. Печать была заполнена восторженными эпитетами и превосходными степенями, которые функционеры использовали со всей изобретательностью для самовосхваления, но будни были однообразными и унылыми, как их ни восхваляли.

В начале 1970-х гг. в Финляндии случилось почти невероятное: студенты стали лавинообразно поддерживать постсталинистский брежневизм. Они нашли в нем источник света и воодушевления и в эйфории бросились вместе с коммунистами безоглядно поддерживать линию Москвы и в качестве лозунга взяли слова Куусинена начала 1920-х гг. Тогда он сказал, что «безоговорочная поддержкам СССР является критерием каждого настоящего коммуниста».

Возведение некритичности на пьедестал не могло не напоминать девиза, написанного на ремне эсэсовцев Unsere Ehre heisst Treue («Вера — наша честь»).

Что могло стать причиной такой некритичной лавинообразной популярности, которая вскоре перевернула как сознание студенческих кругов, так и всю культурную жизнь Финляндии? Может быть, в реальном социализме наступил значительный прогресс? Может, были предложены новые общественные инновации или произошли удивительные экономические чудеса? Может, социалистический лагерь показал свое превосходство в устройстве межгосударственных отношений?

Ничего подобного не произошло. Произошло, скорее, обратное. Выдвинутая в 1961 г. программа строительства коммунизма потерпела явное фиаско, и о том, чтобы обогнать Америку в чем-либо, кроме производства вооружения и некоторых видов сырья, а также в некоторых отраслях тяжелой промышленности, не говорилось больше ничего. «Социалистический лагерь» был расколот: на советско-китайской границе стреляли и боялись полномасштаных военных действий. Чехословакия оставалась в социалистическом лагере лишь с помощью танков. Интеллигенция в СССР вообще относилась к социализму, в том числе советскому, критически. В начале 1970-х гг. невозможно было представить советского человека, которого бы уважали в интеллигентских кругах и который бы одновременно был фанатичным приверженцем генеральной линии партии и готов был подписаться подо всем, что исходило со Старой площади. Ирония состоит в том, что в Финляндии в середине 1970-х гг. таких людей были тысячи, и в культурных кругах легко было прослыть умным человеком, цитируя речи Брежнева или передовицы «Правды», которые, благодаря газете «Tiedonantaja», можно было читать на финском языке. Для этого не требовалось даже изучать русский язык.

В так называемом «тайстовстве» бросается в глаза неожиданный рост популярности брежневской идеологии и необычная некритичность ее сторонников. Теперь «тайстовство» сравнивают с АКСовством, и, конечно, определенное родство трудно отрицать. Однако «тайстовство» при всей своей некритичности еще более неразумно, чем его предшественник, и, кроме того, явно настроено на служение чужой власти и подчинение ей. Такого нельзя было сказать про АКС, хотя у финских ультраправых в целом были симпатии в отношении как Германии, так и Италии, и центральная криминальная полиция следила за ними.

Если принимать во внимание непопулярность идеи коммунизма в академическом мире в 1940-50-х и даже начале 1960-х гг., непонятно, почему она вдруг стала популярна тогда, когда, с точки зрения специалистов, она, казалось, уже изжила себя. Со стороны кажется, что студенческая молодежь Финляндии утратила духовные способности и у нее наступило помрачение разума, Verniehtung des Verstandes, которое в Германии предшествовало приходу Гитлера к власти.

С 1950-х гг. молодежь не особенно интересовалась политикой. Обветшавшие патриотические лозунги, по представлениям того времени, больше угнетали, чем вдохновляли, а поддержка коммунизма была убедительным признаком духовной темноты.

В Финляндии, как и во многих других странах, свет искали в аналитической философии. В Англии она была средством борьбы демократии против тоталитаризма, о чем свидетельствует сокрушительная критика историзма Карлом Поппером. В чистом виде суровый логический анализ можно было применять и в других целях. Бертран Рассел, чьи произведения переводились и на финский язык, доказывал разумность пацифизма и бессмысленность сексуальных табу.

Прямое влияние философии логического анализа прослеживалось в литературном модернизме, который отмежевался от устремлений в духе романтизма и классицизма предыдущего поколения. Литературный модернизм был аполитичным, но именно он был духовной почвой для культурного радикализма 1960-х гг., который затем вылился в неосталинистское «тайстовство».

После эгоцентичного модернизма и гедонизма 1950-х гг. молодежь все больше увлекалась разъясняющим мир обществоведением.

Ристо Алапуро обратил внимание на то, что вошедшая в моду в Финляндии в 1960-х гг. социология играла особую роль в зарождении молодежного радикализма. В то время социология особенно занималась изучением масс. Личность с точки зрения науки не была в почете, она сама по себе была совершенно ничтожной величиной, так как общественные закономерности осуществлялись лишь на уровне масс. При изучении мнений в качестве объекта исследования брали большой представительный объект (множество), в котором было около тысячи человек. Общественные науки также были очень заинтересованы в измерениях и хотели, чтобы результат был по возможности «точным». История как наука в той ситуации по сравнению с общественными науками оказалась оттесненной на задний план, ведь она была в состоянии лишь конструировать «конструктивные целостности» и выявлять ход событий, которые, согласно новым взглядам, не относились даже к сфере науки, по своему характеру не были повторяющимися.

Социология же утверждала, что она является наукой о закономерностях общественного развития. На основе общественно-научного мышления было просто понять, что личность была продуктом своего общества и что, если хотели, чтобы она изменилась, необходимо было изменить общество. Человек «жил в системе», как сказал Ханну Таанила, а систему можно было изменять. Если хотели радикальных преобразований, то «систему» нужно было менять радикально. На популярном уровне это можно было выразить лаконично: ничего не изменится, если не изменится все.

В 1960-х гг. популярность «реального» социализма среди финской молодежи не была очень высока. Наоборот, коммунистическое молодежное движение шло на убыль, и оно не имело отклика в студенческих кругах. Зато с середины десятилетия очень популярны стали так называемые «новые левые», в основе идеологии которых были различные социологические теориии, в частности, мысли молодого Маркса об отчуждении человека от капиталистического общества и о преодолении этого отчуждения.

Вскоре многих заинтересовала оптимистическая информация, поступавшая из Китая, где культурной революции удалось стремительными темпами создать нового человека, который в своем совершенном обществе был совершенно счастлив, как следовало из насыщенных фактами репортажей шведа Яна Мюрдаля.

Есть какая-то ирония в том, что критическое мышление, которое способствовало преодолению груза традиций, помогло подвергнуть сомнению все прежние истины, не остановилось на критике, а активно искало и нашло новые «истины», к которым можно было безопасно причалить. Речь шла о старом тоталитаризме, который в какой-то степени увлек финскую молодежь уже в межвоенные годы, но тогда еще не в марксистской форме. Речь шла об иррационализме, замаскированном под рационализм. Как говорит изучавший радикализм Французской революции Дж. Л. Тэлмон в своем произведении «Тоталитарная демократия», подобный радикализм считает, что существует лишь одна-единственная подходящая система, которая могла бы быть реализована, после того как в обществе будут уничтожены все такие черты, которые не продиктованы разумом и пользой. В обществе царила бы гармония, если бы люди были такими, какими они должны были быть и какими бы они и были, если бы условия существования были правильными. Если же люди не соответствовали этому идеалу, то их можно было бы склонить к этому насильно и угрозами, не нарушая, однако, принципов демократии. При правильных условиях противоречие между спонтанностью и принуждением исчезло бы, а вместе с ним и необходимость принуждения. Вообще-то, вопрос стоял не о том, можно ли заставить людей быть счастливыми, а о том, что они и сами — в силу своего врожденного разума — хотели именно такого принуждения, возможно, сами не понимая этого. В школе Руссо «всеобщая воля» (volonte generale) означала не точку зрения неграмотного большинства избирателей, а то, что людям, по сути, надо было хотеть.

Тоталитаризм в такой старой классической форме, равно как и его критика, существовали уже полтора века. В Финляндии такой критикой пренебрегали, поскольку в ней не было нужды. Характер системы соседа многим возрастным группам был ясен и без нее. А новые возрастные группы были еще на подходе.

В 1960-х гг. учиться пришли так называемые «большие возрастные группы», которые во всем западном мире оказались восприимчивыми сторонниками разных радикальных и квазитоталитарных движений. Общим для них было то, что их поколение совершило, говоря по-фрейдистски, отцеубийство, отрицая заслуги достижений военного поколения, то есть своих родителей.

В Финляндии это направление достигло своего логического завершения, когда значительная часть учащейся молодежи восприняла лозунг «Вперед, по пути, указанному Куусиненом!».

Ажиотаж на пути Куусинена начался в 1970-е гг., когда на него встало много людей. Тогда речь часто шла лишь о полушутливом словесном радикализме, но через несколько лет на нем оказались уже серьезные молодые люди, которые с пафосом клялись в верности марксизму-ленинизму и советскому реальному социализму. О Сталине перестали говорить, когда заметили, что название книги Рауно Сетяля в соседней стране не одобрили. Но это не меняло сути дела: тот, кто поддерживал советский реальный социализм, должен был поддерживать в отдельности Сталина, который был существенной частью системы и даже, по мнению его сторонников, был неотделим от нее.

Так называемое тайстовское студенческое движение, а вслед за ним вскоре и значительная часть культурной жизни всей Финляндии превратились в своеобразную пародию, высмеивать которую было бы легко и весело, если бы оно не было таким печальным и устрашающим. Чтобы надеяться на извлечение из этого урока, следует понять, что для большей части молодежи это было делом, которое их искренне воодушевляло и которое взывало как к разуму, так и к чувствам.

Несколько слов о том, как это движение само представляло свою программную базу и какие понятия оно использовало, рассказывая о себе в наиболее взвешенных и уравновешенных текстах.

В 1975 г. финскому социалистическому движению исполнилось 70 лет, и Социалистический студенческий союз (СОЛ) в своей резолюции заявил:

«Студенческий союз может с гордостью и с полной ответственностью отметить, что он стал продолжателем лучших традиций

социал-демократического объединения студентов и Академического социалистического общества (АСО). Став последовательным демократом и борцом за свободу и пропагандистом марксизма, СОЛ продолжил начатую ими работу».

В честь юбилея председатель Рейо Карлмакурки опубликовал в газете «Soihtu» статью. В ней он писал, что как Социал-демократический союз студентов (СДСС) начала века, так и основанное в 1920-х гг. Академическое студенческое общество и СОЛ придеживались одной линии и, в частности, решительно поддерживали дружеские связи между Финляндией и СССР. С историей СДСС были тесно связаны имена Отто Куусинена, Юрье Сиролы, Эдварда Гюлинга и Ээро Хапалайнена.

Об ужасах 1937 г. Рейо Карлмакурки упоминает лишь в связи с тем, что АСО был исключен из СДПФ. Зимнюю войну он обходит молчанием, упоминая лишь, что «во время нового антисоветского военного конфликта» многие функционеры АСО сидели в тюрьмах и лагерях. Некоторым, однако, удалось бежать в СССР, где «они действовали на благо АСО, мира и дружбы с СССР».

Как вынужден был отметить Калмакурки, значение студенческого коммунистического движения в студенческой молодежной среде в послевоенный период было несущественным: «В пассивном политическом студенческом движении значительную политическую роль играл лишь ультраправый Академический союз свободы, наследник запрещенного АКС».

Ход истории нельзя повернуть вспять, и тайстовской волне нашлось убедительное научное объяснение. Оно было связано со всей историей прогрессивного развития человечества, и этим объяснялось: «Неотвратимое изменение расстановки сил в пользу социализма в 1950-60-х гг. и кризис политики холодной войны стали объективной основой для радикальных процессов в молодежной среде, что затем создало основу новому подъему студенческого движения». К сожалению, объективная истина не сразу и не полностью открылась массам, и движение не восприняло марксизм-ленинизм.

Карлмакурки жаловался на то, что в студенческом движении вначале играли значительную роль такие личности, как Эле Алениус^84, что были опубликованы «глупые программные статьи о превращении в лом всяческих ценностей» и делались нападки на СССР. Какой-то наглец осмелился даже написать, что он поверил бы, что в Финляндии надо будет менять систему лишь после того, как «финские бабы поедут за рождественскими покупками не в Стокгольм, а в Ленинград».

Однако в начале 1970-х гг. был найден правильный путь, и количество членов начало быстро расти. Правда, в Раю все время подстерегал змей. Он действовал даже внутри самой партии против ее генеральной линии, точно так же как в свое время, согласно «Краткому курсу», происходило в КПСС. Вредители нагло утверждали, что они «обновляют» марксизм-ленинизм: «В поддержку этой так называемой линии на обновление праворевизионистское крыло и некоторые руководители ДСНФ заискивали перед студентами и интеллигенцией. Студенчество и интеллигенцию, а также их организацию СОЛ-ССС намеренно использовали в качестве орудия в руках обновленческого движения. Это предполагало подчеркивание положения интеллигенции как таковой и даже пренебрежение воспитанием верной рабочему движению и марксизму-ленинизму интеллигенции. Пренебрегали также идеологической борьбой за основы марксизма-ленинизма…»

В свое время, конечно, трудности были успешно преодолены, и в 1975 г. СОЛ — ССС, по словам своего председателя, был самой крупной политической студенческой организацией Финляндии, насчитывавший около 5500 членов. В нем было 40 коллективных членов, и он действовал даже в средних учебных заведениях. СОЛ — ССС был активным также и на уровне государственной политики, у него были тесные связи с прогрессивной интеллигенцией, и он издавал так называемую «Черную книгу», «свидетельства» которой были собраны выдержки из университетских учебников. На их основании требовали запрета обучения в антисоветском духе и преклонения перед империализмом. Таким образом, студенты требовали цензуры своих учебников и призывали соседнюю страну быть гарантом своих требований. Согласно пояснению СОЛа, как Парижский мирный договор [85], продиктованный когда-то Финляндии, так и Договор о дружбе, сотрудничестве и взаимопомощи служили уничтожению антисоветизма в Финляндии, и студенты хотели контролировать соблюдение этих договоров.

В своей идеологической работе СОЛ — ССС стремился активизировать критику буржуазной и реформистской идеологии. В то же время это означало бдительную защиту марксизма-ленинизма от всякого рода отклоняющихся и искаженных идеологий, как учил молодежь Ленин», — писал Карлмакурки, ссылаясь на действительно сформулированную Лениным в 1903 г. резолюцию.

Имя Сталина Карлмакурки не упоминал вовсе, хотя, по сути, на протяжении всех 1970-х гг. СССР твердо стоял на сталинских позициях, и вся речь Карлмакурки со всеми ортодоксальным акцентами была как бы взята из «Краткого курса».

Маркс в свое время сказал, что история повторяется первый раз в виде трагедии, а второй раз в виде фарса. Финская борющаяся интеллигенция в 1970-х гг. осмелилась вступить на проторенную дорожку.

Таким образом, имя Сталина избегали упоминать, но зато СОЛ — ССС почитал Куусинена и клялся идти по указанному им пути. Этот путь был грязным и извилистым и в свое время уже дважды приводил в тупик. Но тем не менее разговоры о «пути, указанном Куусиненом», не были пустым звуком. Студенты действительно принялись осуществлять его тактику, разработанную для КПФ. На основе документов архива Куусинена можно заметить, что эта тактика предполагала вцепиться зубами в буржуазную Финляндию с помощью СССР. Чтобы заткнуть рот тем, кто стал бы говорить о войнах Финляндии, можно было использовать государственные договоры и закон о запрете военной пропаганды. В силу известных причин Куусинен и многие другие товарищи со своей стороны избегали воспоминаний о том времени.

Отношение тайстовцев к войнам Финляндии было резко отрицательным, ведь они во всем поддерживали точку зрения Москвы.

К сожалению, во время войн «прогрессивные» круги Финляндии не смогли ничего сделать в интересах Москвы. Несколько незначительных случаев саботажа и небольших вооруженных выступлений — это было все, что могла продемонстрировать КПФ. Для объяснения смысла истории следовало все же подчеркнуть необычную ценность этих дел. Так было создано, хотя бы на фиктивном уровне, финское «движение сопротивления». Это направление породила «группа сопротивления» из художественного произведения, написанного Калеви Сейлоненом.

Тайстовская новейшая история получила свое логическое воплощение в пиркальской брошюре^86, которая использовалась в качестве учебного пособия. Соглано ей, Финляндия в 1930-х гг. тоже была «фашистским государством», а СССР оплотом прогрессивных сил. Эта брошюра, по большей части, была скопирована из финноязычного учебника истории, изданного в Петрозаводске.

Более совершенных результатов тайстовская историография истории Финляндии не достигла и, вероятно, не могла достичь. Ведь ее основной целью было показать связь с московскими концепциями.

В этом плане гораздо существеннее и интереснее было то, что академическая историография ответила на вызов политики тем, что, приспосабливаясь к взглядам и нуждам могущественного Советского Союза, она отрицала прошлое, чтобы высветить современность и написать так называемую виг-историю^87, в которой прошлое освещалось бы в свете линии Пааси-киви — Кекконена.

В межвоенный период Финляндия вела героическую борьбу против массовой культуры. Она была продолжена в 1950— 60 гг. и закончилась почти тотальным поражением на рубеже 1990-х гг.

Средствами борьбы были цензура, налог на развлечения, всеобщее порицание, программная политика на радио, школа, воспитание и т. д.

В соответствии с этим представлением человека пытались поднять из животного состояния на более высокую ступень, используя понятие Эйно Кайлы, вплоть до «высокодуховной жизни». Потребности и способности человека пытались выстроить в соответствии с иерархией ценностей, в которой стремление к истине, доброте и красоте составляли ядро культуры духовного развития. Основной идеей массовой культуры в противовес этому было дешевое развлекательство, которое было нацелено на удовлетворение низших духовных и чисто физических потребностей.

В Финляндии в сфере литературы и публицистики «животное», то есть зверя в человеке, с 1917 г. до послевоенного периода олицетворял Советский Союз. Такой же анималистичности следовала та чувственная гедонистическая массовая культура, которая процветала особенно в англосаксонских странах, и связанная с ней упадническая культура, которая была на все готовым союзником Литвинова и его культурного фронта, а через него и Сталина.

Однако после войны вдруг обнаружили, что из СССР исходило скорее дисциплинированное классическое искусство, у которого, правда, был китчевый и культличностный характер, не имеющий намека на развратное жизнепоклонство. Советский человек выглядел скорее аскетом, почти роботом.

В начале 1960-х гг. в Финляндии пошли на уступки массовой культуре: сначала начали непрерывно передавать легкую музыку по музыкальному радио, а затем отказались от цензуры описаний половой жизни и, наконец, начали поддерживать и награждать различных заслуженных представителей массовой культуры. Радикализм 1960-х гг. усвоил максиму о том, что источником ценностей является количество удовольствия, на его качество не стоит обращать внимание.

В 1970-х гг. оказались во встречном потоке.

В культурной жизни тайстовство в полной мере освоило соцреализм, который боролся с «массовой культурой» так же яростно, как в межвоенный период финские культурные гуру. Как отметили Горький и Жданов в 1934 г., лишь умирающий класс нуждался и производил искусство, задачей которого была лишь сенсация и «героями» которого были бандиты и полицейские, проститутки и бродяги с окраин. Социалистический же реализм был продолжателем всего того лучшего, что создали предшествующие мировые эпохи, и сам теперь шел в авангарде развития.

В Финляндии «работники культуры» с удовольствием воспринимали все, что шло из СССР, начиная с агитпропа, но часто резко отрицали англосаксонсую гниль.

Коротко подстриженный, чисто одетый тайстовский идеальный тип прекрасно понимал советский милитаризм и прогрессивную внешнюю и внутреннюю политику СССР, поддерживал его идеалы и классическую культуру, понимал политику цензуры и ограничения свободы слова, но ужасался подобным же вещам, которые были связаны с прошлым своей страны. Причина этого была понятна: «формально» они казались одинаковыми, но «по сути» были противоположными.

Тайстовская молодежь уничтожала зло из своей среды, проецируя ее на всю абстрактную «буржуазию», в какой бы стране и когда бы оно ни проявлялось. Сама же она во многих случаях опасно напоминала буржуазию и осознавала это. От ее грехов легко было избавиться, отождествившись с рабочим классом, конкретно — с его сознательным передовым отрядом. Этот фокус удался Ленину и мог быть легко повторен.

Классовая политика была хороша своей простотой. Нужно было быть лишь достаточно классовым, что означало то, что надо было действовать по возможности решительно по отношению к идеологическому противнику.

Нет такого большого зла, которое не стало бы донором, служа классу: жадность, мстительность, зависть, ненависть, жестокость, почему бы и не распутство, лень и трусость? Сами по себе эти качества не служили великому делу больше других, но что в этом мире не было «само по себе» совершенно ничем? Все было относительным и должно было быть соотнесено с Классом и его всемирно-историческим маршем, который в Финляндии происходил под руководством покойного Куусинена.

Так называемый квазирелигиозный характер тайстовства был ясен каждому, кто имел возможность лицезреть его. Уместно спросить: разве это не было ответом на те проблемы, решать которые общество и школа предлагали на основе финской религии, возникшей на основе катехизиса Лютера?

Примирение с Россией (под которой подразумевался Советский Союз) во внутренней политике означало интеграцию коммунистов с обществом.

Это произошло в соответствии с дарендорфскими общественными теориями^88, в которых Кекконен хорошо разбирался. Теперь, когда коммунисты ассимилировались в обществе, когда они несли ответственность вплоть до правительства, их уже нельзя было использовать для олицетвотрения зла. Они больше не были «рюсся», а русских уже нельзя было дъяволи-зировать, а буржуазия, выступая в качестве партнера, больше не могла олицетворять для коммунистов то абсолютное зло, уничтожение которого означало бы конец всего зла в мире.

Это был тот путь спокойного мелкобуржуазного развития, который все время представляла таннеровская социал-демократия. Марта

Салмела-Ярвинен^89 не зря назвала свою вышедшую в 1960-х гг. книгу своих воспоминаний «Мы все не безгрешны». Для того времени это было довольно смело и хлестко.

Ристо Алапуро отметил, что как в 1930-х, так и в 1970-х гг. общественное развитие и студенческое движение шли в противоположных направлениях.

В 1920-х гг. студенческая молодежь стремилась к (или во всяком случае, проповедовала стремление) к интеграции рабочего класса с обществом. Когда же в 1930-х гг. это осуществилось, то та же самая студенческая молодежь выступила против.

В 1960-х гг. студенты поддержали интеграцию коммунистов в общество, но когда их большая часть стала интегрироваться в общество, то тайстовцы яростно выступили против этого.

Студенческая молодежь была заинтересована не в том, чтобы сделать общество лучше, а в том, чтобы сделать его совершенным. Мнимое «лучшее» всегда является врагом реального хорошего.

По подобной схеме развивался молодежный радикализм на Западе, но Финляндия шла своим путем. Как отметил Ристо Алапуро, во Франции и в Италии, как и в Финляндии, была сильная коммунистическая партия. В этих странах была своя студенческая революция. В Финляндии коммунисты и студенты нашли друг друга, а во Франции нет. Разница, как считает Алапуро, заключается в том, что в Финляндии 1960-е гг. были для многих анализом травмы 1918 г. Мы можем согласиться с этим и добавить, что упомянутая травма и своеобразное отношение Финляндии к России влияли на историю Финляндии с начала независимости и придавали ей свои специфические черты.

Однако далеко не все были готовы объявить о своей неполноценности и довольствоваться такой ролью. Для сталинизма, а вслед за ним и для тайстовства признания Марты Салмела-Ярвинен в том, что все «не без греха», было как красная тряпка, как пощечина самым святым истинам марксизма-ленинизма.

7. ПЕРСПЕКТИВЫ ТРЕТЬЕЙ РЕСПУБЛИКИ

ФИННЫ, СТАЛИН И ИСТИНА

Отношение финнов к Сталину можно кратко охарактеризовать тем, что оно было таким же, как их отношение к истине.

В довоенное время, в годы войны и в конце 1940-х гг., когда финская культура отвергала «неодемократию», отношение к сталинистскому понятию истины было безусловно отрицательным. Финны смогли наглядно и ощутимо убедиться в том, что рабство оставалось рабством и тогда, когда его называли свободой, война была войной, а мир был миром вне зависимости от того, в какой упаковке это предлагалось. Также независимость была независимостью, а зависимость зависимостью, сколько бы ни говорили о «добровольном и честном союзе», о «демократической республике» и об объединении родственных народов. И, наконец, честные люди всего мира думали то, что думали, независимо от того, что СССР всех их объявил своими сторонниками. Так же было и в Финляндии. Следует отметить, что к тем, кто поддерживал коммунизм, искренне верил в него, не относились доброжелательно или с симпатией как к заблудшим. Как сказал Исай Берлин, людей, верящих в такое безрассудство, считали тем более опасными, и, кроме того, не было никакой особой причины верить в их добрые намерения, принимая во внимание, какова была в действительности программа коммунизма как в восточной стране, так и в Восточной Европе и какова она была бы в Финляндии по обещаниям Куусинена и Эйкия.

В 1950-х гг. произошел прорыв в мышлении. Поколение сердитых молодых людей, нигилистов (как Базаров Тургенева), восприняло релятивизм в «абсолютном» значении (ссылаюсь на Исайя Берлина) и стало применять его при анализе прошлого и настоящего Финляндии. Согласно такому подходу, отношение СССР к разным проблемам было априори такими же правильными и справедливыми, как и собственно финское, по сути, даже гораздо больше, так как финны не должны были забывать о реальном соотношении численности населения, которое составляло 1:50. При благосклонном отношении Кекконена это мышление стало своеобразным краеугольным камнем государственной идеологии.

Финское обывательское политическое мышление перед войной было в значительной степени «бинарным»: оно видело лишь истину и ложь, правильные и неправильные возможности и вряд ли признавало целесообразность добродетелью.

Во время войны-продолжения сотрудники Государственного информационного центра пытались научить финнов думать реально-политически, как это делалось везде: политическая система Германии была ее внутренним делом, и финнов это не касалось. Для них было важно лишь то, что она была врагом их врага.

Мысль о разных равноценных действительностях, в том числе, и действительности Сталина — стала у финнов популярна благодаря позитивизму и тезису верификации (центральным понятием философии логического позитивизма был тезис верификации, согласно которому имеющими смысл считались лишь те утверждения, содержание которых можно было конкретно подтвердить. Например, существование Бога не относилось к таковым.)

Она возникла как реакция нигилистов на «устаревшее» и «непонятное» мышление (точно так же как, по мнению футуристов, классическая культура была устаревшей). Вместо истины, доброты и красоты хотели изобрести что-нибудь новое — и кто мог утверждать, что это было бы лучше или хуже, чем какие-нибудь другие ценности. В сущности, истины, добра и красоты можно было, вероятно, достичь и диалектическим путем, то есть максимализируя ложь, зло и уродство.

Усвоив релятивизм, молодежь была готова на популярном уровне воспринимать монистическое заблуждение, подразумеваемое Исаем Берлиным. Подлинно сталинистская мысль о мире как о качелях, согласно которой у каждого поступка есть своя этическая ценность, и прогрессивность уравновешивается таким же количеством реакционности, в 1970-е гг. была довольно быстро усвоена большим послевоенным поколением. Великая идея предыдущего десятилетия о приоритете социальных процессов была хорошей почвой для нее.

Если рассматривать исторические процессы с этих позиций, то можно отметить, что с точки зрения ожиданий и результата все имеет свою цену. Что же касается соотношения двух равноправных истин, как, например, борьбы красных и белых в 1918 г., худшей стороной была та, которая стала причиной большего числа смертей, и та, чье количество зла можно подсчитать.

Если же принять «прогрессивную» точку зрения и предположить, что прогресс был на стороне красных, как это делалось в 1970-х гг., баланс изменится самым решительным образом.

Если же считать, что прогресс имеет безграничную ценность, то все преступления, совершенные во имя прогресса, станут благими делами, а злом станет лишь отсутствие бесцеремонности.

Отношение к Сталину и в других вопросах означало отношение к истине. Кроме официальных истин, русские придумали такую вещь, как «жизненная правда» или «народная правда». Народ всегда знал, по крайней мере, на каком-то уровне, что ложь есть ложь. Народ Финляндии тоже знал, что действительность войны не была рунеберговской, но также хорошо он понимал, что она не была и сталинистской.

Положение интеллигенции всегда было намного сложнее. Ее подстерегало искушение изложить свои представления об истине в таком виде, чтобы она наилучшим образом служила какому-нибудь великому делу.

Эйнштейн сказал, что после Второй мировой войны он чувствует страх по поводу того, что все большее число людей воспринимает жизнь абстрактно, как бы через посредство бумаги и написанных на ней слов. Великий физик, вероятнее всего, чувствовал не антиинтеллектуальный страх из-за абстрактного мышления как такового, а потому, что часть общества, называющая себя интеллигенцией, слишком легко относила к непреложным истинам то, что таковым не являлось.

Судьба интеллигенции не всегда заключается в том, чтобы быть оторванными «от народа» Дон Кихотами и Санчами Пансо. Медленно и уверенно она ведет массы за собой в том направлении, куда идет сама, хотя и не с той же самой скоростью и не так далеко.

В межвоенный период опять вошло в обиход старое выражение: «То, что студенты делают сегодня, завтра будет делать весь народ».

Национальное «самовидение» Финляндии межвоенного периода было по-своему искажено. Он льстил финнам и в то же время проецировал зло на другую нацию.

Великая спортивная держава и форпост западного мира находилась в состоянии духовного противостояния с Востоком и в то же время считала, что служит защите вечных ценностей культуры истины, добра и красоты против варваров.

Однако самодовольство было чрезмерным, и за фасадом было много печального и жалкого. Несомненно неизбежным является то, что идеализированный портрет следовало подвергнуть ревизии тогда, когда это можно было безопасно сделать. Но кто знает, не было ли также неизбежным то, что эта ревизия перейдет все границы и превратится в карикатуру.

Некий центральный «фатальный» вопрос, который проходил через всю историю независимости Финляндии, тоже должен был подвергнуться анализу, а именно 1918 год. Рассмотрение этого вопроса в 1960-х гг. и поставило межвоенную Финляндию в некотором важном отношении на свое место. Зло и варварство, оказывается, не было принадлежностью лишь чёрта и русских, а с таким же успехом оно могло быть обнаружено в финнах и Финляндии.

Когда в 1960-х гг. коммунизм начал казаться уже не смертельной опасностью, а все больше лишь странным душевным заболеванием, то его начали рассматривать все более объективно. В середине 1960-х гг. наконец победила мысль об интеграции духовно заблудшей части обратно в общество через приведение их к политической ответственности. Понимание распространилось и на ту духовную позицию, которую представлял коммунизм: ведь, несмотря на иррациональность, в нем было некое подобие красоте сектантства. Стоит, наверное, заметить, что именно в это время также был воздвигнут памятник красным, «погибшим за свои убеждения». Ультралевые резко осуждали слово «гибель», в котором они видели — и, вероятно, не без причины — отрицание самой идеи. С другой стороны, под «гибелью» могли понимать то, что, кроме погибших на поле сражения, среди красных жертв 1918 г. было действительно значительное количество казненных и умерших от болезней.

Рост ценности простого народа Финляндии начался в 1950-х гг. и достиг пика в 1970-х гг., когда интеллигенция начала соревноваться в подражании ему и заискивании перед ним.

Это, конечно, было связано с большими изменениями в обществе, к которым относились подъем жизненного уровня, урбанизация, большая миграция, огромный рост образования и средств масовой информации.

В то же время, как и во всей Европе, произошло известное выравнивание, с которым также было связано признание ценностей массовой культуры. Первопроходцем на этом пути были англосаксонские страны, массовой культуре которых в военное время и в 1950-е гг. в Финляндии героически противостояли. Речь шла о победе нового понимания культуры. Истина, добро и красота утратили свое положение в энциклопедических определениях «культуры». Вскоре и к произведениям культуры начали относиться в потребительском духе — в духе максимы, высказанной более 200 лет назад Бентамом: если игра в пуговицы доставляет больше удовольствия, чем поэзия, значит, она ценнее.

С позиций сегодняшнего дня кажется сомнительным, было ли у интеллигенции какое-нибудь преимущественное положение по сравнению с мыслящим менее абстрактно простым народом. Если он получал большее удовольствие от игры в «очко», чем интеллигенция от театра, то его увлечение было более ценным.

По мере того как потребительски-гедонистический взгляд все более утверждался, культурная атмосфера в межвоенной Финляндии стала казаться все менее качественной и более унылой, а одновременно осуществленное в СССР рациональное удовлетворение желаний стало казаться абсолютно разумным и похвальным.

Кроме того, авторитарные и иерархические модели мышления, которые распространялись в межвоенной Финляндии, в свете тоталитарных теорий можно было рассматривать как опасно близкие к тем, которые были присущи нацистской Германии. Ученые типа Адорно, изучавшие приход Гитлера к власти и его популярность среди народа, предполагали, что они нашли корень зла в головах немецких бюргеров, отличительными чертами которых были порядочность и послушание. Таким образом, из гражданского непослушания сделали добродетель.

Оценивая радикализм 1970-х гг. с новых позиций, мы можем признать, что приговор, который он вынес межвоенной Финляндии, был незаслуженным и отражал прежде всего его собственную ограниченность.

Следует ли таким образом «реабилитировать» историю «первой республики»[90]? Ведь по отношению к войнам президент Койвисто хотел это публично сделать.

Глупость и зло любого десятилетия реабилитировать, конечно, не следует. Однако трудно сказать, когда их было больше: ъ 1930-х или в 1970-х гг. В свете нынешних исторических свидетельств было бы безумием жаловаться — в духе периода «финляндизации» — на то, что в межвоенный период в Финляндии не могли в достаточной степени оценить Сталина и его систему и не пытались добиться его доверия.

Следует осознавать, на какой основе зиждятся наши представления о прошлом. Также необходимо соотнести свое «самовидение» с внешним миром и, исходя из этого, уточнить, как изменяется и уточняется наше представление об истории благодаря новым исследованиям и перспективам.

У нас нет причин верить в то, что в истории все повторяется. Наряду с цикличными явлениями, можно обнаружить и уникальность. Ведь, как сказал Гераклит, мы не можем два раза войти в одну и ту же реку.

Финнов из-за их отношения к России и Советскому Союзу не без оснований обвиняли в шовинизме. Это касалось прежде всего предвоенного и военного времени. В отдельных случаях до 1970-х гг. их все же могли обвинить в склонности к некритичному восхищению тоталитаризмом. Фашисты среди финнов были редким явлением, а ультраправые после 1930-х гг. — совершенно незначительной политической величиной. О популярности тоталитаризма, а вместе с ним и о главной идее Куусинена о перевоспитании народа Финляндии можно говорить лишь в связи с тайстовством.

Тайстовство как политическое движение умерло и было похоронено, но его наследие живет по сей день. Интеллигенция тащила за собой неинтеллигенцию, которая зачастую была так же некритична в отношении старых взглядов, как интеллигенция в отношении новых. А теперь взгляды тайстовского периода устарели и покрылись патиной.

Не понимая сути дела и не ставя под сомнение его основы, многие считают само собой разумеющимися многие сталинские мысли и выводы, начиная с правомочности красного восстания и большевистской его поддержки и вплоть до мнения о том, что война-продолжение со стороны Финляндии была несправедлива и что интересы безопасности СССР были более легитимными, чем у Финляндии.

То, что Финляндия избежала ужасов сталинского режима, считалось само собой разумеющимся. Парадоксально, что как Гитлер, так и Сталин являли Финляндии лишь свои солнечные лики или, точнее сказать, не показывали своих худших сторон, в силу чего представление финнов о них было нереалистично. Согласно неофициальной трактовке периода «финляндизации», особые отношения с СССР были проявлением истинного ленинизма. А анализ того, почему нигде больше не случилось подобного, финнов не касался.

Если финны испытывали отвращение к сталинскому СССР и не хотели иметь с ним доверительных отношений сотрудничества, то они были совершенно правы. От подобного государства действительно лучше было держаться подальше. Так же поступали и в отношении гитлеровской Германии, хотя в силу старой дружбы в ее сторону и делалось больше реверансов. По отношению же к России поступали под знаком старой ненависти.

Эта ненависть особенно усилилась в связи с 1918 г., и объектом ее были прежде всего большевики и большевизм. Таким образом, цель была удачной и легитимной.

В период правления Кекконена власти пытались отождествлять Россию с СССР. Да и сами соседи не разделяли этих понятий. Целью Финляндии было создание доверительных отношений с соседом, что предполагало отказ от русофобии и ненависти к большевизму. Практически же Россия и СССР, русские и коммунисты полностью отождествлялись. Катарсисное освобождение от иррациональной и грубой ксенофобии поставили на службу политике одобрения антигуманной советской системы.

Финны должны были извиниться перед русскими как перед нацией, по крайней мере за ксенофобию межвоенного периода, и нормальная человечность, которую по-английски можно было бы назвать common decency^91, требовала очищения от многолетней ненависти.

Но было ли финнам за что извиняться перед большевиками и большевизмом?

Как в соседней стране, так и в крайне левых кругах в Финляндии было сильное желание использовать ситуацию и отождествить русскость с большевизмом, присоединив к этому гуманизм, защиту мира и прогресс. Было бы неправильно сказать, что и с той и с другой стороны в этом в какой-то степени не преуспели. Большевизм гордился тем, что он признал независимость Финляндии. Одновременно и в Финляндии иногда стали говорить, что большевистское правительство дало ей независимость. Утверждали даже, что независимость была предоставлена без всяких условий и задних мыслей, что большевики не исключали возможность, что Финляндия будет капиталистическим соседом социалистической страны неопределенно долгое время.

Иррациональная архаичная ненависть к большевизму не была свидетельством высокого духовного уровня. Ведь большая часть сторонников как большевиков, так и нацистов были совершенно обычными добропорядочными мещанами, как бы их ни называть. Отдельные люди вряд ли были виноваты в том, что делала система. Каждый, конечно, нес ответственность за собственные дела как в военное, так и в мирное время в тех пределах, в каких он имел возможность сам что-то решать. Большая ответственность лежала на руководителях, например на Сталине, но стать истинным объектом справедливой ненависти заслуживала лишь такая антигуманная система большевизма, которая потребовала миллионы жертв, в том числе и тысяч финнов.

Финская история удивительна. Из всех стран именно Финляндия оказалась в состоянии развиться в государство еще в недрах царской России и сохранить свою независимость в соседстве с агрессивным советским государством с его мощным военным аппаратом и тысячекилометровой общей границей. Кажется, что чудеса случаются. Тогда возникает мысль, что речь идет не о случайности, а причины кроются где-то в глубине. До 1970-х гг. финны не воспринимали сталинистского мышления и в лживости сталинизма видели именно ложь, а не диалектические истины. Объяснение этому следует искать не в том, что мышление финнов было рафинированным, а, скорее, в том, что оно таким не было. Невежество финнов, о котором так много говорили от Паасикви до Сталина, стало их оружием.

Здравомыслие или, как сказала бы интеллигенция, наивный реализм, стало краеугольным камнем спасения Финляндии.

Другим моментом, который связан с предыдущим, было то, что широкие слои населения в Финляндии никогда по-настоящему не верили, во всяком случае после 1918 г., что осчастливить человечество, создать для него рай на земле можно под угрозой оружия насильно.

1918 г. в Финляндии стал уроком для 1939 г. Конечно, находились такие, кто не мог не верить, что дело, ради которого пролито столько крови, было безусловно правильным, но существенным было все же то, что их было так мало, что это не имело большого практического значения. «Демократизация Финляндии», по своей системе явно самой демократической страны, воспринималась как ложь, даже абсурд, как в 1939 г., так и после 1944 г. Большая часть народа поняла это еще в 1918 г., в том числе и на красной стороне.

Совершенно по-иному понимала этот вопрос молодая интеллигенция в 1970-х гг. Не имея к этим событиям никакого отношения, она вновь подогрела ненависть, в то время как их непосредственные участники, понимая, что вооруженное восстание не было ни безответственностью, ни безрассудством, были за согласие и примирение.

Сталинизм стал популярен среди тех, кому уже не надо было бояться его и сражаться против него, благодаря тому что это сделало предыдущее поколение как красных, так и белых.

В 1980-х гг. неосталинизм как явление исчез, оставив после себя лишь стыд.

ПОСЛЕСЛОВИЕ, ИЛИ ЧТО МЫ ИЗ ЭТОГО ИЗВЛЕКЛИ

Говорят, что народ, который не извлекает урока из своего прошлого, обречен пережить его заново.

Думаю, что это в какой-то мере относится и к финнам, а именно к тому, что случилось с их отношением к Сталину и к созданной им тоталитарной системе.

Надо сказать, что извлекать урок из истории трудно, даже если мы и не согласны с утверждением, что это невозможно. Попробовать все же стоит. Дело усложняется тем, что каждое поколение должно заново составлять свое представление об истории и вырабатывать свое отношение к прошлому. Никакое поколение нельзя научить этому насильно. Каждое из них хочет и обязано думать собственной головой. В этом есть возможность прогресса, но в этом же кроется и опасность повторения прежних ошибок. Положение становится опасным, если связь с прошлым прерывается полностью и отсутствует понимание того, что из него можно вынести. Так, вероятно, произошло в 1920-х гг., и так же случилось и в 1970-х.

Думаю, что поколение, которое в 1970-х гг. бросилось в сталинизм, извлекло свой урок на сегодня. Для их детей тайстовство является не чем иным, как объектом для высокомерных насмешек, что говорит лишь о том, что они исторически не понимают того, что высмеивают.

Кажется, что теперь внеисторический радикализм очень популярен в молодежной среде. Сейчас он избрал своим оружием феминизм, вопросы окружающей среды, расовое равенство и даже суеверие. «Разрушение разума» в 1960-х гг. произошло посредством рационализма, а в 1920-х гг. путь пролегал через иррационализм. Сегодня опять наступает очередь последнего.

Молодое поколение всегда привлекают науки, в которых «больше жизни», которые якобы придают существованию более высокий смысл, наполняют его содержанием и дают возможность быть причастным к чему-то большему. Достижение совершенства на уровне взглядов кажется обманчиво легким. Умеренность и разумность — вещи намного более трудные и скучные.

Максим Горький писал, что Ленин смог увлечь за собой простой русский народ, разрешив ему вести себя бесчестно и сказав, что вполне допустимо грабить тех, у кого было что грабить. Подобные заветы постоянно предлагаются в современном массовом обществе, и когда человека заставляют поверить в то, что его недостатки являются достоинствами, он испытывает чувство, которое сродни религиозному пробуждению, и становится верным солдатом идей, за которые в случае необходимости готов пожертвовать собой, не говоря уже о других. АКС разрешил ненавидеть русских, СОЛ, в свою очередь, капиталистов. Радикальный феминизм проецировал все зло мира на мужчин, рокеры и исламские фундаменталисты считают, что уважения заслуживают лишь члены их собственных группировок.

Как гласит древняя восточная мудрость, человек жалуется, что в мире темно, не понимая, что сидит в собственной тени. АКСовцы ненавидели или, по крайней мере, презирали поколение либералов, старофиннов и центристов, а СОЛовцы демонизировали радикализм времен молодости своих отцов и не понимали, по какому пути они сами идут.

Когда теперь молодое поколение критикует действия своих родителей, ему следовало бы все время помнить о том, что, возможно, и оно однажды подвергнется осуждению точно также, как судило само.

В этом столетии еще ни одно поколение не могло предвидеть, что ждет его в старости. Во многих, даже очень важных вопросах невозможно было заглянуть вперед хотя бы на десять лет.

Те, кто кричали «ура!», когда началась Первая мировая война, не понимали, что делают. Те, кто убивали кулаков, казнили красных или бомбили мирные города, верили, что способствуют достижению счастья как для своей страны, так и для всего человечества. Немцы и японцы считали в свое время, что для успеха нации необходимо захватить территории у других народов. Русские верили, что осчастливят всю Восточную Европу, подчинив ее своей власти.

После войны финны считали, что их родина навсегда останется аграрной страной, теперь же они видят ее в первых рядах информативных обществ. Еще недавно финны приходили в ужас от мысли, что иностранцы станут приобретать финские предприятия, теперь они этому радуются. До недавнего времени кейнсианская экономическая политика считалась единственно правильной, и взгляды Рюти и Паасикиви 1930-х гг. были предметом насмешек. Сегодня они были бы последним криком моды.

Во времена «финляндизации» «законные интересы безопасности» СССР были той абсолютной точкой отсчета, которую финны не могли изменить, но к которой они должны были приспособиться. Тогда это даже не подлежало обсуждению, это было так же бессмысленно, как критиковать камень за то, что он твердый, а воду за то, что она мокрая.

Еще и сегодня существуют такие великие вещи, которые невозможно подвергнуть сомнению. Один из лучших исследователей сталинского периода Михаил Геллер увидел явное соответствие между сталинистской и нынешней американской «политической корректностью». В обоих случаях запрещается думать на том основании, что это может навредить интересам дела. Приспосабливаться к этим запретам является разумным с точки зрения тех, кто заботится о своей карьере, но когда интеллигенция добровольно отказывается от возможности мыслить, она перестает выполнять свои обязанности и заслуживает какого-то другого названия.

Согласно известному изречению, людей следует прощать, ибо они не ведают, что творят. Эта мысль одной очень известной жертвы несправедливости и насилия была благородной, так как была адресована вершителям насилия. Но для подобной позиции существуют и эгоистические причины. Думаю, что нам всегда следует помнить, что мы — как финны, или как представители своего поколения, или как представители своего пола, или как члены какой-либо другой группы — не имеем никаких оснований для того, чтобы считать себя лучше или умнее других.

Когда мы изучаем события прошлого, которые часто кажутся нам странными или смешными и которые такими и являются, не стоит воспринимать их слишком поспешно. Когда мы высказываем свое отношение к прошлому, следует помнить, по крайней мере, то, что мы все еще живем в истории — постоянно. De te fabula narratur…[92]

1

В 1908–1917 гг. русское правительство приняло ряд мер с целью более тесно связать Финляндию с империей. Согласно финской трактовке, это была политика русификации, сопровождавшаяся нарушением конституции Финляндии. (Здесь и далее — примечания автора, перевод иноязычных выражений — переводчика.)

2

Закон, принятый в 1912 г., по которому граждане метрополии получили те же права в Финляндии (кроме избирательного), которые были у жителей Великого Княжества Финляндского.

3

Речь идет о территории русской Карелии, относящейся к Олонецкой и Архангельской губерниям, которая никогда не принадлежала Финлянддии, но на которую претендовали финские националисты.

4

С кафедры (лат.).

5

Желающего (идти) судьба ведет, не желающего тащит (лат.).

6

В феврале 1932 г. в Мянтсяля собрались ультраправые и потребовали отставки правительства и внесения изменений в политиче скую систему Финляндии. Бунтовщикам не удалось привлечь на свою сторону широкие слои населения, и через несколько дней они разошлись без применения силы.

7

Финское пейоративное название русских (от шведского «ryss»). Уничижительный заряд имеет более позднее происхождение, он возник, вероятно, в годы так называемого «первого периода угнетения» (1899–1905).

8

В 1915–1916 гг. около 2000 финнов прошли военную подготовку в Германии для борьбы против России за независимость Финляндии.

9

Речь идет о произведениях финского национального поэта Юхана Людвига Рунеберга (1804–1877), в которых был создан идеализированный образ финского народа.

10

Имеется в виду социал-демократическое движение в Финляндии до 1917 г.

11

Все партии были сторонниками независимости Финляндии, но при голосовании между буржуазными и социал-демократическими партиями возник спор по поводу формулировок.

12

Без чего нет (лат.) — совершенно необходимое, непременное условие.

13

Речь идет о промосковской группировке в КПФ в 1970-1980-е гг., особенно ее молодежном крыле.

14

Речь идет о праве карельских областей Олонецкой и Архангельской губерний на самоопределение и отделение от России. Этот вопрос обсуждался на переговорах между красным правительством Финляндии и СНК, на переговорах в Берлине в 1918 г. и в Тарту, при обмене нотами по поводу народных волнений в Карелии в 1921–1922 гг. На государственном уровне он был снят в 1923 г., когда Совет Лиги Наций принял решение, в соответствие с которым он не мог рассматривать вопрос, так как одна из сторон спора не является членом организации.

15

Крайне правое антикоммунистическое движение, которое зародилось в Лапуа осенью 1929 г. и которое было запрещено весной 1932 г.

16

См. примечание на с. 33.

17

Так называемые «автомобильные прогулки», которые устраивали лапуасцы лицам, подозреваемым в симпатиях к коммунистам или левым. Их насильно сажали в автомобиль и везли к восточной границе, где избивали и заставляли переходить через границу в СССР. Со Столбергом это сделать не удалось.

18

На рубеже XIX–XX вв. в Америку переехало около 300 000 финнов.

19

Речь идет о прокекконеновской фракции внутри Аграрного союза (позднее Партии центра).

20

Речь идет об основанной в 1932 г. крайне правой партии — продолжателе дела запрещенного лапуаского движения.

21

Культуртрегерство (нем.).

22

Ю. Рунеберг и 3. Топелиус были представителями финского идеалистического патриотизма XIX в., в то время как Э. Эрко, Ю. Ахо и Э. Лейно преставляли либерализм начала XX в.

23

Имеются в виду так называемые периоды русификации в финской истории в 1899–1905 и 1908–1917 гг.

24

Речь идет об островах Суурсаари, Тютярсаари, Лавансаари и Сейскари с населением

25

около 3000 человек.

26

Имеется в виду писатель Ф. Э. Силанпяя, которому в 1939 г. была присуждена Нобелевская премия по литературе. В то же время он, хотя и был пацифистом, написал слова для ставшего популярным марша.

27

Предводитель крестьянского восстания конца XVI в. — Дубинной войны.

28

Речь идет о сторонниках Вяйно Таннера, который со времен гражданской войны до 1950-х гг. был ведущим реформистским социал-демократическим политиком. Он был премьер-министром в 1926–1927 гг. и министром иностранных дел во время Зимней войны.

29

Так впервые охарактеризовал политику Финляндии Виперт фон Блюхер, посол Германии в Финляндии в предвоенные и военные годы.

30

Предполагаемая граница проходила бы, как и прежде, из Финского залива в Ладогу, затем в Онежское озеро и, наконец, в Белое море.

31

Финское радио (Юлейсрадио) — Государственное радио Финляндии, которое имело монополию на радиопередачи, как в то время было почти во всех странах.

32

Легендарный народный юмористический персонаж, который работал на железнодорожном строительстве.

33

настойчивым призывом (лат.).

34

Известный спортивный комментатор Финского радио, который во время войны вел фронтовые репортажи.

35

Этого на самом деле не было.

36

Это имя Тойво Антикайнен получил во время кампании по его освобождению, организованной Коминтерном. Занимаясь нелегальной работой в Финляндии, он был арестован полицией и обвинен в шпионаже и в жестоком убийстве финского добровольца в Восточной Карелии в 1922 г.

37

В 1921 г. в Беломорской Карелии началось вооруженное восстание против власти большевиков. На помощь повстанцам пришел добровольческий отряд из Финляндии в 500 человек.

38

Бывший второй секретарь Финской коммунистической партии, который работал в Москве до 1939 г., затем бежал в Швецию, откуда вернулся в Финляндию.

39

Всех граждан призывали участвовать в заготовке дров.

40

Награжденные военным орденом — крестом Маннергейма.

41

Хелла Вуолийоки (Муррик) — финская писательница эстонского происхождения, активно участвовала в левом движении и поддерживала связи с разведслужбами СССР.

42

Действующие в Финляндии с территории Восточной Карелии под именем «партизан» военные отряды уничтожали главным образом мирное население.

43

«Отдельная война» — официально используемый в Финляндии термин, которым подчеркивалось, что Финляндия, хотя и вела войну против СССР, не была в союзе с Германией и что в этой войне у нее была собственная политика и свои цели.

44

Имеется в виду тогдашняя правительственная коалиция в Финляндии.

45

Изданная в 1942 г. книга, в которой были собраны высказывания Московского радио периода Зимней войны. Редактором книги был Юрье (Яхветти) Кильпеляйнен.

46

Обнаруженные немцами массовые захоронения, в которых были останки более 10 000 польских офицеров, расстрелянных НКВД.

47

Речь идет о договоре, который президент Рюти подписал с Риббентропом летом 1944 г. во время большого советского наступления. В нем он обещал не заключать сепаратный мир с СССР. Благодаря договору Германия поставила Финляндии современное противотанковое оружие (фауст-патроны), а также послала на Карельский перешеек бомбардировщики и тяжелые орудия. После того, как Рюти ушел в отставку, президентом стал Маннергейм, который заключил сепаратный мир с СССР, поскольку его не связывал договор, подписанный Рюти.

48

«Союз братьев братьев по оружию» был создан в 1940 г. для оказания помощи жившим в нужде семьям фронтовиков. Ведущую роль в нем играли как социал-демократы, так и коалиционная партия.

49

Распространенный в западной церкви взгляд, согласно которому Иисус Христос благословил Петра, который благословил своего последователя, а тот, в свою очередь, благословил своего последователя. В соответствии с этим каждый священник должен получить благословение от священника, который получил благословение от своего предшественника. Таким образом неразрывная связь ведет от Христа к каждому приходскому священнику.

50

В 1960-х гг. словом «финляндизация» в Западной Европе стали называть особые отношения Финляндии с СССР, которые считались слишком уступчивыми.

51

В 1958 г. СССР «заморозил» свои отношения с Финляндией, так как в стране было создано социал-демократическое правительство, состав которого не понравился советскому руководству. Правительство вынуждено было уйти в отставку.

52

Термин, используемый в финской историографии, указывающий на то, что представители крупной промышленности были активными сторонниками тесных связей с Востоком. Горный советник — звание, которое присваивалось особо значимым промышленникам.

53

Демократический союз женщин Финляндии — женская коммунистическая организация, входившая в состав политического объединения левых сил Демократического союза народа Финляндии (ДСНФ).

54

См. примечание на с. 155.

55

Под этим названием в финской историографии известны 1944-48 гг., когда существовала опасность захвата власти коммунистами.

56

Имеются в виду родившиеся в 1945—50 гг., когда рождаемость была особенно большой.

57

Название, использованное в отношении промосковски настроенной учащейся молодежи, происходит от имени руководителя промосковски настроенной партийной фракции Тайсто Синисало.

58

как это ни странно (лат.).

59

на месте преступления (лат.).

60

Хельсинкская театральная группа, которая в 1970-х гг. поддерживала советский коммунизм.

61

Так называли в начале 1960-х гг. культурных радикалов.

62

Согласно терминологии Государственного информационного центра, в войне участвовал весь народ: на огневом фронте — фронтовики, а все остальные — на внутреннем фронте.

63

идеалы бюргерской культуры (нем.).

64

дети бума (англ.).

65

явление речи (лат.).

66

следовательно (лат.).

67

Имеется в виду манера изображения войны в героическом идеализированном духе, свойственная шведоязычному национальному поэту Ю. Рунебергу.

68

Речь идет о небольшой ультраправой конспиративной группировке 1920-х гг., которая была недовольна демократической системой независимой Финляндии.

69

Культурную революцию как в Финляндии, так и- во многих других западных странах можно отнести к середине 1960—1970-х гг. Она означала отказ от традиционных ценностей и победу множественности ценностей культуры и образа жизни.

70

Имеется в виду произведение Калеви Сейлонена «Группа сопротивления», в которой описывается борьба финских коммунистов во время войны против своей страны.

71

Барон г. М. Спренгпортен (1740–1819) — один из идеологов и руководителей маньяльских конфедератов, выступавших за независимость Финляндии, перешел на русскую службу, был советником Екатерины II и Александра I по финляндским делам, в 1808 г. стал первым генерал-губернатором Финляндии.

72

Ю. В. Снельман (1806–1881) и Ю. С. Юрье-Коскинен (1830–1903) — идеологи фенноманского движения.

73

Не можем (лат.) — форма решительного отказа.

74

«Ночные заморозки» — кризис в отношениях между СССР и Финляндией в 1958—59 гг. Демонстрируя недовольство правительством К. А. Фагерхольма, сформированным вопреки пожеланиям Кремля, Москва прервала торговые переговоры и отозвала своего посла из Хельсинки. Кризис закончился отставкой правительства Фагерхольма.

75

«Нотный кризис» — перед президентскими выборами 1962 г. Н. С. Хрущев направил У. К. Кекконену ноту с предложением более тесного военного сотрудничества. От требования отказались, когда соперник Кекконена на выборах снял свою кандидатуру.

76

«Paivan Sanomat» — орган социал-демократической оппозиции — социал-демократического союза рабочих и мелких земледельцев как самостоятельной партии.

77

Орган левого, промосковски настроенного крыла КПФ.

78

Юрий Дерябин — советский политический функционер, который в 1970—80-х гг. под псевдонимом Юрий Комиссаров написал несколько книг о Финляндии. В 1990-х гг. был послом в Финляндии.

79

Опубликованное в 1970-х гг. собрание писем Кекконена с откровенной критикой адресатов.

80

СКДЛДСНФ — Демократический союз народа Финляндии — политическое объединение социалистов, социал-демократов и коммунистов. Был создан после войны как завуалированная коммунистическая организация. К концу 1960-х гг. стал влиятельной политической силой.

81

Ахти Карьялайнен — политик, представляющий Аграрный союз — партию центра, неоднократный премьер-министр и министр иностранных дел, директор Банка Финляндии. Пользовался доверием СССР, известно также, что в 1970-х гг. у него были проблемы с алкоголизмом.

82

Коалиционная партия — умеренная правая партия. СПФ — сельская партия Финляндии — популистская партия бедного народа, которая получила поддержку, особенно после войны, со стороны бывших фронтовиков, основавших свои маленькие усадьбы и среди эвакуированных из Карелии.

83

Термин часто использовался для обозначения похолодания в отношениях между Востоком и Западом, начавшегося с войны в Афганистане конца 1970-х гг. и проявлявшегося в виде гонки вооружений и пропагандистской войне.

84

Эле Алениус — политик, который был председателем ДСНФ в 1960 — 70-х гг. и подчеркивал независимость этого движения от КПФ. Из-за этого его критиковали как представители Москвы, так и промосковское крыло КПФ.

85

Мирный договор, подписанный между Финляндией и СССР в 1947 г., включавший запрет ультраправой деятельности.

86

Речь идет об учебном пособии по истории, использованном в 1975 г. в основной школе в Пирккала, содержание которой было скопировано с советского учебника.

87

Понятие, известное из истории историографии Англии, которое предлагает такой взгляд на историю, согласно которому на всем протяжении истории прогресс олицетворяется партией вигов.

88

Ссылка на теорию немецко-английского социолога Ральфа Дарендорфа об урегулировании общественных противоречий.

89

Хельсинкский социал-демократический политик.

90

Во времена Кекконена было принято использовать название «первая республика» применительно к 1917–1944 гг. в истории Финляндии, чем хотели указать, в частности, на то, что свобода деятельности коммунистов в стране была ограничена.

91

общепринятой нормой (англ.).

92

О тебе басня рассказывается (лат.).

Content

Тимо Вихавайнен
Сталин и финны

ОТ АВТОРА

1. ФИНЛЯНДИЯ И РОССИЯ

СТАЛИН В ФИНЛЯНДИИ

СТАЛИН И СТАЛИНИЗМ

ФИННЫ, РЮССЯ И БОЛЬШЕВИКИ

2. ВСТРЕЧИ

ЕВРОПА

НЕВЗГОДЫ СТАЛИНИСТОВ

ПОДОПЫТНЫЕ КРОЛИКИ

ФИНЛЯНДИЯ 1930-х гг.

ПРЕДВОЕННАЯ ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА: ФИНЛЯНДИЯ, СТАЛИН И ГЕРМАНИЯ

3. ЗИМНЯЯ ВОЙНА

ВОЙНА

ПОСЛЕ ВОЙНЫ: МОСКВА

ПОСЛЕ ВОЙНЫ: ХЕЛЬСИНКИ

ПОСЛЕ ВОЙНЫ: ПЕТРОЗАВОДСК

4. НОВЫЕ ЛИНИИ ФРОНТА

ВОЙНА-ПРОДОЛЖЕНИЕ

ФИНЛЯНДИЯ И ЕВРОПА: МЕЖДУ ДВУХ ОГНЕЙ

5. ОТСРОЧКА

ПОСЛЕ ВОЙНЫ

ВСТРЕЧА

СМЕРТЬ СТАЛИНА

6. ЗАПОЗДАЛЫЙ РЕВАНШ

НОВОЕ ПОКОЛЕНИЕ ПРЕДЪЯВЛЯЕТ СВОЙ СЧЕТ ЗА ВОЙНЫ

БОЛЬШАЯ РЕВИЗИЯ

НАРОД ПОДНИМАЕТСЯ

ФИНЛЯНДИЗАЦИЯ, ИЛИ ВТОРАЯ РЕСПУБЛИКА

ПУТЬ К СТАЛИНИЗМУ

7. ПЕРСПЕКТИВЫ ТРЕТЬЕЙ РЕСПУБЛИКИ

ФИННЫ, СТАЛИН И ИСТИНА

ПОСЛЕСЛОВИЕ, ИЛИ ЧТО МЫ ИЗ ЭТОГО ИЗВЛЕКЛИ

1