Джек Олсен

Убийца с реки Дженеси. История маньяка Артура Шоукросса

Jack Olsen

THE MISBEGOTTEN SON:

A SERIAL KILLER AND HIS VICTIMS – THE TRUE STORY OF ARTHUR J. SHAWCROSS

Copyright © 2000–2014 by Jack Olsen

© Самуйлов С. Н., пер. на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

ДЖЕК ОЛСЕН (1925–2002) – американский журналист и писатель, один из пионеров жанра true crime, обладатель многочисленных журналистских и писательских премий.

Бывший начальник бюро Time на Среднем Западе, Олсен писал для Vanity Fair, People, Paris Match, Reader’s Digest, Playboy, Life, Sports Illustrated, Fortune, New York Times Book Review и других изданий.

За выдающуюся журналистскую деятельность газета Philadelphia Inquirer называла Джека Олсена «сокровищем Америки»; Washington Post и New York Daily News считали его «наставником всех авторов, пишущих о настоящих преступлениях».

Исследования Олсена на тему преступлений обязательны к прочтению на университетских курсах по криминологии.

* * *

«Опытный и умелый писатель, Олсен доказал свою компетентность в сложной задаче изучения серийного убийцы Артура Шоукросса. Родившийся в 1945 году в северной части штата Нью-Йорк, Шоукросс еще в детстве считался странным (одноклассники называли его чудиком, а школьные чиновники требовали психиатрической оценки). В начале 1970-х он убил двух детей и был приговорен к максимальному сроку в 25 лет заключения, но освободился досрочно спустя менее чем 15 лет, в 1987 году.

После освобождения Шоукроссу было трудно найти постоянное место жительства: жители городков прогоняли его, как только узнавали о его преступлениях. После трех таких случаев условно-досрочные органы отправили его тайно в Рочестер, штат Нью-Йорк, где он убил по меньшей мере 11 проституток.

Шоукросс был арестован в 1990 году и в итоге получил приговор на 250 лет тюрьмы. Во время суда он утверждал, что подвергался физическому и сексуальному насилию со стороны матери и также совершал ужасные зверства во время службы во Вьетнаме. При этом он не подпадал под классические признаки социопата и не производил впечатления невменяемого. Написанная Олсеном при участии других пострадавших от преступлений Шоукросса книга «Убийца с реки Дженеси» становится триумфом криминальной литературы».

Publishers Weekly

* * *

Читая книгу, понимаешь, почему Джек Олсен считается классиком литературы тру-крайм. Мастерски выстроенное повествование – будто смотришь интересное драматическое кино с эффектными монтажными склейками.

Яна Логинова, редактор

Предисловие

Когда я встретилась с бывшим психологом-криминалистом ФБР Греггом Маккрэри, мы обсуждали будущую книгу, в которую вошли бы его самые запоминающиеся дела. В одном из таких дел фигурировал Артур Шоукросс, серийный убийца из города Рочестер в штате Нью-Йорк. Маккрэри выступал консультантом по этому делу и предложил стратегию поимки убийцы.

Моя работа над книгой под названием «Неведомая тьма» состояла в помощи развитию писательского мастерства Маккрэри, а также в изучении каждого случая из его практики, поисков информации за пределами того, о чем Маккрэри мог знать раньше, например, выяснение подробностей о месте преступления и глубоком прошлом преступников. В ходе работы мне встретилась эта книга Джека Олсена. Подход автора отличался скрупулезной точностью. Именно это мне и требовалось, поскольку дело Шоукросса было очень сложным.

24 марта 1989 года двое охотников наткнулись на замерзшее женское тело, одетое в джинсы и толстовку. Полиция вытащила труп из воды. Вскрытие показало, что женщина была задушена и избита ногами, а возможно, еще и искусана. Вскоре обнаружились другие тела, и полиция Рочестера обратилась за помощью к ФБР. Всего за год у специалистов накопилось одиннадцать нераскрытых дел об убийстве проституток.

У нас были материалы расследования и протоколы опросов свидетелей, а также опыт Маккрэри, побывавшего той холодной зимой на севере штата Нью-Йорк, когда он посещал места преступлений, но этого мне было мало.

Олсен брал интервью у самых разных людей, так или иначе имевших отношение к этому делу. Также он хорошо знал окрестности Рочестера и основную территорию, на которой обнаружились трупы – живописное ущелье реки Дженеси. Он собрал весьма разнообразные сведения. Убийца оказался странным типом, бывшим заключенным, которого слишком рано выпустили из тюрьмы после двух убийств детей и который воспользовался неэффективной системой условно-досрочного освобождения в своих интересах. Это позволило ему дальше убивать, снова и снова. Даже после его поимки ситуация оставалась непростой, поскольку судебный процесс превратился в поле битвы экспертов. Чтобы рассказать такого рода историю, нужен умелый, внимательный писатель. Такой как Джек Олсен.

Он написал более тридцати книг, получил за свое мастерство ряд наград, обладает солидным опытом работы в области криминальной журналистики и полицейских репортажей. Чтобы оценить всю цельность его работы, мне хватило короткого знакомства с одной из его книг. Не просто так его назвали «воспитателем авторов в жанре тру-крайм» (говорят, однако, что это звание ему не нравится). Он заметно выделяется в ряду своих коллег. Читатели могут не только доверять его точности и достоверности, но и рассчитывать на то, что чтение выйдет занимательным.

Однако Олсен не просто писатель. Он еще и наставник. Он дружит с другими авторами, дает им советы и поддерживает их. Он чувствителен к социальным проблемам и системным ошибкам, а также объединяет людей, призывая их занимать твердую позицию по вопросам, которые имеют значение. Для него писательство не просто репортаж, но и режиссура. Он хочет взволновать читателей. Он проливает свет на темные уголки истории и делает убедительными душераздирающие истории об изнасилованиях, несправедливости или убийствах. Он никогда не забывает о качестве. По словам тех, кто тесно сотрудничал с ним, Олсен был «упертым репортером», который неустанно добивался правды.

Я оценила это как исследовательница, писательница и читательница, поэтому рада познакомить и других с версией истории о Шоукроссе, которую предлагает Олсен.

Кэтрин Рамсленд,

автор 58 книг, в том числе бестселлеров

издания «Уолл-стрит джорнал» —

«Психопат», «Человек-хищник»

и «Разум убийцы»

Джек Оуэн Блейк, Карен Энн Хилл, Дороти Блэкберн,

Анна Штеффен, Дороти Килер, Патрисия Айвз,

Фрэнсис М. Браун, Джун Стотт, Элизабет А. Гибсон,

Джун Сисеро, Мария Уэлш, Фелиция Стивенс

и Дарлин Триппи – эта книга написана в память о вас.

* * *

Внутри меня слишком много мучений, слишком много гнева, от которого нужно избавиться! Меня нужно было бы кастрировать или воткнуть мне в голову электрод, чтобы остановить мою глупость, или как это еще назвать. Я просто заблудшая душа, которая ищет избавления от своего безумия.

Пожалуйста, Боже, пусть кто-то мне поможет.

Артур Джон Шоукросс,

рукописный отчет,

март 1990 года

Часть первая

Убийство на севере штата Нью-Йорк

Одним из многих тихих и приятных городков на этой территории является Уотертаун с населением 33 000 человек. О серьезных преступлениях здесь практически ничего не слышно. В окружной тюрьме редко встретишь заключенных, за которыми числятся более серьезные преступления, чем пьянство и нарушение общественного порядка.

«Ю. С. Ньюс энд уорлд рипорт», 1967 год

1.

Мэри Эгнис Блейк стояла во главе целого дома бедняков. Там жили ее собственные девять детей, беглецы и беглянки, дальние родственники, муж-алкоголик и его непутевые приятели, а также все, кто только заглядывал в этот старый деревянный дом в низине. Кофеварка, которую заправляли украденным в магазине кофе, тарахтела весь день. С тех пор как хозяйке исполнилось двадцать с небольшим, все называли Мэри Эгнис просто Ма.

– Сколько себя помню, – объясняла она, – я всегда присматривала за людьми. Когда мне было пять лет, заботилась о соседских детях, чтобы с ними ничего не приключилось. Для этого Господь и послал меня на землю, так?

Говорила Мэри на простом, непритязательном английском, с теми его северо-восточными особенностями, которые слышны от Олбани до реки Святого Лаврентия. Согласные у нее звучали резко, гласные она коверкала до неузнаваемости, а глаголы предпочитала слабые, попроще.

Иногда устами Мэри говорили ее умершие родители, и тогда выходило что-то наподобие «трясти ногой», «чтоб меня перекосило!», «от ворот поворот» и тому подобное. В повседневном общении ее голос звучал резко и гнусаво, не чересчур громко, но в жарких дискуссиях он приобретал звенящую остроту промышленного режущего инструмента. Сосредоточив свое рассеянное внимание на одном объекте, она бросала свое короткое «так?» и пристально вглядывалась в собеседника своими темно-синими глазами. Она редко проигрывала в спорах и никогда не отступала.

В свои пятьдесят с небольшим эта почтенная глава семейства, настоящий матриарх, была ростом почти 155 сантиметров и весила 44 с лишним килограмма, а поскольку досыта она ела редко, то фигуру сохраняла вполне компактную. Ее обезоруживающая улыбка и лукавый ирландский взгляд наводили на мысль, что ее можно удивить, но не одурачить. Нос у нее был вздернутый, кожа – чистая, лицо без морщин, за исключением «паутинки» вокруг глаз. С годами ее волосы потемнели до каштановых с проседью. Она отращивала их почти до плеч и не особо беспокоилась о своем внешнем виде. Для беспокойства ей с избытком хватало других причин.

2. Мэри Блейк

Я родилась дома в День благодарения 1934 года в Уотертауне, штат Нью-Йорк, в пятидесяти километрах от канадской границы. Мама говорила, что я – самая большая индейка из всех, что у нее были. В семье из четырнадцати детей – семь мальчиков и семь девочек – я была тринадцатой, предпоследней.

В роду моего отца, Лоутонов, были немцы, ирландцы, индейцы и французы. Мать носила фамилию Литц, и ее родственники состояли в основном из немцев. Так что мы, дети, были полукровками. Местные называли нас «черными Лоутонами» – то ли потому, что мы жили около реки Блэк, то ли потому, что это как-то относилось к черным ирландцам[1]. А может, нас окрестили так из-за образа жизни. Много раз нам приходилось воровать, чтобы поесть.

Мой отец начинал фермером в Лафарджвилле, небольшом местечке к северу от Уотертауна, рядом с озером Онтарио, но земля там была слишком скудная, и он занялся бутлегерством. В прежние времена, когда виски возили из Канады, этот район называли «Маленьким Чикаго». Даже после введения сухого закона люди ходили к моему отцу, чтобы обойти налог на выпивку. Дед моего отца был английским эрлом, и большинство Лоутонов сегодня – люди состоятельные и уважаемые. Из тех, что просто так на минутку не заскакивают.

Я родилась от отца, но в семье были и дети, которых мать прижила от своего дружка Фреда Бернэма, хотя сама она в этом и не признавалась. Отец пил, гулял с другими женщинами и бил мою мать. В конце концов он переехал жить на Фэктори-стрит, где и спился совсем. По части пьянства опыт у меня большой – в моей семье пили оба родителя, и у моих собственных детей история повторилась. Ну, если это не болезнь, то и ладно.

Моя мама одна растила четырнадцать детей в нашем деревянном доме на Уотер-стрит. Потом она позволила жить у нас Фреду Бернэму, который так и стал нашим отчимом. Пил он много и, когда напивался, поколачивал нас, а трезвым ставил в угол или заставлял стоять коленями на рисе. Однажды ночью он заявился пьяный и, подняв меня, бросил на дровяную печь. Мне повезло, что печь не была растоплена.

Когда он напивался, моя мать загоняла нас, детей, в спальню и вставляла в щель ножи для масла, чтобы он не мог открыть дверь. Как только она выходила, он избивал ее, а если замечал кого-нибудь из детей, то доставалось и нам.

Я до сих пор не понимаю, почему мама не сдала его в полицию. В те времена копы были нашими друзьями; к нам частенько захаживал сам начальник полиции. Копы патрулировали нашу улицу и заходили выпить кофе или просто погреться ночами, когда с озера Онтарио дул северный ветер и слюна замерзала на лету, не успев коснуться земли. В тридцатые годы законники еще не разъезжали повсюду в теплых машинах, так?

Отходы от фабрик вокруг в конце концов прикончили мою мать в 1970 году. «Блэк Клоусон» производил оборудование для бумажных фабрик, а «Нью-Йорк эйрбрейк» – тормоза для поездов, и над обоими этими заводами всегда стоял дым, а из труб летели искры. Литейный цех «Клоусона» грохотал так, будто взлетала ракета, и освещал весь наш район. Мы жили прямо под штабелями продукции этих фабрик, и все мое детство прошло в шуме: на запасных путях гудели локомотивы, то и дело громыхали грузовики и другая тяжелая техника. Наш дом стоял позади другого дома, будто строители не хотели, чтобы люди видели наше жилище с улицы. Влажный речной воздух скапливался в легких у моей мамы. Облачка сажи слетали с кленовых листьев. Дождь оставлял темные следы на одежде – мы называли его черным дождем. Запах стоял ужасный. Боже ты мой, над нашим районом всегда висели серые тучи.

Неподалеку протекала река Блэк, такая узкая, что ребенок мог перекинуть через нее теннисный мяч. Потом ее перекрыли плотиной для подачи воды. Эта река постоянно воняла. Даже спустя годы после того, как прошел последний паровоз, вода оставалась серой от сажи и угольной пыли с бумажных фабрик по обоим берегам. Тогда их было тридцать или сорок, и тянулись они до самых Адирондаков, а сейчас заводов осталось мало, по пальцам пересчитать. Вот почему молодым людям в Уотертауне никогда не хватало работы – фабрики то и дело закрывались. Их развалины и сейчас еще можно видеть на обоих берегах вниз и вверх по реке: пустые окна, обрушенные стены, груды кирпича и дерева. Просто гранд-отель для крыс и мышей! Большинство местных давно уже разъехались. Что до меня, то я родилась здесь и здесь же умру. У моих детей настрой тот же. Да, здесь шумно и грязно, здесь воняет, здесь вредно жить, но это наш дом.

Мы то и дело нуждались в деньгах, все время их не хватало. Когда я была маленькой, моя мать обычно наливала воду в кувшин и шла пешком через лес к свалке на холме Бутджек. На голову она повязывала бандану, чтобы не хватил солнечный удар. На свалке всегда воняло от шлака, кусков латуни, железа, меди, листового стекла, бумаги и дерева, которые сливались в одно месиво. Самосвалы сбрасывали свой груз еще горячим, и люди, шесть или восемь человек, бросались к дымящейся куче и копались в ней. Моя мать зарывалась так глубоко, что мы видели только подошвы ее туфель. Если бы эта нора обрушилась, ее бы там погребло заживо. Мать вылезала, кашляя и чихая, с опаленными волосами и обожженными руками, но это ее не останавливало. Мои братья грузили добычу на тачки и отвозили все старьевщику Эйбу Куперу. Его развалы были рядом с центральными железнодорожными путями штата, которые проходили по Фэктори-стрит. Моя сестра Нэнси как-то нашла такой большой кусок латунного шлака, что увезти его смогли только на детской коляске. Это была самая крупная наша добыча.

Голодали мы редко. Если добыть на свалке ничего не удавалось, мама собирала для нас пучок зелени одуванчиков, готовила их с соленой свининой и добавляла немного уксуса, чтобы усилить вкус. Иногда она собирала лесную землянику для песочного пирога. По ночам мои братья пробирались на фермы и копали картошку – собирали полуночный урожай. Нет ничего на свете хуже картофеля с соленым свиным жиром. Фермеры разводили миллионы индеек, но не дали бы тебе ни кусочка, даже если бы ты помирал с голоду. Индеек добывал Роланд. Иногда он приносил их больше, чем мы могли съесть, и тогда он продавал их в ресторан на углу, а деньги проматывал в бильярдной. Роланд всегда придумывал какую-нибудь историю, чтобы объяснить, откуда у него индейки, потому что наша мать строго-настрого запрещала воровать.

Когда мне было десять, Роланд принес домой свинью, и мы разделали ее на кухне. Он сказал маме, что поймал ее в лесу. Красть он перестал после того, как попался полиции штата и получил штраф в пятьдесят баксов. Таких денег мы в глаза никогда не видели, но он должен был заплатить или отправиться в тюрьму.

Наверно, кража домашней живности у нас в крови. Моего любимого дядю Эрла Лоутона выгнали из Уотертауна за то, что он воровал коров. Это было, когда я еще не родилась. Выписали ордер, по которому ему грозил арест и тюрьма, если он снова появится на территории округа Джефферсон.

Мы, дети помладше, воровали нечасто и по мелочи, но кое-кто из моих братьев старался и за себя, и за нас всех. Роланд и Фредерик прибирали к рукам любой металл, который плохо лежит. Они воровали из припаркованных на бульваре тягачей с прицепом – большие коробки с кофе, шампунем, маслом для волос, овощными консервами, сардинами. Моего брата Джуниора поймали на краже большого мотка медной проволоки. Во время Второй мировой он служил рейнджером, был ранен в ногу, получил медаль «Пурпурное сердце», но все равно попал в тюрьму.

Я и мои сестры воровали помидоры с окрестных огородов. Даром не пропадало ничего, даже сердцевина. Меня застукали, когда я трясла яблоню, а сестра собирала яблоки. Одна дама направила на меня фару, и я не смогла быстро спуститься и убежать. Мама тогда здорово меня отшлепала.

Мы не получали игрушек на Рождество, но у нас всегда была вкусная праздничная еда. Мой отец, пока не умер в лечебнице, присылал мне денежку на кино. Большую часть времени мы болтались сами по себе. Мы были бедны, но ничего лучшего и не знали. Моя мама обнимала нас и целовала каждый день. Всю свою жизнь я усердно работала и была ни капельки не против. Только так и нужно жить.

Когда мне было семнадцать, подружка проводила меня до клуба «Знак вопроса», потому что мама не разрешала мне никуда ходить одной. Там было много солдат из лагеря Кэмп-Драм к северу от города. Через какое-то время подошел один из сержантов и пригласил меня потанцевать – симпатичный парень с голубыми глазами, каштановыми волосами и ленточками на груди. У него был кривой нос, и это придавало ему какой-то необычный вид. Ростом он не был сильно больше 180 сантиметров, но плотной, крепкой фигурой напоминал боксера или строителя. Он сказал мне, что его зовут Аллен Блейк, но попросил называть Питом. Для инструктора по лыжам он определенно был тяжеловат на ноги. Я едва дождалась окончания танца.

Позже тем же вечером подруга сказала:

– Знаешь, что он спросил меня о тебе? Спросил, что делать, когда влюбляешься с первого взгляда.

Еще она предупредила его, чтобы не приставал ко мне и не позволял себе ничего такого. Понимаете, ко мне никто даже не прикасался. Моя мама всегда говорила: «Позволишь парню баловаться с тобой – дети пойдут». И я слушалась, потому что мама шлепала больно, так?

Пит пришел к нам домой на следующий вечер, и мы поговорили. Сказал, что он из богатой семьи в Мичигане. Нос ему сломало осколком шрапнели в Корее, когда он служил в 190-м инженерном полку. У него есть медаль «Пурпурное сердце» и три боевые звезды. Свою карьеру Пит заканчивал в лагере Кэмп-Драм, где тренировал группу новичков, которые приезжали в город и каждый вечер устраивали гулянки. Пит гордился своей внешностью, любил лежать на солнышке и загорать. Люди поворачивали головы и смотрели на нас, когда мы шли по городской площади.

Он мне нравился, но я держала его на расстоянии и говорила так: «Знаешь, ты не единственный камешек на пляже». Мои подруги развлекались с мальчиками и рассказывали, как это здорово. Я позволяла Питу целовать меня, но не больше.

Ну, хотел он меня сильно. Однажды ночью даже прорвался через ворота, чтобы меня навестить. Военная полиция преследовала его, по нему стреляли, а потом разжаловали в рядовые. Он говорил, что во всем мире есть только я, а остальные – ерунда. У него всегда водились карманные деньги, а оказавшись на мели, он каждый раз писал своей матери в Мичиган, и она присылала чек. И если почта немного задерживалась, он шел и отнимал деньги у кого-нибудь. Он даже навострился воровать у одного из моих братьев.

В конце концов я позволила ему сделать со мной это после того, как он пообещал, что больно не будет. Но было очень больно и совсем не похоже на то, что описывали мои подруги. После этого я никогда не получала удовольствия от секса, ни разу. Для меня это было просто тем, что ты позволяешь делать мужчинам.

К тому времени, как Пит закончил службу, мы встречались уже два года. Мне исполнилось девятнадцать лет, и я была на шестом месяце беременности. В тот вечер, когда его уволили, он пришел отвести меня в кино, и у него было при себе все его жалованье, триста долларов. Если когда-либо и была ночь, когда ему не стоило красть, то это была та ночь. Днем он ходил по магазинам и очень гордился тем, что носит гражданскую одежду.

Мы проехали несколько километров по дороге, и что-то шепнуло мне, что надо выйти из машины. Ни с того ни с сего я вдруг сказала:

– Останови здесь!

Господь всегда был рядом со мной, так?

Пит спросил:

– В чем дело?

– Я просто хочу выйти, – сказала я.

– Хорошо, я отвезу тебя домой.

– Я ни за что не поеду в этой машине.

Он спросил меня почему, а я и сама не знала, что сказать. Клянусь, Господь как будто протянул мне руку с небес. Было полвосьмого вечера и темно, как в брюхе у коровы.

И вот Пит поехал в город, а я направилась домой. Через какое-то время я услышала машину скорой помощи и подумала: «О боже, Пит попал в аварию!»

Было темно и страшно. Я побежала домой и всю ночь просидела, беспокоясь о нем.

На следующее утро мы с мамой услышали разговор двух дам у магазина «Ньюберри». Они говорили, что прошлой ночью стали свидетелями серьезной аварии, и какой-то мужчина ходил с пораненной рукой. Ему даже наложили на руку жгут.

Мать спросила:

– Он был совсем один?

– Да, – ответила одна из женщин.

– А что за машина?

– Купе. С откидным сиденьем.

Мы с мамой помчались в больницу. Они спросили, не жена ли я ему, я солгала и сказала «да».

Он лежал на кровати.

– Ох, разомни мне руку, – попросил он. – Болит.

Я посмотрела туда, куда он показывает, и увидела, что у него нет руки. И упала в обморок.

Оказалось, что Пит не пошел в кино после того, как я вышла из машины. Он поехал прямо на водопроводную станцию реки Блэк и прихватил с собой несколько больших тяжелых труб. Мои братья Фред и Роланд все время воровали водопроводные трубы и железнодорожные рельсы и продавали их как металлолом. Пит пришел оттуда, где ему не нужно было воровать, и попал ровно туда, где воруют.

Продав товар, он возвращался к моему дому, держа левую руку в открытом окне, и его сбил пьяный водитель.

Питу предъявили обвинение в краже, но судья сказал: «Вы и так достаточно заплатили за то, что сделали». Полицейские штата не могли поверить, что всего один человек поднял и унес трубы, но он был в хорошей форме после службы в армии.

Моя мать, как узнала, что я беременна, заставила его жениться на мне. Пит не мог найти приличную работу, поэтому мы с ним нанялись на ферму Боба Гарднера копать картошку. На восьмом месяце беременности я таскала ведра по двадцать килограммов. Рабочая лошадка, прямо как моя мама!

Говорите что хотите против моего мужа, но работал он усердно. Двадцать пять лет копал картошку, водил трактор, делал все, что говорил ему Боб Гарднер. Но Пит никогда не хотел быть мужем. А когда родился наш ребенок, я поняла, что он еще и никогда не хотел быть отцом. Он всегда водился со своей компанией, напивался и часто оставлял меня без еды, так что мне нечем было кормить ребенка. Он врал направо и налево. Он не был ни любящим, ни даже просто дружелюбным. Он никогда не садился за стол вместе с нами, не ел со всеми. Он говорил мне, что надо купить в магазине – обычно это был яблочный пирог, курица, печенье и соус. Я тратила на готовку целый день и говорила: «Давай, Пит. Ужин готов».

А он отвечал: «Не хочу я жрать эти чертовы отбросы». Я понимала, что его гложет. Когда-то он был лыжником, нежился на солнышке, а потом вдруг раз – и без руки остался, так? Он не смог это пережить. Ему сделали в Сиракьюсе руку, почти как настоящую, с кожей, с волосками, но он никогда ее не носил. Только другую, с крючком.

Когда ему хотелось секса, он просто спускал штаны. Он подарил мне детей, но не хотел иметь с ними ничего общего. Доктор Россен сказал ему: «Мне бы стоило взять дробовик, отстрелить эту твою штуку и привязать ее за ленточку к стене. Твоей семье было бы лучше».

Когда я была на шестом месяце беременна Дон, третьим по счету ребенком, Пит пришел домой пьяный и ударил меня ногой в живот. Потом снял свой протез и напал на меня. Я схватила его за руку и рассекла ему крюком коленную чашечку. Потом побежала по Берлингтон-стрит к дому подруги, и она велела мне сделать так, чтобы его арестовали, потому что я боялась возвращаться домой. Я умоляла старого пьяницу-судью снять обвинения, но тот отказался, и Пит отсидел полгода.

Мы ездили в Мичиган навестить его родителей, и они смотрели на меня свысока, потому что я из бедной семьи. Пит подделал чек на двести долларов на имя своего отчима, чтобы вернуться в Уотертаун, и отчим позвонил в полицию. Потом он все же снял обвинения при условии, что мы навсегда покинем Мичиган. Пит так и не смог смириться со своими потерями – сначала руки, потом семьи. Как вернулся домой, он снова принялся воровать. Его приговорили к двадцати пяти дням и двадцати пяти долларам штрафа за кражу коробки несвежего хлеба в Уэст-Картидж – такой хлеб называли еще «свиным». Вот такую мелочь он и воровал, чтобы хватило на бутылку виски – распить с приятелями или махнуть через канадскую границу и погулять с тамошними дружками.

Когда я была маленькая, то ходила в церковь только на Рождество, но решила, что у меня будет набожная, порядочная семья, и позаботилась о том, чтобы все мои дети впервые причастились в церкви Святого Семейства. Если ты сама выросла среди воров, это не значит, что и вырастить детей ты должна такими же. Я была мамой, воспитательницей, а Пит ни разу пальцем не шевельнул. Когда наш сын Аллен-младший, «малыш Пит», убил котенка под эстакадой, я всыпала ему по первое число. Когда мои дети крали деньги с парковочных счетчиков, я сообщала в полицию и добивалась, чтобы они вернули деньги. Если они воровали в магазине, я тут же отправляла их обратно с товаром.

Но я и защищала своих детей, из-за этого у меня неприятности с копами. Мой старший сын Ричи, когда ему было двенадцать или тринадцать, ввязался в уличную драку и побил какого-то сорванца один на один. Его мать подбежала, когда мальчишки уже помирились и пожимали друг другу руки. Эта женщина, здоровая, ростом метр восемьдесят, схватила моего сына за руки, заломила ему за спину и велела своему ребенку ударить его. Я сама мелкая, но я развернула ее и зашвырнула в пустой мусорный бак, да еще и руку ей сломала.

Судья дал мне десять дней условно и предупредил, чтобы я больше не дралась.

– Ваша честь, – сказала я, – мне, конечно, жаль, но с любым, кто поднимет руку на моего ребенка, я буду драться.

Он просто рассмеялся и отпустил меня.

Я потеряла одного ребенка, потом другого, но все продолжала беременеть. После Ричи у меня были Дебора, Дон, Сьюзан, Рози. Когда родилась Робин, я сказала доктору Россену:

– Еще одна чертова девчонка. Больше не хочу никаких девчонок. Хочу мальчика.

В общем, я познакомилась с Бобом. Он был деловым человеком, хорошим парнем, неплохо зарабатывал. Он слушал меня, обращал на меня внимание, рассказывал мне о своих проблемах, о своих чувствах. Пит никогда не говорил о чувствах. Может, у него их и не было, так? Боб покупал нам еду; не давал перевестись маслу в нашей плите зимой, пока Пит гонял в Канаду со своими дружками. Я встречалась с Бобом тайком, пока дети были в школе. Потом мы начали встречаться в его доме. Я долго отказывала ему, а потом почувствовала себя виноватой, потому что от Боба я тоже не получала никакого сексуального удовольствия. Всегда было то, чего хотел он, а не я. И я все еще позволяла Питу делать со мной все, что он хотел, потому что он был моим мужем.

Однажды ночью мы зачали Джека на Блэк-Ривер-роуд, недалеко от местечка для машин. В детстве Джек выглядел точь-в-точь как Боб. Когда я привезла его домой из больницы, я решила, что больше не могу лгать. Я отвела своего мужа в сторону и сказала:

– Пит, ты не отец Джека. Если не хочешь с этим мириться, уходи. А если останешься, то станешь отцом для всех наших детей и будешь относиться к Джеку как к своему.

Пит схватил дробовик, хотел убить Боба. Я не знала, что делать, поэтому решила взять ребенка и вместе с ним сунуть голову в газовую духовку. Но сначала я позвонила доктору Россену и рассказала, как себя чувствую. Он сказал, что это просто послеродовая хандра, и прислал мне несколько желтых таблеток.

Пит не прикончил Боба; вместо этого он прикончил бутылку. Позже у меня родились малыш Пит и Пэм, восьмой и девятая. Наверное, они были от мужа.

Джек рос быстро. Бойкий был, всегда во что-то ввязывался. Из-за астмы он хрипел, но это никогда ему не мешало. Однажды вкручивал лампочку, держась за верх двери, а моя младшая, пятилетняя Пэт, пробегая, хлопнула дверью, и ему оторвало кончик пальца. Я обернула руку полотенцем, мы нашли Боба, и он отвез нас в больницу. Доктор отправил Боба обратно поискать кончик пальца Джека, а потом пришил, как будто так и было.

Джек всегда заботился о своем младшем брате. Когда малыш Пит упал в реку, Джек схватил его за руку и вытащил как раз в тот момент, когда тот уже уходил под воду в третий раз. У меня была племянница, так вот она утонула недалеко от того места. Река у нас такая, что временами это просто ручеек, а временами она разливается так, что любой, кто упадет в нее, утонет. Попытаешься прыгнуть и спасти, и сам тоже утонешь. Пользы от нее никакой, только людей губит. И течет на север, то есть вверх по карте. Кто когда-нибудь слышал, чтобы реки текли на север?

Однажды зимой Джек столкнул малыша Пита с катившихся санок как раз перед тем, как они врезались в дерево. Он всегда так поступал, больше заботился о других, чем о себе.

Он был не из тех детей, которые вечно попадают в неприятности. Однажды утащил буханку несвежего хлеба в магазине за углом, но я простила, потому что его отец пропил всю зарплату, и нам нечего было есть. Я и сама кое-что прихватывала, когда была голодна – так ведь все поступают, верно? Если бы мои дети голодали, я бы разбила витрину магазина, чтобы накормить их. Но я воспитывала их честными, и они держались подальше от неприятностей. Был случай, когда Джек просунул ногу через крышу кабриолета, и владелец пожаловался полицейским, но это было просто ребячество. Еще иногда он прогуливал школу.

У него были светлые волосы, веснушки, большие уши, курносый нос, как у меня, и подвернутая стопа, из-за нее он прихрамывал. Другие мои дети называли его «маменькиным сынком». Думаю, так оно и было. Когда ему было семь лет, а у меня случился выкидыш в больнице сестер милосердия, я услышала крик за окном, это кричал Джек: «Мамочка, ты возвращаешься домой? Я скучаю по тебе». А вот мой муж так и не пришел навестить – больно устал, таская картошку.

Всякий раз, как он выходил из дома, обнимал меня и говорил, что любит. Никогда не забывал. Этим он отличался от других моих детей. Может, потому что у него другой отец, хотя он и не знал правды до тех пор, пока ему не исполнилось десять. Мне пришлось рассказать об этом после того, как он пришел ко мне в слезах и спросил, почему его не любят сестры.

Я сказала:

– Они тебя любят.

– Нет, мамочка, не любят. Называют меня ослом, ослиной задницей. И всегда ко мне придираются.

– Дети часто так себя ведут, Джек. Дело не в том, что ты им не нравишься. Они любят тебя, сынок.

Я видела, что он все равно мне не верит, поэтому сказала:

– Джек, ты особенный малыш. Все тебя любят.

Он спросил, что в нем такого особенного.

Я сказала:

– Помнишь мужчину, который отвез тебя в больницу после того, как тебе оторвало кончик пальца? Он еще купил тебе торт и шоколадные батончики? – Я собралась с духом и призналась: – Так вот, это твой настоящий отец. Я была с ним, и потом у меня родился ты.

Он стоял, смотрел на меня своими голубыми глазами и только моргал. Может, и раньше подозревал что-то. Дети в этом отношении смышленые, так?

Я сказала:

– Это не значит, что ты не должен уважать Пита. Он обращался с тобой как со своим собственным ребенком все десять лет – даже лучше, чем со своими собственными.

И это была правда. Пит был злым, но никогда не злился на Джека. Помню, однажды Ричи вышел в снег поменять шину на нашей машине, и Пит закричал:

– Я не говорил тебе это делать, сукин ты сын. Я бы и сам поменял.

И девочки все время у него делали что-то не так. Но с Джеком он был добр. Может, из-за его больной ноги – что один, что другой, оба калеки были. А может, потому что Джек вежливо с ним разговаривал.

Джек ни слова не сказал, когда я ему призналась про отца. Просто опустил голову и ушел. Когда у него было что-то на уме, он шел к железнодорожным путям и там все обдумывал в каком-то укромном местечке.

Я не стала рассказывать про то, что Большой Пит угрожал убить его, и про то, как хотела сунуть голову в духовку. Посчитала, что ему не надо об этом знать. Просто сказала:

– Ну вот, ты и узнал о своей родословной. Всегда помни, что у тебя такой вот отец.

Пару минут спустя я увидела, что он свернулся калачиком и лежит своим белым котом. Не знаю, кто кого из них утешал. Тогда я пошла и купила ему новую пару кроссовок.

* * *

Однажды, весной 72-го, Джек пришел домой и рассказал мне, что какой-то незнакомец брал его и малыша Пита на рыбалку. Без моего разрешения! Я сказала:

– Никогда больше не подходи к этому человеку. Бог ты мой, он мог увезти тебя куда-нибудь, и я бы никогда не узнала, что случилось.

Несколько дней спустя я открыла дверь и увидела там Джека со смуглым белым мужчиной, у которого были близко посаженные карие глаза. Подбородок его был вялый. Еще длинные густые бакенбарды, такие темные, будто он их тушью покрасил. Он носил очки в черной оправе, говорил низким, рокочущим голосом и был одет в темно-синюю куртку. Джек тогда был ростом метр сорок, а этот парень выглядел примерно на полметра выше. На вид жилистый, ему было где-то двадцать четыре – двадцать пять лет. Крепкие руки, покатые плечи.

– Ма, – сказал Джек, – я только что продал Арту червей на доллар. Можно мне пойти с ним на рыбалку?

Я – ему:

– Что я тебе говорила на днях?

Тут к нам подходит Большой Пит, и тот парень, Арт, обращается к нему:

– Я на днях водил твоих ребят на рыбалку. Надеюсь, вы не против.

– Еще как против! – говорит Пит. Еще только полдень, а он уже пьяный. – Мы тебя в глаза никогда не видали. Никуда своих мальчиков не пущу!

Тут уже Джек вступает:

– Мамочка, Арт меня не обидит. Он мой друг.

– Мы с твоим отцом не хотим, чтобы ты приближался к этому человеку, – говорю я.

Парень отступил на шаг, и я никогда не забуду, что он сказал Джеку:

– Если твоя мама не хочет, чтобы ты пошел со мной на рыбалку, я тебя не возьму. Всегда слушайся матери. Она не хочет, чтобы ты был со мной.

Потом улыбнулся и ушел.

Я подумала – вот это, мол, хороший совет. Только удивилась, что услышала это от такого жутковатого парня.

В следующее воскресенье Пит пообещал взять мальчиков на рыбалку с утра пораньше. Джеку нравилось ходить с отцом, но порыбачить самому не удавалось. Целый день он насаживал червей на крючок для Пита, а потом просто стоял в стороне и смотрел. Было время, когда в реке Блэк водились форель, окунь, судак, но потом из-за загрязнения эти рыбы перевелись. Ловили там только сома.

Около полудня Пит все еще наливал себе последнюю рюмку, а мальчики ждали во дворе.

– Зачем ты врешь детям? – сказала я ему. – Зачем обманываешь, говоришь, что возьмешь их на рыбалку? Ты же сейчас просто нажрешься так, что из дома выйти не сможешь. Мне не нравится, что ты им врешь.

Он велел мне заткнуться. Я вышла на улицу и говорю:

– Вот что, мальчики, можете пойти поиграть, потому что ваш отец слишком пьян, чтобы взять вас на рыбалку.

Малыш Пит заплакал, но Джек только пожал плечами. Он уже проходил через это. Я дала ему доллар, чтобы он купил корм для своей белой кошки в магазине Рути на Грантстрит.

– Мамочка, – попросил он, – можно я пойду поиграю на Мейвуд-террис?

И я сказала:

– Иди куда хочешь. Просто вернись домой к ужину. Сегодня твоя очередь играть в бинго.

Я знала, что он это не пропустит.

3.

Через несколько часов после того, как Мэри Блейк попрощалась со своим сыном, Уильям «Корки» Меррок работал в своем мотеле у заправочной станции на местном шоссе 12Е. Жилистый мужчина лет двадцати с небольшим ввалился в помещение с заднего входа. Его кожаные рабочие ботинки были забрызганы грязью.

– А ты откуда взялся? – озадаченно спросил Меррок. Его дом находился всего в тридцати метрах от заправки, и ему не нравилось, когда из болотистого леса вдруг выходили какие-то незнакомцы.

Тяжело дыша, мужчина указал пальцем на восток и сказал, что шел пешком через лес. Он также сказал, что зовут его Арт Шоукросс и живет он в «Кловердейл апартментс». С собой у него была сломанная удочка, и он объяснил, что нашел две части в разных местах возле ручья Келси-Крик. «Интересно, – продолжил он, – что эти части подходят одна к другой». Такой у него был удачный день.

Незваный гость околачивался возле мотеля минут пятнадцать, соскребал грязь, умывался. Когда он уходил, Меррок спросил, куда тот держит путь.

Мужчина ответил, что направляется навестить родственников, живущих дальше по дороге. Меррок успокоился. «Безобидный рыбак», – сказал он себе и сразу позабыл о нем.

4.

Мэри Блейк перебирала свои карты в Академии Непорочного Сердца и старалась не думать о Джеке. Игра в бинго позволяла ей отвлечься. Она пришла в восторг от наклейки на бампере, которую недавно увидела: «Эта машина останавливается при слове „бинго“». Другими популярными наклейками в Уотертауне были «Застраховано „Смит-энд-Вессон“» и «Магнум.357 на борту». Ей это нравилось. Она была из семьи, в которой водилось оружие.

Джек любил играть в бинго почти так же сильно, как его мать, и она не могла представить, из-за чего он опаздывает так, что пропустил и ужин, и игру.

Это было на него не похоже. Семья всегда ужинала вместе, за исключением, конечно, Большого Пита, который потягивал спиртное в соседней комнате.

Мэри пыталась сосредоточиться на цифрах. Она собиралась выйти из дома и осмотреть ближайшие окрестности, но была слишком слаба после недавней операции и не могла долго ходить. И Мэри сказала себе, что Джек, скорее всего, просто где-то играет. Он всегда крепко обнимал ее, когда она заглядывала к нему и малышу Питу перед сном. Конечно, придется его отчитать. Нельзя, чтобы десятилетние дети приходили домой на ужин, когда им, черт возьми, заблагорассудится. Она отвесит ему пару оплеух и поцелует на ночь.

Мэри нужно было отвлечься с помощью выигрышной карты, но цифры не складывались. Было уже около десяти вечера, и Джозефин, подруга Мэри, предложила подвезти ее домой. Долгих тридцать пять лет, в детстве, а потом во взрослом возрасте, Мэри жила в одном и том же двухэтажном деревянном доме за Уотер-стрит, рядом с которым, вдоль реки Блэк, проходила железнодорожная ветка. Каждую весну грязная река выходила из берегов в низинах выше по течению и обрушивалась на город, словно стадо диких животных. Вот и теперь вода уже начинала подниматься.

«Если течение будет слишком бурное для рыбалки, – подумала Мэри, – Джек расстроится». Он продавал червей по пенни за штуку и так копил на новый велосипед. По ночам он выливал воду под сирень, чтобы заставить червяков выползти из-под земли, а потом собирал эти скользкие ниточки, пока Мэри наблюдала из окна, чтобы его не беспокоили местные бродяги. Еще Джек заработал тридцать долларов, разгребая снег для старушки Эгнис Томас, но его отец потратил эти деньги на виски. Джек не жаловался. Он легко относился к своим деньгам. Однажды он нашел в сугробе двадцать долларов и отдал большую их часть другу. Он не был скупым, как некоторые другие дети Блейков.

В маленьком ветхом домике было темно, когда Мэри вышла из машины своей подруги после десяти вечера. Из открытого окна доносился храп мужа. «Интересно, – подумала Мэри, – что думают другие». Она поднялась по деревянным ступенькам и вошла в дом. Двенадцатилетняя Рози раскачивалась в большом кресле в гостиной, и вид у нее был бледный. «Бедная малышка», – подумала Мэри. Прошел месяц с тех пор, как ее девочку изнасиловали, и Рози все еще не могла ни есть, ни спать, ни что-то делать, а только сидела молча, думая о чем-то своем. Этот сукин сын обошелся с ней как зверь. Он был женатым мужчиной с детьми, клялся, что думал, будто ей восемнадцать.

Мэри поморщилась, вспомнив, как Пит отказался отвезти свою собственную дочь в больницу после изнасилования.

– Вызови сраное такси, – велел он, когда она разбудила его посреди ночи. – Я никуда не поеду.

Теперь Рози находилась под присмотром психотерапевта, и сотрудники социальной службы говорили, что ее нужно отправить в больницу, чтобы привести психику в норму.

– Ма, – сказала девочка, когда Мэри включила свет, – Джека нет дома.

Мэри с усилием сглотнула.

– Боже мой, – сказала она, – интересно, где он может быть.

Джек никогда не задерживался допоздна. Никогда. Он боялся темноты. Неужели убежал? Нет, не может быть. Только не ее Джек. Из всех ее детей у него было меньше всего причин уходить из дома. Она задумалась, не совершила ли ошибку, рассказав ему о Бобе. С тех пор прошла всего неделя. Но тогда мальчик вроде бы не расстроился.

– Он остался у друга? – спросила Рози.

– Нет, нет, – сказала Мэри, стараясь не выказать беспокойства.

Джек был слишком мал, чтобы оставаться у кого-то на ночь. Некоторые матери разрешали своим десятилетним детям не возвращаться от друзей, но Мэри даже и думать об этом не хотела. Место Джека вот под этой крышей, где за ним могли присматривать, – в этом они с Питом были непреклонны.

Она вошла в комнату мальчиков и посмотрела на пустую кровать. Потом растолкала малыша Пита и спросила:

– Что случилось с твоим братом?

5.

Восьмилетний мальчик не спал. Малыш Пит был эпилептиком – миловидным, невысоким для своего возраста, с темно-карими глазами и светлыми волосами, разделенными посередине пробором. Он воровал в магазинах, из припаркованных машин и шел по пути к жизни мелкого преступника, но старался держать свой гнев под контролем, чтобы другие дети не испытывали к нему неприязни. Иногда он включал пожарную сигнализацию возле завода «Блэк Клоусон», потом бежал домой и прятался под одеялом. Он пытался уговорить Джека присоединиться к этой игре, но Джек был на два года старше и обращался с ним как с ребенком. Из-за аллергии малыша Пита им пришлось отдать свою немецкую овчарку Куини, и Джек все еще горевал по ней. Иногда малыш Пит задавался вопросом, как у человека может развиться аллергия. Может быть, из-за воровства? Он боготворил Джека и пытался проводить с ним побольше времени. Ричард, старший из трех братьев, был подростком, уже почти взрослым, и большую часть времени проводил сам по себе.

Малыш Пит сел на нижней полке двухъярусной кровати и попытался ответить на расспросы матери, не нарываясь на неприятности. Нет, он не видел Джека с самого полудня. Он знал, почему мама была так расстроена. Джек пропал. От этого у него возникло ощущение пустоты в желудке. «Что я буду делать без него?» – думал Пит. В горле у него как будто застрял кубик льда.

Мать хотела знать все до мельчайших подробностей: чем занимались мальчики в течение дня. Малыш Пит рассказал, как они отправились на Берлингтон-стрит опробовать новый велосипед Багза Ларосы. На полпути вниз по склону Джек упал и сломал рычаг переключения передач.

– Я звоню в полицию! – завопил Багз.

– Меня ни один коп не поймает, – пробормотал Джек, и оба мальчика побежали в сторону Ист-Мейн-стрит. Затем Джек отправился навестить свою подругу в «Кловердейл апартментс», недорогое государственное жилье в нескольких кварталах от дома. С тех пор малыш Пит не видел своего брата.

– Боже мой, – сказала мама, тряся его за худые плечи, – почему ты мне раньше об этом не сказал?

– Ма, ты меня не спрашивала, – ответил ей восьмилетний сын.

Было еще кое-что, о чем мальчик не сказал матери. Оба родителя предупреждали его и Джека держаться подальше от того рыбака, но они не послушались.

Впервые они столкнулись с этим мужчиной месяцем ранее, когда он стоял на берегу реки напротив их дома и ловил рыбу на червя.

– Чувствуешь, как пахнет вода? – сказал ему Джек. – Эту рыбу есть нельзя.

– Мне просто нравится ее ловить, – ответил мужчина.

Мальчики остались посмотреть, как у него получается. Некоторые рыбаки терпеть не могут посторонних, но этот казался дружелюбным. Он был аккуратно одет и выглядел опрятным. Он представился им как Арт. Забросив червяка в воду, он прислонил удилище к камню. Леска сначала натянулась, но потом ослабла.

– Упустил, – сказал мужчина, подходя ближе.

Червяк остался нетронутым. Мальчики обменялись взглядами. В этой канаве не было ничего, кроме окуней размером с ладошку.

Минут через сорок пять мальчики перешли железнодорожные пути и направились к дому. О той первой встрече с мужчиной они не рассказали маме, зная, что та бы только разозлилась. В теплую погоду вдоль реки спали бродяги, а когда становилось холодно, они ютились в товарных вагонах на запасном пути. Мэри Блейк всегда говорила о них как о злодеях, которые делают с мальчиками всякие плохие вещи.

Через несколько дней после того, как родители дали Арту от ворот поворот, Джек и малыш Пит заметили его на старом железном мосту возле завода «Блэк Клоусон». Он шел, поглядывая в сторону их дома. Увидев их, Арт, похоже, обрадовался.

– Ну что, ребята, не хотите пойти со мной ловить форель? – спросил он.

– Мама и папа сказали нам не ходить с тобой на рыбалку. И им не нравится, если мы бываем у реки, когда вода высоко.

В реке Блэк каждую весну кто-нибудь тонул, и тела в воде находили не всегда.

Мужчина сказал, что идет вверх по течению, за плотину, где вода спокойная.

– Давайте так, – сказал он, – я все улажу с вашими родителями, когда мы вернемся.

Братья решили, что так все будет в порядке. Мамы не было дома, а отец был пьян.

На мосту Восточного бульвара, в нескольких километрах вверх по реке от их дома, Арт поставил удочку, а мальчики наблюдали. Рыба не клевала, но мужчине, похоже, было все равно. Он был слишком занят – болтал без умолку. Рассказал, что водит грузовик на городской свалке. Малыш Пит еще подумал, что раньше он вроде бы говорил про какую-то другую работу, но решил, что ослышался. Ему было всего восемь, и он не всегда соображал как следует.

Арт посоветовал им никогда не ходить к реке в одиночку. Сказал, что ему они нравятся, и он был бы не прочь брать их с собой в любое время. Объяснил, что у него есть пара сыновей, но жена не разрешает им рыбачить с ним.

– А почему не разрешает? – спросил Джек.

– Не знаю, – ответил Арт.

Он вел себя так, будто для отца нет ничего необычного в том, чтобы взять на рыбалку чужих детей, а своих оставить дома. Он сказал, что у него квартира в «Кловердейл апартментс», и пригласил их в гости. Похоже, ему особенно нравился Джек – он чаще обращался к нему и ерошил его белокурые волосы.

Примерно через час Арт объявил, что проголодался, и повел их на рынок на соседнюю Стейт-стрит. Потом они направились по Беррвилл-роуд к гравийному карьеру Марцано, где Арт разогрел на небольшом костре кусочек завернутого в фольгу бекона. Пока они ели, мужчина рассказал, что научился готовить во Вьетнаме. Еще он поведал, как убил пару вьетконговских лазутчиков, а потом выяснилось, что это были просто маленькие девочки.

– Меня это так расстроило, – признался он.

Возникало ощущение, что ему так и не удалось с этим справиться.

– Меня ранило шрапнелью во Вьетнаме. И я до сих пор иногда отключаюсь.

Он вытащил из кармана журнал и показал фотографии обнаженных женщин.

– Классные сиськи, да? – сказал он и указал на некоторые другие части тела.

Он рассказал мальчикам, как однажды «завел» свою жену и как она стонала. Малышу Питу это показалось глупым. Джек только рассмеялся.

Они пробыли вместе около трех часов, когда Арт предложил им половить форель в ручье рядом с каменоломней. Малыша Пита он взял за руку, а Джек неторопливо шел впереди.

– Эй, – окликнул его Арт, – вернись, иди с нами!

Джек прибавил шагу. Когда он оторвался от них метров на десять, Арт сильно, до боли, сжал руку малыша Пита.

– Заставь своего брата вернуться, – зло приказал он.

– Зачем? – спросил Пит и попытался высвободиться.

Арт схватил его за рубашку и брюки, а затем поднес к краю карьера.

– Я его брошу! – крикнул он Джеку. – Сейчас же вернись!

Малыш Пит посмотрел вниз – карьер был метров шесть глубиной – и взвизгнул от страха.

– Джек!

Джек тут же вернулся, Арт опустил Пита на землю и рассмеялся, сделав вид, что пошутил. Не говоря ни слова, мальчики побежали прочь. Малыш Пит так испугался, что выскочил прямо перед машиной на Стейт-стрит.

– Там парень наверху, – закричал он водителю, – он…

Машина замедлила ход, но потом просто умчалась.

Мальчики ни словом не обмолвились матери о случившемся, но отцу рассказали, что сбежали от странного парня по имени Арт в каменоломне. Пит Блейк покраснел и сказал:

– Опять этот мудила? Моя маленькая девочка в чулане о нем позаботится.

«Маленькой девочкой» он называл свой дробовик.

– Нет, папа, – сказал Джек, – на самом деле с ним все нормально. Он служил в армии, как и ты.

После того как мать вышла из детской спальни, малыш Пит попытался выбросить рыбака из головы и заснуть. Он сказал себе, что Джек скоро вернется. Должен вернуться. Ведь они не просто братья, а еще и лучшие друзья.

6.

В 22:30, после игры в бинго, Мэри начала обзванивать соседей, родственников, товарищей Джека по играм. Она вновь попыталась разбудить мужа, но тот даже не пошевелился. Мэри взяла за руку Рози, и они пошли по темным улицам, зовя Джека.

Не найдя сына, она вернулась домой и позвонила в полицию.

– Мой сын не вернулся домой, – сказала Мэри. Ей ответили, что они не могут принять официальное заявление о пропаже человека, пока не пройдет двадцать четыре часа, но пришлют своего сотрудника.

Было уже за полночь, когда на подъездную дорожку въехала патрульная машина. Полицейский в форме через открытое окно посоветовал ей поговорить с друзьями Джека.

– Я так и сделала, – сказала она.

– Бывало ли такое, что ваш сын не приходил домой ночевать?

– Нет. Никогда. Он боится темноты. Он либо ранен, либо с ним случилось что-то еще.

Потом она вспомнила мужчину по имени Арт, который приходил к их дому. Мэри сама удивилась, почему не подумала о нем раньше. Она рассказала полицейскому, что он, как ей показалось, интересовался ее мальчиками, особенно Джеком.

Полицейский спросил:

– Как зовут этого парня? Где он живет?

Она попросила его подождать. Малыш Пит сидел на краешке кровати.

– Тот рыбак, – сказала она. – Как его зовут?

– Арт, – ответил мальчик.

– Кто такой этот Арт?

– Просто… Арт.

– Где он живет?

– Наверное… может быть, в «Кловердейле».

Мэри передала информацию полицейскому и протянула ему фотографию Джека. После того как патрульная машина уехала, она сварила еще кофе и закурила еще одну сигарету. Она не знала, что делать, и чем больше думала об Арте, тем сильнее проникалась подозрением, что он имеет отношение к исчезновению сына. Она мерила шагами гостиную, а бедная измученная Рози пыталась ее утешить. Все остальные спали. «Джек никогда не убегал, – думала Мэри. – Он счастливый ребенок. Ни один из моих детей никогда не убегал из дома…»

Белый кот Джека потерся о ее ногу. Он забрел с улицы в его жизнь, как и все другие его домашние животные – черепахи, змеи и птицы. С ними ему было комфортно. Она подумала, что Джек никогда бы не бросил своего кота.

Мэри снова проверила комнату мальчиков. Малыш Пит лежал на нижней койке с закрытыми глазами. Казалось, ничего не изменилось, все на месте. Бейсболка Джека висела на гвозде.

– Пойдем, – сказала она Рози.

– Куда? – спросила дочь.

– В «Кловердейл».

Большая часть Уотертауна располагалась выше по склону от их дома, стоявшего в низине, у реки. Они поднялись по Перл-стрит до Старбак-авеню, прошли шесть кварталов вдоль «Нью-Йорк эйрбрейк» рядом с двумя огромными дымовыми трубами с выцветшими буквами NYABC. У Мэри кружилась голова; она еще не до конца поправилась после операции по женской части двумя неделями ранее. Шел дождь, и она шлепала по лужам, но почти не замечала этого. Ни мать, ни дочь даже не надели дождевики. Бедная девочка всю дорогу плакала; после изнасилования она стала всего бояться. Но Мэри не могла оставаться одна.

Двухэтажный кирпичный жилой дом резко выделялся на фоне большой игровой площадки позади него. Патрульная машина остановилась у дома как раз в тот момент, когда они подошли, и Мэри узнала полицейского, который приходил к ним. Он не стал возражать, когда они последовали за ним через мокрую лужайку в офис, где он просмотрел список квартиросъемщиков. В сопровождении Мэри и Рози полицейский постучал в дверь квартиры 233.

Мужчина, которого они знали под именем Арт, открыл дверь так быстро, как если бы уже увидел их в окно. В квартире за его спиной было темно, но он был полностью одет. Рядом стояла женщина в халате.

Начало разговора Мэри слышала плохо, но мужчина, похоже, говорил спокойно.

– Где Джек? – закричала она. – Где мой сын?

– Джек Блейк? – спросил Арт. – В последний раз я видел его на бетонных блоках в парке.

– Когда это было?

– Сегодня днем. Он играл с мальчиком по имени Джимми.

Полицейский задавал еще какие-то вопросы, но Мэри их уже не слышала. Потом дверь квартиры захлопнулась, и он направился к машине. Мэри поспешила за ним.

– Что еще он вам сказал? – спросила она.

– Ничего.

– Но… этот парень крутился возле Джека.

– Леди, мы не можем арестовать человека только за то, что он где-то крутился.

Мэри и Рози поплелись обратно на Уотер-стрит. Полицейский не предложил их подвезти, а Мэри не попросила. Все пошло не так.

Вернувшись домой, она размешала кофейную гущу горячей водой и вскрыла еще одну пачку сигарет. Врач приказал ей бросить курить до тех пор, пока она полностью не оправится после операции, но ей нужно было чем-то себя занять.

Она отправила Рози спать, но девочка сказала:

– Ма, я не могу уснуть.

– Мы больше ничего не можем сделать.

Мэри опустилась на стул и задумалась. «Может быть, мне следовало держать рот на замке насчет его настоящего отца». Каждую среду Джек ходил в церковную школу при Академии Святого Сердца; он сам так решил. Ее сын был восприимчивым, религиозным мальчиком, и, возможно, для него стала шоком новость о том, как он был зачат.

Она решила прояснить ситуацию, как только он вернется домой, рассказать, как Большой Пит гулял направо и налево, оставлял без еды ее и девятерых детей, никогда не разговаривал с ней, не проявлял к ней ни доброты, ни любви. Джек выслушает, поймет и никогда больше не будет уходить из дома.

Мэри просидела так всю ночь, репетируя свои реплики.

7.

В полицейском управлении Уотертауна не обратили особого внимания на исчезновение Джека Блейка. Сотрудников, заступивших в новую смену, не проинформировали о случившемся, телефонный звонок матери не был зарегистрирован, а выезжавший к Блейкам патрульный не подал никакого заявления. Игнорировать Блейков было нетрудно. В поле зрения полиции они попадали как пьяницы и воры. Каждый полицейский в городе знал, чем занимался Аллен «Большой Пит» Блейк в ту ночь, когда ему оторвало руку. Увечье было возмездием за его грех.

Мэри на общем фоне выглядела женщиной вполне достойной и честной, пытающейся выживать в трудных условиях, но в их роду хватало и таких, кто мог украсть даже хром с гроба. Ее старшего сына Ричи подозревали в четырех кражах со взломом, так что он, спасаясь от обвинений, записался в армию и уехал за границу. Другой ее сын, малыш Пит, когда ему было всего шесть лет, украл транзисторный радиоприемник из машины начальника полиции. Мэри заставила его вернуть приемник с извинениями, но копы заподозрили, что он не отказался от своих воровских привычек, как и его брат Джек.

Кроме того, тогда же, весной 1972 года, множество детей убегали из дома и отправлялись бродяжничать. Отследить каждого из них было невозможно. Много лет назад Уотертаун был важным центром производства бумаги, но потом, на протяжении большей части XX века, городу было практически нечем удерживать молодежь. Заброшенные фабрики вдоль реки Блэк кирпич за кирпичом обрушивались в воду. Депрессия тридцатых годов на севере штата Нью-Йорк по-настоящему так и не закончилась, а процветания Уотертауну не принесла даже Вторая мировая война. Место это было трудное для жизни, бедное, неразвитое, замкнутое и неприветливое. Его социальная ткань истончилась из-за суровой погоды, борьбы за рабочие места, политического кумовства, нехватки ресурсов, алкоголизма, кровосмешения. Постоянные тяготы и лишения вели к озлоблению, ксенофобии и клановости среди жителей. Чужакам здесь не доверяли. Когда на публичном собрании одна женщина с гордостью указала, что родилась в соседнем округе, ей презрительно ответили: «Это все равно далеко».

Бывший городской чиновник описал Уотертаун как «студенческий городок без студентов – сплошь городские маргиналы». Культурный уровень, как правило, был низким, государственные услуги сведены к минимуму, самыми популярными видами деятельности были выпивка и секс. Молодые люди уезжали отсюда вагонами. Какого полицейского взволновало бы исчезновение еще одного ребенка в таком унылом месте?

8.

На рассвете Мэри Блейк встала со своего кресла-качалки и побрела в молодую рощицу за домом, выше по склону. Джек часто уходил туда поиграть. Браконьеры, пробираясь между чахлых кленов, устраивали там охоту на оленей, ставили силки на кроликов. В депрессивном Уотертауне браконьерство было чем-то вроде кустарного промысла, и Блейки тоже им не брезговали.

Мэри думала, что Джек, может быть, лежит где-то без сознания. В их семье страдали эпилепсией, и у него мог случиться приступ. По узкой тропинке она поднялась на холм Буяк и вышла на поляну недалеко от свалки, где ее мать в прошлом собирала шлак. Кто-то нацарапал круг в грязи, возможно, для игры в марблс. В середине круга виднелись следы лап собаки и босых ног ребенка. Присмотревшись внимательнее к следу, она заметила, что средний палец на ноге был удлиненный, как у Джека. Рядом виднелся отчетливый отпечаток обуви взрослого человека.

Она прошла к любимому месту Джека возле железнодорожных путей, но там никого не было. Вернувшись через час домой, Мэри увидела, что муж разговаривает с ее старшим братом Роландом. Большой Пит сказал, что парень по имени Арт появился у дома несколько минут назад и спросил, может ли он присоединиться к поискам Джека.

– Я видел этого засранца раньше, – сказал Роланд. – Он работает на городской свалке.

– Что ты ему сказал, Пит? – сердито спросила Мэри.

– Сказал, что нам не нужна его помощь.

Большому Питу пришлось уйти на работу, а Мэри осталась с братом. Не дождавшись полицейских, Роланд послал копов к черту и начал собственные поиски в кустах и среди столетних гор мусора, выросших за заводом «Блэк Клоусон» на другом берегу речушки. Мэри не отходила от телефона. Мысли ее снова и снова возвращались к Арту. Прошлой ночью этот мужчина выглядел достаточно спокойным, напомнила она себе, но почему он не спал и ждал полицию в три часа ночи, если не сделал ничего плохого?

В полдень она оставила Рози присматривать за другими детьми и вернулась той же дорогой к «Кловердейл апартментс». У нее пересохло во рту и резало в глазах. Шлепая по лужам, оставшимся после ночного дождя, она добралась до места.

На этот раз дверь квартиры 233 приоткрыла невысокая женщина с темно-карими глазами. За ее спиной был едва виден мужчина.

– Тот мальчик, Джимми, – сказала Мэри. – Вы запомнили его фамилию?

– Да, – ответил мужчина. – Джимми Найт. Живет где-то здесь, неподалеку. Он часто тут играет.

Он сказал это так сухо, безразлично, что у Мэри возникло неприятное ощущение. Не ошиблась ли она? Этот мужчина в глубине комнаты – действительно тот самый парень, который водил ее мальчиков на рыбалку? Но потом он повернулся к свету, и она узнала его. Это несомненно был он, Арт. И только он мог привести ее к Джеку. Может быть, он обидел ее сына. Может быть, остались пятна крови…

– Я хочу посмотреть на твою куртку, – выпалила Мэри. – Ту, темно-синюю, в которой ты приходил к нам домой.

В разговор вмешалась женщина. Она сказала, что постирала куртку и носит ее сама.

– Ты не можешь ее носить, – возразила Мэри. – Ты в два раза крупнее его.

Мужчина ушел в глубь дома, и дверь захлопнулась. Мэри колотила по ней кулаками, но ей уже не отвечали.

Она вернулась на игровую площадку и нашла мальчика, который сказал ей, что накануне играл с Джеком и другими детьми.

– Потом подошел Арт и заговорил с Джеком, – вспомнил мальчик.

– Какой Арт? – спросила Мэри.

– Я знаю только одного, – мальчик указал на угловую квартиру. – Джек спросил, могут ли они пойти порыбачить, и Арт ответил, что у него нет червей. Джек сказал, что черви есть у него дома. Потом он ушел.

– С Артом?

– Не знаю. Я не обратил внимания.

Мэри поспешила домой по Старбак-авеню. Сердце ее колотилось как бешеное. Дома она открыла большую коробку с червями. Коробка была пуста.

Она позвонила в полицию и сообщила, что мужчина по имени Артур Шоукросс взял ее сына на рыбалку, и мальчик не вернулся. Полицейский на другом конце провода, похоже, ничего не понял.

– Шоукросс, – повторила она. – Арт Шоукросс! Он живет в «Кловердейл апартментс». Это не мой сын.

Весь разговор был похож на дурной сон. Мэри хотела, чтобы Шоукросса арестовали, но полицейский отказался. Когда она попыталась объяснить, он велел ей не вешать трубку, а затем вернулся и сказал, что никакой Джек Оуэн Блейк пропавшим без вести не числится.

– Он точно есть в списке, – сказала Мэри. – Я сама о нем сообщила.

– Когда?

– Прошлым вечером. В десять тридцать или в одиннадцать.

Полицейский велел подождать еще час или около того и перезвонить; возможно, ему удастся составить протокол.

9.

К утру вторника, через два дня после того, как Мэри Блейк попрощалась со своим сыном, она так ни разу и не поспала. У нее заканчивались запасы кофе, сигарет, таблеток для похудения и от нервов. Насколько она могла судить, сотрудники полиции еще не начали поиски. Она позвонила в газету «Уотертаун дейли таймс», чтобы попросить о помощи, и репортер пообещал написать статью о Джеке. Он спросил, во что был одет ее сын, и она ответила:

– Светло-зеленая куртка, черные брюки, новые черные кроссовки. И футболка с надписью: «Я веду себя по-другому, потому что я и есть другой». Его любимая.

Когда она позвонила в полицию, чтобы спросить, арестовали ли они Шоукросса, ей любезно сообщили, что полицейские проверяют сообщение о некоем мужчине, который вел какого-то мальчика в Пул-Вудс.

– Это он и Джек! – воскликнула Мэри. – «Кловердейл апартментс» неподалеку оттуда.

Пул-Вудс был жутким местом, где когда-то нашли двух повешенных самоубийц.

Полицейский пообещал посмотреть, что может сделать для нее.

– Посмотреть, что можете сделать? – горько усмехнулась Мэри. – Я вам скажу: вы можете пойти и поискать моего сына. Вы можете арестовать этого Шоукросса!

– Леди, – сказал полицейский, – у нас должна быть для этого веская причина. Это не телепередача.

Она подождала еще несколько минут, а затем начала обзванивать чиновников. Свою помощь пообещал сенатор от штата. Мэр Тед Рэнд распорядился незамедлительно начать поиски. Ирвинг Энджел, шериф округа Джефферсон, поручил это дело своему заместителю. «Наконец-то, – сказала себе Мэри, – я привлекла их внимание».

Около полудня в дверь постучал городской инспектор по делам несовершеннолетних. После ее последнего звонка прошло меньше часа.

– Я только что обыскал Пул-Вудс, – доложил полицейский. – Вашего сына там нет.

Мэри растерялась.

– Так быстро обыскать Пул-Вудс нельзя, – возразила она. – Там сплошные болота.

Инспектор сказал, что он вырос неподалеку, хорошо знает район и что никакого ребенка, ни живого, ни мертвого, в Пул-Вудс нет. Когда она спросила, как ему удалось остаться сухим после поисков, он повернулся и ушел.

– Ты чертов лжец! – крикнула ему вслед Мэри.

Когда в полиции ей сообщили, что никаких поисков больше не планируется, она сама поспешила в Пул-Вудс. Кое-где под прелыми листьями еще лежал грязный снег. Пришла весенняя оттепель, и земля понемногу оттаивала. Продираясь через подлесок, Мэри почувствовала острую боль в животе. Она едва успела вернуться домой, когда ее вырвало.

В тот же день она прочла заголовок в «Таймс»: «В городе пропал мальчик десяти лет». Репортер сдержал обещание. Короткая статья начиналась так: «Сегодня городская полиция продолжила расследование исчезновения Джека О. Блейка, 10 лет, живущего по адресу Уотер-стрит, 525, который пропал без вести в воскресенье днем».

Мэри подумала: «Какое расследование продолжается? То, что провел тот инспектор по делам несовершеннолетних?» Далее в статье приводились слова Джозефа К. Лофтуса, недавно назначенного начальником полиции Уотертауна. Он заявлял, что у него не хватает людей.

Мэри порадовалась, увидев в газете описание Джека. Теперь весь город будет настороже. Порадовалась она и тому, что статья содержала ее критику в адрес полицейских: «Мать пропавшего мальчика, миссис Мэри Блейк, сегодня заявила, что полиция не приложила достаточных усилий к поискам ее сына».

«Может быть, – подумала Мэри, – это заставит их пошевелить своими толстыми жопами». Она позвонила в полицию. К ее удивлению, детектив подтвердил, что Арт Шоукросс почти наверняка и есть тот самый человек, который в воскресенье повел Джека в лес. Проверка в архивах показала, что человек по имени Артур Джон Шоукросс отсидел два года в тюрьмах штата под названиями «Аттика» и «Оберн» за кражу со взломом и поджог, а потом был условно-досрочно освобожден. Живет он в «Кловердейл апартментс». В растлении малолетних его не замечали, но его собственные версии контактов с Джеком в воскресенье противоречили одна другой.

– Так почему, черт возьми, вы его не арестуете? – спросила Мэри, знавшая о процедуре условно-досрочного освобождения. – Вы не можете задержать его на сорок восемь часов?

Детектив попросил ее набраться терпения.

– Прежде чем мы сможем что-либо предпринять, нам нужны доказательства совершенного преступления. Шоукросс сказал, что когда видел вашего сына в последний раз, тот играл в квартале за «Кловердейлом». Мы снова поговорили с этим мужчиной, и он сказал, что высадил Джека у плавательного бассейна Норт-Джуниор. Так что он рассказывает две разные истории.

– Арестуйте его! – потребовала Мэри. – Встряхните его как следует.

Она вспомнила, как копы забирали ее сына Ричи и других членов ее семьи, а затем избивали их.

– Я уже говорил вам, миссис Блейк, – сказал детектив, – у нас нет доказательств преступления.

В его голосе слышалось нетерпение.

– У нас даже нет тела.

– Тела? – спросила Мэри. – Так вы этого ждете? Чертова тела? Джек обязательно должен умереть?

Полицейский продолжал настаивать на том, что у него связаны руки.

– Тогда на кой черт вы нужны? – сказала Мэри и швырнула трубку.

Она снова помчалась в «Кловердейл апартментс». Шоукросс был на лужайке перед домом, где она и столкнулась с ним нос к носу.

– Ты сказал копам, что был с Джеком, – закричала она пронзительным голосом, – и я хочу знать, где мой сын, прямо сейчас!

Шоукросс быстро шагнул к своей двери и пробормотал:

– Я подбросил твоего сраного сына до школы Старбак.

«Ах ты подлец, – подумала Мэри. – Рассказываешь уже третью историю. Что ты сделал с моим Джеком?»

10.

В четверг 11 мая, на третий день после исчезновения мальчика, известие об этом достигло города Осуиго, расположенного в восьмидесяти километрах к юго-западу от озера Онтарио, и городская спасательная команда вызвалась прибыть с инфракрасным оборудованием и начать профессиональные поиски. Всего за день до этого глава Уотертауна Лофтус публично пожаловался, что у него недостаточно людей для выполнения поисковых работ, но в порыве местечковой гордости отклонил это предложение. От помощи спасателей из города Осуиго отказались.

Мэри Блейк понимала, что полицейское управление считает Джека беглецом, а его мать досадной помехой. Один доброволец-поисковик подтвердил ее вывод, сообщив о небрежном комментарии городского детектива: «Этот мальчик не хочет, чтобы его нашли».

В тот день Мэри прочитала в «Таймс» следующую заметку:

Комментируя сообщение миссис Мэри Блейк, матери мальчика, о том, что люди видели, как какой-то мужчина вел ребенка в лес, шеф полиции Лофтус назвал это утверждение необоснованным.

«Мы допросили этого человека, и данное сообщение не подтвердилось. Делаем все, что можем, и уже проверили все варианты. Мы поговорили с друзьями мальчика, и нам сказали, что он покинул наш район».

Мэри выругалась про себя. «Покинул наш район»? Если шеф полиции освободил этого психа Шоукросса от подозрений, то каким, черт возьми, расследованием он занимался? Она знала, что копы искали не везде и что ее сын не «покидал наш район», по крайней мере добровольно. У Джека астма, и ему требовались лекарства. Либо он сейчас с кем-то, либо с ним что-то случилось. Мэри согласилась со своей дочерью Рози: копы просто не горят желанием помогать бедным.

Она позвонила в лагерь Кэмп-Драм, последнее место службы своего мужа, и спросила, можно ли отправить солдат на помощь в поисках ее сына. Полковник Фрэнк У. Фрейзер ответил, что ему потребуется официальный запрос от городских властей. По настоянию Мэри он предложил прислать добровольцев.

Воодушевившись, она связалась с пожарными службами, полицейским участком штата Нью-Йорк и другими организациями, и к тому времени, как зашло солнце, неофициальные поисковые группы уже прочесывали подлесок в Пул-Вудс, осматривали хозяйственные постройки за торговым центром «Сиуэй» и проверяли овощеводческие фермы к северо-востоку от «Кловердейл апартментс». Работники Армии спасения организовали передвижную столовую, и Мэри всю ночь разливала кофе.

11.

На рассвете в четверг роту взмокших национальных гвардейцев вывели из Пул-Вудс. Сержант доложил, что никаких следов Джека они не нашли. Мэри упросила его продолжать поиски. Мужчины съели пончики, выпили кофе и опять ушли прочесывать лес.

Поздно вечером того же дня, еще в столовой, она узнала о последнем решении полиции Уотертауна. Шеф полиции Лофтус заявил: «Мы проверили все места в городе, где, по нашему мнению, мог быть мальчик».

Дело было закрыто.

К рассвету пятницы число добровольцев сократилось до всего лишь нескольких, включая одного патрульного, который находился не при исполнении служебных обязанностей, и двух помощников шерифа. Мэри не спала уже пять дней. Ее руки дрожали, когда она подавала кофе, и она то и дело проливала его на себя.

Ее подруга Генриетта Томас, шокированная состоянием Мэри, позвонила семейному врачу Блейков и сообщила, что его пациентка вот-вот свалится с ног. Доктор Россен велел Мэри лечь в постель и прислал экстренный запас торазина.

Она проглотила три таблетки и начала заново всех обзванивать, пытаясь привлечь больше участников к поискам. Во время разговора с двоюродной сестрой Мэри упала в гостиной. Перед ее глазами возникали смутные картины; ей казалось, что она парит над своим телом и смотрит вниз. Она увидела круг и следы ног, которые заметила на следующее утро после исчезновения Джека. Над лицом посередине круга развевался черный плащ. Но как ни старалась, она так и не смогла разглядеть его черты. «О боже, – подумала Мэри, – неужели это Джек? Почему я не вижу его лица?»

Она заставила себя подняться, когда Большой Пит вернулся домой с работы и зацепил плечо своим крюком. Она прикинула время и поняла, что проспала около часа. Пришло время ужинать.

12.

К первым выходным после исчезновения сына Мэри еще не оставила надежду найти его живым. Не оставляли надежд и другие жители Уотертауна. Их клановость порождала недоверие к чужакам, но она же порождала и преданность родному городу. По просьбе Мэри Блейк горожане распространяли плакаты с фотографией пропавшего ребенка и письменным описанием: светлые волосы, голубые глаза, сколотый передний зуб». По радиосвязи поиски координировались от города Сиракьюс на всем пути к северу по направлению до Квебека.

Жительница Уотертауна по имени Джин Макэвой рассказала «Таймс», что ее сын и другие подростки занимались поисками до часу и двух каждую ночь.

– Дети взялись за руки и прошли вдоль ручья в поисках мальчика, – рассказывала она.

Другие переплывали ручьи и пруды вокруг Хантингтонвилла, куда Арт Шоукросс водил братьев Блейк на рыбалку. Поиски в ручье Келси-Крик, к северу от города, продолжались при свете фонарей. Инспекторы из электрической компании «Найагара моухок» проверили шлюзы каналов, где в прошлом обнаруживались тела. Мужчина из Эванс-Миллс одолжил свою ищейку. Была проверена заброшенная железнодорожная эстакада через дорогу от дома Блейков, а команды бойскаутов обошли другие железнодорожные пути. Искатели облазили скалистые берега реки Блэк, покрывшейся желтой пеной от паводковых вод, хлынувших с горного хребта Адирондак. Опасность грозила и сверху – жители прибрежных лачуг и расположенных на склоне пансионатов сливали отходы, которые ручьями устремлялись в реку. Местные всегда относились к этому так: это же просто дерьмо, вот и пусть плывет в озеро Онтарио.

Добровольцы ходили от двери к двери по Уотер-стрит, проверяя пустые дома и подвалы. Мужчины с фонариками шли по следам водяных крыс. Поисковики обшаривали чуланы и подсобные помещения в заброшенных магазинах и складах, стараясь не провалиться под прогнившие полы заброшенных фабрик.

Мэри как могла поддерживала участников поиска и проверяла поступавшие сведения. Подруга ее подруги сказала по телефону, что женщина по имени Мадлен увидела что-то подозрительное в воскресенье днем, когда исчез Джек. Мэри позвонила в полицию и повторила услышанное: «Она говорит, что видела мужчину, сидевшего на корточках позади плавательного бассейна Норт-Джуниор у канализационной трубы. Он был в темной одежде и как будто что-то тащил».

Детектив отвез Мэри туда. Они подняли тяжелую крышку канализационного люка. «Что я хочу найти? – спрашивала себя Мэри. – Тело Джека? Конечно, нет». Они просто искали улики. Его бумажник или что-то в этом роде. Что угодно, только не тело…

Возле открытого канализационного отверстия они увидели какую-то железяку, похожую на часть холодильника. Детектив в штатском попытался забраться в трубу, но та оказалась слишком узкой для него. Он спросил, не мог ли Джек упасть в реку.

– Он прожил у реки всю свою жизнь, – ответила Мэри. – Когда младший брат упал в воду, Джек спас его.

– Многих утопленников, – сказал детектив, – мы так никогда и не находим.

Мэри разозлилась.

– Почему бы вам не оставить свои дурацкие идеи и просто не посадить этого Шоукросса за решетку? – спросила она. – Разве вы не знаете, что он приставал к Джеку целый месяц?

– Шоукросс просто поджигатель, – напомнил ей детектив.

– А поджигатель не может приставать к детям? – огрызнулась в ответ Мэри. – А поджигатель не может быть еще и извращенцем?

– Мы еще раз поговорили с этим парнем. Бывших зэков трудно расколоть.

– Просто сделайте свою чертову работу, – сказала Мэри и даже обрадовалась, когда его машина без опознавательных знаков скрылась из виду.

Она обратилась за помощью к какому-то худенькому мальчику, который полез в канализацию и едва не потерял сознание от скопившихся там газов. Но никаких следов Джека не нашлось.

Рано вечером того же дня двое полицейских привели к крыльцу Блейков оборванного парня лет семнадцати. Они сказали Мэри, что тот сбежал и они поймали его в лесу. Не ее ли это пропавший сын?

Мэри с отвращением покачала головой. Джек был светловолосым, а этот парень походил на индейца. Он был ростом метр восемьдесят, и у него были черные волосы. «Интересно, – подумала она, – удосужились ли копы хотя бы прочитать описание Джека?»

Несмотря на очевидное отсутствие интереса у полиции, газета «Дейли таймс» часто публиковала обновленную информацию об истории, представляющей общественный интерес: «Городской мальчик, 10 лет, все еще не найден»; «Мать мальчика верит, что ее сын где-то недалеко от города»; «Родители пропавшего мальчика недовольны поисками».

Местные теле– и радиостанции присоединились к кампании, и их репортажи принесли несколько зацепок. Мужчина с рассеянным взглядом пришел в дом Блейков на Уотер-стрит и сообщил, что видел, как Джек и трое мальчиков вешали собаку на дереве у Старбак-авеню в тот самый день, когда ее сын исчез. Мужчина сказал, что перерезал веревку и договорился о стерилизации собаки.

– Когда он назвался Мэттом Диллоном[2], я дала ему от ворот поворот, – позже объяснила Мэри.

К другим наблюдениям следовало отнестись более серьезно. Житель соседнего городка сказал, что на фотографии Джека в «Таймс» он узнал мальчика, которого видел в городе Териза, в нескольких километрах к северу от Уотертауна, как раз днем в воскресенье. Он сказал, что похожий мальчик сидел в старой развалюхе, которой управлял рыжеволосый подросток в фиолетовой куртке.

Другой мальчик из Уотертауна побывал в Теризе и вернулся домой, после чего рассказал Блейкам, что видел, как Джек и какой-то рыжеволосый мальчик гонялись друг за другом по травянистому склону. Он сказал, что позвал Джека по имени и спросил, что тот делает, и Джек ответил: «Играю». Кто-то еще позвонил Блейкам и сообщил, что Джека и рыжеволосого мальчика заметили в пустом доме недалеко от парка в Теризе.

После того как полицейский чиновник сказал ей, что он не может дать согласие на еще одни бесцельные поиски, Мэри уговорила подругу отвезти ее в Теризу. Она нашла там пустой дом, отодрала доски от одного из окон и забралась внутрь. Мэри нашла пару носков, похожих на носки Джека. На органе с ножным приводом лежала под слоем пыли толстая Библия. На скрипучей старой кровати кто-то недавно спал. На кухне Мэри нашла открытые банки со свининой и фасолью.

«Джек был здесь! Он жив!» – подумала она.

Местный лавочник сказал ей, что двое незнакомых ему парней только что купили конфеты на пригоршню мелких монет. Мэри подумала, что Джек поступил бы именно так.

– Как они выглядели? – взволнованно спросила она.

Мужчина описал рыжеволосого мальчика и другого мальчика помладше, со светлыми волосами и слегка прихрамывающего.

По настоянию Мэри помощник шерифа провел в Теризе двадцать четыре часа в поисках Джека, а полиция штата направила ему в помощь двух человек. Поиски ни к чему не привели.

Из Хобокена в штате Нью-Джерси позвонил экстрасенс и сказал Мэри, что получил газетные вырезки об этом случае.

– Ваш сын жив, – заверил ее мужчина.

Она нахмурилась, когда тот спросил:

– Как далеко находится город Териза?

– Около тридцати километров отсюда, – сказала она.

Как, черт возьми, парень из Нью-Джерси может знать о таком маленьком городке, как Териза?

– Его нет в Теризе, – с оптимизмом в голосе сообщил ей экстрасенс, – но он недалеко оттуда. И он жив, жив, жив!

Мэри снова приободрилась. Экстрасенс предложил помощь в поисках, но ему понадобилась сотня долларов на дорогу. Она пообещала отправить деньги переводом. Воспрянув духом, она совершила еще несколько поездок в Теризу, после чего отказалась от этой зацепки.

Каждые несколько часов Мэри проверяла постель Джека. Но сына там не было.

13.

Во второй понедельник после исчезновения сына Мэри позвонила женщина и представилась женой пожарного в районе реки Блэк.

– Миссис Блейк, – спросила она визгливым голосом, – ваш сын уже вернулся домой?

– Нет, – ответила Мэри.

– Ну так вот, сегодня в семь утра мы с мужем ехали на работу и увидели мальчика, который шел вдоль канавы. Мы уверены, что это был ваш сын…

Пока женщина болтала без умолку, что-то в ее голосе подсказало Мэри, что звонок – просто розыгрыш. Были и другие неприятные звонки. Она часто думала о жестокости – и человеческой, и божьей. Почему Господь забрал Джека так рано? Иногда она падала в кресло в гостиной, крепко зажмуривала глаза и сосредоточивалась на том, чтобы представить, как он появляется у входной двери, улыбается, и на его зубе со сколом отражается свет. Когда он все же не приходил, она торговалась: «Пожалуйста, Боже, скажи мне, где Джек, и я больше никогда не пропущу ни одну мессу. Господи, отправь его домой прямо сейчас. Господи, подай мне знак!»

Шло время, и у нее уже возникало недоверие к Богу, который отказывался отвечать. Почему из всех женщин Уотертауна Он выбрал именно ее? Была ли она таким образом наказана за свой роман с Бобом? У многих женщин были романы на стороне, разве нет? Или Бог наказал ее за то, что она сказала Джеку правду? Неужели поэтому тот ушел?

На девятый день она взяла номер «Уотертаун дейли таймс» и начала читать отчет о заседании городского совета, на котором Джон Х. Кризик, городской инспектор ее округа, сказал: «Я хотел бы поблагодарить начальника городской полиции Джозефа К. Лофтуса и всех полицейских за их работу по поискам Джека О. Блейка».

Кризик добавил, что он уверен – с Джеком «все в порядке».

Дальше газета привела ответ мэра Рэнда: «Спасибо вам, инспектор Кризик… В наш адрес было много критики и некоторая доля злобы».

Пальцы Мэри дрожали, когда она набирала номер редакции.

– Мой сын! – выпалила она, когда ей ответили. – Где он сейчас?

Ей сказали, что ничего не изменилось; инспектор Кризик просто оговорился.

Поскольку общественный интерес ослаб, а официальный интерес сошел на нет, Мэри продолжила поиски в одиночку. Она бродила по улицам вокруг «Кловердейл апартментс», просила людей проверить сараи, подвалы, любое место, где мог спрятаться мальчик. Иногда она ловила себя на том, что останавливает на улице незнакомых людей и умоляет их о помощи. Мэри слышала, как над ней смеялись, называли чокнутой, говорили, что она зря тратит время. Но продолжала поиски.

Ее первенец, Ричи, прибыл из Германии в отпуск по уходу за ребенком и попал под арест. Мэри бросилась в мэрию и спросила:

– Почему вы забрали моего мальчика?

Ей сказали, что Ричи разыскивается за кражу со взломом. Она внесла за него залог и пообещала доказать копам, что он был за границей во время совершения преступления.

– Вот так всегда, – пожаловалась она Большому Питу, когда тот вернулся домой с фермы. – Всякий раз, когда что-то крадут, они хватают Ричи.

Пит сделал недоверчивое лицо и налил себе выпить. Он всегда был строг к своему старшему сыну.

По радио Мэри услышала, что власти все еще получают наводки; люди, которые видели светловолосых мальчиков, продолжали сообщать о них как о Джеке. Некоторых из них заметили на расстоянии 60–80 километров от дома. Она пыталась проверить каждую зацепку. Мэри не умела водить машину и не всегда могла найти знакомого с машиной. Когда ее муж бывал достаточно трезв, он возил ее в близлежащие места, такие как Лоувилл и Хантингтонвилл, но сам редко выходил из машины. Дома он садился в кресло и пил до тех пор, пока у него не начинали стекленеть глаза. Мэри понимала, в чем дело. Он разочаровался в себе, когда потерял руку. Отсутствие Джека добивало его. Большой Пит просто хотел умереть.

Она думала о своем возлюбленном, Бобе, – какой он добрый, как он слушал ее и относился к ней по-человечески. Однажды, в момент нашедшего на нее затмения, она совершила долгую прогулку до автостоянки на Блэк-Ривер-роуд. Место парковки, где был зачат Джек, было окружено кольцом из белых камней. Мэри вышла на середину и забормотала: «Этот круг нельзя разорвать». Затем она отправилась домой, думая, что, наверное, сходит с ума.

Горе подрывало ее желание связаться с Бобом. Она ожидала, что тот предложит помощь, – разве Джек не был его собственной плотью и кровью? – но недели проходили без единого слова. Мэри твердо пообещала Богу, что никогда больше не встретится с Бобом.

14.

Живя в своей аккуратной двухуровневой квартирке в «Кловердейле», Пенни Николь Шербино Шоукросс желала только одного: чтобы полиция Уотертауна прекратила дело ее мужа. Арт и без того часто бывал угрюмым, и теперь эти новые сложности не лучшим образом отражались на его настроении.

Ей никогда не нравились копы. Семья Шербино обосновалась на севере штата Нью-Йорк лет сто назад, и копы как будто получали удовольствие, доставая ее друзей и родственников. Она была сыта этим по горло.

Невысокая, чуть выше ста пятидесяти сантиметров ростом, с живыми карими глазами, рыжевато-каштановыми волосами и хорошей фигурой, Пенни отличалась той деревенской живостью, которая проявляется в постоянной готовности рассмеяться или захихикать. Она гордилась тем, что Сакаджавея, героиня экспедиции Льюиса и Кларка, была четвертой прабабушкой ее отца. «Фамилия Шербино, – утверждала Пенни, – вовсе не итальянского происхождения. Это всего лишь искаженная форма французского слова Charbonneau и произносится с ударением на первом слоге».

Пенни познакомилась с Артом в конце 50-х, когда они оба учились в центральной школе генерала Брауна, но не обращала на него особого внимания, хотя была близка с его сестрой Джин. Позже Пенни смутно припоминала, как другой старшеклассник предостерегал ее и советовал держаться подальше от Шоукросса; она уже не помнила почему. В то время он казался одиночкой, но в остальном не заслуживал внимания. После девятого класса он больше не появлялся в школе.

В январе 1972 года, за четыре месяца до исчезновения Джека Блейка, двадцатитрехлетняя Пенни столкнулась со своей бывшей одноклассницей перед магазином «Джей Си Пенни» на городской площади. Арт, казалось, был рад снова увидеть ее. Ему было уже двадцать шесть, и он сказал, что уволился из армии полгода назад после боевой службы во Вьетнаме. Она заметила, что он стал симпатичным мужчиной ростом сто восемьдесят сантиметров с узкими бедрами и широкой грудью. Он показался приятным, чистосердечным, хорошим собеседником с лукавым чувством юмора, которого она не замечала в школе. Увидела она не только ямочку на подбородке, но и огонек в его глазах; для нее не было проблемой завлечь мужчину, и об этом она не беспокоилась.

Когда он спросил, где она живет, она объяснила, что переехала с двумя детьми к ее родителям.

– Я не замужем, – поспешила объяснить Пенни. – Я в это не верю. Ненавижу брак.

Арт сказал, что нет еще такого мула, который затащил бы его к алтарю. Он с согласием кивнул, когда она объяснила, что отец ее детей умолял ее выйти за него замуж, но она отказалась. Теперь этот бойфренд исчез из поля зрения, и она училась в местном колледже Джефферсона как мать-одиночка.

В конце концов Пенни пригласила Арта на ужин в дом своих родителей. На следующий вечер они встретились снова, потом еще и еще. Он казался таким же охочим до женщин, как и другие мужчины, но не форсировал события. Ему хватало времени, чтобы слушать, а эта черта не была свойственна многим мужчинам округа Джефферсон. И он, казалось, был очарован ее четырехлетним сыном и двухлетней дочерью.

После их пятого свидания она обнаружила, что беременна. Арт пообещал остаться рядом с ней и ребенком. Он сказал ей, что работает в департаменте общественных работ Уотертауна. По его словам, когда наступит лето, его назначат в городскую «зеленую команду», которая будет стричь общественные газоны, но сейчас он работает на городской свалке в дальнем конце Уотер-стрит.

Они получили социальное жилье в «Кловердейл апартментс» – угловую квартиру с двумя спальнями наверху, а также гостиной и столовой внизу. В распоряжении детей оказалась просторная, заросшая травой игровая площадка, и муниципальный бассейн находился в нескольких минутах ходьбы. Иногда Арт приносил домой выброшенных кукол и игрушки и удивлял Пенни тем, что с готовностью играл с ее детьми, как будто сам был ребенком. За работу ему платили сто долларов в неделю, но он сказал ей, что уже ищет что-нибудь получше.

Она нашла в нем не столько ухажера, сколько спокойного сожителя. Если у него и были чувства к ней и детям, он не выставлял их напоказ. Она говорила подругам, что он «помешан на чистоте» и требует от нее соответствия этим стандартам. Каждое утро, даже если его назначали на свалку, ему была нужна свежевыглаженная белая рубашка, а носить те, что не нуждались в глажке, он отказывался. Он также отказывался садиться за руль, объясняя, что его это нервирует, и предпочитал пройти девять или двенадцать километров пешком или отправиться на велосипеде к реке Святого Лаврентия – тридцать два километра в одну сторону и столько же обратно.

У него было любопытное хобби: он клал поверх картины кусок стекла и делал копию краской. По мнению Пенни, некоторые из его картин годились на продажу, но деньги его, похоже, не очень интересовали. Когда Пенни спросила, где он научился этой технике, он сменил тему. Однажды он обнаружил трещину на одной из своих картин и закричал:

– Сраные дети!

– Ее случайно разбила я, – призналась Пенни.

Он тут же смягчился:

– А, ну тогда все в порядке.

После того как они прожили в квартире несколько недель, его настроение и поведение начали резко меняться. Пенни пыталась, но не могла понять, в чем дело. Он исчезал после ужина и возвращался далеко за полночь. Он оставил букет полевых цветов на пороге соседки с запиской: «Тебе на могилу», а потом отказался что-либо объяснять. Он флиртовал с барменшами и официантками. И хотя он утверждал, что дети Пенни действуют ему на нервы, между ним и детьми как будто существовала какая-то особенная связь. Похоже, он отдавал предпочтение светловолосым мальчикам, и ему нравилось проказничать с ними. В обычный день он приходил домой с работы около 16:00 и выходил на улицу к детям побороться или поиграть в мяч, кикбол, пятнашки, прятки. Иногда она слышала громкие голоса и заставала его в шумной компании играющих детей. Иногда он злился. В старших классах Арт занимался борьбой, и работа на свежем воздухе помогала ему поддерживать себя в хорошей физической форме; он не всегда сознавал, насколько сильнее своих маленьких товарищей по играм. Не раз она видела, как дети в испуге убегают от него. Женщина по имени Лутц пожаловалась полицейским, что он схватил ее сына за шею, но дальше этого дело не пошло. Двухлетняя дочь Пенни плакала и жаловалась всякий раз, когда ее оставляли на попечение Арта. Пенни хотела узнать, не делает ли он с ней чего-то плохого, но решила не пугать девочку.

Вся домашняя жизнь семьи проходила в гробовом молчании. Арт отправлялся на работу еще до рассвета и ограничивался коротким приветствием, когда возвращался. Самым громким звуком за ужином был звон столовой посуды. Иногда он уходил в себя и часами сидел молча на одном месте, не обращая внимания на нее и детей. Пенни выросла в тихой, спокойной семье и старалась не обижаться. Для тех, кто снимает социальное жилье, утонченные беседы большая редкость.

После предвечерних прогулок и раннего ужина он часто отправлялся на рыбалку и возвращался затемно. Пенни подшучивала над ним, говоря, что он не может поймать даже пескаря. Даже когда она просила его принести домой немного рыбы ради экономии денег, он приходил с пустыми руками. Его руки и одежда никогда не пахли рыбой. Она объясняла это тем, что Арт, помешанный на чистоте, наверняка моется в реке.

Никто в семье не пил и не баловался наркотиками. Арт курил сигареты, но в разумных пределах. Выходя на улицу вдвоем, они обычно прогуливались по просторной детской площадке. Ему нравилось потягивать кофе в круглосуточной закусочной, болтать с полицейскими и помощниками шерифа. Иногда Пенни спрашивала себя, что общего может быть у него с копами, и ей приходило в голову, что, наверное, у него неприятности. Но она не отличалась особым любопытством и вопросов не задавала.

Он был непривередлив по части секса и, казалось, был доволен их партнерством. Тема любви никогда не поднималась между ними. Обоих вполне устраивали обычные сексуальные позы. Он медленно достигал кульминации и, похоже, предпочитал лежать в ее объятиях, получая незатейливые ласки. Он стонал от удовольствия, когда она гладила его по спине или щекотала ребра. Она говорила ему, что он как маленький ребенок.

Иногда Пенни задумывалась, не связана ли с его матерью эта потребность в женском утешении. Бетти Шоукросс ростом едва ли дотягивала до полутора метров, но мощью своего голоса не уступала лесорубам Адирондака. В доме у нее все блестело, и она правила в нем, словно строгая императрица. Она не выделялась внешней привлекательностью; в ее лице проступали средиземноморские черты. Ее смуглый цвет кожи и темные волосы Арт объяснял наследием итальянских и греческих предков. В присутствии этой невзрачной женщины он терялся и робел. Клялся, что любит ее, расточал ей похвалы, но, казалось, нервничал в ее присутствии. Во время визитов в родительский дом Арт как будто не находил себе места. Его отец, Артур Рой Шоукросс, дорожный рабочий и оператор тяжелой техники, был столь же смирен, сколь порывиста и дерзка была его мать. Иногда Арт отзывался об отце благосклонно, а иногда насмехался над ним за то, что он позволяет матери верховодить.

Пенни признавала, что никогда не встречала более грозной женщины, но невольно прониклась к ней восхищением.

– Бетти деспот, – объясняла она подруге. – Но она лучшее, что есть в этой семье. Если она чего-то хочет, она это получит. И если ей не нравится то, что люди говорят о ней или ее детях, она выскажет им все, что думает, на простом английском языке.

После нескольких месяцев сожительства родители Пенни начали настаивать на заключении брака. Пенни нравился Арт, но она сомневалась, что когда-нибудь сможет полюбить мужчину, который так тщательно отгораживается от нее – без причины и без объяснений. Однако беременность уже давала о себе знать, и она согласилась не пятнать имя Шербино еще одним незаконнорожденным ребенком. Мать Арта и его сестра Джинни, старая школьная подруга Пенни, были против этого брака, но не называли причин. Пенни думала, будто они знают о нем что-то плохое, но что именно, не могла даже представить. Проблемы со здоровьем? Какая-то история из его прошлого? Она решила рискнуть. При всей своей эксцентричности Арт был порядочным, честным, трудолюбивым. Она гордилась тем, что понимает мужчин, и, по всем признакам, он выглядел хорошей партией из хорошей семьи. Любовь придет позже. А если не придет – ну что ж, всегда можно добиться развода. По крайней мере, ребенок будет носить его имя.

Они поженились 22 апреля 1972 года, через четыре месяца после случайной встречи перед «Джей Си Пенни». По этому случаю устроили небольшие посиделки в доме ее брата, после чего вернулись в свою квартиру. Арт переоделся и вышел на улицу поиграть с детьми.

Две недели спустя первый полицейский прибыл посреди ночи с вопросами о каком-то сбежавшем ребенке. Пенни знала, где был ее муж в тот день, и не волновалась. Он немного порыбачил, затем поднялся на холм к дому ее родителей и провел там четыре часа, болтая с ее отцом. Домой он пришел таким же, как и в любой другой день: опрятным и чистым, хладнокровным и спокойным. На его темно-синей куртке было несколько пятен, и Пенни постирала ее. Он показался ей тише обычного, но в этом не было ничего подозрительного.

Так почему же Арта допрашивал полицейский? И почему на следующий день детектив прижал его к стене? Речь шла о мальчике по имени Блейк. Пенни никогда раньше не видела этого мальчика, как и Арт.

* * *

Через одиннадцать дней после того, как полиция начала беспокоить Арта, Пенни была неприятно поражена, узнав, что у ее мужа возникают и другие неприятности, так или иначе связанные с детьми. Вместо того чтобы идти после ужина на рыбалку, он отправился поиграть за домом со своими маленькими друзьями. Незадолго до захода солнца он бросил ребенка в бочку с горящим мусором, затем схватил шестилетнего Майкла Норфолка и насовал ему в рубашку и штаны пригоршни травы. Когда мальчик попытался сопротивляться, Арт толкнул его на землю и отшлепал.

Он объяснил Пенни, что они просто дурачились. Но мать юного Норфолка не приняла такого объяснения и подала жалобу.

Судья оштрафовал Арта на десять долларов за эти нападки. В судебных документах Пенни прочла: «Работодатель – город, офицер по надзору – Лайл Сильвер». Офицер по надзору? Он-то здесь при чем? Насколько знала Пенни, офицер по надзору назначался только бывшим заключенным.

Ни радио, ни телевидение, ни «Дейли таймс» об этом инциденте не упоминали. Через какое-то время копы перестали донимать Арта из-за сбежавшего мальчишки Блейков и отстали от него. Пенни вздохнула с облегчением. Какое-то время он вел себя как наказанный, слонялся по дому и держался отчужденно. Но через несколько дней вернулся к прежнему образу жизни: днем работал на свалке, вечером резвился на детской площадке, а потом рыбачил до темноты или позже. Рыбацкая удача его так и не посетила. За четыре месяца совместной жизни, совершив десятки походов на рыбалку, он так и не принес домой ни одной рыбешки.

15.

Сдаваться и оставлять в покое полицейских и политиков Мэри Блейк не собиралась. «Будь Джек отпрыском какого-нибудь местного политического активиста, – сказала она своему мужу, – эти свиньи не сидели бы сейчас на своих толстых задницах, выдумывая разные отговорки насчет Джека – сбежал или отправился к какому-нибудь приятелю. Джек всегда, каждый вечер возвращался домой засветло! Почему нам никто не верит?»

К третьей неделе мая, через две недели после исчезновения, состояние Мэри несколько улучшилось. Каждые несколько дней она переходила по короткому железному мосту через реку Блэк и поднималась по Фэктори-стрит, чтобы обратиться с очередным запросом в полицию или к городским властям. Иногда она заходила к журналистам и требовала, чтобы те больше писали о случившемся. Шеф бюро «Сиракьюс пост геральд» много раз встречался с ней и написал о Джеке даже больше, чем намеревался. Газета «Уотертаун дейли таймс», снизившая освещение этой темы из-за отсутствия новостей, опубликовала затем еще несколько материалов по настоянию матери.

Отношения Мэри с полицией Уотертауна не улучшились после того, как копы показали ей одежду, найденную в брошенной машине, и спросили, не принадлежит ли она Джеку. Мэри приложила пояс брюк к подбородку – штанины свисали до лодыжек.

– Джек ростом метр сорок пять, – презрительно сказала она.

Она приободрилась, когда однажды позвонивший детектив любезно осведомился, не передаст ли она кое-что из одежды Джека женщине в Тонка-Фоллс.

– Зачем? – спросила Мэри.

– Эта девушка – экстрасенс, – сказал полицейский, – но она хороша в своем деле.

Мэри не отказывалась ни от какой помощи, в том числе от сверхъестественной. К их дому пришел ясновидящий и попросил что-нибудь из одежды Джека. Она отдала ему носки, нижнее белье и рубашку из мешка для грязного белья. Ее муж передал пару штанов Джека другому экстрасенсу, который осмотрел их и объявил, что мальчик «абсолютно точно жив». Что-то передавали полицейским, что-то – мужчине с ищейкой. Теперь же, заглянув в комнату мальчиков, Мэри нашла только резиновые сапоги Джека.

Экстрасенс из Тонка-Фоллс сказала, что предпочитает работать с одеждой, но пообещала сделать все, что в ее силах. Пока Мэри ждала результатов, ей позвонила еще одна ясновидящая, которая сказала, что ее порекомендовал тот же детектив из Уотертауна.

– Не могли бы вы одолжить мне одежду, которую носил ваш сын? – спросила женщина.

– Нет, – сказала Мэри. – Я уже раздала всю его грязную одежду.

Когда Мэри рассказывала подруге о том, что произошло час спустя, она была красной от гнева.

– В мою дверь постучали, и когда я открыла, этот детектив ворвался в дом, как Кинг-Конг, и потребовал одежду Джека. Я спросила:

– В каком смысле?

– Вы ее похоронили?

– Похоронили? Вы спятили или что?

– Мэри, разве вы только что не сказали кому-то по телефону, что у вас больше нет одежды Джека?

– Я сказала ей, что у меня больше нет грязной одежды. Его чистой одежды – куча. А что? Хотите примерить?

– Только не надо умничать.

Мэри заставила себя остыть. Похоже, у этого копа завелись какие-то странные идеи, а звонок экстрасенса был подстроен. Когда у него хватило наглости спросить, не согласятся ли Мэри и Большой Пит поехать в центр города для проверки на детекторе лжи, она сказала:

– Конечно, поеду. Я сделаю все, что поможет найти Джека. Но после того как я пройду тест, мистер, я хочу, чтобы и вы тоже его прошли. Хочу увидеть, что у тебя за шило в жопе. Потому что ты чокнутый!

Час спустя к дому прибыла полицейская бригада с лопатами, и человек в штатском сказал:

– Мы должны обыскать дом, миссис Блейк. У нас есть информация, и мы должны ее проверить. Это нужно как вам, так и нам.

Мэри ничего не поняла.

– У нас нет тела, – продолжал человек в штатском. – Мы даже не уверены, что ваш ребенок мертв.

– Он не мертв! – воскликнула Мэри.

– Тогда где же он? Мэри, мы получили наводку, что вы с мужем закопали Джека и его одежду у себя в подвале.

– Кровати еще не застелены, – сказала она, широко открывая дверь, – но проходите скорей. Давайте, копайте, пока вас не завалит.

Команда ушла через час, оставив в подвале беспорядок.

– Простите, что разочаровали, – съязвила Мэри.

Когда детектив позвонил позже, чтобы назначить проверку на детекторе лжи, Мэри сказала:

– Почему бы вам не проверить Шоукросса?

– В случаях с психами эта штука не работает, – ответил он.

Дату проверки назначили, потом отменили. Мэри ждала, но больше эту тему никто не поднимал. Встретив одного из детективов на площади, она подбежала к нему и сказала:

– Теперь, когда вы проверили нас, может, начнете искать Джека по-настоящему?

Полицейский поспешил уйти.

Шли недели, Мэри пыталась поддерживать видимость нормальной жизни в своем маленьком домике на Уотер-стрит, но восемь оставшихся у нее детей тяжело переживали пропажу Джека. Двенадцатилетняя Рози злилась из-за того, что какой-то плохой человек похитил ее брата, а копы ненавидят бедных людей. Пусть лучше поскорее вернут Джека домой, а иначе она с ними поквитается. Мэри подозревала, что девочка принимает какие-то вещества – может быть, ЛСД или что-то еще. В ее семье такое случалось и раньше.

Одним теплым весенним днем Рози привезли к дому Блейков на патрульной машине. Она пускала слюни и царапала себе лицо.

– Мы нашли эту сумасшедшую на городской площади, – сказал полицейский.

– Не смейте называть ее сумасшедшей! – оборвала его Кити, сестра Мэри. – Она многое повидала.

Рози каталась по траве. Вокруг ее рта виднелись белые следы.

К следующему утру девочка все еще бредила, и Мэри отвезла ее в отделение психического здоровья больницы сестер милосердия. Врачи сообщили, что у Рози нервный срыв, и поместили ее на три месяца в государственную больницу в Огденсберге. Услышав эту новость, Большой Пит вздохнул и откупорил еще одну бутылку. Мэри плакала и спрашивала себя: «Что мы сделали Богу, почему Он так поступает с нами?»

По телевизору началась религиозная программа, и Мэри стала ее смотреть. Она редко посещала церковь, и Библия вызывала у нее отвращение. Но когда телевизионный проповедник читал двадцать третий псалом, она поймала себя на том, что повторяет за ним одними губами.

Когда программа закончилась, в голове у Мэри засела пара строк псалома. Дом Господень… Не там ли теперь Джек? Она подумала о прихожанах церкви, которые приносили деньги и продукты, и о проповедниках, которые читали молитвы за ее сына. «Отныне, – сказала она себе, – я должна уделять больше внимания религии. Это не повредит. Но я все еще очень зла на Бога».

Часть вторая

Брак с Линдой Рут Нири

1.

Линда Нири держала газету так, словно это была одна из тех змей, которым иногда удавалось напугать ее лошадей. Кричащий заголовок только усилил ее беспокойство: «Поиски мальчика продолжаются».

Это была последняя в серии новостей, которые нарушали ее сон. В ту минуту, когда она узнала, что полиция обыскивает Пул-Вудс, пытаясь обнаружить пропавшего мальчика, у нее возникло жуткое ощущение, что этот ребенок мертв, и в этом замешан ее бывший муж Арт. Он был в браке и раньше, еще до нее. В первый раз он женился сразу после окончания средней школы на девушке по имени Сара Чаттертон. Линда была его второй женой, а нынешняя, Пенни Шербино, – третьей. Линда не видела его много лет, но слышала, что он живет в «Кловердейл апартментс» с Пенни, недалеко от того места, где пропавшего мальчика видели в последний раз. Она не знала точно, почему так уверена, что Арт – убийца, и не знала, куда обратиться с этим подозрением. Если обратиться к копам, они потребуют от нее рассказать всю историю с самого начала, а ей не хотелось вспоминать некоторые слишком болезненные моменты. Это могло быть даже опасно.

Линда была плотной и коренастой женщиной, но с хорошим телосложением, с синими глазами и приятными, точеными, нордическими чертами лица. У нее были золотистые волосы до бедер; она даже шутила, что на мытье головы у нее уходит три дня. При всей своей внешности Брунгильды[3] она ездила верхом с грацией настоящей наездницы и умела управлять самой крупной лошадью. Линда почти всегда была рядом с лошадьми, даже когда училась. Ее любимица была смешанных кровей, аппалуза-арабской породы, и Линде она досталась, когда семья переехала из округа Берген, штат Нью-Джерси, в Клейтон, штат Нью-Йорк, к северо-западу от Уотертауна.

При рождении ее звали Филлис Ли Браун, но после удочерения она сменила имя и стала Нири. Закончив среднюю школу в Клейтоне, Линда приняла обручальное кольцо от нежного мужчины с мягким голосом, встречавшегося с ней в течение нескольких месяцев и ни разу при этом не упоминавшего о сексе. За три дня до свадьбы парень признался, что он гей. Линда умоляла его довести дело с женитьбой до конца, но он сказал, что не может вовлекать любимую женщину в то, с чем не разобрался сам. Затем он уехал за новой жизнью в Рочестер и в конце концов умер от СПИДа.

После отъезда жениха Линда чувствовала себя одинокой и никому не нужной. Ей хотелось быть с людьми, хотелось завести новых друзей, позабыть свою печаль. В 1966 году она устроилась дневной барменшей в танцевальный зал под названием «Макфарландс лофт». Там ей приходилось разнимать дерущихся, отбиваться от ухаживаний влюбчивых солдат, уличных торговцев и фабричных рабочих, которые пялились поверх бокалов на ее скромное декольте. Линда была достаточно крепкой, чтобы позаботиться о себе, и не возражала против внимания. У нее был мягкий голос без резкого акцента, свойственного жителям на севере штата Нью-Йорк, – сказались годы, проведенные в Нью-Джерси, – но она обнаружила, что может крикнуть достаточно громко, чтобы привлечь полицию или вышибалу. Линда снова чувствовала себя желанной и нужной, и ее жизнь налаживалась сама собой. Затем она познакомилась с Артом Шоукроссом.

2. Линда Нири

Он выглядел как джентльмен – хорошо одетый, с начищенными ботинками. У него были волнистые каштановые волосы, всегда аккуратно причесанные. Тогда я этого не знала, но он никогда не выходил из дома, пока не будет выглядеть идеально. Если его рабочая одежда не была отглажена должным образом, он устраивал сцены.

Моя смена закончилась в семь вечера, и я сидела в баре, потягивая имбирный бренди с парой друзей. Он поздоровался и сел через два места от меня. Раньше я не видела, чтобы он с кем-нибудь разговаривал, как с мужчинами, так и с женщинами. Казалось, он просто хочет побыть один. До этого я угостила его ромом с колой; было видно, что он не очень-то большой любитель выпить. Как и я.

Он удивил меня, пригласив на танец. Я не понимала почему, ведь там было много девушек и покрасивее. Он был застенчив, я тоже, но, выпив и потанцевав, мы разговорились и поняли, что оба находимся в поиске. Он сказал, что ему двадцать два года и он разошелся со своей женой. Сказал, что три года был женат на женщине по имени Сара Чаттертон из Сэнди-Крик, примерно в тридцати километрах к югу от Уотертауна. Сказал, что они не хотели детей, но один все равно появился, и после этого она отказалась заниматься сексом. Во всяком случае, так он утверждал. Потом она забрала ребенка и ушла. По его словам, ему было больно потерять сына. Все это так напоминало мою ситуацию – он тоже потерял любовь всей своей жизни и пытался прийти в себя.

Я спросила, чем он зарабатывает на жизнь, и Арт сказал, что работает на упаковке зерненого творога. Работа однообразная, незавидная – его окружали холод, сырость и упаковочные ящики. Он сказал, что у него есть предложение о работе получше. В своей аккуратной рубашке и галстуке он определенно не был похож на упаковщика сыра.

У нас прошло несколько свиданий. Он был очень спокойный, не ругался. Не любил ограниченные пространства, не любил толпу. Никогда не позволял ни мне, ни кому-либо другому угощать его выпивкой; казалось, он терпеть не может чувствовать себя обязанным. В нем не было ничего особенного. Он вырос в Браунвилле, маленьком городке с бумажной фабрикой на берегу реки Блэк, и говорил так, как обычно говорят на севере штата Нью-Йорк. Он рассказал, что не был хорошим учеником: «Мне не нравилось учиться в этой чертовой школе». Но он был далеко не глуп. Сказал мне называть его «Арт» или «Арти», но только не «Артур». У меня сложилось впечатление, что Артуром звали его отца, и они не ладили.

Через некоторое время у нас все стало налаживаться. Я жила со своими родителями в Клейтоне, а он жил со своими. У моего отца была лодка, и мы брали его с собой рыбачить на реке Святого Лаврентия, где водились окуни и щуки. Арт был без ума от рыбалки. Он приезжал из Уотертауна автостопом или на велосипеде. Большинство парней, которых я знала, увлекались автомобилями и мотоциклами, но ему не нравилось водить машину. Это казалось странным для взрослого мужчины. Он упомянул как-то, что его одноклассник погиб в автокатастрофе, а позже сказал, что в машине его укачивает и он испытывает беспокойство. Я на него не давила. Арту не нравилось, когда на него давили.

Его мать и отец казались мне хорошими людьми. Немного отстраненными, но приятными. Они жили на перекрестке под названием Шоукросс-Корнерс, недалеко от Браунвилла, примерно в восьми километрах к северо-западу от Уотертауна. Дом стоял на небольшой проселочной дороге, двухполосной, ухабистой, с высокими бордюрами. Арт сказал, что его дед купил эту землю и разделил ее между двумя своими сыновьями после Второй мировой, и отец Арта построил на своем участке небольшой деревянный домик. Та местность была пестрой: низкие каменистые холмы, сельскохозяйственные угодья, молокозаводы, поля с пшеницей и кукурузой, безымянный ручеек, болота, участки известняка, леса, полные низкорослых кленов, дубов, буков, ореховых деревьев. Арт сказал, что провел большую часть своего детства в этих лесах.

Он постоянно говорил о своей матери, о том, как сильно любил ее, а она не любила его, как искал ее одобрения и никогда не добивался. Он всегда говорил: «Что бы я ни делал, все было не так».

Однажды он пришел в плохом настроении. Объяснил, что рассказал матери, как хорошо у него идут дела на работе, а она сказала: «Будь у тебя настоящее образование, не пришлось бы хвататься за каждую черную работу, какая подвернется». У него никогда не было ни работы, ни девушки, которую его мать посчитала бы достаточно хорошей.

Я спросила его о детстве, и он рассказал, что мать, бывало, охаживала его ремнем, но не так уж часто. Отец же руку не поднимал никогда. Это показалось мне странным. Его мама была едва ли метр пятьдесят ростом, а отец служил в морской пехоте. Почему именно она занималась дисциплиной?

Было видно, что Арта она запугала основательно. Его отец был милым, спокойным человеком, но Бетти запугала и его. В Арте я заметила пару странностей, но из-за своей неопытности не придала этому значения. Наоборот, из-за них он казался мне даже более интересным. Многие люди мыслят прямолинейно, но у него это доходило до крайности. Если мы собирались в кино, то именно туда и шли – никаких остановок по пути, чтобы выпить, никакого боулинга, никакой перемены в планах. Если бы я предложила выпить по чашечке кофе, он бы ответил, что нет, мы сходили в кино, а теперь возвращаемся домой. Он никогда не импровизировал и вел себя так, словно небо рухнет на землю, прояви он хоть каплю гибкости. Был очень строг к тому, чтобы приходить вовремя, и ожидал того же от всех остальных. Если опоздаешь на две минуты, он уже начинал кипятиться.

Секс для нас не был проблемой, потому что его не было. Он сказал, что не верит в секс, если только я этого не захочу, а я ответила: «Нет, только в браке». Он всегда старался угодить мне.

После того как его призвали в армию в апреле 1967 года, его первая жена Сара согласилась дать развод при условии, что он откажется от полуторагодовалого сына. Ему было очень больно расставаться со своим ребенком навсегда, но он хотел освободиться, чтобы жениться на мне. Позже Сара снова вышла замуж, и ее новый муж усыновил мальчика. Арт больше никогда не видел сына.

Мои мать и отец постоянно просили нас не говорить о женитьбе, пока Арт не закончит службу в армии, но мы не могли ждать. Я работала в ресторане «Кофейник» в Уотертауне, когда в сентябре он приехал домой в тридцатидневный отпуск. За день до окончания отпуска мы сели в мою машину и отправились на поиски священника. В конце концов мы поженились в маленькой церкви на шоссе между штатами. Мне было двадцать лет, Арту – двадцать два.

В три часа ночи я отвезла мужа в дом его родителей. По возвращении в Клейтон меня ждала мама.

– Ты вышла замуж? – спросила она.

– Да, – сказала я.

– Ты знаешь, как я к этому отношусь?

– Да, мам.

На следующее утро Арт позвонил и спросил:

– Ты помнишь, что мы женаты? – Голос у него был взволнованный.

– Да.

Так я стала миссис Артур Джон Шоукросс, и мне это было приятно.

Позже тем же утром он приехал в Клейтон автостопом, чтобы навестить меня, и я шесть часов сидела на камнях рядом с рестораном Маккормика, пока он рыбачил. Думаю, рыбалка была для него важнее, чем наш брак. Я спросила о реакции его родителей, и он сказал, что сначала боялся рассказать им, но когда потом собрался с духом, его мать сказала только: «Тебе стоило быть смелее и сразу все нам рассказать». Как обычно, он расстроился из-за этого, но я успокоила его, сказала, что он слишком остро реагирует. Они с матерью постоянно раздражали друг друга.

Тогда же, на рыбалке, он мне кое в чем признался. Сказал, что в восемнадцать лет его арестовывали. Он разбил окно в магазине «Сирз», и сработала охранная сигнализация. Несколько лет спустя какой-то мальчишка запустил в него снежком, и Арт гнался за ним до самого дома. Его снова арестовали. Оба раза его приговаривали к испытательному сроку, так что он легко отделался. Я подумала, что это все случилось в юные годы, когда он не умел себя контролировать. И я уважала его за то, что он рассказал мне об этом. Он хотел, чтобы наш брак начался с откровенности и доверия.

В пять часов того же дня Арт собрал свои рыболовные снасти и отправился в аэропорт. Неделю спустя он оказался во Вьетнаме.

«Уотертаун дейли таймс» сообщила о нашем браке, и Сара, бывшая жена Арта, позвонила мне из Сэнди-Крик и сказала:

– Я могу рассказать вам очень много о вашем муже, если вы хотите знать.

Сара сказала, что он был жестоким, и она всегда боялась за ребенка. Я ей просто не поверила. Я пару раз видела его с сыном, и он был очень нежен. Арт любил детей, они с ним прекрасно ладили. Я не могла представить себе то, о чем говорила Сара. Она намекнула, что он избивал ее, но не стала вдаваться в подробности. Я решила, что Сара просто завидует.

Через некоторое время мне захотелось почувствовать себя ближе к своему мужу, поэтому я поехала на Шоукросс-Корнерс навестить его родителей. Когда я впервые переступила порог их дома в качестве жены Арта, я крепко обняла его отца. Он вроде как удивился и даже сделал шаг назад. Я объяснила, что привыкла к этому и что мой отец всегда меня обнимает. После этого мистер Шоукросс улыбнулся и обнял меня в ответ. Такой хороший человек!

Все повторилось и с миссис Шоукросс. Позже я заметила, что они оба как-то отстранены от своих детей – не прикасаются к ним, не обнимаются. Просто они были такими людьми. Я уверена, что они любили своих детей, но проявляли это другими способами. Бетти растила ребенка. А мистер Шоукросс пропадал на складах в округе. Я решила, что именно поэтому Арт всегда так аккуратно одет, складочка к складочке, и галстук завязан как надо. На него больше влияли вкусы матери, потому что отца часто не было дома.

Поначалу Бетти не понравилась мне но, когда мы начали общаться и обмениваться сведениями об Арте, то оказалось, что она довольно милая. Она сказала, что он всегда был проклятием ее жизни – именно это слово она выбрала. И добавила:

– Ты знаешь, у него были неприятности, когда он был моложе.

Я сказала:

– Да, он мне рассказал.

– Мне кажется, что бы он ни делал, у него плохо получается ладить с людьми.

Бетти думала, что у него что-то не в порядке с головой. Она говорила, что он несколько раз терял сознание и это не прошло бесследно. Я подумала, что с головой у него как раз все хорошо, но ничего не сказала. У Бетти был такой сильный характер, что ее лучше было слушать не перебивая.

Поначалу письма Арта всех сбивали с толку. Он написал мне, что видел, как убивают вьетнамских женщин и детей, и его расстроило, что его тоже «заставили убивать».

Он писал, что ему и некоторым его приятелям дали приказ укладывать в мешки изуродованные тела. Я написала в ответ и попыталась утешить его. Он никогда больше не упоминал ни о чем подобном.

Однажды Бетти получила письмо, где говорилось, что Арта ранило шрапнелью. Ее это известие потрясло. Но мне Арт об этом ничего не сказал – не хотел меня расстраивать. Потом Бетти получила письмо о каком-то большом сражении, и оно сильно ее огорчило. Арт был очень внимателен к нам обеим, присылал открытки на дни рождения и праздники и не упускал возможности получить от нас признание и любовь.

3. Артур Шоукросс (интервью с психиатром)

У нас было задание типа «найти и уничтожить»… Нам сказали по радио: «Окружите этот район и убейте там всех, вплоть до кур и свиней». Мы окружили тот район и просто нашпиговали его пулями и гранатами, всем, что у нас было. Мы вошли и перебили всех животных и все такое. Мы сделали кое-что с женщинами, которые оставались там, но еще не умерли. Потом просто сложили их всех в большую кучу и сожгли… Все, тела, постройки… мы сожгли все. Потом выкопали яму, сбросили в нее все это, засыпали сверху, заложили дерном и травой… как будто там никого и не было…

Однажды мы… наткнулись на трех «зеленых беретов», которых привязали за руки к деревьям. С них содрали кожу от шеи до лодыжек. Понимаете, о чем я? Можно было увидеть все у них в желудке, мышцы, ну там, кишки. Как будто заглядываешь в пластиковый пузырь. И все тела облеплены комарами. Один парень еще был жив. Ему отрезали веки, так что его глаза все время были открыты. Он не мог видеть, но мог слышать. Губы тоже были отрезаны. Он умолял нас убить его. Мы получили всю информацию о том, кто они, затем лейтенант выстрелил парню в голову и забрал их жетоны. Когда вы видите что-то подобное и вам говорят убить кого-нибудь, или застрелить врага, или что-то еще, вы делаете то же самое, что сделали с вами…

Я не получил от этого никакого сексуального удовольствия. Я просто испытал удовлетворение, как будто я сделал что-то правильно.

4. Линда Рут Нири

Проведя вдали от дома полгода, Арт получил отпуск, и я присоединилась к нему на две недели на Гавайях. К тому времени он уже получил звание рядового 1-го класса. Те две недели стали нашим отложенным медовым месяцем, и он был нежен, когда мы впервые занялись любовью. Мы катались на лодке со стеклянным дном и видели затонувшие корабли в Перл-Харборе, ездили в Дайамонд-Хед и на ананасовую плантацию Доул, ходили на фестиваль цветения сакуры. Он был милым, хорошим мужем, но в то же время немного капризным. Я думала, это просто из-за войны. Он рассказал много забавных историй из армейской жизни, но никогда и словом не обмолвился о боевых действиях.

Я удивилась, узнав, что большинство его друзей были чернокожими. Среди моих знакомых было немного чернокожих, мне нравилось находиться в их обществе. В них много жизни, много юмора, здравого смысла. Я поняла Арта, когда он сказал, что лучше ладил с черными, чем с белыми. Они были изгоями, как и он.

Из Вьетнама он вернулся в сентябре 1968 года, и мы провели его отпуск в коттедже за домом моих родителей в Клейтоне. На вторую ночь после возвращения, уже дома, я дотронулась до него, когда он спал, и он чуть не сломал мне челюсть. Потом Арт ужасно переживал из-за этого, говорил, что ему приснилось, будто он вернулся во Вьетнам. Он плакал и повторял снова и снова: «Я не хотел тебя ударить». С тех пор я держалась на расстоянии, когда будила его. Он называл это флешбэками.

После отпуска его перевели в Форт-Силл, на оружейный склад, ремонтировать оружие, и мы проделали весь путь до Оклахомы с нашим котом Смоуки, а также с кучей одежды и консервов. Арт не сел бы за руль моего маленького английского «Форда» с правосторонним приводом, если бы меня не было с ним. Вождение его пугало. После того как «Форд» сломался и мы купили подержанный «Катласс», Арт вообще отказался садиться за руль.

Мы нашли маленькую квартирку в Лоутоне, и каждый день я возила его в Форт-Силл и обратно. К этому времени у него была пара армейских нашивок, он чинил винтовки и другое оружие. Несколько месяцев наша жизнь шла нормально. Он много читал – военные рассказы, книги по истории, про спорт, но в основном научную фантастику. Мы вместе посетили индейскую деревню. Он жаловался на местную рыбалку, но ему нравилась охота на гремучих змей и другие развлечения на свежем воздухе. Я в качестве волонтера преподавала в рамках программы по ликвидации неграмотности и была постоянно занята.

До этого у нас было все хорошо с сексом, но теперь у Арта начались проблемы. Он или слишком быстро кончал, или испытывал проблемы с эрекцией. Его это беспокоило, потому что он чувствовал, что не доставляет мне удовольствия. Я советовала ему расслабиться: «Не торопись. Ты должен радовать не только меня, ты должен радовать себя».

После этого ситуация немного улучшилась. Я разговаривала с ним, успокаивала, и дела у него пошли лучше, но проблемы с оргазмом у него все равно оставались. Я не знала, что с этим делать.

Он все больше времени проводил наедине с собой, часто бывал задумчивым и угрюмым, не мог заснуть. Совершал долгие прогулки, ходил кругами без всякой цели. Я пыталась понять, что с ним такое. Я знала, что он повидал какие-то ужасные вещи. Он отправился во Вьетнам, не понимая толком самого себя, не имея представления о собственной значимости. Пролитая там кровь только понизила его мнение о себе, теперь он считал себя подонком, отбросом общества, сумасшедшим убийцей. Похоже, я так и не смогла переубедить его. Арт чувствовал себя неудачником; он ничего не мог сделать как следует, он был никому не нужен. Он сказал мне, что у него никогда не было друзей. Иногда он впадал в депрессию, и я говорила: «Ничего, поплачь. Это естественное желание. Если ты немного поплачешь, хуже от этого никому не станет».

«Мне не разрешали плакать в детстве, даже когда меня шлепали», – признался он. Я никогда этого не понимала. По его словам, мать говорила ему: «Какой же ты мужчина, если плачешь». Получалось так, что всякий раз, когда он говорил о чем-то плохом в своей жизни, он винил в этом свою мать.

Он был достаточно нежен, но ни разу не смог произнести: «Я люблю тебя». Слово на букву «Л» заставляло его сильно нервничать. Я могла это сказать, а он нет. Он хотел, чтобы я все время его обнимала. Он был милым, и его легко было любить, но он и понятия не имел, как отвечать тем же. Арт хотел, чтобы кто-то был рядом с ним, чтобы он не чувствовал себя одиноко. Когда он хотел быть рядом, то становился тихим и спокойным. Он прямо поглощал мою любовь. Однажды я спросила:

– Что твои родители считали любовью?

– Давать мне то, чего я хотел.

Думаю, они никогда не понимали, чего на самом деле он хотел – чтобы его обнимали и любили. Ко мне он относился как собственник. Я была его женщиной, и он не хотел, чтобы другие солдаты разговаривали со мной. Он даже обижался на моих родителей. А может быть, он понял, что они о нем думают. Моим отцу и матери он никогда не нравился, они с самого начала говорили мне, что он ни на что не годится. Мама сказала однажды: «У меня просто такое чувство. У тебя с ним не будет ничего, кроме неприятностей. Но тебе двадцать лет, и ты меня не слушаешь. Ты влюблена, и это все, что ты видишь».

Я постоянно пыталась выяснить, что его гложет. Знала, что было бы неразумно выпытывать у него ответы, но кое-что просочилось наружу само собой. Он ненавидел власть и начальство, у него всегда возникали неприятности из-за того, что он вел себя неуважительно. Он приходил домой, негодуя по поводу сержанта или лейтенанта, и я говорила: «Это же армия. Там ты должен делать то, что тебе говорят».

Он отвечал, что хочет, чтобы к нему относились с уважением. Я говорила, что в таком случае ему лучше найти другое занятие. Тогда он просто бормотал что-то и уходил.

В таком подавленном состоянии он пребывал несколько месяцев. Я спрашивала, как у него прошел день, а он отвечал: «Не хочу об этом говорить». Арт ужинал и отправлялся на трехчасовую прогулку. Однажды он рассказал мне, что пару раз терял сознание во время таких прогулок, один раз на несколько минут, а другой – примерно на час. При этом он не мог вспомнить, где был и что делал.

Однажды ночью он вернулся, дрожа и обливаясь потом, я обняла его и спросила, что случилось. Он сказал, что думал о Вьетнаме. Потребовалось много времени, чтобы вытянуть это из него.

– Я должен был убить ее, – сказал он и заплакал.

Я спросила:

– Убить кого?

Он сказал:

– Ребенка. Девочка перевозила бомбы для Вьетконга. Вопрос стоял так: убей ты, или убьют тебя.

Он сказал мне, что тот случай в деревне Май Лай ничто по сравнению с тем, что видел он. Это не давало ему покоя, разрывало его душу. Я решила, что он отождествляет себя с детьми, потому что сам в детстве подвергался унижениям.

Однажды вечером Арт пришел домой и сказал мне, что устроил большой пожар в кустах рядом с казармами.

– Я просто бросил спичку в траву. Не хотел ничего поджигать. Но огонь занялся, а потом – фух!

У него заблестели глаза. Я заметила, что когда он делал что-то не так, то никогда не признавал вину, всегда оправдывался, говорил, что это произошло случайно.

Огонь очаровывал его, как маленького мальчика. Он зажигал спички одну за другой и бросал их в пепельницу. Поначалу я думала, что это просто нервное. У него часто случались сильнейшие перепады настроения – в одну минуту он был гиперактивен, а в следующую уже сидел, опустив голову на колени. Я заговаривала с ним, а он даже не обращал на меня внимания. Арт и раньше был угрюмым, но теперь это состояние только усугублялось. Иногда я говорила с ним три или четыре минуты, прежде чем он приходил в себя. Я дарила ему много любви и внимания, но думаю, что этого было недостаточно.

Однажды днем Арт позвонил с места службы и сказал, чтобы я не забирала его после работы – его отвезет домой сержант. Потом добавил: «Ты лучше займись ужином», – и повесил трубку. Он становился все более властным, но причину видела в том, что на него давят.

Арт пришел в девять часов, опоздав к ужину на четыре часа, и был так подавлен, что едва мог говорить. Я спросила, где он был, и он как-то вяло ответил, что гулял. Я спросила, не принимал ли он наркотики или что-то вроде того. Он ответил: «Нет. Я хочу показаться психиатру».

Тогда я не обратила на это особого внимания, но позже все-таки задалась вопросом, что произошло в ту ночь. Привиделся ли ему еще один флешбэк? Или он что-то сделал… что-то плохое? Меня бросало в дрожь при мысли о том, что он мог сотворить во время этих своих прогулок.

В общей сложности я четыре раза возила его на прием к армейскому психиатру. И каждый раз ждала на ступеньках амбулатории. После четвертого визита доктор сказал мне, что Арт выбежал через заднюю дверь. Когда он вернулся домой поздно вечером, я спросила, что случилось, и он ответил:

– Они никак мне не помогают. Не хочу говорить об этом.

Я спросила:

– Что тебя так сильно расстроило? О чем вы говорили с доктором?

– Это касается только нас с ним, – ответил он.

Утром психиатр сказал мне, что Арт отказался от дальнейших встреч, и дал мне подписать бумагу об уведомлении об этом.

Я спросила, что с ним. Врач ответил, что эта информация конфиденциальна, но Арт психически болен. Я спросила, когда у него это началось, недавно или в детстве, он только пожал плечами и добавил, что Арту пришлось убить несколько человек во Вьетнаме, но приводить подробности не стал.

Когда я уходила, он сказал:

– Держите его подальше от огня, миссис Шоукросс. Не хочу вас обескураживать, но именно так он получает сексуальное наслаждение.

В тот вечер Арт спросил, не думаю ли я, что ему самое место в психушке. Я сказала:

– Ты так сильно изменился с тех пор, как уехал во Вьетнам. Ты теперь просто другой человек. Я не хочу, чтобы из-за тебя кто-то пострадал.

Я не беспокоилась о себе. Он никогда не давал мне повода бояться, за исключением того раза, когда я внезапно разбудила его.

Я спросила его, чувствует ли он, что нуждается в психологической помощи, и он ответил «да». Я спросила:

– Ты хочешь, чтобы я осталась с тобой дома?

Я работала неполный рабочий день в заведении быстрого питания, чтобы мы могли сводить концы с концами.

Он сказал:

– Нет, Линда. Ты всегда здесь, когда нужна мне.

Я просто не могла принимать решение о его помещении в психиатрическую лечебницу. Мне еще не исполнился двадцать один год. Я позвонила его матери и отцу и сказала им:

– Не думаю, что имею право решать этот вопрос. Вы его родители. Я перешлю вам документы по почте.

Отец Арта, казалось, счел это хорошей идеей, но Бетти не согласилась и заявила:

– С моим сыном все в порядке!

Я назвала ей имя армейского психиатра и сказала:

– По крайней мере, позвоните туда и спросите, почему они хотят это сделать.

Бетти ответила:

– Ну, они могут присылать любые документы, какие хотят, но с моим сыном все в порядке.

В ее голосе звучало раздражение.

Больше ни о какой психиатрической больнице речь не заходила. Доктор дал Арту пару пузырьков с таблетками, но, похоже, от них было мало толку. Когда наш шестимесячный щенок енотовидной гончей слегка, даже не до крови, укусил Арта, он швырнул собачку в стену и сломал ей шею. Потом, конечно, разрыдался и только повторял: «Ох, Линда, я не хотел этого». Он завернул собаку в тряпицу и заплакал. Я помогла похоронить ее, а остаток ночи обнимала и успокаивала Арта.

Я все думала, как быстро это произошло: буквально в одно мгновение. Что он сделает в следующий раз, когда выйдет из себя? Складывалось впечатление, что он теряет контроль над собой. Из тихого в буйного он превращался за долю секунды, и для этого не обязательно нужна была причина. Я боялась мужа. Я все еще любила его, но мне постоянно вспоминался этот хруст собачьей шеи.

Несколько дней спустя я позвонила к нам домой около 15:00, и линия была занята. Я попробовала еще два или три раза, и оператор сказал, что никаких разговоров на линии нет. Мне это показалось странным, ведь когда я уходила на работу, с Артом все было в порядке.

Я рассказала своему боссу, что должна проверить, и он отпустил меня домой.

Арт лежал на полу ванной – в полной форме, с галстуком и всем прочим. Я потрясла его, но он не пошевелился. На раковине стояли два пустых пузырька из-под таблеток и пакетик с остатками белого порошка. Никакой записки я не нашла.

Медики увезли Арта. На каталке он выглядел так, что я уже не надеялась увидеть его живым.

Через некоторое время позвонили из больницы. Они промыли ему желудок. Если бы я нашла его пятнадцатью минутами позже, он бы умер. Может, так было бы лучше.

Когда Арт вернулся домой, я спросила, почему он пытался покончить с собой. Он сказал, что чувствует – я больше не люблю его. Я была поражена. Я любила его и всегда, изо всех сил старалась показать это.

– Я сделал тебе так много плохого, – сказал он.

Это меня тоже поразило. Он никогда не помыкал мной и не угрожал мне. У него были проблемы с психикой, и он вел себя странно, все это правда, но он не делал ничего плохого лично мне. Я решила для себя, что он привез эту проблему с войны, и мы вместе во всем разберемся. Ведь проблемы бывают у всех молодых пар.

– Что плохого ты когда-либо сделал мне? – спросила я.

Арт не ответил и просто уставился в пол. Я знала это настроение. Когда он был в таком состоянии, разговаривать с ним было бесполезно. Он просто отгораживался от тебя.

Несколько дней спустя мне домой позвонил его сержант:

– Черт возьми, где Арт? Он опаздывает на два часа.

– Не знаю. Я высадила его из машины вовремя.

Когда он вернулся домой в тот вечер, я спросила, где он был.

– Не твое дело, – ответил он.

– Ну, мне-то все равно, Арт, но сержант спросит то же самое, когда ты придешь завтра.

– Я просто гулял, – сказал он.

По выражению его лица я поняла, что давить сейчас не стоит. В тот вечер я снова задала вопрос, в чем дело, но ответа не получила.

Весной 69-го он получил почетную отставку после двухлетней службы. Мы сели в машину, вернулись домой в Клейтон и сняли коттедж за нашим семейным домом, стоивший пятьдесят долларов в месяц. Ситуация была нелегкая, но я не собиралась ставить крест на нашем браке. Я была на третьем месяце беременности и надеялась, что ребенок, особенно если будет сын, в этом смысле поможет.

Арт хотел только одного: ловить рыбу на лодке моего отца. Искать работу он отказался, но постоянно говорил о друзьях, которых потерял во Вьетнаме, о смерти и мешках для трупов. С одной стороны, он вроде бы боялся смерти, а с другой, смерть каким-то странным образом привлекала его самого. Эта тема постоянно была у него на уме.

По сравнению с тем временем, как мы впервые встретились в танцевальном зале, он очень изменился. Требовал, чтобы все делалось так, как нужно ему, и закатывал истерики, словно двухлетний ребенок. Я не могла уговорить его пойти в церковь. И еще он врал – всегда и во всем. Даже в мелочах, которые не имели никакого значения.

Я возила его на собеседования по поводу приема на работу, и он всегда выходил оттуда взбешенный. Его злило, что ветеранов нигде не уважают. Людей, казалось, возмущало, что он служил во Вьетнаме. Меня поражало, что он никогда в жизни не пользовался большим уважением, а теперь совершил что-то храброе и не получил за это признания.

Я попыталась подбодрить его:

– Ты сражался наравне со всеми. Просто эту войну не считают справедливой.

Он сказал:

– Я отслужил свой срок, а они обращаются со мной как с грязью.

Впервые за все время нашего брака он начал сильно пить. «Джонни Уокер», «Катти Сарк», «Джим Бим» – с ними он прошел путь от почти трезвенника до заядлого пьяницы. Он сидел на краю причала и пил прямо из бутылки. Потом отправлялся на долгую прогулку, часа на три-четыре. А возвращаясь, набрасывался на меня: «Ты не поддерживаешь порядок в доме… Ты растолстела…»

Врач сказал, что с весом у меня все в порядке. Просто я – полная женщина, вот и все. И в нашем маленьком коттедже всегда была чистота и уют.

Все чаще в его речи мелькало что-то вроде: «Как, черт возьми, мы будем растить ребенка?» Он все чаще впадал в мрачное настроение, когда выпивал, его выводила из себя любая мелочь. Любая. Я спрашивала: «Ты что, не собираешься ужинать?» – и он запросто мог взорваться.

В начале апреля он устроился чернорабочим на бумажную фабрику братьев Ноултон на Фэктори-стрит в Уотертауне. Он загружал бумагу в машину и срезал ее с конвейера, затем помогал сворачивать в большие рулоны и укладывать их штабелями с помощью вилочного погрузчика. Он все еще боялся садиться за руль, поэтому я возила его туда и обратно на нашем старом «Катлассе». Почти каждый вечер он открывал бутылку, как только мы возвращались домой, а потом сразу же набрасывался на меня.

Проработав на фабрике три недели, он заслужил благодарность. Случился большой пожар, и Арт вовремя его обнаружил, поэтому фабрику успели спасти. Потом она не работала целый месяц из-за ремонта. У меня даже мыслей не возникло, что Арт как-то причастен к этому пожару. Я доверяла людям.

В июне меня приехал навестить мой брат. Я поставила ужин для Арта в духовку и сказала ему, что ненадолго заеду к родителям по соседству. Казалось, он не возражал, но когда я вернулась, чтобы подать ему ужин, то увидела пустую бутылку скотча и поняла, что сейчас произойдет.

Он спросил:

– Почему тебя так долго не было?

Он был ревнивым, никогда не хотел, чтобы я близко общалась с кем-либо еще, даже с моей собственной семьей.

Я сказала:

– Арт, меня не было всего час. Я не видела брата одиннадцать лет.

– Ну, ты могла бы провести немного времени со мной.

– Я всегда здесь, с тобой.

Наверное, мне не следовало препираться. Когда я спросила, подавать ли ужин, на его лице появилось то же выражение, что и в тот вечер, когда он убил нашу собаку. Я была на четвертом месяце беременности и пыталась прикрыть руками живот, но не могла ему помешать. Он избивал меня до тех пор, пока я не потеряла сознание.

Когда я очнулась на полу, был ранний вечер, так что без сознания я пробыла недолго. Арт исчез. Я дотащилась до соседнего дома, и мои родители отвезли меня в больницу. Я была вся в крови, с синяками под глазами и с разбитым лицом, но у меня ничего не было сломано. Из-за избиения случился выкидыш, и я потеряла нашего маленького мальчика. Он был бы первым внуком моих родителей, и они тяжело это переживали. Я тоже плакала, но, может быть, это все было к лучшему.

В тот вечер мой брат пришел в наш коттедж и избил Арта. Предупредил, что, если он еще когда-нибудь поднимет на меня руку, ему конец. Арт был большой и сильный, но я думаю, он даже не защищался.

На второй день в больнице я попросила отца передать Арту, что не держу на него зла. Как можно было ненавидеть такого измученного человека? Я решила, что он избил меня из-за плохого настроения и потому что выпил.

Мой отец пришел к нам домой и нашел мужа на полу. Арт перерезал себе вены в двух местах. Пришлось отвезти его в больницу, чтобы наложить швы.

Женщина из соцслужбы спросила, хочу ли я, чтобы Арта арестовали, и я ответила, что просто хочу развестись. Я слышала, что он просил разрешения навестить меня, но отец прогнал его.

Я пробыла в больнице две недели, а когда вернулась домой, Арт отказался покидать наш коттедж. Мы с папой подождали, пока он уйдет на работу, и собрали его вещи. Мы положили их на ступеньки перед коттеджем и заперли дом.

Через несколько дней он позвонил. Я сказала, что боюсь его, не хочу его видеть и не хочу иметь с ним ничего общего. Я также сказала, что хочу развестись.

Он сказал, что против развода и что хочет все исправить.

Я ответила ему, что ничего уже исправить нельзя. Мне было невыносимо слышать, как он плачет, поэтому я повесила трубку.

Он переехал к другу в Лафарджвилл, примерно в десяти километрах к юго-востоку от Клейтона, и покатился по наклонной. Он помог паре парней проникнуть на заправку Хаммонда в Клейтоне и украсть 407 долларов. Он сжег сарай в Делафардж-Корнерс, затем поджег молокозавод Кроули. Когда его допрашивали, он признался в поджоге фабрики Ноултонов. Сказал копам, что был расстроен после потери меня и не отдавал себе отчета в том, что делает. Он сказал, что в ночь пожара в сарае долго гулял в грозу, потом сошел с дороги и сел возле сарая. Какой-то внутренний голос велел ему поджечь сарай. Там сгорело три тысячи тюков сена. Остается только гадать, что творилось у него в голове.

Я подала на развод, и в середине октября его привезли из тюрьмы округа Джефферсон на Коффин-стрит в центре города, где проходило слушание. Перед началом рассмотрения дела меня спросили, хочу ли я поговорить с ним. Я знала, что ему не придется даже особенно стараться, чтобы вернуть меня обратно. Он умел уговаривать, а у меня еще оставались к нему чувства. Поэтому я сказала: «Нет, я не хочу его видеть. Я боюсь его».

Его ввели в зал суда в тюремной одежде. Первым делом он сказал судье, что оспаривает развод. Сказал, что сожалеет о том, что бил меня и мы потеряли нашего ребенка и хочет все исправить. Было видно, что он старается не заплакать.

Судья повернулся ко мне и сказал:

– Миссис Шоукросс, я дам вам двоим немного времени побыть наедине.

Я сразу же отказалась:

– Нет! Я не хочу с ним разговаривать. Я хочу развестись.

После слушания его увели в наручниках. Выходя за дверь, он крикнул:

– Не делай этого! Линда, не оставляй меня! Я люблю тебя!

Я слышала, как он кричит то же самое в коридоре. Это был единственный раз, когда он сказал, что любит меня.

5.

Теперь, два с половиной года спустя, Линда смотрела на заголовок: «Поиски мальчика продолжаются».

В октябре 1971 года, через два года после вынесения того приговора, Линда услышала, что Арт вернулся к своим родителям на перекресток Шоукросс-Корнерс. Потом он женился на Пенни Шербино и переехал в «Кловердейл апартментс». В том же районе пропал мальчик, которого звали Джек Блейк. Для Линды связь между этими событиями была очевидна.

Она задавалась вопросом, известно ли полиции Уотертауна, что ее бывшему мужу уже доводилось убить ребенка во Вьетнаме. Она решила выложить детективу всю историю целиком – о рассказах Арта про Вьетнам, о беседах с психиатром в Форт-Силле, о ночных вылазках, убийстве собаки и всех его иррациональных поступках. Но что-то удерживало ее. Линда не сомневалась, что пропавший мальчик мертв и что она уже никак не поможет вернуть его. А как отреагирует Арт, если она обратится в полицию? Она все еще помнила, как он бил ее в живот, когда она была беременна.

Несколько раз она собиралась позвонить в полицию, но так и не нашла в себе сил поднять трубку.

Часть третья

«Не убивал я никакую девочку»

Моя жизнь – это крошечная цивилизация. Крошечная и очень хрупкая.

Паскаль Киньяр, «Салон в Вюртемберге»

1.

Теплой летней ночью Мэри Блейк узнала, что потеря одного ребенка никак не готовит мать к потере другого. На календаре было 15 июля 1972 года, со дня исчезновения Джека прошло уже семьдесят дней. Ее дочь Рози лежала в психиатрической больнице в Огденсберге. Муж Мэри, Большой Пит, пил тогда больше, чем когда-либо. От Боба, ее бывшего любовника и настоящего отца Джека, ничего не было слышно, и Мэри о нем уже не вспоминала. Но от своего пропавшего сына она не отказалась и верила, что Джек жив. Он был слишком хорошим мальчиком, чтобы умереть в десять лет. Господь просто не мог допустить такой несправедливости. И вот теперь ее восьмилетний «малыш Пит» отправился на рыбалку и не вернулся домой.

В их доме он был ближе всех к Джеку. Пит боготворил старшего брата, скучал по нему, но не мог выразить это словами. Первые несколько недель после исчезновения малыш Пит бродил как в тумане, поднимал подушку Джека, заглядывал под кусты на склоне за домом, в пещеры и под камни на берегу реки. Большие карие глаза младшего брата, казалось, не высыхали от слез. Мэри видела, как он часами сидит у окна и смотрит на пустую улицу. Иногда она становилась рядом, клала руки ему на плечи, и они смотрели на улицу вместе.

Долгое время малыш Пит отказывался делать что-либо, что напоминало ему о Джеке, – рыбачить, кататься на велосипеде, изучать незнакомые места. Он больше не гулял допоздна и избегал их общих друзей. Но в последнее время Мэри с облегчением заметила, что ее младший снова рыбачит. Она предупреждала его, чтобы тот не ходил к реке один, но Пит никогда не был таким послушным, как Джек, и она не слишком встревожилась, когда, вернувшись домой в субботу днем, узнала от других детей, что он насобирал червей, схватил удочку и умчался на своем красном велосипеде. Мэри была уверена, что сын вернется домой к ужину – через час, в крайнем случае через полтора.

К семи часам ужин закончился, а малыш Пит так и не пришел. Еще недавно, каких-то три месяца назад, она бы не беспокоилась. Ее дети всегда возвращались домой… до исчезновения Джека.

Мэри не могла больше ждать. Она не доверяла полиции Уотертауна, поэтому обратилась в офис шерифа округа Джефферсон. Офис располагался в старом доме с пристройкой для арестованных. Шериф Ирвинг Энджел жил в доме напротив вместе с женой.

Дежурный выслушал ее жалобу, а когда она закончила, сказал:

– А теперь, миссис, давайте сначала и помедленнее. Я не смогу вам помочь, если не пойму, о чем вы говорите.

– Я говорю о своем сыне, – сказала Мэри, пытаясь отдышаться. – Его имя Аллен Блейк-младший. Мы зовем его малыш Пит. Он эпилептик.

– Да, – сказал помощник шерифа, – я знаю вашу семью. Я помогал искать другого вашего мальчика.

Он пообещал постараться что-нибудь выяснить. Мэри же была рада, что для этого не пришлось ждать обычные двадцать четыре часа.

К тому времени, когда она вернулась домой, патрульные уже сообщили, что видели мальчика возле Севен-Бриджес. Он ехал на красном велосипеде, и на бечевке у него болталась пара рыбин.

Мэри сидела у окна, за которым мерк дневной свет. Часы показывали полдевятого, малыш Пит опаздывал на два часа. Его красный велосипед все не появлялся.

Она вспомнила совет доктора Россена: дышать поглубже, если чувствуешь головокружение. Мэри вышла на передний двор, чтобы увидеть малыша Пита, когда тот подъедет на велосипеде. Здесь ей был слышен шум течения. Вода в реке была не такая высокая, как в тот день, когда исчез Джек, но и она вполне могла унести мальчика, который весил не больше двадцати двух килограммов. Мэри перешла улицу и железнодорожную ветку, а затем посмотрела вниз с крутой насыпи. Река была черной, в полной мере оправдывая свое название «Блэк», и Мэри поняла, что зря тратит время. Если мальчик соскользнул в этот бурлящий поток, искать его здесь уже слишком поздно.

Мэри направилась обратно к дому. На часах было 21:30. Во рту пересохло, и она пошла на кухню попить воды.

Там малыш Пит склонился над кухонной раковиной.

– Мама! – сказал он. – Смотри, что я тебе принес!

Мэри вырвала у него из рук связку бычков-подкаменщиков и вышвырнула через заднюю дверь. Потом срезала кленовый прут и принялась за дело. Мальчишка расплакался, и из гостиной донесся невнятный голос:

– Эй, что там происходит?

– Надираю задницу твоему ребенку! – ответила Мэри.

Большой Пит промолчал. В последние дни он вообще почти ничего не комментировал.

Утром Мэри проснулась с чувством вины. Ричи был в армии, Джек пропал без вести. Малыш Пит был последним мальчиком в доме, а она отправила его спать в слезах. Он так страдал из-за Джека. И что же она сделала?

Мэри стало легче, когда сын обнял ее в ответ. Она всегда внушала своим детям, что их чувства друг к другу заменяют все богатства тех, кто живет на Вашингтон-стрит. Мать и сын прижались друг к другу, разделяя любовь и горе.

2.

Тем же летом 1972 года Артур Шоукросс пожаловался комиссии по условно-досрочному освобождению на то, что у него возникли проблемы в браке с Пенни. Казалось, он был готов принять вину на себя и выразил сомнения в том, что понимает «истинное значение любви». Воспользовавшись представленной возможностью, он обрушился на мать, охарактеризовав ее как «доминирующую личность», унижавшую своего мужа и сына.

Офицер по условно-досрочному освобождению Лайл Сильвер отправил его на обследование в психиатрическую клинику Уотертауна. Было установлено, что обследуемый функционирует на «пограничном уровне интеллекта» и демонстрирует «неполноценное моральное и социальное развитие».

Шоукросс настаивал на том, что его прошлые преступления были результатом финансовых и супружеских проблем, и это заявление психиатр из социальной службы истолковал как указание на то, что Арт не желает брать на себя ответственность за свои действия, что типично для социопатической личности.

«Когда он расстраивается, – сообщил психиатр, – то действует импульсивно… Себя он характеризует как человека, всегда чувствовавшего, что правила следует нарушать. Он нарушал их и дома в детстве, и когда учился в школе… У его матери был очень плохой характер».

Описывая свое детство как несчастливое, Шоукросс отметил, что его родители постоянно ссорились. Отчет психиатра из социальной службы завершался диагнозом «диссоциальное поведение» и примечанием о том, что условно-досрочно освобожденный, «по-видимому, не заинтересован в наших услугах».

3.

К выходным в честь Дня труда Джек Блейк числился пропавшим без вести уже почти четыре месяца, но в Рочестере, родном городе Хелен Хилл, этому случаю уделялось мало внимания, и когда друг Хелен предложил съездить на праздник в Уотертаун, ей пришлось сделать паузу и подумать, прежде чем она смогла вспомнить, с чем у нее ассоциируется это место. Она никогда не бывала ни в одном из этих городов вблизи канадской границы, но слышала их названия в погодных сводках: «Самым холодным местом в стране сегодня был Уотертаун… Массена… Огденсберг…» Они представлялись ей такими негостеприимными – пустыми, безличными, похожими один на другой, как кубики льда. Что за люди там живут? Даже названия этих мест отдавали холодом.

Хелен была миниатюрной и симпатичной женщиной с волнистыми рыжевато-каштановыми волосами до плеч, большими карими глазами и тонкими чертами лица – неподходящая внешность для самого смешного человека в семье. Друзья говорили, что она похожа на актрису Арлин Даль, а поведением напоминает комика Супи Сейлса. Племянницы и племянники были от нее в восторге: «Хотим, чтобы тетя Ини приехала. Она такая забавная».

В этой роли семейного клоуна ей нравилось забавлять свою преданную публику. Когда ее спрашивали, как она научилась так веселить людей, она объяснила, что все дело в бедности. Ее мать содержала семью, почти не получая помощи от пьяницы-мужа: постельное белье стирала в ванной, потому что они не могли позволить себе стиральную машину, работала на двух работах и ухитрялась всегда сохранять хорошее настроение. Хелен, а также ее восемь братьев и сестер выросли одной сплоченной командой. Даже став взрослыми, они то и дело наведывались друг к другу домой, нянчились с племянницами и племянниками, обменивались подарками и всегда помогали родным чем могли. Для семейной вечеринки годился любой предлог. Телефонные разговоры длились часами. В конце концов Хелен усвоила, что семейная близость – это то, что удерживает ее психику на плаву.

Прошел год, как она развелась с механиком из компании «Истмэн кодак». У него обострились проблемы с алкоголем, и ее беззаботный подход к жизни подвергся тогда нелегкому испытанию. Как только она начала привыкать к тому, как растить четверых детей в одиночку, их передвижной дом сгорел дотла, и всей толпой им пришлось переехать к матери Хелен. Она ни с кем не встречалась, но на импровизированной вечеринке познакомилась со Стэном Фишером, в обществе которого отдыхала душой. Он был радушным, симпатичным человеком и нравился ее детям. Это не было любовью, но помогло ей пережить одиночество.

Теперь же Хелен решила принять предложение Стэна съездить на выходные в Уотертаун, чтобы навестить его сводную сестру и других родственников. Она считала, что знакомить друг друга с родственниками еще рановато, но если он не возражает, чтобы компанию им составила ее дочь Крисси, которой еще не было трех лет, то такая поездка позволила бы им отдохнуть и развеяться. Уоллис, сестра Хелен, которая получила имя в честь герцогини Виндзорской, согласилась посидеть с тремя ее другими детьми: двенадцатилетним Бобом, десятилетним Томом и восьмилетней Карен Энн.

4. Хелен Хилл

В последнюю минуту Карен упросила нас взять ее с собой. Отговорить ее было трудно. У нее на все было свое мнение. Она всегда говорила мне: «Я могу это сделать, мамочка. Я могу сделать это сама!» Как я могла ей отказать? Она выглядела такой несчастной, когда смотрела на меня своими огромными шоколадными глазами из-под челки медового цвета. В это время она как раз переживала период бурного роста. «Мамочка, не оставляй меня, – умоляла меня Карен. – Пожалуйста, пожалуйста, мамочка, возьми меня с собой в Уотертаун».

Стэн сказал: «Давай заберем всех детей с собой», – но я не хотела навязывать себя и еще четырех детей людям, которых не знала. Так что мы оставили двух моих мальчиков с сестрой Уолли, а Карен забралась на заднее сиденье с малышкой Крисси. Они смеялись и хихикали всю дорогу до Уотертауна, две мои маленькие светленькие дочурки. Я рассказала Стэну, как Карен родилась в День отца крошечным комочком в три килограмма триста граммов. Рассказала ему, как пожаловалась медсестре: «Это не мой ребенок», – и медсестра сказала: «Хелен, это ваша дочь», – а я ответила: «Неправда. Посмотрите на эти черные как смоль волосы!» Я еще тогда подумала: «Боже, какая она некрасивая». Я отвезла ее домой, и через четыре недели она стала такой же блондинкой, как и остальные. Во мне есть французская и норвежская кровь, и мы решили, что черные волосы – это французское наследство, однако норвежские гены его вытеснили. Теперь ей исполнилось восемь, и она была чудесным ребенком.

Уотертаун удивил нас. Был солнечный сентябрьский день, и нигде не было видно ни одного пятнышка снега. Мы проезжали мимо больших домов и старых деревьев по Вашингтон-стрит, главной улице города. Разглядывали здания с греческими колоннами и большую статую, которая казалась высеченной из белого мрамора. Городская площадь выглядела не квадратной и не круглой, а какой-то продолговатой. Движение вокруг площади было односторонним, никто, казалось, никуда не спешил. В одном конце стояла церковь с большими часами на колокольне, а по пути к другому концу площади Стэн указал на табличку маленького магазинчика «Вулворт»: «В этом магазине начали продавать все товары по пять и десять центов». Карен пришла в восторг, когда мы проезжали мимо статуи нимфы в фонтане. Стэн сказал, что туда можно бросать монетки на удачу.

Мы ехали по узкой улочке между зданиями, которые выглядели так, словно пустовали уже много лет. Я нервничала из-за предстоящей встречи с родственниками Стэна и не заметила, как мы переехали по мосту через узкую реку. До вечера было еще далеко, но солнце почти не проглядывало между кирпичными стенами, и было легко что-то не заметить, особенно когда ты при этом думаешь о встрече с незнакомыми людьми. Ширина реки Блэк не больше двадцати метров, и низкий мост над ней мало похож на мост; когда вы едете по нему, он выглядит как часть дороги.

Сводная сестра Стэна, Линда Майлз, и ее муж Дик жили в маленьком деревянном домике на Перл-стрит, в доме 503 напротив завода «Блэк Клоусон», где производили оборудование для бумажных фабрик. Дом находился прямо за углом от дома Мэри Блейк на Уотер-стрит, хотя в то время я еще ничего не знала о Блейках. На углу улицы стоял невзрачный бар. В этом районе жили горничные и фабричные рабочие. В воздухе пахло паровозами, которые проходили по Рочестеру, когда я была маленькой. Когда мы вышли из машины, я обратила внимание на дымку в воздухе. Все это место напоминало театральные декорации, только огромного размера. В воздухе стоял тяжелый запах смога с примесью масла или сырой золы.

Линда и Дик понравились мне с самого начала. У них были свои дети, и они приветливо встретили моих девочек. Карен пристала ко мне с просьбой вернуться к фонтану и бросить монетку, так что когда мы разместились в гостях, я взяла ее за руку и повела обратно к площади, до которой было минут пятнадцать ходьбы от дома. О своей тайной мечте она не говорила, но я и так ее знала. Карен хотела вырасти, стать кинозвездой и выйти замуж за Тома Джонса[4]. Как и все в моей семье, она была помешана на музыке и танцах. Однажды я услышала, как она говорит малышу: «Давай я покажу тебе, как танцевать джиттербаг[5]». Это было что-то. Когда она призналась мне, что ее любимая песня Joy to the World, я сказала что это тоже одна из моих любимых рождественских песен. «Нет, мама, не та. Я про песню группы Three Dog Night[6]. Особенно ей нравилась оттуда строчка про рыбок в синем море. К тому времени как мы закончили бросать монетки в фонтан, уже начинался вечер, поэтому я купила ей мороженое в маленьком ресторанчике под названием «У Энрико». Официантка усадила нас у окна, чтобы Карен могла смотреть на фонтан.

В дом на Перл-стрит мы вернулись уже в сумерках. В гостях у Линды и Дика был священник по имени Бенуа Дост. Он схватил Карен и посадил ее к себе на колени, и я услышала, как она спрашивает его: «Почему вы носите этот ошейник?» Прежде чем я успела извиниться, он ответил ей со смешным франко-канадским акцентом и, похоже, ничуть не обиделся. Через некоторое время он спустил ее на пол и ушел, а я пожелала ему спокойной ночи, еще не зная, какую роль он сыграет в моей жизни.

Проснувшись на следующее утро, я раздвинула шторы. Была суббота, солнечный и ясный день. Я открыла окно, в теплом воздухе пахло свежим бельем. Фабрики были закрыты на праздничные дни. Я одела Карен в нарядные красно-бело-синий топ и шорты, потому что наступил День труда.

Ближе к двум часам дня Карен сказала, что хочет поиграть на улице, и я велела ей держаться поближе к дому и не уходить далеко. Я не предупредила ее насчет реки, потому что толком не знала о ней. Я все еще немного нервничала из-за пребывания в чужом доме и была слегка рассеянна и беспокойна.

Мне хотелось выглядеть поприличнее, поэтому я решила вымыть голову, но перед этим подошла к двери с сеткой и проверила, как там Карен. Она держала в руках белого кролика, принадлежавшего одному из детей Линды. Я сказала:

– Милая, мама собирается вымыть голову. Оставайся во дворе, ладно?

– Так и сделаю, мам. – Она озорно на меня посмотрела, как бы говоря: «Может, да, а может, и нет».

Но я не волновалась. В Рочестере мы жили далеко от школы, и мои дети каждый день ходили туда пешком. Они хорошо знали городскую жизнь. Что могло случиться с маленькой девочкой в таком мирном местечке, как Уотертаун?

5.

Около 14:00 студент колледжа по имени Дэвид Макграт, проезжая по железному мосту Перл-стрит по пути на заправку, заметил белокурую девочку, которая перелезала через желтый забор, тянувшийся от угла завода «Блэк Клоусон» до конца моста. У решетчатого железного ограждения стоял новенький десятискоростной велосипед. Дэвид видел, как девочка спускается по каменистой насыпи под заводской стеной. Казалось, она что-то ищет. Он подумал, что ребенку ее возраста там не место, но останавливаться не стал – в конце концов, у всех свои дела. К сентябрю этот рукав реки больше походил на ручей. Большинство несчастных случаев там приходилось на время весеннего половодья, когда река растекалась от берега до берега.

Десять минут спустя Макграт, уже заправив свой «Шевроле Корвейр», проезжал там же в обратном направлении. Велосипед все еще стоял на прежнем месте, но девочки видно не было. Дэвид поехал дальше по направлению к дому.

Через несколько минут четыре девочки-подростка, которые направлялись навестить родственницу на Стюарт-стрит, подошли к тому же железному мосту и заметили, как какой-то мужчина взбирается по насыпи и перелезает через забор. На нем были темные шорты, сандалии и белая рубашка. У него с собой был и велосипед – белый, с коричневыми крыльями.

Когда девочки, вытянувшись цепочкой, проходили по мосту, этот мужчина привязывал корзину к багажнику позади седла велосипеда. У перил моста стояли две удочки. Он взглянул на девочек и улыбнулся. Одежда у него была испачкана, ноги промокли. Девочки захихикали и поспешили дальше.

В 14:45 шестнадцатилетний Терри Рой Тенни проходил мимо «Гейтуэй электроникс» на Фэктори-стрит рядом с железнодорожными путями. Он возвращался домой с городской площади и нес в руках пакет, набитый одеждой. Недалеко от завода «Блэк Клоусон» и железного моста он увидел мужчину на велосипеде. Терри узнал Арта Шоукросса, своего странноватого соседа по «Кловердейл апартментс», и помахал ему рукой. Ответный жест Арта, ехавшего в направлении площади, показался ему немного нерешительным.

Через несколько минут Терри услышал, как кто-то окликает его. Это был Арт, который резко затормозил на своем велосипеде и спросил, не хочет ли тот рожок мороженого.

Паренек согласился, но про себя подумал: «Что от меня хочет этот странный сосед?» Они едва знали друг друга, и Шоукросс никогда раньше не вел себя с ним так дружелюбно. К тому же мужчина был без своего обычного наряда. Вместо опрятной одежды на нем были грязные темно-синие шорты и испачканная футболка.

Арт улыбнулся и сказал:

– В последнее время у меня проблемы, плохо запоминаю людей. Я с рыбалки. Хочешь, подброшу твои шмотки до дома?

– Да как хотите, – пожал плечами Терри. – Только не потеряйте. Там моя школьная форма.

Арт взял пакет и поехал дальше впереди Терри. Возле тротуарной решетки на подъезде к железному мосту он остановился и посмотрел вниз, на берег реки. Терри пришлось его обходить.

– Надо успеть, пока зеленый горит! – крикнул вдруг Арт и помчался вперед через перекресток Перл-стрит и Уотер-стрит. Потом он повернул налево, на Старбак-авеню, и исчез из виду.

Десять минут спустя Терри подошел к «Кловердейл апартментс» и забрал у соседа пакет с одеждой. Какой же все-таки чудак! Готов оказать любезность, но при этом обижает маленьких детей. «Ну что ж, – сказал себе Терри, – чего еще можно ожидать от тридцатилетнего парня, который до сих пор гоняет на велосипеде?»

6. Хелен Хилл

Я вымыла голову и оделась, потом подошла к задней двери и позвала Карен. Потом вышла из дома, но не увидела ее и там. Я прошла мимо бара и завернула за угол, затем вернулась и прошла в другом направлении.

Я не волновалась. Карен все делала по-своему, и я бы не удивилась, если бы она отправилась к площади. Ей ведь так понравились статуя нимфы и фонтан.

В четыре часа Стэн и Дик вернулись на машине, и я между делом сказала им, что не могу найти Карен. К этому времени ее не было уже пару часов, но я все еще не беспокоилась. Было солнечно, люди праздновали День труда, гуляли по улицам. Уотертаун казался таким безобидным местечком в сравнении с Рочестером, где я прожила всю жизнь. Я решила, что Карен знакомится с городом.

Через некоторое время я сказала Линде: «Давай прогуляемся по центру и посмотрим, где она».

Стэн предложил подвезти нас, но я сказала, что мы пойдем пешком. Таким образом мы смогли бы осмотреть дворы и переулки. Проходя мимо свалки, я спросила у двух женщин, не видели ли они маленькую девочку с медово-русыми волосами и карими глазами, в коричневых седельных ботиночках, как у Бастера Брауна [7].

Женщины ответили, что не видели.

– Может быть, она просто заблудилась, потому что мы здесь в гостях, – сказала я.

Мы подошли к площади и спросили у пары ребят, не видели ли они ее.

– Хотите я помогу вам в поисках? – предложил один мальчик.

– Нет, – сказала я, – но если увидишь ее, скажи ей, чтобы она вернулась домой.

Он кивнул, а потом спросил:

– Вы смотрели у реки?

Я сказала, что нет, не смотрели. Мы с Линдой прошли по этому железному мосту, разговаривая, и я даже не посмотрела вниз.

Мы зашли в ресторан «У Энрико» и увидели ту официантку, что работала вчера.

– Помните, я была здесь вчера со своей маленькой дочкой? Вы видели ее сегодня?

Она кивнула и сказала:

– Ее здесь не было.

Вот тогда я забеспокоилась всерьез. Мне будто вылили на голову ведро ледяной воды.

– Линда, – сказала я, – мы должны пойти домой и позвонить в полицию. – Я боялась, что Карен заблудилась и перепугается до смерти, когда начнет темнеть.

Едва ли не бегом мы вернулись домой. Стэн ждал на улице. Я сказала ему, что хочу позвонить в полицию. Он предложил сначала поискать ее в лесу.

Мы побежали вверх по склону, в лес за домом, везде звали Карен. Потом ходили от двери к двери. Я подумала, что она могла заиграться с какой-нибудь девочкой и потеряла счет времени. Все вокруг были очень милые. Я волновалась, но все равно не думала, что произошло что-то ужасное.

В четверть седьмого я позвонила в полицию. Карен не было уже больше четырех часов. Я сказала:

– Моя маленькая дочка ушла, заблудилась и не может найти дорогу домой.

Офицер спросил, сколько ей лет, я ответила.

Пять минут спустя подъехала полицейская машина с мигалками. Я описала Карен и дала офицеру ее фотографию из своего бумажника. Он сказал:

– Хорошо, миссис Хилл, мы начнем поиски прямо сейчас.

7.

За углом, на Уотер-стрит, Мэри Блейк опустила руки в мыльную воду и гадала, как другие празднуют День труда в выходные. В ее доме все шло как обычно: Пит допивал свою вечернюю бутылку, дети сновали по дому туда-сюда. Мэри мыла посуду и думала о сыне Джеке. Она была уверена, что он все еще жив. Всего за неделю до этого она ходила пешком на свалку, где обычно копалась ее мать, и пыталась отыскать какие-то улики – следы ног, обрывки одежды, еще один таинственный круг. Ничего не найдя, она задумалась, как бы раздобыть бульдозер, чтобы разворошить всю свалку.

Услышав какой-то шум, она обернулась и увидела свою соседку Линду Майлз, которая как раз входила в кухню. Здесь, у реки, люди часто входили к соседям без стука, а Линде Мэри всегда была рада. Лицо у соседки раскраснелось и блестело от пота.

– Мэри! – выпалила она. – Ты не видела светловолосую девочку, которая играла у нас во дворе?

– Нет, – сказала Мэри. – А что?

– Ее нет с двух часов.

– Сколько ей лет? – взволнованно спросила Мэри.

– Восемь, – бросила Линда и выбежала за дверь.

Мэри мельком увидела хорошенькую рыжеволосую женщину, стоявшую на лужайке перед домом, прижав ладони к щекам. «Бедняжка, – подумала Мэри, – должно быть, это мама девочки».

Она выдернула мужа из его любимого кресла.

– Пропал еще один ребенок. Надо пойти и поискать.

Даже выпив, Пит знал, откуда начать поиски. «Кловердейл апартаментс» утопал в вечерней тени. Из окна номера 233 лился тусклый свет. Игровая площадка за комплексом была пуста.

Они дважды объехали площадь. Хиппи курили перед старым рестораном «Кристалл», но самому младшему из них на вид было шестнадцать или восемнадцать. Мэри и Пит заметили девочку, которую женщина тащила мимо магазина «Джей Си Пенни», но обе были чернокожие. Мэри решила, что это обитатели лагеря Кэмп-Драм, едва ли не единственные люди в городе, населенном белыми.

– Поедем домой, – сказал Пит после того, как они проехали мимо магазина «Грантс» и аптеки «Рексол». – Мы больше ничего не можем сделать.

Мэри не хотела возвращаться, но у нее были свои дети, за которыми нужно было следить, она не могла обыскать весь город. Когда они вернулись на Уотер-стрит, она увидела полицейского, идущего вдоль железнодорожной ветки, и еще двоих, обшаривающих фонариками задний двор Эгнис Томас.

Мэри как раз начала мыть посуду после ужина, когда в дверь громко постучали. Полицейский представился как Августин Капоне.

– Миссис Блейк, – сказал он, – могу я взять одного из ваших детей, чтобы помочь обыскать лес?

– Возьмите малыша Пита, – сказала Мэри. – Он эти места хорошо знает.

Мальчик с готовностью согласился.

– Где еще вы смотрели? – спросила Мэри.

Капоне сказал, что они проверили все дома на Перл-стрит вплоть до Старбак-авеню, Ист-Мейн-стрит до тупика, игровую площадку, берега реки в обоих направлениях и большую часть обширной территории «Нью-Йорк эйрбрейк». Мэри хотела спросить, проверяли ли они «Кловердейл апартментс» и этого засранца Шоукросса, но сдержалась. Эту историю она повторяла почти четыре месяца подряд и знала, что копы не хотят ее слышать.

Люди, занимающиеся поисками, уже направились к лесу, когда Мэри все же сказала:

– Может быть, вы найдете Джека там, наверху?

А потом, сложив ладони рупором, выкрикнула им вслед последнее наставление:

– Смотрите, чтобы с малышом Питом ничего не случилось!

Полицейские вернули ей сына через тридцать минут и поблагодарили Мэри за помощь. Никаких следов пропавшей девочки они не нашли, но сказали, что намерены утром прочесать весь лес.

Мэри была уверена – что бы там ни случилось, Шоукросс имеет к этому прямое отношение. «Вот сукин сын, – сказала она себе. – Я бы его не оставила в покое».

8.

Через полчаса после того как первый полицейский прибыл к дому Майлзов, Хелен Хилл снова позвонила в участок.

– Пока ничего нет, миссис Хилл, – ответил офицер. – Мы все еще ведем поиски.

Хелен начала плакать. Она была уверена, что с Карен что-то случилось – ее сбила машина; она упала в колодец; она лежит в канаве, зовет на помощь, и никто ее не слышит. Маленькая девочка в чужом городе. Внутри у Хелен все сжалось.

Из полиции перезванивали дважды. По-прежнему не было никаких следов. Хелен выглянула в окно и увидела, как во дворе на другой стороне улицы прыгает вверх-вниз огонек фонарика. Полиция действительно продолжала поиски, и от этого ей немного полегчало. Ее дочь, возможно, пострадала, но скоро она будет дома.

Пока она смотрела, фонарик погас. Та ночь была самой темной в ее жизни. Сама мысль о том, как ее дочь пытается найти путь в этой темноте, была невыносима.

9.

В 21:30 Дэвид Макграт обслуживал покупателей в магазине «Дэйрилэнд» на Стейт-стрит и услышал по радио сообщение о том, что полиция разыскивает восьмилетнюю девочку со светлыми волосами и челкой. Радиостанция WOTT редко прерывала свои трансляции для коротких новостных сообщений, но исчезновение Джека Блейка привлекло внимание местных жителей к пропаже детей.

Студент колледжа позвонил в полицию, и через несколько минут к магазину подъехала патрульная машина. Он рассказал двум полицейским о белокурой девочке, которую видел у моста на Перл-стрит. Полицейские поблагодарили его, а также записали имя и адрес.

10.

Мэри Блейк только что уложила малыша Пита спать, когда входная дверь с грохотом распахнулась, и две ее дочери вбежали в комнату.

– Мама! – крикнула Дон. – Они нашли ту девочку!

Дебби плакала и кусала костяшки пальцев.

– Под железным мостом, – сказала она.

11. Хелен Хилл

Линда ответила на телефонный звонок, сказала несколько слов и повесила трубку.

– Хелен, – сказала она, – нам нужно ехать в полицейский участок.

Ее лицо было каменно-белым.

Я спросила:

– Они нашли Карен?

Она ответила:

– Я не знаю.

– Должно быть, они нашли ее.

Я уже предположила, что у нее, скорее всего, сломана рука или нога; все это время она находилась в больнице или в кабинете врача, и именно поэтому мы ничего не знали.

Линда перевезла нас через железный мост. У перил стоял полицейский. Линда притормозила, и я сказала:

– Здравствуйте, я миссис Хилл. Я звонила вам раньше насчет дочери. Вы не знаете, ее нашли?

Он как будто смутился, потом сказал:

– Нет, мэм, не знаю.

В участке было полно полицейских – они стояли вдоль стен и за стойкой. Там была по меньшей мере дюжина мужчин в форме и еще несколько человек в гражданской одежде. «Ну, уже что-то», – подумала я и обратилась к полицейскому за стойкой.

– Здравствуйте, я миссис Хилл. Вы нашли мою дочь?

– Да, мы нашли ее, миссис Хилл, – ответил он.

– Она сломала руку? Она упала и сломала ногу или что-то в этом роде? – спросила я.

Когда он не ответил, я повернулась и посмотрела на остальных сотрудников полиции. Они молчали. Многие стояли опустив головы. Сержант взял меня за руку и сказал:

– Миссис Хилл, не могли бы вы пройти в заднюю комнату, пожалуйста?

– Где Карен? Я ее не вижу, – сказала я.

Сержант отвел меня в отдельное помещение. Там священник разговаривал с несколькими полицейскими. Он повернулся ко мне, и я сказала:

– О, здравствуйте, отец Дост.

Я вспомнила, что видела его прошлым вечером, он тогда играл с Карен. Теперь его лицо выглядело так, словно его побелили.

Кто-то из полицейских попросил меня сесть.

– Я не хочу садиться! – сказала я. – Где Карен?

– Миссис Хилл, мы нашли вашу дочь, – сказал сержант так тихо, что я едва его слышала. – Миссис Хилл, она мертва.

Я не поверила. Я не могла понять, что заставило его сказать такое.

– Нет, это не так! – возразила я. – Говорите, я хочу знать! Где моя дочь?

Отец Дост обнял меня, и я спросила:

– Что они имеют в виду? Почему они говорят, что она мертва? Ее сбила машина? Что случилось?

– Хелен, бедняжку убили.

12.

Когда детектив Чарльз Кубински из полиции Уотертауна готовился ко сну, ему позвонили и приказали явиться к мосту на Перл-стрит. Двое городских полицейских и двое патрульных штата проверили наводку телефонного информатора по имени Дэвид Макграт и обнаружили на том месте тело девочки.

Кубински было сорок шесть лет, он обладал ростом около ста восьмидесяти сантиметров и крепким телосложением. Он сделал достойную карьеру в полиции, его часто вызывали на место преступления, он считал это честью. В любую непогоду он мчался на вызов, завоевав таким образом репутацию старательного и надежного сотрудника. Сколь бы строгими ни были обязанности правоохранителя, они не страшны тому, кто в детстве, на семейной ферме в Лоувилле, дважды в день доил по пятьдесят коров.

Спускаясь по скользкому каменистому склону, детектив чуть не столкнулся с сотрудником в форме.

– Там все плохо, Чарли, – простонал этот патрульный. – Боже, это ужасно. Ужасно.

Шеф полиции Джозеф Лофтус карабкался вверх по насыпи, как будто за ним гнались.

– Не могу это видеть, Чарли, – сказал он, вытирая глаза.

Кубински считал Лофтуса хорошим человеком, чей отец был пожарным, но немного слабоватым для своей новой работы в качестве шефа полиции. Однажды Лофтус отправил группу подчиненных на поиски собственного «пропавшего» сына, который просто крепко спал у себя в комнате.

Столпившаяся группа представителей закона освободила место для ведущего детектива. Кубински увидел помощника окружного прокурора Хью Гилберта, а с ним пятерых или шестерых полицейских. Внизу тихо журчала река; в другое время года эта часть набережной была бы уже на метр под водой.

Рядом с чугунной канализационной трубой, покрытой водорослями и илом, Кубински заметил босую ногу. Он наклонился ближе и увидел взъерошенную копну светлых волос. Тело лежало лицом вниз и было покрыто плоскими тротуарными плитками, которые, по-видимому, когда-то давно сбросили сверху. Голова девочки осталась непокрытой.

Кубински опустился на четвереньки и дотронулся до согнутого пальца. Тот был холодный и окоченевший. Мертвенно-красная полоса окружала шею девочки, на лице темнели синяки. Тело под брусчаткой было обнажено ниже пояса. В стороне он увидел пару красно-бело-синих шорт. Из них высовывались синие детские трусики торговой марки «ДОББ». И на шортах, и на трусиках были видны пятна крови.

Для Кубински это было шестое убийство. Он приказал остальным отойти до прибытия криминалистов. С дороги донесся дрожащий голос шефа.

– Я ухожу, Чарли, – крикнул Лофтус. – Пожалуйста, Чарли, поймай этого урода!

За десять минут до полуночи помощник окружного судмедэксперта, эмигрант из Бомбея, появился у перил наверху.

– Спускайтесь, док, – позвал его Кубински.

Патологоанатом работал девятый месяц и выглядел расстроенным.

– Мне и отсюда довольно хорошо видно, – сказал он.

– Нет, не видно, – стоял на своем Кубински.

– Это все так печально, – упирался доктор. – Я уже увидел вполне достаточно.

Кубински повысил голос:

– Вы должны спуститься! Мы не хотим, чтобы потом возникали какие-либо вопросы.

Пока судмедэксперт спускался по скользкому склону, Кубински обратился к коллегам:

– Кто-нибудь видел сегодня Шоукросса?

С момента исчезновения Джека Блейка этот работник свалки представлял интерес для местных правоохранительных органов. Несколько месяцев назад его подозревали в поджоге в «Кловердейл апартментс», но, как и в большинстве таких случаев, улик для предъявления обвинения было недостаточно.

– Кто-то видел его на белом с коричневым велосипеде, – сказал один патрульный. – Не уверен, где именно.

– Я слышал, он купил новый велосипед, – сказал другой.

– Привезите парня в участок, – сказал Кубински.

Когда была сделана последняя фотография и тело по указанию помощника судмедэксперта перевезли в больницу, Кубински попросил одного из полицейских взять собаку-ищейку. Искать отпечатки на перилах было бесполезно – на мосту уже собралась толпа зевак. Бросив последний взгляд на место убийства и удостоверившись в том, что эксперты-криминалисты выполняют свою работу, детектив отправился в участок – поговорить с Шоукроссом.

Ожидая прибытия бывшего заключенного, Кубински просмотрел дневные отчеты и отметил сообщение о том, что свидетель видел белую девочку в возрасте около девяти лет, которая перелезала через ограждение моста рядом с местом, где у перил стоял новенький, белый с коричневыми крыльями велосипед. «Боже мой, – подумал он, – мы поймали подонка. Шоукросс! Этот мерзкий ублюдок убил маленькую девочку. Если мы когда-нибудь найдем тело Блейка, подозреваемый будет уже готов».

В ушах у него до сих пор звенели слова Мэри Блейк: «Этот чертов Шоукросс похитил моего Джека, а вы, копы, не можете задницу поднять». Он слышал, что в последнее время у нее возникали проблемы с другими детьми – наркотики, магазинные кражи, мелкие правонарушения. Его это не удивило. Мэри взбудоражила всю семью. Каждый раз, когда полицейский приближался к ее дому, она кричала: «Вы придираетесь к нам. Убирайтесь отсюда!» Как бы с ней ни обращались, какие бы доводы ни приводили, она не унималась. Но теперь приходилось признать – Шоукросс с самого начала был у нее под подозрением. Впрочем, Кубински и сам не сомневался в ее правоте. Он хотел предъявить парню официальное обвинение, но улик против него в том деле не оказалось.

Из больницы позвонили с предварительным отчетом. Карен Энн была мертва уже от восьми до двенадцати часов. Кубински удивился – почему врачи не определили время точнее; четыре часа – это чертовски большой разброс. Девочку били кулаками по лицу и животу, душили ее собственной рубашкой и насиловали так жестоко, что в нескольких местах порвали кожу. Семенная жидкость была обнаружена в вагинальной и ректальной полости. Рот и горло были забиты грязью и сажей.

Кубински вспомнил, что Шоукросса некоторое время назад оштрафовали за то, что он отшлепал шестилетнего мальчика и набил ему в штаны траву. «Этот парень сумасшедший или как?» – задавался вопросом детектив.

* * *

Подозреваемого привезли на патрульной машине и оставили в небольшой комнате для допросов. Для человека, разбуженного в полночь, он держался хладнокровно. Кубински подумал об окровавленном теле ребенка и пожалел, что закон не позволяет выбивать признание быстро и эффективно. В прежние времена все было бы куда проще! Вместо этого он тихим голосом зачитал задержанному его права и спросил Шоукросса, все ли ему понятно. Тот ответил:

– Никаких проблем.

– Мы сейчас просто разговариваем с тобой, Арт, – сказал Кубински, как будто они были старыми друзьями. – Ты не арестован. Можешь обратиться за помощью к адвокату или уйти в любое время, когда пожелаешь.

Подозреваемый сказал, что только рад помочь полиции, и спросил, в чем дело.

– Маленькая девочка подверглась нападению в районе железного моста, – детектив наблюдал за реакцией Шоукросса, но тот даже бровью не повел. – Нам нужно знать, где ты был сегодня.

Шоукросс кивнул.

– Никаких проблем, – повторил он.

Кубински вспомнил, как хладнокровно держался Шоукросс, когда его допрашивали по делу Блейка. Парень, казалось, следовал шаблону: улыбался, соглашался, сочувствовал, но, как говорится, дергал за ниточки, когда это соответствовало его целям. Когда ему задавали трудные вопросы, он опускал голову и вел себя так, как будто вдруг становился глухим, немым и слепым.

Его рассказ звучал как отрепетированная заготовка. Он сказал, что вышел из квартиры в семь утра, чтобы порыбачить, проехал на своем новом велосипеде по Старбак-авеню до Перл-стрит, по Перл-стрит до Фэктори-сквер, затем от Хантингтон-стрит к реке. Он попробовал несколько мест, но окунь не клевал, поэтому он поехал на Гиффорд-стрит – там в ручье водилась форель. Вернувшись поздним утром домой, он поехал потом в торговый центр и купил кока-колу в палатке на стоянке. Заскочил к другу в «Ист-Хиллз», пробыл там несколько минут, а затем поехал обратно на Фэктори-сквер. Он не был уверен, когда именно пересек железный мост, но помнил, что столкнулся с соседом по «Кловердейл апартментс», купил ему рожок мороженого и отвез его пакет с вещами домой на велосипеде, прибыв в «Кловердейл» примерно в 15:15. Того паренька звали Терри.

«Вот хитрый сукин сын!» – подумал Кубински. Шоукросс знал, что его видели на мосту с велосипедом, поэтому постарался представить дело так, будто появился там только через час после убийства и не делал ничего необычного, только съел мороженое. Какой славный парень! В этом отношении Шоукросс был похож на других бывших заключенных, с которыми сталкивался детектив. Они могли быть слюнявыми идиотами, слишком тупыми, чтобы укрыться от ледяного шторма на озере Онтарио, но когда дело доходило до создания алиби, они становились художниками, непревзойденными продавцами, мастерами по созданию сомнений и фальши. Как будто каждая капля их ограниченных умственных способностей шла на то, чтобы выпутаться, вывернуться и уйти от ответственности за совершенное преступление.

Кубински спросил, что Шоукросс делал после того, как вернулся домой, и тот рассказал о еще двух велосипедных прогулках ближе к вечеру, обе в торговый центр «Сиуэй». Он купил несколько вещей для себя и вернулся позже, чтобы купить кроссовки своему четырехлетнему пасынку. Остаток вечера он провел дома, и это могла подтвердить его жена Пенни.

Дверь открылась, и окружной прокурор Уильям Маккласки занял место в углу. «Вот и большие шишки появились, – подумал Кубински. – Надеюсь, у Маккласки желудок покрепче, чем у шефа полиции Лофтуса». Вообще он предпочитал разговаривать с подозреваемым один на один, но в данном случае возражать не стал. Там, где речь идет об убийстве, у копов, прокурора или кого-либо еще нет права на ошибку.

Он предложил Шоукроссу повторить прокурору изложенное ранее и отметил, что некоторые детали, особенно относившиеся к дневному времени, изменились. Окружной прокурор задал несколько вопросов, но в основном внимательно слушал. Кубински старался не выказывать раздражения, видя, как изворачивается убийца. Парень не просто лгал в целом, но еще и пытался изобретать уловки, когда вопросы относились к предположительному времени убийства. Детектив хотел надавить, но не решался. Шоукросс не был арестован; он мог встать и выйти за дверь в любой момент. Если бы он потребовал адвоката, разговор бы на этом кончился.

В два часа ночи его отвезли домой на патрульной машине.

Позже Кубински узнал, что Шоукросс не упомянул кое о чем в своем расписании. В перерыве между двумя поездками в торговый центр «Сиуэй» он проехал на велосипеде пять километров до дома своего детства близ городка Браунвилл, чтобы принести букет цветов своей матери. Детектив спросил себя: «Что, черт возьми, все это значит?»

13. Хелен Хилл

Когда полицейские сказали мне, что моя дочь мертва, я обвинила их в том, что они все выдумали. Я не хотела верить в это. Даже когда я поняла, что они говорят правду, я старалась не верить. Должно быть, это какая-то ошибка.

После того как я наплакалась до хрипоты, один из офицеров попытался рассказать мне подробности. Я остановила его, потому что не знала, как была убита Карен, и не хотела этого знать. Я сказала:

– Прошу вас, мне нужно сделать несколько звонков.

Я пыталась дозвониться до своего бывшего мужа в Рочестере, но никто не отвечал, а может быть, я просто неправильно набрала номер. У меня дрожали пальцы. Я не могла вспомнить номер моей сестры Уолли, хотя знала его так же хорошо, как свое собственное имя. Оператор все уточнила, и на телефонный звонок ответил мой шурин. Я сказала:

– Гэри, Карен мертва. Пожалуйста, приезжай сюда прямо сейчас.

Позвонила женщина из больницы. Меня попросили опознать тело Карен. Я сказала ей, что не могу этого сделать.

– Но кто-то же должен, – настаивала она.

Я сказала, что мой шурин уже в пути из Рочестера, и положила трубку.

Потом позвонил мужчина из больницы и сказал:

– Послушайте, миссис, нам срочно нужен здесь кто-нибудь.

Я сказала ему, что не могу приехать. Я просто… не могла. Я не хотела видеть Карен, потому что не хотела знать, как она умерла. Ее больше нет, и это было самое большее, что я могла понять. Все, чего я хотела, это вернуться домой, к маме и своей семье.

Я приняла немного валиума, но не могла уснуть. Засыпала на несколько минут, потом просыпалась. Я все еще не могла поверить, что это случилось на самом деле. Задремав, я сказала себе: «Это просто кошмар. Мне это приснилось».

Мой шурин проехал двести пятьдесят километров за два часа. Затем приехал мой бывший муж Боб, и они вдвоем отправились в больницу, чтобы опознать тело Карен. Я начала собираться, запихивать вещи в чемодан и пытаться сохранить самообладание. Мне нужно было уехать из этого города.

14.

Отпустив Шоукросса ранним воскресным утром, Чарли Кубински узнал о звонке старшеклассницы, сообщившей, что она с тремя подругами видела, как какой-то мужчина поднимался на мост у Перл-стрит примерно во время убийства. Мужчина был в темных шортах, футболке и сандалиях, и он положил что-то в корзинку на багажнике новенького белого велосипеда с коричневыми крыльями. Скорее всего, это был Шоукросс.

Кубински позвонил по телефону.

– Арт, где твой велосипед?

Шоукросс сказал, что его новый десятискоростной велик стоит дома. Судя по голосу, он не ложился спать.

– Ты не будешь возражать, если мы подъедем и посмотрим на него?

– Никаких проблем.

Кубински спросил, что с одеждой, в которой он был на рыбалке, и Шоукросс ответил, что одежда в корзине для белья и что его жена Пенни собирается постирать ее утром.

– Хотите посмотреть на нее? – вызвался он.

– Да, – ответил Кубински. – Мы пришлем машину. Ты бы смог вернуться с полицейскими сюда и ответить еще на пару вопросов?

– Никаких проблем.

«Парень виноват дальше некуда и при этом бросает нам вызов – мол, давайте, докажите», – подумал Кубински. Это была игра. Точно так же он вел себя в деле Блейка, даже предлагал помочь с поисками мальчика.

«Но мы приближаемся к развязке, – сказал себе детектив. – И к восходу я прижму его». Он посмотрел на часы – было начало пятого.

Грязная одежда, казалось, соответствовала описанию, данному четырьмя девочками: это были грязные синие обрезанные брюки с надписью «Хондо», грязная белая футболка «Фрут оф зе Лум», дешевые коричневые сандалии с надписью «Мэйд ин Итали». На футболке темнели какие-то пятна, но на кровь они были не похожи. Завершали рыбачий образ Шоукросса серые жокейские шорты марки «Боди-битс».

Зарегистрировав увиденную одежду, Кубински направился в комнату для вещдоков, чтобы осмотреть велосипед. Спереди висела корзина, сзади было прикручено детское сиденье. Что-то здесь было не так. Он отвел Шоукросса в комнату для допросов, а сам проверил показания свидетелей – никто из них никакого детского сиденья не заметил.

«Какого черта, – сказал себе Кубински, – я знаю, что Шоукросс убил ребенка, знаю, что это его велосипед стоял на мосту, но как, черт возьми, пять или шесть школьниц могли пропустить такую заметную деталь, как детское сиденье?» Детектив не спал уже почти сутки и начинал сомневаться в собственном восприятии. «Вот черт, – спрашивал он себя, – где я облажался?»

Детектив решил задать еще несколько вопросов. Было пять утра, но если Шоукросс еще не спал, то вполне мог бодрствовать и он. И интервью считалось законным, пока интервьюируемый соглашается отвечать на вопросы. На всякий случай Кубински еще раз напомнил подозреваемому о его правах, а потом спросил:

– Арт, как давно у тебя это детское сиденье?

Шоукросс не ответил. Впервые с момента задержания его как будто парализовал страх. Такое уже случалось с ним четыре месяца назад при допросах по делу Блейка.

– Арт, Арт, – не отставал детектив, – ответь мне! Я про ту черную штуковину над задним колесом твоего велосипеда. Она выглядит новой. Когда ты ее купил?

Шоукросс поднял голову. На его лице застыла недовольная гримаса.

– Ну, не знаю… Эм… недавно.

– Когда недавно? – Кубински подался вперед.

Шоукросс отмалчивался еще несколько минут, потом все же сказал, что купил сиденье в магазине «Грантс».

– Когда, Арт? – требовательно спросил детектив. – Не где. Когда?

Шоукросс сказал, что не так уж давно.

– Ты ведь знаешь, что мы можем проверить это, да? – напомнил Кубински. – Мы уточним в магазине. Хочешь, чтобы мы это сделали, Арт?

Шоукросс снова уставился на собственные колени, потом признал, что сиденье, возможно, было одной из покупок, которые он сделал накануне вечером.

Кубински тут же воспользовался этим признанием.

– Почему ты изменил внешний вид велосипеда? – спросил он. – Это потому, что тебя заметили после того, как ты убил девочку?

– Не убивал я никакую девочку.

– Хорошо, – сказал детектив. – Ты не убивал никакую девочку. Тогда ты не станешь возражать, если мы еще раз пробежимся по твоему дню с самого начала?

Убийца, казалось, не возражал. Он сказал, что день начался в восемь утра, когда он вышел из дома и отправился на рыбалку. «Продолжай, говори, – сказал себе Кубински. – Ранее вечером ты сказал мне, что ушел в семь».

Подозреваемый противоречил сам себе и по другим пунктам. «Дело движется, – подумал детектив. – Дело движется». Кубински начал делать пометки в блокноте.

Показания становились все менее точными, особенно насчет периода от полуночи до встречи с соседом по имени Терри Тенни. Казалось, в этом временном отрезке есть что-то, из-за чего ему становится некомфортно. Кубински настаивал на точной последовательности действий. Противоречия множились, как и записи в желтом блокноте детектива.

В какой-то момент Шоукросс вдруг опустил голову и замолчал. Он сидел, будто вдруг окаменев, и даже не моргал. «Что с этим парнем? – подумал Кубински. – Почему он так дергается, словно перемещается отсюда на Марс и обратно?»

– Арт? Арт?

Ответа не было.

Детектив перепробовал все – рассуждения, уговоры, оскорбления. Он бросал слова, которые не слетали с его губ даже когда камикадзе напали на его танкодесантный корабль во время Второй мировой войны.

Через полчаса стало ясно, что Шоукросс не намерен больше отвечать. Но в его причудах присутствовала некая закономерность. Сумасшедший ли он? Нет, это предположение детектив отверг. Не возникает ли это одностороннее безумие, когда это ему выгодно? Если он сумасшедший во время трудных вопросов, то почему он ведет себя нормально во время обычных?

Кубински редко тратил время впустую, пытаясь читать чужие мысли; эту работу он оставлял другим. Репортер из «Сиракьюс пост стандард» описал его как полицейского старой закалки – «он арестовал бы и собственную мать». У него не было времени на психологию, он не понимал ее и не пытался понять. Но он гордился тем, что понимает преступников. «Для этого парня, Шоукросса, есть подходящее слово, – сказал он себе. – И это слово „гнилой“. Прогнивший до мозга костей. Какая разница, родился он гнилым или стал гнилым позже? Гнилой и есть гнилой».

Выйдя в коридор, Кубински сказал помощнику окружного прокурора Хью Гилберту: «Он отгораживается от меня, будто мы даже не в одной комнате. Точно так же он вел себя и в деле Блейка».

Было воскресенье, шесть часов утра. Прокуратура пришла к выводу, что улик для ареста все еще недостаточно. Кубински хмурился, когда вызывал патрульную машину и усаживал Шоукросса на заднее сиденье. «Глянь на этого мерзкого сопляка, – сказал он себе, когда машина отъехала и направилась к «Кловердейл апартментс». – Я не засну, пока не прижму его как следует…»

В самом начале девятого на полицейскую стоянку въехал универсал, из которого вразвалочку вышел Редстоунский капрал. Это была собака, чистокровная ищейка с вялой шкурой, подрагивающими ноздрями и свисающими до земли ушами. Капрала показывали на ярмарке штата в Сиракьюс, в ста двенадцати километрах к югу, когда поступил запрос о том, что требуется ищейка.

Кубински, шеф Лофтус и другие офицеры стояли у моста на Перл-стрит и наблюдали, как звездный пес берется за дело. Детектив предложил начать с места преступления, но хозяин собаки посмотрел на крутой склон и острые камни и объявил, что Редстоунский капрал слишком ценен, чтобы так им рисковать. Собака обнюхала итальянскую сандалию Шоукросса, прошлась вдоль железных перил, притормозила у решетки на тротуаре и остановилась в том месте, где был припаркован велосипед. Затем легкой рысью повела хозяина и несколько полицейских машин вверх по Перл-стрит.

Передвигаясь на свободном поводке, Капрал повернул налево на Старбак-авеню и проследовал к задней стороне «Кловердейл апартментс», в шести кварталах к северу вдоль ограждения «Нью-Йорк эйрбрейк». Помедлив у нескольких дверей, пес ткнул лапой в заднюю дверь квартиры 233. Это была квартира Шоукроссов.

15.

Третья жена Артура Шоукросса копам из Уотертауна не обрадовалась. «Когда прекратится это давление? – возмущалась Пенни Николь Шербино Шоукросс. – Каждый раз, когда кто-то пропадает, полиция мчится к бедняге Арту. Почему? Из-за того, что он насовал траву в штаны какому-то сорванцу? Ну так это безобидная забава. Всем насрать!»

И вот теперь, в воскресное утро, они уже в третий раз, начиная с полуночи, волокли ее мужа в управление полиции.

– Я должен предупредить, что вы – подозреваемый, – сказал Арту один из копов.

Пенни знала, что Арт не способен на такое преступление. Он расстроился, когда умерла золотая рыбка. Да, он немного странный, не такой, как все. Но он любит детей, играет с ее двухлетней девочкой и четырехлетним мальчиком, носит их на спине, покупает им конфеты и подарки. Он хотел собственного ребенка, но тремя месяцами ранее у Пенни случился выкидыш. Она помнила, как он тогда расстроился.

– Мне жаль, Пенни, – сказал тогда Арт, отводя взгляд, чтобы она не видела его глаз. – Мне очень жаль.

Она никогда не видела его таким. Он едва сдерживался, чтобы не заплакать. Еще больнее было оттого, что в больнице им не сообщили пол их так и не родившегося ребенка.

Полицейские забирали его в третий раз, и Пенни настояла на том, чтобы поехать с ним. Ей было что рассказать копам, в основном о них самих. Они с Артом обсудили убийство Карен Хилл, пока собирали его одежду, и он заверил ее, что непричастен к этому. Потом он удалился в спальню и сидел в темноте, уставившись в пространство. Такое уже случалось раньше, он как будто отстранялся от всех. И кто бы мог его винить, если против него было все чертово полицейское управление?

Зловещего вида детектив провел их обоих мимо стойки регистрации и дальше по коридору муниципального здания. За ними следовал угрюмый парень, оказавшийся помощником окружного прокурора.

– Арт, – начал полицейский, – я хотел бы задать тебе еще несколько вопросов.

Когда Пенни услышала то, что последовало за этим, она не выдержала и заплакала.

16.

Кубински решил добиться признания прежде, чем душитель потребует адвоката. Это элементарная полицейская процедура: зачитывая задержанному его права, в глубине души детектив молится, чтобы подозреваемый этими правами не воспользовался.

Пенни Шоукросс и помощнику окружного прокурора Гилберту досталась роль молчаливых слушателей. Два же главных героя этой сцены сошлись лицом к лицу в комнате «А» полицейского управления. Это небольшое кубическое помещение предназначалось для жестких допросов и обставлено было соответственно: никаких картин или безделушек, только несколько стульев и окно с видом на Стерлинг-стрит. Кубински опустил штору, и одним отвлекающим фактором стало меньше. Он хотел добиться полного внимания.

Детектив в четвертый или в пятый раз прослушал показания Шоукросса и снова отметил про себя слабое место между 12:00 и 14:30. В каждой версии своего рассказа Шоукросс менял те или иные детали и пересматривал факты, но этого все равно было недостаточно, чтобы обосновать арест.

Через пятнадцать минут после начала допроса полицейский в форме подозвал жену Шоукросса и помощника прокурора к выходу. Речь шла о получении ордера на обыск, и Пенни для этого нужно было вернуться в «Кловердейл апартаментс».

Оставшись наедине со своей добычей, Кубински пошел в атаку.

– Арт, посмотри на меня.

Шоукросс уставился в стену.

– Черт возьми, Арт, посмотри на меня!

Шоукросс продолжал смотреть в сторону.

– Я с тобой разговариваю, – настаивал детектив. – И ты разговариваешь со мной! Не отводи взгляд.

Ответа не последовало, и Кубински сменил тактику на более мягкую.

– Слушай, Арт, давай будем благоразумны.

Он прослужил в полиции восемнадцать лет, из них восемь лет детективом, но никогда еще не сталкивался с таким чудаком. Парень, казалось, считал половицы, и его плотно сжатые губы представляли собой жесткую прямую линию.

– Эй? – рявкнул Кубински. – Ты меня слышишь?

Шоукросс и глазом не моргнул. Детектив повысил голос:

– Знаешь, кто ты такой, парень? Ты гнилой сукин сын! Ты убил эту девочку. Ты это знаешь, и я это знаю.

«Послушай только себя со стороны, – подумал Кубински. – Ты одновременно и хороший, и плохой полицейский. Это что-то новенькое. Но что это мне дает? Ничего».

Он погрозил подозреваемому пальцем.

– Ты никчемный сукин сын. – Кубински понизил голос, чтобы его не было слышно в коридоре. – Мне бы следовало пристрелить тебя прямо сейчас, ублюдок! Подумай, что ты сделал с этой девочкой.

Лицо Шоукросса превратилось в маску. «Как, черт возьми, ему удается так от меня отгораживаться?» – думал детектив. Возможность провала в деле с этим ужасным убийством так взволновала его, что он вышел на улицу успокоиться. Рядом не было ни души. Вернувшись через какое-то время в комнату для допросов, Кубински услышал, как Шоукросс что-то бормочет. Прислушавшись, он как будто разобрал страшное слово «адвокат».

– Подожди минутку, Арт. Я сейчас вернусь.

В коридоре помощник прокурора разговаривал с патрульным. Пенни Шоукросс уехала в «Кловердейл апартментс». Оставалось только надеяться, что она уже не вернется. Преступники редко дают признательные показания в присутствии родственников.

– Парень начинает беспокоиться, – сказал он Хью Гилберту. – Думаю, он собирается просить адвоката.

Помощник прокурора посоветовал ему не делать ничего, что могло бы поставить под угрозу само расследование. Это означало одно: соблюдать до последней буквы правило Миранды[8].

Когда детектив вернулся в комнату «А», Шоукросс уже вставал.

– Погоди минутку, Арт, – быстро сказал он, похлопав его по плечу. – Садись. Давай поговорим еще немного.

Душитель нахмурился и сел. Кубински напомнил себе, что полицейский со значком имеет несправедливое преимущество перед бывшим заключенным, работающим на свалке. «С другой стороны, – подумал он, – как бы я ни обошелся с этим пройдохой, моя совесть будет чиста. Я знаю, что он убийца. И что, мне теперь нужно заботиться о его благополучии? А как насчет той маленькой девочки? Как насчет ее родителей, которые будут жить с этим горем всю оставшуюся жизнь?»

– Итак, Арт, – сказал он. – Давай поговорим о том, что ты делал с двенадцати до трех часов дня.

Спарринг возобновился, медленный, утомительный, с частыми тяжелыми паузами. Иногда Шоукросс спрашивал, что с ним будет, если он признается. Когда детектив указывал ему на нестыковки и противоречия в показаниях, тот только пожимал плечами.

Каждый раз, когда возникало желание отступить и закончить, Кубински заставлял себя мысленно вернуться к сцене на мосту, которую видел десять часов назад. После того как с тела убрали тротуарные плитки, в свете полудюжины фонариков стали видны пятна крови. Патологоанатом сказал, что жертву могли убить до того, как изнасиловали. А возможно, эти два действия произошли одновременно. Кубински вздрогнул. «Если на небесах есть Бог, – сказал он себе, – то она уже наверняка была мертва».

К 9:00 оба в комнате заметно устали. Кубински все ждал, что Шоукросс встанет и уйдет, но тот по какой-то странной причине не хотел уходить. Среди преступников встречались «крутые» парни, считавшие, что должны держаться до конца, не сдаваться, ни о чем не просить и даже не требовать соблюдения своих прав. Детектив полагал, что это как-то связано с сохранением лица, мачизмом, какой-то глупой гордостью. А может, они боялись выглядеть ссыкунами, второй из низших форм жизни в криминальном мире после стукачей. Они убеждали себя, что могут перехитрить самого умного собеседника при помощи лжи и манипуляций. Некоторым это действительно удавалось. «Но этому не удастся, – сказал себе Кубински. – Не выйдет, даже если нам придется сидеть здесь и разговаривать целый месяц. Посмотрим, кто спасует первым…»

Психологическая дуэль продолжалась еще полчаса, прежде чем Шоукросс, словно очнувшись, поднял голову и сказал:

– Ну, наверно, я это сделал.

Кубински постарался не выказывать волнения. «Дело пошло, – сказал он себе. – Пошло по-настоящему». Но эта туманная формулировка его не устраивала.

– Чушь собачья! Не надо вот этого «наверно, сделал». Ты это точно сделал. И ты это знаешь!

– Может быть, сделал, – пожал плечами Шоукросс. – Но я правда ничего не помню.

После этого он снова ушел в себя.

Кубински вышел в соседнюю комнату, где находились помощник окружного прокурора Гилберт и следователь полиции штата.

– Я думаю, он готов. Пойдем, вы будете свидетелями.

В присутствии остальных детектив задал Шоукроссу формальный вопрос для протокола.

– Вы хотите рассказать нам о том, что произошло под железным мостом на Перл-стрит между 14:00 и 14:30 второго сентября 1972 года?

Шоукросс заколебался, потом едва слышно произнес:

– Наверное, я сделал это. Но на самом деле я этого не помню.

Кубински надавил, но убийца уперся и больше ничего не сказал. На совещании в тесном кругу окружной прокурор Маккласки с сожалением констатировал: «Это довольно слабое признание».

Кубински сказал, что это только начало.

По указанию окружного прокурора Шоукросс был задержан по обвинению в убийстве и помещен в городскую тюрьму. Несколько часов спустя, во время процедуры опознания, четыре девочки, которые видели его на мосту, уверенно указали на него. Кубински надеялся, что этой идентификации будет достаточно для вынесения обвинительного приговора. Девочки не смогли связать Шоукросса с Карен Энн, но помогли приблизить его к жертве.

Детектив отхлебнул еще кофе и принялся приводить все в порядок: составлять справочные отчеты, протоколировать улики, заказывать дополнительные фотографии моста и места убийства, писать обращения к потенциальным свидетелям. И только после полудня он приступил к составлению предварительного отчета. Сильные пальцы бывшего дояра застучали по клавишам.

«Мы полагаем, что после „Ист-Хиллз“ Артур Шоукросс поехал по Хантингтон-стрит в район железного моста. Прислонив велосипед к перилам, он спустился к берегу реки и отправился на рыбалку. Заманив проходившую по мосту Карен Хилл, он совершил над ней сексуальное насилие, убил посредством удушения, а затем прикрыл ее тело плитками и покинул место преступления примерно в 14:00–14:30. В это время его заметили четыре девочки, прогуливавшиеся в том районе. Для обеспечения алиби он использовал Терри Тенни, которого случайно встретил на Фэктори-стрит примерно в 14:30–14:35… Как указал свидетель, Шоукросс посмотрел вниз через решетку на тротуаре – вероятно, чтобы проверить, видно тело или нет».

На подготовку предварительного отчета потребовалось более часа. Закончив черновик, Кубински подумал о Джеке Блейке в связи с одной уликой – запоздалой и недостаточной, чтобы гарантировать предъявление обвинения по делу Блейка, но достаточной для возобновления расследования. Уильям «Корки» Меррок позвонил в полицию и сообщил, что несколько месяцев назад встретил мужчину, выходившего из леса за его мотелем и заправочной станцией недалеко от кладбища Норт-Уотертаун на местном шоссе 12Е. Он не смог назвать точную дату, но это случилось примерно во время исчезновения Блейка. Ботинки у мужчины были заляпаны грязью, и он нес две части старой удочки, которые, по его же словам, нашел на берегу ручья Келси-Крик. Меррок сказал, что мужчина представился Артом Шоукроссом и объяснил, что пересек четырехполосную межштатную автомагистраль 81 пешком. Меррок сказал полицейским, что почти уже забыл об этом случае, но вспомнил о Шоукроссе, когда услышал это имя по радио.

Кубински достал карту Уотертауна и провел ногтем линию к заправочной станции и мотелю на северо-западной границе города, где работал Меррок. Рядом находился треугольный лесистый участок с ручьем Келси-Крик, отделенный тремя проходящими рядом трассами и ответвлением железной дороги Пенн-Сентрал. Он был готов поспорить, что тело Джека Блейка лежит там, ровно посередине.

В восемь часов вечера того же дня детектив откинулся на спинку своего офисного кресла и попытался осмыслить несколько суровых реалий. У него по-прежнему не было ничего на Шоукросса в деле Блейка, кроме уверенности в том, что сумасшедший сукин сын имеет к этому прямое отношение. Однако большое жюри присяжных не могло выдвинуть обвинений, полагаясь только на полицейскую интуицию. Требовалось гораздо больше доказательств, а лучше всего тело и в придачу признание. И даже в этом случае, напомнил себе Кубински, дело может быть проиграно. Уотертаун был маленьким закрытым сообществом, где можно повлиять на суд и где место окружного прокурора занимал человек, которого детектив считал слабым, невыразительным политиком. Если плохие парни не соскакивали с крючка каким-то одним способом, были и другие способы.

Кубински решил не терять время даром и действовать быстро. Он не спал уже два дня, но ему и в голову не приходило поехать домой или вздремнуть в задней комнате. Он знал, что должен заставить Шоукросса признаться, прежде чем суд назначит ему адвоката. Сон подождет.

Около девяти часов вечера он зашел в камеру убийцы и поболтал с ним несколько минут, пытаясь укрепить ту хрупкую связь, которая возникла между ними во время разговоров о Карен Хилл.

– Арт, я говорю тебе это для твоего же блага, – мягко начал он. – Ты убил маленькую девочку, и я знаю, что ты также убил мальчика. Ты можешь рассказать мне об этом, Арт. В любом случае, так или иначе, тебя обвинят в убийстве Карен. Освободи от этого свой разум. Сними весь этот груз с души.

Шоукросс не ответил.

– Подумай об этом, Арт, – сказал Кубински. – А я еще вернусь.

Детектив проинформировал шефа полиции Лофтуса, затем снова навестил убийцу сразу после десяти часов вечера. Шоукросс лежал, растянувшись на койке.

– Привет, Арт, – сказал детектив. – Как дела?

Убийца улыбнулся.

Кубински выдавил улыбку в ответ и спросил:

– Ты хочешь мне что-нибудь сказать?

– Возможно, – ответил убийца.

– Что ж, давай поговорим.

– Никаких проблем.

Это было его любимое выражение, и оно могло означать все что угодно.

– Арт, нам сказали, что тебя видели, когда ты вел Джека Блейка в Пул-Вудс.

– Нет, не в Пул-Вудс, – сказал Шоукросс.

– Хорошо, а что это был за лес?

Шоукросс уставился в пол.

– Это лес рядом с заправкой «Корки» Меррока?

Кубински ожидал какой-то реакции, но выражение лица задержанного не изменилось.

Молчание затянулось, но потом Шоукросс пробормотал:

– Это могло быть рядом с путями.

– Какими путями?

– Железнодорожными путями.

– Пенн-Сентрал?

– Разве я так сказал? – с хитрым выражением спросил Шоукросс.

– Арт, тело лежит к северу или к югу от путей?

Шоукросс сложил руки на груди и опустил глаза. Детектив сказал:

– Слушай, чувак, не закрывайся. Терпеть не могу эту чушь. Посмотри на меня! Мне нужна твоя помощь, – он сделал паузу и, понизив голос, добавил: – Тебе сразу станет легче, если скажешь правду.

Убийца медленно поднял голову.

– Ладно, Чарли, – мягко сказал он. – Я помогу тебе. И, может быть, ты поможешь мне. Но только… дай мне поспать и все обдумать.

Детектив понимал, что не может форсировать события. Преступник такого типа мог вечно балансировать на грани. Работать следовало медленно и осторожно, вести себя дружелюбно, убедить его, что признание может пойти ему на пользу. Также не помешало бы намекнуть, что у тебя есть кое-какое влияние на судью и окружного прокурора. Хитрость заключалась в том, чтобы сделать вид, что ты что-то обещаешь, но при этом не отдаешь главное. «Наверно, это несправедливо, – признавался себе детектив, – но также несправедливо и то, что невинную маленькую девочку избили, задушили, изнасиловали, надругались над ней и обложили камнями». Он имел тут дело не со скаутом-орлом.

Муниципальное здание почти опустело, когда он допил последнюю чашку остывшего кофе и отправился домой. Фрэнсис, жена Кубински, поцеловала его и, пожелав спокойной ночи, оставила в покое. Она знала, что бывают моменты, когда он не хочет слушать, как прошел ее день, или же говорить о себе.

Сидя в полутемной гостиной, он снова заставлял себя вспомнить Карен Хилл. Он напомнил себе, что ужасы – часть его работы, и непрофессионально принимать все близко к сердцу. Он не мог представить себе более жестокого преступления, худшего греха. Для такого злодея, как этот, не хватит всего огня в аду.

Когда он на цыпочках вошел в спальню в два часа ночи, перед его мысленным взором все еще мелькали похожие на спички ноги девочки, ее раны и синяки, грязь, набившаяся ей в горло. Усилием воли он повернул мысли к делу Джека Оуэна Блейка. Либо все решится утром, либо не решится уже никогда. В этом Кубински был уверен на все сто.

17. Линда Нири

На следующий день после ареста Арта один из его друзей пришел ко мне с конфиденциальным сообщением из тюрьмы.

– Линда, – сказал он, – Арт просто хотел, чтобы ты знала: он этого не хотел.

Он сказал, что у Арта случился еще один вьетнамский флешбэк, и это подтолкнуло его убить маленькую девочку. Мне вспомнилось, как он ударил меня, когда я разбудила его.

Тут было о чем подумать. Он через многое прошел во Вьетнаме, и это разорвало его на части и полностью изменило. Если он и был чудовищем, то только из-за этого.

Я задавалась вопросом, была ли Карен Хилл его первой жертвой. Может, именно из-за этого он так расстроился в Оклахоме. Может, он убил кого-нибудь в одну из тех ночей, когда не вернулся домой из Форт-Силла. Может быть, именно поэтому он пытался покончить с собой.

Но я держала свои мысли при себе.

18.

После нескольких часов сна Чарли Кубински зашел в кабинет Джо Лофтуса, чтобы ввести своего шефа в курс дела. Он не собирался передавать шефу невнятные сведения о теле Джека Блейка. Пока еще слишком рано. Последнее, чего он хотел, это затевать преждевременные поиски тел с участием сотрудников полиции и собак-ищеек. Пусть убийца сделает полное признание и сам приведет их на место преступления; тогда ни у кого не возникнет сомнений в его виновности, как бы он потом ни изворачивался. Детектив по-прежнему опасался, что еще один преступник сможет обойти систему правосудия на севере штата Нью-Йорк. На его памяти такое случалось слишком часто.

Уже изложив Лофтусу половину подготовленного отчета, Кубински пересмотрел свое решение. Речь все-таки шла о крупнейшем деле в истории Уотертауна, и начальству нужно было точно знать, что происходит.

– Шеф, мне кажется, я знаю, где лежит тело Джека Блейка.

На настенной карте он указал на лесистый треугольник с ручьем Келси-Крик, граничащий с межштатной автомагистралью 81 и местными шоссе 37 и 12Е, примерно в километре от «Кловердейл апартментс».

– Где-то здесь.

Кубински знал, что вскоре после исчезновения мальчика в этом районе тоже велись поиски.

– Если ты так уверен, почему бы нам не послать туда поисковую группу? – спросил Лофтус.

– Я не уверен, шеф. Я хочу, чтобы Шоукросс показал нам тело. Тогда мы сможем гарантировать обвинительный приговор.

Лофтус, похоже, не хотел ждать.

– На нас оказывают большое давление, Чарли. Мать паренька не дает нам спуску.

– Мы так долго ждали, – сказал Кубински. – Давайте сделаем все правильно.

Выйдя из кабинета шефа, он узнал от одного тележурналиста, что судья назначил адвоката Пола Дирдорфа представлять интересы обвиняемого. Кубински пожалел, что судья не выбрал одного из тех потрепанных жизнью старых халтурщиков, которые слонялись по залам суда в поисках хотя бы нескольких часов работы. Дирдорф был молод и зелен, но имел репутацию опытного бойца. Он быстро уговорил судью назначить психиатрическую экспертизу «730», чтобы выяснить, способен ли Шоукросс предстать перед судом. И пригрозил подать еще несколько ходатайств. Кубински понял, что должен закончить свои дела с убийцей до того, как его закроют по решению суда. Адвокаты-выскочки вроде Дирдорфа разбирались в правилах Миранды и методах работы полиции намного лучше, чем их подзащитные.

Во второй половине дня тюремный надзиратель сообщил Кубински, что заключенного обсуждает весь персонал.

– Никто не может сказать точно, в чем дело, но с этим парнем что-то явно не так.

Днем его навестили родители, и Шоукросс говорил с ними детским лепетом и не поднимал глаз. Родители пробыли с ним недолго.

Детектив вызвал заключенного в свой кабинет для еще одного допроса. К этому времени их встречи начинались и прекращались столько раз, что один из сержантов окрестил происходящее «Шоу Арта и Чарли».

Кубински указал убийце на стул с прямой спинкой напротив своего стола. Шоукросс выглядел отдохнувшим и расслабленным, и Кубински задался вопросом, притворяется он или просто не понимает всю серьезность своего положения. Он слышал, как убийца звонил своему надзорному офицеру в два часа ночи, чтобы пожаловаться на копов, помявших его новый велосипед. При этом он не упомянул, что велосипед значится уликой в деле об убийстве.

На этот раз Шоукросс заговорил первым.

– Я тут подумал, Чарли. Если я помогу тебе, что ты сможешь для меня сделать?

– Давай подождем и посмотрим, – сказал Кубински, тщательно подбирая слова. – Я сделаю все, что смогу.

«То есть не так уж и много, – напомнил он себе. – В этом республиканском округе мы, демократы, никто. Я мало что могу сделать для этого скота и благодарю Бога за такую крохотную милость».

Шоукросс, похоже, остался доволен.

– Я помогу тебе, Чарли. Ты знал, что я был в лесу за заправкой в тот день, когда пропал мальчик?

– С Джеком Блейком?

Кубински воспринял молчание как «да». Но уликой молчание быть не могло. Он решил надавить:

– Ты хочешь отвести меня туда?

Шоукросс не ответил, а когда детектив повторил вопрос, убийца пробормотал:

– Да. Может быть, я отведу тебя туда.

– Хорошо, – сказал Кубински, вставая. – Я возьму машину.

– Подожди! Мне нужно немного времени.

Кубински сел.

– Ты хочешь поговорить с кем-нибудь еще? – спросил он.

– Нет. Я буду говорить только с тобой. Но… не гони коней.

Детектив понимал, что быстро не получится, и нужно набраться терпения.

– Хорошо, Арт. Время у тебя есть. Столько, сколько будет надо. – Иногда Шоукросс казался туповатым, но в его близко посаженных зеленых глазах таился огонек интеллекта. – Я буду работать с тобой.

«Конечно, буду, – добавил он про себя. – Я даже сам отвезу тебя в тюрьму „Аттика“…»

Когда Шоукросса уводили, детектив сказал:

– Запомни одно, Арт. Мы оба знаем, что произошло. Тот парень заслуживает достойных похорон.

Заключенный нахмурился.

– Возможно, ты и знаешь, что я сделал, – сказал он, – но я ничего не помню.

– Арт, будь благоразумен. Как думаешь, твоей памяти пойдет на пользу, если ты отведешь нас к телу?

Убийца помолчал, потом сказал:

– Никаких проблем, Чарли. Просто дай мне еще немного времени.

У Кубински было уверенное чувство, что они вот-вот раскроют дело Блейка.

19.

На следующее утро, в среду 6 сентября 1972 года, когда Кубински еще был дома, он узнал, что полицейские Уотертауна и помощники шерифа из округа Джефферсон формируют поисковую группу. Именно этого он боялся больше всего. Со времени убийства Карен Энн Хилл прошло меньше четырех дней, со дня исчезновения Блейка меньше четырех месяцев – еще день или два не имели никакого значения. Шоукросс мог вот-вот сам привести полицию к телу, что обеспечило бы абсолютную гарантию обвинительного приговора. Но что, если они найдут тело без помощи Шоукросса, а он откажется от всякого сотрудничества – причем навсегда? Как окружной прокурор свяжет его с этим преступлением, не имея на руках ничего, кроме кучи подозрений, слухов и интуиции, которые в суде никто во внимание не примет?

Шеф полиции Лофтус был недоступен. Кубински бросился в кабинет заместителя шефа полиции Кларенса Киллорина и умолял его отменить планы. Киллорин отказался.

«Шоу Арта и Чарли» возобновилось с перерывами, и к позднему утру два главных его действующих лица, казалось, сблизились. Кубински не обманывал себя тем, что убийца проникся к нему симпатией или получает удовольствие в его компании. Этот парень искал передышки, дружеского слова от судьи или окружного прокурора, подтверждения того, что он заслуживает перерыв. «Другими словами, – сказал себе Кубински, – он ведет свою хитрую игру. И я тоже». Несколько раз он намекал Шоукроссу, что ему, возможно, удалось бы смягчить приговор, но только на основе взаимности.

– Ты не похож на плохого парня, Арт, – говорил он. – Вот бы ты только оказал нам небольшую помощь…

К обеду убийца явно начал поддаваться. Наверное, в десятый раз он спросил, что ему будет за согласие сотрудничать. Кубински старался обнадежить, но ничего не обещал. Шоукросс попросил отпустить его в камеру.

20.

Первый проход по заболоченному лесу занял четыре часа и не выявил ничего более интересного, чем побелевшие кости мелких животных и птиц. В половине четвертого, во время второго прохода, детектив Гордон Спиннер и заместитель шерифа округа Джон Гриффит заметили длинные полоски коры, аккуратно выложенные поверх небольшого холмика в рыхлой земле.

Спиннер передвинул одну полоску, и мухи-синеголовки сорвались с гниющей плоти. Одежды на хрупком скелете не было. На черепе сохранилась прядь светлых волос. Некоторые кости были смещены, вероятно, при нападениях лесных обитателей. Во рту, похоже, недоставало зубов. Видимых переломов или пулевых отверстий не было.

Поисковики огородили место происшествия скотчем и тщательно, буквально на четвереньках, обследовали окружающий подлесок. В десяти метрах от скелета помощник шерифа нашел серую футболку с выцветшей надписью спереди: «Я веду себя по-другому, потому что я и есть другой». На спине рубашки выцветшими печатными буквами было выведено «БЛЕЙК». Неподалеку валялась зеленая куртка, рукава которой были завязаны узлом, а также две черные кроссовки и пара носков.

В сорока метрах от скелета, в куче почерневших листьев нашлись синие рабочие брюки. В переднем кармане брюк обнаружилась желтая гильза от дробовика – очевидно, последний сувенир на память о прогулке по лесу. Когда сотрудники полиции подняли эти брюки, на землю упали мальчишеские трусы.

По мнению полицейских, разбросанная одежда свидетельствовала о том, что ребенка раздели перед смертью. Выбитый зуб, найденный после тщательного прочесывания земли вокруг, подтвердил факт насилия. Похоже, убийца гнался за Джеком Блейком через колючие заросли. Это была жестокая игра в кошки-мышки. Зола под костями ступней указывала на то, что мальчик добрался до железнодорожных путей, прежде чем его поймали и оттащили обратно в лес. Все явные признаки садистского убийства тут были налицо.

21.

Около четырех часов дня Чарльзу Кубински сообщили, что его новый друг хочет поговорить. Надзиратель проводил Шоукросса в кабинет детектива.

– Чарли, – сказал заключенный, – я решил помочь тебе.

Кубински не вскочил, не схватил бланк признания и даже воздержался от комментариев. В ходе семи бесед за последние три дня он научился делать вид, будто именно Шоукросс контролирует ситуацию. В противном случае задержанный мог заупрямиться, как теленок.

После очередного типичного молчания убийца сказал, что судья назначил ему адвоката по имени Дирдорф, «и я не могу показать тело ребенка, не согласовав это с ним». Но он заверил Кубински, что разрешение адвоката всего лишь формальность.

– Я сам все продумал, – сказал Шоукросс. – Ты был добр ко мне, и я хочу сотрудничать.

Кубински сам не ожидал открыть в себе такой большой запас терпения. Они провели еще несколько минут, беседуя на отвлеченные темы, когда из коридора донесся крик: «Мы нашли Блейка!»

Кубински сделал вид, что не расслышал. Шоукросс изменился в лице и забормотал что-то себе под нос.

– Что? – спросил детектив. – Что ты сказал, Арт?

– Я сказал, что вы все можете пойти к черту.

Кубински точно знал, о чем он думает: «Чарли уже ничем не сможет мне помочь. Это не в его власти».

– Тело у вас, – сказал Шоукросс. – Делай теперь, что хочешь.

И он уставился в пол.

Еще целый час Кубински спорил, обещал и угрожал. Потом, поняв, что ничего не выйдет, он ворвался в кабинет начальника. Вечеринка в честь победы только начиналась.

– Садись, Чарли, – сказал шериф Ирвинг Энджел. – Я заказал пива.

Кубински узнал репортеров из «Уотертаун дейли таймс» и представителей вещательных служб. Он вздрогнул, когда Лофтус хлопнул его по спине и похвалил за отлично проделанную работу:

– Тело нашли именно там, где ты и сказал.

– И что это нам дает, шеф? – холодно спросил Кубински.

– Чарли, – сказал заместитель начальника Киллорин, – разве ты не слышал? Мы нашли ребенка!

– Вы нашли его тело, – поправил его Кубински. – А теперь скажи мне, как ты собираешься связать это с Шоукроссом.

Лофтус и другие продолжали вести себя так, как будто дело раскрыто, в чем Кубински по-прежнему сомневался.

– Как, черт возьми, мы собираемся возбуждать судебное преследование? – спросил он. – Где неопровержимые доказательства?

Киллорин ответил ему, что об этом пусть беспокоится окружной прокурор. Кубински и хотел бы чувствовать себя поувереннее. Билл Маккласки был популярным прокурором в течение шести лет, но некоторым детективам казалось, что он не решается доводить дело до суда без наличия неопровержимых улик. Бывалые копы хотели, чтобы все дела рассматривались в суде, неважно, какими были доказательства, слабыми или нет. Им нужен был окружной прокурор с железной волей. Билл Маккласки был просто слишком хорошим парнем. Кубински решил уйти, пока не испортил веселье.

В коридоре он столкнулся с детективом, который только что вернулся из офиса шерифа на Корт-стрит. Детектив сообщил, что Мэри Блейк и ее муж опознали одежду своего погибшего сына. Аллен «Большой Пит» Блейк был слишком пьян, чтобы разобрать что-то, но его жена расплакалась, когда увидела футболку. После этого ее однорукий муж едва не рухнул на пол, и жене пришлось помогать ему спуститься в холл.

Кубински не видел Блейков несколько месяцев и спросил, как они сейчас выглядят. Другой детектив сказал, что муж прибавил в весе. На нем была грязная белая футболка и рабочие брюки в пятнах, его физиономия давно не видела бритвы.

– Но жена его все та же. Злая и шумная, – в его устах эти эпитеты звучали похвалой. – Думаю, она все еще нас ненавидит.

Кубински сказал, что не удивлен этому.

22. Мэри Блейк

Да, я вошла и опознала тело. А что мне еще оставалось?

Я смотрела телевизор в гостиной, и там сообщили, что в лесу нашелся скелет ребенка. На экране какие-то люди несли мешок, типа мусорного, и что-то еще. Мы с Большим Питом ждали телефонного звонка, но так и не дождались. Будь прокляты эти копы свиномазые! Наверно, подумали: зачем звонить этим крысам у реки?

В итоге один знакомый отвез нас в офис шерифа. Одежда там была та, что носил Джек, все верно – черные кроссовки, которые я купила ему как раз перед тем, как он пропал, рубашка, ну и все остальное. На куртке была заплатка, которую я наложила в тот день, когда он ушел. Мне очень не хотелось плакать перед копами, но я ничего не могла с собой поделать.

Позже тем вечером кто-то позвонил из офиса судмедэксперта и спросил, могут ли они оставить тело Джека у себя, пока не закончат кое-какие исследования. Еще он сказал:

– Вы можете закопать пустой гроб, а позже мы выкопаем его и положим туда останки.

– Ну уж нет, мистер! – ответила я, а сама подумала, как можно вот так разговаривать с матерью? – Если будут похороны, мой сын будет лежать в гробу. Только так, и никак иначе. Он ничем не хуже всех остальных. Он – маленький человек.

Мне сказали, что перезвонят позже.

Часть четвертая

Правосудие

1.

Артура Шоукросса опросили в камере два врача. Они зафиксировали, что его коэффициент интеллекта слегка ниже нормы, и обнаружили психические расстройства, толчок к развитию которых дала, по всей вероятности, служба во Вьетнаме. Чарли Кубински было приказано сопроводить заключенного в больницу сестер милосердия для проведения эхограммы черепа, рентгена и неврологического обследования. Ответы по всем пунктам были получены негативные. Врачи признали обвиняемого дееспособным, и, следовательно, он мог предстать перед судом за убийство Карен Энн Хилл.

Назначенный судом адвокат защиты Пол Дж. Дирдорф тут же подал ходатайство о снятии обвинений на том основании, что подзащитный «по причине низкого уровня умственных способностей не способен свободно и разумно пользоваться своим правом хранить молчание и получать юридическую помощь».

Единственным доказательством, как утверждал адвокат, были «неприемлемые и незаконные признания», сделанные обвиняемым детективу Кубински во время допросов, длительность которых выходила далеко за разумные пределы. Вдобавок ко всем другим пробелам в деле, сказал Дирдорф, обвинение не представило ни одного свидетеля, который смог бы связать Шоукросса и убитую Карен Энн Хилл.

Когда это ходатайство было отклонено, адвокат подал еще несколько. Помимо прочего, ему удалось убедить судью опустить занавес для «Шоу Арта и Чарли», запретив Кубински или кому-либо еще опрашивать Шоукросса без присутствия адвоката.

На предъявлении обвинения адвокат защиты проинструктировал своего клиента не признавать себя виновным и безуспешно добивался освобождения под залог. Убедительно ходатайствуя об усилении мер безопасности, Дирдорф напомнил судье о телефонных звонках с угрозами и отметил присутствие в зале суда шумной толпы зрителей. Он также сослался на редко используемый закон штата Нью-Йорк о досудебной гласности, закладывающий основу для исключения прессы и общественности из предварительного слушания. Снова и снова упорный молодой адвокат боролся за интересы своего клиента, иногда ценой своей личной популярности среди разгневанных жителей Уотертауна.

Чарли Кубински пытался укрепить позицию штата, но добился не слишком значительного прогресса. Его главный источник информации, то есть сам обвиняемый, больше не реагировал на его приветствия. Шеф полиции Лофтус все еще делал ставку на обвинительный приговор и пожизненное заключение, но у ведущего детектива были сильные сомнения, что это случится. В судах округа Джефферсон случались странные вещи. Он удвоил свои усилия. Он не хотел жить в городе, где человек может убить кого-то и потом выйти на свободу.

2. Пенни Шербино

Когда я пришла навестить Арта в тюрьме, помощник шерифа схватил меня за руку и сказал:

– Шериф хочет видеть вас наверху.

– Мне нечего сказать, – ответила я.

– Что ж, вы не сможете увидеть мужа, пока не поговорите с шерифом.

– Ладно, подумаешь, поговорю.

Шериф Энджел и пара помощников шерифа разговаривали со мной полтора часа. Они хотели подключить меня к делу на случай, если Арт скажет что-нибудь компрометирующее. Шериф сказал, что копам больше не разрешают допрашивать Арта, но, может быть, я смогу заставить его признаться.

Я не собиралась им помогать; мой муж был невиновен.

Энджел продолжал настаивать. Он рассказал мне о полицейском досье Арта и о двух годах, которые он провел в «Аттике» и «Оберне» за поджог и кражу со взломом. Я не поверила ни одному его слову. Все эти люди, должно быть, спятили. Я не выходила замуж за бывшего заключенного; не может быть, чтобы я настолько плохо разбиралась в людях.

Шерифу и его прихлебателям не понравилось мое отношение к ним. Это были законченные ублюдки, грубые, высокомерные, властолюбивые. Они были полны решимости заставить меня помогать им. «Ну вы и кретины», – думала я. Я разозлилась, начала кричать и плакать, и они, наконец, отстали от меня.

Арт был напряжен и постоянно повторял: «Я этого не делал, я этого не делал». Он утверждал, что его подставили, потому что у него были какие-то проблемы с полицией в детстве, и все в таком роде. Он даже заплакал. Его поместили в изолированную камеру, и он не понимал, что имеют против него другие заключенные.

Боже, как плохо мне стало из-за него! Я думала только об одном: как побыстрее убраться из этой тюрьмы.

3.

Копии протокола о вскрытии Блейка получили обе стороны.

Работая с побелевшими, несколько месяцев пролежавшими в земле костями и считаными сотнями граммов гниющей плоти, патологоанатом Ричард С. Ли не смог точно определить конкретную причину смерти. В представленном им отчете говорилось:

«Попытки скрыть тело полосками коры, а также разбросанная одежда, на которой нет следов продуктов разложения тканей, указывают с высокой степенью вероятности, что умерший был раздет перед смертью. Эти же факты дают основание предполагать, что умерший либо был насильно раздет, либо его принудили раздеться… Учитывая эти выводы, ведомство вынесло заключение об убийстве, хотя причина смерти не установлена».

Неофициально бюро судебно-медицинской экспертизы выдвинуло предположение о том, что смерть мальчика наступила в результате асфиксии или удушения. Дата предварительного слушания по делу об убийстве Карен Энн Хилл приближалась, но никаких обвинений по делу Блейка предъявлено так и не было. Как и предупреждал Кубински, доказательства были слишком слабыми.

4. Хелен Хилл

Я отвезла Карен домой в Рочестер, похоронила ее и как будто бы перестала замечать, что происходит вокруг. Потом по радио сообщили, что полиция кого-то арестовала.

Я пыталась выяснить, где этот Шоукросс схватил моего ребенка. Карен никогда бы не полезла через железный забор, чтобы подойти к незнакомому мужчине. Никогда, никогда, никогда, никогда. В Рочестере она каждый день проходила пешком семь или восемь кварталов до школы; она знала, как вести себя, кому можно доверять, а кому нельзя. Я бы поставила свою жизнь на то, что она не перелезала через то ограждение добровольно. Она могла бы наклониться и посмотреть на реку, могла бы помахать рукой или сказать «привет», но никогда бы не спустилась с берега без очень веской на то причины.

Я решила, что этот человек, должно быть, заманил ее каким-то образом. Парень, который видел, как она карабкается по перилам, сказал, что в руках у нее почти наверняка ничего не было. Что же случилось с белым кроликом? Она бы никогда не опустила его на землю, никогда бы не рискнула, не допустила, чтобы он убежал. Этого не могло быть. Но зачем ей тащить кролика на берег реки? Это же бессмысленно. Я понимаю, Шоукроссу нравилось насмехаться над детьми, дразнить их, доводить до слез. Может быть, он схватил кролика и убежал. Тогда она наверняка последовала бы за ним вниз по берегу. И ее бы никто не остановил.

Проведя несколько недель дома в Рочестере, я вернулась в Уотертаун. Что-то заставило меня поехать туда. Я не чувствовала ни ненависти, ни гнева – только оцепенение. Я чувствовала, что от меня зависит, выйдет ли убийца сухим из воды. Да, знаю. Это было иррациональное решение.

Я пошла домой к Линде Майлз, и первым делом она показала мне пустую кроличью клетку. Мы подумали, что Шоукросс мог бросить его в реку или угрожал это сделать, и Карен побежала вниз по набережной, чтобы спасти его.

Она была бесстрашной и без ума любила животных.

Я пошла в суд, чтобы взглянуть на убийцу. У меня дрожали колени. Я никому не говорила, кто я такая, потому что не хотела привлекать к себе внимание.

Едва я успела сесть, как судья распорядился вывести всех из зала. «Погодите минутку! – подумала я. – Я ее мать! У меня есть право…» Я гордилась тем, что не заплакала.

5.

Артур Шоукросс сидел в напряженной позе за столом защиты, глядя прямо перед собой. На предыдущие заседания он приходил в обычных брюках и рубашке с открытым воротом, но на предварительное слушание Пол Дирдорф одел его в аккуратную голубую рубашку, отглаженные голубые брюки и синюю спортивную куртку. Подсудимый больше походил на молодого бизнесмена, чем на бывшего заключенного.

Отвечая на вопросы помощника окружного прокурора Хью Гилберта, детектив Чарльз Кубински изложил свою версию, а потом почти час отбивался от агрессивных атак защиты. Пытаясь убедить судью в том, что допрос, продолжавшийся всю ночь, превысил установленные законом пределы и что все это время задержанный был лишен юридической помощи, Дирдорф приводил данные по длительности каждой сессии. Этот дерзкий молодой адвокат также установил, что одежда и велосипед Шоукросса были изъяты без предъявления ордера на обыск. Затем он подверг критике следственные действия на месте преступления.

– Вы проверили мост на наличие отпечатков пальцев? – спросил он Кубински.

– К тому времени, когда мы были готовы сделать это, такой возможности уже не было из-за [общественной] активности в этом районе.

– Мост не проверяли на наличие отпечатков пальцев? – повторил вопрос Дирдорф.

– Нет.

Далее адвокат озаботился работой Редстоунского капрала, полицейской ищейки.

– Его водили под мост?

– Нет, сэр, – ответил Кубински.

– Под мостом его не было? Он был на мосту?

– Он был на мосту.

Через несколько минут Дирдорф снова вернулся к этой теме.

– Собаку отводили к месту обнаружения тела?

– К месту обнаружения тела ее не отводили.

Следующим вопросом адвокат еще раз заострил внимание на этом пункте.

– Собака была на мосту, – повторил он. – Она спускалась под мост?

– Нет, сэр.

После того как Кубински ответил на все вопросы, настала очередь помощника судмедэксперта, которого вызвали на мост в ночь убийства. От него Дирдорф добился удивительных признаний.

Вопрос: Доктор, не могли бы вы перечислить действия, которые вы проводили, если проводили, с телом девочки?

Ответ: Я провел вскрытие и взял мазок из влагалища.

Вопрос: Вы определили группу крови девочки?

Ответ: Нет.

Вопрос: Смогли ли вы установить причину смерти?

Ответ: Да.

Вопрос: Это было удушье?

Ответ: Асфиксия и удушье, да.

Вопрос: Проводили ли вы какие-либо измерения для определения времени смерти?

Ответ: Нет, не проводил. Я не делал никаких измерений для определения времени смерти.

Вопрос: Можете ли вы приблизительно определить время смерти?

Ответ: При выраженных трупных пятнах и трупном окоченении определить точное время смерти трудно. Я бы сказал, от восьми до двенадцати часов.

Вопрос: Вы измеряли температуру тела?

Ответ: Нет, я этого не делал.

Вопрос: Это обычное исследование, которое проводится для определения времени смерти?

Ответ: Одно из исследований.

Вопрос: Есть ли другие?

Ответ: Да. Осмотр трупного окоченения и трупных пятен. В зависимости от температуры на улице.

Вопрос: По вашим оценкам, время смерти составило от восьми до двенадцати часов?

Ответ: Да.

Вопрос: С какого момента?

Ответ: С того момента, когда я осмотрел тело, скажем, примерно в 11:50. В это время я осматривал тело. Я не уверен на сто процентов, но, по моим оценкам, время смерти составляло от восьми до двенадцати часов на тот момент.

Вопрос: Во время вашего исследования вы обнаружили сперму во влагалище девочки?

Ответ: Да.

Вопрос: Вы проводили какие-либо анализы спермы?

Ответ: Мы не брали сперму для анализа. Обнаружена сперма и сперматозоиды.

Вопрос: Пытались ли вы как-то сопоставить или классифицировать эти образцы?

Ответ: Нет.

Вопрос: …В то время вы не проводили никаких химических исследований с помощью микроскопа или чего-либо подобного?

Ответ: Нет.

Вопрос: Ознакомились ли вы с какими-либо результатами экспертиз в лабораториях штата?

Ответ: Нет. Мы только исследовали мазки в больнице сестер милосердия. Никаких результатов других тестов мы не получали.

Неточность медицинских показаний серьезно ослабила значимость остальных доказательств, представленных обвинением. В деле об изнасиловании и убийстве нет ничего более важного, чем сравнение группы крови обвиняемого с группой, обнаруженной в сперме. А замер температуры тела для определения времени смерти является стандартной процедурой.

С каждым последующим свидетелем Дирдорф подчеркивал еще один момент: на протяжении всего четырехчасового промежутка, в пределах которого наступила смерть, по железному мосту шел постоянный поток транспорта. Шоукросс и его велосипед могли находиться на мосту, и подсудимому могла представиться хорошая возможность убить девочку, но то же самое можно сказать и о десятках других граждан.

После того как показания дал последний свидетель, судья городского суда Джордж Инглхарт спросил Дирдорфа, хочет ли его клиент выступить в качестве свидетеля.

– Нет, ваша честь, – ответил адвокат и потребовал, чтобы все обвинения были незамедлительно сняты с его подзащитного. – Нет ничего, что могло бы связать моего клиента со смертью этой девочки. Самая важная косвенная улика – велосипед, который найден в этом районе и похож на велосипед моего подзащитного. Примечательны показания врача, из которых следует, что определить точное время смерти не удалось. Днем обвиняемого видели на мосту в течение всего нескольких минут. Я не считаю это достаточным основанием для того, чтобы суд задержал моего подзащитного по обвинению в убийстве.

Люди, знакомые с ситуацией изнутри, уже знали, какое решение вынесет судья. В холле уже звучали голоса горожан, желавших проводить Шоукросса к ближайшему дереву. Для судьи снятие обвинений означало бы неминуемое отстранение от должности.

– Ходатайство отклонено, – решительно объявил Инглхарт. – Доказательства в основном косвенные, но в ходе заседания подняты фактологические вопросы, которые, по мнению суда, требуют решения жюри присяжных. Я считаю обоснованным обвинение подсудимого в совершении убийства и потому намерен передать дело на рассмотрение большого жюри без отпуска подсудимого под залог.

6.

Чарли Кубински чувствовал себя так, словно смотрел последнюю сцену одного из тех выпендрежных фильмов, где копы выставляются мошенниками, а плохие парни побеждают. Каждому честному полицейскому бывает горько наблюдать за тем, как тот или иной преступник выходит победителем в столкновении с американской системой правосудия. На предварительном слушании адвокат защиты умело пробивал бреши в деле Карен Хилл, и в то же время никто даже не вспомнил о Джеке Блейке. Кубински содрогнулся при мысли о том, как Арт Шоукросс возвращается на игровую площадку позади «Кловердейл апартментс»: водит детей на рыбалку, шлепает их, борется с ними на лужайке, засовывает траву им в штаны, изображает дружелюбие, а сам думает только о том, чтобы сорвать с них одежду и насмерть изнасиловать.

Заседание большого жюри не развеяло дурных предчувствий. Двадцать три его участника предъявили Шоукроссу обвинения по двум пунктам: в намерении совершить убийство Карен Энн Хилл и в причинении смерти ребенку во время совершения акта изнасилования. Но дело об убийстве Блейка даже не было упомянуто.

Будучи главным следователем по обоим делам, Кубински обратился к окружному прокурору за разъяснениями. Маккласки посоветовал ему не беспокоиться – мол, мы кое-что придумываем на этот счет.

– Ты же не имеешь в виду… сделку о признании вины? – спросил Кубински.

Маккласки попросил его набраться терпения.

7.

В психиатрическом центре Святого Лаврентия заключенного осмотрели и признали дееспособным для предания суду. По словам психолога, Шоукросс согласился с тем, что нуждается в психиатрической помощи. Он заявил, что не только слышит голоса, которые приказывают ему делать определенные вещи, но также предчувствует то, что вот-вот произойдет. Он утверждал, что ни при каких обстоятельствах не хочет, чтобы его отпускали на свободу до тех пор, пока он не пройдет длительный курс психиатрической помощи.

Ознакомившись с медицинскими заключениями, окружной прокурор Маккласки решил встретиться с подсудимым в тюрьме округа Джефферсон. Этим решением он предопределил собственную политическую кончину. Целью встречи, о чем не говорилось открыто, было достижение сделки о признании вины.

В протоколе он записал так:

«Сегодня 16 октября 1972 года. Я, Уильям Дж. Маккласки, окружной прокурор округа Джефферсон. Вы, Артур Шоукросс. Также присутствуют адвокат Пол Дирдорф… и шериф Ирвинг П. Энджел. Арт, цель этой сегодняшней беседы – поговорить о Джеке Блейке и о том, что происходило 7 мая 1972 года. Мы не ставим здесь целью обсуждение дела Карен Хилл. Для протокола я заявляю о намерении изменить предъявленное вам обвинение на непредумышленное убийство первой степени, имея в виду смерть Карен Хилл и Джека Блейка. Вы понимаете это, Арт?»

Шоукросс ответил «да», после чего начался допрос, проходивший в спокойном, вежливом тоне.

Вопрос: Итак, прежде всего, хотите ли вы рассказать нам о том, что случилось в воскресенье седьмого мая?

Ответ: Да, хочу.

Вопрос: Ходили ли вы в тот день на рыбалку?

Ответ: Нет.

Вопрос: Что вы делали в тот день?

Ответ: Я вышел из дома около двенадцати часов дня, у меня с собой была одна удочка без лески. Я прошел по Хорд-стрит и Брэдли-стрит, и Джек Блейк следовал за мной примерно в паре сотен метров… Я пошел вдоль железнодорожного полотна, хотел оторваться от него и спустился почти к «Лонгуэйс», но он все еще шел за мной по рельсам. Я свернул в лес. Он последовал за мной. Я велел ему идти домой, но он отказался. Я разозлился и ударил его по лицу тыльной стороной ладони, он упал и ударился о дерево. Тогда я испугался, положил его на землю, накрыл сверху корой и убежал.

Вопрос: На нем все еще была одежда?

Ответ: Нет.

Вопрос: Он снял ее?

Ответ: Нет, сэр.

Вопрос: Вы не завязывали узлом рукава его пиджака?

Ответ: Нет, сэр.

Вопрос: Были ли вы вообще на рыбалке в тот день?

Ответ: Нет, сэр.

Вопрос: Вы после этого встретились с человеком по имени Билл Меррок?

Ответ: Когда я вышел из леса, то прошел вдоль забора, перебрался, не замочившись, через ручей, пересек автомагистраль 81 и оказался позади «Мотеля 47» и заправочной станции.

Вопрос: Заправочная станция находится рядом с мотелем?

Ответ: Да.

Вопрос: Вы зашли туда и провели там какое-то время?

Ответ: Да. Я пробыл там около двадцати минут.

Вопрос: И вы разговаривали там с человеком, который работал на заправке? Вы знали его тогда?

Ответ: Я не был с ним знаком, но я знал, что это за место. У него там было заведение самообслуживания ресторанного типа, автоматы с оплатой монетками…

Вопрос: В рамках расследования этот человек рассказал в департаменте шерифа, что вы были в грязной обуви и испачканных брюках. Это так?

Ответ: На штанах грязи не было. Грязными были только ботинки.

Вопрос: Насчет ваших брюк – вы не проходили через болото или какое-то болотистое место?

Ответ: Нет, сэр.

Вопрос: А потом, после мотеля, вы пошли домой?

Ответ: Нет. Оттуда я пошел к дому своего тестя… Примерно в пятистах метрах, около ста метров по Брэдли-стрит.

Вопрос: Долго вы там оставались?

Ответ: Примерно до четверти одиннадцатого.

Вопрос: И как же вы потом добрались домой?

Ответ: Мой тесть привез нас домой.

Вопрос: Вы сказали «нас»? Ваша жена тоже была там?

Ответ: Да.

Вопрос: Возвращались ли вы когда-нибудь на место того происшествия с Джеком Блейком?

Ответ: Нет, сэр. Я проходил мимо, но никогда там не останавливался.

Вопрос: Вы сказали, что он ударился головой о дерево, когда вы сбили его с ног. Сильно ли он ударился? Вы поняли тогда, что он умер? Думали ли вы об этом?

Ответ: Нет, сэр, не знал. Я так думал.

Вопрос: Ирв, у вас есть вопросы?

Вопрос (шериф Энджел): Что сказал вам Джек Блейк, когда наконец догнал вас? Он дал понять, что хочет пойти с вами?

Ответ: Да. Он сказал, что хочет порыбачить. Он думал, что я иду на рыбалку.

Вопрос: Вы когда-нибудь раньше ходили на рыбалку с Джеком Блейком?

Ответ: Да, сэр. Я ходил с ним на рыбалку. Он пошел за мной на рыбалку первого апреля, в день открытия сезона ловли форели. Он и его брат.

Вопрос: Вы тогда с ним ссорились?

Ответ: Нет, сэр.

Вопрос: Вы проверяли, дышит ли он, прежде чем оставить его в лесу?

Ответ: Нет, сэр. Я испугался и ушел.

Вопрос: Предпринимали ли вы какие-либо попытки помочь ему?

Ответ: Нет, сэр.

Вопрос: Вы не пытались нести его?

Ответ: Нет, сэр.

Вопрос: Рассказали ли вы своей жене о случившемся, когда добрались до родственников жены? Или когда вернулись домой? Вы рассказали, что произошло?

Ответ: Нет, сэр.

Вопрос: Вы когда-нибудь рассказывали кому-нибудь то, что рассказываете нам сейчас?

Ответ: Нет, сэр.

Ответ (Дирдорф): Кроме меня.

Вопрос: Кроме вашего адвоката? Знали ли вы о поисках этого мальчика, которые велись, скажем, в первые два-три дня?

Ответ: Да.

Вопрос: Вы знали о них? Как вы о них узнали?

Ответ: К моему дому приходили разные люди.

Вопрос: В какой-то момент вас задержали и допросили сотрудники полицейского управления Уотертауна?

Ответ: Да, сэр.

Вопрос: Вы отрицали, что знаете что-то о его местонахождении?

Ответ: Да, сэр.

Вопрос: Вас также задерживали и допрашивали детективы этого отдела, верно?

Ответ: Да, сэр.

Вопрос: Всего через несколько дней после его исчезновения?

Ответ: Да, сэр.

Вопрос: И вы снова отрицали, что знаете о его местонахождении?

Ответ: Да.

Вопрос: Предполагали ли вы в тот конкретный момент, что он, вероятно, мертв?

Ответ: Да, сэр, предполагал.

Вопрос: Вы когда-нибудь приставали к этому мальчику в сексуальном плане?

Ответ: Нет.

Вопрос: Вы приставали к нему в сексуальном плане во время предыдущих контактов с ним?

Ответ: Нет, сэр.

Вопрос: Он когда-нибудь просил вас об этом?

Ответ: Нет, сэр.

Вопрос: Он вам отказывал?

Ответ: Нет, сэр.

Вопрос: Я думаю, что это все.

Вопрос (Маккласки): Ты хочешь что-нибудь добавить, Пол? Хорошо, всем спасибо.

8.

Прочитав расшифровку вопросов и ответов, Чарли Кубински взорвался. Насколько он понял из протокола, Маккласки и шериф беспрепятственно позволяли убийце городить одну небылицу за другой.

Детектив покачал головой, прочитав категорические опровержения Шоукроссом фактов сексуального домогательства к мальчику. «Боже мой, – подумал он, – если бы я только мог там задать ему несколько вопросов. Эй, Арт, а кто же разбросал одежду этого парня? Бурундуки? Почему его нашли раздетым? Что вообще ребенок и взрослый мужик делали в том лесу? Загорали? Наблюдали за птицами? Голышом?»

Для матерого копа это было простое и ясное дело об изнасиловании и убийстве ребенка, и оно подлежало рассмотрению в суде. По общему признанию, расследование не было идеальным, но разве всегда бывает идеальное расследование? Кубински презирал тех, кто заключал такие сделки. Читая стенограмму допроса, он представлял, какие требования выставил Дирдорф во время переговоров: вы можете спросить моего клиента об этом, но вы не будете спрашивать его о том. Вы можете копаться вот в этом, но не копайтесь вот в том…

«Ладно, – сказал себе Кубински, – адвокат защиты и должен защищать своего клиента, но какое оправдание у Маккласки? Почему он решил сделать такой поворот? Он ведь ходил на железный мост в ту ночь, разве нет? Он видел кровь, грязь, эти тоненькие голые ноги. Разве он не понял, с каким чертовым маньяком мы имеем дело? Разве он не понимает, что Шоукросс до смерти избил Джека Блейка и надругался над ним?»

Он высказал свои жалобы шефу полиции Лофтусу, и тот посоветовал ему помалкивать. Он пожаловался своему непосредственному начальнику, заместителю шефа Киллорину, тот похлопал его по спине и поблагодарил за то, что он довел дело до конца.

Гнев требовал выхода, и Кубински отправился прогуляться на городскую площадь, где столкнулся возле статуи нимфы с дружелюбно настроенным Маккласки. Эти двое были в том числе и деловыми партнерами: Маккласки представлял интересы Кубински в сделке с недвижимостью и проделал хорошую работу.

– Билл, – сказал детектив, – я бы хотел, чтобы вы передали дело Блейка большому жюри.

Окружной прокурор ответил, что его беспокоит отсутствие улик. Представители всех правоохранительных служб оказывали сильное давление, требуя поскорее закрыть оба дела и отправить Шоукросса в исправительное учреждение. Каждый раз, когда его доставляли в суд, толпа угрожала линчевать этого человека. Коммутатор окружного прокурора был забит возмущенными звонками. Ситуация становилась взрывоопасной.

– Мы получим больше доказательств, – запротестовал Кубински. – Ради бога, Билл, не сдавайся.

– Мы заключили сделку, – признался Маккласки, – по которой он получит двадцать пять лет за непредумышленное убийство по делу Хилл. В свою очередь, он признается в убийстве мальчика. Думаю, общественность должна об этом знать. Мы никогда не смогли бы доказать это в суде.

Кубински подумал об убийцах, которые, отсидев свой срок, убивали снова.

– Шоукросс не изменится, – сказал он. – Его следует отправить за решетку на всю жизнь.

Прокурор согласился.

– Предоставь мне доказательства, Чарли, – сказал Маккласки все тем же любезным тоном. – Я всегда говорил, что окружной прокурор, который чего-то стоит, может привлечь к ответственности кого угодно даже за бутерброд с ветчиной. Но… не в этом случае.

Он добавил, что добиться обвинительного приговора по делу об убийстве Карен Хилл вряд ли удастся – прежде всего из-за недостатка свидетелей.

– А как же те девочки, которые видели его на мосту? – удивился Кубински.

– На том мосту было много людей, – ответил Маккласки. – Я не могу их всех обвинить в убийстве.

– Но Терри Тенни видел, как странно Шоукросс себя вел, глядя через решетку. И ведь люди видели его велосипед!

Маккласки ответил, что не может предъявить обвинение велосипеду.

Они спорили несколько минут, прежде чем Кубински вернулся к больной теме – к делу Блейка.

– У нас есть заявление о том, что он повел ребенка в лес. Как быть с этим?

– А кто подал это заявление, Чарли? Никто ведь так и не объявился. Оно ничем не подкреплено.

– Хорошо, а как насчет Билла Меррока?

– Он видел, как Шоукросс выходил из леса в грязных ботинках. Не с окровавленными руками, Чарли, а в грязных ботинках. И в точной дате он не уверен.

– Парень видел, как Карен карабкалась по железным перилам моста.

– Да, но он не видел ее с Шоукроссом. И никто другой не видел ее с Шоукроссом.

Окружной прокурор упомянул еще об одном слабом месте дела: неточности патологоанатома относительно времени смерти.

– Подумай сам, сколько народу пересекло мост за этот четырехчасовой промежуток времени, – сказал он детективу. – К тому же это был праздничный день.

Кубински рассказал о жестоком обращении убийцы с детьми, о том, как он приставал к этому мальчику Блейку, о его подозрительном поведении на детской площадке. В конце концов, все сотрудники правоохранительных органов на севере штата Нью-Йорк в глубине души знали, что этот человек – безжалостный убийца.

Окружной прокурор снова согласился с этими доводами, но сказал, что не может привлечь полицейских и выслушать их мнение, как не может и представить суду досье бывшего заключенного, пока обвиняемый не выступит в качестве свидетеля, чего он, конечно же, не сделает. Кроме всего прочего, в случае с Блейком никто не установил ни причину, ни время смерти. Полиции даже не удалось обнаружить четкую взаимосвязь Джека с Шоукроссом.

– Разве ты не можешь просто предъявить ему обвинение и посмотреть, что будет дальше? – спросил детектив.

– Это слишком большой риск, Чарли. Если мы обратимся в суд и проиграем, то уже никогда не сможем предъявить обвинение по этому делу.

Кубински подумал, что этот проклятый закон о двойной ответственности прекрасно защищает права преступников. Но кто, черт возьми, защищает права обычных людей?

9. Мэри Блейк

Получив наконец останки Джека, мы организовали похороны с помощью похоронного бюро Харта. Мы ждали нашего священника, отца Доста, но он прислал своего помощника. Думаю, что-то случилось.

В похоронном бюро было холодно, священник не знал Джека и не знал, что о нем сказать. Что сказать о мальчике, которого ты никогда не видел, о маленьком человечке, которого убили, а полиция даже никого не обвинила?

Там были мы, члены семьи, и несколько одноклассников Джека из пятого класса школы Уайли. Конечно, гроб был закрытым. Останки Джека наверняка еще лежали в пластиковых пакетах в холодильнике муниципального здания. Позже мы с моей подругой Джозефин говорили о том, чтобы выкопать гроб и посмотреть, действительно ли они его похоронили.

Я старалась быть спокойной, но когда услышала, как плачут другие мои дети, тоже заплакала. Нам так не хватало Джека. Через месяц, 18 октября 1972 года, ему исполнилось бы одиннадцать лет.

Мой брат Ирвин был смотрителем на кладбище Норт-Уотертаун, недалеко от того места, где нашли тело Джека. Ирвин поставил на могилу бетонный блок, и люди начали собирать деньги на обычное надгробие, но шеф полиции Лофтус наложил на это запрет. Во всяком случае, так я слышала. Точно я знаю лишь то, что мы не увидели ни цента из этих денег. Со свиномазыми мы в то время не разговаривали.

Джек собирал красивые камни, и я нашла хороший камень, чтобы отметить им его могилу. Но Ирвин так и не положил этот камень. Не знаю, забыл ли он о нем или еще почему-то не сделал.

Однажды к нам домой зашел друг семьи.

– Привет, Мэри, хочу тебя прокатить.

– Куда? – спросила я.

– Не задавай вопросов. Просто поехали со мной.

– Не хочу я с тобой ехать, – сказала я. – Ты опять нюхал клей.

– Пожалуйста, Мэри, на этот раз я буду осторожен.

Я подошла к его машине, и мой пьяный муж уже сидел на заднем сиденье. Я поняла, они что-то задумали. Они отвезли меня на могилу Джека, и там стояла прекрасная статуя Иисуса и Девы Марии! Они сказали, что забрали ее с какого-то кладбища в Пенсильвании.

Несколько недель спустя статую кто-то украл. Никогда в жизни не слышала о большей мерзости.

10.

Во вторник, 17 октября, в 8:00 утра, через две недели после ареста Артура Шоукросса, в кабинете окружного судьи Милтона Уилтса состоялось слушание за закрытыми дверями. Формально судебное разбирательство было открыто для публики, но в маленькой комнате столпилось так много представителей закона, что репортерам пришлось стоять в коридоре, вытягивая шеи.

В здании суда округа Джефферсон была усилена охрана. В течение нескольких дней офис шерифа и управление полиции принимали звонки от граждан, которые грозили учинить что угодно – от простой казни до публичной демонстрации причиндалов убийцы на площади. Шоукросс уже подвергся нападению со стороны кухонного надзирателя в тюрьме, после чего был заперт в своей камере по соображениям безопасности.

В ходе спокойного судебного разбирательства окружной прокурор Маккласки сообщил судье, что смягчил подсудимому обвинение в убийстве Карен Хилл до непредумышленного убийства первой степени. Он процитировал раздел уголовного законодательства штата Нью-Йорк, призывающий признавать непредумышленное убийство в случаях, связанных с «крайним эмоциональным расстройством». Он отметил два основных недостатка в деле об убийстве штата: признание Шоукросса было расплывчатым («Наверное, я это сделал, но на самом деле я не помню, как это делал»), и те немногие свидетели, с которыми удалось поговорить, не смогли указать взаимосвязь между обвиняемым и жертвой. Ни один суд присяжных не вынес бы обвинительный приговор на основании таких скудных улик.

Затем окружной прокурор перешел ко второму элементу сделки: признанию Шоукросса в том, что он убил Джека Блейка. Маккласки заметил, что не было иного способа закрыть дело Блейка, кроме как получить добровольное заявление, а все обеспокоенные родители в округе Джефферсон заслуживали того, чтобы знать – человек, совершивший это убийство, изолирован от общества.

Судья Уилтс обратился к Шоукроссу с вопросом:

– Отдаете ли вы себе отчет в том, что делаете?

– Да, ваша честь, – ответил убийца едва слышно.

На нем был тот аккуратный спортивный костюм, который он надевал вместо тюремного комбинезона для выступлений в суде. На вопрос, признает ли он себя виновным, Шоукросс ответил:

– Виновен, ваша честь.

Адвокат защиты Дирдорф потребовал, чтобы его подзащитному была назначена программа лечения, «а не длительный тюремный срок», утверждая, что никакое тюремное заключение не вернет погибших детей.

Пока Шоукросс, заняв свою обычную кроткую позу, смотрел в пол, судья Уилтс зачитал неокончательный приговор: до двадцати пяти лет лишения свободы. Чисто формально при назначении минимального наказания и по решению комиссии штата по условно-досрочному освобождению Шоукросса могли освободить уже через десять месяцев, но все в зале суда ожидали, что детоубийца получит по максимуму.

В 8:48, через восемнадцать минут после начала слушания, Шоукросса, скованного наручниками с судебным приставом, торопливо вывели через боковую дверь в окружении шерифа Энджела, заместителя шерифа, трех помощников шерифа и трех детективов. Старший детектив остался дома. Чарли Кубински все еще был убежден, что прокурор, как он выразился позже, «не пойдет на уступки».

Репортер «Дейли таймс» сфотографировал заключенного, когда тот возвращался в тюрьму округа Джефферсон. Шнурки из ботинок у него забрали – и с учетом его талантов душителя, и в качестве стандартной меры предосторожности от самоубийства. На снимке видно, что Шоукросс, в спортивной куртке и свободных брюках, по-байкерски заправил штанины в белые носки. Для человека, разлученного с велосипедом на многие годы, этот акцент в одежде выглядел странно.

Предупрежденная звонком вежливости от шерифа Энджела, Пенни Шоукросс получила разрешение в последнюю минуту навестить мужа. Ничего запоминающегося на этой встрече не было сказано, никаких знаков привязанности не было выражено. За Пенни последовали родственники ее мужа, Артур Гай Шоукросс и Бесси Йеракс «Бетти» Шоукросс, которые позже сообщили, что Арт казался подавленным, не поднимал голову и говорил детским лепетом. «Я не знаю почему», – заметила его мать.

Все трое с удивлением обнаружили, что Арта уже подготовили к переезду. Согласно стандартной процедуре, заключенного транспортировали к месту отбывания наказания на следующий день после вынесения приговора.

Выпроводив посетителей, осужденного отвели к патрульной машине. Не прошло и двух часов, как самый известный преступник в истории на севере штата Нью-Йорк уже рассматривал невысокие зеленые холмы вокруг исправительного учреждения, известного как «Аттика», в шестидесяти километрах к юго-западу от Рочестера. Прошел почти ровно год (без одного дня), как он был условно-досрочно освобожден после отбытия наказания за кражу со взломом и поджог. Артура Шоукросса зарегистрировали на новом месте в 12:45.

Позже в тот день в офис шерифа Энджела поступил анонимный звонок.

– Я достану этого сукиного сына, – сказал мужской голос с иностранным акцентом. – Я снесу ему сраную башку.

Помощник шерифа сообщил звонившему, что для этого ему придется проникнуть в тюрьму строгого режима.

11.

Мэри Блейк из своей зловонной низины у реки, не теряя времени даром, решила отправиться на смертный бой с ненавистной полицией Уотертауна, «свиномазыми и прочими мошенниками в галстуках-бабочках», как она их назвала. Выражения официального сочувствия были отвергнуты – Мэри была настроена серьезно. Она даже нашла, на что пожаловаться, когда член городского совета пригласил ее высказать свои претензии на закрытом заседании. Ее гневная реакция попала на первую страницу уотертаунской «Дейли таймс»: «Что с ними такое? Разве они не знают, что у Джека тоже есть отец? Я не вдова. Мой муж просто в бешенстве».

Она при этом забыла упомянуть, что ее однорукий муж редко бывает в состоянии появляться на публике. «Я больше не верю полиции, – цитировала газета слова Мэри, – и городскому совету я тоже больше не могу доверять. Если им нечего скрывать, то почему они не рассказывают ни о чем публично?»

С самого начала горожане встали на ее сторону. Разгневанные граждане прошли маршем к муниципальному зданию, провели шумный митинг протеста и заполонили радиоэфиры и газеты жалобами и сомнительными предположениями. Все случившееся обсуждалось в течение недели на «горячей линии» по радио. Позвонив туда, Мэри сделала такое заявление: «Если бы Билл Маккласки знал свое дело, Шоукросс бы гнил в аду». Несколько других ее высказываний были специально скрыты звуковым сигналом.

Чарли Кубински предполагал острый общественный резонанс из-за сделки о признании вины, но не ожидал того потока оскорблений, которые обрушились на него и некоторых его коллег из полицейского управления Уотертауна. Мэри Блейк подставила их, проходясь по полицейским штата, по департаменту шерифа и особенно по заместителю шефа Киллорину. Она раскритиковала шефа полиции Лофтуса за то, что тот назвал ее первоначальные подозрения в отношении Шоукросса «необоснованными», и набросилась на Кубински и других детективов за то, что они «облажались». «Если бы Лофтус и его люди продемонстрировали навыки „кистоунских копов“[9], – заявила она, – то Шоукросса арестовали бы в мае и малышка Карен была бы сейчас жива».

Глава городской администрации Рональд Форбс возражал, напоминая журналистам: «Разве вы не знаете, что она все время жаловалась?» Он защищал офицеров, описывая их как «хороших семьянинов».

Политика Мэри заключалась в том, чтобы отвечать на все комментарии. В следующем выпуске «Дейли таймс» цитировались ее слова о том, что хорошие они отцы и мужья или плохие – совершенно не важно, а важно то, что как детективы они ни на что не годятся. «Я не хочу слышать о личной жизни всех этих людей. Мне-то что с того?»

Убежденная, что в округе Джефферсон нет правосудия, она написала губернатору Нельсону Рокфеллеру:

«Я мать десятилетнего Джека Оуэна Блейка, который был убит Артуром Шоукроссом. Жители города Уотертаун в штате Нью-Йорк и моя семья огорчены и возмущены отсутствием помощи со стороны нашего полицейского управления.

В день исчезновения моего сына мы позвонили в полицию, чтобы она помогла нам найти Джека, но, не получив помощи, мы с тех пор живем в кошмаре. Артур Шоукросс признался, что он – последний, кто был с Джеком. Ранее его условно-досрочно освободили из тюрьмы „Аттика“. Полиция даже не задержала его для допроса. Вместо этого они предлагают моему мужу и мне пройти тест на детекторе лжи – через четыре месяца после того, как назвали нас жалобщиками.

Тот же человек убил маленькую восьмилетнюю девочку. Карен Энн Хилл была изнасилована и убита, а ведь одному Богу известно, что пришлось претерпеть Джеку от рук Артура Шоукросса. Мы считаем, что должно пройти новое расследование с большим жюри, а полицейское управление Уотертауна в штате Нью-Йорк должно оказать нам соответствующую помощь».

Услышав об этом письме, окружной прокурор Маккласки поспешно опубликовал собственное заявление.

«Более чем через восемь часов после того, как мальчик впервые вышел из дома, двое сотрудников полиции Уотертауна всю ночь занимались его поисками. На следующий день, 8 мая, городские полицейские потратили на его поиски много часов, а затем продолжили эту работу 9-го и 10-го числа. Детективы шерифа и полиция штата Нью-Йорк провели обыски 9 и 10 мая. Шоукросс был допрошен 7, 8, 11 мая и в разное время после этого сотрудниками городского управления полиции. Однако поскольку никаких доказательств какого-либо преступления обнаружено не было и сам он ни в чем не признался, полиция оказалась в тупике».

Ответ Маккласки был проигнорирован общественностью и средствами массовой информации. Они хотели услышать другое. Мэри стала общепризнанной героиней, символом слабых и угнетенных, и она решила заставить городские власти поплатиться за все унижения, которым она, Лоутоны и Блейки подверглись за тридцать семь лет ее жизни. Ее претензии и встречные нападки, некоторые реальные, некоторые преувеличенные, посредством СМИ становились публичными, и люди с неослабевающим интересом следили за этой игрой страстей на севере штата Нью-Йорк.

В разгар медийной бури другая скорбящая мать попыталась успокоить общественность в открытом письме ведущему новостей Уотертауна. «Ни для миссис Блейк, ни для меня никто уже не сможет ничего сделать, – писала Хелен Хилл из своего дома в Рочестере, – кроме как одарить нас пониманием и дружелюбием».

Скорбящая женщина вспоминала свой шок в ночь убийства: «Я не могла поверить, что это случилось с моей Карен… это была ошибка… Бог не поступил бы с ней так… только не с моей Карен, которая так сильно любила жизнь, которая хотела вырасти, стать кинозвездой и выйти замуж за Тома Джонса».

«Теперь, – писала она, – пришло время прекратить все эти злобные пересуды и сплетни. Разве и так мало сердец разбито? Здравый смысл подсказывает мне, что если бы управлению полиции было на что опереться, мистер Шоукросс был бы задержан и допрошен [когда исчез Джек Блейк]. Пусть все поймут, что я никоим образом не выражаю недовольства мистером Маккласки или управлением полиции… Прекратите все эти злобные пересуды и сплетни!»

Но шум не утихал. На специальном заседании городского совета, которое транслировалось в прямом эфире местной радиостанции WNCQ-FM, сторонники Мэри Блейк осыпали ее вопросами. Отвечала она так горячо, с такой страстью, что глава городской администрации Рональд Форбс взял микрофон и попытался успокоить толпу. Он заявил с полной уверенностью, что управление полиции сделало все возможное по делу Блейка, и добавил:

– У меня нет причин полагать, что поиски не были проведены самым тщательным образом.

Голосом, который напоминал работающую пескоструйную машину и который она обычно приберегала для семейных разборок, Мэри выразила свое несогласие с его словами.

– Как так получилось, что на поиски моего Джека был назначен только один человек? – спросила она, и репортер «Дейли таймс» записал ее слова.

Погрозив пальцем мэру Теодору Рэнду, Мэри закричала:

– Я разговаривала с вами по телефону! Вы сказали мне, что отправите полицейских в Пул-Вудс на поиски моего сына. А отправили одного – мистера Муни.

Зрители с одобрением зашумели. Мэри, как опытная театральная артистка, дождалась тишины.

– Я не думаю, что у мэрии есть только один полицейский, потому что когда пропала Карен Хилл, ко мне во двор вломились около двадцати человек. Конечно же, ее там не было, потому что я уже обыскала свой двор.

– Мэм, – терпеливо ответил мэр, – когда вы позвонили мне, я позвонил в управление полиции. С того дня, и я совершенно в этом убежден, все офицеры полицейского управления Уотертауна делали все, что в их силах.

– Я не видела ни одного из них, – ответила Мэри. – Я сама была в лесу и видела там только мистера Муни, который обошел лес меньше чем за час! Никого он не мог найти.

Перед окончанием сеанса она нанесла последний удар по ненавистным «свиномазым». Придав невинное выражение своему круглому лицу, она любезно сказала:

– Я хотела бы знать, не могли бы вы, члены городского совета, получить из управления полиции фотографию моего сына, которую я передала им седьмого мая.

Мэр Рэнд заметно смутился.

– Будет сделано, – пообещал он.

«Дейли таймс» потребовала «полного и всестороннего расследования» этого дела – редкий пример давления со стороны одного республиканского института на другой. Петиции с 758 подписями поступили в офисы генерального прокурора Нью-Йорка Луиса Лефковица и генерального прокурора США Ричарда Клейндинста, но оба ведомства вежливо отказались рассматривать их, поскольку это не входило в их юрисдикцию.

Глава городской администрации Форбс потребовал представить дополнительные показания под присягой, в том числе от разгневанного Кубински, и подготовил на их основании конфиденциальный отчет. Член городского совета заявил, что документ полностью оправдывает чиновников, однако его так и не обнародовали.

Оправданный после всех обвинений (или нет) окружной прокурор Уильям Маккласки продолжал сполна расплачиваться за свои действия в рамках расследования того дела. По истечении срока полномочий он согласился на временное назначение окружным судьей, затем баллотировался на полный срок и проиграл.

– Сделка о признании вины – вот в чем причина, – печально объяснил он. – Против меня выступил городской судья, который каждое из своих выступлений заканчивал словами: «Изберите судью Инглхарта, и вы будете лучше спать этой ночью». Такие послания действуют на уровне подсознания. Они внушают слушателям, что я подвел общество. Но любой, кто разбирается в уголовном праве, знает, что я не виноват.

Имя Маккласки пользовалось уважением в политических кругах Джефферсон, но отношение к нему у общественности было таким же, как и к Кубински: люди считали, что он нежничал с детоубийцей. Бывший окружной прокурор продолжал подчеркивать, что сделка о признании вины предшествовала признаниям, что без этой сделки штат не смог бы связать Шоукросса с мертвым мальчиком и имел бы проблемы с оказательствами в крайне слабом деле Карен Хилл.

– Реакция людей буквально шокировала меня, – признался позже Маккласки. – По правде говоря, я думаю, что воспользовался неопытностью Пола Дирдорфа, заставив его признать вину своего клиента в непредумышленном убийстве. Если бы мы обратились в суд, Шоукросс был бы оправдан. Он бы вышел и стал убивать других детей. Этот человек был педофилом и убийцей, и он не собирался меняться. Я считал, что проделал хорошую работу, посадив его за решетку на двадцать пять лет.

Но превратности и сложности этого дела были плохо поняты разгневанными горожанами. Проиграв гонку за пост окружного судьи, Маккласки потихоньку вернулся к частной практике[10].

12.

В стенах «Аттики» Артур Шоукросс продолжил жить по уже сложившейся модели, чем ставил в тупик экспертов. Два психиатра, Дж. О. Кэрролл и Джозеф Лопошко, не обнаружили в нем ничего особенного, кроме «признаков расстройства личности». Они охарактеризовали его следующим образом: «легко идет на контакт, хорошо ориентируется, дискретные нарушения в моделях мышления не замечены, в общении любезен, коммуникабелен, но впадает в тревожное состояние, насторожен, есть признаки депрессии в легкой стадии… Воспринимает юмор, но признается, что подумывал о самоубийстве… Наличие бредовых идей отрицает».

Убийца, как типичный социопат, не проявлял никаких признаков вины или раскаяния.

Вместе с тем психиатры отметили, что заключенный «полностью озабочен собой и наказанием, которое ему предстоит вынести, и, по-видимому, не испытывает угрызений совести». Они также добавили, что «проведение психотерапии затруднено из-за очевидной умственной отсталости и слабого суперэго».

Ему назначили ежедневный прием либриума – десять миллиграммов.

13. Хелен Хилл

Мне позвонил журналист.

– Хелен, – сказал он, – я слышал, что Шоукросса избили. Он в тюремной больнице.

Еще сказал, что заключенные ненавидят детоубийц, и в «Аттике» каждый хочет отметиться, напав на него.

Ближе к концу ноября я прочитала, что его перевели в тюрьму «Грин-Хейвен» из-за информации о том, что в «Аттике» якобы обнаружился родственник одной из жертв, и ситуация могла стать слишком взрывоопасной. Но ни у Блейков, ни у меня никаких родственников в «Аттике» не было. Думаю, департамент исправительных учреждений просто не хотел рисковать. Годом ранее в «Аттике» случился большой бунт, погибло сорок человек, и еще один возможный нарушитель спокойствия был им совсем ни к чему.

Не знаю, что на меня нашло, но я решила остаться в Уотертауне навсегда. Хотела чувствовать себя ближе к Карен, потому что там в последний раз видела ее живой. Это просто безумие! Если я хотела быть ближе к дочери, мне следовало остаться в Рочестере, где она похоронена.

Отец Дост снял дешевую квартиру с двумя спальнями на Мейвуд-террис. Я скопила немного денег, еще мой бывший муж платил алименты, так что мы не испытывали финансовых проблем. Я отдала детей в школы Уотертауна; им было тяжело, но, наверное, боль так поглотила меня, что я этого не замечала.

Я постоянно винила себя за то, что решила вымыть голову в тот день. «Неужели Карен убили из-за моего глупого тщеславия?» – снова и снова спрашивала я себя. Я перебирала длинный список «если бы»: если бы только я не держала голову под краном так долго… если бы только я не потратила столько времени на то, чтобы накрутить волосы на бигуди… если бы только я чаще смотрела в окно… если бы…

Ночью я задавала себе вопросы: «Почему ты не привела ее в дом, пока мыла голову? Зачем ты вообще притащила ее в Уотертаун? Что ты за мать такая?»

Я не могла спать. В волосах у меня появилась седая прядь шириной сантиметра четыре. Мне было тридцать пять, и у меня прекратились месячные. Я похудела со ста пятнадцати до восьмидесяти девяти килограммов, но так раздулась, что выглядела беременной.

Однажды я прочитала, что несколько стаканчиков горячительного перед сном помогают страдающим бессонницей. Но выпивка никогда не привлекала меня из-за отца-алкоголика. И я не могла пойти в бар одна.

Отец Дост зашел навестить меня однажды, и я как-то импульсивно сказала ему:

– Не могли бы вы пригласить меня выпить? Мне отчаянно нужно немного поспать, и я слышала, что это помогает.

– С удовольствием! – ответил он со своим французским акцентом.

Он повел меня в зал для боулинга. Я заказала джин с тоником, а он – джин со льдом, и все присутствующие уставились на священника и рыжеволосую женщину. Я выпила еще один бокал и пошла домой. Проспала я после этого два часа.

Часть пятая

Тяжелый труд

1

Меня отправили в тюрьму на срок от 0 до 25 лет. Первые 8 лет из них были трудными.

Артур Шоукросс

В исправительном учреждении строгого режима «Грин-Хейвен» в городе Стормвилл, расположенном в 72 километрах к северу от Нью-Йорка, на узком холмистом участке между рекой Гудзон и границей Коннектикута, Артура Шоукросса быстро сочли душевнобольным. Охранники докладывали, что с ним можно вести обычный разговор, но на «чердаке» у него определенно что-то было не так.

Он не проявлял интереса к работе, предпочитая заниматься живописью на стекле. Время от времени он сползал на пол и терял сознание. «Боль в груди», – такая запись есть в его личном деле, и сделана она в декабре, через шесть недель после перевода из «Аттики» ради его собственной безопасности. «Потерял сознание».

Четыре дня спустя в другой записи сказано: «Боль в правой части грудной клетки – обнаружен на этаже блока В. Прописано: демерол, вистарил, донатол, далман. Диагноз: миозит мышц правой стороны».

Циничные охранники заподозрили притворство. Одна из записей гласит: «Заключенный, похоже, чудесным образом выздоровел после того, как его доставили в больницу на носилках, после всего устроенного им переполоха». Другие подозревали у него детскую потребность во внимании.

После дополнительных психиатрических обследований ему был поставлен диагноз «опасный педофил-шизофреник», страдающий «поведенческим расстройством, характеризующимся взрывными вспышками гнева и/или насилия». Было также отмечено, что в депрессивном состоянии он слышит голоса, предается фантазиям «как источнику удовлетворения» и имеет «орально-эротическую фиксацию с потребностью в материнской защите».

Заключенному, казалось, наскучили попытки разобраться в себе, и он был совершенно равнодушен к двум своим юным жертвам. После того как комиссия по условно-досрочному освобождению установила для него минимальный срок в пять лет, он продолжал демонстрировать то же равнодушие и эмоциональную холодность, которая заставляла более ранних диагностов определять его как типичного эгоцентричного социопата. Но время от времени он утверждал, что расстроен и даже подавлен своими преступлениями. Психотерапевты не знали, чему верить.

Один из первых экспертов отметил, что заключенный «просит помощи в понимании того, почему он это сделал». Тот же эксперт предложил тюремным врачам протестировать Шоукросса на «возможное органическое поражение». Это был ранний намек на то, что его загадочное поведение может иметь физические причины. Последующее обследование не выявило никаких неврологических нарушений. Шоукросса охарактеризовали как «нормального психопатического индивида», то есть вменяемого, но страдающего поведенческими дефектами, включая отсутствие совести и эмпатии. Этот диагноз подходил половине заключенных в «Грин-Хейвене» и некоторым охранникам тюрьмы.

В течение первых нескольких месяцев за Шоукроссом пристально наблюдали как для его собственной безопасности, так и для защиты окружающих. Насильники, доносчики и бывшие полицейские находились в самом низу иерархии из 2050 заключенных мужского пола, но для детоубийц там существовала особая преисподняя. При въезде в «Грин-Хейвен» ему посоветовали не высовываться, держать рот на замке и никогда не обсуждать свои преступления. Но прошло совсем немного времени, и все тайное стало явным. В январе 1973 года, через два месяца после перевода из «Аттики», в тюрьме появилась статья из «Фронт пейдж детектив» под заголовком «Труп Карен был ключом к могиле Джеки». Текст сопровождали две безошибочно узнаваемые фотографии убийцы.

Месяц спустя в печать вышел номер «Тру детектив» со статьей под названием «„Друг“ детей был убийцей». Фотография Шоукросса соседствовала там с подстрекательским снимком бедной Карен Хилл, лежащей лицом вниз в грязи под мостом на Перл-стрит. Забота о чувствах особо щепетильных читателей проявилась в том, что редакция заретушировала ее голые ягодицы.

Прошел слух, что детоубийцу собираются изнасиловать. Шоукросса предупредили об этом, и в тюремном досье появилась запись: «Расстроен, плачет». Эта угроза напугала его так, что на следующий день он отказался присутствовать на обычной встрече с комиссией по условно-досрочному освобождению. После приказа выйти из камеры он укусил двух охранников, порезал еще одного острым предметом, разбрызгал краски по стене и поджег постель. Десять надзирателей сгребли его в охапку и отнесли в лазарет. Сначала он вроде бы присмирел, но когда снова начал бушевать, его пристегнули ремнями к каталке и накачали торазином.

Три дня спустя, когда двое охранников подошли к его камере, Шоукросс закричал:

– Убирайтесь! Убью обоих. Подождите, пока я выйду. Я убью вас обоих! – Не в первый уже раз он разорвал свои вещи и устроил поджог. На этот раз его успокоили с помощью валиума.

В блоке защиты А-1, где содержался сорок один человек, постепенно восстанавливался порядок, и только Шоукросс оставался проблемой. В январе 1974 года он продемонстрировал свое давнее неприятие терапии, отказавшись присутствовать на беседе с психиатром. Он жаловался на частые головные боли, и ему назначили дарвосет, сильное обезболивающее.

Первоначальная враждебность к нему со стороны других заключенных если и смягчалась, то почти незаметно. Всякий раз, когда он выходил из своей камеры, его встречали плевками и свистом, закидывали всем, что попадалось под руку. Второго сентября 1974 года его втянули в драку, из-за чего он потерял некоторые привилегии, а после еще одной стычки неделю спустя в его личном деле была сделана следующая запись: «Порез на кадыке и правом глазу, ушиб верхней губы и лба».

Но Шоукросс был силен и крепко сложен, так что к тому времени, когда он отсидел три года своего заключения, прежняя вендетта свелась к обзывательствам и рукоприкладству. Большую часть времени он оставался в изоляции от других заключенных. В тюрьме находилось девятьсот убийц, некоторые из них отбывали пожизненное заключение без возможности условно-досрочного освобождения, так что любой из них мог убить другого заключенного, не получив за это ни одного лишнего дня. Шоукросс был вынужден искать общения в других местах.

2. Артур Шоукросс

У меня был секс в тюрьме с женщиной [сотрудницей]. И при этом никаких проблем с оргазмом. Она была крепкого сложения и старше меня. Это было великолепно.

Может быть, потому, что когда я это делал, то очень спешил закончить и убраться оттуда. Я не хотел, чтобы меня обнаружили… Она рассказывала мне о своей семейной жизни, и я просто разговаривал с ней и гладил по голове. Потом я похлопал ее по плечу, и она заплакала. Она обнимала меня и плакала. Так все и началось.

3. Пенни Шербино

Я не могла добраться до «Грин-Хейвена» – у меня не было ни денег, ни машины. По телефону он сказал:

– Пожалуйста, Пенни, я умоляю тебя поверить мне. Как кто-то мог подумать, что я обижу ребенка?

Потом он заплакал, совсем по-детски. Разве так может вести себя тот, кто убивал голыми руками?

Я просто выбросила из головы мысль о том, что он виноват. Мне еще нужно было растить двоих собственных детей. Я верила, что Арт отсидит свой срок, выйдет на свободу, и мы продолжим с того места, где остановились. Но мне было тяжело. Бывало, я лежала в постели и думала о том, что вышла замуж за худшего из подонков. Что там, в тюрьме, его могут убить в любой момент.

Мы переписывались в течение трех или четырех лет. Потом он перестал писать. А еще через какое-то время я получила наконец письмо, от которого меня чуть не стошнило. Он прямо признался в убийстве двух детей – написал об этом своей собственной рукой! И даже не выразил сожаления. Он сказал мне, что я – единственная, кто по глупости считает его невиновным.

Я написала в ответ, что он – отвратительный тупой сукин сын, и надеюсь, что он умрет. Мне приятно было написать ему: «Пошел на хер…»

Из-за него у меня мозги пошли набекрень. Я не могла из-за него ходить на свидания. Кем может оказаться следующий парень? Убийцей с топором? Я почти не выходила из дома.

Когда он подал на развод из-за «жестокого и бесчеловечного обращения» – можете поверить в такую наглость? – мои родители разозлились на меня за то, что я сдалась и подписала бумаги. Я сказала:

– Это большая и наглая ложь. Я хочу выбраться из этой передряги любым возможным способом и готова ради этого на все.

Он сказал, что хочет развестись, потому что переписывается с помощницей медсестры в округе Делавэр и собирается жениться на ней, когда выйдет на свободу. «Бедная женщина, – подумала я, – сколько всего я могла бы ей рассказать!» Но я промолчала и постаралась забыть о нем. Теперь он стал просто темной тучей в моем прошлом.

4. Мэри Блейк

Шоукросса посадили, но наша жизнь от этого не изменилась. Большой Пит пил больше, чем всегда, а дети попадали в неприятности один за другим – пьянство, наркотики, хулиганство, домогательства – чего только не было. Иногда им прилетало по заслугам, но по большей части свиномазые подставляли их. Копы так и не простили нам того, что мы написали в газеты. Они даже арестовали меня за мелкую кражу в универмаге «Николс» на Арсенал-стрит. Я ничего не взяла, но мне влепили штраф в семьдесят пять долларов.

Однажды Ричи, мой старший сын, подрался с какими-то парнями возле бара по соседству. Я услышала об этом и побежала туда. Какой-то коп кричал:

– Ну же, Ричи, где нож?

– Какой нож? – спросила я. – У него нет никакого ножа. Вы, копы, холодное пиво в телефонной будке найти не можете. Вы ни на что не годитесь. А ты вот только и делаешь, что пытаешься залезть в трусики моей дочери.

Он начал кричать в свою полицейскую рацию.

– Да, – сказала я, – тебе будет лучше вызвать подкрепление!

Подошли еще несколько копов, и один из них, должно быть, чувствовал себя виноватым, потому что сказал:

– Миссис Блейк, я хочу, чтобы вы знали, я искал вашего сына три дня, будто он был моим собственным ребенком.

– А кто, черт возьми, сказал, что ты этого не делал?

Тут он вспыхнул, а я схватила его за значок и спросила:

– Скажи, у тебя там правда есть сердце?

А он – мне:

– Вы задержаны, леди. Я отвезу вас в участок.

Он бросил меня на заднее сиденье патрульной машины, а когда привез в участок, спросил:

– Кто-нибудь может внести за вас залог?

– Зачем? – сказала я. – Ты ведь меня арестовал. Почему же ты хочешь, чтобы я ушла?

Мой сын Ричи вышел сухим из воды, но я осталась на ночь в тюрьме и заплатила пятнадцать долларов за нарушение общественного порядка. Позже сына отправили в тюрьму за кражу со взломом. Думаю, они решили, что мы поквитались. Что после этого я больше не буду хватать их полицейские значки и называть их в лицо отбросами. Я же сделала вывод, что свиномазых в городе больше, чем Блейков.

Однажды моя сестра Нэнси выглянула из нашего переднего окна и крикнула:

– Мэри, быстрее! Это Джек!

Я выбежала из кухни, но его уже не было. Нэнси сказала, что он смотрел на наш дом, а потом зашел за дерево.

Мы с детьми осмотрели все окрестности, заглянули в переулки и сараи, даже облазили несколько пещер вдоль реки, проверили домики на деревьях и пустые гаражи. Кто-то решил, что надо бы проверить дом старушки Эгнис Томас по соседству с нашим. У нее был кардиостимулятор, и они с Джеком очень дружили – он разгребал для нее снег, подстригал газон и любил захаживать к ней в гости. После того как он пропал, Эгнис наняла несколько человек, и они повесили на столб яркий фонарь, чтобы Джек мог найти дорогу домой. Она горевала по Джеку и сказала мне, что если он действительно умер, то стал самой яркой звездочкой на небе, и там никогда не будет темно.

Как бы то ни было, моя дочь Робин постучала в дверь, но никто не ответил. Робин вошла и увидела, что Эгнис лежит мертвая на полу в гостиной.

Я верю, что Эгнис увидела Джека в тот день, и ее хватил удар. Да, я знаю, что копы нашли какие-то кости и рубашку, но это все можно и подделать. Я подумала, что никто ни разу не показал мне тело Джека. Ни разу. Кто лежал в том гробу на кладбище Норт-Уотертаун? В официальных отчетах не говорилось о деформации стопы. И кроссовки, которые там нашли, выглядели новехонькими, хотя большую часть мая шел дождь, а одежда, пролежи она на открытом воздухе четыре месяца, протухла бы и сгнила. Свиномазые подбросили это все, чтобы люди думали, будто там останки Джека. Зачем они это сделали? Не знаю. Не спрашивайте меня, их спросите.

После того появления Джека, когда его увидела Нэнси, я задумалась о его настоящем отце. Почему он больше не звонит? Может, он забрал Джека и устроил так, чтобы Шоукросс взял вину на себя? Возможности у него на это были. В Уотертауне деньги решали все, а у Боба их хватало с избытком.

Однажды он проезжал мимо, увидел меня, остановился, опустил стекло и спросил:

– Почему ты не навестила меня в больнице?

– О, ты разве был болен?

Он сказал, что был очень болен.

– Прости, Боб, – сказала я. – Я ничего об этом не знала. Но я, скорее всего, все равно бы не пришла к тебе.

Я хотела попросить его рассказать мне правду о нашем сыне, но не смогла произнести об этом ни слова. Он просто уехал, и мне тут было нечего поделать. К тому времени у меня хватало проблем с малышом Питом.

5. Аллен «Пит» Блейк

Мне стало на все насрать. Я думал – у меня забрали моего брата, моего лучшего друга. Я ненавидел копов за то, как они помыкали моей мамой, как легко потом отпустили Шоукросса. Я хотел поквитаться со всеми. Как будто весь город говорил нам: вы, Блейки, бедняки, вы – мошенники, вы – грязь. Вы, Блейки, просто собаки.

Какая-то женщина сделала мне замечание, и я погнался за ней по подъездной дорожке. Она крикнула: «Лучше бы он и тебя отымел в жопу, как твоего брата!» И это была наша соседка! Я ничего не мог с этим поделать. Я был зол на весь мир.

Я начал тайком красть пиво из отцовских запасов. Я крал таблетки и всякую всячину у старших сестер и у брата Ричи. Иногда я забывал принять лекарство от эпилепсии, но никогда не забывал о наркоте. Я подсел еще раньше, чем мне исполнилось десять.

Мама часами смотрела в окно, хотела увидеть Джека на нашей подъездной дорожке. Я хотел сказать: «Эй, мам, я жив! А Джек мертв!»

Однажды я разбил камнем окно в доме. Мама пригнулась как раз вовремя. Потом я разбил еще несколько окон.

Судья Сандерс сказал мне: «Я отправляю тебя в школу для мальчиков на восемнадцать месяцев. Посмотрим, научит ли это тебя чему-нибудь».

Я плюнул в него. Пришлось позвать пятерых сотрудников службы пробации, чтобы надеть на меня наручники. Он был прав насчет школы для мальчиков. Я многому там научился.

6.

Шли месяцы, и фантазия Мэри Блейк о выжившем сыне превратилась в твердое убеждение. «Джек жив, – настаивала она, и ее дети удивленно поднимали брови. – Я видела так много знамений от Господа, но я держу это в себе, потому что мне никто не поверит. Я – мать, и я – экстрасенс».

Логика ее фантазий требовала, чтобы она поверила, будто Артур Шоукросс пострадал от той же системы правосудия, которую она критиковала в течение многих лет.

– Я не думаю, что он убил Джека или Карен. Он не убивал ни его, ни ее, – объясняла Мэри. – Он подлый человек, но зачем называть его убийцей? Все равно что назвать убийцей моего сына, малыша Пита, потому что он становится злым под наркотой. Однажды я сказала ему: «Если ты продолжишь принимать эти наркотики, ты можешь стать таким же, как Шоукросс».

День ото дня Мэри становилась все циничнее. В ее доме полицейских больше не называли свиномазыми; это слово стали считать слишком вежливым для них. Мэри говорила так: «Свинья – это не отбросы, понимаешь? Свинью можно съесть всю, целиком. Я люблю свиней. Но я против законников».

Прошло совсем немного времени, и воровство стало систематическим семейным занятием.

– Одна из моих дочерей приносила краденый кофе, – вспоминала Мэри. – «Тейстерс чойс». И мясо. Я могла бы каждый день есть стейк, если бы захотела. Мои дети воровали на рынке «Пи-энд-Си», уносили краденое в штанах. Иногда их ловили. Малыша Пита часто арестовывали уже с девяти лет. Иногда мои дети воровали в магазинах толпой. Один клал вещи в тележку и подкатывал ее к другому, и они перекладывали вещи под одежду, пока кто-то еще загораживал проход. Господь присматривал за ними, ведь он знал, что если они не украдут, то и не поедят. В то время мы питались по талонам. Моим детям приходилось ходить в краденом. Если бы они этого не делали, их арестовали бы за непристойное обнажение.

Ситуация становилась все хуже. Однажды ночью малыш Пит пришел домой пьяный.

– Мам, – сказал он, – вот тебе тридцать баксов.

– Где ты их взял? – спросила Мэри и заметила кровь на его кроссовках. – Господи, что случилось?

Заплетающимся языком малыш Пит рассказал, как украл упаковку пива и бумажник у старика, которого ударил на улице палкой.

Первой мыслью Мэри было вызвать полицию, но она сказала себе: «Копы никогда ничего для меня не делали. Они повесят все на Пита, а ведь он этого не хотел. Посмотрите на него! Бедный ребенок просто напился».

Газета «Уотертаун дейли таймс» упомянула об этом нападении, было объявлено небольшое вознаграждение.

– Я никогда никому ничего не рассказывала, – призналась Мэри много лет спустя. – Я ненавидела законников. Почему я должна сдавать им своего сына? Если говоришь правду, толку от этого никакого. Если лжешь, тебе верят. Да и потом, это не имело значения. Тот старик позже сам умер от пневмонии.

7. Хелен Хилл

В конце концов я и дети перебрались обратно в Рочестер. Я скучала по маме и остальным родственникам. Когда мы вернулись домой, я каждый день навещала могилу Карен. Я смотрела на ангела на ее надгробной плите и разговаривала с ней. Я больше не хотела уезжать от нее.

Однажды ночью она пришла ко мне, одетая в свое розовое погребальное платье. Она шла, раскинув руки, и кричала: «Мамочка, мамочка, иди сюда!»

Я подумала: «Боже мой, она дома!»

– Карен, мамочка здесь, – сказала я и пошла к ней навстречу, но она стала пятиться. – Карен, перестань. Стой спокойно, милая! Я не могу до тебя дойти.

Потом я проснулась.

Говорят, время лечит, но мне становилось только хуже. Я не могла управлять своей жизнью, не могла делать самые элементарные вещи. Я убегала с рынка в слезах. Плакала, когда смотрела кино. Я больше не была семейным клоуном. Я плакала и не могла остановиться, не могла взять себя в руки. Это было несправедливо по отношению к моим детям и ко всем остальным.

Я решила покончить с собой, но не могла придумать, как это сделать. У меня еще оставалось что-то от былого тщеславия, и я говорила себе: «Не делай ничего, что изуродует тебя. Ты должна лежать в гробу красивой. Не калечь себя, не прыгай с моста».

Я взяла таблетки у нескольких врачей и однажды ночью, пересчитав их, решила, что мне хватит. Я попросила сестру и шурина приехать, чтобы попрощаться с ними. Гэри вошел и сказал:

– Хелен, ты неважно выглядишь. Тебе нужно перестать ходить на могилу каждый день.

Я сломалась и напрочь забыла о своем плане.

– Мне нужна помощь, – сказала я. – Вам лучше отвезти меня в больницу.

В психиатрическом отделении было так много неуравновешенных людей, что я боялась выходить из палаты. У меня были долгие беседы с психотерапевтами о моем горе, и это лечение спасло мне жизнь. Когда я вернулась домой через месяц, я уже знала, что справлюсь.

Но я по-прежнему не могла видеть людей. Каждый день после работы я спешила домой. Я думала, что если буду в своей квартире и моя дверь будет закрыта, никто не сможет прикоснуться ко мне, никто не сможет сделать мне больно. Я смогла выжить, но боль так и не прошла. Окружающие говорили, что мне следует обратиться к психологу, но я не хотела этого делать.

Потом начались мигрени. Моя семья посоветовала обратиться к неврологу, но я подумала, какой в этом толк? Мне нужно было привести ее в дом, если я собиралась вымыть голову. Я думала, кричала она мне или нет. Почему я ее не слышала? Может быть, сушилка работала слишком громко?

Друзья посоветовали мне перестать наказывать себя. Они звонили, передавали свежую информацию о лечении головных болей, о новейших методах, но я не слушала. Я не принимала лекарств. Я решила, что это мое наказание.

8.

В «Грин-Хейвене» Артур Шоукросс устроился основательно. Здесь его наказывали за хранение контрабанды, кражу продуктов питания, драки, беготню по коридору, громкие разговоры по ночам, но это были незначительные правонарушения, которые, растянувшись на несколько лет, не повлияли на общую оценку его поведения. Он продолжал сопротивляться психотерапии и отказался записаться в тюремную программу для преступников, совершивших половое преступление. Некоторые из его психотерапевтов считали, что он не способен осознавать свое поведение, другие же пришли к выводу, что он слишком упрям, чтобы пытаться это сделать.

«У нас недостаточно информации из первых рук о его дезадаптивном поведении, начиная с раннего подросткового возраста, – констатировал психолог Майкл Бочча в начале четвертого года тюремного заключения Шоукросса. – Три развода, отсутствие жизненных целей…»

Как и большинство других экспертов, Бочча обратил внимание на некоторые странные противоречия: «Он говорит нам, что заслуживает большего наказания, чем получил за свои преступления, тяжесть которых по-прежнему преуменьшает». Несмотря на стойкое сопротивление убийцы и его «неполную искренность в разрешении глубоко укоренившихся внутрипсихических и межличностных конфликтов», Бочча рекомендовал обратиться к психологу-консультанту или перевести заключенного в учреждение, где ему будет доступна интенсивная терапия.

Полгода спустя, 27 мая 1977 года, психотерапевт отметил в досье Шоукросса: «Не хочет посещать групповую терапию… Испытывает сильный стыд и раскаяние в содеянном [с Карен Хилл] и не считает, что готов или заслуживает освобождения. Нравится жизнь в институциональной среде…» Психотерапевт также сообщил, что Шоукросс страдает депрессией из-за убийства и видит Карен Энн Хилл в ночных кошмарах.

Другому представителю тюремной администрации тридцатидвухлетний заключенный сказал, что не знает, почему убил двух детей, но «меня сейчас не должно было быть в живых». Офицер отметил, что условно-досрочное освобождение может быть сопряжено с риском и назначил еще одну психиатрическую экспертизу. Доктор повторил более ранний диагноз: «Антисоциальное расстройство личности [социопат] и шизоидное расстройство личности… психосексуальные конфликты».

После пяти лет тюремного заключения Шоукросс, казалось, приспособился к роли одиночки в тюремном блоке. «…склонен к упрощенным, по-детски неглубоким отношениям, – писал еще один психотерапевт в 1977 году. – Большую часть времени проводит в одиночестве. Не способен устанавливать отношения со сверстниками, но проявляет большое доверие к официальным лицам».

Его попытки добиться условно-досрочного освобождения обычно отклонялись. Всякий раз перед заседанием комиссии по условно-досрочному освобождению газета «Уотертаун дейли таймс» предупреждала жителей округа Джефферсон о «возможном освобождении Шоукросса», и в «Грин-Хейвен» приходили гневные письма. Дэвид К. Ноултон из «Ноултон спешлти пейперс» напомнил властям о совершенных Шоукроссом поджогах, включая пожар на заводе на Фэктори-стрит, причинивший убытки в размере 280 000 долларов. Столь же откровенно высказывались различные окружные прокуроры округа Джефферсон, начиная с Джона Ф. Бастиана в 1976 году. Преемник Бастиана, Ли Клэри, написал: «Если этот человек будет освобожден, ни у кого в округе не останется веры в систему уголовного правосудия».

Отдел по условно-досрочному освобождению штата Нью-Йорк согласился с этим мнением. «Освобождение этого человека и его возвращение в общество сейчас, учитывая отсутствие у осужденного изменений в поведении, может привести к убийству еще нескольких детей», – писал офицер по условно-досрочному освобождению в 1977 году. Четыре года спустя офицер по надзору по имени Томас Коннолли провел «приятное», по его словам, интервью с Шоукроссом и сообщил комиссии свое мнение: «В настоящее время категорически против условно-досрочного освобождения… Заключенный явно опасен и способен на ужасные преступления».

Даже, казалось бы, освоившись в тюремных условиях, Шоукросс оставался изгоем. Администрация исправительного учреждения отметила, что он переписывается с двумя своими сестрами, Донной и Джинни, матерью Бетти и подругой по переписке в округе Делавэр, но с младшим братом Джеймсом и отцом, бывшим морским пехотинцем Артуром Гаем Шоукроссом, практически не общается[11].

Примерно раз в месяц он разговаривал с матерью по телефону, описывая тюремную жизнь в выражениях, которые иногда казались неуместными («Полицейские застукали двух парней за этим занятием прошлой ночью»). Бетти Шоукросс была настолько подавлена преступлениями своего сына, что редко выходила за пределы Шоукросс-Корнерс и своим родственникам говорила, что ее определенно не интересует сексуальная жизнь мужчин за колючей проволокой.

Время от времени мать отправляла по почте посылку и добросовестно пересылала сыну ежемесячный чек по нетрудоспособности из Министерства здравоохранения. «Он такой же, как всегда, – разочарованно призналась она подруге. – То, как он говорит, то, о чем он говорит, – совершенно не изменилось».

Какое-то время он говорил своей матери, что подумывает стать верующим, но вскоре оставил эту тему. Затем намекнул, что женился в тюрьме, но один из родственников проверил эту информацию и сообщил, что это всего лишь очередная выдумка. Никто из родителей ни разу его не навестил.

Отбыв половину срока, Шоукросс начал пользоваться тюремными возможностями. Бросив школу после девятого класса, он лишь теперь получил диплом об окончании средней школы, а потом и сертификат класса «В» по окончании курса садоводства от Университета штата Пенсильвания. Также Шоукросс получил свидетельство столяра и в разное время работал слесарем, мастером по ремонту наушников, поваром, садовником, дворником, клерком и мастером-электриком. Психотерапевты отмечали, что он время от времени читает научно-популярную книгу и продолжает совершенствовать свое мастерство в рисовании по стеклу.

Впервые в его тюремных документах появилось неожиданное слово «старательный». Советник по исправительным учреждениям Уильям Ф. Хатчинсон писал: «Более расположен и открыт в отношении к другим людям, завоевал уважение сотрудников благодаря скромному поведению и добросовестному выполнению предписанных обязанностей».

Инспектор по имени Джон Бичи сообщал: «Он не из тех парней, которые устраивают беспорядки или что-то в этом роде. Люди такого типа обычно ведут себя здесь очень тихо».

Но какого именно типа был этот человек, который голыми руками убил двоих детей и, казалось, умел контролировать эмоциональные импульсы не лучше барракуды? Год за годом бихевиористы приступали к анализу личности убийцы и получали неизменно разочаровывающие результаты. Как и в большинстве тюрем, психиатрическая экспертиза и терапия были представлены здесь на самом низком уровне, и это обстоятельство, по-видимому, не вызывало недовольства у заключенного. Во время диагностических интервью он движением головы отвечал «да» или «нет» или складывал руки на животе и молчал. Иногда он дремал или игнорировал спрашивающего, так же как игнорировал других. В редких порывах разговорчивости он преуменьшал серьезность своих преступлений или намекал на то, что находился во власти неконтролируемых импульсов. Чаще всего он просто не хотел об этом говорить.

Его долгая и задокументированная история «обмороков» привлекла внимание врачей, но исследования показали, что мозг и нервная система в полном порядке. В период пребывания в «Аттике» ему поставили диагноз «обмороки» (остановка дыхания и кровообращения) и в его личном деле часто появлялись пометки: «потерял сознание», «найден на полу», «упал в обморок», «головокружение», «падение с лестницы». Психотерапевты задавались вопросом, не были ли эти случаи инсценированными.

В «Грин-Хейвене» этот вопрос про убийцу остался без ответа, как и многие другие. Казалось, он старел быстрее, чем его товарищи по заключению: в возрасте тридцати пяти лет его темно-каштановые волосы начали седеть, он раздался в поясе, плечи резко поникли, как будто лишний вес тянул их вниз. Тюремные задиры усвоили, что он сохранил былую силу, но его мышцы, казалось, были уже не такими упругими. Кожа вокруг зеленых глаз начала покрываться морщинками. Он жаловался на боли в животе, депрессию, перепады настроения, головные боли, другие недомогания. Были ли эти жалобы искренними, или он просто искал внимания? Никто не мог сказать наверняка.

В одном интервью он бессвязно рассказывал о том времени, когда ему было семь или восемь лет и его мать «обнаружила письмо от любовницы отца из Австралии». Далее в отчете говорилось: «С этого момента мать никогда не позволяла его отцу чувствовать себя главой семьи. Заключенный сказал, что в течение многих лет его мать ругалась на отца, обливала его кофе, всячески оскорбляла. Заключенный отметил, что его мать занималась хозяйством, а отец просто приносил домой деньги и не обращал внимания на детей».

Позже психиатр сообщил: «Он заявил, что у него было очень несчастливое детство, потому что его родители постоянно ссорились. Он был одинок, чувствовал себя в семье нелюбимым и нежеланным».

В качестве оправдания убийства двух детей эти объяснения казались недостаточными и банальными. Психотерапевты привыкли слышать, как заключенные обвиняют своих родителей в совершенных ими преступлениях, и мало кто воспринимал жалобы Шоукросса всерьез.

Воспоминания, в которых он пытался оправдать совершенные преступления, были неискренни и полны упущений. Сначала он говорил, что ничего не помнит, позже проявил некоторое раскаяние, но отказался говорить о деталях. Видя, что его неохотные признания не производят впечатления на тюремные власти, он «признал, что совершил преступление [Хилл], и больше не притворялся, что потерял сознание или не помнит деталей, – говорилось в очередном отчете. – Заключенный утверждает, что он полностью понимает, что произошло при совершении преступления в отношении Карен Хилл».

Новая, расширенная версия выглядела в описании психолога так: «Утверждает, что справлял нужду и, когда появилась девочка, испугался, что это может быть сочтено как нарушение условий УДО». Вместе с тем признается, что был под железным мостом и «думал о сексе». Эксперт отметил, что заключенный «все еще отрицает, что помнит о своих действиях в отношении девочки после того, как схватил ее».

Заключенный рассказал немного больше, отвечая на вопросы членов комиссии по условно-досрочному освобождению. Он сказал, что «пошел в туалет» под мостом, когда «появилась эта девочка, и я испугался из-за УДО. После этого все пошло наперекосяк… Я испугался, схватил ее и уже не понимал, что делаю».

Ему велели в деталях описать, как он убил ребенка. Шоукросс утверждал, что ничего не помнит. Он ни словом не обмолвился о кролике, которого несла Карен Хилл, не сообщил никаких подробностей того, как заманил ее к себе, и настаивал на том, что понятия не имеет, как она подверглась изнасилованию и содомии.

Его рассказы об убийстве Блейка были более последовательными, но столь же краткими в подробностях. Он постоянно повторял урезанную версию, которая, как хорошо знали детектив Чарльз Кубински и другие представители правоохранительных органов Уотертауна, была ложной: «Этот парень продолжал следить за мной. Я ударил его. Он врезался в дерево и упал. Я пошел дальше». Поскольку дело не рассматривалось в суде и никто не давал показаний об этом ужасающем преступлении, тюремные чиновники не знали о его прежнем влечении к Джеку Блейку и попытках выманить ребенка из дома. Они также не знали, что перед убийством с мальчика была снята одежда. В результате никаких неловких вопросов об этом задано не было.

На допросах Шоукросс рассказал, что занимался оральным сексом со своей сестрой Джин. Иногда он называл эти случаи реальными, а иногда – фантазиями. Временные рамки варьировались от собеседования к собеседованию. Психотерапевтам эта история представлялась импровизацией. Один из них отметил: «Остается неясным, имела ли место сексуальная близость на самом деле».

На слушаниях комиссии по условно-досрочному освобождению в 1979 году он хитро отвел от себя любое возможное обвинение, заявив, что «да, к этому шло, но я сказал ей „нет“». Казалось, его совершенно не заботит репутация сестры, которую, по его утверждению, он любил больше, чем любого другого родственника.

Комиссия по условно-досрочному освобождению в очередной раз дала отрицательную рекомендацию. Шоукросс быстро улучшил свой имидж, обратившись за психиатрической помощью и присоединившись к терапевтической группе, но на сеансах упорно молчал. Как обычно, вину за фактическое неучастие во взаимодействии он возложил на других.

9. Артур Шоукросс (интервью с психиатром)

Вопрос: Вы проходили в «Грин-Хейвене» курс терапии психического расстройства?

Ответ: Нет, не проходил.

Вопрос: Но вы обращались к психиатрам и психотерапевтам…

Ответ: Я пришел к психиатру, и он заснул прямо при мне.

Вопрос: Правда?

Ответ: Да. Потом его уволили, а меня отправили на групповую терапию. Пришлось порезать заключенного в блоке, во дворе, лезвием бритвы, потому что он вышел во двор и рассказал людям, что я сделал.

Вопрос: Зачем вам нужно было его резать?

Ответ: Там в кругу было тридцать парней… это групповая терапия. Когда я туда пришел, они сказали мне, что у всех них такой же случай, как у меня. На самом деле такого случая не было ни у кого, кроме меня. Когда начались обсуждения, психолог рассказал всем в группе, в чем мое преступление. И тому парню не терпелось выйти во двор и всем рассказать. Ну, вы знаете. Я зашел в блок, а там как раз офицер только что раздал всем по паре новых бритвенных лезвий. Я поднимался, чтобы побриться, а он как раз спускался по лестнице. Я увидел его и спросил: «Зачем ты ходишь и всем рассказываешь?» Он ответил: «Да, рассказываю и расскажу всем». Вот тогда я его и порезал. Прямо через бумагу… прямо по руке.

10.

Неудивительно, что тюремные психиатрические записи Шоукросса представляли собой мешанину интерпретаций и более или менее обоснованных догадок, объединенных страхом и уверенностью в том, что он снова бы начал убивать. Как иронично заметил один из первых экспертов по этому процессу, «в личном деле заключенного имеется несколько неинформативных психиатрических экспертиз». Другие просто разводили руками. Эти специалисты были обучены диагностировать социопатов, шизофреников, маниакально-депрессивных психопатов и другие специфические типы, однако они, казалось, не могли разобраться в хаотичных психических процессах детоубийцы или классифицировать его поведение. Один эксперт предположил, что причина спутанности сознания и порывов ярости заключается в задержке детского развития в сочетании с аддиктивными аномальными сексуальными влечениями; другой указывал на его «педофилические фетиши» и умственную отсталость.

Одна пара экспертов дала более амбициозное объяснение:

Заключенный вырос в семейной ситуации, где принятие мужской идентичности было бы крайне опасным в результате крайне жестокого контроля его матери над отцом.

Заключенный, по-видимому, относится к тому типу людей, которые легко скатываются по нисходящей спирали низкой самооценки и слабой структуры личности, что усугубляет сексуальную гиперстимуляцию.

Вследствие этого заключенный постепенно становится склонным к тому, чтобы выплескивать свои эмоции все более примитивными способами, такими как поджог, инцест, сексуальное насилие или секс с детьми.

Из-за ранней сексуальной стимуляции заключенного и его слабой структуры личности он, по сути, не в состоянии сдерживать свои внутренние побуждения. Для этого заключенного сексуальная стимуляция столь же неконтролируема, как героиновая зависимость для других, но поскольку заключенный воспитывался, по сути, самостоятельно, то его стимуляции, скорее всего, принимают формы примитивного удовлетворения и проявляются, вероятно, таким образом, который будет признан социально неприемлемым.

…Авторы не считают, что заключенный в спокойном состоянии сознательно желал… быть плохим человеком или причинять боль другим. [Однако] заключенный проявил себя как человек крайне необычный, чьи реальные внутренние механизмы, вероятно, полностью находятся за пределами понимания любого из нас…

В 1981 году, на девятом году пребывания в «Грин-Хейвене», Шоукросс улучшил свои ничтожные шансы на условно-досрочное освобождение, согласившись на еженедельные сеансы терапии с психотерапевтом. Он также стал дружелюбнее с охранниками и другими заключенными. Некоторые из них немало удивились, обнаружив, что угрюмый убийца двух детей может смеяться, улыбаться и время от времени обмениваться шутками – даже на свой счет.

Психиатры тоже отметили улучшение. В отчете доктора Исмаила Озьямана о нем говорится так: «Опрятный, чистоплотный, тихий, готовый к сотрудничеству, внимательный, приятный. Никаких вывертов в поведении не обнаружено. Нормальный внешний вид лица и осанка. Самооценка/представление о себе хорошее. Устойчивость к фрустрации в пределах нормы. Абстрактное мышление не пострадало. Никаких галлюцинаций/бреда. Мыслительные процессы логичны, рациональны… Психотические/невротические симптомы не выявлены».

Однако два года спустя его темная сторона вновь проявилась во время очередного заседания комиссии по условно-досрочному освобождению. Психолог Рита Флинн записала: «Артур Шоукросс изначально подошел к этому интервью с враждебным настроем и в состоянии сильного эмоционального возбуждения. Заключенный неоднократно заявлял, что не может участвовать в этой встрече, поскольку собеседование проводилось женщиной… В ходе интервью Шоукросс постепенно успокоился и открыто беседовал на все предложенные темы».

В своей рекомендации отказать заключенному в условно-досрочном освобождении Флинн и ее коллега Шелдон Сабински отметили, что Шоукросс «проявил заинтересованность в преуменьшении и минимизации своей криминальной вовлеченности. Он сосредоточен на том, что, по его мнению, является „несправедливой практикой системы уголовного правосудия“… Считает, что система преследует его, поскольку он находится в заключении в течение длительного периода времени и „заплатил“ за свои действия…»

Психологи выяснили, что детоубийца «с готовностью говорит о некоторых важных эпизодах в ходе обсуждения фактов своего анормального сексуального влечения к младшей сестре Джинни. На момент той беседы Шоукросс отрицал какие-либо сексуальные контакты со своей младшей сестрой и относил их исключительно к области фантазий».

Там же впервые заключенный рассказал о связи между его военным опытом и совершенными преступлениями. Сабински и Флинн сообщили, что он, «по-видимому, с трудом различает свои поступки во время боевых действий во Вьетнаме и то, что является приемлемым в свободном, мирном, не милитаризованном обществе… Заключенный склонен сравнивать свои действия на войне с двумя убийствами детей, пытаясь минимизировать свою вину и указывая на то, что за время пребывания во Вьетнаме он совершил гораздо более тяжкие преступления».

11. Артур Шоукросс (интервью с психиатром)

Вьетнам превратил меня, деревенского парня, в психа… Я пытал людей, отрубил две головы, отрезал много ушей. Мы всегда отрезали левое ухо. Нанизывали их на нитки и сушили, стригли волосы в виде ирокеза… делали амулеты, нанизывая на них кости, зубы или ухо…

Так делали многие ребята. Наступали на лицо мертвецу, открывали ему рот и вырывали все зубы целиком. Можно было вырубить или заколоть кого-то штыком…

Одна женщина прятала винтовку за деревом, и я застрелил ее. Она умерла не сразу, и я оттащил ее к стоянке, заткнул ей рот кляпом, привязал к дереву и изнасиловал. У меня было мачете. Я вынул его и стал точить, поглядывая на женщину. А потом подошел и перерезал ей горло.

12.

Убийцу направили в отделение посттравматического стресса, чтобы «помочь понять мотивацию своего преступления и эффективно справиться с гневом», как отмечалось в досье. Когда настала его очередь поделиться опытом с другими ветеранами Вьетнама, он сделал туманные заявления об эпизодах «инцеста» со своей сестрой и тетей «Тиной». Однако большую часть времени он спокойно слушал остальных. Через некоторое время он собрал достаточно разрозненной информации, чтобы подать запоздалый иск о причинении вреда здоровью оранжевым реагентом, применявшимся во Вьетнаме. Хотя он не явился на двадцать один из семидесяти одного сеанса в отделении по борьбе со стрессом, в личном деле отмечено, что он «служил пациентам примером для подражания» и был «ценным активом» отделения.

Немного улучшив свою репутацию и послужной список, он снова предстал перед комиссией по условно-досрочному освобождению, чтобы воззвать к состраданию: «Я не могу оспаривать свое прошлое. Теперь я понимаю, что [убийства] стали следствием моего прошлого, моих детских лет и того, что я делал на войне».

В отчете комиссии, отклонившей последнее ходатайство, отмечалось, что «заключенный никогда не конкретизировал причины как странных актов поджога и кражи со взломом, так и жестокости и насилия, приведших к гибели двух невинных детей… Основываясь на поведении заключенного, его можно классифицировать как психосексуального маньяка… Поэтому никакие тюремные стены не способны изменить его… Его агрессивная, воинственная реакция представляет собой зловещий потенциал для возможного повторения уже приведшего к трагедиям поведения».

После подведения итогов многолетних неудачных попыток постичь душу непостижимого убийцы авторы документа предупреждают: «Хотя психиатры и психотерапевты, по-видимому, еще не поставили диагноз аберрантному поведению данного заключенного или, что еще важнее, не подобрали лечение, общество в целом заслуживает защиты от этого человека до тех пор, пока искомое лечение не будет найдено, а это, вероятно, случится не раньше, чем истечет назначенный тюремный срок».

Это было еще одно предположение, по крайней мере десятое, о том, что убийца слишком опасен, чтобы его можно было выпустить на свободу.

Ричи, старший сын Мэри Блейк, был приговорен к тюремному заключению в «Грин-Хейвене» за кражу со взломом, и ему назначили того же психотерапевта, что и Шоукроссу.

«Мозгоправы тратят уйму времени, пытаясь разобраться в поведении Арта, – признался Ричи своей матери во время одного из разговоров с ней по телефону. – Мой психотерапевт говорит, что все просто: этот парень сраный псих».

13. Мэри Блейк

Псих он был или нет, но Арт Шоукросс не убивал моего сына, и я это знала. Я все еще задавалась вопросом, когда Джек вернется домой. Мне приснилось, что он стоит у воды с каким-то стариком и старушкой, а потом они все навещают меня. Не знаю почему, но я почувствовала себя лучше и наконец-то немного ощутила покой.

А вот мой муж после исчезновения Джека так и не нашел покоя. Никогда не видела, чтобы человек катился под откос так, как это случилось с Большим Питом, а ведь он даже не был настоящим отцом мальчика. Он был алкоголиком, да еще и обозлился на весь мир. Он не мог позаботиться ни о своей семье, ни о себе самом. Когда у него заболел желудок, он отказался обращаться к врачу. Он ударил меня один только раз, но то и дело оскорблял меня, называл уродливой, глупой, дурой. Его любимым словечком было «толстуха». Когда я начала думать, как бы убить его, то поняла, что пришло время уходить отсюда.

Я сказала ему, что мы с детьми уезжаем, а он просто рассмеялся и сказал:

– Ты поешь одну и ту же песню годами.

Когда я указала свое имя по другому адресу, он понял, что я настроена серьезно, и позволил врачам удалить ему желчный пузырь. Это спасло ему жизнь, но не наш брак. Мы с детьми съехали. Мне очень не хотелось покидать Уотер-стрит. Я прожила в этом доме с перерывами без малого тридцать пять лет. Это был мой дом, дом моей мамы, дом всех остальных Лоутонов.

Через какое-то время мне пришлось отправить Пита в психиатрическую больницу из-за алкоголизма. Он с остальными своими дружками пристрастился к наркоте и довел себя до того, что у него случился разрыв печени, все вокруг заляпал кровью.

Я навестила его в больнице сестер милосердия. Он был в коме, так это называется? Я дотронулась до его руки и спросила:

– Пит, ты меня узнаешь?

Он открыл глаза и попытался сесть. Потом застонал и упал на подушку. Я благословила его, сказала, что люблю, и пусть Господь упокоит его душу.

Пит так и не пришел в себя. Мне всегда было интересно, каким бы он был с двумя здоровыми руками.

14.

Избавившись от Артура Шоукросса – теперь их разделяли триста двадцать километров холмистой местности, – жители Уотертауна пытались забыть педофила и его преступления. Родители наконец перестали крепко держать своих чад за руку. Бассейн и игровая площадка за «Кловердейл апартментс» заполнились детьми, в том числе детьми Мэри Блейк. Подростки снова гуляли вечерами без присмотра. Поскольку убийца оказался за решеткой, гражданам больше нечего было бояться Артура Шоукросса. По крайней мере, они так думали.

Старый город продолжал жить своей непростой жизнью. Горожане стояли вдоль городской площади и протирали глаза, глядя, как бульдозеры сравнивают с землей отель «Вудрафф», где останавливались президенты и где в течение пятидесяти лет проводили выпускные вечера выпускники средней школы. Лагерь Кэмп-Драм расширился и стал называться Форт-Драм, а приток новых солдат обеспечил торговцев дополнительной прибылью, но ее было недостаточно, чтобы вывести город из ставшего привычным экономического застоя. Выпускники старших классов возвращали взятые напрокат шапочки и мантии и уезжали учиться в колледжи или устраиваться на работу – следуя по накатанному миграционному пути. Возвращались из них немногие, разве что в гости.

Оставшиеся, как правило, обсуждали избитые, удобные темы: республиканскую политику, воспитание детей, охоту, рыбалку, законы об азартных играх, футбольную команду «Нью-Йорк Джайентс»[12]. Радиотрансляции бейсбольных матчей «Янки» слушали по старому радиоприемнику в баре ресторана «Кристалл» на центральной площади. Разговоры оживали, когда речь заходила о новейших снегоочистителях, зимних шинах и других средствах борьбы с метелями, ледяным дождем и вызванных «снежным эффектом озера» ветром, дувшим со стороны озера Онтарио с такой силой, что валились деревья, а с магазинов срывало вывески.

Где бы ни собирались люди – будь то за выпивкой по пятьдесят центов в «Нью Пэррот» или за трехдолларовым ужином в «Энрико» и «Кристалле», на прогулке по городской площади или во время покупки футболок в новом торговом центре «Сэлмон Ран», часто поднималась и еще одна тема.

Что превратило Артура Джона Шоукросса из невинного маленького мальчика в монстра? «Для тех из нас, кто вырос вместе с ним, – заметила его наблюдательная кузина Нэнси Макбрайд Бейкер, – вопрос никогда не заключался в том, убьет ли он снова, а только в том, когда это случится».

Он оставался самой большой загадкой на севере штата Нью-Йорк.

Часть шестая

Ребенок-убийца

Каждое убийство будет раскрыто, но убийство само по себе никогда не будет разгадано. Вы не сможете раскрыть убийство, не разобравшись в человеческом сердце или истории, которая сделала это сердце таким темным и опустошенным.

Микал Гилмор [брат Гэри], Гранта

1.

Историки, изучавшие генеалогическое древо Шоукроссов, обнаружили несколько запутанных ответвлений, но не нашли ничего, что указывало бы на длительные врожденные дефекты или появление в итоге серийного убийцы на свет.

Сама эта фамилия считается древней и почетной. По словам дяди, заказавшего фамильный герб, «Шоукросс» (Shawcross) происходит от древнеанглийского crede cruci, что в вольном переводе означает «вера в крест». В Соединенных Штатах насчитывалось около пяти тысяч Шоукроссов, а в Англии – еще больше. Сэр Хартли Шоукросс, бывший генеральный прокурор Великобритании и главный британский обвинитель на Нюрнбергском процессе, приходился ему дальним родственником.

Самым ранним известным предком детоубийцы был Дэвид Шоукросс, бродячий проповедник, который эмигрировал из Англии в Канаду, оттуда перебрался в Чикаго и наконец поселился недалеко от Уотертауна, женился на местной женщине немецкого происхождения Нетти Буш и стал отцом четверых детей, включая сына Фреда Дж. Шоукросса, родившегося в 1897 году. Юный Фред бросил школу в шестом классе и пошел работать на бумажную фабрику у реки Блэк – это был типичный карьерный шаг в эпоху, когда состояния строились на фундаменте из детского труда. На рубеже веков женщины считались придатками своих мужчин (тем более на суровом севере штата Нью-Йорк), так что о Нетти и ее собственном генеалогическом древе никакой информации не сохранилось.

В двадцать один год Фред Шоукросс привнес в семейную историю первое дыхание скандала, совершив опрометчивый поступок, эхо которого будет отзываться в жизни трех поколений мужчин, носящих фамилию Шоукросс. Работая кондуктором в компании «Блэк ривер трэкшн компани» в Уотертауне, он влюбился в Мюриэл Блейк, симпатичную пятнадцатилетнюю девушку, работавшую в «Нью-Йорк эйрбрейк». Когда ее родители воспротивились этим отношениям, Фред тайно перевез девушку в Осуиго, нашел работу на фабрике по производству теневых тканей и снял квартиру, записавшись как «Фред Шоукросс и его супруга». Родители девушки обвинили его в похищении. Фред объяснял, что это не похищение, а любовь. Полиция, однако, отправила его в тюрьму округа Джефферсон.

Для тесного общества Уотертауна это дело стало довольно громким. Большая заметка на первой странице «Дейли таймс» от 21 декабря 1918 года получила такой заголовок: «ПОЛИЦИЯ СРЫВАЕТ СВАДЬБУ: Фред Шоукросс арестован в трамвае».

Два дня спустя, 23 декабря 1918 года, молодые влюбленные поженились, и обвинения были сняты. Пара обосновалась в Глен-Парке, чуть ниже по реке от Уотертауна. Фред устроился в дорожный департамент округа Джефферсон, где выполнял самые разные работы – от уборки снега до озеленения – и дослужился до желанной должности оператора тяжелой техники, после чего вышел на пенсию в середине 60-х годов. Супруги и их четверо детей были людьми законопослушными и, как правило, держались особняком, возможно, из-за давнего скандала, бросившего тень на их репутацию. Всю оставшуюся жизнь Фред, казалось, был озабочен атрибутами респектабельности и редко появлялся на публике без галстука и пиджака. Когда он умер в возрасте семидесяти трех лет в 1971 году, через три года после смерти жены, когда-то несовершеннолетней невесты, его больше всего вспоминали как усердного работника.

Младший сын Фреда и Мюриэл, Артур Рой Шоукросс, позже ставший отцом убийцы Артура Джона Шоукросса, тоже был обречен испытать трудности перед женитьбой. Бросив школу в восьмом классе, он последовал совету отца и подал заявление на работу в дорожное управление округа Джефферсон, где стал самым молодым сотрудником. Когда японцы разбомбили Перл-Харбор, он завербовался в корпус морской пехоты, был отправлен в южную часть Тихого океана и высадился на Гуадалканале с артиллерийским полком 1-й дивизии морской пехоты, заработав четыре боевые звезды. Вражеский снаряд засыпал его тоннами кораллового песка и убил товарища; Шоукросс задохнулся бы, если бы приятель не запомнил его местонахождение. Позже его группа оказалась отрезанной, и ему пришлось несколько месяцев питаться оставшимися после японцев продуктами. Он так рассказывал об этом в семейном кругу: «В рисе было полно личинок, и если бы мы их все вынули, то риса бы не осталось». С тех пор он никогда не ел рис. Хотя ему довелось участвовать в боях на передовой, большую часть военной карьеры он провел, работая на гусеничном тракторе, водить который научился в Уотертауне.

Артур Рой Шоукросс получил отпуск в июле 1944 года и сразу же стал героем заметки в «Уотертаун дейли таймс», которая в то время осталась незамеченной.

Заголовок гласил: «ВЕТЕРАН МОРСКОЙ ПЕХОТЫ ВЕРНУЛСЯ ДОМОЙ ЖЕНАТЫМ». В заметке, размещенной на видном месте, вниманию читателей предлагалась и крупица личной информации:

В феврале 1943 года, после зачистки Гуадалканала, [Шоукросс] и его приятели были отправлены на отдых в Австралию.

Находясь в Австралии, рядовой Шоукросс побывал на танцах в расположении морской пехоты и там познакомился с мисс Тельмой Джун из города Йеа.

14 июня 1943 года пара поженилась в Австралии. У них есть один ребенок, которому сейчас три месяца и которого зовут Харли[13] Рой Шоукросс. Госпожа Шоукросс находится в Австралии и проживает со своими родителями. Она останется в Австралии до тех пор, пока не закончится война.

В последнем абзаце отмечалось, что молодой муж явится на дежурство в военно-морской госпиталь в Портсмуте, штат Нью-Гэмпшир, по завершении тридцатидневного отпуска.

Этот возраст, двадцать один год, стал переломным моментом в личной жизни старого Фреда Шоукросса, и вот теперь история повторилась для его сына, морского пехотинца. В синей форме с медалями за меткую стрельбу, нашивками и боевыми звездами, отмеченный президентской благодарностью, молодой Артур Рой выглядел весьма впечатляюще: вкрадчивый, невысокий, но хорошо сложенный, жилистый, со светло-каштановыми волосами и волевым профилем. Едва успев заступить на свою первую вахту на военно-морской базе, он сразу же привлек внимание женщины, с которой ему предстояло провести остаток своей жизни.

Восемнадцатилетняя Бесси Йеракс, известная как «Бетти», родилась в семье фабричных рабочих в городе Сомерсворт, штат Нью-Гэмпшир, расположенном в двадцати километрах к северу от Портсмута, на границе со штатом Мэн. Она была худощавая, чуть выше полутора метров ростом, с блестящими темно-каштановыми волосами и слегка выступающими зубами, придававшими ей озорной вид. Ее отец, Джеймс Йеракс, родился в Греции, а мать, Вайолет Либби, имела происхождение то ли греческое, то ли итальянское, то ли английское, то ли французское. Каким бы ни был этнический состав семьи, дети там воспитывались в строгих средиземноморских традициях.

Бетти бросила школу в десятом классе и пошла работать на обувной фабрике, а затем устроилась помощницей водопроводчика на военно-морскую верфь в Портсмуте. Там она познакомилась с Артуром Роем Шоукроссом и вышла за него замуж 23 ноября 1944 года. «Уотертаун дейли таймс» об этом событии не сообщила, никаких ссылок на более раннюю статью об австралийской жене и сыне морского пехотинца нигде не появилось.

2.

Годы спустя убийца Артур Джон Шоукросс признался тюремщику, что родители баловали его в детстве. Он также утверждал, что у него не было никаких проблем, психологических или каких-либо других, до рождения двух сестер и брата. Однако этот заключенный в тюрьму человек создал такую автобиографическую мифологию, что только самые предубежденные его защитники верили каждому его слову. Родители также не лезли из кожи вон, чтобы внести ясность в этот вопрос. Как только внимание юристов, криминологов, социологов и журналистов сосредоточилось на погруженной во мрак семье, отец перестал отвечать на телефонные звонки, только выглядывал из-за задернутых штор и отказывался открывать дверь кому-либо, кроме своих ближайших друзей и родственников.

– Он расстроен, ему стыдно, – объяснила Бетти Шоукросс, которая также отказалась подробно говорить о своей семье. – Неужели они не могут это понять?

Что касается проступков ее сына и каких-либо происшествий с ним в детстве, которые могли бы предопределить его будущее, то она ничего не желала признавать. Ее сентиментальные воспоминания наводили на мысль, что маленький Артур жил в некоей версии телесериала «Уолтоны» для севера штата Нью-Йорк.

Те, кто оспаривал ее материнские воспоминания, относились к этой позиции с пониманием. Одна ее родственница сказала так:

– Бетти помнит события такими, какими видит в своем воображении. Она искренне верит в то, что говорит. Правда же в том, что Арти был странным маленьким ублюдком с тех пор, как научился ходить.

3.

Ребенок родился утром, в 4:14, 6 июня 1945 года, через пять часов после того, как его мать доставили в Военно-морской госпиталь США в городе Киттери, штат Мэн, прямо через реку от Портсмута. Родителями были указаны домохозяйка Бесси Йеракс Шоукросс, 18 лет, и капрал Артур Рой Шоукросс, 21 год; оба проживали в Портсмуте на Чэпел-стрит, дом 38, квартира 5. В записи указан срок беременности – «8 мес.». Информация о росте и весе младенца отсутствует, но позднее Бетти Шоукросс утверждала, что Артур Джон родился на два месяца раньше срока и весил два килограмма двести граммов, а также что она оставалась с ним в больнице двадцать дней. В графе «Дети, рожденные от этой матери», в свидетельстве о рождении записано с ее слов «1». От отца такой информации не требовалось, и маленький «Харли Рой Шоукросс», предположительно находившийся на втором году жизни в «Мелби, Австралия», упомянут не был.

Через неделю или две после того, как Бетти и новорожденный были выписаны из военно-морского госпиталя, капрал Шоукросс отправил их в Уотертаун – пожить со своей сестрой до окончания его срока службы. Нет никаких сведений, обсуждался или вообще упоминался между родителями австралийский брак отца. Годы спустя некоторые друзья и родственники семьи все еще оставались при мнении, что бывший морской пехотинец был женат дважды. Разве о первом браке не сообщалось в «Дейли таймс»? Эта правда, как и многие другие сведения про семью Шоукроссов, всплывала медленно.

– Младенец Арти был кукольным, – вспоминал один из двоюродных братьев. – У него были каштановые волосы и большие, красивые темные глаза. На детских фотографиях он выглядел не вполне нормально. Большинство младенцев улыбаются или плачут в присутствии фотографа, но у Арти взгляд был пустой – он смотрел прямо перед собой, без всякого выражения. Была в нем и еще одна странность: он почти никогда не плакал, но когда плакал, один глаз оставался сухим.

Годы спустя психологи обратили внимание на то, что выражение лица взрослого Артура Шоукросса свидетельствует об «уплощенном аффекте», или «неадекватном аффекте». Именно этот безэмоциональный, пустой взгляд встревожил и насторожил детектива Чарли Кубински.

Самые ранние годы жизни мальчика, казалось, подтверждали более позднее утверждение Бетти о том, что ее сын был любимым и счастливым ребенком. Малыш Арти находился на грудном вскармливании около двух месяцев, свое первое слово произнес в девять месяцев, полгода спустя начал ходить, а в полтора года его отняли от бутылочки. На раннем школьном собеседовании его мать сообщила, что в детстве он «не доставлял проблем». Она заметила, что большую часть времени ребенок проводил в детской кроватке. Семья жила в стесненных условиях, и отец, вернувшись на свою довоенную работу в дорожном управлении, начал строить небольшой деревянный каркасный дом на акре земли, которая была отцовским подарком. Когда дом был достроен, детей втиснули в маленькую спальню: Арти и его младший брат Джимми делили верхнюю койку кровати, а две их сестры – нижнюю. Примерно в 1958 году появилась пристройка с еще одной спальней, и детей разделили – девочки в одной комнате, мальчики в другой.

На бывшем пастбищном участке, расположенном в десяти километрах к северо-западу от Уотертауна, на окраине Браунвилла, получившем название «Шоукросс-Корнерс», обосновались четыре семьи, связанные родственными узами. Одно время тринадцать внуков Фреда и Мюриэл Шоукросс то и дело перемещались из дома в дом. Каждый день они начинали с десятикилометровой поездки на школьном автобусе, летом играли в полях, среди маргариток, лютиков, чертополоха, золотарника и черноглазых сусан, зимой катались на коньках в местном карьере, ходили в методистскую церковь, а на каникулах посещали архипелаг Тысяча островов на реке Святого Лаврентия.

Родители обменивались пирогами, инструментами и рецептами, спорили из-за границ собственности, пробирались через сугробы, чтобы поделиться дровами, ставили надворные постройки, устраивали игры и спортивные состязания для своих детей, брали воду из семейного колодца в подвале дедушки и ездили в Уотертаун, где закупали оптом продукты. Эта общинная система, казалось, работала. Став взрослыми, члены семейного клана с теплотой вспоминали детство, толпу бесшабашных, счастливых, послушных детей, за которыми наблюдали и которых любили ответственные, довольные родители.

Сам Браунвилл, казалось, сошел с обложки журнала. Он был основан перед войной 1812 года и стал домом для тысячи двухсот граждан нижнего среднего класса, большинство из которых проживало в пределах досягаемости от бурной реки Блэк. В эпоху, когда бумажные фабрики вокруг закрывались одна за другой, две его крупные фабрики по-прежнему работали круглосуточно, и горожане наслаждались скромным уровнем благосостояния, которого не могло добиться большинство других жителей района.

Несмотря на пронизывающе холодные зимы, палящее лето и перепады температур в 50 градусов, дети не сидели на месте.

– Мой сын никогда не оставался в стороне, – вспоминала Бетти Шоукросс много лет спустя. – Гонки на серийных машинах, состязания на лодках, кино, сбор яблок, семейные пикники. Что бы мы ни делали, мы делали это всей семьей или с кем-то еще, он всегда был тут как тут.

И все же, по воспоминаниям большинства родственников, маленький Арти отличался от своих двух сестер и брата, а также старших поколений Шоукроссов.

– Я знал его с детского сада, – рассказывал Терри Роббинс, ставший позже школьным сторожем. – Мы с ним не были близкими друзьями. У него вообще не было близких друзей. Он всегда был… странным.

Двоюродный брат Шоукросса добавлял:

– Это начало проявляться, когда ему исполнилось пять или шесть лет. Он все еще лепетал, как младенец.

Из-за частых ночных кошмаров ребенок терял самоконтроль и мочился в постели. В старых школьных бумагах зафиксировано, что в течение года он пропустил 33 дня в детском саду. Год спустя показатели посещаемости улучшились, но он начал убегать из дома, что не редкость среди десяти– или двенадцатилетних детей, но редко встречается среди детей более младшего возраста.

После одного исчезновения полицейские прочесали леса и поля вокруг Браунвилла, проверяя городские мельницы, бары и мелкие предприятия вдоль реки. Несколько часов спустя пропавший ребенок выполз из-под дома, откуда наблюдал за происходящим.

– Для него это было обычным делом, – рассказывала его двоюродная сестра Нэнси Макбрайд Бейкер. – Он жаждал внимания. Не думаю, что он получил достаточно любви после того, как появились другие дети. Бетти относилась к своим дочерям как к куклам, и маленький Джимми был ее ребенком. Да, семья и правда всюду брала Арти с собой, но ему материнского внимания недоставало. Бетти – милая, она всегда замечательно относилась к остальным детям, нам всегда были рады в ее доме, и она плакала, обнимала нас и просила приходить снова. Но Арти определенно не был ее любимчиком.

В последующие годы повторные тесты показали, что Шоукросс имел субнормальный или низкий интеллект и даже страдал «пограничной умственной отсталостью». Но, несмотря на раннее замечание учителя о том, что Арти «ленится учиться», он получал пятерки и четверки в первом и втором классах.

Затем начали проявляться расстройства личности. Он терпеть не мог младших детей и, казалось, получал удовольствие, заставляя их плакать. Хотя он утверждал, что любил свою младшую сестру Джин до такой степени, что представлял себе секс с ней, он никогда не был близок со своим братом Джеймсом и другой сестрой, Донной. Его двоюродный брат вспоминал, что Арт ненавидел женщин.

В семь лет он завел воображаемых друзей: мальчика своего возраста и светловолосую девочку помладше – «потому что мне так хотелось с кем-нибудь поиграть», как он объяснил позже. Они носили серебристые одежды и говорили «жестяными» голосами. Он вел долгие разговоры со своими воображаемыми друзьями, создавая у окружающих впечатление, что разговаривает сам с собой.

Вскоре одноклассники прозвали его «чудиком», и он стал объектом ежедневных насмешек и оскорблений. Когда мальчики постарше издевались над ним, он кричал и тряс кулаками или шел домой мучить старшего брата и своих сестер, которым тогда было шесть лет и четыре года. Одноклассники помнили, как он стоял на краю игровой площадки с таким видом, будто хотел присоединиться к остальным, но не осмеливался.

Он пытался завести друзей, делая одолжения или раздавая конфеты, купленные на деньги, выданные на обед, или на монеты, украденные у матери или учителя.

– Если бы у него был доллар, – вспоминал двоюродный брат, – он бы разделил его на равные части для всех. Дети брали эти деньги и дразнили его в два раза сильнее. Не успеваешь оглянуться, а он уже снова один. Его было трудно не дразнить. Он был очень странный, идеальная мишень для издевок.

Проблемный мальчик часто уходил из класса, и его находили грезящим наяву в пустых помещениях. Школьные руководители были сбиты с толку. Медсестра сообщила:

Артур убегает из дома, мать не доверяет ему младших детей, он приносит в школьный автобус железный прут и бьет им детей. Он способный мальчик, у него хорошие оценки, и он не представляет серьезной проблемы для своей учительницы, потому что она держит его в ежовых рукавицах…

Его мать говорит, что Артур был прекрасным ребенком и она избаловала его… Он предпочитает быть один и уходит из дома, когда только может. Миссис Шоукросс наказывает его, шлепая или запирая в комнате. Она считает, что мистер Шоукросс слишком мягок с ним.

Основные подозрения медсестры направлены на очевидную цель – его мать. Отношения матери и сына явно были сложными. Мальчик осыпал Бетти Шоукросс подарками, никогда не забывая о дне рождения или годовщине, но в его поведении проступали замешательство и обида. Медсестра заподозрила, что двадцатишестилетняя мать, возможно, слишком многого требует от своего первенца.

– Я посоветовала ей рассказать о тех строгостях, в которых она воспитывалась в греческом доме, – рассказывала медсестра. – Она ответила, что не пользуется теми методами [и] хотела бы знать, что именно заставляет Арта вести себя так, как он ведет.

В мае 1953 года, за месяц до окончания второго класса, когда мальчику должно было исполниться восемь лет, центральная школа Браунвилл-Глен-Парк потребовала провести обследование его психического здоровья. В подробном отчете психологи из психиатрической клиники округа Джефферсон охарактеризовали его как «привлекательного, хорошо одетого, опрятного ребенка».

Директор школы утверждает, что… проблема, по-видимому, заключается в безответственности, о чем свидетельствуют такие случаи, как его шумное поведение в школьном автобусе [и] страх его матери из-за того, что он сбежал из школы в прошлом году и время от времени убегает из дома. Он также тратит деньги, которые мать дает ему на обед. Общее мнение сводится к тому, что он непредсказуем – никто не может сказать, что он сделает в следующий момент.

…Никаких проблем не было, пока он не начал ходить в школу. Мать говорит, что Артур, похоже, хочет быть «первым». Его возмущает внимание, которое его бабушка Мюриэл[14] уделяет его двоюродному брату. Бывает «жестоким» по отношению к младшему брату. Читает и любит смотреть телевизор…

Мать говорит, что у него нет товарищей по играм… Принимает наказания, но противится порке. Она говорит, что от Артура всегда трудно «добиться правды», потому что он как будто бы напуган.

Бетти в настоящее время находится под наблюдением врача, нервничает, плохо спит. Приятная женщина, ее интересы – дом и семья, она стремится делать то, что лучше для Артура.

После очередной серии тестов психолог описал ребенка как «привлекательного, хорошо одетого, опрятного» и отметил, что он, «казалось, очень старается говорить то, что считается правильным, чтобы избежать неприятностей». Ему не нравились школьные предметы, и дома он «против всего и всех». Мальчик считал, что отец более благосклонен к другим детям, а мать отвергает его.

Далее в отчете говорилось:

По-прежнему получает высокие оценки, ему нравится школа. На вопрос, кто из его братьев и сестер ему нравится больше всего, ответил: «Никто», – потому что они не хотят с ним играть. Играет только с двоюродным десятилетним братом. Враждебно относится к матери – из страха перед наказанием и отторжением. Больше всего от него достается тем, кто не может себя защитить, и маленьким детям. Ему трудно выразить эти чувства по отношению к любому из родителей, но особенно к матери…

В другой характеристике отмечено следующее:

Его совесть, по-видимому, еще недостаточно развита, но появляется некоторое чувство вины. Мать, по-видимому, отвергает его (с точки зрения Артура) и наказывает, даже если наказывать не за что. Это привело к большой путанице: он не понимает, каким должен быть. Большую часть времени он чувствует себя плохим мальчиком и, чувствуя неприязненное к себе отношение, хочет оставаться «плохим». Враждебность затрудняет его идентификацию родителей. Он чувствует, что должен отождествлять себя и с отцом, и с матерью, но не хочет отождествлять себя ни с одним из родителей… Неспособен выработать моральные нормы. Вместо этого он, по-видимому, предается фантазиям, в которых воспринимает себя как новую личность, уважаемую и достойную… Его поведение в школьном автобусе, по-видимому, является способом вытеснения враждебности, которую он испытывает дома.

В третьем классе интерес мальчика к школе, похоже, резко упал. Его оценки снизились, и учителя объясняли это скорее отношением к делу, чем недостатком интеллекта. В конфиденциальном отчете отмечалось:

Он, похоже, постоянно добивается внимания. Когда другие дети поют, он забирается под батарею. [Школьная медсестра] пыталась поговорить с родителями, но они считают, что это проблема школы и решать ее должна школа. По ее мнению, миссис Шоукросс – очень незрелая молодая мать.

Мальчика условно перевели в четвертый класс, где он остался на второй год. У него развился симптом частого моргания. Когда старшие мальчики издевались над ним, он издавал звук, напоминающий блеяние. Это больше напоминало имитацию плача, чем сам плач. И его речь часто напоминала детский лепет, хотя обычно он говорил с восточным акцентом матери, к которому примешивался местный выговор отца.

– Он говорил по-детски, чтобы вызвать раздражение, привлечь внимание, – рассказывала одна из тетушек. – Он знал, как говорить нормально.

Ночные кошмары не прекращались, и он по-прежнему мочился в постель.

Однажды Артур снова сбежал, на этот раз тщательно подготовился. Он опустошил коробку, в которой хранил набор для выжигания по дереву, положил туда смену одежды, обернул коробку полотенцем и оставил матери записку, в которой сообщал, что направляется на юг, в Сиракьюс. Его задержали на канадской границе и вернули домой.

4.

Несмотря на трудности с поведением и снижение оценок, консультаций с родителями и учителями больше не проводилось. Родители, особенно более прямолинейная мать, придумали для себя удобное оправдание: в проблемах маленького Артура виновата школа[15].

Члены семьи подозревали, что нежелание сотрудничать, явно проявляющееся у молодой матери, о которой говорили, что она «стремится делать как лучше» для старшего сына, может быть вызвано еще одной причиной. Бетти Шоукросс узнала о романе своего мужа во время войны и отреагировала на это очень резко. Позже убийца писал:

Что-то случилось с моими мамой и папой, когда мне было примерно девять лет. Моя бабушка (папина мать) получила письмо от какой-то женщины из Австралии. Писавшая утверждала, что папа женат на ней и у них есть сын. На год старше меня. Моей матери показали это письмо. С этого дня моя жизнь перевернулась с ног на голову. Папа опустил голову от стыда. Он не мог посмотреть тебе в глаза и сказать, что это неправда! Мама взяла все в свои руки и превратила жизнь в этом доме в ад. Папа даже телевизор не мог посмотреть без того, чтобы мама не выругалась или не бросила в него чем-нибудь. Даже на работе он мог бы добиться большего, но после всего случившегося перешел работать в гравийный карьер. Мне стыдно за отца, а теперь стыдно за себя. Одна и та же женщина сделала это с нами обоими.

Родственники заметили упадок семейного духа. Тесно связанные между собой жители Шоукросс-Корнерс всегда считали Бетти крикуньей и скандалисткой, которая забрала слишком много власти в семье. Если гости становились не на ее сторону, она бесцеремонно, с прямотой, типичной для Новой Англии, отмахивалась от них: «Убирайтесь к черту из этого дома и больше не возвращайтесь». Она говорила все, что приходило на ум, и ей было наплевать, нравится это кому-то или нет. Вдобавок она еще и ругалась по-английски, по-гречески и по-итальянски.

Однако до получения письма из Австралии в семье не было явных семейных неурядиц и жизнь в маленьком деревянном домике казалась спокойной, возможно, благодаря покладистому мужу.

– Отец Арти был самым счастливым парнем на свете, – рассказывал один из родственников. – У него было чувство юмора. Если вы рассказывали ему шутку, он хохотал во все горло. Жил своей работой, никогда не сказывался больным, не уходил в отпуск и не опаздывал. У него не было никаких интересов вне дома – он не играл в боулинг, не рыбачил, не играл в бинго или пинокль и не бегал за женщинами. Я не думаю, что он когда-либо в своей жизни заглядывал в бар. Он был из тех парней, которые двадцать часов подряд работают на снегоочистителе, а потом заступают в следующую смену. Но после того как Бетти узнала о другой женщине, никто больше не видел, чтобы он улыбался или дурачился. С тех пор он зажил собачьей жизнью.

Друзья заметили, что после раскрытия австралийской тайны у Бетти все чаще случались приступы ревности.

– Она озлобилась, ей было не угодить, – рассказывал ее двоюродный брат. – Если Арт смотрел телевизор и на экране появлялась женщина, Бетти кричала: «На что, черт возьми, ты пялишься? Хочешь ее, да? Ах ты такой-сякой…» Он отворачивался, а она ходила по комнате и пилила его, пилила без конца. Каждый день она приезжала за ним к карьеру, и не дай бог, если его не окажется на месте.

По словам других родственников, ее любимым уничижительным словечком стало «шлюха». «Почему ты таращишься на эту шлюху?» Она начала называть соседку шлюхой. Однажды вечером друг семьи пришел с женщиной, а когда пара ушла, Бетти обозвала гостью «этой шлюхой». Племянница объяснила это так: «На девушке была мини-юбка, и дядя Арт поздоровался с ней. Для Бетти этого было достаточно, чтобы назвать ее шлюхой».

Муж укрывался за дымом своих сигар. Он стал еще больше времени проводить на работе. Занялся благоустройством дома и ремонтом. Он всегда был самоуверенным, на все имел свое мнение и часто вступал в оживленные споры со своим братом Фредом-младшим о достоинствах «Хадсон Хорнетс» против «Фордс» или насчет того, кто выиграл Вторую мировую войну – морская пехота Арта или армейская авиация Фреда, но теперь по большей части молчал.

– Бетти была очень вспыльчива и злилась на дядю Арта, – объяснял двоюродный брат. – Если он начинал говорить что-то, что ей не нравилось, она говорила: «Артур?» – и он замолкал. Он просто заткнулся и позволил ей взять верх. С детьми было то же самое. У юного Арти был другой подход. Он просто держался подальше от дома.

5.

В дальнейшей жизни убийца постоянно жаловался на то, что он глубоко любил свою мать, но не мог угодить ей, как бы сильно ни старался. Его решением в детстве стало проводить больше времени в угловом доме Мюриэл, своей бабушки по отцовской линии.

– Она всегда была такой любящей с нами, детьми, – вспоминал один из родственников. – Арти был одним из ее любимчиков. Он подходил к ней, чтобы она погладила его по спине. Он сделал бы для нее все, что угодно. В шесть часов утра он постриг бы ее лужайку. Он идеально подстригал газоны и делал это для всех. Но он никогда не работал в своем собственном дворе, как бы сильно его ни ругали родители.

С каждым годом потребность мальчика во внешней привязанности и одобрении, казалось, возрастала наряду с его донкихотским поведением, направленным на привлечение внимания. Он украл безалкогольные напитки из холодильника в продуктовом магазине «Бренонс» в Браунвилле и хвастался своими кражами, украл мороженое в магазине и поделился им с несколькими мальчиками, украл портативный радиоприемник из соседнего дома и развлекал своих двоюродных братьев музыкой. Были времена, когда он проявлял забавное чувство юмора и заставлял людей смеяться, но рано или поздно он отталкивал каждого потенциального друга. Когда он проигрывал соревнование, ему хотелось драться.

– Он не знал значения слова «хватит», – вспоминал двоюродный брат. – Избив кого-нибудь, он продолжал драться, пока кто-нибудь его не оттащит.

А вот что сказал другой двоюродный брат:

– Он бы повалил тебя на землю и заскрежетал зубами. Он бы ударил тебя и сказал: «Бах! Хлоп! Бах!» Он будто не знал, как выразить свой гнев, и использовал слова из комиксов.

По мере того как гнев, казалось, усиливался, усиливались и его издевательства. Он ударил мальчика книгами по лицу, разбив ему очки, и сломал нос своему двоюродному брату Дэвиду игрушечной винтовкой. Его более слабые одноклассники предпочитали исчезнуть, когда он появлялся в поле зрения.

– Мы были охренеть как напуганы, – вспоминал один из его бывших одноклассников. – Он был как черная туча, нависшая над районом. Ходили разговоры, что он приспешник Сатаны, дьявольский, злой. Никто, черт возьми, не знал, как с ним держаться. Ему не нужна была причина; он просто взрывался. Когда мы отворачивались от него, он только еще больше злился.

Через некоторое время Арти, похоже, отказался от нормальной детской жизни, все чаще уходил в окружающие Шоукросс-Корнерс леса, выискивая окаменелости, лазя по деревьям, исследуя пещеры и расщелины, вечно шепча что-то себе под нос. Он настаивал на том, что лес – его частная собственность, и угрожал застрелить нарушителей из мелкокалиберной винтовки. Если он был легким в воспитании ребенком, как позже настаивала его мать, то, возможно, потому, что редко приходил домой, кроме как поесть и поспать.

В девять лет он пожаловался, что у него затекают ноги. Родители беспокоились о возможности заражения полиомиелитом, который был проблемой в те времена, когда еще не проводилась всеобщая вакцинация. Когда год спустя Шоукроссы устраивали пикник на озере, маленький Артур соскользнул со скалы и ушел под воду на глубине метра. Отец вытащил его на берег. Когда к мальчику вернулось дыхание, он заявил, что не может ходить. Его положили в отделение неотложной помощи больницы сестер милосердия как «мистера Артура Джона Шоукросса».

Шесть дней тщательных обследований, включая спинномозговую пункцию и электрокардиограф, ничего не показали. Кровь, спинномозговая жидкость, моча, пульс, дыхание, рефлексы, мозговая активность – все регистрировалось в пределах нормы. Врачи, наконец, сдались и поставили диагноз «энцефаломиелит[16] неопределенного типа» и отправили пациента домой.

Годы спустя несколько циничных родственников все еще настаивали на том, что Арти симулировал симптомы, чтобы еще раз привлечь к себе внимание. По словам тех, кто знал его лучше всего, он часто симулировал болезни и даже потерю сознания.

– Однажды я видел, как он упал со скалы высотой метра два или больше, – вспоминал двоюродный брат. – Мы с братом подбежали и спрашиваем: «Боже, с тобой все в порядке?» Когда он не пошевелился, мы побежали домой – это почти триста метров, – чтобы позвать на помощь. Прибегаем, а Арти сидит на крыльце и своим утиным голосом спрашивает: «Чего вы так долго, ребята?» Некоторое время спустя мы отправились чистить коммерческие ульи для медоносных пчел. Арти убегал от пчел, налетел задницей на чайник в каких-то ягодных кустах и упал без сознания. Мой брат говорит: «Ты думаешь, он действительно ранен?» Я говорю: «Не знаю. Он не пострадал, когда на днях упал со скалы». – «Он не ранен». – «Давай уйдем отсюда. Если он ранен, то останется здесь». Мы начинаем уходить, а он вскакивает и начинает смеяться».

Вернувшись в школу после госпитализации, Арти, казалось, был не в состоянии сосредоточиться. Он редко делал домашнюю работу. Когда он не грезил на уроке наяву, то нарушал дисциплину. Некоторые учителя подозревали, что у него проблемы с обучаемостью, возможно, даже повреждение мозга; он проявлял проблески интеллекта, а затем забывал простейшие уроки. Менее отзывчивые учителя списали его со счетов как ленивого и невнимательного ученика. В своих последних тестах на коэффициент интеллекта он набрал от 86 до 92 баллов, что ниже нормы, но создавалось впечатление, что он не старался и ему наплевать. Это было обычное для него поведение.

Он завалил пятый класс и отстал от своих товарищей по первому классу на два года. Теперь Арт был уже на голову выше остальных. Он едва продержался во время этого повторного года, а затем с трудом перешел в шестой класс благодаря помощи родителей.

В сверкающей новой средней школе генерала Брауна для младших и старших классов стандарты были выше, а учителя менее снисходительны, чем в прежней. В седьмом классе Арт набрал 51 балл по английскому языку, 44 балла по граждановедению, 53 балла по арифметике, 77 баллов по правописанию, 67 баллов по естественным наукам, 80 баллов по чтению, 76 баллов по чистописанию и 62 балла по музыке. В результате он перешел в следующий класс условно. Он провалил свою первую попытку в восьмом классе. Теперь он был на три года старше своих одноклассников и еще большим изгоем.

Одноклассникам запомнилась его угрюмость.

– Одну минуту он был нормальным, а в следующую – гиперактивным, – сказал Рональд Л. Кристи. – Он срывался с катушек, и школьные власти наказывали его за взбалмошность.

Джордж Джей Хейли вспоминал о нем как о «единственном парне, который попадал в неприятности чаще, чем кто-либо другой… просто типичный умник и наглец».

Оба указали, что у него не было друзей.

6.

К середине подросткового возраста привычки «чудика» в целом остались прежними. Арту все еще снились кошмары, и он все еще мочился в постель. Сосед вспомнил, как искал его с фонариками после того, как тот убежал в третий или четвертый раз. Он втягивал щеки и говорил писклявым, высоким голосом. Без видимой причины он мог откинуть голову назад и издать пронзительный гогот, переходящий в низкую, похожую на гагачью трель. Никто не мог до конца понять, шутит он так или нет.

– При ходьбе он издавал странные звуки, – вспоминал его двоюродный брат Дэвид. – Я возвращался домой из Браунвилла и столкнулся с ним. Он шел и повторял: «Умри, умри, умри, умри-и, умри, умри, умри, умри-и…»

Другой двоюродный брат рассказывал:

– У него из горла вырывался какой-то булькающий звук. Мы просыпались ночью и слышали, как он идет по дороге. Сначала это звучало как какое-то причитание, но позже мы поняли, что он просто повторяет: «Умри-умри-умри-умри».

Он много и быстро ходил, часто возвращался в Уотертаун после школы пешком – а это пятнадцать километров в одну сторону. Спину держал прямо, голову высоко, размахивал руками и шел по самой прямой из возможных траекторий. Иногда нежелание отклоняться от курса заставляло его шлепать по лужам, как капризного пятилетнего ребенка. Если ему встречался холмик, он предпочитал не огибать его.

– Похоже, ему и в голову не пришло сменить направление, – вспоминала двоюродная сестра. – Он скорее порвал бы штаны об забор из колючей проволоки, чем воспользовался воротами, до которых было несколько шагов в сторону. Он забредал в болото, и ему приходилось чертовски долго выбираться оттуда.

Трудный ребенок называл свой стиль «через поле напрямик» и остался верен ему до конца[17].

Во время некоторых своих прогулок он устраивал поджоги. Пожарных вызывали для тушения кустарника, который Арт поджег возле своего дома. Друзья говорили, что было много других подобных случаев. Сбор мусора в окрестностях Браунвилла был налажен не лучшим образом, и жители сжигали его в бочках. Это была единственная рутинная работа, которую Арти выполнял без возражений.

– Другие поджигали мусор и уходили, – рассказывал сосед, – но Арти клал в огонь по одному листу газеты зараз, а затем рыскал по округе в поисках щепок, обрезков и прочего хлама. Иногда у него уходил целый день, чтобы сжечь бочку мусора.

* * *

В школе поведение мальчика колебалось от странного до откровенно жестокого.

– Мы работали над научным проектом, – вспоминал его одноклассник Джим Роббинс, – и Арт швырял в кого-нибудь книгой. Не думаю, что он сам понимал, зачем так делает. Он попал одному парню в глаз и потом пытался откупиться от него деньгами или конфетами. Дошло до того, что его избегали даже хулиганы.

Некоторые ученики постарше начали называть его психом, из-за чего он дулся и уходил в лес. Брошенный кем-то камень попал ему в голову. Годы спустя он рассказал своей девушке, что когда прятался в лесу, то слышал насмешливые голоса у себя в голове и «не мог заставить их замолчать». Его двоюродная сестра Нэнси Макбрайд Бейкер вспоминала, как он в ярости расхаживал взад-вперед по Милитари-роуд, пиная камешки и размахивая большой палкой.

– Когда он был в таком состоянии, – сказала она, – к нему никто не приближался.

Нэнси не удивилась, когда много лет спустя Арти арестовали за убийство:

– Мама предупреждала меня, что рано или поздно он кого-нибудь убьет. Когда мне было шестнадцать, а Арти – двенадцать, он очень жестоко дрался с двумя моими младшими братьями, и я сказала, что если ты такой дурак, то иди и дерись на улице. Это было ошибкой. Арта нельзя было так называть. Он все воспринимал буквально. Если бы вы сказали ему, что корова перепрыгнула через луну, он бы поднял голову и посмотрел. Любая реплика насчет его ума приводила Арта в бешенство. В пятнадцать лет он обзавелся старым велосипедом с деревянными ободами, сплошными покрышками и без тормозов, а затем обижался, если кто-то не притворялся, будто это новый десятискоростной «Швинн». Он ударил моего брата Рона куском льда по голове только за то, что Рон нелестно отозвался о его снежной крепости. Мало того, он не остановился на этом, и нам пришлось оттащить его, иначе он убил бы Рона. Потом он укусил моего брата Билли за причинное место. Когда он выходил из себя, то мог сделать что угодно. После того как я сделала ему замечание, он, должно быть, наблюдал за нашим домом из окна. Через пару часов я пошла на встречу со своим парнем. Были сумерки, и когда я проходила мимо его дома, он ударил меня бейсбольной битой по голени. Мне показалось, что он сломал мне обе лодыжки. Он так ужасно засмеялся – хе-хе-хе, – а потом схватил топор и сказал, что отрубит мне голову. Я попыталась откатиться в сторону, но не смогла встать. Мой парень Джейми вырвал у него топор, они подрались, Арти потерпел поражение и пошел домой, обиженно пыхтя и хныкая, как двухлетний ребенок. Как обычно, его родители заняли его сторону и устроили скандал моей маме и отчиму. Прошел слух, что Арти собирается поквитаться. Моя мама видела, как он лежал в канаве и наблюдал за нашим домом. После этого я больше никогда не выходила на улицу одна. Он точно собирался убить меня; я в этом нисколько не сомневаюсь. Восемь или девять лет спустя, когда я жила в квартире в Уотертауне, он стучал в мою дверь, но я его не впустила. Вся эта неразбериха вылилась в два года семейной вражды. Арти обычно сидел на дереве со своей мелкокалиберной пушкой и целился в нас, когда мы проходили мимо. Однажды он сказал моему брату: «Твой отчим ехал на газонокосилке, и все это время я держал его под прицелом. Это было бы легко, как подстрелить утку». В конце концов дело дошло до драки на кулаках между его отцом и нашим отчимом. Мой отчим был ростом больше метр девяносто, весил сто с лишним килограммов, а отец Арти, мой дядя Арт, был невысоким и худощавым, не больше метра пятьдесят ростом, но он был жилистый, одни мускулы. Они подрались в канаве, и дядя Арт уложил моего отчима. После этого вражда утихла, но мы так и не избавились от страха перед Арти.

Другим его развлечением было мучить животных. Двоюродная сестра Линда Кобб рассказала журналистам, как он потрошил рыбу.

– Ему нравилось смотреть, как они бьются и как долго мучаются, прежде чем умереть.

В одной из слащавых реконструкций ранней семейной жизни Бетти Шоукросс рассказала следователям, что ее сын любил домашних животных, включая собаку, хомяка, цыплят, кроликов и брошенных котят, которых находил в близлежащем лесу. Друзья подтвердили его увлеченность животными, как дикими, так и домашними. Он ловил кроликов в силки и сворачивал им шеи. Ловил летучих мышей и запускал в припаркованные машины, а потом наблюдал, как паникуют водители. Связывал кошек, расплющивал белок и бурундуков, стрелял дротиками в лягушек, прибитых к доске для дартса, отрывал перья у птенцов.

Однажды он понес к озеру джутовый мешок.

– Кто сказал, что кошки не умеют плавать? – сказал он другу, бросая котенка в воду.

Когда котенок доплыл до берега, Арт отбросил его еще дальше. Друг постоял, а потом отвернулся и ушел, потому что уже знал, что будет дальше.

Когда этому проблемному подростку было около шестнадцати, как-то воскресным утром один его родственник выглянул в окно и воскликнул:

– Господи Иисусе, вы только посмотрите на это!

Арти шагал по дороге, прижимая к плечу палку.

– Он был похож на отряд барабанщиков и горнистов из одного человека, – вспоминала соседская женщина. – На палку он насадил здоровенную каймановую черепаху, а брюки, как обычно, заправил в носки. Он остановился перед нашим домом, и было слышно, как его мать кричит на всю улицу:

– Тупой сукин сын! Что, черт возьми, с тобой происходит? Ты что, не понимаешь, как глупо выглядишь?

Дядя Арт, должно быть, что-то сказал ей, потому что мы услышали, как она заорала:

– А мне насрать, кто меня услышит!

Члены большой семьи утверждали, что Бетти Шоукросс не стеснялась ненормативной лексики, особенно когда имела дело со своим старшим ребенком.

– Она ничего такого не имела в виду, – сказал один из родственников. – Она была хорошей женщиной и хорошей матерью. Просто она так разговаривала.

Некоторые считали ее крепкие выражения понятной реакцией на безвыходную ситуацию.

– Нужно быть святым, чтобы не обругать Арти, – сказал близкий родственник. – Могу только представить, каково им приходилось дома. Я помню, когда они возводили пристройку к своему дому, а Арти украл пиломатериалы и черепицу для своего форта. Он обил стены мятым велюром, который его мать привезла из Нью-Гэмпшира. Он не понимал, почему они расстроились. Сказал, что просто пытался построить форт. И таких случаев было немало. До Арти просто не доходило.

Попытки родителей как-то сгладить его поведение ни к чему не привели.

– Отец воздействовал на него словесно, подкалывал его, подшучивал, иногда называл сумасшедшим, говорил, чтобы он перестал вести себя как большой ребенок, и все в таком роде, – вспоминал один из родственников. – Когда же требовались жесткие дисциплинарные меры, за дело бралась Бетти.

В последующие годы некоторые горожане предположили, что вспыльчивая мать, возможно, перешла черту жестокого обращения с детьми и тем самым помогла в формировании убийцы. Все согласились с тем, что с ее дочерьми-чирлидершами, Донной и Джин, а также с младшим сыном Джимми в семье обращались нормально, но в отношении Арти такой уверенности у опрашиваемых не было. Годы спустя измученная Бетти Шоукросс рассказывала следователю:

– Я отшлепала Арта всего несколько раз, приложила ладонью по попе. Я не била его ни ракеткой, ни ремнем, ни метлой, ни чем-либо еще.

Доказательств обратному приведено не было.

7.

К тому времени, когда Арти Шоукросс вновь перешел в восьмой класс, после того как его в третий раз за всю школьную жизнь оставили на второй год, ему исполнилось шестнадцать. Удивительно, но по части посещаемости никаких претензий к нему не было, начиная с первого класса, и он никогда не опаздывал. Мать гордилась тем, что ее дети всегда опрятно одеты, и всегда вовремя отправляла их в школу.

Но едва ли не во всех прочих отношениях Арти по-прежнему отличался от своих одноклассников. Хотя его голос стал более глубоким, он все еще переходил временами на утиное кряканье. Он был самым высоким в своем классе и первым начал бриться. Грудь его раздалась, а крепкие, широкие плечи как-то странно опустились, придавая ему некоторое сходство с обезьяной.

Какое-то время казалось, что он может восстановить утраченную репутацию, преуспев в спорте. Он был быстр и хорошо скоординирован. Его товарищ по команде Джим Роббинс, брат Терри, вспоминал, как боролся с ним в весовой категории от 65 до 70 килограммов:

– У него были хорошие данные от природы, и он был крепок, как наковальня, но не мог сосредоточиться. Он всегда был слишком зол и ничего не мог с собой поделать. Он забывал о захватах и рассчитывал только на силу. Или использовал приемы, которые подсмотрел по телевизору: броски, штопоры, швыряния за запястье. Если он проигрывал, то начинал беситься. Я видел, как он швырнул стулом в парня, который прижал его к земле. Если брал в драке верх, то избивал противника, пока его не оттаскивали. Одного парня он как-то раз ударил по колену, другого швырнул на сиденья. Тренер закричал ему: «Нет, Шоукросс. Нет!» Иногда его дисквалифицировали. Он бил и бил соперников, пока на его лице не проступали вены.

Потерпев неудачу на ринге, Арти переключился на бейсбол, футбол, лякросс и легкую атлетику. Его расстраивало, что никто из родственников не приходит на соревнования поболеть за него.

– Другие приходят на футбол и видят там своих отцов или кого-то еще, – жаловался он позже, обличая семью. – А моих родителей вы там никогда бы не увидели.

Время от времени у него случались провалы в памяти, однажды это произошло после того, как он ударился головой о перекладину во время прыжков с шестом. Тренер поднес ему к носу нюхательную соль, и его зеленые глаза открылись. Товарищи по команде недоумевали. Они впервые увидели, как прыгун нокаутировал себя тонкой бамбуковой палкой.

Он рано проявил себя в беге, но попытался превратить легкую атлетику в контактный вид спорта. Одному товарищу по команде он угодил в грудь пятикилограммовым снарядом, а потом его едва не исключили из команды, когда брошенный с пяти метров диск угодил Арту в голову. Он провел четыре дня в палате больницы Доброго самаритянина в Уотертауне с трещиной в лобной кости и одним из нескольких в его жизни повреждений мозга. В течение нескольких лет он терял сознание несколько раз: из-за удара электрическим током и на полчаса после удара кувалдой, еще он попадал в больницу после падения с десятиметровой лестницы и когда его сбил грузовик.

В классе этот худощавый жилистый мальчик оставался изгоем. Немногочисленные дружеские отношения прежних лет давно распались, и он не проявлял никакого интереса к установлению новых.

– Дело не в том, что Арти был застенчивым, – сказал его бывший одноклассник Терри Роббинс. – Он был разговорчив и смеялся не меньше других. Он мог быть чертовски забавным. Просто он доставлял чертовски много хлопот.

В тесных школьных коридорах он привлекал к себе внимание тем, что тыкал в мальчиков ручкой, приставал к девочкам и с ухмылкой исчезал. На уроке он сидел ссутулившись, за закрытой книгой и с закрытыми глазами. Позже он объяснял:

– Я ходил в школу не для того, чтобы учиться. Я ходил в школу либо спать, либо смотреть в окно.

Большую часть времени он, казалось, не выходил из класса. Одноклассники смеялись, когда учителя кричали ему: «Арт! Артур! Ты здесь?» В тех редких случаях, когда он утруждал себя ответом, это напоминало птичий крик. «А? Что?» – крякал он своим утиным голосом. Или говорил: «Я не расслышал». Слух у него проверяли и признали нормальным.

К концу второго года обучения в восьмом классе его и без того далеко не примерное поведение изменилось в худшую сторону. Мать вспоминала, что он разбил очки одной девочке (оправдывая сына, она тут же добавила: «Но он не хотел»). Высыпал порох на парту и поджег его с помощью увеличительного стекла – горящий порох шипел и вонял. Хвастался тем, что может пукать, как чревовещатель. Обучил своего любимого хомячка кусать людей за лодыжки и запрыгивать по сигналу обратно в карман. Рассыпал пастилки на шоколадную глазурь, приготовленную для выпечки. Проделывал и другие, менее изобретательные трюки – выдергивал стулья из-под одноклассников, раскладывал кнопки на сиденья.

После того как обиженная им девочка попыталась дать сдачи, но промахнулась, учитель отправил его в кабинет директора.

– Засунь весь сраный класс себе в жопу! – крикнул Арти ему в спину.

Несколько дней спустя он совершил ошибку, вызвав на поединок популярного учителя. Дородный инструктор прижал его к стене, и мальчик сполз на пол, как расплющенный кот в мультяшном фильме.

Другие учителя предпочитали избегать проблем, редко обращаясь к Арти и не утруждая себя предложениями помочь и советами по исправлению ситуации. Родители упрямо пытались помогать сыну с домашним заданием, но их собственные образовательные ресурсы подходили к концу. Оценки в табеле успеваемости стремительно падали: 25 баллов – по граждановедению, 48 – по английскому языку, 20 – по математике. Его перевели в следующий класс со скрипом, но, получив несколько низких оценок в самом начале года, Арт последовал примеру своих родителей и бросил учебу. Ему было семнадцать.

8.

Теперь, когда у молодого Шоукросса появилось много свободного времени, он занялся воровством. Он всегда был нечист на руку. Еще в детстве крал яблоки и картошку у фермеров, регулярно воровал у родственников и соседей, стащил тарелку для пожертвований в церкви. Теперь он расширил поле деятельности: забирался в дома, брал винтовку и весельную лодку и отправлялся за добычей в летние коттеджи. Украл деньги из кассы бензоколонки, где недолгое время работал, вломился в магазин «Джин Бинс» и вынес оттуда еду и наличные, а также регулярно воровал в магазинах.

Еще учась в школе, Арт придумал, как объяснять, откуда у него появляются вещи. Он припрятывал добычу, а потом притворялся, что наткнулся на нее. Двоюродный брат вспоминал, как работала эта схема.

– Как-то Арти сказал: «Давай сходим на свалку, поищем запчасти для велосипедов». Так мы по частям собирали себе велосипеды. Он шел впереди по полю, а потом остановился, поднял ржавую банку из-под краски и говорит: «Смотри, на что я наткнулся!» Берет банку, а там деньги, марки, скрепки для бумаг и все такое. Вечером позвонили из школы. Он взял все это с учительского стола. В другой раз Арти перебросил мяч через мою голову в канаву. Пронесся мимо меня и говорит: «Ого, посмотри, что я нашел!» А там три удочки и несколько приманок. Пару дней спустя я прихожу домой к Питу Мердоку, и Пит говорит: «Кто-то украл удочки у моего отца».

С семнадцати лет Шоукросс переходил с работы на работу и нигде надолго не задерживался: упаковывал тюки, крыл крышу, работал на складе. Те немногие сверстники из Браунвилла, которые вступали с ним в контакт, отмечали, что его главные интересы сводились к воровству, поджогам и сексу. Его всегда тянуло к женщинам, начиная с воображаемой светловолосой подруги из своего раннего детства и заканчивая воображаемым романом со своей сестрой Джин. По ночам он заглядывал в соседские окна и шпионил за своими сестрами и родителями. Соседским детям он говорил: «Папа поимел маму прошлой ночью», – а потом вел их к себе домой и показал дырки для подглядывания, которые просверлил в стене.

– Он всегда хвастался женщинами, которых «поимел», – рассказывала кузина Нэнси Бейкер, – но все мальчики так говорили. Когда ему было пять лет, врач сказал Бетти, что он сложен как шестнадцатилетний подросток. Мои братья шутили, что ему нужны были две женщины: одна, чтобы поднять, а другая, чтобы подержать. Думаю, по большей части это была пустая болтовня, как и многое другое, что говорили о нем. Первый секс был у него с первой женой, что бы он ни утверждал позже.

Еще один родственник подтвердил, что у Арти были проблемы с женщинами.

– Он начал поздно, потому что девчонки в городе его терпеть не могли. Он все делал не так. Однажды мы с ним пошли в дом к одной девушке. Сделав с ней свое дело, я вышел посмотреть телевизор, и в спальню пошел Арти. Через несколько минут она вскакивает и говорит: «Ребята, вам надо уходить. Мои родители возвращаются домой». Арти покраснел и пустился в какой-то безумный танец. Потом сказал: «Ну, если так надо», – и схватил ее за промежность. Сжал так сильно, что она заплакала. В общем, пришлось нам убираться ко всем чертям. Вот такие у него были представления об ухаживании.

Годы спустя, изображая из себя сумасшедшего, чтобы избежать возвращения в тюрьму, Шоукросс описал свою сексуальную активность в привычном полуграмотном стиле:

После того как тетя Тина, сестра моей матери, впервые познакомила меня с сексом, я стал одержим этим. Я очень расстроился, когда тетя вернулась домой. Тогда мне было около девяти лет. После этого я играл сам с собой либо ночью в постели, либо в ванной, либо на улице, в лесу недалеко от дома. Однажды я просто прогуливался неподалеку от дома и упал в болото. Я был по шею в грязи и во все горло звал на помощь. Через какое-то время, когда я мог уже только плакать, появился мальчик моего возраста и помог мне выбраться из той ямы. Я сходил к ручью и отмылся от грязи, а потом прогулялся, чтобы обсохнуть. Мы остановились на лугу возле какого-то леса, и я снял одежду и повесил на куст, чтобы она просохла…

Потом я пошел к ручью неподалеку и еще раз вымылся. Майк разделся и тоже прыгнул в воду. Через некоторое время, когда мы загорали, я начал дрочить. Без всякой причины, просто так. Майк сделал то же самое. Потом мы прикасались друг к другу, а потом занимались оральным сексом. Это был мой первый опыт в этом деле. Мы с Майком стали хорошими друзьями и время от времени устраивали такие встречи.

Потом я начал заниматься оральным сексом со своей сестрой Джинни… Однажды на ферме неподалеку, примерно в трех километрах от дома, мы с Майком начали играть с овцами. Мы не знали, что у овец есть органы как у женщин. Тогда мне это понравилось.

Когда мне было четырнадцать, однажды вечером я остался после школы на тренировку по борьбе, а потом вышел из школьного автобуса в Браунвилле, штат Нью-Йорк, и пошел домой пешком. Там было всего три километра. Я был в полутора километрах от дома, и мужчина в красной машине с откидным верхом остановился, чтобы подвезти меня. Я ничего такого не думал и просто сел к нему. Он схватил меня за горло и велел снять штаны! Потом взял меня за яйца и отсосал. Я испугался и заплакал. Тот парень разозлился, потому что я не мог кончить. Он изнасиловал меня и высадил недалеко от дома. Я никому не мог рассказать о том, что произошло.

После этого я, когда мастурбировал, не мог кончить, пока не вставлял палец в задницу. Почему так, я не знаю.

Однажды я проделал это с курицей, и она сдохла. Потом была корова, собака и лошадь. Я не знал, к чему это приведет.

9.

К своему восемнадцатому дню рождения в 1963 году Шоукросс превратился в стройного мужчину ростом метр восемьдесят с резко очерченными темными бакенбардами, выраженными скулами, темно-зелеными глазами и слегка искривленным носом. На ранних фотографиях заметно его сходство с комиком Джоном Белуши. Хотя позже он утверждал, что сомневался в своем происхождении, ни у кого из его большой семьи сомнений не было.

– Он был немного похож на свою мать и очень напоминал своего отца, – рассказывала тетя. – Сходство было безошибочным.

На пороге возмужания и совершеннолетия Шоукросс сменил свой самодельный велосипед на «Хадсон Хорнет» 54-го года выпуска, который его дедушка Фред Шоукросс продал ему за доллар, но продолжал заправлять брюки в носки, как делают байкеры. Вскоре он разбил «Хорнет» и вернулся к велосипеду, потому что, как он сказал своим двоюродным братьям, «вождение заставляет меня нервничать». Потом он отложил велосипед и купил отремонтированный «Понтиак» 1958 года выпуска, принадлежавший когда-то департаменту шерифа.

Круг общения постепенно расширялся, он знакомился с другими людьми, но так и не смог завести друзей. Его поведение по-прежнему не поддавалось объяснению. Прогуливаясь по Милитари-роуд в направлении к Браунвиллу, он переходил на бег, затем через двадцать-тридцать метров возвращался к ходьбе в нормальном темпе, а затем снова совершал безумный рывок, как будто за ним гнались демоны. Он не отказался от привычки ходить по прямой, не обращая внимания на препятствия. Вставая со стула, он хватал себя за ягодицы и делал вид, что поднимает сам себя – такой прием он использовал еще долго после того, как ему сказали, что это не смешно. Во время танцев он вертелся и выделывал странные, непонятные движения.

– За годы до того, как уродливая нервность вошла в моду, Арти уже танцевал в этом стиле, – вспоминал один знакомый. – Он опередил свое время.

Как и следовало ожидать, именно кража со взломом стала причиной его первых серьезных неприятностей с законом. В 23:40 холодным воскресным вечером в декабре 1963 года полиция Уотертауна отреагировала на беззвучный сигнал тревоги в магазине «Сирс, Ройбак» в центре города на Арсенал-стрит и обнаружила разбитое переднее стекло. Восемнадцатилетнего Артура Шоукросса стащили с полки в подвале и заперли в тюрьме округа Джефферсон. Судье он объяснил, что был переполнен духом Рождества и нуждался в деньгах, чтобы купить подарки любимой семье, после чего был приговорен к восемнадцати месяцам испытательного срока как малолетний преступник.

Родственники надеялись, что новая постоянная подруга по имени Сара Луиза Чаттертон сможет остепенить его. Они познакомились на складе стокового центра «Семейная сделка» в Уотертауне, где оба выполняли черную работу. Время от времени Арти забавлялся, отпуская шуточки по адресу покупателей. Его уволили после того, как он сказал женщине, которая попросила бюстгальтер размера 44-D, что ей стоит поехать в Сиракьюс: «У нас здесь нет ничего настолько большого».

Сара уволилась в знак протеста против увольнения Арта. Она жила в Маннсвилле, в тридцати километрах к югу от Уотертауна, происходила из уважаемой семьи и обладала хорошей репутацией. Это была высокая и стройная девушка с зелеными глазами того же оттенка, что и у ее парня. Сара окончила центральную школу Сэнди-Крик, и Шоукросс сказал ей, что тоже окончил среднюю школу.

Жарким сентябрьским днем 1964 года в близлежащей баптистской церкви Сэнди-Крик состоялось не самое многолюдное бракосочетание, за ним наблюдали, обмахиваясь веерами, обе пары родителей и Мюриэл, любимая бабушка Арта. После устроенного Чаттертонами приема молодожены отправились в свадебное путешествие в Канаду, а уотертаунская «Дейли таймс» увековечила это событие вежливой статьей под заголовком: «Девушка из Маннсвилла – невеста Артура Дж. Шоукросса».

Пара переехала в трейлер на земле, принадлежавшей родителям Сары, и девятнадцатилетний новоиспеченный муж нашел работу на стройке. С самого начала в их браке было что-то странное и загадочное. Арти казался странно безразличным к своей двадцатилетней жене. Родственники не могли понять, застенчив он, ему скучно или у него другие увлечения. После каждой смены он складывал свои инструменты, шел в ближайшую закусочную на шоссе 11, заказывал чизбургер, играл в пинбол и неумело флиртовал с официантками. Через несколько недель после свадьбы двоюродный брат сообщил остальным родственникам, что в брачные отношения супруги так и не вступили.

– Я спросил его, как дела, и он сказал, что так и не поимел ее. Я подумал, что у него, может быть, не получилось, он и раньше намекал на эту проблему.

Следуя примеру отца, молодой супруг то и дело менял место работы, иногда увольнялся сам, а иногда его увольняли за плохое поведение. Он работал в кегельбане в Уотертауне, копал могилы на Элмвудском кладбище по двадцать долларов за штуку, трудился разнорабочим на бумажной фабрике. К ужасу благонравной Сары, он отказывался посещать церковь, лгал о своем прошлом, грешил на стороне и был откровенно неверен. Узнав об отпусках по болезни и компенсациях работникам, он фальсифицировал травмы.

Больше прочих его заинтересовала работа подмастерья мясника на рынке в соседнем городе Адамс. Его оклад составлял восемьдесят пять долларов в неделю плюс все мясо, которое оставалось в холодильнике № 1 по вечерам в пятницу. Коллеги заметили его активное участие в разделке и обвалке бычков и ягнят. Двоюродному брату он рассказывал о своей работе так:

– В конце дня там под ногами все красно от крови!

Дома он доводил свою жену до тошноты пространными рассказами о забое скота.

Он воровал двадцатикилограммовые блоки сливочного масла, слишком большие для холодильника Сары, и нарезал масло кусками для подруг и знакомых. Ему нравилось наполнять трехлитровую банку мороженым, втыкать в него ручку от метлы, замораживать это все и отправляться домой на «Бьюике» Сары 56-го года выпуска, облизывая по пути этот чудовищный замороженный коктейль.

Внимания он, конечно, привлекал к себе немало.

10.

Условно-досрочное освобождение молодого мужа за проникновение со взломом в магазин «Сирз» произошло на той же неделе, когда 6 июня 1965 года ему исполнилось двадцать лет. Той же осенью в семье родился сын Майкл. Несколько недель спустя Шоукроссу предъявили еще одно уголовное обвинение.

– Я пошел навестить его и Сару в их трейлере, – вспоминал двоюродный брат Артура. – Было чертовски холодно, повсюду лежал лед и снег. Когда я вошел, Арти сказал: «Я только что ее трахнул. Она там, отдыхает. Иди и попользуйся, если хочешь». Я отказался, но он продолжал: «Она еще там. Иди!» Я сказал: «Нет, спасибо». Через некоторое время мы поехали на его крутом «Понтиаке», и какой-то ребенок запустил в машину снежком. Арти ударил по тормозам и побежал за ним. Бегал он как-то странно, наклонившись вперед, но быстро. Мальчишка забежал домой, но Арти выломал входную дверь и отвесил парню пощечину. Выходя, он зацепился за сломанную дверь. В доме закричала девушка, и Арти притворился, что у него сломано плечо, и захныкал, как ребенок: «Уа-а-а, уа-а-а… Двое детей побежали к соседскому дому, а Арти удрал, вернулся к машине и сказал мне: «Тебе придется сесть за руль. Ты ведь не возражаешь, правда?» Всю дорогу до Уотертауна он продолжал стонать, терял сознание, приходил в себя и снова стонал. А потом сказал: «Ну как, мощная тачка, да?» Сукин сын, как обычно, притворялся. Я понял, что он прикидывался.

Миссис Кэтлин Кашинетт подала жалобу от имени своего тринадцатилетнего сына, и Шоукросс был арестован по формальному обвинению в проникновении со взломом второй степени. Проведя за решеткой три дня, он признал себя виновным и был приговорен к дополнительным шести месяцам испытательного срока. Судья принял к сведению поведение преступника и назначил психиатрическое обследование. Клиника психического здоровья поставила диагноз: «эмоционально нестабильная личность, раздраженно и неадекватно реагирует на малейший стресс».

После последнего происшествия Сара Шоукросс решила развестись. Она объяснила свое решение не тем, что Арт бьет ее или плохо с ней обращается, а тем, что ему «всегда казалось, что его обижают на работе и незаслуженно увольняют» и она устала от необходимости собираться и переезжать. Она не упомянула о его многочисленных супружеских изменах или его безумных идеях наподобие планов оплодотворить соседку, чей муж был бесплоден, «в качестве одолжения».

Его собственным объяснением надвигающегося разрыва был отказ Сары заниматься оральным сексом. Это был его любимый прием. Позже он так написал в объяснительной записке в своем обычном путаном стиле:

Когда мне было семнадцать, я занимался сексом с девушкой, которая жила рядом с нами, но только оральным сексом. Она не стала бы делать ничего другого. Потом у меня было то же самое с другой девушкой неподалеку, которая жила на ферме. Мне это нравилось. Когда мне было восемнадцать, у меня был секс с девушкой двадцати семи лет в кегельбане в Уотертауне. Она была официанткой в баре. Я тогда всему научился… Я встретил мою первую жену. Мы поженились в 1964 году. 2 октября 1965 года у нас родился мальчик. Какое-то время все было хорошо, потом я снова начал делать странные вещи. Я снимал девушек неподалеку от того места, где мы жили, в Сэнди-Крик, Нью-Йорк. У нас был секс. Иногда и с другими. Я не мог остановиться.

11.

Снова став холостяком, Шоукросс кочевал по маршруту из Уотертауна в Адамс, затем в Пуласки и Сэнди-Крик. Найти постоянную работу не получалось, как не получалось наладить и поддерживать дружеские отношения и вести себя нормально, в соответствии с общепринятыми нормами. Возможностей для социальной активности у молодого мужчины, не имеющего религиозных или школьных связей, было мало. После окончательного расставания с Сарой в августе 1966 года он разбил свой навороченный «Понтиак» и скинул на бывшую жену последние выплаты по кредиту. Теперь он искал женского общества в заведениях быстрого питания и танцевальных залах, но редко появлялся в барах; как и оба его родителя, он испытывал отвращение к алкоголю, а позже и к сигаретам. Он редко виделся со старыми знакомыми или родственниками.

Некоторая вынужденная стабильность вошла в его жизнь после призыва в армию 7 апреля 1967 года. К тому времени он встречался с Линдой Рут Нири и не возражал, когда Сара подала документы на развод в Форт-Ли, штат Вирджиния.

Первое столкновение солдата-новобранца с военным правосудием произошло, когда сержант раскритиковал его за то, что тот «валял дурака». В официальных армейских документах зафиксирован такой ответ рядового Артура Джона Шоукросса, личный номер 52967041: «Что я делаю? Балду гоняю». Его оштрафовали на двадцать семь долларов.

Пройдя базовую подготовку в Форт-Беннинге, штат Джорджия, он был назначен специалистом по снабжению и запчастям. За неявку на инструктаж его оштрафовали на одиннадцать долларов и ограничили в почтовых сообщениях на четырнадцать дней. После этого он, по-видимому, смирился с армейской дисциплиной, и дальше в его послужном списке такого рода нарушений не было отмечено.

По различным тестам интеллекта он набирал баллы в диапазоне от ниже до чуть выше нормы. Оценки эффективности варьировались от «удовлетворительных» до «хороших», но в основном были «отличными». Это был ранний пример улучшившегося поведения в условиях распорядка и дисциплины.

После отпуска домой, во время которого он оформил брак со своей второй женой Линдой, Шоукросса направили во Вьетнам в составе 4-й транспортно-технической роты 4-й пехотной дивизии. Позже Арт вспоминал сцену с отцом, которого, как он утверждал, стыдился с девяти лет:

– В Сиракьюс, перед посадкой на самолет во Вьетнам, он схватил меня, прижал к себе и сказал: «Нам здесь не нужно чертово „Пурпурное сердце“[18]».

Арт говорил, что это был единственный раз, когда он видел слезы в глазах своего отца.

12. Артур Шоукросс (рукописный отчет)

Примерно в середине октября 67-го я отправился на транспортном самолете С-130 в город Плейку, Вьетнам. 20 000 человек полетели туда, чтобы заменить такое же количество уже находившихся там солдат. Меня назначили в транспортно-техническое подразделение. Я водил грузовик весом две с половиной тонны, перевозил людей и боеприпасы. Иногда приходилось возить на своем грузовике два или три вида боеприпасов. Это было против правил, но обстановка на севере требовала нарушать инструкции. Я сильно рисковал. В декабре 67-го я поступил в пехотный полк в звании специалиста четвертого ранга, специализация по броне и оружию. С собой я возил палатку, достаточно большую, чтобы вмещать 16 металлических грузовых контейнеров. Там было 600 единиц оружия, продовольствие, комплекты предметов личного пользования и снаряжение. Я даже спал в одном из таких контейнеров. Снаружи палатка со всех сторон плотно обкладывалась мешками с песком. В контейнерах были автоматические винтовки, карабины, сигнальные ракеты и прочее.

…В феврале 68-го года одного из моих людей ранило в лицо. Тогда со мной кое-что случилось. Я начал курить, пить рисовую водку и курить травку. Затем, в мае, мне предоставили отпуск на Гавайях. Там я встретился со своей женой Линдой. Мы хорошо провели вместе неделю, но я не мог дождаться возвращения во Вьетнам! Вернувшись, я время от времени уходил из расположения и искал врага в одиночку. Иногда я отсутствовал по два-три дня подряд. Никто не спрашивал меня, где я был, потому что я всегда возвращался на базу. Я должен был докладывать о том, что видел, и тогда они наносили бы удар, но я убивал врагов сразу, как только находил их. Они все были с оружием! Большинство из них умирали, не услышав выстрела. Я был призраком в джунглях.

…Я застрелил одну женщину, которая прятала патроны на дереве. Она умерла не сразу. Я загнал ей кляп в рот, а затем обыскал окрестности. Нашел хижину с другой девушкой внутри, в возрасте около шестнадцати лет. Вырубил ее прикладом и отнес туда, где была первая женщина. В хижине было много риса, боеприпасов и прочего хлама. Я привязал вторую девушку к дереву и связал ей ноги. Они вообще ничего мне не говорили. У меня было очень острое мачете. Я перерезал горло той, первой женщине. Затем взял ее голову и повесил на шест перед хижиной…

Вторая, которая была у дерева, описалась, а потом упала в обморок. Затем я раздел ее… Сначала я занялся с ней оральным сексом. Она не могла понять, что я делаю, но ее тело понимало! Я развязал ее, затем привязал к двум другим деревцам… Она несколько раз теряла сознание. Я слегка порезал ее от шеи до промежности. Она закричала и обделалась. Я взял свой М16, потянул за ее сосок, затем приставил ствол к ее лбу и нажал на спусковой крючок. Отрубил ей голову и повесил на шест в том месте, где они набирали воду…

Это была война! Я не убивал тех, кто не имел никакого отношения к конфликту. В другой раз под кайфом я застрелил парня, прикованного цепью к дереву. Он убил одного нашего солдата, тоже из нашего собственного оружия – винтовки М1. Это уже трое. Тоже под кайфом я убил двух женщин в реке, после того как они убили двух солдат. У них была карта базового лагеря, а также автоматы АК-47 и боеприпасы к ним, еда и денежные пояса на сумму 2800 долларов. Я разделил эти деньги с несколькими парнями. Автоматы мы разбили, патроны выбросили, все остальное забрали обратно в лагерь. А тела отправили вниз по течению.

…Мне не нужна была еда. В те дни я ел дикие бананы и обезьян. У меня была с собой пластиковая взрывчатка С-4. Если взять небольшой шарик этой взрывчатки, то на нем можно готовить. Главное – быть осторожным и накрыть пластид песком или листьями.

Что я точно знаю, это то, что я убил во Вьетнаме тридцать девять человек. Еще больше я ранил и напугал до смерти.

Я не был готов к возвращению в Штаты. Я был слишком взвинчен! Мне стоило остаться там еще на полгода!

Из Вьетнама меня отправили в Японию… потом на Аляску… и в штат Вашингтон… Чикаго… Детройт… Сиракьюс. Я остался там на одну ночь. На следующее утро люди начали обзывать меня «убийцей младенцев» и т. д. Вот бы у меня была пушка!

…Я пробыл дома три дня, и затем меня спросили, собираюсь ли я повидаться с Линдой. «С какой Линдой?» – спросил я, потому что совсем забыл, что женат и у меня есть жена.

13.

Вернувшись из Вьетнама и еще находясь в отпуске до переназначения, Шоукросс столкнулся с Джимом Роббинсом.

– Он ничуть не изменился, – вспоминал позже его старый товарищ по школьной команде. – Тот же странный взгляд, странный голос. Много говорили о войне, мешках для трупов, убийствах. Он был весь в каких-то ленточках и нашивках. Я взял его покататься, и мы остановились в одном саду, потому что ему захотелось отлить. Он говорит: «Ух ты, эти яблочки выглядят аппетитно». Я отвечаю: «Арт, тебе лучше спросить разрешения у фермера». Он просто стряс их с дерева. Потом нас догоняет помощник шерифа и спрашивает, кто тряс дерево. Я говорю: «Вот этот парень, и я предупреждал его не делать этого». Арт заплатил фермеру пятьдесят баксов, а я подумал: «Боже, когда этот парень повзрослеет? Ему уже двадцать три года, он ветеран боевых действий, а все еще ворует яблоки».

Другие знакомые заметили, как именно вернувшийся солдат говорил о войне. Он рассказывал, как в Плейку девочка взорвала толпу людей с помощью гранаты, прикрепленной к своему телу, и как вьетконговская шлюха хитроумно спрятанным лезвием разрезала, «как банан», пенис старшему сержанту. Он говорил об американских солдатах «с содранной от шеи до лодыжек кожей», отрезанными веками и губами, вырезанными языками. Он рассказал, как добывал драгоценности: «Становишься ему на горло, выбиваешь прикладом зубы, собираешь золотые и нанизываешь их на нитку».

Он описал свою сексуальную жизнь за границей как «одна девчонка-гук за другой» и рассказал о шлюхах-подростках, которые брали по два доллара за ночь. Свой пенис он рассматривал как оружие и рассказывал, как с товарищами насиловал вражеских женщин, чтобы «преподать им урок».

Один его двоюродный брат рассказывал:

– Он сказал мне, что трахал вьетнамскую девушку и вышиб ей мозги как раз в тот момент, когда они оба кончили. Меня встревожило то, как он рассказывал свою историю – дурачась, хихикая, своим утиным голоском. Тупица! Любой другой на его месте говорил бы о таком серьезно. Но для него все было забавой. «Ты бы видел, как она дрожала, когда я выстрелил в нее». Несколько дней спустя Арт и его новая жена, Линда, отправились в Форт-Силл. Я не знал, что и думать.

В Оклахоме специалист четвертого ранга Артур Шоукросс в течение четырех месяцев ремонтировал оружие, неохотно посещал лагерного психиатра и был с почетом уволен весной 1969 года. Со своей второй женой он поселился в Клейтоне на реке Святого Лаврентия и тут же подал заявление о потере трудоспособности в связи с боевыми ранениями. Эксперт из Министерства по делам ветеранов написал в отчете: «Ветеран утверждает, что в мае 68-го года получил осколочное ранение левой руки и порез большого пальца», но отметил, что не нашел в послужном списке ни подтверждений такого ранения, ни рекомендаций для награждения медалью «Пурпурное сердце», которой обычно награждают раненых и убитых во время боевых действий. Шоукросс настаивал на том, что его раны были обработаны в 4-м медицинском батальоне в Плейку. После безрезультатного расследования ему назначили пенсию по инвалидности в размере 23 долларов в месяц (позже автоматически увеличили до 73 долларов).

После возвращения Арта на родной север штата Нью-Йорк прошло совсем немного времени, прежде чем в «Уотертаун дейли таймс» стали появляться заметки о разного рода происшествиях. Читая о краже со взломом бензоколонки, трех поджогах и других преступлениях, знающие люди качали головами, мол, мы же вам говорили.

Через семь месяцев после увольнения из армии Артур Шоукросс снова развелся и вернулся на пять лет в место с распорядком и дисциплиной – в тюрьму «Аттика». Во время обследования при поступлении он сообщил, что у него «слабая спина из-за полиомиелита», время от времени случаются провалы в памяти. Двенадцать дней спустя он подтвердил свое заявление, упав в обморок, и был доставлен в тюремную больницу, где его привели в чувство.

Две с половиной недели спустя его снова нашли без сознания, на этот раз после того, как его толкнул другой заключенный и он ударился головой о дверную задвижку. Годы спустя он изложил собственную версию инцидента:

– Меня изнасиловали в «Аттике» трое черных парней. Я ничего не мог сделать, мне угрожали и надо мной надругались. Со всеми тремя я рассчитался по-своему, по-ихнему! Я сделал с ними то, что они сделали со мной, но в качестве блэкджека я использовал носок с мылом. Вырубил, отымел, а потом еще отделал так, что их было не узнать. После этого со мной никто больше не связывался.

Он объяснил психотерапевтам, что причиной его развода с Сарой и Линдой была сексуальная несовместимость и что он любил обеих этих женщин. После краткого периода сбоев в адаптации он, казалось, смирился и с переменой в жизни, и с тюремной рутиной. Его перевели в исправительное учреждение «Оберн», где у него 22 сентября 1971 года случилась еще одна потеря сознания. Причиной этого стала попытка сделать слишком много отжиманий после обеда.

Незадолго до первого слушания по условно-досрочному освобождению его осмотрел надзирающий тюремный психиатр. В пророческом отчете, который цитировался и переиздавался годы спустя, доктор Уильям А. Такер писал:

Заключенный – типичный незрелый подросток с шизоидной личностью, у которого под влиянием стресса безработицы, стресса на работе, неудач в браке произошла декомпенсация [дезинтеграция или слом] в функционировании эго. Ограбление [бензоколонки] – мелочь по сравнению с тремя поджогами.

Заключенного следует рассматривать как шизоидного поджигателя, который нуждается в наблюдении, эмоциональной поддержке и немедленном направлении в психиатрическую клинику после условно-досрочного освобождения.

Предполагаемый латентный умысел на убийство, по крайней мере в двух из его поджогов, не следует недооценивать.

Условно-досрочное освобождение сопряжено с немалым риском и потребует как психиатрического лечения, так и тщательного наблюдения.

Сотрудник службы условно-досрочного освобождения заметил, что родители заключенного «стремились помочь ему любым возможным способом» и были готовы принять в свою семью в «хорошо обставленном, со вкусом оформленном доме». 18 октября 1971 года, отсидев двадцать два месяца, он был условно-досрочно переведен на территорию Шоукросс-Корнерс. Его сразу же приняли на работу в компанию «Фринк Сно-Плоус» в Клейтоне, но через четыре дня уволили, когда стало известно, что он бывший заключенный. Занимаясь поиском работы, он жил на государственную помощь и свою армейскую пенсию. Сразу после Рождества его приняли в департамент общественных работ Уотертауна в рамках федеральной программы чрезвычайной занятости. Офицер по надзору определил для него место работы – дальний угол свалки площадью в шестьдесят акров в конце Уотер-стрит. Мэри Блейк со всеми своими детьми жила в километре оттуда.

Сотрудники службы условно-досрочного освобождения настаивали на том, чтобы Шоукросс проходил амбулаторную психотерапию в больнице штата Вирджиния. Следуя уже установившейся модели поведения, он не являлся на назначенные встречи. Перегруженные работой сотрудники службы УДО не предприняли никаких действий. Недавнее предупреждение психиатра о том, что ему «потребуется психиатрическое лечение плюс тщательное наблюдение», казалось, было забыто.

И прежде не отличавшийся общительностью, бывший заключенный вел себя все более странно. Постоянная работа и третий брак, на этот раз с Пенни Шербино, не помешали ему и в дальнейшем практиковать насилие в отношении других, включая детей. В начале 1972 года он напал на шестнадцатилетнюю девочку в подземном помещении старого железнодорожного вокзала Уотертауна.

– Я снова увидел ее перед многоквартирным домом несколько дней спустя, – написал он позже. – Она попросила десять долларов, я дал ей. Она могла бы позвонить в полицию и сказать, что я изнасиловал ее, но она этого не сделала.

Несколько месяцев спустя он был арестован за убийство Карен Энн Хилл и причастность к смерти Джека О. Блэйка. Никто из тех, кто знал его прошлое, не удивился такому развитию событий.

Часть седьмая

Одиссея

Самым печальным днем в моей жизни был день, когда умерла моя сестра Шери. Ее убили… Когда копы вернулись примерно через четыре часа, мои папа и мама начали плакать. Я не понимал, что происходит.

Мама и папа сказали мне около двух месяцев назад, что Шери мертва, и тогда я заплакал, а потом перестал, когда папа повел меня в «Кей-март» и купил пару игрушек.

Я пошел в похоронное бюро, чтобы посмотреть, как ее похоронят. И я разговаривал с ней, потому что думал, что она все еще жива. Но ее там не было, и мой папа сказал, что ее нет в живых.

С тех пор все как-то так и идет.

Дэвид Линдси – младший, одиннадцать лет

1.

В марте 1984 года, как знали те жители на севере штата Нью-Йорк, кто этим интересовался, Артур Шоукросс отбывал двенадцатый год своего заключения за убийство Карен Энн Хилл.

В Бингемтоне, солнечном, сверкающем городке, расположенном на холмах и омываемом реками Шенанго и Саскуэханна, горожане не подозревали о существовании детоубийцы. Уотертаун находился в двухстах километрах к северу, угольные месторождения Пенсильвании – сразу за границей штата на юге, а горы Катскилл – в нескольких минутах езды на восток.

В отличие от Уотертауна, Бингемтон был городом процветающим и не страдал от безработицы, а горожан объединяло чувство общности. Шестьдесят тысяч жителей с удовольствием катались на шести бесплатных городских каруселях и угощались традиционным местным блюдом под названием «спайди» – кусочки маринованной свинины обжаривались на углях на вертеле и подавались с итальянским хлебом. Такой римский колорит города возник благодаря первой волне иммигрантов, которые прибыли сюда около 1900 года, чтобы скручивать сигары. Оставшись здесь, они шили обувь «Эндикотт Джонсон», работали в компании IBM Томаса Уотсона и в высокотехнологичных отраслях легкой промышленности, таких как авиасимуляторы «Линк». Род Серлинг из «Сумеречной зоны» когда-то жил в Бингемтоне, а у задиристого бейсболиста Билли Мартина был дом в нескольких километрах оттуда.

Мир и покой поддерживали 140 сотрудников полицейского управления Бингемтона, их самой большой проблемой были распространители наркотиков из Нью-Йорка, расположенного в трех часах езды по автостраде. Учитывая специфическую динамику наркоторговли, дельцы иногда считали целесообразным покинуть «Большое Яблоко» и торговать в округе Брум или в других менее населенных пунктах на севере и западе. Проститутки ездили по аналогичному маршруту – Рочестер, Бингемтон, Скрантон, Ютика, и каждый вечер пятнадцать – двадцать женщин прогуливались по боковым улочкам и переулкам Бингемтона, зарабатывая по двадцать – тридцать долларов за ночь, снимаясь с места и двигаясь дальше, а общественное давление вынуждало полицию принимать меры.

Уровень преступности в городке был низким. Об убийствах почти не вспоминали до тех пор, пока в 80-х годах не начали возникать то тут, то там стычки между наркоторговцами, но даже в самый кровавый год полиция насчитала всего шесть убийств. Город был небольшим, и вопрос о наблюдении за сексуальными преступниками на повестке дня не стоял. Парки и игровые площадки считались безопасными для детей любого возраста.

2.

Шери, двенадцатилетнюю дочь детектива Дэвида Линдси, на Малберри-стрит знали и любили. Эта невысокая семиклассница с голубыми глазами и каштановыми волосами прослыла звездой школьного софтбола. Кроме того, Шери играла на кларнете в школьном оркестре, участвовала в парадах со вспомогательным подразделением Американского легиона и воевала со своей миниатюрной колли Маффин. Она гордилась своим отцом, сорокадвухлетним полицейским из отдела нравов, и однажды заявила учителю, что ее папа «крутой». Впрочем, Шери не только гордилась им, но и восхищалась его терпением и мягкостью. Будучи тренером Малой лиги, он помогал ей отрабатывать броски.

Доставив «Бингемтон ивнинг пресс» тридцати пяти клиентам, Шери возвращалась в свой дом в Норт-Сайде к 17:00; родители запрещали ей работать с наступлением сумерек. Придя домой, она звонила своему бойфренду-шестикласснику, и через полчаса он перезванивал ей – такой у них сложился подростковый ритуал.

В понедельник днем, 26 марта 1984 года, Шери поставила перед своей классной руководительницей Синтией Антос необычную дисциплинарную проблему. Девочка была названа «ученицей месяца», и ее фотография сияла перед классом со стены над горшком с тюльпанами. В тот день она помогала проверять тетради и была так весела и жизнерадостна, что миссис Антос даже хотела попросить ее немного остыть. Но потом, подумав, упрекнула себя – какого черта, девочка счастлива, и не надо ее трогать.

Проблема заключалась в том, что класс задолжал миссис Антос девять минут штрафного времени, но энтузиазм Шери смягчил учительницу, и она объявила ей о полном помиловании. Радостная Шери умчалась с последним звонком.

Она не пришла домой вовремя и не отметилась звонком другу. Тот посоветовал расстроенным родителям не волноваться: Шери планировала купить подарок для беременной учительницы, а потом разнести газеты.

Когда она не вернулась к семи, мать и отец пошли по домам в городских рабочих кварталах. Сосед сообщил, что видел девочку на перекрестке Шенанго и Бевьер около 17:00, а другой сказал, что заметил ее на соседней Дефорест-стрит несколькими минутами позже.

К 21:00 полицейское управление Бингемтона уже приступило к розыску дочери Дэйва и Джинни Линдси. Пятьдесят полицейских штата помчались в город на помощь коллегам, а штаб-квартиру шерифа округа Брум заполонили добровольцы. Пожарные прочесывали растительность на лесистых склонах холмов к востоку и западу от реки Шенанго; к поискам были привлечены два вертолета и собаки-ищейки, которых отправили по следу на Дефорест-стрит. На блокпостах дежурили свободные от службы полицейские и гражданские добровольцы.

Друзья из квартала, где жила семья Линдси, покинули свои непритязательные двухэтажные деревянные домики, чтобы встретиться со встревоженными родителями и обсудить все возможные варианты – за исключением похищения и убийства. Этих тем все старательно избегали. Кто-то предположил, что непоседливая девочка добивается этим побегом какой-то своей цели.

Дэвид и Джинни настаивали, что это невозможно. Все члены семьи любили друг друга. У Шери случались порой вспышки подросткового бунтарства, но она никогда не держала зла. Самым твердым и непреклонным из всех них был отец-полицейский, и Шери восхищалась им целиком и полностью.

– Если бы она вошла в эту дверь прямо сейчас, – сказала ее мать за чашкой кофе в три часа ночи, – я бы просто подбежала к ней, схватила на руки и поцеловала.

Женщина старалась не плакать.

– Я бы точно не стала кричать на нее и ругаться.

– Но мы поговорим с ней потом, – твердо и решительно пообещал Дэвид Линдси.

– Нет.

– Да.

– Ну, может быть, через неделю, – уступила Джинни и, промокнув глаза, сказала: – Шери, как бы она ни злилась, даже спать лечь не может, не поцеловав нас обоих. Да, она все равно ляжет взбешенная, но ей обязательно нужно подарить нам этот поцелуй.

Слова жены напомнили сержанту Линдси о том дне, когда его дочери угодили в глаз при отборе на кэтчера в Малой лиге. Ее слез тогда никто не увидел.

Он зашел в спальню, чтобы побыть одному.

3.

К утру было напечатано десять тысяч листовок, в которых говорилось о вознаграждении в три тысячи долларов за информацию о пропавшей. В полицейской сводке содержалась ориентировка на красивого седовласого мужчину, которого видели в голубой машине на перекрестке Шенанго и Кэри поздно вечером в понедельник. Поисковые группы обошли дома, расположенные на пути следования девочки. Любое похищение считается серьезным делом, но похищение ребенка полицейского воспринимается как личное оскорбление для всех сотрудников полиции.

В 15:00 детективы прибыли в дом Джеймса Б. Уэйлса, тридцатипятилетнего рабочего, который работал доставщиком газет прежде, чем этим занялась Шери. Это был невысокий коренастый мужчина с густыми рыжими волосами и усами, с крупным и тяжелым лицом, прической под Элвиса и странными, будто вытаращенными глазами. Одевался он обычно как денди – носил шляпы, пиджаки и цветастые галстуки, – но в этот день на нем были синяя футболка и спортивные штаны.

Полиции сообщили, что Шери Линдси была в ужасе от своего предшественника. Месяцем ранее она сказала подруге:

– Маршрут отличный, но мужчина, который показывает мне маршрут, очень чудной, у меня от него мурашки по коже.

Всякий раз, когда Шери отправлялась в дом Уэйлса, мать обязательно сопровождала ее – до этого понедельника.

– Если с Шери что-нибудь случилось, – наставляла поисковиков Джинни Линдси, – поверьте мне на слово, это сделал Уэйлс.

Детективам главный подозреваемый казался открытым, честным и обеспокоенным. Он описал Шери как «тихую и очень приятную… по-настоящему милую девочку». Уэйлс предоставил железное алиби: его жены не было дома, и вторую половину дня он провел со своим одиннадцатилетним пасынком. Никто из них пропавшего ребенка не видел.

– Я всегда предупреждала своего сына не ходить с незнакомцами. Сегодня никому нельзя доверять, – сказала жена, кивая в знак согласия.

Во время разговора двое малышей Уэйлсов играли на полу, и когда двухлетняя девочка протянула игрушку, Джим Уэйлс улыбнулся ей и сказал:

– Все хорошо, милая.

На детективов он произвел впечатление любящего мужа и отца.

Тем не менее Джинни Линдси не унималась, и детективы прогнали данные Джеймса Б. Уэйлса через компьютер и получили с полдюжины совпадений. Скудные биографические данные дополнили родственники и соседи. В школе его знали как неисправимого прогульщика и заядлого драчуна, бывшие жены обвиняли в том, что он избивал их. Уэйлс был пьяницей и наркоманом, страдал провалами в памяти, не мог найти постоянной работы и пополнял доход кражами со взломом. В двадцать шесть лет Уэйлс забаррикадировался в своем доме и вел воображаемую войну, пока его не схватили и не положили в больницу. Психиатрам он рассказывал о своих подвигах в качестве командира армейского отделения во Вьетнаме и горевал по приятелю, который «получил пулю, предназначавшуюся мне». Проверка показала, что он был с позором уволен из военно-морского флота за гомосексуальность и никогда не ездил во Вьетнам. Ему поставили диагноз «шизофрения», пролечили и отпустили. В тридцать лет Уэйлса арестовали за акт оральной содомии с ребенком, причем второго мальчика он заставил на это смотреть; дело было прекращено за отсутствием улик.

В девять часов вечера во вторник, через двадцать восемь часов после того, как Шери Линдси не пришла домой на ужин, полицейские вернулись в дом на Стерджес-стрит и попросили Уэйлса проехать с ними в центр города. По дороге он упомянул о пропавшем ребенке в прошедшем времени и высказал свое экспертное мнение, состоящее в том, что девочка убита. Казалось, он нервничал.

Когда подозреваемого вывели из помещения, полицейские допросили его одиннадцатилетнего пасынка. Мальчик сказал, что Шери постучала во входную дверь около 17:00, чтобы забрать газету «Ивнинг пресс». Он позвал отчима, а сам вернулся наверх посмотреть телевизор. Чуть позже он услышал крики из подвала, а когда спустился на несколько ступенек, увидел болтающиеся в воздухе ноги девочки. Пятясь назад, он услышал, как детский голосок произнес: «Голова болит».

Мальчик добавил, что испугался и закрылся в своей комнате. Уэйлс посоветовал ему забыть о том, что он видел.

Детективы поделились услышанным с матерью мальчика, Сью Эллен Уэйлс.

– У меня было предчувствие, что что-то не так, – призналась она, дрожащей рукой подписав бланк разрешения на обыск.

Тело Шери Линдси было найдено в подвальном помещении под несколькими кусками обшивки, старым чемоданом, синим одеялом и парой детских джинсов. Рубашка на ней была разорвана спереди и задрана вверх, чтобы скрыть лицо. Тело лежало поверх пары кроссовок и вечерней сумки для газет.

Уэйлс рассказал полиции, что готовил свиные отбивные для своего пасынка и двух малышей, когда в дверях появилась Шери. У него случилось помутнение рассудка, он затащил девочку в подвал, избил ножкой стола, задушил, изнасиловал и повесил на потолочной трубе. Потом он спрятал монеты и разбитые очки в ящик комода, засунул бумажные деньги под матрас и вернулся на кухню – готовить ужин.

На похоронах снег садился на погоны пятидесяти полицейских, застывших по стойке смирно. Джинни Линдси тяжело опиралась на плечо мужа. Друзья говорили, что на лице сержанта было больше гнева, чем горя. Чувства горожан выразила редакционная заметка в местной газете: «Нас лишили радости жизни. Город мрачен и полон дурных предчувствий. В кафе у людей напряженные, серые лица. Радио играет приятные мелодии, но они звучат диссонансом… Печаль легла на все вокруг…»

4.

Джеймс Уэйлс объявил себя невменяемым и обратился за помощью к местному психиатру. Судебный процесс стал тяжким испытанием для семьи Линдси, особенно когда некоторых присяжных, казалось, тронули подробности жалкой жизни убийцы. Оказалось, что коэффициент интеллекта у Уэйлса составляет всего 84 балла. Его отдали на усыновление в пять лет, и он был одержим жаждой мести. Он утверждал, что Шери Линдси, появившись у его дверей, предстала перед ним в облике его матери.

Доктор Р. Дэвид Киссинджер, директор консультационного центра при Университете штата Нью-Йорк в Бингемтоне, засвидетельствовал, что Уэйлс потерял контроль над собой в момент «прерывистого взрывного расстройства», и у него сложилось впечатление, что он убивает свою мать. Психиатр утверждал, что фатальное заблуждение Уэйлса могло быть – а могло и не быть – связано со свиными отбивными, которые он готовил, но «как только это случилось, он просто ушел в фантазию, из которой уже не было выхода».

Пока супруги Линдси ерзали на жестких деревянных сиденьях, свидетели обвинения один за другим принялись опровергать версию защиты. Судебный психиатр Мокарран Джафри заявил, что Уэйлс рассказал ему похожую историю и покраснел, разыгрывая убийство, но «по моему мнению, это была просто инсценировка».

Доктор Сайед Фарук, психиатр из Буффало, засвидетельствовал следующее:

– Если бы он увидел себя стоящим перед своей матерью, он вел бы себя как пятилетний ребенок, а не как Джеймс Уэйлс, каким он является сегодня. Маленький ребенок не обладает той силой или тем контролем над матерью, которые были продемонстрированы в данном случае.

Уэйлс был описан как асоциальная личность, человек, у которого испортились отношения с женой и который в порыве ярости убил Шери Линдси после того, как девочка отвергла его приставания.

Присяжные вынесли обвинительный вердикт, и судья приговорил Уэйлса к сроку от 33 с половиной лет до пожизненного заключения без права на условно-досрочное освобождение. Дэвид Линдси проворчал, что предпочел бы приговор к «медленной смерти». После того как убийцу отправили в тюрьму «Грин-Хейвен», убитый горем сержант сказал репортеру:

– Они должны были порезать ублюдка на куски и сбросить в канализацию.

5.

Под внешней профессиональной жесткостью Дэвида Линдси скрывалась мягкая натура; его жена никогда не видела, чтобы он выходил из себя, и он пытался направить свою печаль и гнев в конструктивное русло, отдавая дань памяти Шери. Недалеко от его дома, над рекой Шенанго, находилась свалка, служившая детям Норт-Сайда общественным парком. В детстве Линдси играл на ней в бейсбол, как и его дочь. Он убедил отцов города привести этот район в порядок и переименовать его в «Мемориальный парк Шери Линдси». Дэвид и Джин помогли клубу «Норт-Сайд бустерс» собрать тридцать пять тысяч долларов, и вскоре дети плавали, играли в теннис, катались на велосипедах и играли в мяч на игровой площадке, названной в честь их дочери. Родители вставили копию объявления о создании парка в рамку и повесили ее в своей маленькой гостиной.

Линдси попросил восстановить его в полиции и стал сержантом патрульной службы. Парк теперь был в его ведении, и он позаботился о надлежащей охране. По крайней мере дважды в день он сам обходил это место. Тревога по-прежнему жила в сердце и отца, и сержанта.

Шли годы, и гнев постепенно утих, хотя Линдси все еще не мог спокойно говорить об убийце своей дочери. Джинни дала ему хороший совет. Вместо того чтобы вспоминать, как умерла Шери, предложила она, они должны помнить о радости, которую она принесла в их жизнь. Все их соседи с нежностью вспоминали неугомонную девочку. Учительница написала: «За все годы, что я общалась с детьми, никто никогда не касался моей жизни так, как это сделала Шери. Я любила вашу дочь, как если бы она была моим собственным ребенком».

Жизнь на Малберри-стрит вернулась в нормальное русло, и Линдси начал подумывать о том, чтобы за счет семейного бюджета поставить на их маленьком заднем дворе недорогой бассейн. В нескольких кварталах от дома Мемориальный парк Шери А. Линдси оглашали крики детей, резвящихся под расписанной вручную фреской с безошибочно узнаваемым профилем Маффина, собаки Шери. Норт-Сайд успокоился. И Дэвид Линдси тоже. Никто не знал, кого еще занесет к ним в город.

6.

К февралю 1987 года, почти через три года после зверского убийства Шери Линдси, Артуру Джону Шоукроссу исполнился сорок один год, хотя выглядел он намного старше своих лет. Он провел в заключении четырнадцать лет и мог рассчитывать, если избежит неприятностей в «Грин-Хейвене», на условное освобождение через два года. Но Шоукросс хотел выйти на свободу раньше и поэтому упорно трудился над улучшением своего тюремного имиджа – «везде ходить и говорить всякое».

Готовясь к своему последнему появлению перед комиссией по условно-досрочному освобождению, он прошел еще одну исчерпывающую проверку. Анонимный психиатр описал заключенного как человека «опрятного, чистоплотного, тихого, готового к сотрудничеству, внимательного» с «позитивным настроем». Он отметил отсутствие «признаков какого-либо расстройства восприятия», «целостность памяти», «хороший интеллект, хороший контакт с реальностью», нормальное, не подавленное и не возбужденное настроение, нормальную двигательную активность, «эмоциональную стабильность», естественные манеры и жестикуляцию. Единственным темным штрихом в этой картине было предположение, что заключенный «использует психотерапию, чтобы сохранить способность контролировать свои эмоциональные конфликты после условно-досрочного освобождения».

Годы спустя Шоукросс признался, что готовясь к этому последнему заседанию комиссии по условно-досрочному освобождению, он больше всего боялся, что, выйдя на свободу, убьет еще одного ребенка. Этот страх он тщательно скрывал.

7. Протокол заседания комиссии по условно-досрочному освобождению, 24 марта 1987 года

Вопрос: Добрый день.

Ответ: Добрый день.

Вопрос: Вы мистер Шоукросс? Артур Шоукросс?

Ответ: Да.

Вопрос: И сегодня вы снова выступаете с ходатайством об условно-досрочном освобождении?

Ответ: Да.

Вопрос: Итак, в последний раз вы были на комиссии в сентябре восемьдесят пятого года?..

Ответ: Да, сэр.

Вопрос: И вам было поручено принять участие в какой-либо форме психотерапии?

Ответ: Да.

Вопрос: Я так понимаю, вы посещаете психолога каждую среду?

Ответ: Да, сэр.

Вопрос: И как все идет?

Ответ: Хорошо.

Вопрос: Были ли вам полезны эти консультации?

Ответ: Да, сэр.

Вопрос: Каковы ваши теперешние планы на будущее?

Ответ: Я разослал заявления о приеме на работу. Получил в ответ два положительных письма – из округа Делавэр, Дели, Нью-Йорк, и у меня есть три предложения относительно жилья…

Вопрос: Хорошо. Я заметил ваше письмо, в котором указывалось, что ваша подруга, с которой вы связались, уехала из города.

Ответ: Да. Ей пришлось уехать во Флориду, потому что заболела ее мать.

Вопрос: И она собиралась помочь вам с жильем?

Ответ: Да. Одно из этих трех мест – отель. Это частное заведение в Дели, там есть квартиры и комнаты, а другое место – что-то вроде кооператива. Ну, знаете, домик ленточной застройки.

Вопрос: Хорошо. Как бы вы добирались до офиса службы надзора в Бингемтоне?

Ответ: По-моему, это примерно в сорока километрах от Дели.

Вопрос: Как бы вы туда добирались?

Ответ: Вызвал бы такси или попросил кого-нибудь отвезти меня туда.

Вопрос: Вы никогда раньше не жили в этом районе?

Ответ: Нет, сэр, не жил.

Вопрос: И единственный человек, которого вы там знаете, это ваша подруга?

Ответ: Нет. У меня есть преподобный Дати, который заботится о моем банковском счете вместо меня.

Вопрос: Где он живет?

Ответ: Он живет на 21-й улице в Дели, штат Нью-Йорк. Он баптистский священник.

Вопрос: Хм-м-м. У нас вызывает некоторое беспокойство, знаете ли, ваш возможный переезд в новый район. Я думаю, это уже обсуждалось с вами. Да, мы признаем ваше желание переехать в новый район. Я просто хочу выяснить, какие у вас связи, какая может быть у вас там поддержка, потому что Дели – довольно отдаленный город.

Ответ: Ну, мне нравится деревенская жизнь. Городская жизнь не для меня. В городе слишком многолюдно, и я думаю, что [моя] семья посоветует мне отправиться туда, где я никогда не был, и начать там новую жизнь.

Вопрос: Ваша семья все еще живет в пределах Уотертауна?

Ответ: Да, сэр.

Вопрос: Вы когда-нибудь бывали в округе Делавэр? Я полагаю, Бингемтон – главный город там?

Ответ: Я был в Бингемтоне много лет назад, проездом.

Вопрос: Бингемтон примерно такого же размера, как Уотертаун?

Ответ: Я не знаю. Это довольно большой город.

Вопрос: Что ж, похоже, вы выполнили указания предыдущей комиссии относительно участия в консультировании.

Ответ: Да, сэр.

Вопрос: Вы осознаете серьезность совершенных вами преступлений?

Ответ: Да. Психиатр посоветовал мне обратиться за консультацией за пределами тюрьмы, и я согласен.

Вопрос: Да. Однако, что нам нужно сейчас, так это утвержденная программа проживания, которой у нас на данный момент нет.

Ответ: Да. Я все еще жду известий от офицера по условно-досрочному освобождению.

Вопрос: Вы хотели бы сказать нам сегодня что-нибудь еще?

Ответ: Я думаю, мы обо всем поговорили.

Вопрос: Хорошо. Нам придется обсудить этот вопрос более детально, чтобы принять решение о целесообразности исполнения вашего плана условно-досрочного освобождения. Вы отбыли в заключении длительный срок, но были замешаны в самом отвратительном из преступлений.

Ответ: Да, сэр.

Вопрос: Поэтому мы хотим убедиться, что вы попадете под надлежащий надзор, необходимый для защиты общества.

Ответ: Да.

Вопрос: Я знаю, что это случилось давным-давно, но есть восьмилетняя девочка, которая с тех пор мертва и не вернется к жизни. Поэтому мы хотим убедиться, что ничего подобного больше не повторится. Вы находились под надзором по условно-досрочному освобождению во время совершения того преступления?

Ответ: Да, я находился под надзором.

Вопрос: Итак, мы рассмотрим ваше дело, и в скором времени вас уведомят о нашем решении. Спасибо, мистер Шоукросс.

Ответ: Спасибо вам.

8.

28 апреля 1987 года, через четырнадцать лет и шесть месяцев после приговора к сроку заключения до двадцати пяти лет, Артур Шоукросс стал одним из примерно восемнадцати тысяч осужденных, которых ежегодно освобождают из переполненных пенитенциарных учреждений штата Нью-Йорк. С морщинистым и пухлым лицом, раздавшийся вширь от крахмалистой пищи, он ожидал, что у ворот тюрьмы его встретит Роуз Мари Уолли, невеста по переписке, работавшая помощницей медсестры, но она не смогла отпроситься со смены. Некоторое время – пока Роуз разведется со своим пожилым мужем, а Арт приспособится к новой обстановке – пара намеревалась жить в местечке Дели, но местная служба по надзору с таким решением не согласилась, и он получил назначение в приют «Волонтеры Америки» в Бингемтоне. Комиссия по условно-досрочному освобождению настаивала на жестком надзоре, а Дели находился слишком далеко от города для загруженных по горло сотрудников полиции.

Не все соглашались с решением освободить убийцу детей на два года раньше, чем того требовал закон. Со стороны некоторых официальных лиц высказывались определенные опасения. Вот как офицер по условно-досрочному освобождению по имени Джеральд Захара попытался в своем отчете обобщить и упорядочить психиатрическую мешанину, которую представляло собой личное дело Шоукросса: «Оценка, проведенная в августе 1985 года доктором Чарльзом Чангом, показала отсутствие каких-либо эмоциональных расстройств… Оценка, проведенная в августе 1983 года доктором Исмаилом Озьяманом, показала, что Шоукросс находится в хорошем состоянии, у него нормальный контакт с реальностью и хороший контроль над своими умственными способностями… В оценке, проведенной в июне 1977 года доктором Хавелиавала, указано, что Шоукросс демонстрирует признаки антисоциальной, шизоидной личности, что указывает на его низкую самооценку… Оценка, проведенная доктором Бойаром в сентябре 1979 года, отображает его как человека с анормальным характером и психосексуальными трудностями…» Подтекст отчета Захары казался достаточно ясным: никто толком не знает, что не так с этим мужчиной.

Роберт Т. Кент, старший офицер по условно-досрочному освобождению в районе Бингемтона, прочитав отчет, предупредил свое начальство в городе Элмайра: «Рискуя показаться драматичным, автор считает Шоукросса, возможно, самым опасным человеком из всех выпущенных на свободу в наших краях за многие годы».

Кент и его коллеги установили для убийцы-педофила строгий график: еженедельные визиты к офицеру по условно-досрочному освобождению, воздержание от наркотиков и алкоголя, комендантский час с 23:00, нахождение в пределах округа Брум [Бингемтон], регулярные посещения психиатрической клиники и запрет на приближение к игровым площадкам и другим местам скопления детей.

Однако количество дел росло, и какую бы угрозу ни представлял для общества этот условно-досрочно освобожденный, времени и внимания ему уделялось не больше, чем это возможно. Когда хватка системы ослабла, Шоукросс вернулся к своим старым привычкам. Он сопротивлялся психотерапии, на сеансах сидел мрачный и отказывался от сотрудничества. Психиатр пришел к выводу, что у него «проблемы с оргазмом и эякуляцией», «никаких необычных сексуальных фантазий не замечено», проявления гнева и злости связаны с пережитым во Вьетнаме, но не с воспоминаниями об убийстве детей, «каких-либо психических расстройств, требующих конкретной консультации или лечения, в настоящее время не наблюдается».

Сославшись на этот невнятный отчет в качестве доказательства того, что он исцелился, Шоукросс перестал посещать сеансы терапии. Его переполняло нетерпение. Он встретился со своей подругой по переписке Роуз Мари Уолли и, что случалось с ним редко, достиг оргазма во время романтического уик-энда в мотеле «Бест вестерн» в Джонсон-Сити, в нескольких километрах от Бингемтона.

После того как Роуз вернулась в Дели, чтобы ухаживать за своей больной матерью, Шоукросс взял за привычку слоняться по паркам и игровым площадкам, игнорируя предписанный ему комендантский час.

В приюте он немного готовил, но постоянной работы избегал. Иногда его видели лежащим на своей койке, по-видимому, погруженным в свои мысли.

Проведя на свободе около пяти недель, Шоукросс подкрался сзади к работавшей с портьерами знакомой женщине, схватил ее за промежность и повалил на кровать. В отчете об инциденте, составленном службой надзора, отмечено, что он отступил, когда «она сказала ему оставить ее в покое и что она не из таких женщин». Также указано, что он украл из ее дома «имущество на несколько сотен долларов». Никаких мер принято не было.

Длинная рука исправительного учреждения «Грин-Хейвен» явила себя в вопросе гораздо менее важном. Шоукросс отказался оплачивать счет в 48 долларов за товары, приобретенные в военном продовольственном магазине, и теперь ему угрожал арест за мелкое воровство, что могло привести к лишению свободы. В отчаянии он позвонил своей матери.

– Он сказал, что ему нужно немного денег, – вспоминала позже Бетти Шоукросс.

Ни она, ни ее муж не навещали своего первенца в те годы, что он провел в «Грин-Хейвене», но мать и сын поддерживали связь по почте и телефону.

– Он сказал, что ему переплатили при освобождении, – продолжала миссис Шоукросс, – и что если я не пришлю денег, то его вернут в тюрьму. Я подумала, что это всего лишь деньги, и отправила нужную сумму. Да, отправила, – добавила она с самоиронией. – Знала, что это чушь собачья, но не хотела, чтобы он снова попал в неприятности.

Избавившись на время от неприятностей, условно-досрочно освобожденный Арт Шоукросс купил рыболовные снасти и отправился вниз по заросшему травой берегу реки в сторону Шенанго. С тех пор, как он в последний раз поймал рыбу, прошло уже много лет.

9. Сержант Дэвид Линдси

Я работал на посту уличным регулировщиком с половины седьмого до половины третьего. На перекличке кто-то прочитал оповещение из отдела по условно-досрочному освобождению. Из тюрьмы выпустили детоубийцу, и «Добровольцы Америки» позаботились о предоставлении ему жилья. У меня волосы встали дыбом, потому что это было всего в нескольких кварталах от Мемориального парка Шери А. Линдси. Я подумал, что это происходит впервые. У нас, в Бингемтоне, проживало немало условно освобожденных плохих парней, но никогда не было детоубийц. Я решил, что должен побыстрее об этом разузнать.

Я посмотрел повнимательнее на фотографию, чтобы запомнить лицо, и поехал в отдел по условно-досрочному освобождению за дополнительной информацией. Секретарша сказала, что вышедший парень убил, изнасиловал и задушил девочку в 1972 году. Все это слишком напоминало дело Шери и никак меня не устраивало. Я спросил, почему его освободили так рано, и она объяснила, что его должны были приговорить к двадцати пяти годам лишения свободы, но свою роль сыграла сделка о признании вины.

– Убийства произошли в одно и то же время? – спросил я.

– Нет, это были два отдельных дела.

Я задумался. На дворе 1987 год. Выходит, этот сукин сын убил двоих детей и даже не отсидел пятнадцати лет? Почему комиссия по условно-досрочному освобождению отправила его в Бингемтон?

Секретарша объяснила, что они не хотели отправлять его домой в Уотертаун из-за опасения, что его могут там убить. Получается, его просто подкинули нам?

Я вышел из себя. В городе каждый полицейский знал о моей дочери. Боже, с тех событий не прошло и трех лет. Не знаю, о чем они думали, поселяя к нам такого парня.

Я поехал к «Волонтерам». Их приют был в здании старой кирпичной церкви, и там размещали бездомных: бывших заключенных, наркоманов, алкашей, бродяг. На заброшенной улице за приютом играли дети, в большинстве своем без присмотра. Я еще подумал, что у какого-то бюрократа мозги съехали набекрень.

Этого Шоукросса не было дома. Мне сказали, что он либо в парке, либо на реке – ловит карпа и судака. Я поехал в парк, но не увидел там никого из взрослых. Двое ребят сказали, что какой-то тип звал их на рыбалку, но они росли на улице и знали, что с чужаками связываться нельзя. Только потом я узнал, что обычно он брал своих жертв на рыбалку, прежде чем задушить их. Боже мой, он все еще использовал тот же преступный почерк!

Я подъехал на патрульной машине к реке чуть ниже парка и заметил парня, стоящего на берегу. Одну удочку он уже поставил и возился с другой. В рассылке говорилось, что Шоукроссу сорок один год, но этот бродяга выглядел на все пятьдесят.

Я съехал прямо на траву и открыл окно. Мое лицо оказалось примерно в ста сантиметрах от его лица. Я узнал его по фотографии, поэтому не стал спрашивать удостоверение личности.

Не хотел бы повторять свои выражения в нашем с ним разговоре, но они относились к тем временам, когда я служил на флоте и когда парень не считался мужчиной, если не ругался матом и не набивал татуировку. Я сказал этому Шоукроссу, что знаю, кто он такой, что он собой представляет, чем занимается и что я думаю о таких, как он. Я указал на берег и сказал:

– Это Мемориальный парк Шери А. Линдси. Ты знаешь, кем была Шери А. Линдси? Она была моей дочерью.

Я сказал ему, что ее убил такой же мерзкий извращенец, как он, и я не хочу, чтобы он приближался к ее парку.

Он посмотрел на меня и так тихо, вежливо ответил:

– Да, сэр. Я понимаю, сэр.

– Держись подальше от моего парка, – предупредил я. – Если когда-нибудь я увижу там твою задницу…

Ну и в том же духе.

– Да, сэр, – сказал он. – Я туда не пойду. Нет, сэр.

Я хотел, чтобы он сорвался, чтобы прижать его как следует, но он ни разу не повысил голоса. Все это продолжалось две или три минуты, но я потом задержался на какое-то время, наблюдая за ним с берега, сверху. Когда я уезжал, он рыбачил.

Даже не знаю, на кого я злился больше – на службу условно-досрочного освобождения или на Шоукросса. Я рассказал о нем своей жене Джинни, и она расстроилась не меньше, чем я. Мы сошлись в одном и том же: если парень убил дважды, то что удержит его от третьего раза? Нельзя помещать осужденного детоубийцу в район, полный детей. Родителям в такой ситуации невозможно расслабиться. Ваш ребенок опаздывает из школы на час, а вы уже уверены, что он мертв. Разве можно так жить?

После ужина я прогулялся по Мемориальному парку Шери А. Линдси, но его там не было. Я возвращался туда еще пару раз, прежде чем лечь спать.

Никто из нас не мог уснуть. Джинни все пыталась выяснить, как это могло случиться, а я объяснял, что на самом деле все просто: комиссия по условно-досрочному освобождению сошла с ума. Для меня это было как пощечина, оскорбление памяти моей дочери. Я просидел всю ночь и наконец сходил прогуляться.

Утром я поговорил с несколькими соседями. Они были так же шокированы, как и мы с Джинни. Листовка-оповещение из отдела по условно-досрочному освобождению о Шоукроссе была помечена грифом «Только для служебного пользования», но я решил распространить ее повсюду. Если уволят, значит, уволят.

Я весь день ломал голову на работе и наконец придумал, как выставить этого парня из города.

10.

Корреспондент WBNG-TV Пол Даффини отнесся к этому делу со всем вниманием. Он часто работал с полицией, освещал убийство Шери Линдси и много разговаривал с ее отцом. И вот теперь детектив-сержант разговаривал с ним по телефону, и его голос звучал негромко и напряженно. Сержант сообщил, что в округе появился еще один детоубийца, но «никому не говори, от кого ты об этом узнал, потому что тогда меня уволят».

К тому времени, когда Линдси закончил пересказывать подробности, Даффини тоже закипал от возмущения.

– Этот парень убил двух детей? И они скинули его в ваш район?

– Ага. Этот сукин сын ловил рыбу рядом с парком Шери.

– Предоставь это мне, Дэйв, – пообещал репортер.

Даффини был отцом двух маленьких мальчиков, и родительские инстинкты подсказывали ему, что детоубийцу нужно выгнать из города, даже если для этого потребуется сочинить страшилку. Но инстинкты тележурналиста всячески противились такому использованию своей власти.

Коллеги по отделу новостей 12-го канала разделились во мнениях. Некоторые хотели показать фотографию убийцы в следующем выпуске «Экшн Ньюс». Но другой репортер спросил:

– Разве у этого парня нет права на частную жизнь? Разве он не заслуживает того, чтобы начать все сначала?

Даффини сказал Линдси, что может потребоваться несколько дней, чтобы разобраться с этическими вопросами. Линдси ответил, что его соседи собрали пятьдесят подписей под петицией для отправки в комиссию по условно-досрочному освобождению, но не уверены, что это принесет результаты. Могут ли телевизионщики действовать немного быстрее? Репортер попросил набраться терпения.

В свои тридцать пять лет Пол Даффини имел награды за репортажи и расследования. Невысокий, худощавый, с резким голосом, он приобрел репутацию человека, умеющего добиваться своего. Он также пытался следовать старой журналистской формуле: сделай первым, но сделай верно.

Чтобы разобраться в этой истории, он навел справки о прошлом Шоукросса, затем описал ситуацию трем местным психологам и спросил каждого: «Есть ли вероятность, что этот человек убьет снова?»

Все сошлись во мнении, что Артур Шоукросс, по-видимому, асоциальная личность, психопат, а такие типы редко извлекают уроки из своего опыта или меняют свое поведение. Возможно, этот человек больше не будет убивать, но в возрасте сорока одного года он почти наверняка продолжит растлевать детей. Годы, проведенные им в тюрьме, ничего не изменили; а скорее всего, они испортили его еще больше.

Даффини нашел компромисс со своим боссом и коллегами. История Шоукросса будет освещена в рамках всеобъемлющего цикла из трех частей, посвященного проблемам, с которыми сталкивается нью-йоркское подразделение по условно-досрочному освобождению.

– Это единственное, что сможет нас оправдать, – объяснил Даффини Дэвиду Линдси. – В противном случае все будет выглядеть как выполнение чьего-то заказа.

Договорившись об интервью под запись с местными чиновниками по условно-досрочному освобождению и ожидая возле офиса со своей командой, когда их пригласят, Даффини заметил сидящего в другом конце комнаты грузного мужчину в грязной белой футболке. Незнакомец щелкал ножом и старательно избегал зрительного контакта.

В ходе интервью полицейские отказались не только назвать имя этого человека, но и признать факт существования кого-либо по имени Шоукросс. Даффини понял, что столкнулся с заговором молчания и решил сделать следующий шаг: поехать в Уотертаун.

11.

Предупрежденные о том, что разоблачение Шоукросса не за горами, сотрудники службы условно-досрочного освобождения пытались решить, что делать. Никто не хотел повторять кошмарный сценарий с калифорнийским насильником, который отрезал руки своей юной жертве, был условно-досрочно освобожден после длительного тюремного заключения, а затем подвергался преследованиям, переезжая из города в город, пока его не вывезли из штата под прикрытием.

Вариант возвращения Шоукросса в Уотертаун также был вновь рассмотрен, но быстро отвергнут. Идея не понравилась как самому условно-досрочно освобожденному, так и жителям на севере штата Нью-Йорк. Газета «Уотертаун дейли таймс» уже опубликовала критическую статью под заголовком: «Убийца двоих детей освобожден досрочно».

Но власти Бингемтона также знали, что убийца окажется в серьезной опасности после того, как 12-й канал покажет свой сюжет. Местные жители слишком хорошо помнили дело Шери Линдси. Как им защитить еще одного убийцу-педофила?

12.

Проехав в неповоротливом фургоне WBNG-TV триста километров на север, Даффини и его команда познакомились со старыми фотографиями в «Уотертаун дейли таймс», которые подтвердили, что пузатым мужчиной в белой футболке и был Артур Джон Шоукросс. Не потрудившись сфотографировать убийцу возле офиса службы УДО, Даффини допустил просчет и теперь планировал исправить ошибку сразу же по возвращении домой.

Знакомство с полицейскими материалами по тому давнему делу, многие из которых не предавались гласности, заставило отца двух мальчиков содрогнуться.

– Когда я узнал, что этот парень натворил в Уотертауне, – сказал он другу, – у меня исчезли все сомнения относительно того, правильно ли мы поступаем. В ступнях у Джека Блейка была зола. Должно быть, он вырвался от Шоукросса и побежал к железнодорожным путям, а Шоукросс поймал его и затащил обратно в болото. Я подумал: а что, если бы моего сына сначала раздели, а потом гнались за ним подобным образом?

Телевизионный сюжет начинался с того, что Даффини, стоя на мосту Перл-стрит, рассказывал историю преступлений убийцы. Появившийся затем представитель местной полиции сказал:

– Было бы лучше – как для его собственного благополучия, так и для душевного спокойствия общества, – если бы он не возвращался в Уотертаун.

И затем Даффини подкинул заготовленную бомбу:

– Шоукросс не вернулся в Уотертаун. Вместо этого он приехал сюда, в Бингемтон. Тридцатого апреля он был условно освобожден и с тех пор проживает в центре «Волонтеры Америки» по адресу Шенанго-стрит, дом 320. Источники сообщают, что Шоукросс в итоге планирует перебраться в округ Делавэр.

Через несколько минут после трансляции в редакцию новостей 12-го канала поступил первый возмущенный звонок.

– Я живу за углом от «Волонтеров», – произнес мужской голос. – И я пойду разберусь с этим ублюдком прямо сейчас.

За этим звонком последовали другие.

– Господи, Пол, – взвизгнул сотрудник канала, – я же говорил тебе, что это ошибка.

Даффини предупредил «Волонтеров Америки» по телефону. Ночной дежурный посоветовал ему не беспокоиться. Шоукросс исчез.

13.

Незнакомец пробыл в предгорьях Катскилл не более нескольких часов, прежде чем его заметили.

– Это такое место, где чужаков видно сразу, они выделяются, – объяснил начальник полиции Фрэнк Хармер голосом Хамфри Богарта.

Дели, столица округа Делавэр (с населением сорок восемь тысяч человек) – это городок в пятидесяти километрах к югу от Зала славы бейсбола в Куперстауне. До Бингемтона оттуда восемьдесят километров, причем последние двадцать пять проходят по извилистой двухполосной дороге с асфальтовым покрытием, бегущей мимо ивовых и кизиловых деревьев, дощатых домиков с покосившимися стенами, осыпающихся каменных заборов и лугов, заросших нарциссами, лютиками и одуванчиками.

Летом к тридцати двум сотням местных жителей присоединяются сотни любителей активного отдыха, а в оставшиеся месяцы постоянное население пополняется двадцатью тремя сотнями студентов двухгодичного сельскохозяйственного колледжа Университета штата Нью-Йорк в Дели, в программе которого есть курсы по подготовке сантехников-водопроводчиков, медсестер, столяров, а также обучение гостиничному менеджменту. Горожане носят камуфляжные костюмы, водят пикапы, держат гончих и дополняют свой рацион олениной; округ Делавэр занимает первое место в штате по убитым оленям, причем охота здесь не всегда проходит законно.

– Но мы и не какие-то сурки-реднеки, – гордо спешит добавить шеф полиции Хармер. – Здесь у нас и достойных людей немало.

В единственном деревенском баре за время дружеской беседы можно взять пиво «Дженеси», а в «Американском легионе» – коктейли. Два-три раза в неделю шеф Хармер развлекает завсегдатаев, рассказывая своим грубым голосом о самых интересных своих делах. Этот доброжелательный ветеран Военно-воздушных сил компенсирует нехватку роста высокими полицейскими ботинками на толстой подошве. Ему едва исполнилось пятьдесят, у него очки с толстыми стеклами, ясные голубые глаза, загорелое лицо и добродушные манеры. В его речи встречаются выражения, которые он выучил в детстве в районе Фиштаун в Филадельфии, а гласные в его исполнении звучат примерно так же, как и у Мэри Блейк.

14. Шеф полиции Фрэнк Хармер

Почему его потянуло сюда, понять нетрудно. Во-первых, его девушка Роуз Мари Уолли работала здесь много лет. А во-вторых, у него не было машины, но он мог пройти пешком полквартала от центра и порыбачить у двух мостов. Кроме того, прямо на въезде есть еще две речушки – Элк-Крик и Фоллс-Миллс-Крик. В нашем округе берут начало восточный и западный притоки реки Делавэр. Форель здесь можно ловить сколько влезет, и каждый раз на новом месте.

За день до его с Роуз приезда мне позвонил детектив полиции штата из Маргаретвилла.

– Фрэнк, я подумал, что будет лучше, если я тебе расскажу. К тебе едет плохой парень.

Он вкратце ввел меня в курс дела.

На следующий день из отдела по условно-досрочному освобождению мне сообщили, что мужик уже в пути. Они рассказали, что он сделал, как долго пробыл в тюрьме и все такое. Вот только забыли упомянуть, что в Бингемтоне возникла проблемка. Я думал, он приедет прямо из «Грин-Хейвена».

Так или иначе, мне это не понравилось, о чем я им и сказал:

– Думаю, что это худшее место из всех, куда можно поместить такого типа. У нас здесь тихо, если не считать нескольких шумных студентов колледжа. В дальнейшем могут возникнуть проблемы.

Тут парень из отдела УДО меня прервал.

– Фрэнк, не будет никаких проблем, если ты никому не расскажешь.

А я ему:

– Эй, это что за отношение такое? Мне зарплату платит Дели, а не штат Нью-Йорк и не комиссия по условно-досрочному освобождению. Я живу с этими людьми и общаюсь с этими людьми, и если я чего-то им не скажу…

– Мы бы предпочли, чтобы ты, насколько это возможно, держал все в секрете.

В первый день, когда Шоукросс появился здесь, я увидел, как какой-то коренастый парень выходит из дома по адресу Мейн-стрит, дом 84. Это было старое каркасное здание над магазином Оливера «Файв-энд-Дайм», через дорогу от заправочной станции «Мобил» и «Дейри Делайт». Роуз с ним не было, поэтому я не знал, кто он такой. Он немного постоял на углу, а потом нырнул обратно внутрь. Позже я увидел, как они с Роуз прогуливаются, и понял, что это он.

В тот вечер в «Легионе» меня несколько человек спросили, кто этот приезжий. Я отвечал коротко:

– Знаю только, что он освобожден по условно-досрочному и будет жить здесь.

Ребята спросили, за что он сидел.

– За убийство, – сказал я.

Вот они потом весь вечер эту тему перетирали.

На следующий день я отправился на Мейн-стрит, 84, и домовладелица сказала, что Роуз Мари Уолли сняла квартиру на третьем этаже в задней части дома на свое имя. Я постучал в дверь, и тот парень вышел. Я ему, значит, напрямик и сказал:

– Мне не нравится, что ты здесь, потому что это создает проблемы для меня, для жителей и для тебя.

Он стоял молча, слушал и даже в глаза не смотрел, а потом сказал:

– Что ж, у меня тоже есть свои права.

– Я просто говорю тебе это, потому что ты здесь, и выбор тут не за мной. Но я, мой департамент, департамент шерифа и полиция штата будем наблюдать за тобой. У тебя появится целая семья, о которой ты и не подозревал. Я не угрожаю – просто предупреждаю.

Он что-то там замекал, захмыкал, но так ничего и не сказал и даже глаз не поднял.

Следующие несколько дней я наблюдал за ним как озабоченный. Он устроился на работу к стороннему подрядчику – покрасить, убрать, подмести.

Каждое утро он пил кофе в закусочной «Дели», расположенной через дорогу от его квартиры. Сидел там один, сзади и никогда не разговаривал. Это было необычно, потому что закусочная – центр сплетен в нашей деревне, и все там настроены дружелюбно.

Формально я должен был держать в секрете информацию насчет условно-досрочного освобождения, но я рассказал друзьям, паре учителей, сотрудникам правоохранительных органов. Не дай бог, если бы этот парень обидел какого-нибудь ребенка, а я бы умолчал о том, что он здесь живет. Они бы повесили меня и бросили мое тело на съеденье воронам.

Потом люди начали звонить и спрашивать, безопасно ли разрешать детям приезжать в центр – представьте себе, и это в том месте, где моей самой большой проблемой была сверхурочная парковка! Люди, у которых никогда не было оружия, пытались получить разрешение на ношение и спрашивали меня, не стоит ли купить шестизарядник. Пара семей переехала из дома 84. Там была милая пожилая пара – двадцать восемь лет прожили в одной квартире, – так вот, они боялись пускать в гости своего внука. Другая пара забрала своего четырехлетнего мальчика и маленькую девочку и переехала к бабушке. Люди, которые никогда не запирали двери, стали покупать висячие замки. Дети в возрасте до пятнадцати-шестнадцати лет шли из школы прямо домой и оставались там до утра.

Когда он шел по Мейн-стрит, все переходили на другую сторону. Официантки отказались обслуживать его или Роуз. Была подана петиция, люди позвонили в офис сенатора Мойнихана в Вашингтоне и пригрозили подать в суд на комиссию по условно-досрочному освобождению.

Когда люди позвонили в полицейский участок, я сказал:

– Не волнуйтесь. Я знаю, кто он такой. Я за ним присматриваю.

Они сказали, что этого мало. Как насчет тех часов ночью, когда я сплю? Разве он не может задушить какую-нибудь маленькую девочку? Пристать к какому-нибудь мальчику?

Однажды ночью мне позвонили по рации в машине из департамента шерифа и сказали ехать на Мейн-стрит, 84, и подняться в квартиру на третьем этаже. Они не называли его по имени, но я знал, кого они имеют в виду. Я подумал, может быть, кто-нибудь уже поднялся туда и решил мою проблему.

Оказалось, что звонил сам Шоукросс. Пожаловался, что получает телефонные угрозы, но не стал вдаваться в подробности – мол, «они просто сказали, что мне лучше убраться из города».

– Ну, единственное, что мы можем сделать, – сказал я, – это заставить телефонную компанию установить определитель номера за семь баксов в месяц.

Он – мне:

– Я просто хочу, чтобы вы знали. Я хочу, чтобы это было зафиксировано.

– Хочешь продолжать в том же духе?

– Нет.

– Послушай, Шоукросс, – сказал я, – тебе не кажется, что ты чувствовал бы себя лучше где-то в другом месте?

– Все вы, копы, одинаковы. Вы все пытаетесь выгнать меня из города.

– Воспринимай это так, как тебе хочется. Но люди не хотят, чтобы ты был здесь. В конце концов, один из этих горцев долбанет тебя по башке, а то и еще чего похуже сделает.

– Я плачу триста долларов в месяц за эту квартиру, – сказал он. – У меня столько же прав, сколько и у любого другого.

«Вот уж нет, – подумал я. – Нет у тебя, сукин ты сын, таких же прав. Ты осужденный детоубийца, ты условно-досрочно освобожден, ты потерял свои гражданские права, не можешь голосовать, даже не можешь носить пневматический пистолет. Твои права тебе восстановят в полном объеме не раньше, чем те двое убитых детей вернутся к жизни».

Но я не стал с ним спорить. Просто повернулся и ушел.

Семья Уолли была не особо довольна тем, что Роуз связалась с бывшим заключенным, и через три или четыре дня я услышал, что ее невестка Нэнси сообщила об этом прессе. Позже там привели ее слова: «Мне наплевать. Думаю, я спасла кому-то жизнь».

Все это время репортеры газет и телевидения искали его, но не могли получить его адрес. Когда это стало наконец известно, сюда устремились все – телевидение, радио, газеты, еженедельники, «Онеонта дейли стар» и «Уолтон репортер», «Делавэр каунти таймс», газеты из Бингемтона, Скенектади, Олбани, Сиракьюс. Добавьте сюда несколько клоунов и слона, и был бы уже настоящий цирк. Они не только сообщили, что убийца детей живет в Дели, но и опубликовали фотографии здания и даже засветили номер его квартиры.

Домовладелице ситуация нравилась ничуть не больше, чем мне. Ее жильцы подняли шум, а у нее были собственные внуки, о которых нужно было беспокоиться. Она позвонила своему адвокату и сказала, что не хочет больше видеть у себя этого парня. Тот спросил, кому она сдавала квартиру.

Она назвала Роуз Мари Уолли.

Он сказал:

– Что ж, в таком случае она нарушает договор аренды. Если парень не хочет уходить, это основание для выселения.

Домовладелица предупредила Роуз, и в тот же вечер они с Шоукроссом начали собирать вещи. Следующее, что я помню, это то, как они вышли из переулка и завернули за угол в детский сад в подвале баптистской церкви, в квартале от Мейн-стрит.

Мне позвонил преподобный Лоуренс Дати. Симпатичный парень, я хорошо его знал. Он говорит:

– Шеф, пресса преследует Арта и Роуз, а им и обратиться не к кому.

Я прихожу в церковь, а там Шоукросс, весь красный, стоит заикается. Говорит мне:

– Пресса пытается получить от меня заявление. Я не хочу, чтобы меня фотографировали, и не хочу, чтобы меня беспокоили. У меня есть право на личную жизнь.

– Ну, слушай, – говорю я, – тогда не выходи на улицу. Если преподобный скажет им, что входить в церковь нельзя, они не войдут. Если он позвонит мне и подаст жалобу, я заставлю их уйти.

А сам думаю: «Так-то оно так, да только мне может потребоваться день или два, чтобы добраться сюда».

Он говорит:

– Когда я выхожу на улицу, ко мне пристают репортеры. Я даже не могу выбраться из этого подвала!

– Послушай, я говорил тебе несколько дней назад, что из-за тебя возникнут проблемы. Теперь ты понимаешь, что я имел в виду. И это только начало. Все в городе знают, кто ты такой и где живешь.

Он все время повторял: «У меня есть права!»

Я ответил:

– Мы говорим не о правах, мы говорим о реальности. Репортеры просто делают свою работу. Это и есть свобода прессы. Ты для них новость.

А про себя думаю: «Да, плохая новость».

Он говорит:

– Ну, я все равно убираюсь к черту из этого города. Меня вышвырнули из Бингемтона. Теперь вышвыривают отсюда.

Тогда я впервые узнал, что у него и в Бингемтоне были неприятности. Жалко, что ребята из службы УДО ничего об этом не сказали.

Он говорит:

– Вы же не думаете, что я буду все время сидеть в этом подвале.

– Ну, знаешь, – говорю я, – слава привлекает. Нельзя винить людей за то, что они хотят увидеть знаменитость.

15.

Роуз Мари Уолли была расстроена и обижена. Эта полная, по-матерински заботливая женщина с внушительной грудью, короткими каштановыми волосами и голосом, редко звучавшим громче невнятного бормотания, надеялась на тихую семейную жизнь со своим возлюбленным, бывшим заключенным. Их переписка началась десяток лет назад, после того, как одна из ее дочерей посетила исправительное учреждение «Грин-Хейвен» и вернулась с именем потенциального друга по переписке. Позже Роуз утверждала, что переписка с Артом была самым душевным общением в ее жизни. От первого брака у нее остались не лучшие воспоминания. Муж ее был на двадцать семь лет старше, и они уже много лет жили порознь. Она посещала мормонскую церковь, но не верила в многоженство. Арт написал ей, что на каждого мужчину на Земле приходится десять с половиной женщин, и он намерен получить свою долю перед смертью. Когда она спросила, что он собирается делать с половиной женщины, он написал в ответ: «Найду карлицу».

Дети Роуз выросли; со временем у нее обнаружились небольшие проблемы со слухом и зубами, и она уже давно отошла от какой-либо общественной жизни. На фотографиях Арт выглядел красивым мужчиной, но она была слишком застенчива, чтобы навестить его в тюрьме или даже поговорить с ним по телефону, и они впервые увидели друг друга только несколько недель назад, когда она поехала в Бингемтон на романтический уик-энд в мотель.

16. Роуз Мари Уолли

Я никогда не думала, что Арта прогонят из Бингемтона, и никогда не думала, что нас прогонят из Дели меньше чем через две недели после нашего приезда туда. Я проработала в Дели много лет! И уж точно не думала, что моя семья отвернется от нас.

Я поняла, что нас ждет, когда двое пьяниц попытались вышибить нашу дверь. Потом я вернулась из прачечной, и женщина, которой принадлежало здание, позвонила мне и сказала:

– Роуз, полиция штата только что забрала твоего друга для беседы.

– Что?

– Приходили двое полицейских. Вы не говорили мне, что он сидел в тюрьме.

А я никогда и не думала, что в этом есть необходимость.

В тот вечер Арту позвонила его мать. Положив трубку, он пошел в спальню и заплакал. Позже я узнала, что он всегда так реагировал на свою мать.

Когда я поняла, что его выставляют из Дели навсегда, я пришла в дом престарелых, где работала, сказала, что увольняюсь и уезжаю с Артом.

– Смотри, как бы ты потом не пожалела, – сказали мне.

Я ответила, что просто делаю то, что должна.

17.

Скитальцы попытались найти место неподалеку, чтобы Роуз могла поддерживать связь со своими друзьями и родственниками. На ступенях церкви преподобного Дути, чтобы затянуть время, Шоукросс дал короткую пресс-конференцию. Он сказал, что прошел в тюрьме курс реабилитации и ему оставалось только пройти заключительную беседу с психиатром в Бингемтоне, чтобы получить справку о состоянии здоровья.

– Я был бы в порядке, – сказал он репортеру «Онеонта дейли стар», – если бы люди просто оставили меня в покое.

Но эта его рекламная кампания была слишком короткой и запоздалой. Дути нашел паре новое жилье и помог собрать вещи. В воскресенье он обратился к своим прихожанам с проповедью:

– Мы призваны любить друг друга и прощать. Думаю, мы могли бы приложить к этому больше стараний.

В предрассветные часы понедельника 22 июня гонимая пара со своим скудным скарбом покинула город на фургоне, предоставленном службой условно-досрочного освобождения. В тридцати трех километрах к юго-востоку от Дели, на местном шоссе 28, они остановились перед многоквартирным домом на окраине деревни Флейшманнс. Шоукроссу не терпелось поскорее распаковать вещи, чтобы забросить червячка в ручей, который он заметил по пути.

Журналистам потребовалась неделя, чтобы выследить беглецов и обнародовать их новый адрес. Последовавшее за этим напоминало сцены с толпой в фильме «Невеста Франкенштейна».

18. Артур Шоукросс (рукописный отчет)

Это было симпатичное, уютное двухэтажное здание с двумя апартаментами и одиннадцатью спальнями. Нам это все обходилось в 300 долларов в месяц плюс коммунальные услуги и телефон. Мы провели там неделю, а потом я пошел на почту, чтобы зарегистрироваться для получения корреспонденции. Женщина в окошке сказала, что я ничего у них получать не буду! Два дня спустя заместитель шерифа сказал нам с Роуз, что неподалеку собирается толпа линчевателей во главе с мэром, и они намерены вышвырнуть нас из города.

Я отказался уезжать. Конечно, мы испугались. Люди вышли с мигалками и факелами, начали выкрикивать мое имя, требовали, чтобы я вышел. У меня отрубили весь свет. Я открыл входную дверь, и какой-то парень начал выкрикивать угрозы. Я сделал одно заявление. Любой, кто войдет, – покойник. Кто бы то ни был – мужчина, женщина или ребенок. Это остановило их на какое-то время.

19.

Пара оставалась во Флейшманнс до выхода первой статьи в местной газете. Мэр Эдвард Робертс – старший с гордостью взял на себя ответственность за руководство кампанией за выселение.

– Я добился его изгнания до наступления сумерек, – хвастливо заявил он репортеру «Онеонта дейли стар». – Я позвонил его надзорному офицеру в Бингемтон, но не могу повторить здесь то, что ему сказал.

Мэр настаивал на том, что у него не было выбора; реакция его избирателей была «подобна лесному пожару. Уберите его отсюда!» Позже он сказал репортеру:

– Я был обязан это сделать. На самом деле мне абсолютно все равно, что подумает город, особенно те придурки, которые жаловались на нарушение его гражданских прав.

20.

Шоукросс и его подруга поспешно собрали вещи, оставив кое-какую мебель в Дели, у преподобного Дути. Служба условно-досрочного освобождения спрятала беглецов в мотеле в городке Вестал, в пяти километрах к западу от Бингемтона, на оживленном шоссе 17. Тем временем начальство пыталось понять, куда их отправить дальше. В первую ночь в Вестале Роуз боялась, что линчеватели вышибут дверь мотеля. Шоукросс стоял на страже у окна, выглядывая из-за шторы. Они оба не спали.

Пара попросила, чтобы их отвезли в город Ютика, удобно расположенный на полпути между Уотертауном и Дели, недалеко от географического центра штата. Пара сидела возле мотеля на своих трех потрепанных чемоданах, когда подъехала машина и полицейский объявил, что они уезжают в Рочестер, расположенный в 160 километрах к северо-западу от озера Онтарио.

– Рочестер? – спросил Шоукросс. – Почему в Рочестер?

В молодости, работая водителем грузовика, он бывал в этом старом промышленном городе, и тот не произвел на него приятного впечатления. Он жаловался, что не будет чувствовать себя в безопасности рядом с родителями Карен Энн Хилл, которые с самого начала жаждали его крови. К тому же Рочестер был слишком далеко от родных Роуз в округе Делавэр и его собственной семьи в Браунвилле. И… где бы он стал ловить рыбу? Все знали, что озеро Онтарио – это мертвое море.

Офицер по надзору объяснил, что после трех неудачных попыток их поселить история получила нежелательную и слишком широкую огласку. Еще один провал, и им пришлось бы перевести его в другой штат. Рочестер был достаточно большим городом (там жило 250 000 человек) и отличным местом для жизни, который местные патриоты называли «Городом номер один в США по качеству жизни». Кроме того, он находился достаточно далеко от Бингемтона, что позволяло тайно провезти убийцу, не привлекая к нему внимания. На этот раз служба по условно-досрочному освобождению не стала информировать местную полицию. Ни сержант Линдси, ни шеф Хармер, ни мэр Робертс не могли помешать операции.

Когда Шоукросс продолжил протестовать, ему напомнили, что освобожден он все-таки условно-досрочно.

Пара прибыла в третий по величине город штата Нью-Йорк в 16:30 в понедельник, 29 июня. Для пары забронировали номер 314 в «Кадиллаке», неказистом отеле в захудалом центральном квартале. С собой у них было два чемодана и двадцать девять долларов. Офицер по условно-досрочному освобождению дал Шоукроссу еще пятьдесят долларов и велел ему держаться подальше от посторонних глаз, «пока мы не увидим, как все пойдет».

Когда в восемь вечера полицейский вернулся проверить подопечных, пара только что вернулась с ужина в ресторане быстрого питания в торговом центре «Мидтаун», едва ли не самом уединенном месте в Рочестере. Он приказал им оставаться в своей комнате до утра и быть готовыми к отъезду.

На следующее утро их без лишнего шума доставили в квартиру на верхнем этаже так называемого «дома на полпути» на Гудзон-авеню, невзрачной улице недалеко от железнодорожной станции Амтрак. Дом стал приютом для психически больных, большинство из которых были бедными и чернокожими. Вновь прибывшим выделили пустую комнату без плиты и холодильника, без электричества и со скудной мебелью. В ежедневном отчете главному инспектору по условно-досрочному освобождению в Рочестере отмечалось: «Объект был вытравлен[19] из Дели, штат Нью-Йорк, усилиями средств массовой информации, то есть прессы и телевидения. Участковому инспектору Мюррею следует скрывать информацию об объекте от полиции до тех пор, пока не будут внесены соответствующие коррективы».

В течение недели влюбленные только ночевали в своей комнате и обедали вне дома, из-за чего быстро разорились. Наличие плиты там предусматривалось, но в пустую комнату не было подведено газовое оборудование. Шоукросс был взбешен создавшейся ситуацией. Из-за всех переживаний и трудностей у Роуз не начались месячные, и в течение двух недель они мучились еще и из-за страха беременности.

Через агентство по трудоустройству Шоукросс нашел временную работу в качестве разнорабочего, грузчика и работника склада – на минимальную заработную плату. Он также зарегистрировался в службе занятости штата Нью-Йорк для работы на ферме за 25 или 30 долларов в день. В конце каждой смены он должен был отмечаться у своего надзорного офицера.

Роуз устроилась на работу «помощницей по медицинскому уходу на дому» и зарабатывала 4,35 доллара в час, помогая немощным и пожилым людям на дому. Супруги начали поговаривать о собственной квартире.

Никаких разоблачительных статей в местной прессе не появилось, и все выглядело так, будто план сработал. Через две недели начальство приказало надзорной службе проинформировать полицейское управление Рочестера о присутствии в городе условно-досрочно освобожденного, «но не о его криминальном прошлом».

Ситуация оставалась деликатной. Начальник полиции Рочестера Гордон Эрлахер ранее уже сталкивался с подобным, тогда речь шла о человеке «потенциально склонном к экстремальному насилию… любой его контакт с правоохранительными органами должен осуществляться с особой осторожностью». Тогда разгневанный Эрлахер раструбил об этом на пресс-конференции, и преступника пришлось отправить в другое место.

Местные полицейские понимали, какой поднимется шум, если Шоукросс доставит какие-либо неприятности, особенно если это будет связано с детьми, и они следили за ним в первую очередь, хотя на их территории проживало тринадцать сотен условно освобожденных, восемьдесят из которых были убийцами. Квартира педофила и его любовницы стала объектом частых необъявленных визитов, а сами они регулярно упоминались в кратких отчетах: «РМУ [Роуз Мари Уолли] говорит, что плохо себя чувствует… 20 долларов из чрезвычайного фонда… Опрошенные Ш и РМУ сообщили, что провели спокойные выходные, немного побродили по Рочестеру и съездили на Шарлотт-Бич… Выделено 10 долларов из чрезвычайного фонда…»

Шоукросс покрасил волосы в черный цвет и планировал сменить имя на «Ара Йеракс» в честь родственника по материнской линии. Он объедался фастфудом и набрал больше десяти килограммов, отложившихся главным образом в области талии. Он объяснил Роуз, что теперь репортерам будет труднее его узнать.

После напоминания офицера по условно-досрочному освобождению о строгом требовании проходить терапию Шоукросс неохотно посетил центр психического здоровья, где у него зафиксировали целый ряд поведенческих проблем, включая заторможенное сексуальное возбуждение, аноргазмию, антиобщественное поведение, смешанное расстройство личности, вторичную импотенцию, сексуальный садизм и заболевание предстательной железы. В отчете были отметки «физическое здоровье, интеллект, социальные навыки, психологический склад ума, успешное лечение в тюрьме».

Психолог Гэри Маунт обратил внимание на сопротивление Шоукросса лечению, но заметил, что причина может быть финансовой. «Как вы знаете, – сообщал он в службу по условно-досрочному освобождению, – у него очень ограниченный доход, и нести бремя расходов в настоящее время, хотя и по скользящей шкале, ему пока нелегко. Когда он получит работу на полный рабочий день и, возможно, неполную медицинскую страховку, ситуация изменится к лучшему».

Терапевт рекомендовал цель лечения – «повышение работоспособности» – и посоветовал клиенту прочитать книгу под названием «Чего вы еще не знаете о мужской сексуальности».

Несмотря на общий мрачный тон доклада Маунта, в нем звучали и обнадеживающие нотки: «Шоукросс сообщает об обширных и, как кажется, довольно тщательных консультациях как по поводу его посттравматического стрессового расстройства во время пребывания во Вьетнаме, так и по поводу сексуальных трудностей, которые привели к его тюремному заключению. Он сообщает о более глубоком понимании себя и об использовании психиатрических и психологических ресурсов, приобретенных во время пребывания в „Грин-Хейвене“…»

Вряд ли хоть одно слово было здесь правдой, но убийца преодолел еще одно препятствие.

Часть восьмая

Убийство в Рочестере

У меня была проблема. Проблема в том, что я не мог поддерживать эрекцию. Не мог испытать оргазм. Моя жена знала об этом. За последние несколько лет я встречался со многими женщинами в этом районе… Я встречался, по крайней мере, с 85-100 или более женщинами… Я пытался выяснить, почему я импотент, что-то вроде того.

Артур Шоукросс

1.

Жизнь изгнанников улучшилась. В середине октября, через три с половиной месяца после приезда в Рочестер, они получили разрешение от офицера по условно-досрочному освобождению переехать в многоквартирный дом по адресу Александер-стрит, 241, в двух кварталах от одной из самых оживленных магистралей города – Монро-авеню. Преподобный Дати приехал из Дели с мебелью для Роуз и помог паре вселиться в 107-Б, студию на первом этаже с мини-кухней, ванной комнатой и спальней-гостиной. Из витринного окна открывался вид на расположенную через дорогу больницу Дженеси. Внешне невзрачный, блочный трехэтажный дом вмещал тем не менее пятьдесят две комфортабельные квартиры. Свисающие с двух сторон пожарные лестницы напоминали клешни краба. На верхней площадке каменной лестницы, ведущей к большой парадной двери, управляющая поставила горшки с растениями, а несколько башенок и ухоженная живая изгородь придавали зданию некоторое сходство с особняком в тюдоровском стиле. Маленькая табличка предупреждала: «Торговым агентам вход воспрещен».

Роуз описала те первые несколько месяцев как «счастливое время», а жизнь с Артом как «чудесную». Ей нравилась ее дневная работа – взбивать подушки и опорожнять утки для престарелых и немощных. Фургон службы выездных медсестер забирал ее рано утром и доставлял домой в конце дня. Район был немного запущенным, но менее угнетающим, чем предыдущий: повсюду деревья с тенистыми кронами, цветочные клумбы, ухоженные живые изгороди, зеленые лужайки, подстриженные, словно бока пуделей перед собачьим конкурсом. На месте снесенных старых домов появлялись автостоянки, магазинчики и медицинские офисы. В городе круглосуточно выли сирены скорой помощи, непрерывный поток машин стремился к парковкам у дискотек и ночных клубов.

Шоукросс, казалось, не замечал шума; он редко спал больше трех-четырех часов даже в тихую ночь. Но он нервничал из-за неожиданных громких звуков, объясняя Роуз, что это последствия Вьетнама. Однажды, когда они прогуливались мимо школы на Монро и Александер, он рухнул на тротуар от резкого хлопка глушителя грузовика.

– Я ранен! – выдохнул он, побледнел и, казалось, перестал дышать. Роуз привела его в чувство и помогла подняться. Через пару минут он пришел в себя.

Роуз рассказывала, что испугалась тогда даже больше, чем он.

2.

Перегруженные работой сотрудники службы по условно-досрочному освобождению пришли к выводу, что адаптация Шоукросса прошла успешно и надзор за ним можно ослабить. В представленном ими отчете отмечалось, что «…его отношения с [Роуз] достаточно крепки, и оба, похоже, поддерживают друг друга. По оформлении ее развода они намерены пожениться и надеются остаться в Рочестере, где смогут вести спокойную жизнь».

В частном порядке сотрудники отдавали должное Роуз. Она рано научилась подчиняться его воле, подстраивалась под его расписание и в соответствии с его потребностями. Когда она забывала о своих обязательствах перед главой семьи, он быстро ей об этом напоминал.

Шоукросс не курил с 1977 года, когда отбывал пятый год в «Грин-Хейвене», и однажды она случайно открыла перед ним пачку сигарет.

– Ну я тогда и получила! – сказала она позже подруге. – Думала, он со мной расправится! «Что ты делаешь?» – кричал он. Я быстренько от них избавилась.

Роуз прожила одинокую жизнь и теперь наслаждалась своей ролью спутницы сильного мужчины. Ей только хотелось, чтобы они побольше разговаривали, делились своими повседневными переживаниями, но Арт, казалось, не проявлял к этому ни малейшего интереса.

– Роуз, – предупредил он ее, когда она начала рассказывать ему об одной упрямой старухе, – я больше не хочу слышать эту чушь о твоих чертовых пациентах. Твоя работа заканчивается, как только ты приходишь домой.

Роуз никогда не жаловалась и не считала, что у них плохой союз. Не было такого, что Арт требовал повиновения и ничего не давал взамен. Она страдала от периодических головных болей, а он был отзывчивым помощником, задергивал шторы и прогонял посторонних своим глубоким мужским голосом. Ему нравилась музыка, особенно гавайская гитара, но он не возражал, когда она переключалась на свою любимую радиостанцию и слушала музыку в стиле кантри и вестерн. Он любил готовить и с гордостью создавал изысканные блюда. («Он готовил лосося сотнями разных способов», – говорила она.) Он делал больше, чем полагалось в среднем, по хозяйству: развешивал одежду, мыл посуду и чистил кастрюли. Он терпеть не мог беспорядок. Приходя домой с работы, он первым делом расставлял вещи по местам. Он читал книги в мягкой обложке о Вьетнаме, а также «Ридерз дайджест», «Янки», «Уорлд ньюс», «Кейбл ТВ ньюс» и таблоиды вроде «Нэшнл инкуайрер» и «Стар». Он набрасывался на кроссворды и другие головоломки, редко разгадывал их, но не бросал попытки.

Больше всего он любил смотреть телевизор и иногда как будто отгораживался от Роуз, уставившись в экран и беззвучно шевеля губами. Он говорил, что мать не разрешала ни ему, ни отцу смотреть шоу с участием красивых или полуодетых женщин и что Бетти называла их шлюхами.

– Посмотри на эту сучку! – взволнованно говорил Арт. – Ты когда-нибудь видела такие сиськи?

Он как будто разговаривал с мужчиной и, казалось, не понимал, что его возлюбленная страдает от лишнего веса и чувствует себя неловко из-за его комментариев.

Роуз старалась проявлять понимание. Она знала, что у него сексуальные проблемы, а кто этого не знал? В редкие моменты откровенности он говорил, что его тетя дефилировала перед ним в лифчике и трусах, когда ему было девять, ласкала его и научила оральному сексу. Это помогло Роуз понять его вкусы в постели. В Рочестере он чаще, чем раньше, испытывал сексуальное возбуждение, но жаловался, что не может достичь кульминации. За то время, что они были вместе, он испытал всего один оргазм, в тот первый уикенд в мотеле близ Бингемтона.

Роуз чувствовала, что он более чем стоит всех ее хлопот. Оба прожили трудную жизнь, оба сделали ставку друг на друга и теперь налаживали отношения. Они еще покажут тем, кто сомневается! Она любила его и говорила ему об этом по двадцать-тридцать раз на дню. Иногда он отворачивался и говорил ей заткнуться.

– Я начинаю нервничать, когда ты так говоришь.

Но она не собиралась останавливаться.

3.

Соседи не могли решить, как воспринимать странного новичка. Иногда он был любезен и предупредителен; иногда хмурился и игнорировал их приветствия или дружеские замечания. Он мог поддержать интересную беседу, а затем ляпнуть что-то бессмысленное, что-то совершенно несвязное или ответить на вопрос, который никто не задавал.

Он вовремя вносил ежемесячную арендную плату в размере 255 долларов и изо всех сил старался угодить управляющей Ивонн Ламер, даже предлагал посидеть с ее внуками и приглашал ее на рыбалку вместе с ним. Он ухаживал за маленькой лужайкой перед домом, не дожидаясь разрешения, и когда в ноябре пошел снег, первым схватил лопату. Да, он не излучал теплоты или человеческой доброты, но, казалось, хотел, чтобы его ценили даже те люди, которых он едва знал. Он был умелым мастером на все руки и делал вид, что рад, когда его просили починить электроприбор или решить проблему с сантехникой. Он дарил конфеты и монеты детям жильцов, а взрослым раздавал спичечные коробки, старые журналы, газеты и другие безделушки. Казалось, он был полон решимости раздать все свое имущество. Без внимания не оставался даже кассир в банке.

– Если кому-то что-то было нужно, – рассказывала позже Роуз, – Арт добывал это. Если кто-то голодал, он отдавал им нашу еду или выходил и покупал еще. Он отнес соседям сумки с одеждой, потому что у них ничего не было. Он приводил людей с улицы и готовил им еду.

– Да, он был готов снять и отдать вам собственную рубашку, – сказала соседка, Сьюзан Ристаньо.

Но, как и некоторых других жильцов, ее беспокоил его холодный взгляд и необычные реакции.

– У него была темная сторона, – сказала она. – Иногда он пугал меня.

В течение нескольких месяцев домоправительница Ламер предоставляла ему тройной статус: добровольного разнорабочего, личного друга и привилегированного жильца, но в конце концов решила увеличить дистанцию. Ламер считала его простым, грустным, одиноким человеком, которого тянет к чужому семейному теплу, но после того, как она несколько раз пригласила его присоединиться к клану Ламер на пикник, он, казалось, неправильно понял ее дружелюбие.

– Он быстро подружился со всей моей семьей, – рассказывал позже ее муж Джеймс, – начал принимать участие во многих наших семейных мероприятиях. Это выглядело плохо, почти как если бы он занял мое место. Одно время он даже водил моих внуков на Хэллоуин за конфетами. На одной из наших семейных прогулок Арт даже заигрывал с моей женой. Помню, мы ели свиной ростбиф, и Арт схватил мою жену за грудь. Она очень расстроилась и высказала ему, что об этом думает. Даже пригрозила, что, если он еще когда-нибудь сделает что-то подобное, она убьет его. Арт ответил, что ей лучше бы следить за тем, что она говорит, иначе у нее будут неприятности.

Эта социальная проблема не решалась до тех пор, пока Ламеры не переехали из особняка и не прервали контакт с ним.

4.

С самого начала Шоукросса, казалось, привлекали яркие огни на перекрестке Монро-авеню, в двух минутах ходьбы к западу от дома. На углу располагались пожарная часть, ресторан «Радж Махал» («Аутентичная индийская кухня»), гастроном «Нью-Дели» и закусочная «Данкин Донатс», стоящая под углом, так что она была обращена как к Александер-стрит, так и к Монро-авеню. В нескольких кварталах от дома, в каждом из двух направлений, находились магазины с порножурналами и видеофильмами, благотворительные магазины, прачечные самообслуживания, «Севен Илевен», кафе «Жажда Энрайта» и винный магазин, «Театр Монро» («фильмы для взрослых») и целая галерея ресторанов быстрого питания, включая «Макдоналдс» и «Арбис». А еще там была средняя школа Монро, пыльное старое здание, за которым находились большое травянистое спортивное поле и заброшенная беговая дорожка протяженностью четыреста метров. Дети всегда были рядом.

В перерывах между подработками Шоукросс стал зависать в «Данкин Донатс», попивая кофе и просматривая «Ю-Эс-Эй тудей» и «Рочестер таймс-юнион». Завсегдатаи находили его отзывчивым и покладистым парнем, хотя разговорчивостью он не отличался. Будь у него выбор, он, по всей видимости, предпочел бы общество женщин. Он не занимал место на маленькой парковке ресторана и либо ходил пешком, либо ездил на синем женском велосипеде «Швинн» с неглубокой корзиной и американским флагом спереди и двумя глубокими корзинами сзади. Шоукросс объяснил знакомому, что купил велосипед для Роуз, но та никак не может научиться ездить.

Он переходил с одной временной неквалифицированной работы на другую – разнорабочим, грузчиком, кладовщиком – и в августе устроился в компанию «Фред Бронья продьюс», торговавшую фруктами и овощами на общественном рынке к югу от города. Бронья и его брат Тони наняли новых сотрудников с минимальной зарплатой, но предоставили им дополнительные льготы, включая бесплатное питание и хорошие условия труда. В их большом просторном рынке пахло как в придорожном овощном киоске. Братья продавали только самые свежие продукты и старались выполнять специальные заказы: опунция – для выходцев с Сицилии, гранаты – для греков, перец чили – для латиноамериканцев, грибы бок-чой и мацутаке – для азиатов, хурма, желудевая тыква, чайот, сморчки, лисички. Подпорченные продукты выкладывали в отдельные корзины – для своих рабочих и бездомных.

Братья заметили, что новичок каждый вечер наполняет корзины своего пятискоростного велосипеда и на следующее утро приходит на работу чуточку располневшим. Но работал он хорошо, и они пришли к выводу, что пользы от него больше, чем вреда.

5. Фред Бронья

Шоукросс одурачил нас, ясно? Он был сильным на вид парнем, с брюшком, покатыми плечами и большими руками. Он был трудолюбивым сукиным сыном. Однажды я сказал:

– Эй, ты же вроде смышленый парень. Как получилось, что ты берешься за работу за минимальную зарплату? Проблемы с алкоголем или наркотиками?

– Нет, я бывший заключенный, – ответил он. – Мне трудно найти работу.

Мы перевели его в подсобку, где готовят блюда для отелей и ресторанов. Он чистил лук, шинковал капусту для салата коул-слоу, нарезал перец и удалял семена, готовил палочки из моркови и сельдерея, брокколи и цветной капусты и тому подобное. Никогда не жаловался, держался особняком.

Сначала мы взяли его к себе временно, но потом он подошел к моему брату Тони и сказал:

– Видишь, я хорошо делаю свое дело. Почему бы тебе не перевести меня на полный рабочий день?

Мы поговорили. Тони сказал:

– Знаешь, Фред, этот парень прав.

Нам легко далось это решение. Мы и подумать не могли о нем что-то плохое. Мы решили, что он безвреден – с приветом, но безвреден.

Он ездил на работу на велосипеде до самой зимы – должно быть, час в одну сторону, десять-двенадцать километров от его квартиры на Александер-стрит. Он приходил либо вовремя, либо раньше и работал с семи утра до трех или половины четвертого. Не трепался, делал свою работу, поэтому, когда он попросил ключ, чтобы начинать пораньше, мы дали ему ключ.

Через некоторое время у него начались некоторые проблемы. Он схватил одного парня за шею и впечатал его в стену. Рассказывал странные истории о том, как был солдатом, как одна женщина не хотела признаваться, что она вьетконговка, поэтому они привязали ее ноги к согнутым деревцам, полоснули по промежности, и деревья, распрямившись, разорвали ее на куски. Он улыбался, когда рассказывал об этом.

Потом я узнал, что он приставал к Лоретте Нил, девушке из Западной Вирджинии. Ей было двадцать три или двадцать четыре года, она была пухленькая, одна из наших лучших работниц. В то или иное время у нас работала почти вся семья Нилов – Роско, Рекс Аллен, Дон Уильям, Роберт, Джеймс Эдди, Лоретта – все они хорошие работники. Их мама, Клара, тоже хотела найти работу, сказала, что была поваром и знает, как обращаться с продуктами. Она сказала Тони:

– Я покажу своим детям, как что-то делать, и они лучше справятся с твоей работой.

Тони подумал и сказал:

– Мы наймем их, но ты, мамаша, оставайся дома.

Боже, благослови моего брата, у него было какое-то предчувствие.

Однажды Лоретта пришла в офис и сказала:

– Шоукросс не дает мне проходу. Я ему не доверяю.

Я отвел парня в сторону.

– Арт, – сказал я, – что ты делаешь за стеной заведения, меня не касается, но когда ты здесь, не трогай женщин. Особенно Лоретту.

Он немного вскипел.

– Да ее здесь все трахают, не понимаю, почему мне нельзя.

– Давай-ка полегче, – сказал я.

Потом выяснилось, что это все неправда. Не знаю, откуда у него завелись такие мысли. Лоретта правда много дурачилась, и он, по простодушию, неверно истолковал ее поведение. Так что я сказал ему:

– Не знаю, чтобы ее здесь кто-то трахал.

Он уперся и опять давай за свое, так что я не выдержал и сказал:

– Держи подальше от нее свои сраные руки! Если узнаю, в следующий раз вылетишь отсюда на хер. Никто ее не трахает. И такие разговоры вредны для бизнеса.

Он отступил и сказал:

– Я ничего такого не имел в виду.

Лоретта иногда поддразнивала его. Я сам слышал, как она однажды сказала: «Я была бы самой лучшей задницей, которая у тебя когда-либо была».

– Видишь, Лоретта? – сказал я ей. – Ты сама виновата, что он к тебе пристает. Ты его дразнишь.

Но потом он от нее отстал. К тому времени он познакомился с ее матерью.

6.

Клара Нил жила в полутора километрах к северу от центра Рочестера. У нее было десять взрослых детей, и те из них, кто хотел в тот или иной момент побыть в ее доме, всегда находили там место. Некоторые оставались ненадолго, некоторые просто тусовались, а некоторые жили постоянно, как «Боунс», урожденный Роберт, ее младший двадцатитрехлетний сын, работавший в ночную смену слесарем, и ее старший сын Роско – ему было тридцать девять лет, он работал в «Бронья продьюс» с 1980 года и едва умел читать или писать, но, по словам босса, знал «чертовски много больше, чем показывал».

Покосившийся одноэтажный дом Нилов выглядел так, словно его в целости и сохранности перевезли сюда с нищих южных земель. Район вокруг завода «Хики-Фримен» считался настолько неблагополучным, что пиццерии отказывались его обслуживать. Впрочем, мама Клара не баловала детей фастфудом. Ее формальное образование закончилось в пятом классе, но Клара была прекрасным поваром и готовила такие фирменные блюда, как цыпленок, обжаренный до золотистой корочки, политый сливочным маслом, пышное картофельное пюре с соусом «Горы Западной Вирджинии», а также супы по рецептам, которые передавались в ее семье из поколения в поколение и отличались тонкими нотками солонины и бекона.

Приготовление пищи для взрослых детей требовало времени и внимания, но это был еще один способ показать любовь, которая объединяла и сплачивала семейство Нилов. Все видели в Кларе силу их рода, женщину, которая умела выживать. На ней же лежало и все остальное – от уборки в доме до уничтожения тараканов.

– Мы потратили сто пятьдесят долларов, чтобы избавиться от них, но война продолжается, – говорила она, откидывая голову в хриплом смехе, от которого ее последняя собачонка начинала скулить под задним крыльцом. Некоторые из ее детей приписывали неизменно приподнятое настроение своей матери тому факту, что она помогла им пережить трудные времена, предпочитая не упоминать о том, что плохие времена еще не закончились.

У Клары было круглое лицо, широко расставленные голубые глаза, высокие скулы и густая копна темно-русых кудрей, которые, казалось, требовали постоянного внимания ее пухлых пальцев. Она так часто и настойчиво возилась со своими волосами, что иногда они становились похожими на парик. От носа к уголкам губ у нее тянулись морщинки. Когда она кокетливым голосом рассказывала о своей большой любви, то закатывала глаза так, что оставались видны только белки. В такие моменты она походила на Сиротку Энни из комикса.

Об Арте Шоукроссе она отзывалась только в почтительных выражениях. Даже прожив пятнадцать лет в окрестностях Рочестера, Клара сохранила детскую манеру растягивать слова. Она была живой экспрессивной болтушкой и иногда использовала речевые клише в слегка измененном виде, лукаво улыбаясь, как будто только что их придумала: «острая, как клещ», «четыре листочка на ветру», «толстая, как блохи на еноте»… Для выразительности она использовала несколько фирменных фраз: «скажу прямо», «вот что я скажу», «скажу тебе так».

Многолетнее стояние у кухонных плит и прилавков вызвало обострение артрита в спине, иногда она моргала от боли и отворачивалась. Время от времени она выпивала – «севен-энд-севен» или бурбон с имбирным элем, – безуспешно сидела на диете и сторонилась светской жизни. Большинства жителей своего района она избегала – не потому что была настроена против чернокожих, а потому, что в присутствии молодых мужчин чувствовала себя неловко.

– Расхаживают в своих спортивных штанах по Клинтон-стрит, – объясняла Клара, – и мне кажется, что под штанами ничего нет. Они просто выглядят раздетыми. Уж лучше б носили старые штаны с заплатками, чем бегали вот так.

Каждый день она кормила белок и птиц. В ее маленькой гостиной мерцал 24-дюймовый телевизор, а по радио постоянно играла музыка: Ронни, Рэнди и Хэнкс, Долли Партон, «Джаддс».

– Больше всего я восхищаюсь Лореттой Линн, – объясняла Клара. – Даже назвала дочь в ее честь. Мне нравится музыка, которую я могу понять.

Она читала желтые журналы из супермаркетов и делилась прочитанными историями со своими детьми.

– Ты только послушай, – говорила она дочери Линде по телефону, восторженно закатывая глаза. – Там сегодня писали про двухголового ребенка… Ну, наверно, поэтому я его купила! Я видела двухголового младенца на ярмарке, когда была маленькой девочкой. В большой банке с формальдегидом. Иногда я думаю об этом по ночам.

Но больше всего она размышляла о своей большой любви.

7. Клара Нил

Я родилась и выросла в горах. Лучше б я никогда не уезжала, но тогда я бы не встретила Арта. Я родилась под именем Клириди Дреннан в маленьком горнодобывающем и лесозаготовительном городке в округе Клей, Западная Вирджиния. Настоящий Божий зеленый уголок, хотя там никогда не было работы с тех пор, как закрылись шахты. Мы жили в долине Сикамор-Крик, по обе стороны от нас возвышались горы, а сезон урожая был коротким. Скажу прямо – я родилась в тысяча девятьсот тридцать первом году, так что у меня было несколько лет форы. Я ходила босиком, пока мне не исполнилось восемнадцать. Мои отец и отчим работали в маленьких старых угольных шахтах, никаких профсоюзов, работникам требовалось сорок пять минут, чтобы спуститься в забой. Было много несчастных случаев. Пострадавших мы лечили сами.

Я никогда не знала ни о чем, кроме работы, вот почему вы не услышите от меня жалоб. Иногда все, что было у нас на столе – это старые добрые бобы или кусок испеченного хлеба. Мы выращивали то, что ели сами: кур, свиней, корову для молока и масла, кукурузу, помидоры, капусту, фасоль в стручках. Свое первое блюдо для всей семьи я приготовила, когда мне было семь. Мама в тот момент была на улице, сорняки полола.

Некоторые говорят, что я сделала из убийцы домашнего любимца. Скажу вам так, у меня всегда были домашние животные. Когда я была маленькой девочкой, у меня была курица по имени Топпи – я называла ее так из-за большого хохолка. Она была черна как уголь, но когда на нее падало солнце, ее перья становились синими, зелеными… всякими – Господи, до чего ж она была хорошенькая! Ходила за мной повсюду, как щенок, забиралась ко мне на кровать и несла яйца. У меня была маленькая горная кобылка смешанной породы по кличке Перл, и я объехала на ней без седла всю гору. Всегда у меня были домашние животные. Если Арт Шоукросс и был моим любимчиком, то он был далеко не первым.

Когда я была маленькой, мой дядя спросил, что ты собираешься делать, когда вырастешь, Клириди? Я сказала: «Выйду замуж и заведу дюжину детей». Так, ну-ка, посчитаем. У меня живы восемь мальчиков и две девочки, а еще было два выкидыша. Как раз. Мы – дружная семья. Один из моих сыновей отбывает небольшой срок в Альбионе. Раньше он сидел в тюрьме строгого режима. Звонит мне, когда только может. Все мои дети так делают.

Я вышла замуж, когда мне было почти восемнадцать. В горах не было работы, поэтому мы с мужем поступили по примеру многих из округа Клей: приехали сюда, в Рочестер. «Кодак», «Хики-Фримен», «Бауш-энд-Ломб» – на этих заводах нас не ждали, потому что мы не были квалифицированными работниками, поэтому нанимались мы на небольшие фермы. Работали старательно, но потом собрали вещи и уехали назад, потому что сильно скучали по Западной Вирджинии – как и любой бы на нашем месте. Жизнь была тяжелая, куда ни глянь, и мой муж ничуть ее не облегчал. Скажу прямо: я жила с этим мужчиной с тысяча девятьсот сорок девятого по семьдесят четвертый, и все, что он мне когда-либо давал – это секс. Я не знала любви, не знала сострадания. Однажды он ударил меня по лицу, и мне стало так тяжело, что я выпила бутылку скипидара, но от этого меня только стошнило.

Он обвинил меня в том, что я развлекаюсь с другим, в том и в сем, выставил меня ниже змеиного брюха. Я сказала, что раз уж ты так говоришь, то я сыграю в эту игру, и я загуляла и родила ребенка от другого. Когда мой муж узнал, что наш новорожденный сын не его, мы развелись.

Я вернулась сюда, в Рочестер, чтобы поддерживать детей. Иногда мы голодали, но я всегда отказывалась от пособия. Я была экономкой в колледже Брокпорта, работала в «Бургер-Кинг» напротив продуктового рынка, в домах престарелых поваром и помощницей повара. Пыталась наняться в «Бронья продьюс», но у них в штате и так было уже достаточно Нилов. Я бралась за случайную работу – убирала в офисах. Скажу откровенно, тяжелая работа меня не беспокоит. Всю свою жизнь я приглядывала за другими.

Когда я впервые увидела Арта, меня словно током ударило. Это случилось сразу после Рождества 1987 года, когда я заехала за своей дочерью Лореттой. Он резал морковь, капусту и все такое прочее. Я бросила на него один взгляд, и волосы у меня на затылке встали дыбом. Он не был похож ни на кого из тех, кого я когда-либо знала. У него были самые черные волосы на свете, и я подумала, что он итальянец. Я бы не назвала его красивым, но что-то в нем было такое.

Он работал на аппарате для резки мяса с острыми как бритва ножами, и один из парней начал дурачиться. Арт сказал ему: «Эй, послушай меня! Сейчас не время валять дурака! Я здесь руку могу потерять».

Женщинам нравятся мужчины, которые говорят напрямик, мужчины есть мужчины. Я подумала про себя, что так или иначе увижусь с этим парнем. Я поговорила с Лореттой, и она пригласила его к нам домой. Почему? Потому что я попросила ее об этом!

Несколько вечеров спустя он появился. Мы сидим в моей гостиной, он, мои дети и я, и он смотрит на меня, а я смотрю на него…

Мне так жаль. Я не могу говорить о нем без слез… Мы смотрим друг на друга, просто пялимся. У него такая манера, что он подмигивает не одним глазом, а обоими, и когда делал это, меня аж потряхивало. И я стала приставать к нему, тыкать в него пальцем, просто дотрагиваться, потому что ничего не могла с собой поделать. Через какое-то время мы пошли на кухню, и я его поцеловала. Но и ничего больше. На следующий день я снова увидела его в «Бронья» и отвезла домой, на Александер-стрит. Прежде чем я его высадила, мы назначили свидание на пару вечеров позже. Мы поехали к моей дочери Линде в Брокпорт, затем к моему сыну Рексу – посмотреть телевизор. Мы вернулись домой около полуночи, и я снова поцеловала его, но не более того.

Он умел делать так, что ты проникаешься к нему нежностью. Я не знала подробностей о его тюремных неприятностях, но просто чувствовала, что, когда придет время, в его объятиях будет очень уютно. Он был такой милый и аккуратный.

8.

Супруга Шоукросса, Роуз Мари Уолли, уже имела дело с другой женщиной в его жизни. Арт не видел свою мать семнадцать лет, но, по мнению Роуз, с таким же успехом она могла бы жить у них в гостиной.

Он любил свою мать и всегда говорил ей об этом по телефону, но утверждал, что никогда не мог ей угодить, и изо всех сил старался не обижаться на все, что она говорила. Он признавался, что ему все еще было больно из-за того, что она не навещала его в тюрьме, и постоянно вспоминал это ее оскорбление, как будто трогал больной заусенец.

Арт почти ничего не говорил о своем отце, но Роуз видела, как сильно он тоскует по матери. Они договаривались о визите, но это никогда не случалось. Однажды вечером, после долгого телефонного разговора, он швырнул трубку и начал бормотать:

– Мама… она сказала… лучше бы я умер. Что мне не стоило рождаться.

Он вышел в ванную и захлопнул дверь.

– Арт, – позвала Роуз, – что я могу для тебя сделать?

– Просто уйди. Оставь меня в покое. – Она услышала рыдания.

Через некоторое время он объяснил, что мать разозлилась на него, когда он сказал, что собирается посетить Шоукросс-Корнерс, приехать на автобусе. Мать велела ему держаться подальше – на севере штата Нью-Йорк его никто не желает видеть.

Супруги обсудили ситуацию и решили пригласить родителей в Рочестер, расположенный в четырех часах езды по автостраде. Но Арт снова услышал отказ. На этот раз он швырнул трубку и вышел через парадную дверь. Роуз проверила и увидела, что велосипеда нет. Арт отсутствовал несколько часов, и она не осмелилась спросить, где он был.

Его мрачное настроение усиливалось с каждым звонком в Уотертаун. Роуз задавалась вопросом, как долго он сможет сдерживать в себе столько раздражения и ярости. Арт звонил матери, болтал о своей работе, рассказывал о салатах, о друзьях в «Данкин Донатс», обо всем, что случалось в его новой жизни, а после разговоров огрызался на Роуз по малейшему поводу или падал в кресло и тупо пялился в стену.

В такие дни он проводил большую часть свободного времени перед телевизором. То, что смотрел он, ее не интересовало. Обычно он делал одно-два замечания во время выпусков новостей, но всякий раз, когда там поднималась тема убийства, замолкал. Ему, похоже, нравились шоу с танцующими девушками, которое показывали по кабельному телевидению. Она не жаловалась, ведь это удерживало его дома. Если она мешала ему сосредоточиться, он мгновенно впадал в истерику, которая заканчивалась так же быстро, как и начиналась. Однажды он швырнул на пол цветочный горшок, а потом спокойно собрал осколки. Бросил сковородку в стену на кухне… и занялся готовкой. Он разбил посуду, лампу, несколько приборов. Когда Роуз спросила, в чем дело, он сказал:

– Роуз, ты хочешь, чтобы я бил тебя, или ты хочешь, чтобы я бил посуду?

Однажды он пришел в ярость из-за того, что у него три раза за день прохудилась шина.

– Бедняжка ты мой, – посочувствовала Роуз. – И что ты сделал?

– Выбросил этот чертов велосипед в реку.

– Как же ты добрался домой?

– Пошел по дороге и поймал такси.

Позже он приобрел велосипед на гаражной распродаже.

Однажды вечером Арт пришел домой и обнаружил, что она нарушила данное ему обещание, выпив немного вина. Он – как сам потом выразился – «вмазал ей пару раз».

Иногда создавалось впечатление, что он дрейфует в каком-то своем собственном пространстве. Он просыпался от кошмаров о Вьетнаме и однажды был так встревожен, что его вырвало в постели. Он быстро оделся и сказал ей, что уходит ненадолго, а она, проснувшись, обнаруживала, что его нет. Куда он отправлялся в три часа ночи? Она не осмелилась спросить его.

9. Артур Шоукросс (рукописный отчет)

Во мне до сих пор сидит что-то после Вьетнама, и это что-то не дает мне покоя. Наверно, это плохо, потому что избавиться от этого пока не получается.

Мы с парнями поймали одну шлюху, засунули в нее пожарный шланг и включили воду. Она умерла почти сразу. Шея с головой отлетели от тела сантиметров на тридцать.

Другую проститутку привязали за ноги к двум согнутым деревцам. У нее во влагалище была бритва, и ее разрезало от задницы до подбородка. А потом деревца отпустили, и они разорвали ее пополам. Мы так и оставили ее висящей между деревьями…

Вьетнам в моей жизни остался незабываемым событием. Шлюхами там были девчонки от 9 до 15 лет. О чем тут говорить! Девочке, которая была у меня в Плейку, было 13 (ее звали Ки); той, что в Контуме, 24 (Лин), в Дакто – 11 (Фрогги). Все хорошие, чистые. Но были и совсем другие…

Помню, как однажды в Плейку маленькая девочка лет 6 набрела на группу солдат и подорвалась. В другой раз мы увидели маленькую толстушку в грязи. Она сидела и плакала, но с места не двигалась. Вокруг талии у нее была обмотана проволока, которая уходила под землю. Мы подходить не стали, обошли ее стороной. Потом накинули ей петлю под мышки и протянули добрые тридцать метров веревки между ней и джипом. Джип тронулся и потянул ее за собой. От взрыва осталась яма глубиной метров десять. А девчушке оторвало ногу.

Там много происходило такого, о чем никто нигде не сообщал. Бьюсь об заклад, если бы люди поговорили с кем-нибудь из тех, кто вернулся, они тогда, наверно, начали бы понимать больше. Есть много такого, что я не могу забыть. Вот лежу иногда и не сплю, а когда засыпаю, вижу сны. Тяжело!

…Может быть, то, что меня грызет изнутри, так это те две женщины, которых я убил, ну или помог им умереть. Вот я лежу, засыпаю, а просыпаюсь в слезах. Почему? Все эти годы я пытался забыть, но оно не отпускает. От нервов у меня и язвы появляются. Я в самом деле попал [неразборчиво] в лоб. Не вырубил, но крови было много. Он держал какую-то игрушку. А я подумал…

Та другая девушка в джунглях, которую я убил… отрубил ей голову и повесил на шест у ручья. Я схватил ее и разделал, как бычка, шеей вниз. Разрезал мачете посередине, разодрал, потом смыл кровь. Зачем? Я и сам хотел бы знать. Как будто оленя выпотрошил. Давно, в 1965 году, я работал на мясном рынке в Адамсе, штат Нью-Йорк, к югу от Уотертауна. Там и научился разделывать по девятнадцать коров и быков в день…

Думаю, единственное, что пострадало, это мой мозг, образ мыслей. Есть для этого такое слово – аберрация.

10.

По мере того как кошмары Арта усиливались, пара начала ссориться из-за секса. Его телефонные перепалки с матерью продолжались, а потом он топал по квартире, колотил кулаками по стенам и в конце концов уходил пить кофе в «Данкин Донатс». Когда он возвращался, зачастую все еще взвинченный, она уже спала, потому что ей нужно было рано вставать на работу.

Его сексуальные проблемы усугублялись. Роуз всегда проявляла терпение и старалась помочь. Он все чаще обвинял в своих трудностях ее, жалуясь, например, что она сделала ему больно, заняв позицию сверху. Она села на жесткую диету, но жалобы продолжались. И все чаще он заканчивал споры грубой силой.

У нее усилились головные боли, и вся верхняя часть тела была в синяках от его ударов. Однажды вечером Бетти Шоукросс позвонила, когда Арта не было дома, и Роуз в отчаянии пожаловалась ей, что он ударил ее по лицу и схватил за ногу так сильно, что остались следы.

– Ну так скажи об этом его надзорному, – бросила в ответ Бетти.

Потерять Арта Роуз не хотела и рисковать не стала. Наоборот, в ходе интервью службе по условно-досрочному освобождению сказала, что они стали ближе, чем когда-либо. Она хотела бы как-то улучшить ситуацию, но в последнее время его ничто не устраивало – то квартира выглядела недостаточно опрятной, то тюбик зубной пасты не был свернут, то не блестела посуда или мебель стояла не на своем месте. Она пришла к выводу, что у него есть какая-то неизвестная личная причина злиться на нее. Ей была невыносима мысль о том, что она может потерять его. В нем было много привлекательного и доброго. Все в многоквартирном доме восхищались им; дети стучали в дверь и спрашивали, может ли он поиграть с ними; у него появились друзья в «Данкин Донатс», включая менеджера-пакистанца. Она надеялась, что Арту не скучно с ней; некоторым мужчинам нужны постоянные перемены, а жизнь в доме 241 на Александер-стрит не отличалась приятным разнообразием.

Она с нетерпением ожидала развода, надеясь, что к миссис Артур Джон Шоукросс он будет относиться лучше. Что бы ни ждало ее впереди, Роуз не собиралась уходить от него. Она бросила свою работу в Дели и прекратила общаться с половиной своих родственников, чтобы быть с человеком, который убил двоих детей. Если она и совершила ошибку, то не собиралась признаваться в этом сейчас даже самой себе. Она стала женщиной Арта на всю жизнь.

11. Клара Нил

Однажды дождливой полуночью в начале 88-го у меня зазвонил телефон, на проводе был Арт. Мы тогда еще не зашли слишком далеко. Я встречалась с ним пару раз после нашего свидания в канун Нового года, но это не было большим романом. Он говорит:

– Приезжай и забери меня.

Мое сердце просто затрепетало. Спрашиваю:

– Где ты?

Он говорит, что стоит в телефонной будке на Мейн-стрит. Судя по голосу, он был расстроен. Я сказала своим детям, что вернусь через несколько минут, поехала туда и нашла его у ограждения над рекой. Его лицо было мокрым от дождя, но я видела, что он плачет.

Я спросила:

– Милый, в чем дело?

Он говорит:

– Роуз наставила на меня мясницкий нож. Сказала, что отрежет мне яйца [20].

Он остался на всю ночь, плакал до тех пор, пока не заснул в моих объятиях.

После этого он часто приезжал на велосипеде и стучал в окно моей спальни, чтобы забраться внутрь. Он всегда выстукивал этот ритм – «бритье-стрижка»[21]. Сначала я думала, что он ценит меня скорее как мать, чем как любовницу или подругу. Даже в сорок два года он больше всего нуждался в этом. Ложился на мой диван, клал голову мне на колени и засыпал, а я обнимала его, как ребенка. Он снимал рубашку, а я брала расческу и нежно растирала ему спину. Как раз то, чего мальчик хотел бы от мамы!

Мы вместе ложились в постель, но это было не главное, о чем он думал, да и я тоже. Он заботился о том, чтобы я была счастлива в сексуальном плане, и я делала то же самое для него. Скажу прямо: он не раз говорил мне, насколько я хороша, а однажды сказал так:

– Я уже довольно давно в этом и пробовал разное, но ты лучшая.

Он не мог насытиться объятиями, щекоткой, прикосновениями. Однажды вечером пришел сюда и попросил меня обработать ему спину так, как это делала его бабушка, когда он был ребенком. Я сидела на диване и сбросила туфли, а он положил голову мне на колени и заснул. Пролежал так целый час, а я чесала ему спину расческой и не смела пошевелиться. Боже, мне так сильно хотелось в туалет. В конце концов я не выдержала:

– Дорогой, тебе придется пошевелиться. У меня все замлело!

Думаю, я знала только хорошую сторону Арта. Скажу прямо, однажды я сказала ему:

– Я хочу тебя не просто для секса.

Да, я хотела от Арта чего-то, чего у меня никогда не было: любви, сострадания, доброты. Я получила это и кое-что возвращала ему.

Сначала он не хотел говорить о своей личной жизни. Я говорила:

– Милый, почему ты не рассказываешь о своей семье? Я рассказала тебе всю историю своей жизни.

Он отвечал:

– Я не знаю никакой истории ничьей жизни.

Когда он, наконец, сказал несколько слов, я выслушала его со всем вниманием. Мы катались на моем маленьком синем «Додж Омни», и он рассказал, что слышал голоса, когда был ребенком. Он уходил в лес один, потому что другие не хотели с ним играть, и слышал, как дети разговаривают с ним, а когда оглядывался по сторонам, никого не было. Он положил голову мне на плечо и плакал. Сказал, что никогда не понимал себя и только жалел, что так и не понял. Сказал, что совершил несколько ужасных поступков в своей жизни. У него был сын, который упал с мотодельтаплана и погиб под колесами машины, когда ему было три года, – бедный малыш. Сам Арт всегда был изгоем. В семье на первом месте всегда были две его сестры и брат.

Он сказал мне, что его мама была беременна, когда вышла замуж за его отца. Он даже вышел из себя, когда говорил это, и стал похож на петуха с взъерошенными перьями. Когда он успокоился, то сказал, что его мать заставили выйти замуж, и она всегда вымещала злость на нем. Сказал, что отец не обращал на него внимания, а мать, когда сердилась, запирала его в шкафу на весь день. Он показал мне шишку на затылке в том месте, куда она его ударила. Но прикоснуться, даже просто потереть, не позволил, потому что там все еще болело.

Я так скажу, он всегда казался обиженным на своих родителей. Жаловался, что они ездили в Вирджинию навестить его сестру Донну, но даже не потрудились завернуть в Рочестер, чтобы увидеть своего первенца. Он рассказал:

– Моя мама не хочет меня навещать и каждый раз, когда я посылаю ей подарок, говорит, что это мусор. Как бы ты себя чувствовала, если бы тебе так говорила твоя мать?

По его словам, каждый раз, когда он звонил домой, его мать говорила с ним так, словно он ей ненавистен. Он швырял телефон на пол и колотил по стенам так, что едва не ломал себе руки. Пару раз я видела на них кровь. Он забинтовывал руки и приезжал сюда на велосипеде или звонил, чтобы я заехала за ним на своей машине, потому что его сильно трясло, и он рыдал. Много раз по ночам я плакала вместе с ним.

Как-то он сказал:

– Знаешь, почему твои дети так добры к тебе? Потому что они знают, где ты находишься, и знают, что могут увидеть тебя в любое время.

Он сказал, что мама больше не хочет его видеть, и отец тоже. Он просто сидел и говорил об этом, качая головой, пока я не попыталась сменить тему. Что бы мы ни делали, он всегда думал о своей маме. А если не о маме, то о том, что видел во Вьетнаме.

12. Артур Шоукросс (интервью с психиатром)

Мы были в патруле и вышли из джунглей на берег реки. Я шел слева. У меня был автомат, а у одного из наших только М-16. В реке были две девушки, голые по пояс. То ли купались, то ли еще что. И тот парень забрел в воду и начал с ними разговаривать. Одна девушка сунула руку под воду, вытащила длинный нож с изогнутым лезвием, воткнула ему в пах и вспорола живот. Я сразу выстрелил и попал ей в бедро, а другой вот сюда.

Вопрос: И они сразу же упали?

Ответ: Да.

Вопрос: Они дергались?

Ответ: Еще как. Первая умерла, вторая – нет.

Вопрос: Что с ней случилось? Она тоже упала в воду?

Ответ: Да. Мы вошли в реку, схватили ее и вытащили на берег. Лейтенант попытаться через переводчика поговорить с ней, но она не отвечала и только плевалась в нас. Наконец лейтенант приставил ей к голове сорок пятый калибр и выстрелил…

Вопрос: И что вы сделали с телами? Просто выбросили их в реку?

Ответ: Выбросили в реку… Их подхватило течение.

Вопрос: И они там сгнили?

Ответ: Скорее всего.

13.

Дороти «Дотси» Блэкберн, проститутка и кокаиновая наркоманка, а также мать шестимесячного мальчика и двоих детей постарше, пообедала со своей сестрой в ресторане «Ронкон гриль» на Лайелл-авеню, затем оставила ребенка подруге и отправилась на улицу со своим чернокожим сутенером и сожителем, отцом ребенка. Был поздний вечер 15 марта 1988 года, и пара еще не обналичила свои социальные чеки. Они купили в кредит три упаковки пива по шесть штук и набрали крэка на двадцать долларов под обещание Дотси заплатить после того, как та обслужит нескольких клиентов. Вскоре они словили кайф, и у Дотси, как обычно, прошла нервная дрожь. Как вспоминал позже ее бойфренд, все было отлично. Так было всегда, когда они были под кайфом. В этом и заключалась их главная цель в жизни.

Дотси была хрупкой женщиной двадцати семи лет, со стройной фигурой, карими глазами и длинными каштановыми волосами. Она выглядела миниатюрной и изящной, но ей приходилось иметь дело с самыми разными мужчинами и выпутываться из неприятных ситуаций. Она была осторожна и ориентировалась на улице, даже когда была под кайфом. Как и большинство проституток Рочестера, она работала в прибрежном районе между Лейк– и Лайелл-авеню, который славился оскорбляющими глаз магазинами, барами, книжными магазинами для взрослых и другими свидетельствами городского упадка.

Дотси предпочитала оральный секс, полагая, что это защитит ее от СПИДа. По той же причине она отказывалась встречаться с незнакомцами, латиноамериканцами или чернокожими и старалась поддерживать клиентуру из «постоянных клиентов». Обычно она оказывала свои услуги в автомобилях или в любимом мотеле рядом с межштатной автомагистралью 490, где ее знали и не давали в обиду.

В 17:15 ветреным мартовским днем она ушла от своего сутенера и отправилась на работу на Саратога-стрит, за углом от Лайелл-авеню, в район, где проститутки и клиенты собирались в любое время суток. Рочестер был городом «чистых», хорошо оплачиваемых производств, таких как «Кодак», «Ксерокс» и «Делко», и там можно было зарабатывать деньги как на улице, так и под крышей. Бойфренд не переживал – бизнес есть бизнес.

К двум часам ночи Дотси не вернулась, но ее 38-летнего любовника это не насторожило. Она и раньше пропадала на целую ночь; иногда одно «свидание» приводило к другому, иногда она слишком увлекалась крэком и забывала свой адрес, а иногда вваливалась на рассвете с деньгами или наркотиками, спрятанными в одежде или на теле. В таких случаях он конфисковывал ее активы, что часто приводило к дракам и временным расставаниям. Однажды он сломал ей нос, и она ушла, но, как обычно, сутенер и проститутка воссоединились благодаря общности интересов – крэку, пиву и сыну.

Проснувшись на следующий день и поняв, что Дотси все еще нет дома, бойфренд обошел улицу, но никто из постоянных клиентов не видел его женщину со вчерашнего вечера, когда она исчезла в сером фургоне последней модели, коричневом «Бронко» или же компактном светло-голубом автомобиле; при свете дня воспоминания людей на улице, как правило, не были четкими. Он понял, что она могла отработать во всех трех автомобилях и не только. Никто не смотрел и не вел учет, предприимчивая проститутка была способна обслужить пятнадцать – двадцать клиентов за ночь. А Дотси была не только предприимчива, но и испытывала острые финансовые трудности. Она задолжала одному из своих клиентов четыреста долларов и пыталась избежать встречи с ним и некоторыми другими своими кредиторами.

Ранним вечером бойфренд отвез своего маленького тезку к сестре. Для Дотси было необычно оставлять ребенка на такое долгое время, и отец мальчика впервые начал беспокоиться.

Когда прошло еще три дня, он посовещался с сестрой Дотси Кэтлин, которая уже знала, что случилось что-то серьезное, потому что у нее на руках был необналиченный социальный чек Дотси. Сестра подала в полицию Рочестера заявление о пропаже без вести за номером 91980.

В городской полиции знали Дороти Блэкберн – ее саму и ее бойфренда несколько раз задерживали по мелочам, – и некоторые полицейские относились к ней даже с уважением за ее суровый профессионализм. Ее описание читали и перечитывали на перекличках: белая женщина, двадцать семь лет, рост метр пятьдесят два, вес сорок три килограмма, каштановые волосы, карие глаза, кожа светлая, без особых отметин или татуировок, одета в белые кроссовки, белые носки, коричневую с белым кроличью куртку, выцветшие джинсы и черную толстовку с капюшоном. Были проверены ее квартира на Лайелл-авеню и популярные заведения, такие как ресторан «Маркс Тексас Хотс». Служащий в ее обычном мотеле на автомагистрали 490 сказал, что ее не было по меньшей мере неделю, и это тоже было непохоже на нее – отсутствовать так долго.

Копы заподозрили, что дело тут нечисто.

14.

Через неделю после исчезновения Дороти Блэкберн офицер по условно-досрочному освобождению Леонард Дефацио сделал запись в досье Артура Шоукросса: «Все по-прежнему. РМУ получила развод и компенсацию в размере ста долларов в месяц. Медицинское консультирование отмечено. Ш. заявляет, что, по его мнению, консультации ему больше не нужны. Однако из-за деликатности дела условно-досрочно освобожденному было рекомендовано повторно связаться с психотерапевтом Гэри Маунтом в Центре Дженеси. Условно-досрочно освобожденный также сообщил, что собирается получить водительские права».

15.

Два дня спустя, утром 24 марта, бригада рабочих заглянула в ручей Салмон-Крик в отдаленной части парка Нортгемптон, общественной игровой площадки в нескольких километрах к северо-западу от Рочестера. Дороти Блэкберн числилась пропавшей без вести уже девять дней, и ее друзья были убеждены, что она мертва. «Никто бы не мог удерживать Дотси у себя так долго», – объяснил один из них.

Рабочая бригада проверяла, нет ли в ручье мусора, который мог засорить водопропускную трубу, и тут один из мужчин указал на манекен, покрытый слоем ила. Манекен был прислонен к куску бетона странной формы, который, по-видимому, был пропавшей домашней базой с бейсбольного поля. Рабочие не сомневались, что видят перед собой очередную выходку скучающих подростков.

Пока бригада пыталась придумать, как вытащить предмет с середины ручья, небольшой дождь превратил снег в слякоть. Манекен был одет в джинсы и толстовку, ноги частично погрузились в мелкий зимний сток, голова наполовину скрывалась под ледяной гирляндой сорняков и кустарника.

Один из мужчин достал стальные грабли, зацепился за петлю ремня на джинсах и подтянул находку к берегу. В поле их зрения появилось лицо, и рабочие поняли, что смотрят на замороженное тело. У женщины были густые брови, полные губы, темные вьющиеся волосы и слегка неровные зубы. Ее левый глаз был закрыт. На ней были джинсы, толстовка с капюшоном и белые кроссовки марки «Сода попс». Ее темно-синий топ был задран от пояса. За исключением закрытого глаза, никаких признаков борьбы не было.

В морге Кэти Лафлеш опознала свою сестру Дороти Блэкберн, и полиция занялась любовником Дороти – отчасти потому, что он был последним, кто признался, что видел ее живой, а отчасти потому, что избивал ее, о чем все хорошо знали. Когда его алиби подтвердилось, полицейские опросили некоторых постоянных клиентов Дотси: Дона, бизнесмена, владельца черного пикапа; Стива, белого мужчину лет тридцати пяти, хозяина «Кадиллака»; безымянного канадца, который носил бейсболку, одевался как фермер и заплатил ей сотню долларов в час за то, чтобы она полежала рядом с ним, притворившись мертвой; Роджера, который жил со своей матерью в пригороде Рочестера; Дэйва, у которого был большой дом и куча денег и который любил покурить с ней и ее парнем до того, как она его «обслужит»; Джима, пятидесятилетнего сменного рабочего «Кодак», который позволял сутенеру ездить на его машине, пока Дотси удовлетворяла его потребности на заднем сиденье; и еще одного работника «Кодак», который иногда одалживал ей деньги. Подозрения со всех них были сняты.

Преодолев некоторые затруднения, судебно-медицинская экспертиза установила, что женщину покусали («множественные рваные раны в области влагалища, на малой половой губе имеется рваная рана длиной 3 см по вертикали и 1,5 см по горизонтали в области клитора; сбоку от этого обнаружена рваная рана больших половых губ слева от клитора») и, вероятно, задушили («ушибы правой надключичной области и кровоизлияние в правой подъязычной мышце, что соответствует удушению руками»).

Детективы повторно изучили обстоятельства смерти двух других проституток, одна из которых была найдена мертвой от огнестрельного ранения за баром на Лейк-авеню, а другая стала жертвой ножевого ранения, но не нашли очевидной связи. Следователи привыкли иметь дело с мужчинами, которые получают сексуальное удовольствие от наказания женщин; садисты попадались в самых разных слоях общества, и когда они не убивали женщин и не издевались над ними, то напоминали нормальных взрослых людей. Их жертвами были проститутки. Каждый год несколько из трех десятков женщин, которые курсировали между Рочестером и Скрантоном в поисках подобной работы, подвергались жестокому избиению и даже погибали. Это занятие всегда было сопряжено с большим риском.

В прошлые годы на улицах хозяйничали сутенеры, но потом власть захватили наркоторговцы. Даже опытные полицейские затруднились бы назвать хоть одну проститутку, которая не была наркоманкой. Торговцы были особой проблемой из-за своей власти; они быстрее обижались и мстили, и если у них не было личной склонности к убийствам, они могли позволить себе нанять киллера. У полиции уже было подходящее объяснение случившемуся с Дотси.

16. Артур Шоукросс (рукописный отчет)

В декабре 1987 года мы попросили моих маму и папу приехать в гости. Никто из них не приехал! В январе мы попросили снова. И опять никого не было. В феврале 1988 года, в пятницу вечером, у меня была машина Клары Нилс, «Додж Омни» 1987 года выпуска, светло-голубая. Я чувствовал себя нормально, но было во мне что-то странное. Я начал потеть, хотя на улице было холодно, а на земле лежал снег.

Я поехал по Лайелл-авеню в сторону трассы 31. Возле палаточного городка на улицу передо мной вышла девушка. Я остановился, она села и спросила, не хочу ли я развлечься. Я сказал: «Хорошо», а потом спросил, куда поедем. Она показала мне место за складом. Вот же дурак. Я думал, что «развлекаться» значит пойти в ресторан или куда-то еще в этом роде. Она посмеялась надо мной, потом спросила, не хочу ли я потрахаться! Напрямик, в упор.

Я удивился, потому что никогда не делал этого вот так. Я спросил, сколько это стоит, она ответила, что двадцать долларов за минет и тридцать долларов за половину на половину. Полминета, полтраха. Я дал ей тридцать долларов и сказал, что хотел бы заняться с ней оральным сексом, пока она занимается им со мной. Она согласилась.

Я расстегнул молнию и вынул член, она сняла свои брюки и нижнее белье, обувь и носки. Зачем все это, я не знаю. Однако в машине было по-настоящему тепло. Мой член был у нее во рту, я сверху. Минуты три все было в порядке, а потом она меня укусила. Я вскрикнул и отпрянул. Все было залито кровью. Я испугался, думал, что умру, испугался по-настоящему, схватил свой пенис и закричал, почему она меня укусила.

Она не произнесла ни единого слова, но на ее окровавленном лице играла улыбка. Я наклонился и впился губами в ее влагалище. Что-то прокусил. Мне было все равно. Теперь и она тоже была в крови. Вот только боль у меня не прошла. Я схватил ее за горло одной рукой, правой, и сжимал до тех пор, пока она не потеряла сознание.

Я вышел из машины, взял несколько салфеток, заложил в брюки и застегнул молнию. Потом вернулся в машину и посадил ее прямо. Она нормально дышала. Я взял ее брюки и связал ей руки за спиной. Она тоже пришла в себя и спросила, что я собираюсь делать. Я велел ей заткнуться. Она заявила, что я не тот человек, с которым она садилась в машину.

Я съехал на обочину и остановился. Схватил ее за волосы и спросил, почему она меня укусила. Потому что ей так хотелось! Я взял ее рубашку, связал ей ноги и поехал в Норт-Гэмтон-парк. Остановился возле небольшого моста. Заглушил двигатель. Еще раз ударил ее по лицу и спросил снова.

Потом включил фонарик и осмотрел себя. Там все было в крови! Я сказал ей, что не смогу больше полюбить женщину! Она стала обзывать меня педиком и проклинать. Я снял штаны, вышел из машины и приложил к члену снег. Кровь перестала течь. Я медленно и осторожно надел резинку и снова сел в машину. Теперь я сказал, что собираюсь ее изнасиловать. Она только рассмеялась. Я разозлился и начал сильно потеть. Притянул ее поближе, приласкал. Потом прошептал ей на ухо, что она скоро умрет, и спросил, что она скажет теперь!

Наверное, она была под кайфом и просто улыбнулась мне. Я снял рубашку с ее ног и брюки с рук и велел ей одеться. Она так и сделала, а потом назвала меня малышом. Я душил ее добрых десять минут или около того, как мне показалось. Она обмякла.

Я просидел с ней полночи. Потом вытащил из машины и бросил в ручей. Она лежала лицом вниз. Я понаблюдал за ней около получаса и уехал. Вернулся в город и остановился у «Маркса» на Лейк-авеню. Выпил кофе, успокоился и вернулся к машине.

Я поехал на стоянку почистить машину. Ее туфли, носки и куртка были еще там. Выбросил все это, кроме удостоверения, в мусорный контейнер. Потом поехал домой. При свете дня я почистил, как мог, машину, но кровь все равно осталась на сиденье.

Больше недели я был как в тумане. Даже Роуз и Клара спрашивали меня, что со мной не так. Я почти никому ничего не говорил. Я чувствовал, что я – это не я, не тот, что раньше.

17. Клара Нил

Я не знала, что на него нашло, просто он был тише, чем когда-либо, и замкнулся в себе. Может, если бы я знала о его прошлом, я бы что-то заподозрила, но об этом он умолчал. Я знала только, что его выпустили по условно-досрочному. Он объяснил, что сидел в тюрьме за какой-то мелкий проступок. Я не знала о «Грин-Хейвене», не знала, что он из Уотертауна, не знала о его семье.

Моя дочь Линда сказала, что, по слухам, Арт вроде бы убил человека, который убил или переехал его сына, но в «Бронья продьюс» много чего рассказывали. Я не знала об этом, и мне было все равно. Я любила его. Я не знала, что он убил двух детей и что это разлучит нас. Я уже взяла на себя ответственность, одолжив ему свою машину, потому что у него все еще не было водительского удостоверения.

Двадцать пятого марта я поехала забрать с работы его и мою дочь Лоретту, и Арт спросил, можно ли ему сесть за руль. Так мы и ехали – Лоретта и двое моих маленьких внуков сидели сзади, а я впереди, рядом с Артом, – и тут нас обогнала и поморгала фарами патрульная машина.

– Ну все, на хер, мне кранты, – сказал Арт.

Конечно, я не знала, что пропала какая-то женщина и что Арт цеплял шлюх, когда брал мою машину напрокат. Он казался слишком опрятным для такого. Арт остановился не сразу, поэтому я сказала:

– Притормози, милый. Нам не нужны большие проблемы. В крайнем случае он выпишет тебе штраф.

Полицейский выписал ему штраф за вождение без прав и отсутствие детских сидений, и мне пришлось сесть за руль. Я высадила Арта, ожидая увидеть его позже, но в ту ночь он не подъехал на своем велосипеде и не постучал в окно моей спальни, как обычно. Он бросил меня. Прошло много времени, прежде чем я узнала почему. Из-за того штрафа в восемьдесят пять долларов у него были неприятности с надзорным офицером: он изменил жене и в нарушение условий условно-досрочного освобождения находился в машине с маленькими детьми. Роуз тоже подняла шум.

Так я потеряла Арта. Я проплакала много ночей, гадая, что случилось, но он никогда не любил ничего объяснять.

18.

К 1 апреля 1988 года, через двадцать семь дней после убийства Дотси Блэкберн, душитель «вышел из депрессии», как он сам писал об этом позже, и устроил еще одно представление для Гэри Маунта, доктора медицины, психолога, который обследовал его в клинике психического здоровья Дженеси почти девять месяцев назад и порекомендовал прочитать популярное исследование мужской сексуальности.

В ходе этой второй оценочной сессии Маунт, похоже, сделал вывод об устойчивом прогрессе поднадзорного: «Во-первых, он намерен жениться на своей подруге и сообщает, что их сексуальные отношения значительно улучшились. Она значительно похудела благодаря диете и чувствует себя более компетентной, поэтому они больше не испытывают сексуальных трудностей… Социальная адаптация показывает значительное улучшение… Он восстановил контакт со своими родителями, живет в приятной квартире со своей девушкой и, кажется, завел друзей. Ему удалось скрыть свое тюремное прошлое и таким образом избежать преследования со стороны журналистов и других лиц и не стать объектом насмешек. Также он сообщает, что у него все хорошо на работе, где он занят полный день… и скоро получит прибавку к жалованью. Короче говоря, у него нет никаких реальных жалоб, и он пришел на собеседование только по просьбе надзорного офицера».

Далее психолог отметил, что, «согласно отчету поднадзорного, повторения каких-либо импульсов или склонности к поведению, из-за которого он провел годы в тюрьме, не отмечено». На этот раз Маунт сократил свой диагноз до сексуального садизма, антисоциального поведения и смешанного расстройства личности, поверив на слово поднадзорному, который заявил, что больше не страдает от заторможенного сексуального возбуждения, аноргазмии и вторичной импотенции.

Маунт также упомянул склонность душителя игнорировать определенные темы и уход от ответов на прямые вопросы. Он отметил «нежелание и неспособность участвовать в лечении в настоящее время», но и это сопротивление не помешало душителю произвести на психолога впечатление человека «добродушного», «компанейского», «довольно теплого», высказывающего «справедливые» суждения, демонстрирующего проницательность и «средний уровень» интеллекта.

В заключении говорилось: «Я сообщил, что он может связаться со мной по собственной инициативе, если почувствует необходимость в постоянной помощи для решения каких-либо личных проблем. На данный момент я не планирую назначать дальнейших визитов и не считаю, что его следует принуждать к психотерапии».

Через месяц после этого Шоукросс вышел из своей квартиры и направился через Александер-стрит в ту же больницу Дженеси, чтобы пожаловаться на сексуальные трудности, которые он скрывал от Маунта. Главной проблемой пациента, по словам пары диагностов, была «сексуальная дисфункция», проявляющаяся «ретроградной эякуляцией». Врачи рекомендовали принимать по таблетке аспирина в день.

Когда лекарства не помогли решить проблемы в сексуальной жизни, Шоукросс обратился в рочестерскую компанию «Юролоджи эссошиэйтс».

В отчете по результатам обследования сказано, что он «ощущает отсутствие эякуляции», отмечены «периодические приступы головокружения» и «низкое кровяное давление». Врач указал на «сильную эрекцию и хорошее ощущение оргазма», а также на «легкий простатит» и «рассеянные лейкоциты».

Пациенту прописали мощный антибиотик тетрациклин. Но, как позже сообщил Шоукросс, в спальне после этого ничего не изменилось. Он сказал Роуз, что проблема может заключаться во внутреннем семяизвержении, а она заметила, что он был более, чем когда-либо, напряжен.

19. Фред Бронья

Всю весну 88-го тот парень делал все, о чем мы его просили. При этом странности его становились все заметнее, хотя я особого внимания и не обращал. Другие рабочие доставали его из-за Клары Нил, поэтому мой брат Тони подошел к нему и спросил напрямик:

– Арт, ты трахнул ту старуху?

– Да. Натянул, как струну банджо, – ответил Шоукросс.

– Ты больной, приятель, – сказал Тони.

Шоукросс только рассмеялся.

За те годы, что мы вели бизнес, у нас завелось много друзей среди копов, и всякий раз, когда кто-то из них появлялся, Арт отходил подальше, стараясь не попадаться им на глаза.

Тони заметил это после того, как Лоретта Нил сказала ему:

– Разве ты не видишь, что Арта никогда нет поблизости, когда приходят твои приятели из полиции?

Несколько дней спустя Лоретта снова обратилась к Тони:

– А ты знал, что Арт был в тюрьме?

– Да, – сказал Тони.

Арт действительно в самом начале сказал нам, что сидел в тюрьме, но не сказал, за что, и мы не спрашивали, потому что в нашем бизнесе хороший работник – большая редкость, а докапываться до остального не принято.

– Так ты знаешь, за что он сидел? – не унималась Лоретта.

– Наверное, за ограбление или что-то в этом роде.

– А я думаю, его посадили за убийство.

Тони будто мешком по голове огрели. Он подошел к парню и прямо ему в лоб:

– За что ты сидел в тюрьме, Арт?

Тот так спокойно отвечает:

– Пока я был во Вьетнаме, пьяный водитель сбил мою жену и сына, и парень отделался всего шестью месяцами. Я убил его и сжег дотла его дом.

Тони был тогда завален работой и не успел сказать мне об этом, а неделю спустя я случайно спросил Арта:

– Скажи, за что ты сидел в тюрьме?

– В Нью-Йорке я работал на мафию.

Наверно, он решил, что таким ответом произведет впечатление на парня с итальянской фамилией.

– Что?

– Да, – говорит. – Я убил кое-кого за пятьсот баксов.

– Ну, – говорю я, – ты, должно быть, сильно сглупил, если сделал такое и попался.

Шоукросс ничего не сказал, а я не стал докапываться. Какого черта, он же хороший работник!

Потом мы начали замечать, что каждые пару недель к нему приходит поговорить какой-то парень. Оказалось, это офицер из службы надзора за условно-досрочно освобожденными, но застать их вместе у меня не получалось. Мне стало любопытно, и я позвонил своему другу Чарли Милителло, следователю из полиции штата. Чарли крутой парень, отличный коп – он был одним из первых, кто подавлял бунт в «Аттике».

– Скажи, я имею право наводить справки о своем работнике? – спросил я.

– Имеешь полное право, Фред, – ответил он.

Я сказал ему имя – Артур Джон Шоукросс – и забыл об этом. Две недели спустя приходят двое, Чарли и еще один парень. Я думал, они просто заскочили в обеденный перерыв поболтать о хоккее. Мы с братом зашли в мой офис, и Чарли спросил:

– Арт рассказал вам, что он сделал?

Тони говорит:

– Он сказал мне, что убил парня, который убил его жену и сына.

Я говорю:

– Что? Мне он сказал, что был киллером мафии в Нью-Йорке.

Вот тогда мы и поняли, что он лжет. Следователь, сопровождавший Чарли, говорит:

– Хотите знать, что он на самом деле сделал? – и кладет на стол копию обвинительного заключения Арта. Боже, она была километр толщиной.

Я говорю:

– Вот черт! – Меня это сильно задело. Убийца работает в «Бронья продьюс»? – И как это вы додумались выпустить детоубийцу на свободу?

– Погоди-ка, Фред, – говорит Чарли. – Мы никого не выпускали. Мы даже не знали, что он в городе. Комиссия по условно-досрочному освобождению держала это в секрете.

– Забудь про эту чушь, – говорит другой коп. – Что будем делать с парнем?

Я ответил:

– Мне неприятности с Союзом защиты гражданских свобод и прочей ерундой не нужны, но через три недели его здесь не будет.

Наступает апрель, погода портится, и вот-вот откроется парк аттракционов «Дэриен-Лейк», один из наших крупнейших клиентов. Мы с Тони вызываем Шоукросса и говорим ему, что парк «Дэриен-Лейк» сделал крупный заказ. Нужно, чтобы он почистил и нарезал двести килограммов лука.

Я ожидал, что он скажет: «Никаких проблем», – как всегда. Но эта комната закрывается, как сейф, Арту идея быть запертым с кучей лука пришлась не по вкусу, и он заныл.

Тони говорит:

– Эй, приятель, если не хочешь выполнять эту работу, можешь увольняться.

Арти приступает к делу. В той комнате у нас обычно стоит большой вентилятор, но тут мы его сняли – мол, сейчас не лето, а мы включаем его, только когда жарко. Закрываем двери – и пошло-поехало. Арт начал обрабатывать лук мощным слайсером, и дело уже подходило к концу, как вдруг кто-то ворвался в офис с криком: «Арт прислонился к стене и стонет. У него сердечный приступ из-за лука».

Мы позвонили в скорую, усадили его в кресло, устроили поудобнее. Шериф ввел ему в нос кислородные трубки и увел с собой.

Две недели спустя Шоукросс звонит и сообщает:

– Доктор сказал, что я больше не могу у вас работать.

Я рассказываю новость Чарли Милителло, и он говорит:

– Мы должны приглядывать за этим мудилой. Он уже убил двоих детей.

Потом один из наших работников увидел Шоукросса на Мейн-стрит, где он продавал хот-доги с тележки. Я позвонил Чарли и рассказал ему. Чарли даже обрадовался.

– Ну, теперь он уже проблема полиции Рочестера.

Мы просто ни о чем не догадывались.

20.

Бдительные сотрудники службы условно-досрочного освобождения обратили внимание на временный спад в благосостоянии семьи Шоукроссов и вздохнули с облегчением, когда он перешел с уличной работы в «Джи-энд-Джи фуд сервис» на Ист-Мейн-стрит, в нескольких кварталах от своей квартиры на Александер-стрит. Он зарабатывал 6,25 доллара в час, и график у него был удобно гибким: Арт приходил около восьми или девяти вечера и оставался, пока не выполнял порученные ему заказы: готовил макароны, салаты с оливками и пастой, чистил овощи, нарезал ростбиф, индейку, салями и пепперони, готовил сыпучие продукты для утренней доставки в магазины и рестораны. Около трех часов ночи он заезжал на велосипеде в «Данкин Донатс» перекусить, а потом ехал домой.

К этому времени он спокойно прожил в Рочестере одиннадцать месяцев, при этом Чарльз Милителло и несколько полицейских штата были не единственными представителями закона, знавшими, что среди них разгуливает детоубийца. Некоторые были довольны этим не больше, чем сержант из Бингемтона Дэвид Линдси годом ранее.

21. Сержант Дэниел Вудс

Служба по условно-досрочному освобождению наконец направила уведомление в полицейское управление Рочестера, и мы все его увидели. Я держал эти бумаги на виду, сделал копию и парням помоложе сказал так:

– Видите фотографию? Этот парень убил двух маленьких детей. Он здесь катается на велосипеде, наслаждаясь чашечкой кофе в три часа гребаного утра, а этих детей никто уже не вернет.

Я сказал ребятам, чтобы они присматривали за ним. Моей дочери в то время было восемь лет, столько же, сколько маленькой Карен Энн Хилл. Меня бесило, что он на свободе. Такие, как он, не меняются – это знает каждый полицейский. Они могут бездействовать год или два, но педофил остается педофилом навсегда, и их везде полно, они как мухи.

Работая по ночам, я часто встречал Шоукросса в «Данкин Донатс». Ему нравилось разговаривать с полицейскими, но я не хотел иметь с ним ничего общего. Однажды вечером он придвинулся ко мне, а я поднял руку и сказал:

– Не говори ни слова! Ничего мне не говори. – Он просто отвернулся, никакой реакции. Понял, что я знаю.

Он разговаривал с завсегдатаями в основном о рыбалке. Старался быть полезным людям, делал все, чтобы расположить их к себе. Если бы ты сказал ему, что нужно помыть машину, он бы помог.

Однажды вечером я увидел, как он паркует свой велосипед с пристегнутыми сзади рыболовными снастями. Меня вывело из себя то, что этот парень хорошо проводит время, в то время как дети, которых он убил, мертвы и никогда не вернутся домой. Я подумал, что в один прекрасный день он проедет передо мной на велосипеде, и…

Я не убийца, но я представлял, как он врезается в капот фургона и взлетает в воздух. Я спрашивал себя, что бы я сделал, если бы у меня когда-нибудь появился такой шанс.

22. Фред Бронья

Мы с Тони узнали, что Шоукросс работает в «Джи-энд-Джи» на Мейн-стрит. Мы оба позвонили туда, сказали им, что этот парень – детоубийца, ему даже не место в этом городе. Мы сказали им, что его стоило бы подвесить за пальцы ног.

Там ответили, что он отличный работник.

23.

За два дня до конца июня 1988 года Артур Шоукросс и Роуз Мэри Уолли отметили первую годовщину своей тайной жизни в Рочестере. Они не хотели приезжать в этот «сиреневый город», но изо всех сил старались прижиться в нем, несмотря на сексуальные трудности, которые омрачали их отношения.

Сотрудники службы по условно-досрочному освобождению отметили прогресс убийцы в очередном обнадеживающем отчете: «Адаптация Шоукросса к надзору на сегодняшний день представляется удовлетворительной. Он откликается на требования надзорного офицера, регулярно отчитывается и немедленно уведомляет его о любых изменениях. Регулярно работает… планирует жениться в течение следующих двух месяцев».

В разделе отчета «Информация, заслуживающая внимания» содержалось предупреждение: «Это дело в медийном плане является крайне чувствительным. Обзор материалов указывает на проблемы адаптации в сообществе, вызванные привлечением прессы. Полицейское управление Рочестера в настоящее время осведомлено о положении условно-досрочно освобожденного в обществе. На сегодняшний день никаких последствий это не вызвало. Характер преступления, очевидно, требует особого внимания и надзора».

В рамках «особого внимания» сотрудники службы УДО запросили еще одно психологическое тестирование. Убийца снова рассматривал забавные картинки, рассказывал о своих приключениях во Вьетнаме и утверждал, что мать издевалась над ним, а тетя одаривала ласками. На этот раз его откровения выслушивал Карл Кристенсен, социальный работник и психолог рочестерской службы по делам семьи.

После двух продолжительных сеансов Кристенсен диагностировал посттравматическое стрессовое расстройство и серьезные проблемы с адаптацией в общении с женщинами, по крайней мере частично вызванные «детским инцестом и сексуальным насилием». Как и другие клинические психологи до него, он не видел никаких признаков опасности или насущных проблем, «никаких особых симптомов, дискомфорта или поведенческих трудностей, которым помогло бы лечение в области психического здоровья».

Кристенсен сообщил в службу по условно-досрочному освобождению: «Я нахожу, что Арт стабилен и хорошо поддается контролю. Продолжая испытывать некоторый дискомфорт или вспышки гнева, он способен успешно справляться с такого рода эпизодами… Единственная особенность, которая присутствует в его нынешней жизни и, вероятно, преобладавшая в прошлом – это общая склонность или личностный стиль справляться с чувством вины через гнев, а не дискомфорт, депрессию или низкую самооценку. Учитывая его историю детства и ранней взрослости, травм и антиобщественного поведения, логично, что Арт разработал сложные и несколько дисфункциональные средства защиты для управления своими чувствами. Однако этот стиль функционирования, по-видимому, не вызывает каких-либо текущих эмоциональных или поведенческих трудностей, и в настоящее время у Арта нет особой мотивации продолжать лечение. Следовательно, я не вижу необходимости в продолжении консультаций с ним в настоящее время».

Это написано 29 июня 1988 года. Больше вопрос о психотерапии подниматься не будет, пока не станет слишком поздно.

Часть девятая

Подсчет жертв

Ответ: …Некоторые женщины выводили меня из себя.

Вопрос: И именно тогда вы выносили им смертный приговор?

Ответ: Если хотите, называйте это так.

Артур Шоукросс

1.

8 июля 1989 года Анна Мари Дейли Штеффен, истощенная двадцатисемилетняя кокаиновая наркоманка, была арестована полицией Рочестера за занятие проституцией. Женщина весом в сорок три килограмма была беременна и одета в яркое платье для беременных. В отделении неотложной помощи больницы у нее обнаружили расширение сосудов и в целом плохое состояние здоровья. По настоянию самой Штеффен врачи отпустили ее и предупредили, что у нее в любой момент могут начаться роды. Служащий отметил, что она ушла с «каким-то парнем».

У Анны Мари, известной как Энн, было неброское лицо и типичная история проститутки-наркоманки. Большую часть детства она провела, ухаживая за сводной сестрой Тиной Луизой, которая страдала от паралича нижних конечностей и родилась с расщеплением позвоночника. Родственники вспоминали, как Энн купала и одевала пострадавшую девочку, играла с ней, возила ее в школу в инвалидной коляске. Когда сестра умерла от гангрены в 1980 году, Энн, казалось, потеряла направление в жизни. Она не могла обсуждать эту смерть. По натуре она была тихой, вышла замуж и родила двоих детей, но отдалилась от мужа и семьи после того, как ее «захлестнули наркотики», по выражению другой ее сестры. С тех пор ее жизнь превратилась в череду избиений сутенерами, рискованных встреч, угроз самоубийства, коматозных состояний, неудачных поездок, ночных кошмаров.

Забеременев в последний раз, она наняла женщину-вудуистку, чтобы та прочитала заклинания над ее животом, а затем объявила друзьям, что намерена продать ребенка за пять тысяч долларов, чтобы расплатиться со своими кредиторами. Бред ее выражался простой формулой: «Все против меня». Последний раз ее видели пристававшей к клиентам в районе, известном как «коридор проституток».

Поначалу никто не беспокоился, когда она не вернулась в маленькую квартирку на Глэдис-стрит, которую делила иногда с сутенером, бойфрендом или другими проститутками. Энн давным-давно потеряла связь со своими родственниками и бывшим мужем, ее уличные друзья решили, что она уехала, чтобы спокойно родить ребенка. Возможно, она даже вернулась на привычный маршрут – Бингемтон, Скрантон, Сиракьюс и Рочестер, чтобы быстро заработать немного денег и расплатиться со своим пушером – такое было в порядке вещей.

Через несколько недель распространился слух, что она умерла в тюрьме от СПИДа. Кто-то сказал, что она наконец-то осуществила одну из своих частых угроз покончить с собой с помощью героиновой дозы. В уличном мире, пропитанном наркотиками, никто даже не был уверен, когда точно она исчезла. Друг сообщил, что видел, как она спешила по мосту на Драйвинг-Парк-авеню через реку Дженеси, но он не смог точно назвать дату. Лицо у нее было красным, она плакала и кричала, что за ней кто-то гонится. Никто не потрудился проверить эту историю или сообщить об исчезновении женщины. Проститутки часто подвергались грубому обращению. Они меняли адреса. Иногда исчезали. Это было частью их профессии.

Прошло два месяца. Около 18:00 9 сентября Эктор Мальдонадо, невысокий смуглый мужчина с черными волнистыми волосами, спустился по крутому склону ущелья реки Дженеси в поисках бутылок из-под виски, чтобы сдать их и купить сигарет. Прошел час, он нашел восемь бутылок, за которые в соседнем супермаркете «Топпс» давали по сорок центов.

Поднимаясь обратно по насыпи, Мальдонадо заметил что-то на узком выступе у края ущелья, под пологом кленов, сорняков и папоротников. Он подошел поближе, чтобы посмотреть на темно-зеленый пластиковый пакет для мусора, который был покрыт ветками и кусками черного асфальта. Из-под этой кучи торчала кость ноги. Он подумал, что это останки оленя, но потом заметил человеческую одежду.

Тело настолько разложилось, что криминалисты не смогли установить причину смерти. Камень диаметром около сорока сантиметров прикрывал прядь каштановых волос средней длины, которые, казалось, были вырваны из черепа. Глаза вылезли из орбит, большая часть кожи сгнила на летней жаре. Белая майка с красными бретельками была застегнута на левом запястье, а джинсы «Кельвин Кляйн» спущены до правой лодыжки и вывернуты наизнанку. Через джинсы был продет незастегнутый коричневый ремень. В пяти метрах от тела полиция обнаружила пару синих сандалий-шлепанцев.

Тело оставили на крутом выступе на ночь, а на следующее утро место преступления было обследовано криминалистами, детективами и высшим руководством. В полицейских сводках Рочестера обычно фигурировало восемь или десять пропавших женщин, но этим летом их число достигло одиннадцати, почти все они были проститутками, и еще четверо умерли насильственной смертью.

Полиция приступила к утомительной работе по отсеву подозреваемых.

2. Артур Шоукросс (интервью с психиатром)

Я шел по Лейк-авеню… обратно в город, и возле ресторана «Принцесса» меня увидела девушка. Она узнала меня раньше, чем я ее, и предложила устроить «свидание». Я сказал:

– Все, что у меня есть, это двадцать долларов.

Она говорит:

– Ну, мне все равно нечего делать до конца дня.

Я говорю:

– Хорошо.

Мы прошли за YMCA и вернулись к мосту на Драйвинг-Парк-авеню, и она говорит:

– Идем сюда.

Там шло какое-то строительство, и поле было полностью скошено. Остался только небольшой участок с высокой, может быть метра полтора, травой.

Она начала с орального секса, и у меня, типа, возникла эрекция. Потом мы начали заниматься самим сексом, совокуплением, понимаете? И тут появляются какие-то дети, четверо или пятеро. Они спускались к самому берегу реки по той же тропинке, по которой спустились и мы. Она спросила:

– Что это за шум?

Я говорю:

– Не двигайся.

Дети были уже почти рядом, а ей захотелось встать и уйти. Она даже поднялась на колени. Мне пришлось ее одернуть.

– Веди себя тихо, ладно? – говорю я ей.

А все дело в том, что я запаниковал: вспомнил предостережение и вдруг представил, как они появляются, ну, те, из службы по УДО, а я голый и вокруг дети. И чем больше я об этом думал, тем сильнее паниковал. А она все не унималась, сопротивлялась и повторяла: «Дай мне встать». Тогда я просто лег на нее и говорю:

– Нельзя, чтобы дети увидели, чем мы занимаемся, понимаешь?

А она свое:

– Если не отпустишь, я закричу.

И тогда со мной произошло то же самое, что и с первой: я начал потеть, понимаете? Пот с меня просто градом катился, я запаниковал и схватил ее за горло. Держал и не отпускал, пока она не затихла.

Потом я взял, спустил ее – мы были в метре с лишним от края обрыва – и перекатил туда, за куст…

Вопрос: Вы сказали, что беспокоились из-за того, что если вас найдут голым среди детей, то это сочтут нарушением условно-досрочного освобождения?

Ответ: Да. Это… да, это было единственное, о чем я думал.

3.

У Артура Шоукросса и его сожительницы наступало второе Рождество в Рочестере, и они решили послать его матери приятный подарок. После полутора лет свободы он все еще не отказался от идеи воссоединения с семьей либо в Уотертауне, либо в Рочестере и надеялся, что подарок повысит шансы на успех. Со своей стороны, Роуз думала, что подарок поможет смягчить бурные отношения между матерью и сыном. Она устала смотреть, как Арт плачет после каждого телефонного разговора.

Ничего такого, что понравилось бы Арту в доступном им ценовом диапазоне, магазин подержанных вещей Армии спасения предложить не мог.

– Это? – Он отшвырнул солонку и мельницу для перца. – Для моей мамы?

В конце концов они остановились на серебряном блюде, которое было им не особо по карману. Дома Арт отполировал его до блеска и отправил в Уотертаун, завернув в мягкую белую ткань.

Несколько дней спустя он положил трубку после очередного разговора и потер глаза костяшками пальцев.

– В чем дело? – спросила Роуз. – Она же получила блюдо?

Арт кивнул.

– И что она сказала?

– Она сказала: «Если ты собираешься что-то купить, купи что-то новенькое».

И он, топая, вышел из квартиры.

4.

Судебно-медицинский эксперт округа Монро потратил два месяца на изучение останков, найденных в ущелье Дженеси, и пришел к выводу, что причиной смерти, «вероятно, является асфиксия». Заявить это с большей уверенностью он не мог, потому что ткани шеи полностью сгнили.

Детективы исходили из предположения, что жертва – еще одна проститутка, но не смогли сопоставить тело ни с одним из имен в списках пропавших без вести. Возможных жертв среди местных проверили по стоматологическим записям и описанию внешности. В масштабах штата было выявлено 138 потенциальных совпадений, из которых 112 были исключены за счет сужения возрастного диапазона. Еще 22 отпали после получения полицией дополнительной информации. Оставшихся четверых вычеркнули после проверки стоматологических записей.

Разочарованные чиновники призвали на помощь судебного антрополога Уильяма К. Родригеса III, чтобы на основе найденного в ущелье и хорошо сохранившегося черепа слепить глиняное лицо. К лицу добавили парик и пластиковые глаза, а фотографии разослали в СМИ.

После того как фотография реконструкции появилась в ведущих газетах сети «Ганнет» – «Рочестер таймс-юнион», «Демократ-энд-Кроникл», из своего дома в соседнем городе Альбион позвонил пятидесятилетний мужчина и сообщил, что голова может принадлежать его дочери. Стоматологическая карта подтвердила, что жертвой была Анна Штеффен. Отец заявил, что не видел дочь с Рождества 1988 года, уже тринадцать месяцев, и не заявлял о ее исчезновении, потому что она часто переезжала, а кроме того, у него не было ее последнего адреса. Он также сообщил, что Анна была вовлечена в торговлю наркотиками и, вероятно, убита дилером или сутенером.

Останки Анны Штеффен – россыпь и прядь каштановых волос – были захоронены на семейном участке недалеко от Неаполя, штат Нью-Йорк, рядом с могилой ее парализованной сестры Тины Луизы, за которой Анна ухаживала и которую любила до самой смерти.

5. Артур Шоукросс (интервью с психиатром)

Я связался с женщиной, которая живет на Клинтон-стрит, и она постоянно давила на меня, понимаете? Хотела, чтобы и я там жил. Я сказал, что живу с Роуз, и признался, что условно-досрочно освобожден. Сказал ей, что должен делать то, что говорит надзирающий офицер, то есть жить здесь. Пару раз, когда я возвращался домой с работы, она сталкивала меня с дороги своей машиной. Это было на спуске с холма Маунт-Хоуп, рядом с кладбищем. Она столкнула меня с дороги, и я перелетел через живую изгородь, из-за чего поломал велосипед…

Вопрос: Почему она так поступала с вами?

Ответ: Она хотела меня… И я в конце концов порвал с ней, примерно месяцев шесть-восемь назад, понимаете? Потом она снова начала приставать, а я не знал, что делать, и пытался сказать Роуз, что хочу быть мормоном. А она мне говорит: «Они больше так не делают». Вообще-то делают!

Вопрос: Итак, кто та женщина, которую вы сейчас описали?

Ответ: Клара Нил.

6. Клара Нил

Всю ту зиму, 88-й и 89-й, меня прямо мутило от тоски по Арту. Время от времени он звонил и спрашивал, как у меня дела, но так и не появился. Потом, уже весной, позвонил однажды вечером. На земле еще снег лежал. Арт спросил, как у меня дела, и я просто взяла быка за хвост и спрашиваю:

– Когда я смогу тебя увидеть?

Каждый раз, когда я говорила что-то подобное, он только отмахивался, а тут вдруг говорит:

– Ну, утром я иду на рыбалку.

– Да? – говорю я. – И куда же?

Он сказал, что будет возле оттока у Шарлотта, недалеко от того места, где река Дженеси впадает в озеро Онтарио, в нескольких километрах к северу от города. Придя с работы, я поехала туда на своем маленьком «Додж Омни». Было очень холодно, везде лежал лед, но отток был теплый, и из озера шел окунь. Я дважды проехала мимо и не узнала Арта из-за того, как он был одет – на нем были большой старый комбинезон, болотные сапоги, тяжелая куртка. Он узнал мою машину и направился к дороге.

Я вышла и сказала:

– Не хочешь спрятаться?

– Да, здесь холодно. Ты прогрела машину?

– Конечно.

– Я бы забрался и немного погрелся.

– Залезай. Ты знаешь куда.

Он убрал свои рыболовные снасти, и мы оба забрались внутрь. Мы сидели там и говорили, говорили и говорили. Так что все началось опять.

После этого дня мы виделись по четыре-пять раз в неделю. Ходили ужинать в «Пондерозу» на Ридж-роуд по крайней мере раз в неделю. Я так волновалась, что не могла есть. Он как-то сказал:

– Боже, я приглашаю тебя на хороший ужин, а ты ешь, как мышка.

Я рассказала ему, как страдала все эти месяцы из-за того, что не видела его, и он сказал:

– Не хочу это слышать. Ни слова больше. То было вчера, а это сегодня.

Он сказал, что не хочет заниматься любовью с Роуз теперь, когда у него есть я. Мы проезжали мимо симпатичной девушки, и он говорил, что у него есть все, что нужно, и оно рядом с ним в машине. Он любит меня, а не Роуз, и любовь его глубока. Она часто говорила, что любит его, а он говорил, что не может справиться с этим давлением.

– Прекрати так говорить! – кричал он.

Настоящий мужчина не любит громких слов.

Он работал по ночам, а Роуз – днем, так что наладить свою сексуальную жизнь им было нелегко. Ей нравилось забираться на него верхом – «кататься на пони». Если он приходил домой с работы пораньше и пытался заснуть, она набрасывалась на него и просто скакала, скакала, скакала. И он терпеть не мог, когда его будили. Обычно он говорил ей: «Дай мне поспать. Вот проснусь, и мы этим займемся». Но она не хотела ждать так долго. Он злился на нее, и когда приходил ко мне домой, мне приходилось его успокаивать.

Арт всегда ездил на моем маленьком «Омни». Когда у меня заканчивались деньги, он ехал на заправку и заливал полный бак. Он называл «Омни» нашей машиной. Мой приемник был постоянно настроен на 92 FM, волну кантри и вестерн, а Арт предпочитал тихую, «оркестровую музыку», как он ее называл, поэтому я сказала ему так:

– Когда садишься за руль, включай что угодно, любую станцию.

Но он не спешил переключаться и с удовольствием слушал мою. Арт часто говорил о деньгах, где бы их раздобыть и как бы выиграть в лотерею. На 92 FM устраивали такой розыгрыш: ведущий называл цифры, и, если они совпадали с номером на вашей купюре, вы выигрывали пять тысяч. Арт постоянно носил с собой в бумажнике пачку долларовых купюр, и всякий раз, когда они называли выигрышный номер, он останавливался и проверял. Иногда я помогала ему. Черт возьми, с пятью тысячами мы могли бы навсегда уехать в Западную Вирджинию.

Он приезжал ко мне домой каждое утро пораньше, отвозил меня на работу, а потом одалживал «Омни» для разных поручений, рыбалки и прочего на весь день. В пятницу у него был выходной; он придумывал предлог для Роуз и приезжал за мной. Однажды мы с моей дочерью Лореттой отвезли его домой с работы, и он пригласил нас в свою квартиру, а там была Роуз, большущая, как сама жизнь. К счастью, она ничего не заподозрила. Потом он устроил вечеринку и пригласил нас с Лореттой.

Наверно, Арт слишком часто появлялся у своего дома в моей машине, потому что Роуз начала о чем-то подозревать. Он объяснил, что мы просто хорошие друзья, поэтому, чтобы сбить Роуз с толку, мы начали время от времени брать ее с собой.

Думаю, к тому времени она была готова принять практически любое объяснение, потому что он настроился резко против нее. Как он с ней разговаривал! Роуз обычно говорила невнятно, бормотала, едва открывая рот, и Арт частенько рявкал на нее:

– Роуз, говори громче, чтобы я мог тебя слышать. Не жуй кашу! Или вообще молчи!

Иногда он заходил слишком далеко. Однажды при мне обратился к ней так:

– Роуз, мы с моей подругой Кларой отправляемся погулять, но тебе с нами нельзя.

– Нет, Арт, – вмешалась я, – так не пойдет. Мы друзья, я и Роуз.

Я отвела ее в сторонку и сказала:

– Вот что, Роуз. Я хочу, чтобы ты была уже одета, когда я приеду за ним, потому что ты поедешь со мной!

Иногда мы брали Роуз на рыбалку. Спускались в ущелье Дженеси, самое красивое место, какое только можно найти в округе Клей, и прямо в центре большого города. Роуз почти ничего не говорила, только вжималась в угол сиденья так глубоко, что ее почти не было видно. Она всегда замерзала. Не разговаривала, вообще ничего не делала, только сидела, насупившись. Но она никогда не выдвигала никаких обвинений – ни в мой адрес, ни в адрес Арта, потому что, если б она только прыгнула на меня, я бы прыгнула на нее, и тогда б мы посмотрели, кто прыгает выше. Когда дерутся две стервы, парень достается той, кто вздует другую. К счастью для нее, до этого никогда не доходило.

Арт хотел бросить ее, но не мог, потому что он ведь был отпущен под ее опеку. Во всяком случае, так он мне сказал. А еще сказал, что она для него раньше была просто кем-то, кому можно было писать из тюрьмы, но теперь она его связывала. Иногда она даже не разговаривала с ним, и тогда он, расстроенный, приходил ко мне домой. Он терпеть не мог одиночество. Мужчины любят внимание. Он проводил здесь час или два, потом вдруг вскакивал с моего дивана и говорил:

– О боже, она вернется домой раньше, чем я приготовлю ужин.

– Пусть сама и готовит.

А он уже выскакивал за дверь. В каком-то смысле Арт ее боялся. Всегда говорил, что надо продержаться до апреля 1990 года, когда закончится его условно-досрочное освобождение, и мы с ним навсегда отправимся на юг. Куда? Да куда угодно. Где колеса остановятся. Может, в округе Клей, а может, где-то еще.

К тому времени я уже представляла в общих чертах, что произошло давным-давно в Уотертауне. Слух пустили рабочие в «Бронья», однажды кто-то из моих сыновей пришел домой и сказал:

– Мама, Арт сидел в тюрьме за убийство маленькой девочки.

Я велела ему заткнуться, не хотела ничего этого знать. Я полюбила Арта Шоукросса с первого взгляда, поэтому никогда не заговаривала об этом. Он тоже не откровенничал. Что было, то прошло. Он отсидел свое. Почему его не оставят жить в покое?

Тем летом 89-го мы с Артом ходили на дворовые распродажи. Он любил старые вещи, говорил, что они напоминают о том времени, когда он жил на Шоукросс-Корнерс. Любил антиквариат и старые автомобили. Ему больше по душе был активный отдых, и мы часто охотились, рыбачили или ходили на пикники. В кино или на концерты не ходили. Иногда он просто сидел у меня дома и читал, или я чесала ему спину, пока он не засыпал. Мы занимались сексом, может быть, раз в неделю, без каких-либо извращений. Пару раз он просил меня полизать его, но я сказала «нет». Нет – до тех пор, пока ты живешь с Роуз. У нас все было просто, и мы каждый раз удовлетворяли друг друга. Каждый раз!

Шестого июня ему исполнилось сорок четыре года. Роуз работала, так что я устроила небольшую вечеринку у себя дома. Я купила торт и мороженое, и мы распили бутылку охлажденного вина «Ниагара». Я сохранила эту бутылку, она останется у меня навсегда. Ему понравилась поздравительная открытка. Такие знаки внимания много значили для него, особенно с тех пор, как мать велела ему держаться подальше от Уотертауна.

Я начала замечать, что он никогда не появляется по средам, и спросила, в чем дело. Он сказал, что это день Ирэн. Я подумала, кто, черт возьми, такая Ирэн?

Оказалось, что это пожилая дама, которой девяносто два года и которая живет в многоэтажке в центре города.

– Клара, – сказал он мне, – бабуля Ирэн мне как мать.

Оказалось, он познакомился с ней через Роуз, которая приходила туда убираться. Каждую среду Арт поднимался в квартиру Ирэн на двадцатом этаже. Она укладывала его на диван, клала его голову себе на колени и расчесывала ему волосы, пока тот не засыпал. Он сказал, что если не появится у нее, она позвонит и спросит, где он. И когда у него случалось плохое настроение, она подбадривала его.

Большинство людей немного нервничают рядом со стариками, но Арту пожилые люди нравились. Он даже подарил Ирэн пару колечек, купленных у парня на углу Норт-Клинтон и Мейн. Роуз сказала, что он всегда помогал в доме престарелых, давал старикам все, что они хотели. Однажды он привел домой разносчицу, накормил ее и поселил прямо в своей квартире! Это была та самая дамочка, чью голову так и не нашли.

7. Артур Шоукросс (интервью с психиатром)

Одна из тех женщин, что живут на улице, по имени Дороти, приходила убирать нашу квартиру. Я платил ей три-четыре доллара в час просто за уборку квартиры. Я уходил на работу, Роуз уходила на работу, а Дороти оставалась там и убирала квартиру. Какое-то время все было хорошо. Потом она начала воровать деньги из прачечной, четвертаки. Внизу у нас стояла стиральная машина, мы стирали одежду и сушили ее там.

Однажды она пришла, вся грязная, и говорит, что, мол, спала здесь, у реки, под эстакадой, вот и испачкалась, а затем спрашивает:

– Можно мне принять ванну?

И я сказал:

– Хорошо, иди, прими ванну. – Я пошел, взял одеяло и говорю: – Вот. Накинь это на себя.

Она говорит:

– А ты что, нервничаешь?

– Нет, – говорю, – я спокоен.

Я взял одеяло и бросил его обратно в шкаф. Мы сидели, разговаривали. Потом у нас с ней завязался небольшой роман. Это продолжалось, может быть, около двух месяцев. И вот однажды я спустился, как обычно, к реке, тогда как раз начался клев. Я бывал там каждый день, ловил окуня и всякое разное, и вот однажды утром спускаюсь, а там Дороти.

Спрашивает:

– Ты куда?

Я говорю:

– Да вот, хочу перейти вон тот ручеек.

А там рукав и вроде как островок. Я пошел, взял велосипед, на котором приехал, и привязал его цепью к дереву. Кто-то разбил там небольшой лагерь и распилил цепной пилой дерево.

И вот мы сидим на земле, разговариваем, и я ей говорю:

– Ты должна перестать воровать деньги из дома. Я же плачу тебе четыре доллара в час, так? Если тебе не хватает, если хочешь больше, я пойду и приведу другую.

И она тогда говорит мне, что расскажет Роуз про наш с ней роман. И я так разозлился, понимаете? Схватил какую-то палку и стал ее бить. Она упала. И тут… В общем, я начал потеть… И то же самое опять… все такое яркое… никаких звуков… Я ее поднял, отнес за поваленное дерево и положил в высокую траву, недалеко от тропинки. Взял ее одежду, обувь и все остальное, положил рядом с ней и побыл там какое-то время… поверить не мог, что такое случилось…

А там, на островке, в тот день еще кто-то был, только мы не знали. Прошло, наверно, минут пять – десять, как я ее положил, и тут кто-то идет по тропинке. Совсем близко, может, метра четыре от меня. Но прошел мимо и ничего не заметил.

Вопрос: Как вы себя тогда чувствовали?

Ответ: Я… Я сильно запаниковал, понимаете? Плакал. И я пробыл там большую часть дня.

Вопрос: С ней?

Ответ: Да. Я пошел домой и просто как бы оттолкнул это от себя, будто ничего не случилось. Потом, в другой раз, может, пару недель спустя, а может, больше месяца даже, я спустился к тому островку – вообще я бывал там каждый день, только в другом месте – и сразу почувствовал этот запах, понимаете? Потому что там много дохлой рыбы, лосося и чего-то еще. И я увидел там что-то вроде скелета и череп… весь в трещинах. Я взял палку, подцепил череп и забросил в реку, а потом сразу ушел оттуда.

Вопрос: Вам пришлось утяжелить его? Или он сам утонул?

Ответ: Нет. Там… Течение довольно быстрое. Он проплыл метров, может, десять и просто ушел под воду.

Вопрос: Вы упомянули, что сняли с нее одежду и положили рядом с ней?

Ответ: Да.

Вопрос: Но вы не упомянули, что на ней не было одежды.

Ответ: До этого мы так… дурачились.

Вопрос: Вы занимались с ней сексом…

Ответ: Да.

Вопрос: До того, как заговорили о деньгах?

Ответ: Да.

Вопрос: Вы оба были без одежды в тот момент?

Ответ: Да.

Вопрос: Значит, когда вы ударили ее, вы были совершенно голый?

Ответ: Ага.

Вопрос: И как только она упала, и вы увидели, что у нее…

Ответ: У нее кровь текла из уха… из уха и из уголка глаза.

Вопрос: Именно тогда вы начали потеть и все изменилось? Была ли Роуз дома, когда вы вернулись оттуда?

Ответ: Нет, ее не было.

Как и в случае с Анной Мари Штеффен, об исчезновении бездомной бродяжки никто не сообщил.

8. Линда Нил

Когда моя мама говорила об Арте, она упустила несколько подробностей. О чем-то она не знала; о чем-то знала, но притворялась, что не знает. У нее было такое доброе сердце, и она так сильно любила Арта, что многого просто не замечала. Но я видела его насквозь, и мне было страшно.

Я заметила, что он проявляет интерес к мальчикам, покупает им подарки, старается быть рядом с ними. Он предложил покатать на санках одного из моих племянников, его всегда интересовали мои маленькие сыновья – он часами смотрел мультфильмы и играл с ними. Любил бороться с ними, но всегда был слишком груб. Скажу прямо: он укусил моего четырнадцатилетнего сына за сосок на полу кухни моей матери и сидел на моем старшем сыне, пока мальчик не стал задыхаться. Я сказала маме, чтобы она заставила его остановиться, потому что боялась сказать сама. Он мне не нравился, и я ему не доверяла.

Он охотился за Роем, трехлетним сыном моей сестры Лоретты, и сказал Лоретте, что хочет завести с ней отношения и заботиться о Рое, но она не желала иметь с ним ничего общего, потому что он напоминал ей нашего папу с его большим животом и всем прочим. Это было до того, как Арт начал встречаться с нашей матерью; мама думала, что они с Лореттой просто друзья. Но даже после того, как мама и Арт начали встречаться, он прокрадывался в дом Лоретты и пытался делать с ней всякие гадости, пытался навалиться на нее точно так же, как делал это со мной.

Первый раз он приударил за мной летом 88-го. Он уже начал убивать, только мы об этом не знали. Я подобрала брошенный пружинный блок и матрас перед мебельным магазином и позвонила маме, чтобы она помогла мне занести их в дом. Она пришла с Артом, и когда мы отнесли вещи наверх, он бросил меня на кровать и напрыгнул сверху. Я сопротивлялась, отворачивала голову, пинала его, но он был сильный. Не знаю, почему моя мама и невестка остались внизу; они должны были слышать весь этот шум.

Когда я наконец вырвалась и сбежала вниз по лестнице, они смеялись. Я сказала:

– Это ни хера не смешно.

Арт говорит:

– Давай вернемся наверх и испытаем эту кровать.

– Ни за что, – говорю я. – Я к тебе больше не подойду.

Это, наверно, завело его, и с тех пор он преследовал меня при каждом удобном случае. Мы ехали в машине моей мамы, и он пытался схватить меня за промежность. Притом что моя мама сидела рядом с ним! Он хватал меня за задницу или за грудь и сжимал так сильно, что становилось больно. И не важно, кто был рядом – моя мама, мои дети… Однажды он ущипнул меня за сосок в доме моей мамы, я разозлилась и сказала:

– Прекрати так делать, мудила.

Он посмотрел на меня злым взглядом, но после этого перестал ко мне приставать. Только говорил всякие гадости:

– Ты жареный цыпленочек из KFC, пальчики оближешь…

Моя мама думала, что он шутит, но мне-то виднее. С этим парнем было что-то не так, что-то, чего я не могла понять, а мама не хотела. Дело было не только в том, что он был засранцем, но и в том, что он мог быть милым. Он мог сделать что-нибудь очень милое, а потом, пока ты будешь благодарить его, засунуть руку тебе под платье. Он как будто не мог остановиться, не мог держать свои руки при себе.

Арт никогда не вел себя нормально. У него была склонность к насилию и жестокости, и он ненавидел женщин. Он сказал моему сыну Стивену, что убил женщину во Вьетнаме и разрезал ее от шеи до промежности. Нельзя говорить такое ребенку, у Стивена потом было эмоциональное потрясение, что-то вроде того. Он держал эту историю при себе в течение нескольких месяцев и не мог заставить себя повторить ее, потому что это его сильно напугало.

Арт не знал, что до нас дошли слухи о его преступлениях, что на работе об этом знали все, поэтому не переставал вешать нам лапшу на уши о том, что ему пришлось убить парня, который убил его сына. Моя мама не хотела слышать ничего другого. Она была одной из худших жертв Арта, только никогда в этом не признается. Я никогда не видела, чтобы он обнимал ее и целовал, ну или что-то в этом роде. Она говорила об их большой любви, большом романе, но он не проявлял ни малейших признаков привязанности или тепла. Просто ей было одиноко, когда он появился, вот и все. В основном он просто сидел у нее дома и наблюдал за детьми своими злыми зелеными глазами. Как будто выбирал момент, чтобы наброситься.

Через какое-то время я узнала, что происходило в машине и спальне моей мамы. Он кусал ее. Но не понарошку – по-настоящему! Я видела отметины на ее груди, предплечьях и внутренней стороне бедер. Видела, как он ущипнул ее так сильно, что она чуть не заплакала, видела, как он укусил ее. Синяки, следы укусов и щипков – все это появилось у нее с их первого свидания. Она упрямо твердила, что он просто дурачился и ничего такого не имел в виду.

Я расстроилась и сказала ей, чтобы она послала его на хер и забыла о нем. Она хихикнула и сказала: «Не могу!» Потом вроде как ухмыльнулась и добавила: «Я знаю, что меня ждет, а ты нет», как будто у них двоих был какой-то секрет. Он продолжал рассказывать нам, как сильно ненавидит свою жену Роуз, но я заметила, что он не получил развода.

Честно говоря, этот сукин сын только и делал, что использовал мою маму и издевался над ней. Все, что ему было нужно, это ущипнуть, укусить и избить кого-нибудь. Наверно, найти женщин во время езды на велосипеде ему становилось уже трудновато.

9.

Артур Шоукросс отметил вторую годовщину своего приезда в Рочестер тем, что навестил свою 92-летнюю подругу Ирэн Кейн на Сент-Пол-стрит и заснул во время массажа спины. Освеженный дневным сном, он приготовил ужин для своей партнерши Роуз в их квартире-студии, затем порадовал Клару Нил часовым сексом на заднем сиденье ее «Доджа», припаркованного рядом с любимым местом для рыбалки в ущелье Дженеси. Как обычно, он не смог достичь кульминации.

Ближе к полуночи он отвез Клару домой, а затем поехал на ее машине в район между Лейк– и Лайелл-авеню. На этот раз он нашел обычную, но великодушную проститутку; не сумев удовлетворить его, она не стала брать с него оплату. Он успокоил нервы за чашечкой кофе в «Данкин Донатс», поболтав с несколькими завсегдатаями. Как он объяснил позже, это был просто еще один обычный летний вечер 1989 года.

Своим соседям Шоукросс казался чудаком с необычным интересом к женщинам. Он пялился на женщин и, казалось, был одержим грудью. Управляющая многоквартирным домом Ивонн Ламер не разговаривала с ним с того дня, как он принял ее дружбу за сексуальное приглашение. Подруги Силла Росслер и Сьюзан Ристаньо выслушивали его исповеди. Он заигрывал со Сьюзан и однажды попытался уткнуться лицом ей в колени. Он жаловался на свою семейную жизнь, сетовал, что «старушка» его не возбуждает и он уже несколько месяцев не получал удовольствия от секса.

Тереза Ламанна, подруга его подруги, побывала в том доме, где жил Шоукросс, и, возвращаясь вечером домой, обнаружила, что за ней следует мужчина на велосипеде. Ей стало легче, когда она узнала в нем старину Арта. Он пригласил ее пойти с ним на рыбалку, а затем спросил, знает ли она, что пощипывание женской груди может вызвать рак. Он хотел бы проверить эту гипотезу. Она отказалась и поспешила прочь.

С ним нервничали даже проститутки. В воздухе витала опасность убийства, и от девушек требовалась особая осторожность. Обычно он называл себя «Митч» или «Джо» и предпочитал прямой и откровенный подход. Большинство клиентов и уличных проституток изъяснялись эвфемизмами – «свидание», «прогулка», но Шоукросс говорил так: «Эй, как насчет пойти к реке и потрахаться?» Казалось, он не понимал, что даже на улице от него требуется минимальная вежливость.

Одна женщина, помня о том факте, что недавно в ущелье обнаружили тело беременной Анны Штеффен, сказала ему, что она не занимается бизнесом вблизи реки.

– Ну а как насчет площадки подержанных автомобилей через дорогу? – спросил он.

Женщина сказала ему, что путешествие на заднем сиденье обойдется в пятьдесят долларов. Он ответил, что цена слишком высока, и уехал на велосипеде с удочкой, торчащей из задней корзины.

Другая проститутка отнеслась к нему дружелюбно и сочла разумным клиентом. Позже она описала их первое свидание в заявлении полиции: «Я работала в Джонс-парке, прямо на углу Джонс и Норт-Плимут. Ко мне подъехал небольшой автомобиль голубого цвета с металлическим отливом. За рулем был белый мужчина с голубыми или зелеными глазами. Я, конечно, спросила, не полицейский ли он. Он сказал, что не полицейский, затем спросил меня, полицейская ли я, и я ответила „нет“. Потом спросила его, хочет ли он развлечься, и он сказал „да“. Я села в машину, и мы договорились о цене пятьдесят долларов за минет. Это было все, что он мог получить за такие деньги. Мы зашли за дом для вечеринок „Мейплдейл“. Он заплатил вперед. Я взялась за работу, но дело шло довольно медленно. Тогда он и сказал, что иногда у него возникают проблемы с эрекцией. Я сказала: „Все в порядке, милый, я знаю, что с этим делать“. Потом все пошло своим чередом, и мы успешно закончили. Пока я была с ним, он сказал, что его зовут Джо, и я спросила, чем он зарабатывает на жизнь. Он сказал, что работает в „Джи-энд-Джи фуд сервис“».

Проститутка встречалась с этим мужчиной четыре или пять раз и сказала, что никогда не чувствовала угрозы с его стороны; для нее он был просто еще одним клиентом по имени Джо.

10. Роуз Мари Уолли

Мы с Артом наконец-то решили пожениться. Он пригласил свою мать на нашу свадьбу, и они долго разговаривали по телефону. Она сказала мне, что нам не следует так торопиться. Я еще подумала, какое торопиться? В августе 89-го мы были вместе уже два года, а до этого много лет переписывались.

– Почему бы тебе не подождать, пока у него не закончится испытательный срок? – сказала она.

Арт взял трубку, и я услышала, как он сказал, что любит ее. Когда он положил трубку, то в глазах у него блестели слезы. Я вытянула из него все, что могла, и узнала, что мать велела ему подождать, пока мы с ним не сможем «начать все с чистого листа». А разве мы уже не начали?

Еще, судя по его словам, она сказала, что у него будет второй шанс. Что он сможет поехать куда угодно и начать новую жизнь. Она также напомнила, чтобы он никогда не возвращался в Уотертаун.

Арт расстроился и сказал:

– Ну, если она и дальше будет такой, то я не стану напрягаться и отправлять ей приглашение.

Потом, уже позже, она ответила тем же: «Раз вы не удосужились пригласить нас на свадьбу, то и я не обязана дарить вам свадебный подарок, ребята». Это было ее оправданием тому, что она ничего нам не прислала.

Арт украсил нашу квартиру за две недели до свадьбы. Дочь женщины, живущей сверху, испекла слоеный двухъярусный пирог.

Мы поженились на открытом воздухе перед зданием суда, Арт сделал несколько хороших снимков. На нем была красивая белая рубашка, на мне мое лучшее платье, у каждого из нас – по красивому кольцу. Мы разослали множество приглашений, но никто не пришел, кроме парня моей дочери и мамы этого парня. Арт приготовил много бутербродов, причем почти все сам. В конце концов, он их раздал.

11.

До того как Патрисия Айвз променяла свое здоровье на кокаин, она немного напоминала актрису Джулию Робертс в фильме «Красотка» – это история о чистоплотной голливудской шлюхе, которая завела роман и завоевала своего богатого поклонника в мире без герпеса, СПИДа, сифилиса, гонореи, злобных сутенеров и смертоносных наркотиков. В старших классах Пэтти была стройной, темноглазой и светловолосой, была ростом 157 сантиметров и весила 49 килограммов. Она читала стихи и говорила о том, что хочет стать писательницей. Друзья описывали ее как «нежную, добрую, любящую», хотя и немного развратную. А еще она была наивна. «Казалось, улицы вполне могут поглотить ее, – сказала другая рочестерская проститутка, – и они это сделали».

Пэтти познакомилась с наркотиками в шестнадцать лет и бросила школу. С тех пор и до самой своей смерти она была озабочена тем, чтобы накуриться. В недолгий период замужества она работала «экзотической танцовщицей», появляясь обнаженной и вставляя посторонние предметы в свое влагалище, чтобы побудить публику кидать деньги. В перерывах между номерами она занималась оральным сексом через отверстия в стене своей гримерки. Когда она не хотела работать, ее сутенер, Проныра Билли, грабитель по профессии, вкалывал ей дозу и выталкивал на улицу. Она родила сына с наследственной зависимостью от наркотиков, которого передала на попечение окружных властей. Каждые несколько месяцев ее сажали в тюрьму за проституцию или наркотики.

Она предпринимала частые попытки привести себя в порядок, вступила в сообщество анонимных алкоголиков, трижды проходила курс реабилитации от наркомании, но всегда возвращалась к прежней жизни. Вот что рассказала ее мать:

– Они машут на прощание у дверей реабилитационного центра, но дальше не наблюдают за ней. Она возвращается туда, откуда пришла, а когда все вокруг колются и нюхают, трудно устоять перед искушением.

В двадцать пять лет Пэтти Айвз стала ходячим скелетом, неопрятной оборванкой с длинными грязными волосами, лицом цвета хлебной корки и следами от уколов от локтей до пальцев на тыльной стороне ладони. Ее называли Сумасшедшей Пэтти, потому что она, казалось, не замолкала. Считалось, что у нее СПИД и, возможно, герпес. У нее не хватало одного переднего зуба, другой прогнил. Подруга, знавшая Пэтти как способную и привлекательную девушку, называла ее скучной и глупой – «у нее мозги перегорели».

Сумасшедшая Пэтти исчезла в пятницу, 29 сентября, ровно через два месяца после того, как бездомная Дороти Килер исчезла из квартиры Шоукросса на оживленной Александер-стрит. Айвз не появлялась в течение двух недель, прежде чем Проныра Билли сообщил об ее исчезновении. Лиз Гибсон, одна из самых откровенных уличных проституток, предположила, что сутенер устроил ей передоз и выбросил тело. Несколько раз он вводил Пэтти большие дозы кокаина, пытаясь заставить ее работать круглосуточно. Полиция согласилась с теорией Гибсон и назначила допрос с участием мужчины, чье уличное прозвище указывало как на малоприятную внешность, так и на готовность доносить на своих друзей.

Проныра Билли рассказал детективу, что его женщина отправилась принимать наркотики в квартиру в старом еврейском доме рядом с Хантинг-парком, а затем ушла на работу. С тех пор он ее не видел. Иногда она исчезала на два-три дня, но всегда появлялась, чтобы он не волновался. А на этот раз он больше не услышал от нее ни слова.

Позже выяснилось, что последним, кто видел пропавшую женщину, был один прохожий, но свидетель не придал значения тому, что наблюдал, и не подал никакого заявления. Мужчина рассказал полиции, что проезжал мимо угла между Лейк и Драйвинг-Парк около 19:30 в пятницу 29 сентября, когда заметил знакомую проститутку, идущую рядом с белым мужчиной, который ехал на велосипеде с надувными шинами. Из корзин за седлом торчали удочки. Велосипедист припарковал свой велосипед за YMCA и последовал за женщиной через дыру в заборе за теннисным кортом. Наблюдатель предположил, что они отправляются в кусты на короткое «свидание», и проехал мимо.

12. Артур Шоукросс (интервью с психиатром)

Я был на рыбалке и шел в сторону Лейк-авеню от Драйвинг-Парк, и на углу… там стояла девушка, понимаете? Она сказала, что видела меня раньше, и предложила отойти в кусты. У меня в кармане не было и двух долларов, и я сказал: «Может быть, в выходные…»

Потом, в пятницу, около восьми часов утра, после того как мне заплатили, я пошел домой, переоделся, надел шорты. Я спустился к реке около девяти утра… побродил немного, потом поднялся около десяти или половины одиннадцатого, и девушка была на мосту. «Ну что, – говорит, – ты готов пойти в кусты?»

Я сказал, что да, готов. Она хотела тридцать, а у меня было всего двадцать пять. Мы устроились там, наверху, за YMCA… целуемся, занимаемся сексом, а за бассейном носятся дети. Она спрашивает:

– Что это за шум?

А там дерево упало, и ничего из-за него не видно. Я говорю:

– Мне надо одеться. И давай уходить отсюда.

Но она схватила меня за руку и говорит:

– Еще нет.

Понимаете? В общем, мы продолжили, а потом четыре или пять детей, которые там играли в волейбол или во что-то еще, подошли к дереву, и я попытался спрятать ее, прижав, насколько мог, к забору. И тогда что-то произошло. Пока я за детьми следил, она залезла в мой бумажник. Смотрю – а у нее все деньги в руке. Понимаете? Мне ведь только что заплатили.

Я ее схватил. Спрашиваю:

– Ты что делаешь?

Подумал, что она под кайфом или что-то в этом роде, и запаниковал. Она не кричала, не вопила, не вырывалась, не сопротивлялась.

13.

Суббота 21 октября выдалась дождливой, облачной, слегка ветреной, с температурой ниже четырех градусов. Трое мужчин из Пенсильвании спускались по крутым склонам ущелья Дженеси, собираясь половить нерестящегося лосося. Троица пробралась по мелководью и через полосу камней к поросшему кустарником островку Сет-Грин и принялась собирать хворост для костра.

Неподалеку от хорошо проторенной тропы они нашли то, что полицейский позже описал как «кучу костей в одежде». Кости лежали около узкой тропинки в позе эмбриона, с согнутыми коленями, и были почти скрыты под пологом сорняков и кленовыми ветками. Оказалось, что это останки женщины. Ее джинсы были расстегнуты и спущены до бедер. Три пуловера скрывали верхнюю часть тела, включая сломанное ребро. Пара расшнурованных красновато-коричневых туфель на низком каблуке лежала под сорняками в нескольких футах от останков. Удостоверения личности и головы не было.

Скелет был доставлен в офис судмедэксперта, и полиция привлекла к поискам на маленьком острове двадцать пять разведчиков-скаутов и пять собак. Судмедэксперт сообщил, что женщине было от тридцати семи до сорока пяти лет, у нее была старая травма ребра, она перенесла гистерэктомию, а на обеих пятках у нее костные шпоры, «часто встречающиеся у проституток». Он также высказал обоснованное предположение, что она могла быть убита «ударами тупым предметом по телу».

Сотрудница тюрьмы округа Монро прочитала статью в «Таймс-юнион» и сообщила своему начальству, что в последнее время никто не видел одну из завсегдатаев тюрьмы, Дороти Килер, миниатюрную женщину, которая жила на пособие и деньги за сданные бутылки. Расспросы на улице подтвердили, что она пропала из виду примерно в конце июля. Знакомые из приюта для бездомных при церкви Святого Причастия сказали, что ее исчезновение не вызвало у них беспокойства; Дороти вряд ли могла стать жертвой убийства – она была подозрительной, недоверчивой к незнакомцам, настороженно относилась к мужчинам, страдала алкоголизмом и часто приходила в себя в больнице Дженеси на Александер-стрит.

Килер не числилась пропавшей без вести, и не было никакой возможности идентифицировать останки. Эта загадка была передана судебному антропологу вместе с пластиковым пакетом, содержащим кости, одежду, несколько прядей волос, образцы почвы и две банки с личинками и насекомыми.

Через шесть дней после последней находки один мальчик пролез через дыру в заборе за старым зданием YMCA в Мейплвуде, чтобы достать бейсбольный мяч. Район этот был смешанным, коммерческим и жилым, и граничил с участком, который облюбовали проститутки, проходящим параллельно ущелью Дженеси. Мальчик не удивился, обнаружив кучку мусора в разросшихся вдоль забора сорняках, но испытал потрясение, увидев человеческую ногу, торчащую из-под сплющенной картонной коробки. Он тут же побежал в полицию.

Пэтти Айвз лежала лицом вверх в черных брюках и толстом свитере в черную полоску. На ней не оказалось нижнего белья и носков, она была мертва уже несколько недель. Пропало золотое обручальное кольцо, которое она упорно отказывалась продавать. Грубая кожа на ее худом лице приобрела оттенок красного дерева, окончательно уничтожив слабое сходство с героиней «Красотки». Личинки съели большую часть ее плоти.

Судмедэксперт объяснил смерть «вероятной острой асфиксией», но признал, что это лишь предположение. Проныра Билли, сутенер, который годами избивал и накачивал наркотиками Сумасшедшую Пэтти, рыдал на допросе в полиции. Теперь ему предстояло вернуться к кражам со взломом. Рулить проститутками было проще.

14. Клара Нил

Последние несколько месяцев, которые я провела с Артом Шоукроссом, были самыми счастливыми в моей жизни. В этом было что-то такое, чего нельзя передать словами. Мне казалось, он счастлив со мной. В душе Арт оставался деревенским парнем, часто рассказывал о лесах и реках его родного севера в штате Нью-Йорк. Ну а я рассказывала об округе Клей, Западная Вирджиния.

Мы с Артом часто отправлялись вместе за город – охотились, рыбачили, собирали яблоки, устраивали пикники, просто катались на моем маленьком «Омни» и дышали свежим воздухом. Иногда, уехав далеко от города и заблудившись в темноте, возвращались в Рочестер, следуя за далеким заревом.

Арт был без ума от рыбалки. У него ведь и не было никакой взрослой жизни, верно? Так бывает с мальчишками одиннадцати, двенадцати, тринадцати лет – рыбалка, рыбалка, рыбалка. Понимаете? Вот что было с ним не так – он вырос, но не повзрослел.

Он возил меня, моих детей и внуков по всему округу Монро на рыбалку. Скажу честно, он был лучшим рыбаком из всех, кого я знала. Мы спускались к заводи, и меньше чем за пятнадцать минут у него была дюжина форелин. Он просто заходил на мелководье и зачерпывал их. В день разрешается поймать три форели, но после того, как ты их разделаешь, инспектор уже ничего сказать не сможет.

Арт наловил в реке Дженеси столько лосося, что переполнил мой морозильник и накормил всех у себя в доме и своих друзей в «Данкин Донатс», включая пару копов. Лосося он брал на нересте. Рыба шла из озера Онтарио и скапливалась перед водопадом у газоэлектрической станции. Чтобы въехать туда, нужно было разрешение. На склонах крутого каньона со скалами цвета ржавчины росли клены, дубы, березы, ясени, и когда появлялось солнце, в брызгах от водопада повисала радуга. Можно было представить, что ты где-то на Западе, но, подняв глаза, ты видел поднимающуюся вдалеке башню «Кодак».

Рыбаки выстраивались плечом к плечу на гравийной отмели у подножия водопада, и река перед ними бурлила от десятков здоровенных лососей чавыча. Арт вонзал им в спины тройные крючки и вытаскивал, а они бились и трепетали. Потом разбивал им головы о камень – весом рыбины были по тринадцать и восемнадцать килограммов, иногда набитые икрой. Большинство рыбаков продавали икру парню, который покупал ее на месте по тридцать баксов за полкило, после чего выбрасывали тушки. Арт весь свой улов забирал домой, а иногда брал и добавку из мусорного ящика. Он угощал всех свежим лососем. Такое у него было большое сердце.

Обычно мы брали с собой четыре винных кулера, и Арт, осушив один, начинал вести себя игриво. Однажды он поскользнулся и, упав между камнями, остался лежать, будто мертвый. Мой сын Дон испугался и наклонился над ним.

– Арт! Арт! Ты как?

И Арт, внезапно ожив, крикнул:

– Я никак!

В другой раз он повредил в ущелье лодыжку, и двое парней на пикапе отвезли его домой. Он спросил, не одолжу ли я ему старые костыли, которые стояли у меня дома.

Я отвезла их ему. Он лежал дома, мучаясь от боли. Роуз не было, а я не могла снять с него ботинок из-за отека. Он кричал, пока я надевала пару носков на его ногу и переводила через Александер-стрит к больнице Дженеси – он ковылял на одной ноге и костылях. Потом я посадила его в инвалидное кресло и отвезла в кабинет врача. Оказалось, что Арт ходил с переломом лодыжки и четырьмя порванными связками! На ногу ему наложили гипс. А я смотрела на него и думала: «Бедненький, что ты будешь делать, когда я не рядом?»

* * *

Роуз все еще время от времени встречалась с нами, но было видно, что они не ладят. Она выглядела угрюмо и больше помалкивала. Думаю, она знала о нашей тайной любовной связи, но не осмеливалась что-либо делать.

Когда начался сезон охоты, Арт купил мне новый оптический прицел для винтовки двадцать второго калибра, и мы отправились в округ Орлеан – бить оленей. Арт был без ума от винтовки – автоматическая, семнадцатизарядная, бах, бах, бах! Однажды ночью ярко светила луна, и прямо на дороге стояли два оленя. Арт подстрелил обоих и со смехом сказал:

– Бедные засранцы! Выскочили на линию огня!

Мы бросили их в багажник «Омни». Арт сидел за рулем и время от времени высовывался в окно, выглядывая оленей, а руль держала Роуз. В какой-то момент мы едва не свалились в кювет, и он начал ругаться.

– Ну, – говорит она, – ты же знаешь, что я не умею.

А он ей:

– Да ты ничего не умеешь, сука тупая! – Он будто рехнулся! – Ты в туалет, как ходить, не знаешь. Возьми себя в руки, не то выкину из машины, и добирайся домой как хочешь, мне насрать!

Тут уж я не выдержала.

– Нет, ты ничего такого не сделаешь! – Я знала, как на него надавить и когда остановиться. – Закрой рот, Артур Шоукросс, или я отвешу тебе подзатыльник.

Он говорит:

– Ты что же, ударишь меня?

– Да, ударю!

Он даже рассмеялся от неожиданности. Мой сын Дон уложил оленя неподалеку от Холли, где живет моя дочь Линда. И Арт говорит:

– Я хочу вырезать киску у этой оленихи.

Он собирался подарить ее моему младшему сыну Роберту по прозвищу Боунс – такая у них была шутка. Потом он ощупал тушу и говорит:

– Боунсу чертовски не повезло. Это мальчик.

Он отрезал пенис и сказал, что заберет его домой. Никогда в жизни мы так громко не смеялись. Даже Роуз похихикала.

Когда пришло время моей дочери Лоретте делать кесарево сечение в округе Клей, я сказала Арту, что должна быть с ней. Он и говорит:

– А ты проедешь такое расстояние?

Дотуда было восемьсот километров, восемь часов езды. Я собиралась выехать на Нью-Йоркскую магистраль к югу от Рочестера, промчаться со скоростью 144 километра в час до Эри, штат Пенсильвания, а оттуда по межштатной автомагистрали 79 прямиком до округа Клей. Мой маленький «Додж» проделывал это столько раз, что мог бы добраться сам.

Я говорю:

– Да, мне нужно быть там. Это ведь Лоретта, моя малышка.

Он говорит:

– Ты же вернешься, да?

И так печально это прозвучало.

– Да, – говорю я. – Вернусь.

Я должна была остаться на две недели, но возвратилась через неделю, потому что соскучилась по нему. Я позвонила, а он сказал:

– Ты уже вернулась? Когда? О, боже мой, как ты меня сейчас обрадовала! Мне уже лучше.

Он так разволновался.

Арт сразу же пришел, чтобы одолжить мою машину, и мы обменялись клятвами в любви. Он подарил мне обручальное кольцо от одной из своих бывших жен, 7-го размера, из десятикаратного золота.

Сказал, что много лет носил его в бумажнике. Кольцо было такое милое, что я даже всплакнула. Потом его у меня отобрали, и мне это очень не понравилось. Пусть говорят хоть тысячу раз, но я никогда не поверю, что оно принадлежало мертвой шлюхе.

15.

Полиция Рочестера задавалась вопросом, действительно ли в городе завелся серийный убийца. Даже после того как нашли Пэтти Айвз, некоторые сомнения все еще оставались.

Объединяло все убийства только то, что жертвами были проститутки и бродяжки. Многим высокопоставленным полицейским и детективам эти дела казались не более чем причудливой цепочкой отдельных убийств.

Линда Ли Хаймс, сбита машиной при подозрительных обстоятельствах.

Пэтти Айвз, вероятно, задушена.

Николь Гурски, застрелена на Лейк-авеню.

Жаклин Дикер, задушена и выброшена на съезд с шоссе.

Шэрон Иди, зарезана ножом.

Дороти Блэкберн, вероятно, задушена и брошена в ручей.

Розали Оппель, задушена на железнодорожной насыпи за автостоянкой «Кодак».

И еще две смерти, причины которых установить не удалось: Анна Штеффен, найденная мертвой в ущелье Дженеси, и обезглавленная женщина, до сих пор не опознанная, найденная на острове Сет-Грин.

В частных беседах полицейские стратеги подозревали о работе трех или четырех убийц. Тела были обнаружены в центре Рочестера, некоторые подальше, и по крайней мере одно, Дороти Блэкберн, в районе, который находился под юрисдикцией шерифа округа Монро. С самого начала веских доказательств было в обрез.

– Невозможно снять отпечатки с личинок или старых трупов, – пожаловался эксперт-криминалист. – Невозможно установить личность без головы. По телевизору показывают, как отпечатки снимают с проточной воды, со шлакоблока. Но мы живем в реальном мире.

Следователи предполагали, что убийцы могли использовать эфир, хлороформ, передозировку, электрошокер с перезарядкой или какой-то другой необычный способ убийства, не оставляющий ни улик, ни следов. Эксперты были озадачены, потому что не обнаружили ничего под ногтями, как не обнаружили и спермы. Очевидно, преступник убивал быстро и легко. Но как? И почему закоренелые уличные бродяжки теряли свои жизни без сопротивления?

Трудно было восстановить последние часы жизни жертв, особенно тех, чьи тела находились на стадии глубокого разложения. Хотя проститутки подвергались наибольшему риску по сравнению с любой другой социальной группой, они не доверяли полиции и лгали относительно своего рода занятий. Оставлять ложные следы и покрывать подруг было в их среде так же естественно, как обманывать друг друга в сделках с наркотиками. Завсегдатаи улиц подавали заявления об исчезновении только в крайнем случае, и слишком часто детективы тратили значительные усилия лишь для того, чтобы узнать, что пропавшая женщина просто занимается своим промыслом в Скрантоне, Бингемтоне или Нью-Йорке, или же исчезла из поля зрения, чтобы скрыться от своей семьи или сутенера, или лечится по программе борьбы с алкоголизмом и отказа от наркотиков в реабилитационном центре.

– Мы были чертовски расстроены из-за этих убийств, – сказал заместитель начальника полиции Терренс Рикард, руководивший практической работой отдела, в то время как шеф Гордон Эрлахер раздавал рукопожатия и выступал на публике. – Мы ломали головы, пытаясь понять, что происходит.

После убийства Айвз детектив-ветеран отдела по расследованию убийств по имени Билли Барнс обратил внимание на то, что тела трех жертв – Айвз, Штеффен и неопознанной женщины на острове Сет-Грин – были тщательно укрыты, как будто преступник беспокоился о воздушной разведке. Это наводило на мысль о том, что его карьера убийцы могла начаться во Вьетнаме. Барнс был убежден, что серийные убийства будут продолжаться и, возможно, даже участятся.

– Никто не слушал Билли, – сказал его давний напарник, следователь полиции Ленни Борриелло. – Никто не хотел признавать, что у нас большая проблема. Всем управлениям полиции неприятно признавать, что они имеют дело с серийным убийцей, потому что СМИ сразу же заводят свою шарманку: «Когда вы поймаете этого парня?», «Серийный убийца наносит новый удар», – и пишут прочее дерьмо в том же духе. Выставляют нас полными идиотами.

Работу детективов дополнял элитный оперативный отряд, составленный из сотрудников отдела по насильственным преступлениям и детективов с соседних участков. Отряд состоял из тридцати двух человек и подчинялся лично шефу Эрлахеру, определившему цель отряда так: «Немедленно выезжать на место преступления и выбивать из него все, что можно». На тот момент отряд был задействован в операции «Чистка» и освобождал от наркоторговцев старые кварталы. В год выборов в крайне политизированном городе это был хороший способ угодить мэру.

Отрядом руководил лейтенант Джеймс Боннелл, атлетически сложенный сержант морской пехоты в прошлом. Этот бывший звездный квотербек команды корпуса морской пехоты «Уорхокс» был известен как жесткий полицейский, который отдавал приказы на простом и ясном английском языке, а также вызывал восхищение и уважение. О восьмичасовом рабочем дне в оперативном отряде только слышали, а в скором времени количество часов даже увеличили.

Боннелл проработал в отделе двадцать два года, это было его первое и единственное задание в качестве полицейского. В сорок шесть лет он питался адреналином, кофе и ненавистью к преступникам.

– Представьте себе, что старый пердун типа меня, – говорил он, прищурив голубые глаза, – получает деньги за такую работу, как эта. Мы ловим вооруженных грабителей, расправляемся с ворами или растлителями малолетних – вот почему я здесь. Я просто хочу посмотреть ему прямо в глаза, почувствовать его дыхание.

Боннелл много работал на улице.

– По-другому никак, – объяснял он. – Ты должен заставить своих людей понять, что ты такой же, как они, ты должен заставить плохих парней думать, что стоишь за каждым деревом. – Он терпеть не мог пресс-конференции. – Сказать по правде, мне приказывают присутствовать на этих сраных мероприятиях.

После встречи с высшим руководством старый квотербек назначил сержанта и шестерых человек для расследования убийств проституток.

16. Лейтенант Джеймс Боннелл

Мы знали большинство погибших девушек, поэтому каждое убийство принимали близко к сердцу. Уличные проститутки кажутся суровыми, бесстрашными, но мы видим в них человеческих существ. Они чертовски уязвимы, ранимы и не более непреклонны, чем медсестры в отделении неотложной помощи. Мне они интересны как уникальная форма жизни. В свое время я арестовывал бабушек, чьи внучки сейчас на улице. Третье поколение проституток! А при этом ведут себя так же и выглядят так же.

Вы, наверное, скажете, что мы в Рочестере придерживались политики терпимости, но мы никогда не становились на такую точку зрения. Для любого копа проституция – это то, что невозможно остановить, но необходимо держать под контролем. Зачистки были своего рода образовательным процессом для всех сторон. Арестовывая какого-нибудь юнца, мы всегда отводили его в сторону, как собственного сына, и говорили ему:

– Какого черта ты делаешь? Про СПИД не слышал?

– Да я только хотел, чтоб отсосала…

– Читать не умеешь? Не знаешь, что СПИДом можно заразиться от любых телесных жидкостей?

Когда наших проституток сажают в тюрьму, примерно у 25 процентов из них тест на ВИЧ оказывается положительным, а у остальных есть все, от паховой эпидермофитии до герпеса. Прямо скажу, проститутки – это не какая-то гламурная тусовка: у них недостаточный вес, плохая кожа, подточенное наркотиками и алкоголем здоровье. В двадцать лет они выглядят на тридцать. В тридцать – на пятьдесят. В сорок они умирают.

В Рочестере и вокруг него работало около сотни проституток, но на месте в каждый данный момент было не более тридцати пяти. Они стояли возле ресторанов быстрого питания, в старых жилых кварталах, у дешевых баров для прижимистых реднеков и вполне легальных заведений, закрывающихся на ночь. Многие из них носили с собой нож или бритву для защиты и при необходимости пускали их в ход. Девяносто девять процентов были наркоманками, а это означало, что они были готовы лгать, мошенничать, красть – делать все что угодно ради дозы.

Они были самых разных форм и размеров, носили джинсы, фланелевые рубашки, кроссовки и толстые куртки, когда холодало. Ни опрятностью, ни дружелюбием они не отличались, приберегая приветливость для клиентов. Лишь двух или трех из них можно было бы даже назвать привлекательными. Самой высокооплачиваемой уличной шлюхой был мужчина, трансвестит. В своем лучшем состоянии он был первой красоткой и собирал больше всего клиентов. Завидев его, девочки переходили на другую сторону улицы. В городе работали еще трое или четверо мужчин, но ни в какое сравнение с ним они не шли.

Когда начались эти убийства, мы решили, что нам понадобится сотрудничество каждой проститутки. Нам нужно было собственными глазами увидеть, как мерзавец снимает проститутку и либо убивает ее, либо уезжает с мертвым телом. Поэтому мы заключили с женщинами негласное соглашение: занимайтесь своими делами как обычно, а мы вас прикроем. Нам приходилось держать это в секрете, но мы не могли позволить, чтобы он продолжал свои кровавые дела. Это была сделка ради выживания между полицейскими и девушками.

Мы наблюдали за ними ежедневно, с семи вечера до шести утра. Проститутки чувствовали себя в безопасности, потому что мы были рядом, и они знали наши машины без опознавательных знаков. Девушки стояли на каждом углу, а в полуквартале от них располагались мы – с биноклями, рациями и всем прочим. Следя за каждым клиентом, мы получали полное описание его и его машины. Далее информация передавалась детективам из отдела по борьбе с насильственными преступлениями. Если проститутка исчезала или не возвращалась к своему месту на углу в течение получаса, ее начинали искать. Конечно, к тому времени она уже могла быть мертва, но по крайней мере у них был шанс, которым они могли воспользоваться. Что касается риска, то они принимали его, когда только приходили в этот бизнес.

Я начал с наблюдения за Лиз Гибсон. Она была типичной шлюхой и обслуживала клиентов как с машиной, так и без, отсасывая клиентам всю ночь напролет. Говорят, что проститутки стали осторожнее в те дни. Чушь собачья! Лиз об осторожности даже не думала. Вот тогда я и понял, с чем мы имеем дело. Большинство из этих женщин были наркоманками, и они не собирались менять свой образ жизни. Они не могли зажить по-новому и продолжить зарабатывать по пятьсот долларов в день.

Однажды ночью Лиз заскакивает в фургон, а в нем двое парней. Они тут же уезжают. Я думаю: «Вот как этому сукиному сыну сходит с рук убийство. Они действуют вдвоем!»

Они едут по темной улице и паркуются. Я сигналю Лиз и показываю свой значок. Оказывается, водитель – ее муж, а она отрабатывает на заднем сиденье фургона. Выпустить ее из виду он не может, потому что она зарабатывает им обоим деньги на кокаин. Кокс – король! Он правит жизнью на улице.

Поначалу казалось, что у нас довольно хорошие отношения с девочками, но мы не могли позволить себе забыть, что это не Юниорская лига. Мы сказали им заранее: не водите нас за нос. Не пытайтесь улизнуть, спрятаться или взять клиента, о котором мы не знаем. Потому что любой такой клиент может оказаться убийцей! Мы сказали им: если утаите что-то от нас, отправитесь в тюрьму.

Не всех устроила новая система. Они привыкли к некоторой снисходительности со стороны полиции, но не к такому, с этой свободой сложно совладать. Одна из девочек постарше, обслужив одного клиента, выпрыгивала из машины и искала другого, не отметившись, как было условлено, на своем месте. Нас такое поведение напрягало и заставляло волноваться – не случилось ли чего. Мы велели ей прекратить эту практику, но она не захотела.

Тогда мы разделили команду в штатском, и один из них подкатил к ней, сделал предложение. Когда мы арестовали ее, она сначала расстроилась, а потом успокоилась и начала смеяться. Мы спросили, что, черт возьми, во всем этом такого смешного?

Она только что поставила жаркое в духовку на ужин и решила, что, пока оно готовится, можно по-быстрому обслужить пару клиентов. Потом спросила, не отвезем ли мы ее домой, чтобы она могла положить жаркое обратно в морозилку, потому как знала, что ее посадят в тюрьму. Мы оказали ей эту маленькую услугу, и через тридцать дней она разморозила свое жаркое.

Прошло какое-то время, и некоторые девушки начали возмущаться из-за слежки. Клиенты жаловались на неудобства, девушки чувствовали себя некомфортно, делая минет под наблюдением полицейских в штатском. Мы всего лишь заботились об их благополучии, возможно, спасая от убийцы, но какого наркомана вообще можно обвинить в наличии здравого смысла?

Время от времени нам приходилось производить аресты, напоминая всей этой компании о нашей договоренности. Арестованной мы говорили: «Ты больше не работаешь с ними. Теперь ты будешь работать на нас. Мы вступимся за тебя, поговорим с судьей, но тебе придется отрабатывать услугу и сотрудничать с нами». Именно так мы восстановили договоренности с девушками, забывшими, как быть дружелюбными и милыми, ведь в противном случае они получили бы от тридцати до девяноста дней лишения свободы, чего в силу привычек не могли себе позволить.

Некоторые девушки, когда не хотели обслуживать того или иного клиента, указывали на нас и говорили: «Не связывайся со мной. За нами следят копы». Кое-кто, получив отказ и не поверив такому объяснению, направлялся к нам и требовал доказательств. Обычно мы быстро решали такую проблему.

Один парень постоянно появлялся на записях наблюдения, и мы уже начали думать, не он ли и есть убийца. Мы остановили его машину, и он оказался безобидным психом, вознамерившимся раскрыть дело в сотрудничестве с нами. Одна из наших групп решила подшутить над ним. Парню сказали поднять левую руку, встать перед деревом и поклясться, что он будет хорошим полицейским.

Эта шутка вышла нам боком. Парень создал дополнительную проблему. Проститутка уезжала с клиентом, опергруппа следовала за ними, за опергруппой тянулись ребята из отдела насильственных преступлений, а замыкал шествие наш псих. Проститутки и клиенты были в бешенстве. Все, что им нужно, это отсосать за двадцать долларов и разбежаться. Они не заказывали этот Парад роз.

В конце концов я попросил одного из наших следователей сказать психу, чтобы проваливал, не создавал проблем и держался подальше от этого района. С парнем пришлось поговорить, но в конце концов он понял, что от него требуется.

17.

После нескольких недель безуспешного наблюдения полицейское начальство занервничало. В обычное время сообщение о пропавшей проститутке вызвало бы зевоту, но теперь журналист Кори Уильямс из газеты «Рочестер таймс-юнион» задавал провокационные вопросы о пропавших женщинах, со дня на день ожидалось появление громкого репортажа. Поэтому, когда Мария Уэлш не вернулась домой к своему 66-летнему бойфренду и пятимесячному сыну, полиция отнеслась к исчезновению со всей серьезностью.

Друзья и коллеги сообщили, что у этой 22-летней женщины были проблемы. К ней приставал мужчина, который представился «офицером Финном» и потребовал бесплатного обслуживания. Ей звонили мужчины, которые спрашивали, сколько членов она отсосала за день, и обещали убить ее на месте. За две недели до исчезновения ее заставили заняться оральным сексом с коренастым мужчиной в синей двухдверной «импале»; он угрожал убить ее отверткой, а когда она выпрыгнула из машины и побежала по аллее Даус, попытался ее сбить. Едва оправившись от пережитого, она узнала, что ее любимый клиент по имени Эд также встречался с убитой Дороти Блэкберн и Пэтти Айвз. «С кем бы он ни встречался, они все умирают», – напомнила ей одна из уличных женщин.

Незадолго до полуночи 5 ноября 1989 года Мария оставила маленького сына Брэда на попечение своего пожилого бойфренда и сказала: «Я до смерти боюсь выходить на улицу».

Как и другие работающие девушки, Мария ограничивала круг своих клиентов и ужесточала правила техники безопасности, но острая потребность в наркотиках время от времени толкала на нарушение собственных правил. Прошло восемнадцать часов, в течение которых эта девушка, обычно ведущая себя ответственно, ни разу не вышла на связь, а ее ребенок пронзительными воплями требовал к себе внимания. В полиции встревожились, предполагая худшее.

На установке Уэлш описали как девушку ростом метр пятьдесят с лишним весом, около сорока пяти килограммов, светлокожую, с карими глазами и каштановыми волосами, в белых кроссовках, синей куртке до бедер, джинсах, фиолетовой футболке и с золотой цепочкой на шее. Тело ее украшали татуировки: единорог на предплечье, лист марихуаны и роза на левой руке, там было имя «Лео», еще один лист на ноге возле лодыжки и «L-0-V-E» на костяшках пальцев левой руки. Ее характеризовали как лесбиянку и хорошую мать для сына Брэда, которая с сочувствием относилась ко всем, кто повидал немало плохого в жизни.

Последней пропавшую видела, скорее всего, соседка Марии по комнате. Сразу после полуночи обе женщины работали на пересечении улиц Лайелл и Саратога. Мария уехала на темно-бордовой машине, но быстро вернулась. «Ну и мудак, – сказала она подруге. – Не хотел идти в квартиру».

Маленький синий хэтчбек проехал мимо, притормозил и поехал дальше. Водитель, мужчина на вид около пятидесяти лет, объехал квартал три или четыре раза, прежде чем соседка по комнате перепихнулась с клиентом и уехала с другим.

Когда она вернулась на угол улицы, Марии уже не было. Подруга не волновалась, полагая, что Мария на работе и скоро отметится звонком, следуя новой процедуре безопасности. Она проспала у телефона всю ночь, но никто так и не позвонил.

18. Артур Шоукросс (рукописный отчет)

Девятого ноября или около того я подобрал Марию Уэлш у «Маркса» [ресторан] на Лейк-авеню, дом 7. Мы сидели и разговаривали, ей было холодно. Я включил обогреватель на полную мощность, дал ей тридцать долларов. Она сняла туфли, носки и джинсы. Затем сняла все остальное. Я только расстегнул молнию. Спрашиваю про месячные, и она говорит «нет». Я кладу руку и чувствую – у нее там тампон и кровь. Мне такое не нужно! Прошу вернуть деньги, а она посылает меня куда подальше. Я душил ее до тех пор, пока она не отключилась. В машине была какая-то веревка, я связал ей руки за спиной и ноги. Потом вынул тампон и засунул барное полотенце. Тут она пришла в себя, спросила, что я с ней сделал, и захотела, чтобы я ее развязал. Я потел как сумасшедший. Только и делал, что вытирал лоб и лицо. Потом вытащил полотенце, и оно было почти чистое. Я лег на нее, и мой пот падал ей на лицо. И вот тогда она сказала: «Я тебя люблю». Я поцеловал ее и убил.

19.

На следующий день после исчезновения Марии Уэлш ее соседка по комнате заметила темно-бордовый автомобиль, который видела накануне вечером, и записала номер. Полиция допросила водителя, им оказался инженер «Кодак» с довольно мягким характером. Он признался, что каждые две недели посещал окрестности Лейк– и Лайелл-авеню, подтвердил, что подцепил проститутку по имени Мария, но сказал, что прервал переговоры после того, как она стала настаивать на встрече в своей квартире. Инженер прошел проверку на полиграфе, и его отпустили.

Детективы попросили местных сутенеров и проституток подсказать им, где искать тело Уэлш. Ее соседка по комнате и коллеги сообщили, что Мария предпочитала направлять своих клиентов в маленькую квартирку по адресу Саратога, дом 90, где у садистов меньше шансов проявить свои наклонности, но она также оказывала услуги по обе стороны «Дайамонд Тракинг» на Эмерсон-стрит, в заросшем кустами районе за двумя домами на Джей-стрит, на Босуэлл-стрит, за домом для вечеринок «Мейплдейл» и в заброшенном здании на Лайелл-авеню. Все указанные места были тщательно проверены с помощью собак-ищеек, но никаких следов человеческой плоти среди мусора, бутылок из-под виски и использованных игл обнаружено не было. Не удалось добыть полезной информации и в наркокурильне для проституток, которую содержали ямайцы.

Помня о том, что несколько тел было обнаружено в ущелье Дженеси, детективы вызвали вертолет полиции штата для проведения воздушного обследования района реки до ее впадения в озеро Онтарио. Некоторое волнение возникло, когда пилот заметил голубое пятно на острове Сет-Грин, где тремя неделями ранее было обнаружено обезглавленное тело неопознанной женщины, но поисковый отряд нашел там лишь свернутый и перевязанный веревкой синтетический брезент. Анализы на кровь и отпечатки пальцев дали отрицательный результат.

20.

Мария Уэлш числилась пропавшей без вести уже пять дней и ночей, когда один рыбак брел по Сет-Грин-драйв мимо знака «Посторонним вход воспрещен» и другого предупреждения, адресованного только рыбакам: «Запрещено выбрасывать любые рыбьи туши или их части в воды штата и в пределах полосы побережья шириной 30 метров». Было три часа ночи, вокруг ни души. От двух больших ржавых банок с надписью «Для рыбьих потрохов» исходил тошнотворный запах.

Миновав еще один знак – «Остерегайтесь падающих камней», – этот рыбак остановился помочиться с крутого берега. До рассвета оставалось еще несколько часов, но он все же заметил нечто похожее на брошенный манекен метрах в пятнадцати ниже по склону. Проникшись любопытством, рыбак пробрался к узкому сланцевому выступу и обнаружил тело молодой женщины, забросанное старой скошенной травой и ветками. Никакой одежды на трупе не было, если не считать белых сапожек в стиле «гоу-гоу». Светлые волосы до плеч обрамляли привлекательное лицо. Она стояла на коленях, лицом вниз, как будто обхватила бетонный блок. Выглядело так, будто ее столкнули вниз, и она скатилась к небольшому дереву на склоне.

Полицейские обнаружили самодельную татуировку с надписью KISS OFF на обнаженных ягодицах, вытатуированный крест на правой лодыжке, крыло на левом плече и бабочку на запястье. Прошел слух, что поиски Марии Уэлш завершены. Заместителя начальника полиции Терренса Рикарда разбудили у себя дома и спросили, следует ли сообщить об этом семье.

– Пока нет, – сказал он. – Давайте убедимся.

Судебно-медицинский эксперт, наконец получивший для разнообразия полностью сохранившееся тело, отметил точечные кровоизлияния за глазами жертвы и сделал вывод о том, что женщина была задушена неустановленным способом. Ссадины и ушибы свидетельствовали о том, что ее также избивали. Как и в предыдущих случаях, в полостях тела не было спермы. Какого бы сексуального удовлетворения ни искал серийный убийца, он не достигал кульминации, чем, возможно, и объяснялась растущая частота и жестокость его нападений. Дальнейший осмотр выявил еще один важный факт: погибшая женщина не была пропавшей Марией Уэлш. Она тоже была миниатюрной, как Уэлш и другие жертвы, но татуировки на теле не совпадали с описанием.

К полудню детективы из отдела по борьбе с насильственными преступлениями уже хватали и трясли сутенеров и проституток, стучась во все двери и пытаясь выяснить, кто же носил татуировку KISS OFF. На Лайелл-авеню следователи Билли Барнс и Ленни Борриелло столкнулись с 64-летним Клемом Брауном и показали ему фотографию трупа. Браун сказал, что погибшая похожа на его внучку, а затем подтвердил этот факт на опознании в морге. Ее описывали как милую белокурую девушку, которая бросила среднюю школу, носила очки, любила музыку, поэзию и героин. На улицах ходили слухи, что кубинские наркоторговцы похитили ее прошлым летом и заставили заниматься проституцией в Нью-Йорке. В августе она позвонила своей бабушке с автобусной станции в Массачусетсе и сказала, что возвращается. На вопрос, как у нее дела, она ответила: «Тебе лучше не знать».

После возвращения семья почти не видела Фрэнни. Ее последнее известное свидание состоялось в прошлые выходные, а клиентом был некий Майк, ездивший на двухдверном «Монте-Карло». Члены семьи заявили, что не планируют рассказывать маленькой дочери Фрэнни о смерти матери.

– Она не понимает, что происходит, – сказала бабушка Виола Браун. – Она еще не знает, что такое «мертва».

21. Артур Шоукросс (рукописный отчет)

Фрэнсис Браун я встретил на Лайелл-авеню. Она отвезла меня на парковку Сет-Грин-драйв, куда многие люди, и я тоже, приезжают на рыбалку. Она была шальной и немного сумасшедшей, вела себя странно. Я дал ей тридцать долларов, она полностью разделась и забралась на заднее сиденье машины. Мы занялись оральным сексом в позе 69. Она предложила сделать глубокий минет, и я согласился, но слишком увлекся, не вынимал, не давал ей отдышаться. Она помочилась мне в рот, а я все продолжал. Это у нее была неконтролируемая реакция. Она задохнулась. Я занялся с ней сексом, пока она была еще теплой. Целовал, сосал язык и грудь. Оргазма не случилось. Это было в октябре 89-го. Я оделся и вышел из машины. Открыл заднюю дверцу и скатил ее с обрыва.

22. Сержант Джон Эйгаброт

Примерно в то время, когда была найдена Фрэнни Браун, я был в ночном патруле и, как обычно, заходил выпить кофе в «Данкин Донатс» на Монро-авеню. Там я то и дело натыкался на седоволосого парня, который рассказывал об убийствах проституток. Я держался в сторонке и в такого рода беседы не вступал. Общение с широкой публикой во время перерывов не поощряется. Никогда не знаешь, что из этого выйдет. Вы сталкиваетесь с каким-нибудь парнем, который получил штраф тридцать четыре года назад, и он говорит: «Эй, сержант, вы поступили несправедливо. Нечестно!»

Этого парня называли «рыбак». Он подъезжал на своем велосипеде в три часа ночи, позади у него пара удилищ, в корзинке – пара лососей. Говорил, что поймал их в ущелье Дженеси. Я не знаю, кто, черт возьми, стал бы есть эту рыбу – к водопаду она добиралась едва живая, да и река была изрядно загрязнена, но время от времени находился кто-то, принимавший такого лосося в подарок. В таком случае «рыбак» радовался и говорил примерно так: «Эй, приходи завтра. У меня для тебя еще будет».

Я с ним только здоровался, и все. Он часто разговаривал с кем-нибудь из людей в форме и всегда поднимал тему убийств. «Я надеюсь, вы поймаете этого парня. Вот это жуть».

Однажды ночью он подошел прямо ко мне и говорит:

– Эй, сержант, у вас есть какие-нибудь зацепки по этим убийствам?

– Ну, мы, в патруле, к расследованию отношения не имеем.

Имени его я не знал.

Часть десятая

Охота

Мы даже не знаем, испытывают ли животные, разрывая друг друга, определенное чувственное удовольствие, так что когда волк душит ягненка, мы можем с одинаковым успехом сказать «Он любит ягнят» и «Он терпеть не может ягнят».

Теодор Лессинг

1.

Прочитав в газетах об убийстве Фрэнсис Браун, Джозеф Тиббетс ощутил укол страха и решил, что пришло время сообщить – его подруга пропала без вести и отсутствует уже восемнадцать дней. Тиббетс раньше работал в службе парков округа, был маленьким сморщенным человеком с резко очерченными черными бровями, оттопыренными ушами и напомаженными волосами, которые немного напоминали расчесанную смолу. Некоторое время назад он вышел на пенсию. Он проводил большую часть времени прогуливаясь по центру города и делая ставки в армейских ботинках и темно-коричневой кепке с блестящим пластиковым пакетом в руках.

Три года назад, сидя на скамейке в центре города, он познакомился с Джун Стотт, известной по кличке Джей. Джей, похоже, некуда было идти, и она с трудом отвечала на его вопросы. Он угостил ее кофе и узнал, что она была не наркоманкой, не проституткой, а всего лишь застенчивой бездомной женщиной, которая иногда слышит голоса. С тех пор как два года назад умерла ее мать, она спала по большей части в парках и подъездах на Лайелл-авеню, а зимой искала для сна решетки сети теплоснабжения. Джей верила, что за ней охотятся духи, и испытывала глубокий страх перед их возможным нападением. Она поднимала гири и имела при себе перочинный нож для защиты от нападающих. Ей было двадцать шесть, у нее было простоватое округлое лицо и полная фигура, она носила очки с толстыми стеклами в приметной оправе.

Вскоре Тиббетс и Джей уже делили его однокомнатную квартиру на пятом этаже доходного дома на Честнат-стрит.

– Я приютил ее, – объяснил позже пенсионер. – Боялся, что если она останется одна, то с ней что-нибудь случится. Она была мне как дочь.

Переехав к Тиббетсу, Джей продолжила скитаться, но каждый день в четыре часа дня они встречались в торговом центре «Мидтаун».

В понедельник, 23 октября, он оставил ее в 9:00, чтобы пойти в игровой салон. Позже в тот день подруга увидела Джей в соседнем отеле «Кадиллак», где она пила, предаваясь удовольствию, которое позволяла себе примерно раз в год. За столиком она сидела одна. Джей не пришла, как обычно, на свидание с Тиббетсом в 16:00 и не вернулась в тот вечер домой.

Энергичный пенсионер решил, что она нашла себе кого-то другого. Время от времени он видел Джей разговаривающей с мужчинами, а еще три или четыре раза замечал, как она пьет кофе с полным мужчиной лет пятидесяти в продуктовой галерее торгового центра «Мидтаун». Тиббетс не хотел знать, кто это, и не спрашивал, но однажды последовал за ним и увидел, как тот забирает велосипед с несколькими удочками, торчащими сзади седла. Несколько вечеров спустя Джей появилась с бифштексом из лосося, завернутым в газету. Тиббетс не стал требовать от нее объяснений.

Сообщая о пропаже своей подруги почти через три недели после ее исчезновения, Тиббетс высказал сомнение в том, что она могла стать жертвой обмана или жульничества, потому что он учил ее избегать незнакомых людей и держаться подальше от машин. Он также признал, что она была немного медлительна, но слишком боязлива, чтобы попасться на удочку даже ловкого незнакомца. Он сказал, что на ней была красно-белая куртка, синяя с красным юбка, пластиковые черные солнцезащитные очки, коричневые мокасины и джинсы. Тиббетс выразил надежду, что полиция найдет ее и вернет в его квартиру, чтобы он перестал постоянно курить и плакать.

2.

Майор полиции Рочестера Линд Джонстон припарковал свою машину на Сет-Грин-драйв и подошел к краю склона, чтобы посмотреть вниз. У него был воскресный выходной, но только что объявили о пропаже Джун Стотт, а Мария Уэлш все еще не объявилась, и майору стало интересно, не могут ли другие жертвы быть спрятаны в том же ущелье Дженеси. Джонстон был вдумчивым человеком, пронзительные серо-голубые глаза, песочного цвета волосы и густые светлые брови придавали ему слегка нордический вид. Он командовал отделом уголовных расследований и напрямую отвечал за поимку убийцы.

Со своего наблюдательного пункта возле бочек с выброшенной рыбой он видел выступ, где была найдена Фрэнсис Браун в своих сапожках «гоу-гоу», а также остров, где на солнце гнил обезглавленный скелет, и дальний склон, где лежали кости Анны Штеффен. Неподалеку от дома для вечеринок «Мейплдейл» под большим куском картона было спрятано тело Пэтти Айвз.

Джонстон подумал: «Боже мой, этот урод избавляется от них, словно от мусора». Пора было перестать предаваться теориям. Сколько бы маньяков ни убивало городских проституток – а Джонстон с коллегами все еще подозревали, что это дело рук нескольких человек, – конкретно в этих четырех смертях, а возможно, и в других, явно был виновен один убийца. Сколько еще женщин он убьет, прежде чем его поймают?

В последнее время Линд Джонстон много читал о серийных преступниках и знал, что они редко чувствуют меру. Вероятнее всего, вкусы убийцы будут расширяться, а преступления становиться более жестокими и частыми – это так называемый «эффект крещендо». Неподалеку от этих мест находилась католическая средняя школа «Академия Назарет», которую посещали сотни девочек. Если опасность угрожает закоренелым проституткам, то и учащиеся, как и вообще любая женщина в Рочестере, не могут чувствовать себя в безопасности.

Джонстон уже оборудовал «оперативный штаб» в комнате рядом со своим кабинетом, развесив на стенах увеличенные фотографии жертв и разместив сопутствующую информацию. Каждое утро, когда он приходил на работу, усталые болезненные лица, увеличенные с мутных снимков из полицейских досье, встречали его укорами и упреками за неспособность выполнить свою работу. Проработав два десятка лет в полиции, Джонстон все еще твердо верил, что независимо от того, какие именно права, в том числе право на здоровую и счастливую жизнь, эти уличные женщины променяли на деньги и наркотики, они все же заслуживают общественной защиты от того, чтобы лежать перед посторонними с личинками в пустых глазницах, в бесстыдной наготе.

Он пробрался к выступу, на котором лежала Фрэнни Браун. Эксперты-криминалисты работают скрупулезно, но взглянуть еще раз никогда не помешает. Джонстон заметил, что выступ, остров Сет-Грин внизу и два других места на дальней стороне ущелья лежат на одной прямой. Случайно ли выбрано такое расположение или оно имеет какое-то значение для убийцы? И нет ли на этой траектории других тел? Он вернулся в свой кабинет и организовал дополнительную разведку ущелья Дженеси.

Вертолеты береговой охраны пролетели над рекой вверх по течению до моста Мэйн-стрит. Патрульный катер вел поиск от Мемориального моста ветеранов на севере до того места, где река впадает в озеро Онтарио. Полицейские альпинисты, страхуя друг друга, проверили крутые склоны. На заросшем сорняками берегу лежало еще одно тело, но оно осталось незамеченным.

3.

К неудовольствию полицейских чиновников, убийства проституток получили огласку в статье Кори Уильямса на первой полосе в газете «Рочестер таймс-юнион» от 14 ноября. Броский заголовок гласил: «Полиция ищет связь в смерти восьми женщин».

Фраза «серийный убийца» там не появилась, но вывод напрашивался сам собой. Впервые со времени обнаружения первого тела жители Рочестера были посвящены в маленький грязный секрет полиции.

В статье приводилось высказывание заместителя начальника полиции Терренса Рикарда:

Относительно того, связаны эти смерти или нет, можно привести аргументы как «за», так и «против». Некоторые из женщин были проститутками. Все они употребляли наркотики, кое-кого из них обнаружили в районе речного ущелья. В этом нет ничего необычного и уникального. Я не верю, что все смерти проституток в городе или округе за последние два года связаны между собой. Виновных в этих деяниях может быть четверо или пятеро.

Однако в частных разговорах заместитель начальника полиции и его коллеги были менее уверены в себе. Связь между убийствами Блэкберн, Штеффен, Айвз, Браун и неопознанной жертвы на острове Сет-Грин определенно существовала. Еще две женщины, Мария Уэлш и Джун Стотт, пропали без вести при аналогичных обстоятельствах. Но полицейскому управлению Ричмонда было присуще как врожденное недоверие к средствам массовой информации, так и нежелание обмениваться информацией с другими управлениями полиции.

Сторонник жестких мер Рикард издал конфиденциальное внутриведомственное предупреждение. «Остерегайтесь пронырливых репортеров», – наставлял он и тут же предупреждал, что в ноябре выходит «печально известный рейтинг СМИ от компании „Нильсен“», и электронные издания будут «яростно» комментировать убийства.

Джордж Эле, закаленный ветеран, долгие годы служивший криминальным аналитиком в полиции, описал ситуацию более откровенно:

– Я сказал всем, начиная с шефа Эрлахера: «Держитесь подальше от газет. Они коварны. Они попытаются унизить нас и опорочить».

4. Клара Нил

Арт подъехал на велосипеде к моему дому и спросил, видела ли я газету. Я сказала «нет», и он прочитал мне какую-то старую статью о пропавших женщинах. «Когда это прекратится?» – спросил он, и мне показалось, что его это расстроило. Он велел держать двери на запоре и одолжил у меня машину. Сказал, что хочет съездить в парк Нортгемптон и подстрелить оленя.

5.

На следующий день после публикации первой статьи об убийствах в газете «Таймс-юнион» пришлось опубликовать еще одну: «НАЙДЕНО ТЕЛО ЖЕНЩИНЫ – четвертое за последние три недели».

Проверяя свой трейлер за домом на Мейгс-стрит, Джимми Томас наступил на что-то твердое. Он разгреб завал из листьев и обнаружил тело Кимберли Логан, тридцатилетней чернокожей проститутки, которую часто видел в своем районе. На ее лице и животе виднелись следы побоев. Одежды на женщине не было, рот был набит листьями, окровавленный лифчик лежал на мерзлой земле у ног, а окровавленный фиолетовый свитер был засунут под забор. Полиция выяснила, что накануне вечером ее видели пьяной с мошенником по имени Рональд, вымогавшим деньги у проституток. Казалось, это дело никак не связано с телами, найденными в ущелье, но высшее руководство не стало рисковать и добавило имя Кимберли Логан к уже известному списку.

В своем кабинете в четыре часа утра майор Линд Джонстон налил себе еще одну чашку черного кофе и попытался осмыслить последнюю находку. Что, если последнее убийство – своего рода вызов, средний палец полиции, насмешка – «Поймай меня, если сможешь»? Некоторые преступники действовали именно таким образом.

Начальник отдела расследований, побывав на месте, где было обнаружено тело Логан, порадовался эффективности своих специалистов по сбору улик. Но результаты поисков были близки к нулю. Что, если полиция вынудила убийцу уйти из ущелья, и теперь он начнет оставлять трупы по всему городу? Каждый ответ порождал новые вопросы.

К полудню в ресторане «Маркс Тексас Ред Хотс» и других заведениях, расположенных вдоль панели проституток на Лейк-авеню, уже обсуждали последнюю статью Кори Уильямса. В переулках, заброшенных домах и дешевых квартирах рекой лились слезы вперемешку с алкоголем и кокаином. С наступлением темноты работающим женщинам пришлось решать, что теперь делать. Шесть или восемь девушек вернулись на улицу, что заставило одну из наиболее благоразумных воскликнуть: «Они занимаются тем же самым!»

Другие, как соседка пропавшей Марии Уэлш, решили изменить поведение.

– Я на улицу не пойду, – сказала эта проститутка. – Я не настолько глупа, чтобы заниматься этим. Никто и ни за что не сможет вытащить меня туда. Отныне, – добавила она, – все встречи происходят только в моей квартире.

Женщина, известная под именем Барб, сказала, что хотела бы позволить себе такую роскошь, как перестать работать. Уильямс взял у нее короткое интервью, когда она, отворачиваясь от холодного ветра, шла по Спенсер-стрит недалеко от Норт-Плимут-авеню.

– Я только схожу на еще одно свидание за двадцать долларов, а потом пойду домой, – сказала она репортеру. – Мне нужно кормить детей. Я вдова и получаю социальное обеспечение, всего 368 долларов в месяц. Выхожу только раз или два в месяц. – Она также сказала, что впервые в своей карьере позаботилась об оружии.

6.

Она работала под именем Барбара Гаммичич (это фамилия мужа двоюродной сестры), но с восходом солнца снова становилась Джо Энн Ван Ностранд, налогоплательщицей и ответственной гражданкой. Однако независимо от того, какое имя она носила в данный момент, ее одинаково раздражали практически все представители рочестерского полусвета: самоуверенные сутенеры, жадные наркоторговцы, болтливые копы, бывшие бойфренды и мужья, которые так или иначе подставили ее. Но больше всего ее разочаровывали коллеги-проститутки. На закате своей карьеры секс-работницы Джо Энн смотрела на них как на неуклюжую и неумелую толпу.

Говоря об определенных сексуальных действиях и/или частях тела, она избегала грязи и вульгарности, подобно мастеру, обсуждающему детали своего ремесла. Так же токарь говорил бы о токарном станке, а лесоруб – о цепной пиле. Давно пройдя стадии стыда и унижения, Джо Энн Ван Ностранд достигла определенной степени профессиональной гордости. В сорок лет она уже была бабушкой и выглядела соответственно, несмотря на тени, пудры и краски. Ее манеры отличались легким кокетством, и для женщины, которая зарабатывала себе на жизнь, стоя на коленях или лежа на спине, она казалась на удивление уязвимой. У нее были большие круглые карие глаза, волосы цвета кофе с рыжим отливом, подведенные карандашом брови и фигура настолько соблазнительная, что из-за нее до сих пор возникали дорожные пробки.

– Конечно, сейчас я немного полновата, – скромно признавалась она. – У меня бюст больше метра и талия семьдесят шесть. Видел бы ты меня с талией пятьдесят пять и чашечками «дабл-Си». Я иду по улице в сапожках «гоу-гоу», шортах и майке на бретельках, и водитель врезается в пожарный гидрант. Полицейские выписали мне штраф за нарушение правил дорожного движения. Бог дал мне эти сиськи, и у меня всегда были хорошие ноги, потому что я плаваю и танцую.

Это была белая женщина с кубинской, индийской, английской и французской кровью, предпочитавшая компанию чернокожих и обычно говорившая на свойственном им наречии. Чернокожих, попавших к ней в немилость, она называла «ниггерами», но напрягалась, когда это слово использовали другие. Ее подруги, большинство соседей и все кавалеры были чернокожими. Белые мужчины никогда не интересовали ее в романтическом плане. Ван Ностранд (это имя появилось в результате трехнедельного брака в юном возрасте) гордилась своей эрудицией:

– Я ушла из школы после восьмого класса, но с тех пор постоянно читаю.

Она сетовала на невежество и неискушенность коллег.

– Эти шлюхи даже не читают. Прошло несколько недель, прежде чем они узнали, что в городе орудует убийца. Я услышала о нем, когда нашли Фрэнсис Браун. Читаю газеты, слежу постоянно за новостями – научилась этому у одной мадам, когда мне было шестнадцать. Она всегда повторяла: «Сможешь говорить на любую тему, и клиентов прибавится». Все мы, шлюхи, следили за газетами, чтобы уметь поговорить о текущих событиях. Мы не просто трахались.

Она выросла в бедном районе Детройта в семье глухонемой пары и свободно владела языком жестов. Она пережила все проблемы детской бедности, а со временем к ним добавилось несколько уже ее собственных.

– Все эти изгибы с округлостями появились у меня уже в ранние года, и мужчины в нашей семье постоянно тянули ко мне свои лапы. Начал отец, когда мне было пять, и потом это уже не прекращалось. Я нервничала, у меня случались обмороки, но когда я поведала маме, что происходит, она сказала, что мне просто показалось. Позже отец сказал, что я соблазнила его, бегая голышом. Может быть. Разве я что-то знала об этом? Я была всего лишь ребенком. Он сказал, что убьет меня, если я проговорюсь.

Тогда же, в пять лет, она начала убегать из дома, то и дело попадая в учреждения для несовершеннолетних. В одиннадцать лет ее отправили в католическую школу для непослушных девочек.

– Я пробыла там пятнадцать месяцев и попала в список почета. Когда мне приказали вернуться домой, им пришлось отрывать меня от монахини, матери Елены, моего доброго пастыря. Я все еще люблю ее, думаю о ней каждый день. Она объяснила, что они не могли удержать меня, потому что я больше не была своенравной.

Уже через шесть месяцев, когда ей исполнилось тринадцать, она поняла, что вынуждена снова отбиваться от отца.

– Этот скот пытался заставить меня отсасывать и дрочил у меня на глазах. Дальше он не зашел. Сказал как-то, что я уже достаточно большая, чтобы заниматься сексом. В этом он ошибался. Я была девчонкой-сорванцом. Секс был для меня скучен и даже казался чем-то отталкивающим.

Она снова сбежала и оказалась в исправительной колонии города Эйдриан, штат Мичиган, в тридцати семи километрах к северо-западу от Толедо.

– Меня всегда бросали в яму, такой бетонный мешок, меньше, чем самая маленькая тюремная камера. Стальные прутья, крысы, паршивая еда. Система громкой связи гремела так, что мозги в трубочку сворачивались. Клянусь, они использовали ее для пыток. Мы там носили одежду из мешковины. Я убегала оттуда много раз. Однажды мы с еще одной девушкой взяли парня в заложники.

В четырнадцать лет она вернулась в Детройт и работала «коридорным у коридорного», обслуживая коммивояжеров и педофилов. В пятнадцать лет она попала в руки женатого сутенера.

– Это обычная история, – печально рассказывала она. – Мне пришлось уйти, когда терпеть стало уже невозможно.

Один чернокожий певец предложил отвезти ее в Нью-Йорк.

– Я подумала, о боже, Нью-Йорк, Манхэттен! Я не знала, что он имел в виду Рочестер в штате Нью-Йорк.

Певец нашел ей работу в забегаловке под названием «Киска», расположенной на несчастливой стороне Мейн-стрит. Она научилась танцевать и ушла на вольные хлеба. С 1967 по 1972 год она объявлялась в разных городах как «Пэдди Ламон, девушка с пудреницей», танцуя обнаженной за пуховкой шириной в метр и под кайфом от наркотиков.

– Кокаином и героином в раздевалках можно было дышать – они висели в воздухе, словно пыль. Чтобы позволить себе все это, пришлось стать проституткой с полной занятостью. В Нью-Йорке полиция нравов арестовывала меня тысячу раз. Я работала в отелях на Ксавьеру Холландер и у Грязной Розы возле Восьмой авеню. Роза вела самый крупный десятидолларовый бизнес. Смена по двенадцать часов, а потом ты отдаешь ей половину. Ну и заработок! После первых двух дней там я не могла ходить! Потом была «Рокинчэйр Хелен» на Ист-Гранд-бульваре в Детройте, чернокожая мадам на Черри-стрит в Баффало, агент, отправлявший девушек в дома по всему югу, от Пичтри-стрит до Бурбон-стрит. Я работала по вызову у другой мадам, бывала в больших отелях, встречалась с Дэвидом Джэнссеном и некоторыми другими актерами, парой сенаторов, судьями и бог знает сколькими копами, начальниками полиции, мэрами. Мое тело сводило их с ума, а мой характер приносил хорошие деньги. Я не торопилась, разговаривала с парнями, располагала их к себе, делала так, чтобы они чувствовали себя комфортно. Понимаешь, о чем я?

Она покачала головой и нахмурилась.

– Почти все девушки, которых я знала в шестидесятых и семидесятых, уже мертвы.

В восемнадцать лет, страдая астмой, она прошла курсы по изготовлению париков, но к тому времени настолько пристрастилась к героину и кокаину, что не могла нормально работать.

– Я кололась этим дерьмом, пока мне не исполнилось двадцать шесть, – вспоминала она. – Потом завязала с героином. Я употребляю кокс, но не так часто, как эти шлюхи в Рочестере. Мне хватает нескольких дней. Это как небольшой отпуск от улицы, понимаешь, да? Потом я остаюсь чистой пять-шесть месяцев. Мое поведение не меняется под кайфом. Может быть, становлюсь чуть более разговорчивой, но не дурею, как большинство этих тупиц. Кокс меня просто расслабляет.

Оглядываясь назад, она понимает, что у нее была единственная реальная возможность изменить свою жизнь к лучшему.

– Здесь, в Рочестере, я зашла в бутик украсть что-нибудь, чтобы купить еды, и упала в обморок от голода. Владельцем бутика был сорокадвухлетний музыкант. Он не сдал меня в полицию, не выдвинул обвинений. Случилось так, мы полюбили друг друга и начали жить вместе. О боже, это был прекрасный, милейший, порядочный человек. Он научил меня тому, что чернокожие мужчины необязательно должны быть сутенерами, придурками или бить тебя. Он научил меня самоуважению. Мы поженились в 1975 году, в понедельник, а в следующие выходные поехали в мотель и отправились купаться. Там он утонул. Сердечный приступ.

Я вернулась в Детройт и упала в сугроб. «Боже, дай мне умереть», – молилась я. Я крепко подсела на наркотики и снова вышла на улицу. Отец начал приставать ко мне, но я уже не была ребенком. Я выхватила нож и сказала, что отрежу ему член. Позже он умирал в хосписе в Детройте, и у него хватило наглости попросить у меня прощения. Я сказала ему искать отпущения грехов в другом месте. У него были опухоли, и он сильно страдал. Ничего, получил по заслугам. Потом я снова вернулась в Рочестер – на улицу.

Когда начались серийные убийства, один из ее сыновей отбывал тюремный срок за нападение и кражу в особо крупном размере, а другой жил с родственниками в Детройте и посещал среднюю школу.

– У моего старшего мальчика уже есть свой ребенок, – с гордостью сказала она. – Я – бабушка.

Она жила в маленькой квартирке в самом мрачном районе города, платила за аренду, изредка принимала клиентов и жила на небольшое пособие, которое выплачивал ей какой-то старичок, сумевший достичь оргазма, когда она купала его, словно младенца, а также на ежемесячную выплату по инвалидности из-за астмы, эпилепсии и ревматоидного артрита, который превратил ее руку в подобие клешни.

7. Джо Энн Ван Ностранд

Копы совершили ошибку, установив за нами слежку. Девушкам приходилось таиться, хитрить, прятаться на боковых улочках и в темных переулках, где полицейские не могли за ними наблюдать. Они обещали не арестовывать нас, но разве им можно верить? Среди копов встречались полные ублюдки, которые общались с нами так: «Эй, сучка, убирайся с улицы» или «Эй, свинья, тащи сюда свою толстую задницу!» Меня остановили на Лайелл-авеню и говорят:

– Эй, шмара, сделай так, чтобы я тебя здесь не видел. Вали отсюда на хер, забыла, где Лейк-авеню?

Я иду на Лейк, а меня оттуда гонят обратно на Лайелл. Что ж такое!

Они так нас распределили, что мы не могли присматривать друг за дружкой, и душителю оставалось только выбирать среди нас. Мы были поодиночке, понимаешь? Через какое-то время большинство девушек просто ушли. Некоторые решили, что сейчас самое подходящее время поучаствовать в программе борьбы с наркотиками, или переключились на кражи из машин. Другие уехали автостопом в Скрантон и Бингемтон. Когда Мария Уэлш исчезла, одна девочка так испугалась, что оставила своего ребенка с чернокожим парнем и исчезла – больше никто ее не видел.

Довольно скоро дошло до того, что на улице оставалось одновременно только три-четыре шлюхи да еще гомик Люциан. Этот работал постоянно. Худощавый, светлокожий, с телосложением танцора, в белой мини-юбке, жакете с бахромой и каштановом парике, поблескивающем в неоновом свете. Я принимала его за женщину, пока он не показал мне латунные кастеты и не сказал, что если столкнется с душителем, то разобьет его сраную рожу. Одного наглеца он так и вышиб из своего полуприцепа.

Люциан работал без сутенера, как и я. Рочестерские сутенеры – это такая деревенщина, понимаешь? Ни стиля, ни утонченности. У одного урода было пять девушек, а сам он – ну просто какой-то нищеброд из Алабамы. Избил одну свою девушку, а когда я заступилась, набросился на меня. Я ему говорю:

– Слушай, я не такая трусиха, как она. Будешь лезть ко мне со своей херней, мало тебе не покажется.

И вот этот самый ниггер подваливает ко мне пьяный и спрашивает, где мой сутенер. Мол, без сутенера здесь работать нельзя.

Я ему отвечаю:

– Пошел в жопу. Я работаю там, где хочу. Мне не нужно, чтобы кто-то совал свой нос ко мне в задницу. Я работала, когда ты еще носил подгузники, малыш.

Неприятностей он мне доставил немало, пришлось даже некоторое время держаться подальше от Лейк– и Лайелл-авеню. Но мне было плевать. В любом случае я никогда с этими шлюхами особо не общалась. Они были еще тупее сутенеров, а кокаин делал их вдвое дурнее. Большинство из них – деревенские девчонки. Отсасывали всем подряд ночи напролет – клиенты думали, что минет безопасен, и СПИД им не страшен. Да хер там! И девчонки туда же: «Я не словлю триппер, потому что только отсасываю». Эти дурочки не знали даже, как проверить парня на наличие болезней, как его подоить, как проверить на мандавошки, ничего! А ведь это секундное дело.

Что бы эти тупые нарколыги ни делали, они только играли на руку душителю. Такие безрассудные, неосторожные, они даже на шаг вперед подумать не могли и работать вместе не хотели. В Нью-Йорке в каждом квартале было по двадцать шлюх, но там никто не пырял друг друга в спину. Держитесь вместе, и никакой мудила вас не тронет. Когда я работала в Бостоне, один парень повредил мне шею. И как только все закончилось, другие девчонки набросились на него толпой: «Эй, мы такого говна на своем углу не потерпим. Убирайся на хер, чтоб мы больше тебя здесь не видели!» А ведь они меня даже не знали! У них была гордость за профессию, за ремесло. В Детройте шлюхи воровали из ящиков для пожертвований в церкви, но они скорее бы с голоду умерли, чем обчистили кого-то из своих. Я, бывало, так говорила: «Стариков, детей и Бога обирать не стану». Но эти шлюшки в Рочестере и Бога бы обобрали, да и кого угодно вообще.

Прошло совсем немного времени, и улицы из-за душителя опустели. Клиентов было больше, чем шлюх. А раз так, то и деньги пошли неплохие. Так, кто там вообще остался? Я, Дарлин Триппи, Джун Сисеро, Люциан, пара девушек, имен которых я не знала, и параноидальная сучка по имени Мадлен, которая в каждом клиенте видела душителя.

Мне было тридцать восемь, я пользовалась авторитетом, но предпочитала держаться особняком. Сисеро мнила себя королевой. Приехала из Бруклина с таким забавным акцентом, как у Джоан Риверс. Ей было тридцать четыре; лицо некрасивое, но фигура шикарная. Втискивала задницу в обтягивающие «ливайсы» и зарабатывала по штуке за вечер. Копы называли ее «24-7», то есть трудилась она круглосуточно и без выходных. Работала, даже когда была под кайфом. Однажды выскочила на середину дороги и едва под колеса не попала. Ее проблема заключалась в том, что она всегда выбирала двух или трех любимчиков и обслуживала только их. Пятнадцать лет провела на улице и всегда была подозрительной, злой, черствой. В «Маркс Тексас Ред Хотс» говорили, что, если душитель положит на нее глаз, она его живым не отпустит. Если какой-то парень хотел вывезти ее из зоны комфорта, она засаживала ему локтем в бок и выскакивала из машины.

Когда ее пытались предупредить насчет какого-нибудь нехорошего типа, она всегда отвечала: «Пошла ты, сучка! Просто хочешь у меня чувака забрать!» Никого не боялась, никому не доверяла, всегда была немного не в себе. Стоило только подойти к кому-то из ее клиентов, и она тут как тут: «Это мой постоянник! Это мой постоянник!»

Однажды вечером я сказала ей, чтобы отстала от парня в сером фургоне, который вел себя как-то странно, и за ним наблюдали копы. Она говорит:

– Иди на хер! Ты встречаешься со своими, а я буду встречаться со своими. Пошла вон отсюда. – В своем стиле, такой вот обаятельный рэп читает.

Я говорю:

– Послушай, тупая давалка, ты, как все здесь, может, и привыкла к ударам в спину, но там, откуда я родом, мы помогаем друг другу. Лучше держаться вместе, чем между собой цапаться.

И продолжаю:

– Зачем ты все время к машинам бегаешь? Где ваша сраная гордость? Суетитесь, толкаетесь, навязываетесь клиентам. Парней в городе на всех хватит. Включи мозг, Джун. Хочешь мутить с сомнительными типами, дело твое. Встречайся с кем хочешь. Но я тебя предупреждаю. Если мне нужен твой парень, он будет у меня. Здесь на клиентов ни у кого права нет.

После того как начали находить тела в ущелье Дженеси, некоторые девушки разбились на пары, чтобы присматривать друг за другом. Мне это не нравилось, потому что я привыкла работать в одиночку. Потом ко мне подошла Мадлен, толстушка с большой задницей, детским личиком и короткими каштановыми волосами. Говорит:

– Эй, ты слышала о душителе? Я не так часто вижу тебя на улице, но раз уж мы здесь сегодня, как насчет того, чтобы ты проверила номера моих машин, а я сделаю то же самое для тебя?

И тут я допустила ошибку – согласилась. Садилась в машину и говорила: «Там моя подружка Мадлен, и у нее номер твоей машины. Если я не вернусь через двадцать минут, она сообщит в полицию. Если хочешь дополнительное время, скажи сейчас, пока мы не начали».

Некоторые парни пугались и прогоняли нас из машины, хотя большинство принимали это нормально. Но эта Мадлен такая взбалмошная оказалась! Исчезала, уходила с улицы, чтобы где-нибудь накуриться, и я не знала, заявлять о ней или нет. В общем, я снова стала работать одна. Какого черта, я занимаюсь этим уже двадцать лет. Кто станет беспокоиться из-за такой старой шлюхи, как я?

8.

Тревожные статьи стали появляться в «Таймс-юнион» почти ежедневно, и ей вторила более консервативная «Демократ-энд-Кроникл» (известная среди недоброжелателей как «Демагог и комик», или просто «Тупократ»). Радио и телевидение подбавили этой истории темпа несколькими интервью в прямом эфире из района между Лейк– и Лайелл-авеню. Воровство в магазинах и мелкие кражи участились по мере того, как напуганные проститутки искали новые способы раздобыть денег на свои привычки.

Санде Соммерс, пресс-секретарь Национальной организации в защиту женщин, принесла публичные извинения жертвам: «Мы не знали вас, но мы скорбим о потере каждой из вас. Мы признаем насилие, которому вы подверглись, насилием в отношении всех женщин. Ваша смерть могла стать нашей».

Объединенная церковь Христа учредила вознаграждение в размере пятисот долларов. Преподобный Рэймонд Грейвс обратился к убийце: «Мы умоляем вас прекратить убивать женщин, прийти и поговорить с нами».

Полицейские чиновники публично поблагодарили Грейвса и церковь, но собираясь вечером за выпивкой в любимом местечке под названием «Шилдс» через дорогу напротив унылого серого здания общественной безопасности, они жаловались, что благодетели осложняют им работу.

– Мы и так загружены дальше некуда, – высказался за всех один расстроенный сержант. – Нам не нужна дополнительная помощь общественности. В отделе насильственных преступлений всего шесть следователей, и они не успевают проверять всю поступающую информацию.

Еще он добавил, что никто из департамента не мог припомнить ни одного дела об убийстве, которое удалось бы раскрыть благодаря вознаграждению.

9. Следователь Леонард Борриелло

Мы получили миллион ложных зацепок от одних только проституток. Они сдавали своих сутенеров, других сутенеров, тех, кому должны, тех, кто должен им, клиентов, которые им не нравились, клиентов, которые косо на них посмотрели. Проститутки живут в нереальном мире; они мошенничают, они преувеличивают, лгут. Поэтому они всегда раздували свою информацию, дополняли ее отсебятиной, подавали в искаженном виде, и это сводило нас с ума. Мы то и дело слышали о сером фургоне. Потратили, наверное, тысячу человеко-часов, пытаясь найти его. Девушки говорили, что его водитель вел себя подозрительно, что у него грубые руки, южный акцент, ему около сорока пяти, обшивка на переднем сиденье порвана. Мы остановили один серый фургон, но парень за рулем оказался обычным клиентом, и он до смерти испугался, что жена узнает о его похождениях. На каждое убийство у него нашлось твердое алиби. Едва сняв с парня подозрения, мы получили еще три сообщения о подозрительном мужчине в сером фургоне. Этому не было конца. Херов серый фургон!

Прошло совсем немного времени, а у нас на руках уже было четыре тысячи номерных знаков, которые нужно проверить. По шестнадцать часов в день мы с моим напарником Билли Барнсом опрашивали бойфрендов, бывших бойфрендов, сутенеров, заключенных, желающих заключить сделку, гостиничных клерков, трансвеститов, наркоманов, гонялись за каждой зацепкой, стоящей или дурацкой. Каждого буйного клиента требовалось проверить, и какое-то время нам казалось, что все они буйные. Все лето мы проводили облавы на проституток, выписывали штрафы и проверили где-то тысячу их клиентов.

Я увидел, как парень прижимает женщину к дверце машины в переулке. В руке у него была отвертка, и он пытался выбить себе немного секса. Я схватил его и уже думал, что наш клиент попался. Но оказалось, что это не он.

Через некоторое время мы заметили, что одно имя всплывает намного чаще других. Девочки видели, как он крадется в ночи, подглядывает, прячется в дверных проемах. Кроме того, он приставал с расспросами к полицейским, интересовался ходом расследования, спрашивал, есть ли у нас подозреваемый, ну и тому подобное. Серийным убийцам вообще нравится быть в курсе событий.

Я задержал парня, и оказалось, что он влюблен в одну из шлюх. Такое случается у людей с определенным типом мышления. Они платят тридцать долларов за минет, а потом убеждают себя, что она сделала это по любви. Проститутка, о которой шла речь, жила в фургоне со своим сутенером, а этот парень умирал от ревности. Я проверил его – он помешался от ревности, он был глуп, но это не тот, кто нам нужен. Как и сотня других парней, которых мы проверили.

10. Джо Энн Ван Ностранд

В ночь перед Днем благодарения я подцепила клиента на мосту Бауш-стрит недалеко от района Аппер-Фоллс. Жуткое место – пустые фабрики с выбитыми окнами, выходящими на реку, большая кирпичная дымовая труба и заброшенный стекольный завод. Я какое-то время никуда не выходила, потому что накачивалась кокаином в доме своего парня на Клинтон-авеню. Мне нравилось кайфовать двадцать четыре часа, а потом спать два-три дня. Той ночью я не была под кайфом, но подумывала об этом. Но прежде требовались деньги.

В моем бизнесе время с трех до четырех ночи не самое удачное. В Рочестере клиенты хорошо идут ранним вечером, когда заканчивается рабочая смена, и примерно с пяти до семи утра, когда люди спешат на работу, а полицейские еще не вышли. Работники «Кодака», «Бауш-энд-Ломб», банковские клерки и так далее. Ты пропускаешь их одного за другим, по-быстрому, и берешь от двадцати до пятидесяти баксов за встречу. Через час у меня было бы двести-триста баксов, и я могла бы растворить немного кокса в теплой воде, прогнать по вене и проспать два-три дня.

Я иду на запад по мосту, вижу, как приближается серебристо-голубая машина, и машу рукой. Я никогда не выбегаю на дорогу и не останавливаю машины – леди позволяет мужчине подойти к ней, – но я не против немного поиграть. Других машин видно не было. Парень останавливается посреди моста и выкрикивает:

– Развлечемся?

Я говорю:

– Да. Ты не против?

– Нет.

– Ты коп?

– Нет.

– Докажи.

Он говорит:

– Эй, леди, это вы докажите!

В каждом городе своя система. В Рочестере, чтобы доказать, что ты не полицейский, шлюхе нужно было обнажить грудь, а клиенту показать член. Предполагалось, что это единственное, чего коп делать не станет, – ага, конечно, еще как станет! Так меня и поймали один-единственный раз в Рочестере. Я очень разозлилась! Когда мы добрались до полицейского участка, я сказала: «Хочу видеть сержанта, потому что эта свинья показала свой член!» На следующее утро они сказали мне, через шесть месяцев они удалят запись, если я не стану опротестовывать обвинение. Я согласилась, а они сдержали слово.

Так вот, тот парень на мосту вытащил его, а я задрала рубашку. Прежде чем сесть в машину, я хорошенько его рассмотрела: лет пятьдесят – пятьдесят пять, коренастого телосложения, темные глаза, редеющие седые волосы. На нем была темная бейсболка, стеганая куртка, пуловер с V-образным вырезом, белая футболка, рабочие брюки из голубоватого поплина, белые носки.

Я сказала:

– Меня зовут Барбара. А тебя?

– Митч, – сказал он. – У тебя есть немного времени? Я не люблю, когда быстро. Мне нужно немного больше времени, и я о тебе позабочусь.

Я говорю:

– Сначала заплати.

– Никаких проблем, – сказал он. – Доберемся до места, и я отдам тебе деньги.

– Ты должен заплатить сейчас. Чего бы ты хотел?

– Хочу просто потрахаться.

В наши дни это немного необычно, поэтому я сказала:

– И все? Я не люблю трахаться. А не хочешь половина на половину?

– Да, можно.

– Сколько дашь?

– Я могу дать тебе сорок баксов.

Я настроилась на большее, но решила немного подождать. Раньше я брала пятьдесят долларов только за то, чтобы снять трусики. Но в четыре утра сорок баксов – это нормально, понимаешь?

Он поехал на север по Сент-Пол-стрит, потом сказал:

– Не возражаешь, если мы немного отъедем? Мне не нравится делать это здесь. С этим душителем копы совсем распоясались.

Минуты через три у меня появились дурные предчувствия. Этот парень болтал без умолку. Когда он притормозил на Сет-Грин-драйв, я спросила:

– Ты ведь не туда направляешься, милый?

Он сказал:

– Нет, нет. Я просто посмотрел. А парковаться там и не собирался.

– Да уж лучше и не надо.

– Я тебя не виню. Слышал о мертвой девушке там, внизу.

– Ты же не собираешься приближаться к мосту на Драйвинг-Парк-авеню, не так ли? Там нашли еще одну мертвую девушку.

– Нет, – говорит он. – Я там лодыжку сломал.

Мы направились на север, к озеру Онтарио. Меня это не беспокоило, некоторым парням нравится вывозить тебя подальше. Один такой отвез меня на стоянку трейлеров в соседнем округе. У меня был свиновод, который возил меня за тридцать километров и всегда привозил обратно. Профессионалки не против немного прокатиться.

По дороге он рассказывает мне, как женился на стерве постарше, она ни хрена не умеет в постели, еще у него есть подружка, он работает допоздна, готовит салаты и так далее. Мы подъезжаем к пригороду Айрондеквойт, и он начинает рассказывать мне о шлюхах, которые его ограбили – одна прихватила его бумажник, пока отсасывала, другая пыталась стащить его обручальное кольцо и все такое. Одна девушка привела его в свою квартиру и вышла через заднюю дверь с его деньгами, так что ему пришлось забрать кое-что из ее вещей. Потом он сказал ей при встрече: «Давай, посмейся надо мной, сука. У меня твой видеомагнитофон и телевизор». А она сказала: «Ну и что? Это была не моя квартира».

Я подумала, что-то с этим парнем не так. Что-то не сходится. И сказала:

– Эй, послушай, я уже не молода, и мне не нравится обкрадывать людей. Я постараюсь тебе угодить. Если у тебя проблемы или ты слишком много выпил, я торопиться не буду, а если у тебя не получится, то это уже твоя проблема, ясно?

Он говорит, что, мол, да, пусть будет так, а голос такой сдавленный, напряженный. И начинает заливать про какую-то чернокожую шлюшку, которая запрыгнула в его машину на Гудзоне – а это нехороший район, – наставила на него нож и потянулась за его бумажником.

Он сказал ей, что в машине автоматический замок и она не сможет выйти. Она поверила и запаниковала. И вот он продолжает свою историю, только я не слушаю, потому что проверяю дверь. На электрический замок не похоже. Какое облегчение! Я решила, что, если он продолжит в том же духе, я поступлю как старушка Джун Сисеро – пну его под ребра и выпрыгну.

Он снова заговорил о своей жене, сказал, что у них шестеро детей. Сказал, что работал поваром в школе для мальчиков.

– Где ты сейчас работаешь, Митч? – спросила я.

– В «Джи-энд-Джи Чиз». А до этого работал в доме престарелых.

Он спросил меня о моих детях. Я не ответила, и он спросил снова, уже помягче. Ну, я никогда не говорю клиенту правду о своих сыновьях. Он повторил. Я сказала ему, что у меня трое детей – восьми, одиннадцати и двенадцати лет. Не хотела, чтобы он знал, что мне сорок лет. Люди на улице думают, что мне под тридцать.

Он сказал, что мог бы взять моих сыновей на рыбалку. Я говорю:

– Нет, спасибо. Я в это не играю. Своих детей к чужим делам не привлекаю.

Он говорит:

– Ты не похожа на девушку, с которой можно переспать.

Я говорю:

– Ну, мне же нужно кормить детей, а от соцзащиты много не получишь.

Он рассмеялся.

– У меня есть немного картошки и яблок, нашел в деревне. Я собираю кое-что, когда заканчиваю работу в три часа ночи.

К этому времени мы уже выезжаем с Лейк-авеню, и я начинаю хрипеть из-за своей астмы, еще мой артрит дает о себе знать, и я задаюсь вопросом, мол, какого черта, куда мы направляемся.

Он говорит:

– Ты вроде бы милая девушка. Я мог бы принести немного продуктов к тебе домой. Мог бы зайти и пригласить тебя куда-нибудь. Ты мне вроде как нравишься.

Потом сказал, что выезжать часто не может, потому что машиной пользуются еще и дети. И еще говорит:

– Мне нравится охотиться на оленей.

Затем показывает мне оптический прицел на полу рядом с ручным тормозом. Объясняет, что уронил винтовку, и в ней что-то сломалось. А я думаю, что он какой-то странный, и чем дальше, тем больше. И тут у меня в мозгу что-то щелкнуло. У этого сукина сына в машине пушка…

Из-за всех этих убийств я носила с собой нож. Достаю его потихоньку, открываю и прижимаю лезвие плашмя к бедру. Нож был охотничий, с ручкой из коричневого дерева, острый как бритва. Нажимаешь кнопку сбоку – лезвие выходит и фиксируется, чтобы не сломалось, если кого-нибудь ударишь. Я два или три раза порезала палец этим ножом, когда залезала в карман, чтобы открыть.

Довольно скоро мы свернули на темную улицу. Я спрашиваю:

– Куда мы едем?

Он говорит:

– В парк.

Смотрю – там вывеска: «Поле для гольфа в парке Дюран-Истман». Он съехал с дороги и прижался задним ходом к дереву. Я знала, что озеро где-то рядом, но ничего не могла разглядеть. Думаю, буду держать нож открытым, пока не увижу, что к чему. Я держала его в правой руке. Испугалась до смерти. А еще ведь было темно!

Он отсчитал сорок баксов, потом говорит:

– Здесь никого нет. Раздевайся.

Я ему:

– Ну нет…

Потому что раздеваюсь я только в гостиничном номере или у себя дома. В машине я исполняю стриптиз шлюхи: это когда спускаешь штаны до лодыжек, чтобы можно было быстро их подтянуть. Потом задираю блузку – им ведь всем хочется увидеть большие сиськи. Это входит в стоимость. И вот я голая – от шеи до щиколоток. Чего еще клиенту надо? Говорю ему:

– Эй, мы ведь в парке. Сюда рейнджеры могут прийти. – Вылезаю из машины, перебираюсь кое-как на заднее сиденье. Машина – четырехдверный хэтчбек с сиденьями типа ковш, синего или сине-серого цвета. Похожа на «Шеветт».

Он пристроился сзади. Я попросила его надеть резинку, но он и слышать об этом не хотел. Опустил спинку переднего сиденья, чтобы места было больше. Потом расстелил под нами стеганое одеяло и жестом показывает мне лечь головой к приборной панели.

Я исполнила акробатический этюд, упершись ногами в заднее стекло, и прижала подбородок к груди, чтобы он не мог добраться до шеи, – дышать тяжело, но это может спасти тебе жизнь.

Он говорит:

– Может, тебе удобнее засунуть голову между сиденьями?

Но что-то мне подсказывало: «Нет, нет, ты должна держать этого засранца в поле зрения». Если бы я просунула голову между сиденьями, я бы не смогла его видеть и моя шея была бы открыта. Меня уже как-то насиловали, и я дала себе зарок, что никогда не окажусь больше в уязвимом положении. Кроме того, я увидела в машине прозрачные пластиковые пакеты и подумала, что, может быть, этот парень не душит женщин руками, а надевает им на голову пакет. Сделать это проще, если твоя голова между сиденьями.

– Нет, – говорю, – мне и так хорошо.

У него не встал, и ничего не получилось, но держался он спокойно и все время говорил, пока пытался. Звучали три его любимые темы: жена-стерва, охота и рыбалка в деревне, а еще все то дерьмо, что вытворяли с ним другие шлюхи. Я была осторожна и все думала, может ли этот туповатый парень быть душителем? Понимаешь, о чем я? Был ли этот чудак достаточно умен, чтобы убивать девушек прямо под носом у копов?

Наконец у него встал, но только наполовину – понимаешь, да? Такое бывает, когда принимаешь лекарства от диабета или кровяного давления. Времени нужно больше.

У Митча он был большой и мягкий.

Я ему говорю:

– Эй, милый, у тебя диабет или что-то типа того?

Он отвечает:

– Нет, но у меня это занимает некоторое время.

Потом слышу, он скрежещет зубами. Спрашивает:

– Я ведь спросил, у тебя есть время?

– Все в порядке, милый, – говорю я нежно, а сама крепче сжимаю свой нож. Лезвие было приятное, теплое на ощупь.

Через некоторое время бросаю взгляд на свои часы. Он уже сорок минут пыхтит. Вижу, как он тянется руками к моей шее, и говорю:

– Не надо! У меня астма.

Будь я поближе к городу, пошла бы домой пешком.

Под поясницей жесткое сиденье, артрит разыгрался, дышать все труднее. Я уже плакать была готова, но держалась, чтобы он не увидел. Некоторых парней это заводит, и они могут быть опасны. Не пойми меня неправильно, я умею хорошо драться. Парень в Рочестере укусил меня за сиську, и я колотила по нему чугунной сковородкой, пока не решила, что он помер. Когда мне было семнадцать, в нью-йоркском отеле «Плаза» парень накачался амилнитратом и впал в бешенство, тогда я оглушила его лампой. Другого ткнула ножом в ногу, чтобы выбраться из его машины.

В общем, если что, легко бы Митч не отделался. Но с ним мне пришлось нелегко. Он вел себя пугающе странно, до жути. То был готов поделиться яблоками и картошкой, то вдруг рассвирепел.

Через некоторое время боль в спине стала невыносимой, и я начинаю:

– Послушай, милый…

Он перестает давить и так сердито спрашивает:

– Ты кто, черт возьми, такая? – Смотрит мне прямо в лицо, а голос злобный. – Из этих сучек, бип-бэм, спасибо, мэм? – И толкает меня в грудь.

А я себе говорю: ну вот, это он и есть, душитель, и ты следующая. Так что возьми себя в руки и дай ублюдку понять, что ты можешь с ним справиться.

– Нет, милый. Я же говорила тебе, что не привыкла трахаться так долго. Успокойся! Я подрастеряла сноровку. Давно не трахалась, понимаешь, о чем я?

Он остыл и таким мягким, нежным голосом говорит:

– Это из-за моей жены. Она никогда не хотела трахаться. Я много работаю, у меня столько детей, и я не могу так часто выходить на улицу.

Чувствую, силы уходят, но я продолжаю подыгрывать. Он вроде бы расслабился, нервно хихикнул. Потом моя рука коснулась его ноги, и я почувствовала что-то твердое. Подумала, что, может, это пистолет.

– Что это? – спрашиваю.

Он поднял ногу и показывает мне.

– У меня там скоба. Я же рассказывал тебе, как поранился на Драйвинг-Парк.

Все это время я лежала на спине в акробатической позе с прижатым к груди подбородком. Ноги на заднем стекле, голова на переднем сиденье, он сверху. Вся в напряжении.

Он говорит:

– Обними меня, обними меня.

Я вытянула правую руку, ту, в которой не было ножа. Он говорит:

– Обеими руками.

– Нет, я… не могу.

Он ощупал мою руку и спрашивает:

– Что это?

– У меня нож. Слышишь, что я говорю? Он острый и открытый. Если будешь приставать ко мне, тебе хана. В городе убийца. Я готова отправиться на тот свет и забрать этого ублюдка с собой.

Дальше что-то вроде мексиканской дуэли. Он понимает, что если сделает хоть одно движение, то я его ударю.

Он рассмеялся.

– Ну, я тебя не виню.

Я осталась начеку. Что-то все-таки было не так. Он снова пытается заставить меня положить голову между сиденьями. Я продолжаю говорить, что должна все видеть.

Потом вспыхнула фара, и он толкнул меня вниз и так злобно прошипел:

– Заткнись!

Я его оттолкнула. Этот сукин сын весил под сотню килограммов. Я ему сказала:

– Отвали. Я не могу дышать. У меня астма.

– Погоди минутку. Погоди!

Я толкнула его сильней и крикнула:

– Отвали!

Он ударился головой о потолок, и я подумала, что вот сейчас начнется… Но он только сказал:

– Ладно, ладно, ладно…

И снова потянулся рукой вверх. Я ему:

– Эй, я же тебе говорила. Не делай так. Я очень боюсь щекотки.

Наверно, в пятый раз повторила. Думаю, это нормально, когда парню хочется схватить тебя за сиськи, но этого интересовала моя шея. Понимаешь, у меня такие большие сиськи, что они свисают набок. Я не ношу лифчик или нижнее белье, когда работаю. Так что его рукам нечего делать у меня на шее, понимаешь, о чем я?

Он попыхтел еще пять или десять минут. С него уже пот градом катился. У меня все болит, не могу дышать, сил нет это выносить. Говорю:

– Послушай, мы здесь уже давно, и я уже не могу на этом сиденье.

А он мне:

– Ты просто притворись мертвой на несколько минут, хорошо? Закрой глаза.

Я закрыла, но не совсем, чтобы видеть, что он делает. Этот сумасшедший сукин сын все еще бубнил, бубнил, бубнил. Потом говорит:

– Ну давай. Сделай вид, что ты умерла, и покончим с этим.

– Хорошо. – Я выдохнула и так расслабилась, как будто уже месяц как мертва.

Он все еще бормотал, когда кончил. Представляешь?

Потом глубоко вздыхает и говорит:

– Ты же знаешь, что это было, детка?

Я прикинулась дурочкой.

– Нет, – пищу таким тоненьким голоском.

Я знала, что для меня все кончено. Он получил, что хотел, и теперь собирается сделать свой ход. Я передвинула свой нож так, что он почти касался его бока. Говорю себе, этот ублюдок точно убийца.

– Ну, черт возьми, с меня хватит, – говорит он таким тоном, как будто гордится собой!

Я решила подбодрить его, чтобы он меня не убил, поэтому сказала:

– Ух ты, это был лучший трах в моей жизни.

Он такой:

– Я так не трахался уже двадцать лет.

Потом он просто лежал на мне, так что мне пришлось о себе напомнить:

– Милый, я не могу дышать.

Я снова толкнула его. Окна запотели. Чувствую, у меня клаустрофобия начинается.

– Мне нужно дышать, милый. У меня астма.

Он даже не пошевелился. Я открыла дверцу и выбралась из-под него.

У меня из штанов высыпалась мелочь, он поднялся и сказал:

– Погоди минутку. Поищем вместе.

Я была так счастлива, что осталась жива.

– Оставь, смотритель парка подберет.

Я подтянула штаны, опустила рубашку. Он выходит с другой стороны машины, поднимает спинку сиденья, достает три белых пластиковых пакета с картошкой и яблоками, протягивает их мне. Картофель с тонкой кожурой, как я люблю.

Я забралась на переднее сиденье и села спиной к дверце, чтобы смотреть ему в лицо. Решила, что на данный момент я, похоже, в безопасности.

На обратном пути в город он говорит:

– Можно я тебе позвоню?

– У меня нет телефона, Митч. Но ты подбросишь меня туда, где я живу, чтобы знать, где меня искать.

– Я не всегда за рулем. Езжу на велосипеде. Когда достану машину, приеду за тобой. Прокатимся за город.

Всю дорогу домой рот у него не закрывался. Я не отвечала.

– Почему ты такая тихая? Стесняешься?

У него это прозвучало как-то раздраженно, будто я должна была комментировать каждое его слово. Такое бывает у клиентов.

Я попросила его высадить меня у дома, и когда вошла, то сказала своему парню:

– Могу поклясться, что сегодня вечером была со сраным душителем.

Он рассмеялся. Мой мужик очень классный парень.

– И как это ты еще жива?

Я тоже рассмеялась. И оторвалась в тот вечер – взяла четыре пакетика по десять центов, чтобы примерно на пять часов хватило. Но так вымоталась, что полного эффекта не получилось.

11.

Незадолго до следующего полудня, в День благодарения, 23 ноября 1989 года, Марк Стетцель выгуливал свою собаку в северном пригороде Рочестера под названием Шарлотт, чуть выше по течению от того места, где загрязненная река Дженеси окрашивала озеро Онтарио в темно-коричневый цвет. День был сырой и холодный, в воздухе пахло снегом. Провода высокого напряжения тянулись к цементному заводу на утесе. В этой болотистой низине в любое время года пахло сточными водами. Ее называли «парком на развороте», поскольку канал здесь расширялся, и сюда, прежде чем вернуться в озеро Онтарио, заходили небольшие суда и моторные баржи. Добраться в «парк на развороте» можно было только по проселочной дороге от Боксарт-стрит. Никакой живности в этом унылом месте не водилось, за исключением редких оленей, енотов или ондатр.

Стетцель шел по узкой шлакобетонной дороге рядом со старой ржавой баржей, которая постепенно, сантиметр за сантиметром, погружалась в мутную воду. В какой-то момент его собака побежала по охотничьей тропе, которая вела к зарослям камыша и рогоза высотой в полтора метра. Стетцель последовал за ней к ровной площадке, где, по-видимому, устраивался на ночлег олень. Заметив что-то похожее на обледенелый кусок рогожи, он подошел ближе и увидел высовывающуюся из-под рогожи босую ногу. Стетцель повернулся и отправился искать телефон.

Находка расстроила праздничные обеды по случаю Дня благодарения. Среди первых, кто прибыл на место, были заместитель комиссара полиции Терренс Рикард, майор уголовного розыска Линд Джонстон, начальник отдела по борьбе с насильственными преступлениями лейтенант Дж. Том Джонс и первый помощник окружного прокурора Чарльз Сирагуса. Невзирая на их ранг и власть, прибывших не допустили на оленью тропу, где уже работали следователи и эксперты-криминалисты.

Первая новость заключалась в том, что эта жертва отличалась от других. Тело лежало лицом вниз, но большая посиневшая область свидетельствовала о том, что до этого оно довольно долго лежало лицом вверх, и кровь успела застыть вдоль позвоночника, а это означало, что труп после смерти перемещали. Согнутая назад в колене правая нога и приподнятые ягодицы наводили на мысль об анальном, вероятно, посмертном, сношении. Разлагающуюся кожу покрывал молочно-белый студенистый налет с полосами коричневого и темно-красного цвета. Тело выглядело так, будто лежало под ковром в течение трех или четырех недель. Татуировки отсутствовали, следовательно, жертва не могла быть пропавшей Марией Уэлш.

Судмедэксперт отметил, что женщина, вероятно, умерла от асфиксии, но разложение мягких тканей в области шеи зашло слишком далеко для постановки положительного диагноза. Тело было разрезано от грудины до промежности – «так охотник режет оленя», заметил один из полицейских. Половые органы были залиты запекшейся кровью, а половые губы, по-видимому, отсутствовали.

После того как тело унесли, специалисты по уликам наткнулись в камышах на перочинный нож и окровавленное полотенце. Очевидно, убийца вымыл руки, прежде чем вернуться по подъездной дороге к оживленным улицам наверху. Но что еще он сделал с трупом? Акт некрофилии? Мастурбация? И снова никаких следов спермы.

– Теперь он сменил тактику, – пожаловался Линд Джонстон, когда чиновники вернулись в штаб-квартиру. – Перенес место для сброса тела на одиннадцать километров ниже по реке. И теперь решил наносить жертвам увечья.

Налицо была та самая эскалация насилия и жестокости, которой все боялись.

Заголовок на первой странице «Демократ-энд-Кроникл» гласил: «УЩЕЛЬЕ СКРЫВАЛО ТЕЛО ЕЩЕ ОДНОЙ ЖЕНЩИНЫ: 11-я загадочная смерть в этом районе».

На размещенной в статье фотографии прокурор Сирагуса, Джонстон и еще двое полицейских понуро брели по тропинке, где Марк Стетцель выгуливал свою собаку. Снятый позади них снимок передавал атмосферу разочарования и опустошенности.

– Я не помню, какая там была подпись, – сказал позже Джонстон, – но мы все чувствовали, что самой подходящей была бы подпись «В дерьме». У полиции Рочестера был отличный рейтинг. В среднем за год мы расследуем от тридцати до сорока убийств и раскрываем 90 процентов из них, тогда как в среднем по стране этот показатель составляет 62 процента. Но во второй половине 89-го количество убийств у нас почти удвоилось, и едва ли не все из них оставались нераскрытыми. Этот парень убил девять или десять женщин, а мы даже не знали, как он это сделал, не говоря уже о его имени. Он выставил нас кем-то вроде Лорела и Харди[22].

Вскоре выяснилось, что погибшей женщиной была Джун Стотт, пропавшая без вести не более месяца назад. Ее убийство опровергло предположения о том, что мертвые женщины, найденные в ущелье, были жертвами мстительного наркодилера. Стотт, как было известно, никогда не прикасалась к наркотикам и панически боялась наркоманов.

Джонстон добавил фотографию «слегка медлительной» женщины в галерею жертв в своем оперативном штабе, заняв последний сантиметр свободного места на стене.

12. Артур Шоукросс (интервью с психиатром)

Вопрос: Что было дальше?

Ответ: Думаю, дальше была девушка по имени Джун Стотт, которую я знал как Джей, и я… она уже бывала в этом доме раньше, ужинала с нами. Она жила на улице. Когда я впервые встретил ее, она была худенькая, и я сказал ей: «В любой момент, когда захочешь поесть, просто заходи. Или если замерзнешь, тоже заходи, согреешься», понимаете? По большей части я видел ее в «Мидтауне» [торговом центре], где все эти маленькие столики и прочее, и она бродила там. Кто-нибудь покупал ей поесть. Я не знал, где она живет…

У меня была машина – та самая машина, «Додж Омни». Я ехал по Дьюи-авеню, мимо парковой зоны – между Дьюи и Сарасотой, в том направлении, – и Джей сидела на скамейке там в парке, прямо на бордюре, и она увидела меня, помахала рукой. Я подъехал к обочине, и она спросила:

– Что делаешь?

Я говорю:

– Просто катаюсь туда-сюда.

Сказал ей, что был на рыбалке, а она говорит:

– Хочешь покататься?

Я говорю:

– Хорошо.

В этот момент по улице шел полицейский. И я просто проехал мимо полицейского на Лейк-авеню.

Она говорит:

– Знаешь, ты едешь по улице с односторонним движением.

Я говорю:

– Так я и еду только в одну сторону.

Как-то это было странно. Полицейский просто посмотрел на меня. Обернулся в машине и просто посмотрел на меня, понимаете? Все это было как-то странно.

И мы поехали в Шарлотт, зашли на заправку, в магазин, купили пару буханок хлеба и немного картофельных чипсов, газировки и прочего, спустились и припарковались на пляжной стоянке, большой стоянке у реки Дженеси, возле самой реки, где склады. Мы заперли машину, вышли на пляжный пирс и стали кормить хлебом уток и чаек. Мы дошли до конца пирса, поболтались там, понаблюдали за причаливающими лодками и все такое. Пробыли там около пары часов, вернулись и остановились там, где спускают лодки на воду… там было еще много уток. Потом вернулись к машине, поднялись наверх и вернулись в тот же магазин, купили еще хлеба и всякой всячины и поехали в «парк на развороте».

Мы спустились вниз по крутому склону холма, там еще бетонные причалы с небольшими перилами, на воде разворачивалось судно, которое дно углубляет. Там, внизу, кормят морских чаек и уток, бегают ондатры…

Мы вернулись оттуда пешком и просто пошли вдоль реки к тому месту, где стояли баржи, дошли до конца шлаковой дорожки… И там стоит бетонный блок с кольцом, как будто к нему что-то привязывают, а справа сбоку есть участок, заросший невысокой травой, и кто-то оставил там старый ковер, серый, два куска. Чтобы не сидеть на земле, кто-то принес туда ковер. Мы сели на него.

Мы там просто лежали и разговаривали, понимаете? И я не знаю, о чем мы говорили, но через некоторое время она, знаешь, спросила:

– Ты можешь научить меня заниматься любовью?

Я спрашиваю:

– Сколько тебе лет?

Она говорит:

– Тридцать.

Я спрашиваю:

– Ты никогда не была с мужчиной?

Она говорит:

– Нет.

Она сняла пальто. Я снял рубашку. Снял все, кроме шорт, и она сняла все, кроме трусиков и лифчика, и я лежу рядом с ней. Я начинаю целовать ее, смотрю на нее и говорю:

– Если ты говоришь, что никогда не была с мужчиной, то где ты научилась так целоваться?

Она говорит:

– По телевизору.

– Ну да, конечно.

В общем, я ласкаю ее и поднимаю лифчик – никакой реакции, ничего. Я массирую влагалище – никакой реакции. Сказал ей, что собираюсь сделать, и она сказала:

– Хорошо.

Ну и я не смог… не смог вставить, да? Она вообще-то не была девственницей, но я не смог. И тут она приподнимается на руках, откидывается назад и говорит:

– Ох, боже мой.

А потом добавляет:

– Я заявлю в полицию.

Понимаете? Я запаниковал, понимаете? Толкнул ее обратно на землю. Говорю:

– Ты же сама попросила меня сделать это для тебя. А теперь ты хочешь, ну, типа, испортить все и уйти… рассказать копам?

А она говорит:

– Ну, я совершила ошибку.

И вот тогда я снова начал потеть. И еще там были яркий свет и тишина, понимаете? Обычно там слышны чайки, и лодки ходят вверх и вниз по реке, ребята, которые направляются по Драйвинг-Парк-авеню, ловят там лосося. И я запаниковал. Я задушил ее. Она не сопротивлялась… вообще.

Я снял одежду, которая была на ней, взял ее лифчик, трусики и все остальное. Я был сам не свой. Подошел к реке примерно в десяти метрах от того места и бросил ее одежду в воду. Там стояла большая металлическая баржа, и вода затягивала все под нее. Я вернулся, понимаете? Мне стало плохо, и я разговаривал с ней, понимаете? Ну, вы поняли. Я сказал: «Так не должно было быть».

Я пробыл там, может быть, два-три часа и ближе к вечеру поднялся на вершину холма к машине и сидел в машине около часа, пытаясь все обдумать. Потом поехал обратно в город. Я поехал к Кларе, куда именно, не знаю. Она где-то работала, не помню. Отвез машину к ней, к ее дому, взял велосипед и поехал на велосипеде домой.

Дня через два я поехал в тот район на автобусе. Прошел туда пешком… просто посмотреть, убедиться, что это все правда, понимаете? Я только думал, знаете, посмотреть, действительно ли это произошло. И она все еще была там, и она была… тело окоченело, трупное окоченение, все такое. Стало теплеть, и я сижу там рядом с ней, разговариваю… просто разговариваю с телом и начинаю оглядываться, смотреть, не упало ли в тот раз что-нибудь на землю, и нахожу кое-какую мелочь, связку ключей и удостоверение личности. Вот так я узнал, как ее зовут и где она живет.

И у нее там лежал складной нож, я просто подхватил ее под локти, под мышки, и оттащил к болоту, где растет рогоз, наверное, метрах в двадцати, отнес туда коврик и, я не знаю, просто взял тот нож и порезал ее от шеи вниз. Но не разрезал стенку желудка. Я просто вскрыл жировую ткань, вырезал влагалище и съел. Не знаю почему. Я просто съел его, а потом пошел обратно. Я накрыл ее пледом. Сначала перевернул на живот, накрыл пледом, вернулся, собрал все лишние вещи, которые там были, выбросил их в реку и ушел.

Вопрос: И вы понятия не имеете, почему ее порезали?

Ответ: Нет.

Вопрос: Можете представить какую-либо причину, по которой вы могли бы это сделать?

Ответ: Нет.

Вопрос: Как вы удалили влагалище?

Ответ: Я его вырезал по кругу.

Вопрос: Вы тогда же приготовили эту плоть?

Ответ: Зачем ее готовить? Я же сказал, что съел.

Вопрос: Я спрашивал, готовили ли вы его перед тем, как съесть.

Ответ: Нет.

Вопрос: Что вы делали, пока ели?

Ответ: Глупый вопрос. Я просто сидел там в оцепенении.

Вопрос: Вы сидели там рядом с телом?

Ответ: Я ел… просто ел, ни на что не глядя, понимаете? Не знаю, о чем я думал. Я просто был там.

Вопрос: Сидели…

Ответ: Да.

Вопрос: Возле воды, рядом с ней?

Ответ: Какой вы глупый…

13.

После обнаружения тела Стотт заместитель начальника полиции Терренс Рикард обратился за помощью к психологам-криминалистам. Лейтенант полиции штата Эд Грант и специальный агент Грегг Маккрэри из отдела поведенческих наук ФБР изучили полицейские досье и пришли к выводу, что в смерти Дороти Блэкберн, Анны Штеффен, Пэтти Айвз, Фрэнсис Браун, Джун Стотт, обезглавленной женщины на острове Сет-Грин и, возможно, еще одной или двух женщин виновен один человек.

Они сообщили, что убийцей, скорее всего, был белый человек лет тридцати пяти, склонный к буллингу муж, поборник чистоты и аккуратности. Вероятно, у него были непростые отношения с матерью и судимость. Он жил или работал в районе между Лейк– и Лайелл-авеню или рядом с ним, ощущал свою неадекватность в общении с женщинами, имел очень мало социальных связей, не выделялся в толпе или группах. Он мог быть охранником или, возможно, даже полицейским, любителем помахать жетоном и затолкать жертву в свою машину, угрожая пистолетом. Несмотря на свои антиобщественные наклонности, он способен изображать веселость и дружелюбие. На допросе в полиции может быть многословным, выражать надежду, что преступник будет пойман до того, как убьет кого-то еще, предлагать свою помощь в розыске и играть роль сознательного гражданина. Конечно, он социопат или, как откровенно выразился Терри Рикард после прочтения отчета, «парень, у которого башка набита всякой ерундой».

Ни психологи-криминалисты, ни полицейское начальство не знали, как объяснить склонность убийцы прятать своих жертв под такими покрытиями, как картон и асфальтовая плитка, но согласились, что этот неуклюжий метод оказался более эффективным, чем они думали поначалу. Тело Стотт, возможно, так и не было бы найдено, если бы не собака Марка Стетцеля. Полицейские вертолеты пролетали над местом убийства, а суда береговой охраны проходили вдоль берега реки, пока труп лежал под ковром. Странный почерк убийцы следовало рассматривать как еще одно проявление необычной хитрости.

Составленный профиль хранился в офисе Рикарда, и доступ к нему был открыт только для нескольких ведущих стратегов. Заместитель начальника не хотел, чтобы эта информация каким-либо образом влияла на патрульных полицейских и детективов, которые должны были по-прежнему проверять всех подозрительных лиц, а не только тех, кто соответствовал их собственным предвзятым представлениям или составленному профилю.

Ответ на главный вопрос дал вскоре полицейский компьютер. Подозреваемый был белым мужчиной-социопатом тридцати восьми лет, который отбыл наказание за изнасилование. Этот любитель извращенного секса привязал одну из своих жертв к дереву в парке Дюран-Истман. Его часто видели в окрестностях Лейк– и Лайелл-авеню, где он общался со многими женщинами, особенно с проститутками.

Лейтенант бросил распечатку на стол Рикарда и фыркнул:

– Вот ваш убийца, босс. К Рождеству все это закончится.

Группа наблюдения засекла подозреваемого, когда он выезжал из своего гаража в пригороде на сером фургоне.

– Серый фургон! – вспоминал позже Рикард. – Именно то, что мы искали. Мы уже готовились открывать бутылки с шампанским.

Однако проверка, проведенная у работодателя подозреваемого, показала, что его не было в городе в дни совершения трех или четырех убийств. Его оставили под наблюдением.

Ранним утром, в снегопад, проститутка подбежала к полицейской машине и сообщила, что к ней только что подъехал оборотень в светлом фургоне. На нем была надета маска и шляпа.

На светофоре детективы остановили белый микроавтобус «Джи-Эм-Си» и допросили сорокаоднолетнего плотника в дамской соломенной шляпе, в светлом парике, в пальто из искусственной кожи длиной три четверти с меховым воротником, в сине-красной юбке и черных туфлях-лодочках. Его окладистую бороду скрывала маска из коричневой марли и клейкой ленты.

Плотник объяснил, что искал проститутку, и маскировка – его любимый метод сексуальной разрядки. Рухнув на землю, он простонал:

– Я больше не хочу жить.

Потом он вскочил и добавил:

– Не знаю, что это было, я просто на минуту потерял самообладание. Теперь уже все хорошо.

Плотник признался, что подвергался аресту за трансвестизм и за то, что лежал на полу общественного туалета и наблюдал за женщинами. Один из детективов пошутил в этот момент: «Так вот как придумали игру лимбо?» Проверка на детекторе лжи подтвердила честность подозреваемого, и дрожащий «оборотень» был освобожден.

Следующим стал фабричный рабочий, угрожавший в разговоре у питьевого фонтанчика «разделаться с еще одной в ближайший уикенд». Ему было тридцать пять, он был судим, ненавидел собственную мать и имел сексуальные проблемы с женой. Охранник компании обыскал машину мужчины и нашел видеозаписи с порно и фильм с записью реального убийства. Рабочий жил над магазином ковровых изделий и иногда одалживал у родственника серый фургон.

За подозреваемым было установлено наблюдение, начата тщательная проверка биографических данных.

– Мы не прекращали работать над другими нашими зацепками, – подчеркнул Рикард. – В это дело были вовлечены все: шеф Эрлахер, клерки, горничные, лифтеры, все. Мне пришлось отправить некоторых парней домой, чтобы не упали в обморок от усталости. Потом появился этот фабричный рабочий, и все началось заново. И снова оказалось, что это не тот, кто нам нужен.

Расстроенный Рикард удвоил штат отдела по борьбе с насильственными преступлениями, а также приказал всем тридцати двум членам оперативной группы свернуть операцию «Зачистка» в рамках кампании против местных наркоторговцев и сосредоточиться на убийствах. Нужно было что-то делать. Журналисты не унимались.

14. Джо Энн Ван Ностранд

Однажды, через несколько дней после свидания с тем странным мудилой, я проспала допоздна, приняв антидепрессант, и не выходила из дома до двух часов ночи. Я шла по мосту Бауш-стрит в сторону окрестностей Лейк и Лайелл, и тут появляется тот самый гондон за рулем той же маленькой серебристо-голубой машины.

Я сказала себе: «О, черт, я больше не пойду с этим парнем». Но рукой помахала, потому что я дружелюбная шлюха и горжусь этим.

Он повернул, и я увидела в машине девушку. Признаюсь, она была лучше меня! Я видела ее раньше, но не знала имени. Ей было двадцать девять или тридцать, похоже, она итальянка по происхождению, невысокая, около полутора метров ростом, с зачесанными наверх темными волосами. Она всегда стояла перед этой круглосуточной забегаловкой – «Маркс Тексас Ред Хотс» – и всегда, даже в холодную погоду, была в одной и той же розовой куртке. Большинство этих девушек продавали свою хорошую одежду и ходили в дешевых высоких кроссовках по метровому снегу.

Эта шлюха пыталась заразить СПИДом всех парней в городе. Они с мужем крепко подсели на наркотики. Он выводил ее в нужные места, и она работала, пока не набирала денег на кокаин. А раньше были респектабельными людьми, жили в пригороде – двое милых детей, хороший дом, американская мечта. Однажды вечером они пошли на вечеринку, и кто-то высыпал им дорожку кокса. После этого к людям своего круга они уже не вернулись.

И вот она здесь, уезжает с Сент-Пол-стрит с этим сумасшедшим ублюдком, который не мог кончить, пока ты не прикинешься мертвой.

Я обслужила нескольких парней, покурила, легла спать и проснулась поздно вечером в доме своего парня на Клинтон-стрит. Через некоторое время по телевизору начали передавать новости. Я в ванной, и он кричит:

– О, черт, они нашли другую девушку. Она лежала лицом вниз в ручье в округе Уэйн – это рядом с Рочестером.

Я ворвалась в комнату, когда по телевизору показывали это лицо. Я посмотрела и говорю:

– Похожа на девушку в машине, которую я видела прошлым вечером.

Говорю, что собираюсь пойти и провести небольшое расследование, а мой друг крутит пальцем у виска:

– Ты что, спятила? Этот парень только что убил еще одну девушку.

А я – ему:

– Мне пора.

Я нашла на Лайелл-авеню толстушку Мадлен. Спрашиваю:

– Та мертвая девушка, это не она всегда стояла перед рестораном? Короткие черные волосы? Розовая куртка?

– Да, – кивает Мадлен, – Лиз. Тусовалась со своим мужем.

– О, черт. Я знаю кое-что, чего мне знать не положено. Я, я… я знаю, кто этот душитель.

Мадлен выкатила глаза и хлопнула себя ладошкой по губам.

– Слышь, девочка, ты должна рассказать копам.

А на меня тогда был выписан ордер за драку с сучкой – соседкой по комнате. Меня разыскивали за причинение беспокойства. Говорю:

– Ох, нет, Мадлен, не могу.

– Послушай, если ты что-то знаешь, ты должна им рассказать. Что ты собираешься делать? Ждать, пока он убьет нас всех?

И вот я думаю: худшее, что я могу получить по ордеру, – это от тридцати до девяноста дней. Может, оно того и стоит, если это тот самый парень. Может, судья сделает мне поблажку.

Я помахала полицейскому в машине. Посмотрела на его именной бейджик.

– Здравствуйте, Уокер, я должна вам кое-что сказать. Речь идет об убийце. Но, эм, послушайте, на меня выписан ордер.

– Если вы что-то знаете об этих убийствах, просто скажите мне. Нас не волнуют какие-то чертовы ордера.

Я рассказала ему, как этот парень повез меня в парк, как тянулся руками к моей шее и как мне пришлось вытащить нож.

Уокер позвонил своему сержанту, и патрульная машина отвезла меня в отдел по борьбе с насильственными преступлениями на интервью. Они сказали мне, что мертвую шлюху звали Элизабет Гибсон. Незадолго до полудня ее нашел на болоте охотник. Черт, я видела ее десять-одиннадцать часов назад! Они сказали, что ее, похоже, задушили. Она умерла в тот же день, когда должна была лечь в больницу на аборт.

Память у меня на хер отшибло кокаином, и как я ни старалась, так и не смогла вспомнить, где этот Митч работает, когда мы с ним встретились и даже куда он меня отвез. Полицейские сказали мне большое спасибо и отвезли домой.

Пару ночей спустя мимо проезжает такая красная машина, за рулем одна из сестричек. Я с черными клиентами дел не имею – в каждом ниггере есть какая-то фигня, которая для меня как настоящая заноза в заднице. Они обманывают, и они слишком крутые. К тому же меня никогда не тянуло к женщинам.

Она опускает стекло, и я говорю:

– Нет, детка, я этим дерьмом не балуюсь.

Она показывает значок и спрашивает:

– Вы Барбара? – Оказывается, она полицейский из оперативно-розыскной группы, и меня хотят видеть в управлении.

Так я познакомилась с этим симпатичным следователем, Ленни Борриелло. Глаза-щелочки придавали ему восточный вид, он сказал, что по материнской линии украинец, а отец его был известным боксером в Нью-Йорке. Волосы у Ленни торчали, как наполовину отросшие иголки у ежика, и улыбка была такая широкая. Узнав его поближе, я поняла, что в жизни у него есть два дела: улыбаться и работать. Большинство копов работали неполный день, но не Ленни. Он все свое время тратил на полицейские дела. Брак его развалился из-за того, что его никогда не было дома. Вот почему ему поручили расследовать убийства проституток.

Он отвел меня в сторонку и сказал, что прочитал отчеты и убедился, что «Митч» – тот самый душитель и намеревался убить меня. Другие детективы, включая Билли Барнса, напарника Ленни, придерживались обо мне другого мнения. Его считали сумасшедшим только потому, что он поверил шлюхе, сидящей на кокаине.

Черт возьми, я не знала, что и думать. Ленни выглядел немного неуверенно – у него был выходной, и он сказал, что пропустил пару стаканчиков в «Шилдсе». Я еще подумала: «Да, чувак, пару дюжин».

Он опрашивал меня целый час, постоянно сверяясь с моим первым заявлением. Ничего не принимал как должное, понимаешь, о чем я? И все время спрашивал: «Вы уверены? Вы уверены?»

Конечно, я не была уверена. Иногда я просыпалась после приема кокаина и не знала, сколько проспала – два дня или три? Я сказала Ленни, что в тот вечер, когда видела Митча с Лиз Гибсон, то разговаривала с парнем из Пуэрто-Рико и, может быть, латинос поможет уточнить дату. Его звали Джуниор, и он тусовался в «Марксе».

И вот мы садимся в машину Ленни, он мчится, как маньяк. Я думала, это из-за выпивки, но позже узнала, что для него такое вождение обычное дело. Говорю ему:

– Сэр! Следователь Борриелло! Вы пьяны.

А он мне в ответ:

– Вести машину я могу? Могу. И зовите меня Ленни.

На Лейк замечаю машину Джуниора. Он малость перепугался – «Что я сделал? Что я сделал?», – но потом успокоился и помог нам с датами. Потому что вроде как присматривал за мной, подвозил домой. Для Ленни даты были важны, чтобы установить время исчезновения Лиз Гибсон. И что ты думаешь? Они совпадали.

Потом мы доехали до того места в парке Дюран-Истман, где я была с Митчем. Мы вышли из машины осмотреться, и Ленни сказал:

– Посмотри, куда он собирался сбросить твое тело.

Там был такой крутой обрыв.

Он все требовал, чтобы я вспомнила, где работает Митч. Но та часть моего мозга, которая запоминает разговоры, как будто отмерла. С машиной у меня получилось немного лучше. Я сказала, что это был синий хэтчбек, вероятно, «Шеветт». Определенно четырехдверный автомобиль. И сиденья такие ковшеобразные. И оптический прицел валялся на полу, и белые пластиковые пакеты сзади.

Ленни сказал, что собирается использовать мою информацию о машине, чтобы раскрыть это дело. Он передал описание по радио, и его зачитывали на всех планерках. Заместитель шефа снял видео, которое разошлось по всем участкам, приказал всем быть начеку, и довольно скоро копы в окрестностях Лейк– и Лайелл-авеню стали проверять голубые компактные автомобили и особенно «Шеветты». Девушек на улице проинструктировали, чтобы они вызывали службу спасения, если машина появится в поле зрения.

Ленни пообещал, что пройдет совсем немного времени, и я выберу Митча из списка подозреваемых. Я тоже на это надеялась. Парень наверняка знал, что его ловят, и знал, что я видела его с Гибсон – черт, зачем я ему только помахала? Он наверняка знает, что я разговаривала с копами. Знает и спрашивает себя, почему оставил эту суку в живых. При первом же удобном случае мне придет конец. Понимаешь, о чем я?

15. Артур Шоукросс (интервью с психиатром)

Я остановился у «Маркса» на Лейк-авеню, заехал на стоянку прямо у ресторана. Я был там и… по-моему, я заказал на ужин стейк или курицу. На улице было холодно, я вышел на парковку и… там была девушка, эта Элизабет Гибсон, она сидела в моей машине….

Я спросил:

– Что ты делаешь в машине?

Она говорит:

– На улице холодно.

Я сел за руль, завел машину и включил обогреватель на полную. Сижу так минут двадцать, разговариваю с ней и спрашиваю:

– Ну что, теперь согрелась? Знаешь, я хочу вернуться домой.

И она говорит:

– Хочешь куда-нибудь съездить?

Я говорю:

– Все, что у меня есть, – это десять долларов, потому что остальное я только что потратил в ресторане.

Она говорит:

– Хорошо.

Ну, мы начали целоваться, и… я не знаю… она запаниковала. Схватила меня за лицо, понимаете, вцепилась ногтями прямо в глаза и даже сломала ногой рычаг переключения передач… пластиковый, понимаете?

Я пытаюсь отбиться, оттолкнуть ее от себя и спрашиваю:

– Да что с тобой такое?

Толкаю ее рукой и вижу, что ее голова свесилась с края сиденья. И вот тогда я снова запаниковал…

Когда она перестала сопротивляться, я вернулся на свое место в машине. Сижу, смотрю в пол, вижу сломанный рычаг и пытаюсь понять… Я даже не мог сдать назад, понимаете? Не знал, что делать…

В машине были какие-то тряпки, я протер лобовое и заднее стекло и вернулся в машину. Я не раздевался, только расстегнул молнию. Положил ее на сиденье, привел его в нормальное положение, а ее просто прислонил к дверце. Потом открыл свою дверцу и руками разогнул рычаг переключения передач. В общем, почти вернул его в прежнее состояние, а вот с корпусом ничего поделать не смог…

Тогда я просто снял пластиковую коробку, сдал назад и поехал на Сент-Пол-стрит мимо зоопарка, но где-то за Сент-Пол сбился с пути, заблудился и в итоге поехал в сторону округа Уэйн.

Где-то там есть небольшая тропинка, уходящая в поле, я заехал туда, примерно на 15–17 метров, вышел и некоторое время просто стоял рядом с машиной.

Было холодно, на земле лежал снег, но я ничего не чувствовал. Обошел машину, открыл дверцу. Раздел ее в машине, снял всю одежду, взял на руки, отнес, наверное, на сотню метров и положил на землю.

Вопрос: Вы задушили [Гибсон] обеими руками?

Ответ: Нет. Я ее не душил. Когда я начал… Я лежал на ней…

Вопрос: Понятно.

Ответ: Да, но она впилась мне в лицо, и я в панике… я просто оттолкнул ее вверх, попал под шею.

Вопрос: И вы толкали ее, пока она не перестала царапаться?

Ответ: Да. Потом я попытался сделать ей искусственное дыхание рот в рот, понимаете, но воздух входил и выходил – ничего не получилось.

Вопрос: Вы только один раз это сделали?

Ответ: Да.

Вопрос: Кто-нибудь заметил царапины?

Ответ: Когда я добрался до «Данкин Донатс», все, кто работал в ту ночь, заметили следы на моем лице. Одна девушка, ну, девушка, которую я знал, спросила:

– Что ты сделал, подрался с девушкой?

И я сказал:

– Нет, гонялся за оленем.

16.

Через три дня после убийства Гибсон Клара Нил ехала домой с работы поваром в городе Спенсерпорт и думала об Арте. В последнее время он часто стучал в окно ее спальни, и ей это было приятно. Обычно он упаковывал последний салат в два или три часа ночи и ехал на велосипеде прямо к ней домой. Лед, снег и мороз ему не мешали; Арт говорил, что климат в Рочестере мягче, чем на севере штата Нью-Йорк, где он вырос. Арт всегда срезал путь, ехал прямо через парки, переулки и пустые автостоянки, «через поле напрямик», как он говорил Кларе. Она никогда раньше не слышала этого выражения.

Какое-то время парочка наслаждалась обществом друг друга, потом Арт одалживал ее «Омни» и отправлялся на ночную охоту, рыбалку или за добычей на поля фермеров. Он был хорошим добытчиком, заправлял бак ее машины и приносил продукты, которые помогали держаться на плаву ей самой, сыновьям Роберту и Роско, а также всем остальным детям. Иногда он выезжал за город и высматривал новые места для свиданий. Несколько ночей назад он нашел уютное местечко, аллею влюбленных, расположенную так близко к озеру, что можно было слышать шум волн. Он сказал, что это место называется парк Дюран-Истман, и пообещал отвезти ее туда – отдохнуть на свежем воздухе. Она понимала, что это значит. Наслаждаться друг другом дома, когда дети смотрят телевизор за дверью спальни, не очень-то удобно.

В последнее время влюбленные продумывали детали своего плана по переезду в Западную Вирджинию сразу по окончании срока его условно-досрочного освобождения. Арт сказал ей, что это случится в марте, всего через четыре месяца[23]. Клара считала дни. Для нее их побег означал соединение двух желаний: жить с Артом и вернуться в дом детства. Снова и снова она говорила себе: «Я буду миссис Арт Шоукросс из округа Клей»!

Размышляя о будущем по дороге в город, она притормозила перед светофором на дороге Спенсерпорт – Брокпорт. Дорожное покрытие было мокрым, но у хэтчбека были хорошие тормоза, и Арт пообещал починить сломанный рычаг переключения передач. Внезапно Клара ощутила удар. Сзади в нее врезался пикап. Сама она не пострадала, чего нельзя было сказать о машине.

Эвакуатор увез маленький серо-голубой «Додж», и Клара на автобусе поехала в недорогое агентство по прокату автомобилей. Она выбрала серый четырехдверный «Шевроле Селебрити», побольше и побыстрее хэтчбека. Менеджер по прокату сказал, что им пользовалась оперативная группа полиции, показал электрические стеклоподъемники и номер управления полиции на приборной панели. Клара подумала, что Арт бы, наверное, посмеялся.

Часть одиннадцатая

Кольцо сжимается

…Из-за того, что в семье меня заставляли чувствовать себя дерьмом, я, каким бы симпатичным ни казался, смотрел в зеркало с разочарованием и досадой. Только из-за того, как некоторые женщины смотрели на меня, я понял, что стою чего-то большего, но если бы решать пришлось мне, я бы провел свою жизнь, прячась, словно чудовище.

Оскар Хиджуэлос, «Короли мамбо играют песни о любви»

1.

Двадцать девятого ноября 1989 года, через два дня после того, как в округе Уэйн обнаружили тело Элизабет Гибсон, представительный шеф полиции Гордон Эрлахер впервые публично объявил, что в городе орудует серийный убийца. В «Демократ-энд-Кроникл» уже на следующий день опубликовали статью под заголовком на первой странице: «СЕРИЯ УБИЙСТВ, ГОВОРЯТ КОПЫ: Погибли 13 женщин, 12 смертей могут быть связаны».

«Таймс-юнион» открыла свой репортаж фотографиями одиннадцати мертвых женщин чуть ниже заголовка на первой странице: «ЖЕРТВЫ ОДИНОКИ И УЯЗВИМЫ: Рочестерский серийный убийца охотится на неблагополучных женщин».

В двенадцатом прямоугольнике вместо фотографии стоял вопросительный знак и ниже подпись: «Неопознанный скелет найден 21 октября 1989 года». Почти вся первая полоса была посвящена этому делу, а на двух полных страницах внутри подробно излагались истории жизни и смерти жертв. Завершая подробный репортаж, на первой странице второго раздела появился пространный «Портрет серийного убийцы».

«Демократ-энд-Кроникл» продолжил тему новостей картинной галереей и историей под названием «Маргинальный образ жизни превращал женщин в легкую добычу». Далее говорилось:

У нее были проблемы.

Наркотики, психическое заболевание или просто безрассудство заставляли ее идти на риск, на который не пошло бы большинство женщин.

Она проводила много времени на улице в поисках наркотиков, клиентов или утешения.

Она имела неприятности с законом. Она была родом из неполной семьи или же сама в разводе. Она много переезжала и жила в неблагополучном районе. У нее не было ничего своего, за исключением, может быть, одного-двух детей – или даже шести.

Ее звали Ники, или Дотси, или Анна, или Розали, или Джеки, или Линда, или Пэтти, или Кимберли, или Фрэнсис, или Джун, или Лиз. У нее также было другое имя, но мы, возможно, никогда его не узнаем, потому что, когда ее нашли, она была просто обезглавленным скелетом…

В своей статье репортеры Диана Том и Лесли Сопко цитировали автора криминальных романов Энн Рул: «Они все чьи-то маленькие девочки. Они этого не заслуживают».

На следующий день команда «Таймс-юнион» в составе Кори Уильямса и Дэвида Барстоу поддала жару. Заголовок под логотипом с черной каймой «Нераскрытые убийства в Рочестере» гласил: «ПРОСТИТУТКИ РАЗГНЕВАНЫ И ВООРУЖЕНЫ: „Я чувствую, что у меня есть миссия – найти убийцу”».

В статье приводились слова шефа полиции Эрлахера о том, что он не удивлен таким настроем проституток. Разгневанная женщина под псевдонимом Стейси заявила: «Теперь у меня есть складной нож». Другая женщина высказала мнение, что убийца – «мужчина, которого девушка ограбила или заразила СПИДом. Я думаю, он пытается отомстить». Еще одна добавила, что бойфренд с пистолетом будет сопровождать ее каждую ночь, пока убийца не будет пойман.

2. Лейтенант Джеймс Боннелл

В тот декабрь окрестности Лейк– и Лайелл-авеню даже в три часа ночи выглядели так, словно на них проводят учения китайские пожарные. Проститутки говорили своим клиентам: «Не вздумай дурить. Тот коп позади нас – мой сутенер». У каждой шлюхи в сумочке лежали полицейские визитки. Сутенеры следили за своими женщинами, детективы-любители следили за клиентами, даже клиенты следили за клиентами. Соседи записывали номера машин. Мои ребята во всей этой суете старались оставаться незамеченными. Мы следили за проститутками, а парни из отдела по борьбе с насильственными преступлениями следили за нами. Меня это просто бесило. Вот мои люди следят за подозрительного вида клиентом, который только что подцепил проститутку, и отдел по борьбе с насильственными преступлениями останавливает нас, а затем говорит: «А, так вы из оперативного отдела? Ну простите».

В четверг я пришел на одно из совещаний нашего координатора по борьбе с преступностью и сказал:

– Это все чушь. Людям из отдела насильственных преступлений нечего делать в наблюдении. Вы, ребята, должно быть, ищете зацепки. Ну так не цепляйтесь к шлюхам. Это моя работа.

Оперативный отдел и отдел по борьбе с насильственными преступлениями – это сливки общества, так что получалось как бы противостояние примадонны против примадонн. Мы не хотели передавать им нашу информацию, а они не хотели ее обрабатывать. Я называю им подозреваемого, они говорят:

– Черт, Джим, он никак не наш парень.

Я говорю:

– Ладно, идите и потратьте пятнадцать часов, доказывая, что он не наш парень. Не сидите просто так и не говорите мне, что он не наш!

Так что трений хватало с избытком.

Мои парни воспринимали каждое новое убийство как оскорбление: «Этот парень смеется над нами. Он делает это напоказ!» Сначала расследование вели шесть человек, потом все подразделение, тридцать два человека командами по двое, а когда давление усилилось, нам пришлось разделить наши команды и брать арендованные автомобили и микроавтобусы, наши личные машины, машины соседей, фургоны, пикапы – все, кроме фургона с мороженым.

Зима выдалась холодная, и я знал, каково приходится моим людям. На инструктаже я сказал им так:

– Ребята, сегодня вечером у вас десятичасовая смена. Сочувствую вам, но так и должно быть. Я могу только постараться сделать так, чтобы вам было максимально комфортно. Выпейте пораньше чашечку кофе, наполните термос, делайте все, что потребуется, но, находясь в наблюдении, вы должны быть максимально внимательны и не отвлекаться. Когда перед тобой проститутка, когда ты смотришь на эту приманку, ты не можешь позволить себе упустить малейшую мелочь. В тот единственный раз, когда ты пропустишь машину или отлучишься в сортир, ты можешь прозевать того самого парня. Просто подумай, как ты будешь себя чувствовать, если у тебя под носом убьют женщину. Подумай о том, как ты будешь с этим жить.

Мы потратили сотни часов, работая над этим делом, и тот парень ни разу не изменил своей основной тактике, однако мы его не поймали. Мы знали, что он должен приехать в район между Лейк и Лайелл, чтобы выбрать жертву. Мы, вероятно, не раз останавливали его машину. Мы немного знали о нем из анкет и тех скудных улик, которыми располагали. Например, в деле Лиз Гибсон было указание на то, что он занимается анальным сексом, но не кончает, так что мы знали, что ищем не только убийцу, мы ищем подонка, содомита – как там вы их называете? – да, педераста. И нас тащат на шестой этаж на эти унылые сборища, и начальники говорят: «Вы учитесь, работаете, вас критикуют, почему же вы никак не поймаете этого сукина сына?»

Одна из причин – все слишком усложнилось. Шеф Эрлахер связался с экспертами по серийным убийствам в Сиэтле, и они посоветовали готовиться к длительной осаде. Вероятно, это был хороший совет с их точки зрения, но только не с нашей. В течение восьми или десяти лет в Сиэтле искали парня, убившего пятьдесят проституток, «убийцу с Грин-Ривер». Пятьдесят нераскрытых убийств! И это было не только в Сиэтле. Тридцать одна проститутка была убита в Майами с 86-го года и шестьдесят – в Канзас-Сити с 72-го. В Сан-Диего за четыре года убили сорок две, в Нью-Бедфорде, штат Массачусетс, – девять. Джон Дуглас, глава отдела поведенческих наук ФБР, сказал какому-то репортеру: «Они просто повсюду».

Так что наш заместитель шефа, Терренс Рикард, рассчитывал, что это надолго. Он раздобыл фосфоресцирующий луч, штуковину стоимостью тринадцать тысяч долларов под названием «Люма-лайт», очень полезную на месте преступления, и потрясающую новую технологию «Кодак» под названием «Эдикон» – компьютеризированный видеомагнитофон, который помогал нам следить за людьми на улице, преступниками и прочими. Рикард начал проводить видеозаписи брифингов, чтобы знакомить с ними весь отдел. Он отозвал ребят, находящихся в отпуске по нетрудоспособности, чтобы помочь с оформлением документов. Один парень даже отложил операцию ради такого дела. Мы создали компьютерную систему для проверки автомобильных прав, лицензий на рыбалку, охотничьих лицензий. Единственная проблема заключалась в том, что никто не знал, как пользоваться этими сраными компьютерами. Так что нам пришлось учиться. Отсюда и сложность – компьютеры, бумажная волокита, куча зацепок, работа за пределами человеческих возможностей.

Через некоторое время я начал замечать проблемы с боевым духом, особенно среди самых трудолюбивых детективов, таких парней, как Томми Джонс, начальник отдела по борьбе с насильственными преступлениями. Люди понимали, что никакая бумажная волокита проблему не решит, что нужно работать на улице и надеяться на то, что какой-нибудь новичок за рулем свернет за угол в четыре часа утра и наткнется на парня, совершающего убийство у него на глазах. Так вот и ловят серийных убийц. Понятно, что это понимание не особо вдохновляет.

3. Лейтенант Томас Джонс

Я относился ко всему этому так: людей убивают постоянно, а наша работа в отделе по борьбе с насильственными преступлениями заключается в том, чтобы найти убийцу. Этим мы и занимались весь год, двадцать четыре часа в сутки, установив абсолютный рекорд. Единственное, что отличало убийства проституток от прочих убийств, – это количество трупов. Чутье подсказывало: нужно навести шороху на улице, сформировать пару убойных команд, поставить перед ними цель и выпустить на охоту.

Но после того как шеф объявил во всеуслышание, что у нас появился серийный убийца, мы перешли в непривычный для себя режим. К делу привлекли слишком много людей. Начиная с Фрэнни Браун, направление расследования определялось шестым этажом, управленцами, а не работающими детективами. Мы только и слышали: «Надо сделать это» или «Надо сделать то». Вместо того чтобы быть на улице, работать своей головой, использовать собственное воображение, действовать так, как и полагается профессиональным следователям, импровизировать, полагаться на чутье и нюх, мы исполняли приказы. На шестом этаже творилось что-то невразумительное.

Наши графики менялись, команды распускались, методы пересматривались. Это отвлекало. Мы тонули в бумажной работе, а когда поднимали голову, шеф требовал все больше и больше. На одном из видеобрифингов он упомянул своего героя, детектива по прозвищу Траппер, и подчеркнул, что сильной стороной Траппера было внимание к деталям. Напомнил он и наставление Траппера, которое тот давал патрульным полицейским: «Если вы принесете мне медведя, я приготовлю медвежий суп. Сегодня медведь – это информация».

Теперь все – патрульные, регулировщики, кабинетные копы – приносили ему медведя: останавливали машины, допрашивали всех подряд, даже тех, у кого просто носки были разные, приносили крупинки сведений, заваливая нас информацией, обрабатывать которую никто не успевал. Я слышал, что в других местах была такая же проблема с серийными убийцами.

Однажды я увидел, как по коридору проезжает тележка с еще двумя компьютерами, и подумал: «Черт возьми, а дальше что будет?»

4. Лейтенант Джеймс Боннелл

Обнаженное тело выбросило на берег в Содус-Пойнт, в соседнем округе. Оказалось, женщина покончила с собой, спрыгнув с моста, и тело проплыло 160 километров по озеру Онтарио. Но сначала все подумали, что это Мария Уэлш. Какое-то время нас всех трясло.

Потом одна из наших команд засекла, как клиент подцепил девушку прямо у них на глазах. Бывший заключенный с большим криминальным досье. Я сам арестовал его много лет назад. Он насиловал своих жертв и оставлял их привязанными к дереву в лесу. Иногда он выдавал себя за полицейского под прикрытием. Ростом метр девяносто, мускулистый, с подходящим телосложением и бэкграундом. Охлаждайте шампанское снова!

Мы поговорили с проституткой, и она сказала, что парень не сделал ничего необычного. Мы ей не поверили. Многие женщины лгали нам, защищая своих клиентов. Мы установили наблюдение за этим засранцем. Вы не можете себе представить, как все волновались. Мы следили за его домом, за его машиной, следовали за ним на работу и с работы, не отходили ни на шаг. Но он был чист.

Несколько дней спустя я попал на встречу между Линдом Джонстоном, главой уголовного розыска, и заместителем шефа Рикардом. Я сказал:

– Вся эта работа с мелочами – чушь собачья. У нас ничего не получается. Давайте попробуем что-нибудь другое.

В этом не было ничего такого, чего бы я не говорил раз десять раньше.

Рикард смотрит на меня и говорит:

– Почему бы тебе не достать костюм из нафталина? Потому что следующие три или четыре недели ты будешь носить сразу две шляпы.

Оказалось, Томми Джонсу пришлось уехать во Флориду по семейным делам, а мне передали еще и отдел по насильственным преступлениям.

Меня это сильно пошатнуло. Никаких амбиций в этом направлении у меня не было, ни на что подобное я не рассчитывал. Мне такое решение казалось нелогичным. С другой стороны, а что было логичным в том декабре?

В общем, я немного поразмыслил и решился. Думаю, ну, теперь-то я кое-что поменяю. Главное – делать все осторожно и смотреть под ноги, чтобы не наступить кому-нибудь на больную мозоль.

В то утро, когда Томми ушел, я собрал основные материалы, накопившиеся в отделе криминалистики, и передал их следователям по насильственным преступлениям. Потом созвал совещание сотрудников и сказал:

– Никто из отдела по борьбе с насильственными преступлениями не будет вести никакого наблюдения. Это работа оперативников. Ваше дело – отработка версий. По каждой зацепке – ежедневный отчет мне на стол.

Я подумал, что это их займет и у них не будет времени вмешиваться в наблюдение.

Не прошло и нескольких дней, как один из детективов пришел ко мне с жалобой.

– Все эти дерьмовые зацепки никогда не дадут нам имени убийцы.

– Если у тебя нет идеи получше, иди и займись делом, – ответил я.

Шеф мои решения одобрил. Он был уверен, что мы поймаем убийцу. Эрлахер так и сказал одному мудиле из газеты: «Мы его возьмем!» Мы все чувствовали то же самое. Это могло случиться в любой день – или в любую ночь. Сукин сын должен был выехать на своем сером фургоне или голубом «Шеветте», чтобы сделать свое дело, мы были готовы и ждали.

Конечно, нам бы помогло, если бы мы знали, что он сидит за рулем моей старой полицейской машины без опознавательных знаков.

5. Артур Шоукросс (интервью с психиатром)

Вопрос: Было ли что-то необычное, что возбуждало вас сексуально?

Ответ: Необычное?

Вопрос: Да.

Ответ: Насколько я знаю, нет.

Вопрос: А как насчет трупов?

Ответ: Меня это не волнует.

Вопрос: Вас это возбуждает?

Ответ: Нет.

Вопрос: Мысли о сексуальной активности с мертвыми вас не возбуждали?

Ответ: Нет.

Вопрос: Вам нравилось видеть женщин, привязанных к деревьям [во Вьетнаме]?

Ответ: Ну а что я должен был делать? Позволять им безнаказанно разгуливать? У них оружие, они знают местность.

Вопрос: Я не критикую вас за это.

Ответ: Ясно.

Вопрос: Я спрашиваю, возбуждало ли вас это сексуально.

Ответ: Нет. Но вы хотите, чтобы я сказал «да».

Вопрос: Я хочу, чтобы вы сказали мне правду.

Ответ: Я и говорю вам – «нет».

Вопрос: Есть вопросы, которые вам не нравятся. Замечаете это?

6.

По мере приближения Рождества люди, окружавшие Арта Шоукросса, заметили улучшение в его настроении, особенно по отношению к жене Роуз. Он вообще всегда был щедрым человеком и навязывал подарки незнакомцам, но теперь, похоже, вознамерился стать настоящим Санта-Клаусом с Александер-стрит. Он отдал ящик своей одежды семье, потерявшей все во время пожара. Доставлял пакеты с продуктами одинокой и беспомощной подруге. Раздавал газеты, журналы, полупустые пачки сигарет, зажигалки и другие предметы, которые, по его словам, он находил в таких местах, как торговый центр «Мидтаун». Его соседка Силла Росслер поинтересовалась, где он раздобыл женский портсигар с размокшей пачкой сигарет «Уинстон».

Работая в одиночку по ночам в «Джи-энд-Джи фуд сервис», он готовил дополнительные порции салата с оливками, салата с макаронами и нарезанных овощей, заворачивал их в прозрачную пластиковую упаковку и отвозил на велосипеде друзьям по всему городу, в том числе 92-летней Ирэн Кейн в квартиру на Сент-Пол-стрит. Он отовсюду утаскивал суповые ложки, ножи для масла, чайные ложки, салфетки, тарелки, столовые сервизы и потом раздавал эту добычу с улыбкой и размахом Робин Гуда. Он крал картофель с фермерских полей и доставал подарки из ящиков для пожертвований Армии спасения. Он стрелял оленей, ловил форель и отдавал мясо проституткам в обмен на дружбу или услуги.

По прошествии двух лет он, казалось, все еще не остыл к Линде, дочери Клары Нил, и щедро одаривал их всех подарками, в том числе наличными для мальчиков и столовым серебром для Линды. За несколько недель до Рождества он подъехал к ее ветхому дому в пригороде Холли с вечнозеленым кустом, привязанным к крыше арендованного Кларой «Шевроле Селебрити».

– Вот ваша рождественская елка! – воскликнул он, открывая парадную дверь без стука, в своем обычном стиле. Линде это не понравилось. Ее парень уже пообещал ей настоящую рождественскую елку, а не какой-то бесформенный куст, который будто тащили через болото.

– Где ты это взял? – спросила она.

– Во дворе одной леди, – сказал он, и в его голосе прозвучала гордость. – Состриг прошлым вечером.

Линда знала, что означает «прошлым вечером» – где-то между тремя часами ночи, когда он закончил в «Джи-энд-Джи», и шестью утра, когда вернул машину ее матери, чтобы она могла отправиться в Спенсерпорт на работу в дом престарелых, где Линда тоже работала помощницей.

Арт сунул руку в карман и вытащил часы «Таймекс» с круглым циферблатом и черным ремешком.

– Это для тебя, детка, – сказал он.

Линда насторожилась. Слишком часто за его подачками следовали внезапные ласки или непристойные остроты типа «Пальчики оближешь». С ним она никогда не знала, в каком он настроении и когда в его зеленых глазах появится этот странный блеск. По мнению Линды, в нем было что-то сатанинское. Она и сама подворовывала по мелочам в магазине, а также не отказалась от полотенец и салфеток, которые он принес раньше, но за этим подарком последовала дюжина серебряных чайных ложек, дюжина суповых ложек и тридцать ножей для масла – причем все это необъяснимого происхождения. И теперь он повышал ставку. Она задавалась вопросом, что этот сумасшедший ублюдок ожидает в обмен на часы?

– Где ты это взял? – спросила она.

– Не твое дело, где я это взял, – ответил он.

Она облегченно вздохнула, когда он, наконец, уехал на серой машине ее матери.

7.

В опрятной маленькой квартире-студии на Александер-стрит Роуз с беспокойством выслушивала объяснения Арта. На это Рождество они наконец преподнесут его матери такой подарок, который наверняка привлечет ее внимание. Он напомнил Роуз, что не видел маму семнадцать лет, и хочет показать, как сильно по ней соскучился. Бетти Шоукросс отказалась приехать на их свадьбу и по-прежнему призывала сына держаться подальше от Уотертауна, но время от времени они разговаривали по телефону, и он, похоже, воспринимал отношения между ними спокойнее, чем прежде.

В центральном универмаге Роуз наблюдала за тем, как супруг разглядывает бижутерию, лампы, головные уборы, кухонную технику, радиоприемники. Наконец он выбрал часы…

– …но не просто часы, – объясняла она позже. – Это был набор из девяти вырезанных из дерева предметов, в том числе два подсвечника. На часах под прозрачной глазурью был изображен Христос на кресте. Мы внесли первоначальный взнос. Общая сумма составила шестьдесят долларов.

За три недели до Рождества подарок был отправлен в Уотертаун с пометкой «Не открывать до Рождества». Через несколько дней Донна, сестра Арта, позвонила по телефону и сообщила, что их мать назвала этот набор «мусором», «пустой тратой денег» и сказала, что ее сын «тронулся умом».

Роуз не знала, как утешить мужа. В отчаянии он ударил кулаком в стену и вышел из квартиры. Готовясь ко сну, она сказала себе: «Мне неприятно, что он ушел, но я бы не хотела иметь с ним дело сегодня вечером».

8. Джо Энн Ван Ностранд

Я вернулась на улицу – купить кое-что по мелочи и посмотреть, не появится ли парень в серо-голубом «Шеветте». Несколько вечеров я каталась с Ленни на его машине без опознавательных знаков, но мы то и дело натыкались на оперативников. Они просто бросались в глаза. В смысле, как можно не заметить, что большие красивые парни таскаются за мужчинами?

Клиент хотел отвезти меня домой, и копы проследили за нами до моей квартиры. Парень так разнервничался, что поехал не в ту сторону по улице с односторонним движением. Полицейский осветил нас фарами и принялся задавать вопросы. Я сказала:

– Эй, чувак, он просто подвез меня домой.

Допрос продолжался, и мне опять пришлось вмешаться.

– Послушай, никакой он не душитель. Я бы узнала. Я сама встречалась с этим сраным душителем.

Коп тут же встрепенулся.

– О, так вы Барбара?

– Да.

– Тогда извините.

Что ж, копы есть копы, и защитить нас они могли только так. А вообще дела шли очень плохо. Открываешь газету или включаешь телевизор, и там сообщают об еще одной пропавшей девушке. Все старались держаться вместе, и моей напарницей стала Дарлин Триппи. Она была не такая взбалмошная, как другие шлюхи, и гораздо приятнее многих в общении. Если уходила покурить, то говорила, когда вернется, и всегда приходила вовремя. На нее можно было положиться.

Я бы не назвала Дарлин откровенной, душу перед тобой она не открывала, но если ты ей нравилась, значит, нравилась по-настоящему, понимаешь, о чем я? Недурна собой, невысокого роста, с вьющимися волосами. На улицу пошла после того, как ее ребенок умер в кроватке и она подсела на кокаин. Ее квартира находилась недалеко от того места, где обычно работала я, и холодными ночами она пускала меня погреться. Ей нравилось работать между Джонс и Эмерсон, это такой темный уголок рядом с парком, напротив церкви. Место опасное, клиента и не разглядишь толком, но больше Дарлин никуда не ходила. Я ее предупреждала, говорила, что душитель может быть где-то рядом, что это кто-то, кого мы знаем. Спрашивала, как она будет спасаться, если он ее схватит.

Я рассказала ей о Митче – о машине, картошке в салоне, как он трахается – короче, обо всем. Все девочки знали о серо-голубой машине. Дарлин сказала мне, что оставила себе только постоянных клиентов. Еще сказала, что развлекалась с парнем, который принес ей мясо оленя. Я не обратила особого внимания на ее рассказ. Она не назвала его по имени.

Потом она пропала, и некоторое время я ее не видела. Я спросила у одного из ее приятелей-педиков, где Дарлин. Он ответил, что не знает. Соседка Дарлин сказала мне, что, когда ее видели в последний раз, она направлялась на Лайелл и выглядела немного подавленной, потому что парень бросил ее из-за того, что она потратила его деньги на кокаин. Соседка уже подала заявление в полицию о пропаже.

Дар пропала? У меня от этой мысли зашевелились волосы на жопе. Я была в шоке и, когда позвонила Ленни Борриелло, выпалила все так быстро, что ему пришлось меня осадить.

– Ты же не думаешь, что Дарлин у душителя? Она не настолько глупа, чтобы сесть в его машину. Она знает о нем столько же, сколько и я.

– Нет. Не волнуйся, – успокоил меня Ленни, но по его тону я поняла, что он и сам не очень-то уверен.

Я подумала, что если душитель схватил Дарлин, то схватит и меня тоже. Я пошла в церковь и попросила их помочь мне убраться с улицы. И знаете что? Они отправили меня в дом на полпути для шлюх Сестры Бенджамин. Я пробыла там пару дней, а потом перебралась в приют и позвонила святому Ленни Борриелло – он никогда не отказывал помочь парой баксов, – но эти суки из отдела по борьбе с насильственными преступлениями не передали ему мое сообщение.

Какое-то время я прожила без кокаина, и память мало-помалу стала возвращаться ко мне. Каждый день я вспоминала какие-то новые детали встречи с Митчем. Я не вспомнила, где он работал, но вспомнила, как он говорил, что готовит салаты в каком-то заведении с названием то ли на «К», то ли на «Б». По крайней мере оно рифмовалось с «Би». Я часами вспоминала и рифмовала буквы. Ленни дал мне десять баксов на какую-нибудь здоровую еду и сказал, чтобы я продолжала думать дальше.

9. Артур Шоукросс (рукописный отчет)

Номером 8 была Триппи. Подобрал ее на Дьюи-авеню, завел за какой-то склад. У меня не встал, и она начала меня оскорблять. Я велел ей заткнуться. Она назвала меня малышом, а потом заговорила таким детским голоском. Я задушил ее.

10. Лейтенант Джеймс Боннелл

Около полуночи я выехал с Тимом Хики, одним из наших лучших сержантов. До Рождества осталась неделя, операция продолжалась уже больше месяца, а проституток продолжали убивать. Мы с Тимом едем по Лайелл-авеню в машине без опознавательных знаков и впереди видим самую крутую проститутку в городе. Лед, снег, ветер – просто ужас, но Сисеро это не остановит. На наркоту она подсела крепко. Невысокого роста, хорошо сложенная, чуть выше полутора метров, в белых сапогах и белой куртке с меховым капюшоном.

Мы остановились; она заглянула в окно и говорит:

– Какого хера тебе надо?

Это у нее такое вежливое приветствие. Как обычно, она была под кайфом.

– Джун, – говорю я, – что ты делаешь на улице? Это же нелепо. Сейчас минус двенадцать.

– А мне насрать на холод. Мне работать надо.

Ее лицо было примерно в тридцати сантиметрах от меня.

– Какая сегодня работа вообще? – говорю я. – На улице нет никого.

– У меня есть пара приятелей, которые будут проезжать мимо, но сначала ты должен оказать мне услугу.

– Какую?

– Избавься вон от тех засранцев. – Я оглянулся и увидел машину из отдела по борьбе с насильственными преступлениями; они, должно быть, увязались за нашей с Тимом красной «Тойотой Камри». – Бизнес был бы не так плох, если бы не они. Весь этот сраный вечер мне портят.

Пока мы разговаривали, мимо по тротуару проходила пуэрториканская парочка, и парень сказал что-то насчет задницы Джун. Она повернулась и давай им отвечать: «Ах вы говноеды», – и все в таком духе.

Тим шепчет мне:

– Это, должно быть, самая отвратная сука на улице. Только послушай ее. Просто грязная шлюха.

– Да, она здесь королева, – говорю я. – Самая крутая, самая старшая, самая злобная.

Сисеро снова просовывает голову в окно, и я говорю:

– Слушай, Джун, я серьезно, тебе совсем не страшно? Этот парень убил немало девушек. Нам бы не хотелось, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

– Да пошел он в жопу! Мне это только на руку.

– В смысле?

– Нас здесь немного осталось, шесть или восемь, остальные боятся выходить. Поработала две минуты – получила сорок баксов. Предложение и спрос, лейтенант. Парни-то все на месте, а вот других шлюшек уже нет.

– Что ты собираешься делать? – спрашиваю я. – Сейчас час ночи, на улице тихо.

Она говорит:

– Да, уже поздно. Что-то я устала. Может, я пойду домой.

– Где ты сейчас живешь?

– Вон там, на Плимут-стрит. Примерно в двух кварталах.

– Тебя подвезти?

– Нет. Может быть, зацеплю кого-нибудь по дороге домой.

– Остерегайся убийцы, Джун.

– Да ну его на хер! – говорит она. – Пусть сам меня остерегается.

Проехав три квартала, замечаем, что парни преследуют нас по пятам. Мы притормозили, чтобы они увидели, кто мы такие. Они помахали мне и отъехали.

На следующее утро позвонили. Сисеро не вернулась домой. Мы проверили «Ред Хотс» и еще несколько мест. Никто не видел ее с тех пор, как она говорила с нами на улице. Я попытался вспомнить, что она говорила – что-то про своих постоянников? Соседки по комнате сказали, что она бы даже к машине не подошла, если бы не знала парня. Так что если она мертва, то убил ее кто-то, кто у всех на виду, кого все знают.

Я позвонил майору Джонстону и шефу и сказал им, что мы по уши в дерьме.

11. Артур Шоукросс (интервью с психиатром)

Следующей была Джун Сисеро… Она сама меня остановила. Была немного взвинченная. Села в машину, и мы выехали куда-то… не могу сейчас вспомнить, понимаете? Помню только, что шел снег и на дороге были снегоуборочные машины. Я подъехал к тому месту, к водопропускной трубе, вытолкнул ее из машины, и она перелетела через ограждение. А ту одежду, что оставалась в машине, бросил в ящик Армии спасения на углу Маниту и 104-й.

Потом, дня через два или три, вернулся туда и порезал ее. Вырезал вагину и прочее и ездил с этим, а потом тоже съел.

Вопрос: Вы были тогда за рулем?

Ответ: Да.

Вопрос: И это было, когда вы вернулись на то место несколько дней спустя?

Ответ: Все было замороженное.

Вопрос: Вы порезали ее где-то еще?

Ответ: Нет.

Вопрос: А чем вы ее порезали?

Ответ: У меня была пила.

Вопрос: Какого рода пила?

Ответ: Ножовка.

Вопрос: По какой-то причине в тот день у вас была с собой ножовка?

Ответ: Я купил ее в тот день утром. Это была такая… обычная штука с одним лезвием.

Вопрос: Для чего вы ее купили?

Ответ: Наверно, именно с этой целью. Не знаю.

Вопрос: Вы использовали эту пилу в других случаях? С кем-то еще?

Ответ: Вы не поняли, что я сказал? Я сказал, что пользовался складным ножом…

Вопрос: Да, я это помню.

Ответ: А пилой с другой девушкой. Всего два раза.

Вопрос: Не было ли другого случая, когда вы пользовались ножовкой?

Ответ: Почему вы пытаетесь вывести меня из себя?

Вопрос: Я просто задаю вам вопросы.

Ответ: Но вы уже знаете.

Вопрос: Ну, я знаю кое-что еще.

Ответ: Вы знаете все обо всем, и есть то, чего я сам не знаю, но вы пытаетесь меня сбить с толку! Я только одну порезал пилой, а другую ножом, и то после того, как они были мертвы уже два или три дня. Больше никого!

Вопрос: Вам не нравится, когда я сомневаюсь в ваших ответах?

Ответ: Нет. Но вы уже знаете факты и просто стараетесь меня разозлить.

Вопрос: Вы считаете, что я задавал вопросы, чтобы вас разозлить?

Ответ: Эти вопросы, да.

Вопрос: Только два этих вопроса?

Ответ: Я никого больше не резал и никого больше не распиливал. Если найдут еще кого-нибудь изрезанного или типа того, я ничего об этом не знаю.

Вопрос: Я собираюсь спросить вас о ножовке, которая была найдена в квартире.

Ответ: Да, у меня была ножовка.

Вопрос: Вы резали ею какое-нибудь мясо?

Ответ: Да. Мясо оленя.

Вопрос: Оленя?

Ответ: Да.

Вопрос: Но жертв никогда не резали?

Ответ: Вы… вы… я сейчас уйду отсюда! Я уже говорил вам, что порезал Сисеро…

Вопрос: Ага.

Ответ: …пилой. И Джун Стотт складным ножом, ее собственным. Больше никого.

Вопрос: Это правда?

Ответ: Да.

Вопрос: И вы говорите, что есть что-то, чего вы не помните, и что вы не видели отчетов?

Ответ: Я никого не резал ножовкой у себя дома. Резал только мясо оленя. У меня была половина туши, а другую половину я отдал Кларе и ее семье. У них там свои ножи и свои пилы, а мой нож висел прямо над раковиной на кухне, и ножовка лежала на холодильнике.

Вопрос: Хорошо. Значит, убийство Джун Сисеро, которое вы не помните…

Ответ: Видите? Вы снова по какой-то причине пытаетесь меня одурачить! Я не помню Триппи. Я знаю только, где я ее нашел, и немногое помню о Сисеро, только то, где я оставил ее несколько дней спустя.

Вопрос: Я не ошибся? Вы действительно помните убийство Джун Сисеро?

Ответ: Нет.

Вопрос: Значит, не помните?

Ответ: Помню только, где бросил ее через несколько дней. Теперь все?

Вопрос: Нет, есть еще один вопрос…

12. Джо Энн Ван Ностранд

Посреди ночи я вспомнила: Митч работал в заведении, название которого начиналось на «Джи». Мне не терпелось позвонить Ленни Борриелло. Он спросил, уверена ли я, и я сказала «да», и если вы, ребята, проявите немного терпения, я вспомню полное название. Потом Ленни сказал мне, что Сисеро исчезла.

– Черт! Я еду на автобусе в Детройт! – сказала я, но Ленни велел мне оставаться на месте – ему нужна была моя помощь.

Немного успокоившись, я попыталась составить список возможных вариантов из справочника. В Айрондеквойте была мясная лавка, название которой начиналось на «Джи», пара ресторанов, два или три других заведения в пригороде. Я вспомнила, как Митч сказал, что ездил на работу на велосипеде, так что вряд ли это место находилось за городом. Я перезвонила Ленни и сказала, что название это «Джи и…» и что-то там дальше, но ничего больше вспомнить не смогла.

На следующее утро он будит меня в приюте и говорит, что его девушка взяла телефонный справочник Рочестера и вычислила заведение. Должно быть, «Джи-энд-Джи», предприятие общественного питания на Ист-Мейн, недалеко от Гудман-стрит. Как только он сказал «Джи-энд-Джи», я сразу все вспомнила. Да, Митч говорил, что они готовят салаты и всякую всячину для ресторанов.

Ленни предложил мне встретиться с ним в отделе по борьбе с насильственными преступлениями в здании общественной безопасности – и как можно быстрее. Я взяла такси, но Ленни был занят, и мне пришлось немного подождать. Детективы крутились вокруг меня, как стая сраных гиен.

– Ты несешь херню, Барбара. Зачем ты втираешь Ленни всю эту чушь? Тебе просто нужны деньги на наркоту.

– Деньги на наркоту? – сказала я. – Вот тупые гондоны, я могу заработать на улице за десять минут больше, чем за неделю в этой вашей дыре. Ленни дает мне пять или десять баксов на еду или сигареты. Как думаете, сколько наркоты я могу купить на эту мелочь?

Другой парень в штатском сует мне под нос фотографию тела. Я смотрю и не узнаю девушку; она вся в пятнах и разрезана от грудины вниз.

– Видишь? Это Джун Стотт. Она даже не шлюха. Не тупи, это уже серьезное дерьмо. А ты водишь нас за нос, отвлекаешь от работы. И вообще, Ленни – единственный, кто тебе верит.

Что ж, это я уже знала. Ленни сам сказал мне: «Ребята думают, что ты меня используешь. Даже мой напарник Билли Барнс считает, что ты врешь». Чему тут удивляться? Несколько лет назад я познакомилась с Барнсом по делу о наркоте, и мы с ним поцапались.

И вот я все еще сижу на большой открытой площадке на четвертом этаже, тут подходит другой полицейский и спрашивает:

– Ты Барбара?

– Да.

Он окидывает меня оценивающим взглядом и говорит:

– Старовата. И как, еще зарабатываешь что-нибудь?

– Конечно.

– Сколько возьмешь за минет копу?

Ленни прогнал его и сказал мне, что парень ничего такого не имел в виду. Я промолчала, но про себя подумала, что копы есть копы. Этим все сказано.

Мы подъехали к «Джи-энд-Джи» и припарковались на другой стороне улицы. Оттуда вышел парень, немного похожий на Митча.

– Нет, Ленни, это не он, – сказала я. – Если я увижу этого мудака, то сразу узнаю. Это лицо я не забуду никогда.

Прошло часа четыре или пять, и Ленни говорит:

– Послушай, ждать бессмысленно. Я войду и спрошу.

Сижу, жду и замечаю компакт-вэн, похожий на тот, что был у Митча, на стоянке подержанных автомобилей по соседству. Синий хэтчбек, четырехдверный, сзади такие же стеклоочистители, идеальное сочетание. Я приглядываюсь повнимательнее. Да это же сраный «Додж Омни»! А я твердила копам, что у него «Шеветта».

Ленни вышел.

– Мы ошиблись.

Я говорю:

– Нет, не ошиблись. Если это не тот гребаный «Джи-энд-Джи», то какой-нибудь другой.

Ленни говорит, что потолковал с владельцем и бригадиром и дал им описание: пятьдесят-пятьдесят пять лет, рост от пяти до восьми – пяти десяти, коренастого телосложения, седые волосы, светлая кожа, зовут Митч. Он сказал, что они были готовы сотрудничать, но не смогли опознать этого парня. Обещали спросить у других работников и вернуться.

И тут мне пришла в голову новая идея. Говорю:

– Почему бы тебе не дать мне микрофон? Митч начнет приставать ко мне, и ты сможешь надрать ему задницу.

– Нет, – говорит Ленни. – Это подстава.

Вернувшись в отдел по расследованию насильственных преступлений, я просмотрела сто восемьдесят фотографий, но так и не нашла Митча. Ленни отвел меня к одному из техников, и мы составили композитный портрет из набора. Оказалось, я все тогда указала правильно, кроме носа. Фоторобот разослали всем полицейским в городе. И они все еще не могли найти этого парня.

13.

В эти праздничные дни в полицейском управлении Рочестера на Норт-Плимут-авеню царило отнюдь не праздничное настроение. Не лучшим оно было и в темной вселенной Лейк– и Лайелл-авеню, которая находилась в нескольких кварталах от управления. Отчаявшиеся граждане начали критиковать полицию и искать решение где-нибудь еще.

– Я все прекрасно понимал, – сказал позже шеф полиции Гордон Эрлахер. – Убийства следовали едва ли не одно за другим, они были похожи, над проблемой работало много людей, но у нас ничего не выходило. Люди спрашивали: «А что бы вы делали, если бы жертвами были домохозяйки, а не проститутки?» Я сам задавал себе этот вопрос и уже не помнил, когда нормально спал.

Немало разозлили полицию и служители Объединенной церкви, обратившиеся к убийце с просьбой «прекратить убивать женщин, а вместо этого прийти и поговорить с нами». Пресса подыграла им, журналисты печатных изданий принялись вносить свои предложения и устремились к этой обледеневшей зоне боевых действий в парках и ботинках. Тележурналисты подбирали яркие фразы, выстреливая вопросами, а изо рта у них вырывались клубы пара.

Редакторы газет требовали ежедневные репортажи об охоте на убийцу, и заголовок следовал за заголовком: «У меня все еще есть надежда, что она жива»; «Поиски признания и секса»; «Там может быть больше тел, чем они думают»; «Я просто хочу одно свидание за двадцать долларов, а потом ухожу домой».

Эрлахер славился раскатистым голосом и ослепительной улыбкой, но заместитель шефа Терренс Рикард был полевым генералом, отвечавшим за розыск, и прямо-таки воплощал деловитость. Дотошный заместитель опасался, что слишком широкое освещение может спугнуть убийцу и заставит изменить методы или вообще переместит театр военных действий, что приведет к срыву расследования. Пресса сочла такое его отношение произволом, и завязалось противостояние.

Опытные расследователи, такие как Кори Уильямс из «Таймс-юнион», Стив Миллс и Лесли Сопко из «Демократ-энд-Кроникл», начали искать собственные ответы. После появления их статей Рикард запретил представителям СМИ находиться в руководящем центре на шестом этаже здания общественной безопасности. Газеты ответили на это статьями, в которых говорилось, что имидж Рочестера запятнан некомпетентностью полиции: «Шум из-за убийств вредит торговцам»; «Соседи спрашивают: почему здесь?».

За неделю до Рождества газета «Таймс-юнион» опубликовала на первой полосе статью, содержавшую намек на должностное правонарушение. Под ежедневным логотипом с черной каймой «Нераскрытые убийства в Рочестере» газета поставила вопрос: «Не слишком ли поздно полиция предупредила проституток?»

Читателям напомнили, что полиция начала расследование связей между убийствами годом ранее, но не проинформировала общественность. Газета цитировала разгневанную мать одной из жертв: «Я думаю, они должны были что-то сказать. Это ведь мой ребенок лежит на том кладбище». Близкий родственник другой проститутки сказал: «Если бы они знали, с чем им приходится сталкиваться, если бы они знали, что в городе орудует убийца, возможно, у них был бы шанс». Приводились и слова Виолы Браун, матери убитой Фрэнсис, о том, что она узнала больше об убийствах из средств массовой информации, чем от полиции. «Девушки на улице, – сказала она, – вряд ли полностью понимают, что происходит».

Полицейские тоже высказывались – разумеется, в свою защиту, но статьи вызвали раздражение у их высокого начальства. В очередном видеообращении к сотрудникам Терренс Рикард предупредил своих людей: «Ожидайте большего внимания средств массовой информации. Они будут наблюдать за вами и за тем, как вы проводите расследование. Им нужна журналистская премия, а нам нужен арест. Перехватите их, если они будут вам мешать».

Он сообщил также, что в Рочестер направляются представители национальных средств массовой информации. «Обращайтесь с ними уважительно, но твердо, – советовал этот поборник строгости. – Не позволяйте им подавлять вас или мешать вашей работе».

Первыми прибыли репортеры из нью-йоркских «Дейли ньюс» и «Нью-Йорк таймс», за ними последовали корреспонденты новостных журналов и телевизионщики «Си-эн-эн», «Крайм уотч тунайт», «Инсайд эдишн» и других таблоидов. Район между Лейк– и Лайелл-авеню напоминал съезд журналистов на свежем воздухе. Проститутки охрипли раздавать интервью. Режиссер телевизионных новостей каждую ночь объезжал район, разговаривая с уличными женщинами из своей машины. После того как на него несколько раз заявляли в полицию как на подозрительную личность, один из детективов составил служебную записку: «Я сыт этим парнем по горло».

В «Тексас Ред Хотс» вели разговоры о «постоянных рубриках», «времени исполнения», «двух кадрах», «ракурсах съемки» и «отслеживании событий». Репортеры и проститутки потягивали кофе и обменивались шутками: «Только что Рикард признался…», «Наш счет к перерыву: киллер – 16, копы – 0».

Проведя в городе несколько безумных дней, гости подготовили нужное количество статей и видеокассет, а затем вернулись домой. Окрестности Лейк– и Лайелл-авеню снова притихли. Продрогшим с мороза полицейским ничего не оставалось, как топтаться на своих постах. В последнее время следить за проститутками становилось все труднее. Их ночная клиентура переместилась на боковые улочки, где предприимчивые дамы в длинных панталонах и куртках из искусственного меха устраивали встречи за пятьдесят долларов. С каждым вечером соотношение клиентов и женщин увеличивалось в пользу первых. Исчезновение Сисеро окончательно убедило всех, кроме немногих отчаянных девушек, что их бизнес смертельно опасен.

С приближением Рождества деньги на улице иссякли. Сутенеры искали новые способы мошенничества, а некоторые даже устраивались на обычную работу. Как часто бывает, больше всего пострадали невинные. Многие из погибших или пропавших без вести проституток содержали детей, престарелых родителей и других иждивенцев. Подразделение департамента полиции по оказанию помощи пострадавшим провело групповые консультации для выживших и получило в ответ мрачную статистику.

– У проституток нет сберегательных счетов или страховки жизни, – сказал Терренсу Рикарду один из консультантов. – Эти семьи по-настоящему бедны. Все, о чем они могут говорить, это о том, каким будет это Рождество для детей. Может ли департамент выделить немного денег?

– Только неофициально, – ответил заместитель начальника департамента. Со своей обычной энергичной деловитостью он объявил сбор и собрал несколько тысяч долларов – сумму, которая была сопоставима с результатами фонда Ганнетта «Протяни руку помощи» и других благотворительных организаций. Полицейские машины подъезжали к штаб-квартире с багажниками и задними сиденьями, доверху набитыми игрушками и другими подарками. Недавно осиротевших детей забирали из домов их убитых матерей и вывозили на пикники. Других забирали на время каникул.

– И все же для нас это была не самая большая проблема, – вспоминал позже Рикард. – Эксперты в один голос утверждали, что на Рождество число серийных убийств возрастает. Я не был уверен, что мы будем готовы к такому варианту. Два или три месяца ребята работали на пределе, выезжая в свои выходные дни. Я гнал их домой, а они тайком возвращались. Моя жена позвонила мне по поводу рождественской вечеринки у соседей, и я сказал, что мы не сможем пойти. Она спросила: «Как ты можешь знать, что найдешь тело именно в этот день?» Я сказал, что это не имеет значения. Если мы найдем тело, я буду работать. Она сказала: «Дерьмовое тогда будет Рождество». Это ее первая жалоба за восемь лет брака. И она была права: Рождество действительно было дерьмовое. Некоторые из нас едва держались на ногах. Линд Джонстон, начальник нашего уголовного розыска, выпивал до семнадцати чашек кофе в день и еще жаловался, что не может заснуть. Он принял это дело близко к сердцу. Как и все мы. Каждое исчезновение женщины воспринималось как личное оскорбление. Я услышал, что Линд собирается пойти домой, только чтобы принять душ и переодеться. За несколько дней до Рождества я спросил, купил ли он подарки. Он сказал, что его маленький сынишка хочет черепашку-ниндзя, но он поторопился и купил не ту. Я обменял ее на черепашку-ниндзя, которую мы купили для детей проституток, и сказал Линду: «Даю тебе трехдневный отпуск. Отключи телефон. Ни на что не реагируй. Номера твоей машины в природе не существует. И не бери чертов пейджер!» На следующее утро я пришел на работу в три часа. Он уже сидел там.

14.

Самая уважаемая проститутка Рочестера, Джо Энн Ван Ностранд, переехала из приюта в отель для наркоманов и в конце концов поселилась у подруги. Она принимала кокаин уже в двадцать пятый или двадцать шестой раз и отказывалась отвечать на телефонные звонки кого бы то ни было, кроме следователя Ленни Борриелло.

По его просьбе она согласилась выйти из подполья, чтобы помочь найти «Митча». Ленни пригласил ее на ужин и обсудил стратегию. Она была тронута тем, как он представил ее друзьям-полицейским за другим столиком. Она не привыкла, чтобы с ней обращались как с леди.

В канун Рождества они изучали проезжающие машины. Девушка Ленни выбрала для нее недорогой набор косметики, а Ван Ностранд ответила взаимностью – книгой «Шутки клиентов».

Они высматривали «Омни» до полуночи, после чего прекратили попытки.

В ресторане «Маркс Тексас Ред Хотс» вывеска рядом с кассовым аппаратом извещала клиентов о розыгрыше призов. Он был бесплатный, участники просто вводили свои имена и адреса.

Убийца наносил ущерб ресторанному бизнесу, и менеджер был рад сотрудничать с полицией в этом новейшем методе сбора имен. Наградой стал тридцатидюймовый телевизор. Раз в день квитанции собирались, эта информация вводилась в «Эдикон» и другие компьютерные системы полиции. Люди на улице не знали, что розыгрыш был уловкой.

Не подчиняясь приказам начальства, Линд Джонстон бродил по обледенелым улицам и думал, как было бы удобно, если бы он заметил убийцу в канун Рождества. При этом он обдумывал последнее предложение оперативной группы. Джим Боннелл и его люди хотели использовать женщину-офицера в качестве приманки.

Джонстону эта идея казалась нереалистичной. Какую поддержку смогут оказать девушке другие подразделения? Преступник подбирал своих жертв на улице и убивал тихо, не встречая сопротивления. Некоторые детективы предполагали, что он использовал электрошокер, газовый баллончик или хлороформ. Как еще он мог справиться с таким трудным противником, как Сисеро? Или он использовал быстродействующий, не поддающийся обнаружению яд? А как он заманивал их в свою машину? Показывал жетон? Может, убийца – полицейский? Джонстон содрогнулся при этой мысли.

Получат ли он когда-нибудь ответы на свои вопросы? Проезжая под темными кронами деревьев, он спрашивал себя: «Чем сейчас занимается этот парень?» Он испортил Рождество всем остальным. Что он сам делает в эти праздничные дни?

15. Линда Нил

У этого мерзавца Арта хватило наглости заявиться на мой рождественский ужин в маминой «Селебрити». Я думала, почему этот говнюк не оставит нас в покое? Что тебе нужно, чокнутый? Помучить моих мальчиков? Подкараулить меня наверху?

Он подарил мне пятидолларовую купюру, а моим мальчикам по три доллара каждому, а потом сидел и пялился на мою грудь. Я подумала про себя: «Это и есть твой рождественский настрой?» В его темных глазах читалась подлость. Зеленые, голубые, я так и не поняла, какого они цвета, но только не карие.

Мало того что он приехал к моему дому на машине моей мамы, так он еще и притащил свою жену Роуз! И пакистанцев, тех, что работали в «Данкин Донатс». Моей маме пришлось приехать из города вместе с моим братом Робертом.

Все сидели и разговаривали, как старые друзья, в то время как Арт пристально разглядывал женщин. Мама так обрадовалась ножам для стейка, которые он подарил ей на Рождество, – я знала, откуда они взялись. Я представляла, о чем он думает: «Я женат на вот этой, я сплю вот с той, и скоро я буду спать с той, что моложе их обеих». То есть со мной. Я терпеть не могу, когда на меня так смотрят, поэтому встала и вышла в другую комнату.

Как раз перед тем, как все разошлись, мама прошептала мне:

– Ты знаешь, Арт подарил мне на Рождество больше подарков, чем своей жене!

Я подумала: «Еще бы! И все эти синяки в придачу!» Подумала, но ничего не сказала. Я люблю маму. Пусть мечтает дальше.

На следующее утро после Рождества моя машина не завелась, и я позвонила маме около четырех часов утра, попросила заехать за мной по дороге на работу в дом престарелых «Веджвуд». Она говорит:

– Заеду, как только Арт вернется. Машина у него.

Когда они подъехали около половины шестого, он был за рулем. Это вывело меня из себя. Я подумала: «Почему этот засранец всегда в машине моей мамы?»

Я забралась на заднее сиденье и увидела следы, похожие на кровь. Я спросила, что это, и он сказал, что убил оленя. Мы едва успели отъехать, и я почувствовала, как его рука скользит за сиденье, пытаясь схватить меня за ногу. Я отодвинулась за пределы досягаемости.

Он начал вести себя как-то странно, корчить рожи. Облизывал языком леденец сверху донизу, а потом бросал на мою маму похотливые взгляды. Потом поворачивает голову и говорит:

– Ты могла бы сесть впереди с нами.

Я говорю:

– Нет, мне и здесь хорошо. Быстрее! Мы опоздаем.

Пока мы ехали по шоссе 31, он продолжал поднимать и опускать стекла с помощью кнопок. Наверно, ничего подобного не было до того, как он попал в тюрьму. Потом начал быстро обгонять машины. Дорога была слякотная, скользкая, с обеих сторон сугробами лежал снег. Я никогда раньше не видела, чтобы он так вел машину.

У Салмон-Крик Арт сбавил скорость. Я только позже узнала о спрятанном там теле. Он указал в сторону Колби-роуд и сказал:

– Я был там всю ночь. Видел большое поле с оленями.

Я не знала, что там, наверху, тоже была мертвая девушка.

Он высадил нас у дома престарелых «Веджвуд» и говорит:

– Я поеду к тебе домой спать. Вернусь за вами вместе с Билли.

Мой сын был болен, у него были высокая температура и острый фарингит. Я ни в коем случае не хотела, чтобы он оставался наедине с Артом, поэтому сказала:

– Привези Роберта и Дэвида.

Он привез моих сыновей в половине двенадцатого, и они рассказали мне, что Арт рылся в ящиках моего комода. Сказали, что никогда не видели, чтобы он вел себя так странно. Вернувшись домой, я не нашла свои джинсы «Лиз Вэр» седьмого размера, которые повесила на спинку стула в спальне. Они исчезли! Как вам такое? После того как я не позволила ему себя потрогать, он украл мои джинсы, чтобы трогать их? Ах ты гаденыш! Тебе самое место в зоопарке. Но я все равно ничего не сказала маме.

В последний день 1989 года я позвонила ей, и трубку снял Арт. Я спрашиваю:

– Где моя мама?

Он говорит:

– Она здесь. Ты не хочешь поговорить со мной?

– Нет. Я хочу поговорить со своей мамой.

– Ты дома? Что ты делаешь?

– Ничего.

– Можно мне приехать?

– Нет! Я иду в прачечную.

Он начал чмокать губами, изображая поцелуи, а я все думала, как моя мама может терпеть этого мудилу?

Я увидела их обоих некоторое время спустя и заметила три параллельные царапины рядом с его правым глазом и еще три на правой стороне шеи. Он сказал, что поцарапался, когда гнался за оленем.

16.

Сразу после полудня в тот же канун Нового года охранник парка Нортгемптон, где двадцать один месяц назад в ручье Салмон-Крик было найдено тело Дороти «Дотси» Блэкберн, заметил темное пятно в сугробе на границе территории. Он остановил свою машину на съезде со Суиден-Уокер-роуд и вытащил из снега пару джинсов, покрытых коркой льда. В их переднем кармане лежала регистрационная карточка о рождении, выданная в Южной Каролине в 1970 году, на имя Фелиция Стивенс, карточка социального страхования на то же имя и удостоверение личности с именем Лилиан Стивенс и местным адресом. Когда охранник вернулся к машине, его перехватил полицейский штата, который и передал информацию по рации в свой штаб.

Для полиции находка этого охранника стала событием. Владелица джинсов, по-видимому, соответствовала профилю жертвы; большинство молодых проституток имели при себе свидетельства о рождении или карточки социального страхования, подтверждающие личность и возраст. Если поблизости находилось еще одно тело, это наводило на мысль, что убийца вернулся на место, где уже избавлялся от тела. Это также наводило на мысль, что он снова играет в игры с законом.

Сотрудники полиции штата вызвали подкрепление, чтобы прочесать район. Служба шерифа округа Монро предоставила помощников шерифа и служебную собаку для осмотра трупа. Подразделения полиции Рочестера примчались на место происшествия с включенными сиренами. Вертолет пролетел над районом и проверил близлежащий карьер. Вспышки телекамер и прожекторов освещали участки кустарника и леса еще долго после наступления темноты.

Вернувшись в город, следователи из полицейского управления Рочестера навестили женщину по имени Лилиан Стивенс. Она сказала, что Фелиция – ее дочь и она не видела ее уже две или три недели.

– Я не имею к ней никакого отношения, – объяснила женщина, – потому что она употребляет наркотики и занимается проституцией. Я сама воспитываю ее двоих детей.

Миссис Стивенс сообщила, что ее дочь иногда оставалась с 24-летним уборщиком.

Бойфренд сообщил полиции, что в последний раз видел Фелицию днем 26 декабря, когда сажал ее в такси на перекрестке Дженеси и Фрост. Расставание было напряженным. Они провели Рождество, ругаясь из-за ее пристрастия к кокаину, проституции и некоторых имен, которые он нашел в ее карманах: «Тайрон», «Мелвин», «Маршалл». Всего два месяца назад они поссорились по той же причине, и она предъявила обвинения в нападении, которые позже сняла. На вопрос, почему он не сообщил о ее исчезновении, он объяснил, что Фелиция иногда уходила на неделю или десять дней, обычно после ссор, но всегда возвращалась.

Он описал ее как невысокую девушку ростом метр шестьдесят пять, весом около 52 килограммов, с черными волосами, смуглой кожей и темно-карими глазами. Была ли она одета в темные джинсы?

– Да, – сказал он. – У нее две пары таких.

Ее обычный наряд для холодной погоды состоял из джинсов, любимой белой толстовки с надписью «Сторонница двухпартийной системы», коричневой вельветовой куртки, спортивных носков, черной вязаной лыжной шапочки и золотистого шарфа. На каждой руке у нее были серебряные и золотые кольца. А когда выпал глубокий снег, она надела серые сапоги.

По радио поступил отчет с места поисков к западу от Рочестера. Какой-то любитель походов нашел серый ботинок примерно в тридцати метрах от брюк. Чуть дальше к северу обнаружился еще один ботинок. Все были уверены, что последняя жертва лежит где-то под снегом.

17. Отчеты о происшествиях

№ С 90-004-90-007, полиция штата Нью-Йорк

…Мистер Шоукросс объяснил, что ехал по Плимут-авеню на Мэйн-стрит примерно в 2:00, в среду или четверг после Рождества. Он сказал, что его остановили за проезд на красный свет на перекрестке Мэйн и Плимут. Окно с правой стороны было опущено примерно наполовину. Он сказал, что находился за рулем серой «Селебрити». По его словам, чернокожая женщина подбежала к его автомобилю со стороны пассажира, просунула голову в окно, и он поднял автоматическое стекло, зажав ей горло. Он сказал, что схватил ее обеими руки и душил, пока она кричала об изнасиловании. Далее он рассказал, что опустил стекло, схватил ее за волосы и затащил в машину. Задушив ее, он выехал на скоростную автомагистраль и приехал в парк Нортгемптон, где выбросил тело…

18. Клара Нил

В канун Нового года мы все собирались устроить вечеринку в квартире бабушки Ирэн Кейн на Сент-Пол-стрит. Каждый раз, когда Арт появлялся там, приходили пожилые подруги этой бабушки. Он обычно выполнял их поручения, чинил вещи, дарил им подарки. У одной женщины был паралич ног, и он все пытался взять ее на рыбалку, чтобы бедняжка погрелась на солнышке. Сказал, что отвезет ее вместе с инвалидным креслом прямо к воде. Он бы так и сделал.

За день до вечеринки он спросил меня по телефону, что я хочу выпить. Я сказала:

– Хочу бутылку виноградного вина «Конкорд». Только хорошего, а не это дешевое дерьмо.

Он сказал:

– Да, никакого дешевого.

В полночь мы с Артом, бабушкой Ирэн, Роуз и парой друзей смотрели фейерверк над рекой Дженеси. Вы бы видели бабушку – она сидела и пила шампанское. Да!

Арт выпил всего пару рюмок, потому что хмелел даже от одной бутылки пива. Роуз пила водку. Что касается меня, то я выпила целую бутылку виноградного вина «Конкорд»! Не знаю, зачем мне нужно было так много пить, может быть, дело в женской интуиции.

Когда наступило время уходить, Арт сказал:

– Ты пьяна. Давай я отвезу тебя домой, а обратно поеду на своем велосипеде.

Я сказала, что доеду домой сама, и он сказал:

– Как только вернешься, набери мой номер! Я буду ждать с телефоном в руке. Хочу знать, что ты добралась домой целой и невредимой. Если нет, приду тебя искать.

Просто чтобы позлить его, я сказала:

– Знаешь что, Арт, я, пожалуй, загляну в какой-нибудь ночной клуб. Хочу напиться по-настоящему.

А он и говорит:

– Только попробуй это сделать, я завтра же положу тебя на колени и отшлепаю.

– Да ладно?

Итак, Арт ушел с Роуз, а я поехала домой неспешно и осторожно. Он поднял трубку после первого же гудка. В его голосе звучало такое облегчение. Теперь это звучит так, будто мы «любовники» или что? Скажу прямо: на мой взгляд, мы с ним были вместе навсегда.

Часть двенадцатая

Рандеву

1.

В девять утра в день Нового 1990 года представители шести правоохранительных органов собрались в парке Нортгемптон, чтобы найти последние останки Фелиции Стивенс. В это время года земля промерзла даже в самых сырых местах, поэтому поисковики шли по болотам ровным строем, «через поле напрямик», как сказал бы Артур Шоукросс. Несмотря на порывы пронизывающего ветра с озера Онтарио, патрульные, полицейские Рочестера, помощники шерифа, охранники парка, служащие из окрестных городов и деревень были объединены духом товарищества. Их первоочередной задачей было найти тело и поймать убийцу. Вторая задача, по большей части невысказанная, заключалась в том, чтобы получить признание за помощь в раскрытии самого страшного дела о серийных убийствах в истории штата Нью-Йорк. В этой спешной, лихорадочной активности не было и намека на то, что порядок приоритетов вскоре изменится на противоположный.

Незадолго до полудня розыскная собака, которую привезли с собой полицейские штата, обнюхала сугроб на грунтовой дороге к ручью, у которого почти два года назад было найдено тело Дороти Блэкберн. Вскоре во взлетающих из-под ее лап снежных фонтанчиках замелькали сначала розовые, а потом красные снежинки. Показались кости и кусочки плоти. Собака наткнулась на расчлененную тушу оленя.

На следующее утро, во вторник 2 января, через сорок восемь часов после обнаружения черных джинсов Фелиции Стивенс, полиция штата возобновила поиски с воздуха. С агентами Бюро уголовных расследований на борту в качестве наблюдателей пилоты вертолетов пролетели над пригородами Хэмлин, Кларксон, Грис, Парма, Свиден, Огден, Спенсерпорт и Брокпорт – все эти населенные пункты находились в нескольких минутах езды от парка Нортгемптон.

Чарльз Милителло, тот самый следователь Бюро, который предупредил братьев Бронья о работающем у них детоубийце, понял, что он не годен для назначения в воздушно-десантные войска. Как только небольшой вертолет кренился и качался в неспокойном зимнем воздухе, 48-летнему детективу становилось дурно.

– Я больше не вынесу этот ба-бум-ба-бум-ба-бум, – сказал Милителло пилоту, когда полицейский вертолет прогрохотал над шоссе 104 недалеко от загородного клуба «Риджмонт». Он потянулся за пакетом, но карман на спинке сиденья был пуст.

– Эй, посади эту пташку или я здесь все тебе перепачкаю!

После аварийной посадки в поле поисковики направились на север, навстречу порывистым ветрам с озера Онтарио, и вскоре оказались в полной темноте.

Пилоту пришлось вернуться в аэропорт округа Рочестер-Монро.

К вечеру вторника как наземные, так и воздушные поиски были прекращены.

2. Клара Нил

В среду я спала у себя дома на Моррилл-стрит, когда в четыре часа ночи Арт разбудил меня знакомым стуком в окно спальни. Как же я ему обрадовалась! В скором времени нам предстояло покинуть Рочестер и начать новую жизнь. Он поставил свой велосипед, я открыла дверь, а потом мы просто лежали в моей постели – я в ночной рубашке, он в своей одежде. У меня после того случая на дороге, когда парень врезался сзади в мой маленький серо-голубой «Омни», все еще немного побаливала спина.

Как пришло время собираться на работу, Арт сказал:

– Я воспользуюсь сегодня машиной.

В последнее время он часто ее брал, и я нисколько не возражала. Обычно он отвозил меня на работу в дом престарелых «Веджвуд» в Спенсерпорте, примерно в пятнадцати километрах к западу от города, а потом возвращался в город по своим делам. Я начинала в шесть утра, помогала готовить обед и мыть посуду, а в час дня он приезжал и забирал меня.

Этим утром он принес три пластиковых стаканчика с салатом из зеленых оливок от «Джи-энд-Джи», именно такой, какой я люблю: оливки, сельдерей, лук, пепперони, масло, немного соли и перца, глутамат натрия. Когда он подвез меня до работы, то отдал две чашки мне, а одну оставил себе. Мы оба сидели на диете, и он знал, как важен каждый пенни, когда нужно накормить кучу ртов. Он всегда был очень внимателен к таким вещам.

3.

Через несколько часов после того, как Артур Шоукросс подбросил подругу на работу, старший следователь Бюро уголовных расследований Джон Маккэффри попросил коллегу провести еще один день в полицейском вертолете штата.

– Только без меня, Джон, – сказал Чарльз Милителло.

– Послушай, капитан хочет, чтобы мы летали, пока не найдем тело.

– А ты хочешь, чтобы меня стошнило прямо на приборную панель?

Все в офисе испытывали глубокое уважение к долговязому Маккэффри и обычно воспринимали его предложения как приказы. Когда-то он был самым молодым полицейским в Нью-Йорке, но теперь уже тринадцатый год служил следователем Бюро. Он также возил Марио Куомо всякий раз, когда губернатор приезжал в город. На должности детектива у Маккэффри был большой опыт раскрытия сложных преступлений.

Милителло покрутил во рту зубочистку.

– Ну, раз должен, значит, полечу. Но почему ты не можешь прислать кого-нибудь, кому это нравится? Почему не Деннис? Как насчет Хупи? – Он перебрал едва ли не всех, а когда закончил, Маккэффри улыбнулся.

– Ладно, забей, Чарли. Я полечу.

– Ты полетишь?

– Да.

– Нет, нет. – Милителло покачал головой. – Если ты хочешь, чтобы я полетел, то я полечу.

Так спор продолжался в обратном порядке, пока Маккэффри не надел теплую куртку.

Милителло внимательно посмотрел на своего коллегу. Раздражения он в его глазах не увидел.

4. Старший следователь Джон Маккэффри

По правде говоря, я умирал от желания заняться этим делом. Бюро уголовных расследований – солидная организация, и мы хотели арестовать серийного убийцу. Но полиция Рочестера держалась настороже. Мы послали следователя на помощь, но они не дали ему почти никакой информации. Это означало что-то вроде: «Спасибо, но это наше дело».

Наш полковник из Олбани пытался растопить этот лед, но и ему они не доверились. Таким образом, на самом высоком уровне существовала своего рода неписаная, непризнанная конкуренция. Забавно то, что я был близок со многими парнями из полиции, включая Джимми Боннелла и ребят из криминалистического отдела, и они держали меня в курсе каждый день. Так обстоит дело с наемными работниками. Когда предстоит много работы, у нас нет времени на политику.

Как раз перед отъездом в аэропорт появился мой друг Том Джеймисон, агент по недвижимости. Он был охотником и хорошо знал местность.

– Слушай, полетели со мной, Том, – предложил я. – Лишняя пара глаз не помешает.

В 10.30 мы вчетвером вылетели на вертолете 1H11: пилоты Марк Вадопян и Кен Хундт, да еще мы с Джеймисоном в качестве наблюдателей. Первым делом я извинился перед Марком и Кеном за то, что им приходится так много работать. Они работали до изнеможения, а работа эта тяжелая, утомительная.

По пути в парк Нортгемптон я связался по рации с патрульным Джоном Стэндингом и попросил его быть поблизости, если нам понадобится что-нибудь на месте. Он прослужил двадцать лет и летал на вертолете, так что знал маршрут.

Джимми Боннелл напомнил мне, что обычно убийца оставлял жертв у воды, но никакой воды мы найти не смогли, за исключением озера Онтарио. Ручьи замерзли и скрылись под снегом. Мы осмотрели поля и фермы, пару фруктовых садов, задние дворы, леса. Был ясный солнечный день, идеально подходящий для поисков. Деревья давно сбросили листву, и мы видели лесную подстилку, но ничего больше, кроме пары оленей, устроившихся в снегу. У меня появилось предчувствие, что мы ищем не в том районе.

Около половины двенадцатого пилоты заговорили о перерыве на обед. Один из них сказал:

– Может, нам стоит вернуться, когда немного потеплеет?

Черт, они делали всю работу, а мы с Томом просто глядели в иллюминаторы. Но я не хотел сдаваться и предложил начать с того места, где мы нашли одежду, затем проследовать на восток по шоссе 31, пока оно не свернет на Лайелл-авеню, и посмотреть, не выбросил ли убийца чего-нибудь на обратном пути в город.

Мы сделали круг над парком Нортгемптон и направились на восток, параллельно шоссе 31 вдоль южной стороны дороги. Летели на высоте около шестидесяти метров над верхушками деревьев. Я сидел с левой стороны и хорошо видел обочину дороги.

Минут через пять из водопропускной трубы под Салмон-Крик как будто вылезло что-то белое. Я сразу вспомнил, что Фелиция Стивенс была в белом спортивном свиттопе, который до сих пор так и не нашли.

Я прищурился, и мне показалось, что я вижу тело – смуглое, обнаженное ниже пояса, в белом топе.

Я похлопал пилота по плечу и сказал:

– Мы нашли ее.

Выше, на обочине, стоял серый «Шевроле Селебрити». «Какого черта там делает машина?» – подумал я.

5.

Дейл Пикетт не знал, как на это реагировать. Возвращаясь с утреннего чаепития с друзьями в Спенсерпорте, он заметил мужчину, стоящего рядом с припаркованной машиной на шоссе 31 над ручьем Салмон-Крик. Правая передняя дверца была открыта, левым локтем мужчина опирался на крышу, и Дейлу показалось, что он мочится. Место действия представляло собой мирный уединенный уголок с полями, кустарниками, деревьями, болотами, фермерскими угодьями, изящными старыми домами, и бесстыдный поступок незнакомца осквернял эту естественную красоту.

Пожилой Пикетт проехал мимо, затем посмотрел в зеркало заднего вида. Незнакомец доделал свое дело и полез в машину. Перед этим он как будто бросил что-то с насыпи.

Пикетт огляделся в поисках полицейского. Накануне во всей округе было полно людей, которые копались в сугробах и рылись в полях, но сейчас никого не было видно. Он решил вернуться и записать регистрационный номер нарушителя. Сбросив скорость для разворота, он увидел зависший у себя над головой вертолет.

6. Старший следователь Джон Маккэффри

Поворотные фары у «Селебрити» были потушены, передняя пассажирская дверца открыта, а парень внизу сидел внутри, высунув одну ногу наружу.

Пилот заложил крутой вираж, и когда мы разворачивались, дверца машины захлопнулась, и парень скользнул за руль. Он направлялся на восток, в сторону Рочестера, не превышая скорости, но держась всего лишь чуть ниже разрешенного порога. Я подумал, что кем бы ни был этот парень, что бы он ни замышлял, он связан с местом преступления, его нужно допросить. Правило № 1: Охраняйте место происшествия. Но… место может измениться.

Я решил, что тело никуда не денется, и сказал пилоту:

– Держись за этой машиной.

Мы выполнили еще один быстрый разворот и последовали за ним на нормальной скорости, чуть выше телефонных столбов, не отставая от машины. Опуститься ниже и рассмотреть регистрационный номер мешали деревья.

Через несколько километров «Селебрити» заехала на муниципальную стоянку в Спенсерпорте, через дорогу от дома престарелых «Веджвуд» на Черч-стрит. Я позвонил патрульному Стэндингу, и он сказал, что будет там через пять минут. Мы зависли над площадкой и наблюдали, как водитель выходит. Он был плотного телосложения, одет в бежевую куртку, синие джинсы и бейсболку. Перейдя улицу, он вошел в дом.

Патрульный Дональд Влак передал по рации, что услышал шум вертолета и направляется на помощь. Я попросил его найти водителя, чтобы мы смогли поговорить с ним.

Я не думал, что этот парень и есть убийца; я просто хотел знать, что он делал там, в парке. Стэндинг подъехал к «Селебрити» сзади и сообщил по рации номер – XLT-125. Машина принадлежала Кларе Нил.

Как только Стэндинг и Влак сообщили по рации, что парень у них, мы вернулись к ручью Салмон-Крик. Я ожидал увидеть кучу полицейских со сканерами, но прошло всего несколько минут, и мы использовали много жаргонных словечек, чтобы замаскировать наши переговоры.

Потребовалось три минуты, чтобы найти место для посадки на заснеженном поле в паре сотен метров от водопропускной трубы. Мы с Кеном Хантом вышли из машины и подошли к месту происшествия так близко, как только могли, не оставив следы. Свежая цепочка следов вела вниз к ручью от обочины. С дороги тело не было видно.

Из брокпортских казарм прибыл еще один следователь Бюро, Пол Десиллис. После того как он помог нам оградить место происшествия оранжевыми столбиками и лентой, я попросил его съездить в Спенсерпорт и опросить того парня из машины.

Я был счастлив, что мы наконец занимаемся делом. Я думал, что раз мы нашли Фелицию Стивенс, то потребуется совсем немного времени, чтобы поймать убийцу. Ребятам из Бюро уголовных расследований будет чем гордиться.

7. Клара Нил

Около полудня Арт пришел на кухню в дом престарелых. Я раскладывала ланчи по подносам и расставляла их на переносных подставках. Он протянул пластиковую бутылку диетической пепси и сказал:

– Куда это можно выбросить? Мне пришлось пописать в бутылочку.

Я указала на маленькую ванную. Потом он возвращается и говорит:

– Подойди на минутку.

Я обратилась к своей дочери Линде:

– Закончи здесь за меня, хорошо? Мне надо понять, чего хочет Арт.

Мы пошли в комнату отдыха и сели там. Он сказал:

– Я остановился неподалеку отсюда на дороге съесть салат и пописать в бутылочку. И там пролетал полицейский вертолет. Они последовали за мной сюда. – Он помолчал и коротко добавил: – Один из копов только что зашел сюда и хочет посмотреть мое удостоверение личности. Для чего?

Я сказала:

– Не знаю, для чего. Они ведь не видели, как ты мочился в бутылку из-под пепси?

Мы оба были озадачены, но я знала, что все уладится. Что они с ним сделают, посадят в тюрьму «Синг-Синг»? Мне нужно было возвращаться на работу, поэтому я оставила его сидеть там и читать утреннюю газету. Тут входят полицейские и спрашивают, не выйдет ли он к машине. Арт только что сказал:

– И все это из-за того, что я помочился?

Он выхватил бутылку из-под пепси из мусорной корзины и спросил, нужна ли она им в качестве улики. Они сказали:

– Нет, оставьте ее там.

Они все вышли на улицу. Скажу вам прямо, я подумала, что эти копы просто сумасшедшие. Я сказала Линде и другим, чтобы не волновались. Сказала им, что все, что сделал Арт, это перепутал лес с туалетом. Потом мы занялись кормлением пациентов.

8.

Сидевший на заднем сиденье патрульной машины Джона Стэндинга мужчина по имени Артур Джон Шоукросс, казалось, не испытывал особого желания разговаривать. Он сказал, что одолжил «Селебрити» у подруги и поехал в близлежащий Брокпорт купить ланч навынос. Возвращаясь в Спенсерпорт по шоссе 31, свернул с дороги, чтобы перекусить. Он сказал, что выбросил пустой контейнер из-под салата в Салмон-Крик и начал мочиться на обочину, но когда услышал шум вертолета, переключился на пустую бутылку из-под диетической пепси. В конце своего повествования он добавил:

– Похоже, я действительно попал в передрягу, когда остановился там.

Пол Десиллис из Бюро запросил более подробную информацию, включая домашние адреса и сведения о работе Шоукросса и его подруги Клары. Он рассказал следователю, что высадил ее у дома престарелых незадолго до шести утра, перешел через улицу на муниципальную стоянку, припарковался рядом с мусорным контейнером и дремал до десяти. Он предъявил удостоверение личности с фотографией водителя транспортного средства штата Нью-Йорк и объяснил, что у него не было действительных прав с 1970 года. Когда следователь спросил, почему прошло так много времени, Шоукросс заколебался, затем сказал, что он был «в тюрьме».

– За что? – спросил Десиллис.

– За непредумышленное убийство.

9. Клара Нил

Я была слишком занята подачей обеда, чтобы беспокоиться из-за копов, но когда освободилась в час дня и вышла на улицу, чтобы Арт отвез меня домой, вся парковка была забита ими. Около восьми полицейских машин! Они заблокировали мою «Селебрити». Я подумала: «Во имя всего святого, что здесь происходит?»

Когда они увидели, что я иду по дорожке из дома престарелых, один из полицейских подбежал ко мне и говорит:

– Мы хотим поговорить с вами минутку.

Подошедший мужчина в гражданской одежде представился следователем Десиллисом. Я спросила:

– Что, черт возьми, происходит?

Он задал мне миллион вопросов: видела ли я мистера Шоукросса с какими-нибудь незнакомыми женщинами, знала ли я о том, что в моей машине бывали другие женщины, и тому подобное.

Потом мистер Десиллис сказал, чтобы я не смущалась, но он вынужден кое-что спросить меня о нашей сексуальной жизни. Он был милым и вежливым. Он спросил, были ли мы любовниками, и я прямо сказала, что мы были любовниками больше, чем Арт со своей женой, и он всегда говорил мне, что я как будто девственница, только крепче.

Он задал еще кое-какие вопросы, и постепенно я начала понимать, что происходит. Поскольку они застукали Арта писающим в общественном месте, то подумали, что он какой-то извращенец. Я-то знала, что это не так, поэтому просто сказала:

– Вот что я вам скажу, мистер: вы можете задавать любые вопросы, какие захотите.

Его интересовало, как именно мы занимались любовью, и я объяснила, что мы делали это совершенно нормальным способом: Арт сверху, я снизу, все происходило нежно и приятно. Я сказала, что мы виделись, может быть, раз пять в неделю и занимались любовью раз или два из них. У Арта не было проблем с эрекцией, но в последнее время у него болело левое яичко, и из-за этого ему требовалось больше времени. Полицейский также спросил, эякулировал ли мистер Шоукросс, и я сказала, что да, ни у кого из нас трудностей по этой части не возникало.

Еще он спросил, как мы одеты при этом, и я ответила, что мы всегда раздеты. Делаем ли мы это всегда одинаково? Да, хотя недавно Арт увидел что-то новое в фильме и захотел попробовать. Поза, в которой я обхватываю его шею лодыжками. Я не позволяю ему лизать меня и сама не лижу его, пока он живет со своей женой. И, конечно, я не позволяю проникать сзади. В любом случае Арту нравится простой секс, когда он сам сверху. Он очень страстный и даже часто потеет. Бывает, становится игривым и немного кусается. Я показала мистеру Десиллису несколько отметин от любовных укусов на плече. Они ничего не значат, просто Арт иногда немного волнуется. Это не больно, и я не против. Мы любим друг друга.

Мистер Десиллис беседовал со мной, должно быть, около часа, все время повторяя, что вынужден задать эти вопросы. Но хотя он и был вежлив, я все равно немного разозлилась, когда он спросил, оскорблял ли меня когда-нибудь мистер Шоукросс или, может быть, бил.

– Нет! – возмутилась я. – Я бы не осталась с мужчиной, если бы он поднял на меня руку. У меня куча взрослых сыновей, которые живут в радиусе тысячи километров отсюда, и если бы кто-то в безумии или по злобе наставил мне синяков, началась бы война.

Все это время Арт сидел в сторонке в полицейской машине. Я думала, что они отпустят его и мы вернемся в город на моей машине. Я ошибалась.

10.

С того момента, как Артур Шоукросс сообщил, что он был осужден за непредумышленное убийство, напряжение на маленькой муниципальной парковке подскочило. До этого он считался второстепенным свидетелем, гражданином, который по неосторожности припарковался рядом с телом. Но для опытных следователей, таких как Маккэффри и Десиллис, новая информация стала важным сигналом. Больше, чем любой другой тип преступников, сексуальные убийцы любили возвращаться на место преступления. Кажется, им доставляло удовольствие ласкать своих жертв, собирать сувениры, злорадствовать, ликовать, заново переживать убийство. Они также смелели, проникаясь презрением к следователям, стремясь повысить уровень накала в соответствии со своими собственными извращенными потребностями. А что может быть смелее и рискованнее, чем помочиться на последнюю жертву средь бела дня?

Сотрудники Бюро уголовных расследований решили перенести допрос в закрытое помещение, но им нужно было получить разрешение подозреваемого. Он пока не был арестован и даже не содержался под стражей. С похожей щекотливой проблемой столкнулся семнадцать лет назад детектив Чарльз Кубински: как развязать язык Шоукроссу, который имел полное право наплевать на все и уйти.

– Арт, – сказал следователь Деннис Блайт, специалист по допросам, примчавшийся на место происшествия по приказу Джона Маккэффри, – нам нужно поговорить с вами, но это немного неловко, когда вокруг столько людей. Не могли бы вы проехать с нами в казармы полиции штата в Брокпорте? Мы хотели бы поговорить и с Кларой.

Блайт подумал: «Если этот парень откажется, нам крышка».

– Где Клара? – спросил Шоукросс. – С Кларой все в порядке?

– С ней все в порядке, – заверил его Блайт. – Ну так что, мистер Шоукросс? Мы можем переместиться в какое-нибудь более уединенное место?

К удивлению следователя, Шоукросс ответил:

– Никаких проблем.

– Вы уверены, что не против пойти со мной?

– Никаких проблем, – почти с нетерпением подтвердил Шоукросс.

– Большое спасибо, мистер Шоукросс. Мы потом отвезем вас домой, не волнуйтесь.

Прежде чем они покинули парковку, Шоукросс подписал две формы «добровольного согласия», дающие полиции право обыскать серую «Селебрити» и его квартиру на Александер-стрит. Он протянул ключи. Детективы не могли припомнить более сговорчивого субъекта. Еще одна характерная черта серийных убийц: им нравится играть с копами.

Во время короткой, длиной всего десять километров, поездки из Спенсерпорта в брокпортские полицейские казармы Шоукросса сопровождал Пол Десиллис, а Клара Нил отправилась с Блайтом. По дороге Клара упомянула, что Арт совершил несколько ошибок, когда был молодым человеком, но заплатил свой долг обществу и стал добропорядочным гражданином:

– Он так добр ко мне и моим внукам. Я не понимаю, почему вы все пристаете к нему за то, что он помочился в бутылку.

Кто-то достал ключ от задней двери казармы; включили обогреватель, сварили кофе. Было около трех часов дня. Клара тихо сидела в соседней комнате. Шоукросс пододвинул к столу стул. Он все еще выглядел спокойным и расслабленным.

11.

В водопропускной трубе под шоссе 31 замороженное тело осталось нетронутым. Полицейские штата стояли на страже и контролировали, чтобы никто, кроме судмедэксперта и экспертов-криминалистов, не проник на территорию, огражденную столбиками и лентой.

Со всех сторон парк Нортгемптон начали заполнять люди из официального поискового отряда. Если это было место захоронения убийцы, то сколько еще тел лежит под снегом, сколько там ценных улик? Джун Сисеро, Дарлин Триппи и Мария Уэлш по-прежнему числились пропавшими без вести, и, возможно, были другие. К этому времени уже стало совершенно ясно, что душитель оправдал прогнозы психологов-криминалистов и остался верен себе в праздничные дни.

Вскоре шестьдесят полицейских штата были либо на месте происшествия, либо в пути, некоторые из них вернулись с выходных или были переведены с других смен и правоохранительных органов. В своих ярко-оранжевых дождевиках они выделялись на фоне белых сугробов и ледяной корки. Охранники парка и лесничие поделились своими знаниями о местных тропах и топографии. Двое полицейских в шлемах заехали в самый густой кустарник, и вскоре за ними последовали еще трое из офиса шерифа округа Монро. Прибыли капитан Бюро Говард Аллен, майор полиции Линд Джонстон и лейтенант Джеймс Боннелл, а также несколько детективов из криминалистического отдела, два специалиста по уликам и первый помощник окружного прокурора Чарльз Сирагуса. Рации не выключались. К вертолету полиции штата присоединились, поднимая тучи мелкого снега, два других.

На место прибыл новый командный фургон полицейского управления Рочестера, и криминалисты осторожно выгрузили дорогостоящее оборудование.

Тем временем прошел слух, что подозреваемый не раскалывается.

12. Лейтенант Джеймс Боннелл

Я и сержант Дик Хэйр, ответственный за наших специалистов по уликам, решили перейти дорогу и взглянуть на тело Фелиции Стивенс с другого конца водопропускной трубы, выбрав тропинку, которая не потревожила бы следы на снегу. Она лежала на льду, обнаженная ниже пояса, примерно в пяти метрах от меня.

Что-то во всем этом было не так.

– Эй, Дик, – сказал я. – Никакая это не черная цыпочка.

– Боже мой, ты прав.

Мы подошли ближе. Дневной свет угасал, но я смог разглядеть белую куртку с меховым капюшоном. Она была немного задрана и обнажала часть левой груди. Интересно, подумал я, неужели все эти проститутки носят одинаковую одежду, когда выходят в свою последнюю смену? Похожую куртку я видел на Джун Сисеро в тот вечер, когда разговаривал с ней на улице.

Я остановился. Я слышал биение собственного сердца. Ее швырнули вперед, и лицо примерзло ко льду. Голые ягодицы были приподняты, а правая нога вытянута, как в позе, характерной для содомии. Я вспомнил, что некоторые другие тела были найдены точно в таком же положении.

Я придвинулся на пару шагов ближе.

– О, черт. Черт! Боже мой, Дик, это Сисеро.

До меня дошло мгновенно. Я был одним из последних, кто видел Джун живой. Какое потрясение. Этот парень не только убил ее, он забрал ее у меня из-под носа! Не у моего подразделения, а у меня лично! Судя по всему, ее убили вскоре после того, как я ее предупредил, и случилось это в одном или двух кварталах от меня и Тима Хики, возможно, когда мы еще катались по городу. С кем, черт возьми, мы здесь имеем дело? Со сраным призраком?

Бедная Джун. Как глупо. Как глупо! Даже несмотря на весь ее образ жизни.

Никто ничего не понимал, пока судмедэксперт не перевернул Джун. У нее были глубокие порезы с обеих сторон промежности, прямо до кости. Очевидно, убийца вернулся и попытался выпилить ее половые органы, но отрезал только внешние части, половые губы. Может быть, из-за того, что работа – распиливать замороженное тело – оказалась слишком тяжелой.

Крупинки на снегу оказались опилками замерзшей человечины.

13.

У Денниса Блайта, плотного футбольного арбитра и бывшего полузащитника колледжа, были узкие зеленые глаза, жесткие каштановые волосы, острый язык и серьезная проблема. Он почти ничего не знал о деле, которое ему только что поручили. В тридцать восемь лет Блайта перевели в Бюро из сельской местности недалеко от Дели и Флейшманнс. После окончания колледжа он, пользуясь полученными знаниями в области финансов и экономики, несколько лет управлял портфелем в десять миллионов долларов, потом забавы ради сдал экзамен на должность полицейского штата и в итоге стал одним из экспертов Бюро уголовных расследований по наркотикам и организованной преступности.

После трех месяцев, проведенных в Рочестере, он все еще пытался изучить византийский лабиринт улиц исторического старого города. Он два или три раза сбивался с пути, пока ехал на своем красном «Порше 924» из офиса Бюро, расположенного к югу от города, в казармы Брокпорта на это особо важное задание. Теперь он сидел за столом напротив убийцы и размышлял, с чего начать.

14. Следователь Деннис Блайт

Воспользовавшись компьютерным терминалом, мы с Поли Десиллисом быстро просмотрели досье Артура Дж. Шоукросса – такое имя указано в его удостоверении личности. Ответ пришел через несколько минут: вторая кража со взломом, третья кража со взломом, второй поджог, непредумышленное убийство и прочее. Там было написано, откуда он родом, где отбывал срок, вообще все. Поли сказал: «Бинго!»

После того как я еще немного поговорил с Кларой, мы пригласили Шоукросса в офис Поли и представили его моему напарнику Чарли Милителло. Мне нужна была помощь Чарли, потому что он знал окрестности парка Нортгемптон и знал Рочестер, а еще потому, что он чертовски хорошо умеет разговорить подозреваемого. Проводя интервью, Чарли как будто разговаривает с лучшим другом – вплоть до того момента, когда защелкивает наручники. Поверьте, это настоящее искусство.

Мы отвели Шоукросса в конференц-зал и усадили в конце длинного стола. Я подвинулся, чтобы оказаться справа от него, а Чарли сел слева. Мы все время что-то говорили, спрашивали, предлагали: «Арт, тебе не нужно в туалет? Он прямо по коридору… Арт, хочешь чашечку кофе?.. Давай я принесу». Мы вели себя как хороший полицейский и лучший полицейский. Предложение принести кофе было хорошим поводом выйти и посоветоваться с остальными.

Прежде всего мы хотели узнать, где он ловит рыбу и совпадают ли эти места с теми, где находили тела. Он сказал, что в конце июня они с женой Роуз взяли недельный отпуск на рыбалку.

– И куда вы ездили?

– Мы никуда не ездили. У меня не было денег.

– И чем вы занимались?

– Ну, знаете… Мы… ловили рыбу.

– Где?

– Вплоть до Шарлотта.

То есть до того места, где нашли Джун Стотт, только я этого тогда еще не знал.

Он рассказал о рыбалке в теплой воде промышленного стока электрической компании недалеко от станции Рассел. Упомянул зону автостоянки и несколько мест, куда ходил ловить форель и окуня. Признался, что поскользнулся и сломал лодыжку, из-за чего ему пришлось некоторое время носить гипс. Я не очень хорошо понимал, насколько все это существенно, но Чарли казался довольным, как будто только что свалил оленя с восемью рогами.

Шоукросс упомянул, что работал в магазине свежих продуктов на общественном рынке.

– У братьев Бронья? – спросил Чарли.

– Да.

– А почему вы ушли оттуда?

– Слишком далеко было ездить на велосипеде, поэтому я устроился на другую работу.

Мы сделали перерыв, налили ему еще кофе. В холле Чарли говорит:

– Твою мать, Денни, это тот самый говнюк, который работал на Фреда и Тони Бронья!

Раздевалка была единственным безопасным местом в казармах, и теперь она выглядела так, будто в ней проходило полицейское собрание. Там были командир отряда майор Сэл Валво, наш начальник отдела криминалистики капитан Аллен, Джон Маккэффри, начальник полиции Рочестера и его заместитель Рикард, окружной прокурор округа Монро Говард Релин и его первый помощник, начальник уголовного розыска Линд Джонстон, пара наших специалистов по криминальной психологии, лейтенант Боннелл из оперативного отдела и около десятка других парней. И все они говорили одновременно. Нас сразу же окружили.

– Что он говорит? Что он говорит?

Мы сказали, что пока он ничего особо не говорит.

Джонстон и Боннелл спросили, можем ли мы пригласить на интервью следователя из полиции Калифорнии по имени Тони Кэмпионе, который занимался расследованием убийств и знает дело досконально. Этот жест также был призван показать, что два наших отдела могут работать вместе и Бюро не пытается украсть дело и присвоить себе славу, чего мы и не делали, ха-ха! Они засыпали нас кучей вопросов, которые мы хотели задать Шоукроссу. Чак Сирагуса подчеркнул, чтобы мы должны напоминать парню, что его не удерживают, что он не подозреваемый и может уйти, когда захочет, или позвонить адвокату и так далее. Нужно обязательно убедиться, что он знает свои права. Я говорю:

– Да, хорошо. Мы уже шесть раз рассказывали ему о правах. Думаю, справимся.

Мы вернулись вместе с Тони Кэмпионе и возобновили допрос.

Тони был великолепен. У меня была идея, как провести это интервью, и он подошел к вопросу идеально. Я сказал ему:

– Тони, никаких разговоров. Не разговаривай!

Я попросил его сесть позади Арта, вне поля зрения подозреваемого. Он помогал нам жестами и мимикой – кивал, качал головой или закатывал глаза, и мы с Чарли понимали, о чем идет речь. Когда мы перегибали с настойчивостью, Тони хмурился, и мы отступали, чтобы не раздражать и не выводить из себя задержанного.

Через некоторое время мы спросили Арта, случайно или нет он остановился над телом в Салмон-Крик. Он говорит, что случайно, просто проезжал. Купил ланч в Брокпорте, сел в машину у «Эймс-плаза» на шоссе 31 и поехал на восток в сторону Спенсерпорта, а остановился, чтобы справить малую нужду.

«Да ладно тебе, чувак!» – подумал я. Ты далеко за городом, на проселочной дороге, останавливаешься, чтобы отлить в бутылку? Должна быть другая причина. Почему он припарковался «Эймс-плаза»? Пялился на домохозяек? Думаю, он мог увидеть парочку горячих телочек и вернулся к телу помастурбировать.

Я спросил, арестовывали ли его когда-нибудь, и он ответил, что да, арестовывали. Сказал, что давно погибли двое детей, и сформулировал это так: «Умерли двое детей, мальчик десяти лет и девочка восьми лет».

Я спросил:

– Это были ваши дети?

Он ответил, что нет. Ничего больше на эту тему он не сказал.

Чарли посочувствовал ему, мол, мы знаем, как тяжело говорить о таких вещах, и подозреваемый завел долгий рассказ о том, как шел на вечеринку, а мальчик приставал к нему, и он ударил парня по лбу. Я спросил его, был ли там замешан секс, и он ответил, что нет, никакого секса не было.

Я спросил о маленькой девочке. Он сказал, что это случилось через три месяца после мальчика; он задушил и изнасиловал ее. Сказал, что у него возникли проблемы из-за Вьетнама, а также из-за его жены. Он сказал, что с тех пор обращался ко многим психиатрам, но никто не мог понять, почему он убил девочку, в том числе и он сам.

Мы позволяем ему болтать о чем хочет, не давим – мол, давай-давай. Снова и снова мы напоминали ему, что он свободен и может уйти, когда захочет. Мы надеялись, что он откажется уходить, и наш расчет каждый раз оправдывался. Он сказал нам, что Клара – его девушка, и когда я спросил, знает ли об этом Роуз, ухмыльнулся:

– Вероятно, знает. Она не так глупа.

Шоукросс рассказал о своем рождении, своей семье, ранних арестах, жизни в тюрьме. Пожаловался на то, что домовладелец облапошил его и Роуз, оставив без денег, внесенных на депозит. Он говорил и говорил обо всем на свете, кроме серийных убийств.

Похоже, Чарли ему понравился. Если бы я вышел из комнаты, они, оставшись вдвоем, хихикали бы и хохотали до упаду. Чарли сказал:

– У тебя две женщины, да? Клара и Роуз? А ты молодец!

Мы знали, что рано или поздно нам придется начать делать записи, но не хотели пугать парня.

– Слушай, Арт, – говорит Чарли, – никаких проблем нет, но я собираюсь записать кое-что. У меня просто ужасная память. Записываю, чтоб не забыть.

После этого Чарли строчил как сумасшедший, практически записывая все едва ли не слово в слово своим прекрасным почерком. Я был новичком в этом районе, поэтому всякий раз, когда Арт упоминал какое-нибудь место, Чарли автоматически вскидывал голову и делал для меня необходимые уточнения.

Мы разговорились о моем прошлом. Я вырос в Бингемтоне и служил в городе Сидней, в пятидесяти километрах к северо-востоку. Шоукросс сказал, что они с Роуз некоторое время жили во Флейшманнс. Я говорю:

– Да, это прямо между Дели и Хамденом.

Он заметно удивился.

– У нас была квартира на верхнем этаже в Дели.

– Да? – говорю я. – Над баром или над универмагом?

Он моргнул, а я продолжаю:

– У вас здесь светофор, тут продуктовый магазин, колледж на холме. Через улицу у вас здания суда и тюрьмы. Так в какой квартире вы жили?

В конце концов мы выяснили это, и я сказал:

– Теперь давай поговорим о Бингемтоне. Где вы останавливались?

Он говорит:

– У «Волонтеров».

– О, на Стейт-стрит? Рядом с «Бингемтон-плаза»?

– Думаю, да, там был торговый центр.

Мы еще немного поговорили о Бингемтоне. Что-то он помнил, что-то нет. Наша цель состояла в том, чтобы убедить его, что мы знаем о нем все – не лги нам, Арт, потому что мы уже знаем.

Он рассказал нам о том, как сотрудники службы условно-досрочного освобождения отвезли его и Роуз в мотель в Вестале.

– Ты имеешь в виду тот, что на «Четырех углах», слева, с бассейном?

– Да, да.

Затем он начал рассказывать о западных районах Рочестера, и Чарли снова вмешался. Он был из Брокпорта и исполнил тот же номер, что и я с Бингемтоном. Довольно скоро мы заставили парня думать, что мы едим карты Нью-Йорка на завтрак.

Он сказал нам, что был экспертом по оружию во Вьетнаме, и там произошло много плохих вещей, но он не может их вспомнить. Сказал, что его дважды ранили, один раз в плечо и один раз в верхнюю часть груди. Сказал, что отравился оранжевым реагентом. Рассказал, как сделать глушитель: нужно надеть на дуло соску из детской бутылочки. Для одного выстрела сгодится.

– Отлично работает. Получается негромкое пуф-ф-ф, и все!

Мы выяснили, что он мог целый день говорить о рыбалке и охоте, безобидных для него темах, но когда мы попытались расспросить его о датах и точных местах, он не говорил ни слова, понимаете? Он оказался гораздо более крепким орешком, чем нам представлялось.

Мы сделали еще один перерыв, и все большие шишки захотели узнать, о чем он говорил. Я сказал им, что он ведет с нами игру, говорит вроде бы много, но по сути не говорит ничего. Кто-то заметил, что продолжать в том же духе всю ночь мы не сможем. Я сказал, что знаю об убийствах слишком мало и что если заговорю на эту тему, он быстро меня раскусит.

Мы вернулись еще на один раунд. Я должен был поддерживать разговор, собирать клочки информации и, возможно, время от времени вставлять словечко. В какой-то момент я спросил:

– Ты когда-нибудь был с проституткой?

Как он изменился! Словно по щелчку! До этого момента он был беспечен и смотрел нам в глаза, а тут так зло бросает:

– Нет!

Я быстро сменил тему. Но минут через пять говорю:

– Арт, мне вот что странно, ты не говоришь, почему тебе не нравятся проститутки.

Щелк! Он снова разозлился и пробормотал:

– Не хочу заразиться СПИДом.

Мы перескочили обратно к теме Уотертауна. Пытаемся разузнать кое-какие подробности убийств, не заставляя его нервничать. Я спрашиваю:

– У тебя был секс с той маленькой девочкой?

– Нет.

– На ней была одежда?

– Да. Шорты или брючки, не помню.

Было видно, как он поник, когда говорил о детях. Изменился весь язык его тела. Он становился таким всякий раз, когда мы упоминали о чем-то, что его беспокоило. Хмурился, сжимал руки на коленях, горбил плечи и опускал голову. Просто замыкался в себе, сжимался в этой позе и пытался соскочить. Мы отступали, но потом, через некоторое время, снова возвращались к этой теме.

Наконец-то мы узнали кое-какие подробности о маленькой девочке. Она не хотела заниматься с ним сексом; он заставил; она плакала и истекала кровью. Потребовалось некоторое время, чтобы заставить его признать, что секс все же был.

– Да, – сказал он, – я ей вставил.

Мы спросили – сзади? – и он ответил, что да, сзади. От того, как холодно он это сказал, меня затошнило, но я все же смог сдержаться и не выразить чувств. Если вы полицейский, то должны уметь, помимо прочего, сохранять нейтральное выражение лица, слушая мерзости и гнусности. Я видел, как Кампионе и Чарли стараются сохранять самообладание. Мы пытались выяснить подробности того давнего преступления, но он твердил, что не помнит.

Шоукросс заговорил о своей сестре Джин. Сначала я подумал, что он снова меняет тему, но потом понял, что это как-то связано с маленькой девочкой. Он сказал, что у него было «кое-что» с его младшей сестрой, на три года младше его. Сказал, что признался своей матери, что они были «больше, чем брат и сестра».

Чарли спросил, о чем именно он говорит – о каких-то сентиментальных чувствах, половом акте или о чем еще? Шоукросс сказал, что трогал сестру и «ел» ее, когда ей было от четырнадцати до семнадцати, а ему – от семнадцати до двадцати. Закончив, он снова понурился, и Чарли поблагодарил его за откровенность.

Через некоторое время он начал рассказывать о своей сексуальной жизни с Кларой, сказал, что у него проблемы с эрекцией и оргазмом, но с ней у него получалось лучше, чем с Роуз. Я спросил почему, и он ответил:

– Клара дует мне в ухо и засовывает в ухо язык.

Дома, по его словам, секс удавался лучше, когда Роуз была сверху. Он не мог достичь оргазма ни с одной из них, и ему было больно, когда он пытался; он думал, что это как-то связано с чувством вины из-за прошлого. Врачи назначили ему урологическое обследование, но он на него не явился.

Ближе к вечеру мы сделали перерыв. Джон Маккэффри сказал:

– Послушайте, я хочу, чтобы вы, ребята, подумали вот о чем. Вы оба начали сегодня в восемь утра и устанете раньше, чем Шоукросс. Вы привыкли работать днем, а у него ночной образ жизни. С таким парнем можно играть долго, но потом он скажет: «Эй, вы арестуете меня или отпустите?»

Джон предупредил нас, что не все из собравшихся в раздевалке согласны с тем, что мы взяли нужного парня. Психолог-криминалист, изучивший досье Шоукросса, сказал, что педофил никогда бы не переключился с убийства детей на убийство женщин.

Мы – Джон, Чарли и я – думали по-другому. Кампионе тоже, он располагал самой полной информацией по этому делу. Мы не сомневались, что Шоукросс – тот, кого мы ищем. Как и почему – пусть психологи в этом разбираются потом.

15.

Лейтенант Джеймс Боннелл в своей обычной прямолинейной манере описал сцену в казармах Брокпорта как «сраный бардак». Сальваторе Вальво, командир отряда местной полиции, проводил большую часть своего времени на открытой телефонной линии, сообщая о развитии событий в свою штаб-квартиру в Олбани. Говард Аллен из местного Бюро уголовных расследований воспользовался другим телефоном, чтобы позвонить в Уотертаун и узнать подробности убийств двух детей. Через некоторое время телефонные конференции на высоком уровне приняли политический оборот, и полицейские начальники в Олбани настояли на том, чтобы Блайт и Милителло оставались с подозреваемым до тех пор, пока он не сознается. Шоукросс был их открытием, и они отстаивали права на свою собственность.

Но полиция Рочестера расследовала убийства уже год и не собиралась уходить со сцены в кульминационный момент. Шеф Эрлахер предупредил, что полиция штата ставит дело под угрозу, что Шоукросс никогда не признается, если к работе с ним не будут привлечены знающие и опытные местные следователи, такие как Ленни Борриелло.

– Наши люди должны работать вместе, – заявил он чиновникам Бюро. – Вы не добьетесь признания, если ваши ребята не знают, о чем, черт возьми, они там говорят. Мы занимаемся этими серийными убийствами уже шесть месяцев.

– Почему бы нам не отпустить его на ночь? – предложил заместитель шефа Рикард. – Я приставлю к нему сотню человек. У нас есть график дежурств, и мы готовы в любой момент вызвать дополнительных сотрудников. Мы понаблюдаем за ним, вместе проработаем новые версии и подготовим дело так, чтобы оно не рассыпалось в суде.

Руководители местной полиции штата были по-прежнему связаны приказами своего начальства. В комнате все стихло, когда Чарльз Сирагуса взял слово. Этот прокурор, худощавый, вежливый мужчина с пышной копной темно-каштановых волос, имел на своем счету длинную череду обвинительных приговоров и усердно работал над расследованием серийных убийств. Независимо от того, какое агентство получило бы признание за раскрытие этого дела, задача Сирагусы заключалась в том, чтобы посадить убийцу.

– Мы все согласны с тем, что Бюро проделало чертовски огромную работу, – сказал он. – Но с юридической точки зрения Шоукросс всего лишь свидетель, сидевший в машине над телом. Чтобы начать допрос лица, содержащегося под стражей, вы должны найти причину для заключения под стражу, но и в таком случае он может отказаться давать показания.

Кто-то высказал мнение, что такая причина может выявиться в результате допроса.

– Это слишком рискованно, – не согласился первый помощник окружного прокурора. – Его допрашивали с перерывами в течение пяти часов, и этого достаточно. Если так пойдет дальше, вы просто провалите это чертово дело. Мой совет – отпустить его домой и попытаться собрать больше информации. Вот тогда все будет по закону.

Два находившихся на месте высокопоставленных сотрудника полиции, шеф Эрлахер и майор Вальво, удалились в боковую комнату, чтобы обсудить это решение. Позже Эрлахер вспоминал:

– Что бы мы ни решили, риск оставался. Если бы парень сбежал, мы все оказались бы в дураках. Представляете заголовок: «Серийный убийца ускользает из рук полиции?» Но если мы будем допрашивать его неоправданно долго, это может выйти нам боком в суде. Нам с Сэлом Вальво потребовалось пять минут, чтобы договориться. Для него это было гораздо более смелое решение, чем для меня, потому что я был начальником своего отдела. Если я облажаюсь, моим делом займется только мэр. Но на Сэла огромное давление оказывало начальство в Олбани. Мы вернулись и вместе сделали объявление. Некоторые из его парней подумали, что мы чокнутые. Как и некоторые из моих.

16. Следователь Деннис Блайт

Решение отпустить Шоукросса обеспокоило меня не так сильно, как некоторых других. К этому времени у нас было множество зацепок для продолжения расследования: «Бронья», «Джи-энд-Джи», «Данкин Донатс», сломанная лодыжка и гипс, старый серо-голубой «Омни» Клары, о котором он проговорился, «Селебрити», его ночная работа, его сексуальная жизнь, его квартира и так далее. Нам нужно было время, чтобы переработать новую информацию. Как правильно сказал окружной прокурор, нельзя арестовать парня за незаконную парковку.

Главная проблема теперь состояла в том, чтобы занять его, пока люди, ведущие наблюдение, занимают позиции вокруг многоквартирного дома. Мы придумали предлог, чтобы задержать его еще ненадолго. Я сказал:

– Арт, я умираю с голоду. Ты проголодался?

– Нет, – говорит он.

Меня поддерживает Чарли:

– Чувак, я тоже умираю с голоду.

Шоукросс сказал, что съел салат, и этого ему вполне достаточно.

Я на минутку вышел из конференц-зала, а когда вернулся, Чарли говорил:

– Слушай, Арт, пойдем что-нибудь съедим. Потом мы отвезем тебя домой.

– Да, Арт, совсем рядом есть отличное место, – подхватывает Тони Кампионе.

Наконец Арт соглашается, и мы вчетвером отправляемся в ресторан на Мейн-стрит в Брокпорте. Мы ели голландский яблочный пирог, а он пил кофе и вел себя так, словно гулял со своими приятелями. Тони включился в общий разговор, смеялся и все такое.

Кто-то упомянул охоту, и Арт спросил, убивали ли мы когда-нибудь оленя ножом.

– Да ладно, Арт! Это невозможно.

И он рассказал нам, как использовать кормовую соль и черный порох для приманки бэмби. Олень съест все это, почувствует жажду, напьется и съест еще. Через некоторое время он уже не может двигаться. Начинает дергаться, шерсть у него на затылке встает дыбом.

– Тогда ты просто подходишь к нему сзади и перерезаешь горло.

Мы сидим, киваем и улыбаемся, и каждый из нас думает: «Неужели этот сумасшедший сукин сын не понимает, что говорит?» Он же проводит для нас семинар по умышленному убийству, легко, непринужденно и с удовольствием. Словно маленький ребенок, рассказывает, как отрывать лапки лягушкам. Потом объясняет, как обращаться с угрями, когда они крутятся на крючке. Засовываешь им в глотку окурок, и от никотина они коченеют. Мы все старательно изображали интерес.

В казармы Брокпорта мы вернулись незадолго до половины седьмого. Шоукросс хотел, чтобы домой его отвезла Клара. Мы же не хотели, чтобы они сопоставили свои версии, поэтому настояли на своем варианте:

– Нет, нет, Арт, Клару отвезет ее сын. Мы с Чарли доставим тебя прямо к двери. Нам все равно возвращаться в город.

Как раз перед тем как уходить, мне пришло в голову, что нам нужна фотография.

– Арт, ты хорошо с нами сотрудничал. Не будешь возражать, если я тебя сфотографирую?

Он говорит:

– Никаких проблем.

Я не стал рисковать с 35-мм камерой, поэтому сделал пару снимков «Полароидом». На фотографиях он получился старым. И я подумал, что он действительно выглядит старше своих лет. Ему сорок четыре, а можно подумать, что все шестьдесят. Жизнь у бедолаги была тяжелая. Но и вполовину не такая тяжелая, как у тех, кого он убил.

Мы выехали из казарм Брокпорта в 18:40. Чарли был за рулем автомобиля Бюро, синего седана «Бьюик Сенчури» 86-го года выпуска. Вечер был прохладный и очень темный. Арт ехал впереди с Чарли, и они все еще болтали о рыбалке.

Возле многоквартирного дома я сказал:

– Арт, позже могут возникнуть еще какие-то вопросы. Ты не будешь возражать, если я вернусь и поговорю с тобой завтра или послезавтра?

– Никаких проблем, никаких проблем.

– Ладно, – говорю я, – спасибо за помощь.

– В любое время.

Я дал ему свою визитку с номером телефона. Мы все пожали ему руку, и он вошел. Наверно, думал, как едва не спалился, но все-таки даже не обжегся, одурачил бедных тупых копов и снова вышел сухим из воды.

Мы начинаем отъезжать, и я понимаю, что что-то не так. Где, черт возьми, наблюдение полиции? «Я приставлю к нему сотню человек» и прочее? Начинаю паниковать. Что помешает парню отправиться в Бразилию, как только мы завернем за угол?

Говорю Чарли:

– Подожди! Выпусти меня.

Иду по улице в сторону Монро-авеню, а машина Бюро ползет рядом. И только тогда я начинаю их замечать. Они на парковке за зданием, на больничной стоянке через дорогу стоит еще одна машина, а чуть дальше фургон с парой горных велосипедов на случай, если он выйдет прокатиться. Ни полицейских машин, никого в форме вообще, безупречная маскировка!

Я вернулся в «Бьюик». Руководство операцией перенесли из наших казарм в Брокпорте на четвертый этаж полицейского управления Рочестера. Мне сказали, что оба агентства будут работать вместе, но я по-прежнему остаюсь главным интервьюером. Мои снимки уже распечатывали, чтобы показывать на улице. Опознают проститутки этого парня или нет?

От этого зависело многое.

17. Следователь Леонард Борриелло

В тот день на Джефферсон-авеню произошло убийство, и мы с Билли Барнсом вернулись в штаб-квартиру после ужина. Вбегает майор Джонстон и начинает рассказывать нам о парне, которого задержало Бюро – он работал в «Джи-энд-Джи», носил пластмассовый бандаж, ездил на серо-голубом «Омни» своей подруги. Поисковая группа обнаружила в его квартире пластиковые пакеты с яблоками и картофелем. Я сказал:

– Боже, майор, это же тот парень, которого мы искали!

Когда мы услышали, что они планируют отпустить его на ночь, то сказал:

– Мы с Билли его заберем.

Мы уже надевали пальто, но Джонстон сказал, чтоб мы послушали его, и начал объяснять ситуацию. Я так разволновался, что едва слышал, что он говорит.

– Майор, майор! Мы с Билли расколем его сегодня же!

Джонстон говорит:

– Притормози! Все не так просто.

Из его объяснений следовало, что подозреваемый у полиции штата, а факты по делу у полиции Рочестера, и одни без других ничего сделать не могут. План состоял в том, чтобы утром засыпать парня новыми вопросами. Я говорю:

– Этим займемся мы с Билли, хорошо? Мы напарники и дело знаем.

Майор объяснил, что допрос будет проводить объединенная группа – один человек из полиции Рочестера и один из Бюро. Так договорились наш шеф и Сэл Вальво – чтобы заслуги поделить пополам. Они также договорились, что о задержании будет объявлено в штабе отряда «Е».

Билли говорит:

– Что ж, если мы можем отправить только одного человека, пусть это будет Ленни.

Джонстон сказал, что штат хочет, чтобы большую часть допросов проводил их опытный следователь, парень по имени Блайт. Я подумал: черт, а почему не мы с Билли? Мы знаем друг друга; у нас есть сигналы, которые даже мы сами не можем объяснить. Со временем это приходит. После одиннадцати лет совместной работы люди понимают друг друга без слов. Мы разберемся с этим делом за пять минут. Но сделка была уже заключена без обсуждений.

Майор говорит:

– Ленни, отдохни немного. Ты будешь нашим основным игроком.

18.

Детективы из отдела по расследованию насильственных преступлений отправились в окрестности Лейк– и Лайелл-авеню с разворотом из шести фотографий и показывали там их всем. Несколько проституток указали на фотографию в середине нижнего ряда и сказали, что видели этого мужчину. Одна сказала, что его зовут Митч. Похоже, они знали его как обычного безобидного клиента.

В 22:00 оперативное подразделение лейтенанта Джеймса Боннелла сообщило, что Артур Шоукросс находится в своей квартире с женой по имени Роуз.

Час спустя следователь полиции Терри Коулман и детектив Гордон Холл постучали в дверь квартиры 107. Их встретил подозреваемый. В тени позади него стояла грузная женщина.

Холл вручил ему ключи от квартиры и извинился за то, что не вернул их раньше. Когда детективы ушли, пара, похоже, готовилась ко сну.

19. Следователь Леонард Борриелло

Было уже поздно, и я хотел посидеть с Билли, выпить по «Манхэттену», узнать его мнение, но до начала утреннего допроса мне нужно было найти Джо Энн Ван Ностранд. Если бы «Митч» отказался от добровольного интервью, она могла бы дать нам достаточно вескую причину для ареста. В конце концов, она видела Лиз Гибсон в его машине в ту ночь, когда Лиз убили.

Но ни в одном из обычных мест Джо Энн не было. Она просто испарилась! И надо же, именно теперь. Кто-то сказал, что работница социальной службы пыталась поместить ее в центр реабилитации наркоманов в Баффало, но и саму эту работницу мы тоже найти не смогли.

Незадолго до полуночи мы с Билли зашли в «Шилдс» пропустить по стаканчику. Он не курил, а мы с моей девушкой бросили курить за два дня до этого. Мы решили, что у нас есть неплохой шанс расстаться с этой привычкой навсегда.

Понятно, что долго я не продержался. Проходит совсем немного времени, и вот уже во рту сигарета, еще одна в пепельнице, и Билли читает мне свою обычную лекцию:

– Послушай, Ленни, как ты собираешься дожить до пенсии? Давай так, за каждую выкуренную сигарету обязательно клади в банку доллар, чтобы ты мог купить кислородный баллон, который будешь носить с собой на поле для гольфа.

Я думаю, какой, на хрен, кислород? О чем, черт возьми, я собираюсь спрашивать этого мудилу-подозреваемого утром? Куда вообще подевалась Джо Энн? Я целый год бился над этим делом и теперь начинаю нервничать! От нескольких затяжек вреда не будет.

Около полпервого или часа ночи к нам заглянул констебль Терри Рикард вместе с Чаком Сирагусой и Джимми Боннеллом. Они сказали, что сами только с четвертого этажа, но там еще остались другие парни, которые собираются работать всю ночь, готовясь к утреннему делу. Потом подошли двое агентов ФБР. Хорошие ребята, я с ними играл, и мы знали друг друга. Я сказал:

– Утром у нас будет признание в серийных убийствах. В этом нет никаких сомнений. Я на 125 процентов уверен, что это все его рук дело. Я вам гарантирую, что добьюсь признания.

Они сказали, что, мол, да, конечно.

Я знал, что не засну, потому и не пытался.

20. Клара Нил

Было уже поздно, когда я наконец добралась домой, прождав в той маленькой боковой комнатке в Брокпорте девять или десять часов и даже не увидев Арта. Эти копы тоже не предложили мне подкрепиться, хотя я бы не взяла у них ничего, даже если бы они и предложили.

Около одиннадцати я занялась стиркой, потому что у меня осталось только три комплекта белой одежды для работы в доме престарелых. Я закладывала вещи в машинку уже во второй раз, когда услышала стук. Я надеялась, что пришел Арт, но это был не он, а два копа, которые хотели, чтобы я показала им, куда он возил меня ловить рыбу.

Я уже была сыта этим по горло, поэтому спросила:

– Что это еще за чушь?

Они намекнули, что в моей машине кое-что произошло, именно поэтому ее забрали. Так что я осталась без обеих машин и уже ломала голову, как буду добираться до работы.

Я сказала:

– Уже полночь, темно. Я не смогу вам ничего показать.

Но поскольку я гражданка законопослушная, то села в их машину и согласилась помочь. Показала им «парк на развороте», плотину у атомной электростанции, дорогу, ведущую к ущелью и станции канализационной очистки Рассел.

– Между прочим, – сказала я, – он не только меня сюда привозил, но и свою жену Роуз, и одного из моих сыновей. И жену моего сына. – Я показала им ручей, идущий от атомной электростанции.

Мы уже уезжали оттуда, и они спросили:

– Это все?

– Да, – сказала я.

К тому времени было уже два часа ночи, и я думала, что они отвезут меня домой, но они сделали пару поворотов, чтобы сбить меня с толку, и выехали на шоссе 31 в сторону парка Нортгемптон.

Я рассмеялась и сказала:

– Вам меня не одурачить. Я знаю, где мы. Это дорога Брокпорт – Спенсерпорт. Мы с Артом часто приезжали в этот район заниматься любовью.

Когда мы добрались до парка, я сказала:

– Мы никогда здесь не рыбачили. Здесь слишком мало воды.

Они показали мне заводь возле Салмон-Крик, и я сказала:

– Боже мой, да в этой луже вы даже пескаря не поймаете.

Когда я вернулась домой, было пятнадцать минут четвертого. Мой сын Дуги уже вставал, чтобы пойти на работу. Я едва успела прикорнуть, как сквозь занавески пробился дневной свет. Впереди был целый день, а я осталась без Арта и без машины, и мне ничего не оставалось, кроме как думать. И вот я сидела и думала, поедем ли мы когда-нибудь в округ Клей, штат Западная Вирджиния.

21.

Вскоре после семи утра мужчина по имени Ричард Томпсон припарковал свой пикап на подъездной дороге к западу от парка Нортгемптон и побрел по хрустящему снегу к лесному массиву. Район был закрыт для охоты, но у него было разрешение на отстрел оленей, забредавших на взлетно-посадочную полосу небольшого соседнего аэродрома. Когда Томпсон проезжал мимо кирпичного фундамента разрушенного фермерского дома недалеко от оживленной Колби-роуд, ему показалось, что он увидел руку, торчащую среди руин.

Он подошел и обнаружил там вмерзшее в снег тело. Чернокожей миниатюрной женщине было на вид около двадцати. На ней было коричневое вельветовое пальто, черная куртка и носки. Черные слаксы свисали с левой лодыжки.

Она лежала лицом вниз, но ее голые ягодицы были слегка приподняты.

Охотник на оленей бросился к телефону и набрал 911.

22.

Час спустя Деннис Блайт прибыл на четвертый этаж здания общественной безопасности, чтобы встретиться с высокопоставленными полицейскими и разработать план, как заставить Артура Шоукросса признаться. Всю ночь он провел за своим кухонным столом, знакомясь с материалами дела. Патрульные машины полиции штата срочно доставили из Уотертауна папки со старыми документами. Полиция штата подготовила краткие резюме открытых дел об убийствах плюс другие материалы; энергичный заместитель шефа Рикард скопировал несколько глав из руководства ФБР по серийным убийцам. Всю ночь документы потоком поступали в дом Блайта.

В оперативном штабе полицейского управления Рочестера майор Линд Джонстон провел для всех подробный инструктаж. Он сообщил, помимо прочего, что недалеко от парка Нортгемптон только что обнаружили тело Фелиции Стивенс; он узнал о находке по полицейской рации, когда ехал на работу.

«Просто какой-то град из тел», – сказал он, глядя на собравшихся. Небольшой конференц-зал был битком набит высокими полицейскими чинами: командир отряда «Е» Валво, босс Бюро уголовных расследований Аллен, начальник полиции Эрлахер, его заместитель Рикард, лейтенант Боннелл, Чарли Милителло, Тони Кампионе, Блайт, восемь или десять следователей из отдела по борьбе с насильственными преступлениями и оперативного отдела.

Начальник Бюро уголовных расследований подчеркнул, что Шоукросс все еще может выскользнуть у них из рук. По словам Джонстона, каким бы простаком ни выглядел этот парень, его нельзя назвать обычным преступником. Он совершил двенадцать или тринадцать убийств и не оставил почти никаких улик – ни отпечатков пальцев, ни телесных жидкостей, которые можно было бы проанализировать на группу крови или ДНК. Он продолжал заманивать своих жертв даже в разгар паники. Он поместил тела туда, где они могли бы разложиться и максимально усложнить задачу судмедэкспертам. Он был бывшим заключенным, который знал, как поставить в тупик представителей закона, и, казалось, почти наслаждался этим.

– Он не признается ни в чем, если ему это не нужно, – сказал молодой майор полиции. – Если мы не добьемся признания, он просто уйдет или получит слишком короткий срок. Это уже случилось однажды в его жизни.

У Джонстона сработал сигнал тревоги, и он, схватив трубку, повторил сообщение сержанта-оперативника вслух, чтобы все могли слышать: Шоукросс только что вышел из своей квартиры и направляется на велосипеде в сторону Монро-авеню.

Деннис Блайт еще не успел ознакомиться с информацией на настенных дисплеях. Он планировал побывать в нескольких ближайших местах, чтобы лучше представлять то, о чем пойдет речь во время допроса, но поскольку подозреваемый уже был в пути, времени на это не осталось.

Джонстон отвел следователя Бюро в сторонку и сказал:

– У вас все получится. Мы дадим вам нашего лучшего сотрудника.

Блайт постарался не выказать огорчения, когда его представили Леонарду Борриелло.

– Я ожидал увидеть Джеймса Бонда, – рассказывал Блайт позже, – а увидел доходягу, похожего на меня, – такая же глупая ухмылка, такие же торчащие волосы, такие же воспаленные глаза. Я подумал, что у нас ничего не получится. Кто возьмет на себя инициативу? Парень вел себя по-настоящему деловито, всем своим видом показывая, что справится с работой в одиночку. Ленни позже сказал мне, что его первой мыслью было: «Что это за мудила?»

От групп наружного наблюдения поступило сообщение, что Шоукросс выпил кофе с пончиками в «Данкин Донатс», беседуя с мужчиной средних лет и двумя полицейскими в форме. Затем он покатил по Монро-авеню к центру города.

За ним наблюдали, когда он регистрировался в офисе службы условно-досрочного освобождения, затем проследили, как он вошел и вышел из продуктового магазина. Он проехал еще несколько кварталов, поставил свой дамский велосипед к стойке перед многоквартирным домом по адресу Сент-Пол-стрит, 125, в пяти минутах ходьбы от здания общественной безопасности, и скрылся внутри.

Наблюдатели подождали минуту или две, прежде чем проверить входной регистратор.

Оказалось, что Арт Шоукросс направился к Ирэн Кейн на двадцатом этаже. Инспектор по техническому обслуживанию сообщил, что женщина – уважаемая гражданка лет девяноста, а этот мужчина – ее частый посетитель. Информация вызвала определенную нервозность и беспокойство за ее здоровье и благополучие.

23. Лейтенант Джеймс Боннелл

В штаб-квартире все еще продолжались политические распри, и мы с капитаном Бюро уголовных расследований Хоуи Алленом были сыты ими по горло. У нас на прицеле был серийный убийца, а наши боссы спорили о том, кому достанутся лавры, будет ли Деннис Блайт проводить все допросы или одну половину будет проводить он, а другую – Борриелло, и о прочей ерунде. Мы с Хоуи решили: «На хер это все!» Как только мы затащим парня в комнату для допросов, никому не будет дела до того, кто его допрашивает. Давайте просто уже сделаем это.

Мы беспокоились о пожилой леди. Что это, дружеский визит? Или он отправился туда, чтобы провернуть очередное дело? Мы понятия не имели. Может быть, он решил насладиться последним убийством, прежде чем мы его посадим. Мы рисковали. Два наших сотрудника надели форму работников техобслуживания и подслушивали за ее дверью. Резервная команда делала вид, что пылесосит ковер в холле. Изнутри не доносилось никакого шума, но ведь задушить девяностолетнюю женщину можно и бесшумно, разве нет? Мы решили, что нам лучше вытащить его оттуда.

Мы набрали номер Кейн и сообщили, что велосипед ее гостя стоит не на положенном месте. Не будет ли он так добр убрать его? Она ответила, что он с радостью это сделает.

24. Следователь Леонард Борриелло

У нас с Блайтом было около трех минут, чтобы спланировать, что мы собираемся делать. Первое, что мы решили, – это забыть все, что нам говорили; теперь ответственность лежала на нас, а не на кабинетных игроках. Подъезжая к высотке, Блайт попросил немного рассказать о делах, и я сказал:

– Послушай, Деннис, на то, чтобы доставить тебя на первую базу, уйдет целый день. Большая часть моей информации касается Элизабет Гибсон, поэтому, когда мы заедем за ним, давай начнем с нее. Если мы получим признание по этому делу, то все будет на мази. Тогда мы сможем попробовать все остальное.

Мы позаимствовали «Биг Форд ЛТД» из Вашингтона, хотели, чтобы Арту было удобно, если нам придется его куда-то везти. Мы не хотели, чтобы какой-нибудь умник-адвокат защиты заявил, что мы запихнули его в один из тех дешевых маленьких кей-каров, которые департамент использует ради экономии бензина.

Мы припарковались примерно в пятидесяти метрах от высотки и увидели парня, который направлялся к велосипедной стоянке. Мы выпрыгнули из машины и торопливо направились к нему. Увидев нас, он удивился и даже, похоже, был немного шокирован. Блайт глупо улыбается и быстро говорит:

– Арт, как дела? Помнишь меня? Это я, Дэнни Блайт. Рад тебя видеть. Помнишь, я говорил тебе, что у меня может возникнуть еще несколько вопросов? Ну вот, они и возникли. Это мой напарник, Ленни Борриелло. Мы хотели бы поговорить с тобой. Ты ведь не против пойти с нами, Арт?

Шоукросс моргает и говорит:

– Ну… у меня здесь велосипед.

Блайт хлопает его по спине и говорит:

– Ну, мы попросим кого-нибудь позаботиться о нем.

Шоукросс говорит «хорошо» и ставит велосипед на место. Блайт говорит:

– Арт, я в самом деле ценю твою помощь в этом деле, понимаешь? Как прошел обыск прошлой ночью?

– Никаких проблем.

– Они ведь не перевернули там все вверх дном?

– Эм, нет.

– Что ж, я рад, Арт. Иногда эти парни ведут себя как настоящие засранцы. С ними надо быть настороже.

Я думаю, когда же Шоукросс собирается обратиться за помощью к адвокату? Если он это сделает, у нас ничего не выйдет. Он не арестован, и у нас все еще нет достаточных оснований для задержания. Мы сейчас работаем на высоте ста двадцати метров без страховочной сетки.

Блайт рассказывает ему о его правах, потихоньку, чтобы не напугать. Мы садимся в «Форд», и он говорит:

– Арт, мы собираемся отвезти тебя в несколько мест, потому что вчера ты сказал кое-что, в чем мы не совсем уверены. Но я хочу защитить тебя, понимаешь? Ты, конечно, знаешь, что у тебя есть право хранить молчание. Ты ведь понимаешь это, верно?

Шоукросс говорит:

– Да.

Блайт продолжает:

– И у Ленни тоже есть к тебе несколько вопросов, так что он собирается поговорить с тобой, верно? И, Арт, знаешь, если тебе нужен адвокат, а ты не можешь его себе позволить, мы тебе его найдем. Ты ведь знаешь это, верно?

Шоукросс отвечает:

– Да, хорошо.

– И, конечно, если ты не хочешь с нами разговаривать, ты можешь остановиться в любое время. И все, что ты скажешь, может быть использовано против тебя в суде. Ты ведь все это знаешь, верно?

После того как Блайт выдал ему пять предупреждений из уведомления и карточки отказа, он снова зачитал два вопроса об отказе. Я задерживаю дыхание, но Шоукросс говорит:

– Да. Хорошо. Конечно.

Потом он открывает правую заднюю дверцу «Форда» и забирается внутрь, как будто ему не терпится помочь нам и покончить со всем этим дерьмом.

Блайт садится рядом с ним, и я направляюсь в парк Дюран-Истман. Теперь фокус в том, чтобы убедить парня, что мы все знаем и он может смело признаться. Но мы должны делать это осторожно, иначе он выйдет на первом же знаке стоянки, и все, что мы сможем сделать, это помахать ему на прощание.

На Лейк-авеню я посмотрел в зеркало заднего вида и заметил пару прикрывающих нас полицейских машин. Судя по тому, как шли дела, я бы не удивился, если бы там снова оказался мэр, губернатор Куомо, Папа Римский. Никто не хотел ничего упустить.

Мы доехали до того места, куда он отвез Джо Энн Ван Ностранд, и я прижал машину задним ходом прямо к дереву точно так же, как он поставил «Омни», не дальше метра от края обрыва.

Я говорю:

– Арт, ты помнишь это место?

Молчит. Смотрит в окно.

Я говорю:

– Ты был здесь с проституткой, помнишь? Примерно в День благодарения.

Он качает головой:

– Я не знаю, почему вы, ребята, это все говорите. Я ничего не сделал.

Блайт вздыхает и тоном исповедника говорит:

– Господи, Арт, это правда тяжело. Мы знаем, как тебе сейчас тяжело.

Я продолжаю:

– Арт, помнишь, она приставила нож к твоей ноге? Ты велел ей притвориться мертвой. Арт, мы знаем об этом все.

Шоукросс выглядел расстроенным, но хранил молчание. А я подумал, что теперь-то он долго молчать не будет.

25. Следователь Деннис Блайт

На обратном пути в город Борриелло направился к мосту на Бауш-стрит и сказал:

– Арт, мы собираемся показать тебе маршрут, по которому ты ехал со своей подругой Барбарой.

Ван Ностранд назвалась этим именем в ту ночь, когда он ее подцепил.

Арт отвечает:

– Я не понимаю, о чем вы говорите.

– Просто будь хорошим парнем, Арт, и смотри внимательно. Мы уже знаем, – говорю я тихо и мягко, наклоняюсь к нему, похлопываю его по колену, смотрю ему в глаза. – Все в порядке, Арт. Мы уже знаем. Все… кончено.

Борриелло начинает рассказывать ему то, что мы о нем знаем: о его работе в «Джи-энд-Джи», о том, как он повредил ногу возле моста на Драйвинг-Парк-авеню, о пластмассовом бандаже, о серо-голубой машине, об оптическом прицеле между сиденьями, о картошке и яблоках в пластиковых пакетах – короче, обо всем, что он узнал от Ван Ностранд.

Шоукросс смотрит прямо перед собой и говорит:

– Я не понимаю, о чем вы говорите, ребята.

– Понимаешь, Арт. Но… все в порядке. Я знаю. О таких вещах говорить нелегко.

Мы подъезжаем к мосту, и Борриелло говорит:

– Ты остановился и подобрал Барбару прямо здесь. Потом вы поехали по этой улице и повернули направо, вон туда.

Арт по-прежнему молчит. Борриелло продолжает:

– Знаешь, Арт, Барбара видела тебя с Лиз Гибсон в ту ночь, когда Лиз исчезла. На ней было розовое пальто. Барбара многое знает о тебе.

Мы спросили, не возражает ли он пойти в здание общественной безопасности для дальнейшего разговора, и он ответил:

– Никаких проблем.

26. Следователь Леонард Борриелло

Майор Джонстон, шеф полиции и остальные остались в оперативном штабе, хотя им до смерти хотелось взглянуть на убийцу. Мы вышли из лифта и повели Шоукросса к конференц-залу имени Виктора Вудхеда, названному так в честь героя-полицейского. Чарли Милителло и Тони Кампионе ждали в приемной сразу за дверью, и Арт пожал им руки. Казалось, он был рад их видеть.

Как только мы с Деннисом завели его внутрь и закрыли дверь, возле нее встал охранник, чтобы нам не мешали. Шторы были задернуты, на стенах ничего не висело; сняли даже фотографию самого Виктора Вудхеда. На допросе важно, чтобы парень смотрел на вас и не отвлекался.

Я сел напротив Шоукросса, а Деннис – рядом с ним в конце длинного стола для совещаний. С самого начала с ним было трудно разговаривать, как обычно и бывает с бывшими заключенными. Из них все приходится чуть ли не клещами вытаскивать, сантиметр за сантиметром. Он ничем себя не выдавал – лицо пустое, никаких эмоций, голова опущена, руки на коленях.

Первые десять-пятнадцать минут мы танцевали польку.

– Арт, ты убил Лиз Гибсон.

– Нет, я ее не убивал.

– Мы знаем, что ты это сделал.

– А я знаю, что ничего такого не делал.

И так далее в этом же духе.

Деннис наклоняется к нему, похлопывает по колену, по плечу, делает все, чтобы его успокоить. Потом говорит:

– Слушай, Арт, все кончено. Мы знаем. Барбара видела тебя с Гибсон. Мы же только что возили тебя в парк и показали, что это правда.

А я думаю, неужели этот сукин сын так и будет молчать? Он что, собирается уйти отсюда, чтобы весь город сказал, мол, вот, они поймали серийного убийцу и позволили ему уйти? Я спрашивал себя, что я делаю не так. Обычно я испытываю некоторую симпатию к допрашиваемому, но на этот раз было не так. В нем не было ничего, что могло бы нравиться – перед нами был просто хладнокровный убийца. Я подумал, что, возможно, на моем лице отразились эти чувства, поэтому постарался изобразить дружелюбие.

Я подвинул через стол фотографию Лиз Гибсон.

– Арт, тебя видели с этой женщиной за одиннадцать часов до того, как ее нашли мертвой. Это еще одно совпадение?

Да, говорит, совпадение.

Я сказал ему, что эксперты по уликам обнаружили следы шин и чешуйки синей краски на том месте, где он выбросил тело Лиз. Я не был уверен, что эти чешуйки совпадают с краской «Омни», но сообщать ему о своих сомнениях, конечно, не стал.

Он говорит:

– Откуда мне знать, что вы нашли краску?

Деннис говорит:

– У нас все это есть, Арт. Поверь мне, у нас есть доказательства. – Он снова похлопывает его по плечу. – Давай, Арт. Все кончено. Ты же знаешь, что мы не вешаем тебе лапшу на уши. Разве мы вчера тебя обманули?

– Нет.

– Мы хорошо с тобой обращались?

Шоукросс начинает вставать и вдруг ударяет кулаками по столу так, что вся комната сотрясается, и кричит:

– Зачем вы впариваете мне эту херню?

Мы с Деннисом остаемся каждый на своем месте, но уже готовимся к тому, что он набросится на одного из нас. Вот только на кого?

Милителло и Кампионе услышали шум и ворвались в комнату. Чарли говорит:

– Арт, ты в порядке?

Как будто самое важное во всем мире – это благополучие проклятого убийцы. Чтобы освоить такие приемы, нужно провести около тысячи допросов.

Шоукросс кивает и успокаивается. Разъяренный бык превращается в мальчика из церковного хора. Вот как вообще понимать этого парня?

Чарли и Тони вышли. Мы с Деннисом посмотрели друг на друга, как бы спрашивая: «Что теперь?» Что там говорится в руководствах? Нам обоим пришла в голову одна и та же мысль: пусть помаринуется. Минут пять или шесть мы сидим молча, не произнося ни слова, не двигаясь. Сидим и пристально на него смотрим. Иногда это срабатывает.

Он начал бормотать что-то о Кларе и о том, как он беспокоится о ней. Я упоминал, что он, казалось, больше беспокоился о ней, чем о себе.

И тут Деннис, как будто у него в голове зажглась лампочка, говорит:

– Арт, Арт, подожди минутку! – Он трогает его за руку. – Арт, мы знаем, что ты водил машину Клары. Ох, Арт, мне… – Он умолкает на секунду. – Мне бы не хотелось думать, что Клара замешана в этом. Она замешана?

Шоукросс качает головой.

– Нет, нет. Клара тут ни при чем.

– Ты уверен, Арт?

– Да, уверен. – Он опускает голову с таким застенчивым видом. – Клара тут ни при чем.

Когда он сказал это, мы с Деннисом переглянулись, потому что поняли – мы все-таки сбили его с толку.

– Ну хорошо, – сказал я, – почему бы тебе тогда не рассказать нам о Лиз Гибсон?

Он уставился в пол.

Деннис говорит:

– Мы знаем, как это тяжело, Арт. Мы знаем…

Шоукросс поднимает глаза и говорит:

– Я убил ее.

27.

На другом конце четвертого этажа, за толстой бронированной дверью, которая открывалась с помощью трехзначного кода, группа чиновников ожидала доклада из конференц-зала имени Виктора Вудхеда. Лейтенант Джеймс Боннелл позже сказал так:

– Там был полный бардак, все в стрессе. Собралось все начальство – окружной прокурор, его помощники, представители штата, патрульные, дежурные, все. Некоторые сидели, уставившись в стену. Другие расхаживали взад-вперед. Это было похоже на комнату ожидания в родильном доме. Все были в херовом состоянии.

В восемь минут первого Чарльз Милителло и Тони Кампионе входят в комнату, и Милителло говорит:

– Он сознался.

– У нас есть признание по Гибсон, – добавляет Кампионе.

Деннис Блайт, с расстегнутым воротником и пружинящей копной каштановых волос, попросил двух сотрудников отдела по борьбе с наркотиками в штатском принести ему пишущую машинку. Когда они замешкались, он повысил голос:

– Дайте мне сраную пишущую машинку и бланк заявления. Сейчас же!

Услужливый детектив принес «Ай-Би-Эм селектрик», принадлежавшую секретарше шефа, из другого конца длинного коридора и поставил машинку в конце стола для совещаний. Кто-то еще поставил чашки с кофе перед Шоукроссом и его исповедниками. Блайт заправил лист и принялся печатать.

Когда в 14:00 заявление было напечатано, Блайт попросил Шоукросса прочитать его и поставить подпись.

– Мы можем еще что-нибудь сделать для вас? – спросил сотрудник Бюро уголовных расследований.

– Да, – сказал убийца. – Я хочу видеть свою жену.

В зале заседаний суровые представители закона пытались скрыть эмоции.

– Мы все плакали, каждый по-своему, – вспоминал Боннелл. – Мы так долго жили этим. Чак Сирагуса в одиночестве отошел в угол, а когда обернулся, у него глаза были на мокром месте. Линд Джонстон расчувствовался. Я щипал себе руку и приговаривал: Все хорошо. Все хорошо! Борриелло напоминал зомби. В течение трех месяцев он работал в две смены. Он был одним из тех парней, которые ходили по магазинам в самый канун Рождества.

Билли Барнс заключил своего напарника в медвежьи объятия и сказал:

– Ну что ж, Ленни, теперь я уверовал. Прости, что натерпелся от меня из-за Джо Энн.

Борриелло ответил, что позже в «Шилдсе» у него будет возможность загладить свою вину.

Когда Деннис Блайт, печатавший текст двумя пальцами, поставил наконец точку, допрос возобновился с участием Милителло, Кампионе и Барнса.

– Арт, нам нужно еще кое-что прояснить, – сказал Борриелло, и тут Шоукросс снова ушел в себя: глаза остекленели, голова опущена, бормочет что-то невнятное. Следователи полицейского управления Рочестера, конечно, вздохнули с облегчением, получив признание в убийстве Гибсон, но большой радости не испытывали: они раскрыли дело об убийстве в соседней юрисдикции, но у них все еще оставалась дюжина собственных нераскрытых дел.

Барнс достал фотографии Дарлин Триппи и Марии Уэлш размером семь на двенадцать сантиметров из папки с жертвами нераскрытых убийств, разложил их на блестящем кленовом столе и сказал:

– Не поможешь нам найти этих девушек? Они имеют право на погребение по-христиански, как ты думаешь, Арт?

Шоукросс взглянул на фотографии, потом уставился куда-то за плечо спрашивающего. Барнс продолжал:

– У этой девушки пятилетний сын.

Шоукросс пробормотал:

– Я ничего о ней не знаю.

Барнс выводил на экран одну картинку за другой. И каждый раз Шоукросс говорил «нет» или качал головой. Потом сказал:

– Я не понимаю, о чем вы говорите. Пик-пик-пик!

Барнс – ему:

– Ты говоришь прямо как моя девушка.

Убийца не смеялся.

Пришло известие, что в арендованном Кларой «Шевроле Селебрити» найдена маленькая сережка, похожая на ту, что была в ухе у Джун Сисеро. Когда Шоукроссу сообщили об этом, он сказал:

– Откуда мне знать, что вы не врете? Откуда мне знать, что вы нашли ее в машине? – Он повторил, что ничего не знает о других убийствах и не понимает, почему его этим беспокоят.

– Где моя жена? – спросил он. – Я хочу поговорить с Роуз. Приведите сюда мою жену, хорошо? – Он вел себя так, как будто он не признался в том, что задушил Лиз Гибсон и выбросил ее тело. Теперь он был просто бедным затравленным гражданином, скучающим по своей жене.

Милителло сообщил ему, что полицейская машина забрала Роуз и уже в пути.

В 16:00 Клара Нил появилась в штаб-квартире, и следователи решили допустить ее. Блайт проинформировала ее в приемной:

– Арт ведет себя хорошо, но вы должны сказать ему, чтобы он был абсолютно честен. Скажите ему, чтобы он облегчил душу.

– Облегчил душу? – Она озадаченно посмотрела на него.

Блайт сказал:

– Хотя… неважно.

Озадаченная женщина пообещала сотрудничать, и ее провели в конференц-зал. В официальном полицейском отчете приводятся ее слова: «Почему ты со мной так поступаешь?» Но позже Клара настаивала, что сказала:

– Дорогой, зачем ты это сделал?

Шоукросс пробормотал:

– Я не знаю.

Борриелло показал два пластиковых пакетика с подходящими серьгами для пирсинга и спросил:

– Миссис Нил, это ваше?

– Нет, – сказала она.

– Видишь, Арт? – сказал Борриелло. – Она не имеет к этому никакого отношения. Зачем впутывать ее во все это? Почему бы тебе не сказать нам правду?

Клара указала на серьги.

– Это может принадлежать кому угодно, – отрезала она.

Следователи встревожились. Вместо того чтобы сдержать свое обещание помочь, она прикрывала убийцу. Следователи совершили ошибку.

Она плюхнулась на сиденье рядом с Шоукроссом и взяла его за руку.

– О, милый, что случилось? Не волнуйся. Что бы ты ни сделал, я люблю тебя, я с тобой. Куда бы ты ни пошел, я последую за тобой.

Ее выпроводили за дверь. Шоукросс никаких эмоций не проявил.

28. Клара Нил

Я схватила в коридоре первого попавшегося копа и спросила:

– Что, черт возьми, здесь происходит?

Он сказал:

– Я знаю только, что идет расследование убийства.

– Расследование убийства? А кто убийца?

– Артур Шоукросс.

Я оцепенела и только смогла произнести:

– Где это случилось? Когда? Как?

Он не ответил.

29.

Через несколько минут после того, как Кларе указали на дверь, Чарли Милителло дал Роуз Шоукросс несколько кратких указаний и проводил ее в комнату. Она обняла и поцеловала мужа.

– Я люблю тебя, дорогой, – сказала эта полная женщина. – Что бы ни случилось, я буду рядом с тобой до конца. – Потом она добавила слова, о которых просил Милителло: – Просто скажи этим ребятам правду. Ты что-нибудь знаешь об этих девочках?

– Все кончено, все кончено, – пробормотал Шоукросс.

– Что кончено? – спросила Роуз.

– У нас с тобой.

– Нет, нет, это еще не конец! И никогда не кончится. Я никогда тебя не оставлю. Я не буду с тобой разводиться.

Когда он не ответил, она добавила:

– Арт, ты должен рассказать все, что знаешь о девочках.

– Видишь, Арт? – сказал Милителло. – Какая замечательная у тебя жена. Просто скажи правду ради этой прекрасной женщины.

Роуз шмыгнула носом.

– Что случилось, Арт? – спросила она.

Шоукросс посмотрел прямо на Роуз и, запинаясь, заговорил.

– Помнишь ту ночь, когда я пришел домой… с поцарапанным лицом?

Она кивнула.

– Тогда я… я нехорошо обошелся с девушкой. С проституткой. – Он помолчал, потом добавил: – Мне пришлось так с ней поступить.

Он опустил голову и замолчал. Роуз сжимала его руку.

– Арт, у меня никого, кроме тебя, нет. – Она заплакала. – Даже моим собственным детям нет дела до меня.

Милителло сказал:

– Послушай, Арт, мы сделали то, что ты хотел. Ты хотел увидеть свою жену, и вот она здесь. Эта замечательная женщина здесь, она так сильно тебя любит. Ты уже повел себя как мужчина и рассказал нам о Гибсон. А теперь расскажи остальное, всю правду. Ты же больше не хочешь заставлять эту прекрасную женщину еще раз так мучиться?

Шоукросс медленно кивнул, но промолчал. Все выглядело так, будто он не хотел признаваться в присутствии жены. В частности, по этой причине подозреваемых обычно держат подальше от их близких.

– Роуз, может быть, вам стоит посидеть в комнате ожидания, чтобы прийти в себя? – предложил Милителло, пообещав, что она сможет вернуться позже.

– Я люблю тебя, дорогой, – сказала Роуз, уходя. – Я с тобой до конца.

Дверь за ней закрылась, и Борриелло сказал:

– Арт, зачем заставлять своих женщин проходить через это? Серьги были найдены в машине твоей подруги. Люди заклеймят ее позором. Почему ты не помогаешь своей подруге, своей жене, своим близким? Они поддерживают тебя. Так поступи по справедливости.

Шоукросс сидел молча, а Билли Барнс вспомнил жалобы убийцы на толпы репортеров, беспокоивших Роуз в Дели и Флейшманнс. Может быть, женщины – его слабое место?

– Почему бы тебе хоть раз не поступить правильно? – сказал он. – Избавься навсегда от этой херни, от плохих статей в газетах, дай своей жене немного покоя. Потому что мы и без тебя все равно все узнаем, и тогда с каждым новым обвинением она будет получать новую порцию дерьма. Пресса, известность, душевная боль, мучения. Арт, репортеры доведут бедную женщину до смерти.

Шоукросс поднял свои темно-зеленые глаза и сказал:

– Покажите мне эти фотографии.

Барнс выложил на стол стопку фотографий размером семь на двенадцать сантиметров – пятнадцать или шестнадцать открытых дел, которые соответствовали профилю жертв серийного убийцы.

– И дайте мне карту, – добавил Шоукросс.

Он перебирал снимки, как карточный игрок, разделяя их на две стопки. Ни малейшей неуверенности, никаких колебаний. Его, похоже, даже задевало, когда ему подкладывали фотографии жертв других убийц – Розали Оппель, Никола Гурски, Жаклин Дикер, Линда Ли Хаймс. Он как будто гордился своим авторством и не хотел, чтобы его хвалили за чужую работу. На столе перед ним положили карту, и он отметил места, где сбросил тела Дарлин Триппи и Марии Уэлш. Несколько его комментариев сводились, если в двух словах, к тому, что «убийство – обычное дело».

Судебная стенографистка записала официальные вопросы и ответы, которые позже превратились в отпечатанное на машинке признание на семидесяти девяти страницах. К тому времени, когда убийца описал уже два или три своих преступления, начала вырисовываться схема самооправдания. Гибсон, по его словам, пыталась выцарапать ему глаза. Блэкберн укусила его за пенис. Килер пригрозила рассказать Роуз об их романе. Штеффен столкнула его в реку. Айвз не замолкала, когда поблизости бродили дети. Браун сломала рычаг переключения передач в машине Клары. Стотт оказалась «не девственницей» и начала кричать. Уэлш украла его бумажник. Триппи усомнилась в его мужественности. Сисеро назвала его «педиком» и пригрозила разоблачить как серийного убийцу.

Большинство официальных признаний были подозрительно несексуальными, особенно в свете его репутации садиста-педераста и его склонности оставлять своих жертв в положении лицом вниз ягодицами вверх. Любое предположение о том, что он пытался совершить акт посмертной содомии, быстро им отвергалось, иногда сердито.

Однако время от времени подтверждения девиантного сексуального поведения все же появлялись. Он отчетливо помнил татуировку на ягодицах Фрэнсис Браун – KISS OFF, – несмотря на то, что никогда не видел ее при дневном свете. Он признался, что разрезал Джун Стотт от грудины до паха, утверждая, что это был не половой акт, а попытка помочь телу разложиться, «потому что она мне нравилась». Он упрямо отказывался признать неумелую посмертную операцию над Джун Сисеро и отрицал, что раздевал или убивал Фелицию Стивенс.

– Я не прикасаюсь к чернокожим девушкам, – объяснил он с праведным раздражением.

30.

В 18:30, примерно через шесть часов после начала допроса, Роуз Шоукросс разрешили еще раз посетить конференц-зал. В отчете отмечалось:

Мистер Шоукросс поговорил со своей женой о видеомагнитофоне, который они только что приобрели в магазине заказов по почте, потому что он им больше не был нужен и они не хотели вносить за него платежи. Госпожа Шоукросс сказала своему мужу, что любит его и будет поддерживать его на протяжении всего дела, и если он попадет в тюрьму, она переедет, чтобы быть рядом с ним. Она сказала, что это не его вина. Она говорила о Вьетнаме и оранжевом реагенте. Мистер Шоукросс попросил свою жену не сообщать об этом его матери, потому что она не разговаривала с ним семнадцать лет, с момента его ареста в Уотертауне.

Когда оформление документов было завершено, уже стемнело. Сформированная поисковая группа отправилась на поиски тел давно пропавших Триппи и Уэлш. Шоукросса заковали в наручники, отвели вниз на тенистую уличную парковку здания общественной безопасности и посадили в «Форд ЛТД» заместителя шефа Рикарда вместе с Борриелло, Барнсом и Блайтом. Когда машина тронулась с места, за ней последовали четыре группы прикрытия: Кампионе и Милителло в первой машине, лейтенант Джеймс Боннелл и капитан Бюро уголовных расследований Говард Аллен следом, а также патрульные в форме и офицеры полицейского управления Рочестера, замыкавшие вереницу на случай, если понадобятся для охраны места преступления.

Январский воздух был пронизывающе холодным, улицы покрылись льдом и снегом, температура быстро падала – «типичная отвратительная погода в Рочестере», как раздраженно говорил Боннелл.

Проезжая мимо Лейк– и Лайелл-авеню, Борриелло чувствовал себя немножко опьяневшим от усталости и осознания успеха. Он подавил желание открыть окно и крикнуть проститутке: «Эй, посмотри, какой у меня клиент для Вэл». Вывеска «Маркс Тексас Ред Хотс» напомнила ему о фальшивой лотерее для нового телевидения, которую они придумали, чтобы составить список завсегдатаев улицы. Он был готов поспорить, что один из бланков был подписан «Арт Шоукросс». Может быть, он лежал в самом низу непрочитанной стопки.

Когда они направились на север, к озеру Онтарио, задержанный указал места, где встречался с некоторыми из своих жертв.

– В Мейплвуде, – сказал он, – именно там я убил Пэтти Айвз.

– Да. Мы уже нашли ее. – Борриелло заставлял себя разговаривать дружелюбным тоном. Несмотря на то что Шоукросс официально находился под стражей, его несколько раз уведомили о том, что он сохраняет за собой право отказаться от дачи показаний. Детективы опасались, что если он это сделает, тела двух женщин могут остаться ненайденными.

Рядом с лесом сразу за Шарлоттом, недалеко от заросшего камышом болота, где была изуродована Джун Стотт, убийца сказал:

– Уэлш лежит там, – он указал в сторону леса скованными руками. – У двух высоких деревьев.

– Почему бы тебе не показать нам дорогу, Арт? – предложил Блайт.

Шоукросс взял фонарик и прошел мимо нескольких молодых деревьев с голыми ветвями, служители закона двинулись за ним по хрустящему свежевыпавшему снегу.

– Не подходите слишком близко, – раздался сзади голос Боннелла. – Ленни, вы с Деннисом идите за ним. Остальные на месте. Не будем сильно затаптывать место преступления.

Они шли три или четыре минуты, прежде чем Шоукросс остановился и указал пальцем. Блайт смахнул пару сантиметров снега и обнаружил тело женщины. Она находилась в сидячем положении, с низко наклоненной вперед головой, почти касаясь лицом коленей. На ней были кроссовки, розовые шелковые трусы, джинсы и два дешевых ожерелья.

– Это Мария? – спросил Борриелло.

Шоукросс кивнул.

– Здесь место преступления. Давайте убираться отсюда, – снова раздался голос Боннелла.

Было 19:25, температура – минус девять градусов. Боннелл приказал патрульным в форме накрыть тело и охранять до прибытия экспертов-криминалистов.

Следуя указаниям Шоукросса, очередь из машин направилась на запад по шоссе 104. По дороге Барнс спросил, как он выбирал места для захоронения тел.

– Я просто объезжал окрестности, – ответил он.

– А где в это время держал тела? В багажнике?

– Нет, рядом, на переднем сиденье, – небрежно ответил он.

– И никто ничего не заметил?

– Они выглядели как обычные девушки.

– Ты убивал их сразу, как только принимал решение? – спросил Барнс.

– Да, – ответил Шоукросс.

Глядя на него, нетрудно было представить, что ему удавалось убивать быстро и бесшумно, не привлекая к себе внимания.

Как бы между прочим Барнс лениво поинтересовался, разговаривал ли он когда-нибудь со своими жертвами, пока возил их по городу.

– Разве можно разговаривать с мертвыми? – удивился Шоукросс.

После двадцатиминутной езды по проселочным дорогам они подъехали к небольшому мосту, и убийца сказал:

– Стойте!

Детективы растерянно огляделись. Поблизости виднелись жилые дома, и дорога выглядела оживленной. Они ожидали, что их направят в уединенное место вроде парка Нортгемптон.

– Вон там, – сказал Шоукросс, указывая на небольшой бетонный выступ над водопропускной трубой.

К машине подошли Боннелл и капитан Аллен. Боннелл спросил:

– Почему мы остановились?

– Он говорит, что Дарлин Триппи здесь, лейтенант, – сказал Борделло.

– Здесь? – нахмурился Боннелл. – Прямо на Редман-роуд?

– Да.

Он направил желтый конус света на пару метров вниз и увидел нечто похожее на тело в холодце. Обнаженная женщина, казалось, парила, раскинув руки, лицом вверх, закинув руки за голову, и ее каштановые волосы развевались, будто их только что расчесали. При более тщательном осмотре выяснилось, что тело вмерзло в прозрачный лед.

31. Лейтенант Джеймс Боннелл

После того как мы вернулись в центр города и Борриелло припарковал машину у гаража, я попросил его на минутку оставить Шоукросса на заднем сиденье. Я забрался туда и внимательно вгляделся в его лицо.

Он взглянул на меня и отвел взгляд, словно говоря, кто, черт возьми, этот идиот? Я изучал его минуту или две, как делаю всегда, выполняя свою работу. Я смотрел ему в лицо и думал: «Ну что, вот мы и поймали тебя, сволочь!»

Любой полицейский меня бы понял.

32. Следователь Чарльз Милителло

Было девять вечера, когда мы сняли наручники и снова отвели парня в конференц-зал. Я жутко устал, но начальство твердило свое – мол, он не признается в убийстве Фелиции Стивенс; не признается, что снял чернокожую девушку. Ты ему нравишься, Чарли; ты должен с ним поработать.

Я говорю своему лейтенанту:

– Господи, у меня нет сил.

Он говорит:

– Продержись еще полчаса, Чарли.

Я вхожу в комнату и придвигаю стул.

– Арт, ты в порядке? Хочешь кофе, чего-нибудь перекусить? Хочешь сходить в туалет?

Он весь день говорил «нет» и повторил это снова. Чугунные почки у парня.

Мы разговариваем пять или десять минут. Я говорю ему, что он поступил правильно, я горжусь им, все дела. Затем начинаю со Стивенс.

– Арт, – говорю я, – это дело точно такое же, как и другие. Ты признал остальных, не так ли?

Он кивает. И выглядит так, будто только что проспал десять часов.

Я продолжаю:

– Мы нашли ее неподалеку от Сисеро и Блэкберн. Их ты тоже признал, так ведь?

Он отвечает:

– Да. Но я не трахаюсь с черными девушками.

Он, должно быть, повторил одну и ту же фразу раз пятнадцать. Что бы я ни говорил, ничего не действовало, и Арт стоял на своем: он не убивал цветных женщин. Держался довольно вежливо, но оставался при своем.

Потом подключился Тони Кампионе.

– Послушай, Арт, мы никому не скажем. Если ты беспокоишься о том, что Роуз узнает, я обещаю тебе – она не узнает.

Это тоже не сработало.

Мы танцуем так еще минут двадцать, и я решаю, что остается только разыграть личную карту. Я ему нравился, это было видно. Еще бы, черт побери, я был его приятелем целых два дня.

Кладу руку ему на плечо и говорю:

– Арт, я не буду ходить вокруг да около. Должен сказать, мои боссы злятся на меня, потому что не понимают, почему ты не признаешься со Стивенс.

Он говорит:

– Я бы хотел помочь тебе, Чарли, но…

– Да, знаю. Ты не трахаешься с черными девушками.

– Никогда.

Я вздохнул и сделал такое лицо, словно моя карьера закончилась.

– Арт, я устал, и ты тоже, – хотя он совсем не выглядел уставшим, он выглядел так, словно мог продержаться еще пятнадцать раундов. – Это уже не важно. Не пойми меня неправильно: я на тебя не сержусь. Ты молодец. Но я должен пойти и сказать своему боссу, что… что я облажался.

Борриелло ждет за дверью. Вид у него такой, словно глаза вот-вот закроются, если не подпереть веки зубочистками. Я отвожу его в сторону.

– Надо, чтобы ты сказал Арту, что мне надерут жопу. Скажи ему, что они уже снимают с меня шкуру живьем.

Ленни ждет несколько минут, а затем заходит и говорит:

– Тони, какого хера тут творится? Чарли в кабинете у шефа. Ему там выдают по первое число. Что случилось?

Кампионе поворачивается к Шоукроссу.

– Видишь, Арт? Чарли был добр к тебе, а теперь у него неприятности. Слушай, расскажи нам о Стивенс. Мы даже стенографистку не будем звать.

– На бумаге ничего не останется, – обещает Ленни. – У Чарли уже яйца в тисках. Мы должны ему помочь.

Шоукросс поднимает глаза и говорит:

– А что вы, ребята, для меня сделали?

Ленни притворяется обиженным.

– Что мы для тебя сделали? Мы были добры к тебе весь день. Мы привезли твою девушку, привезли твою жену. Мы принесли тебе кофе, еду. Давай, Арт. Мы не скажем Роуз. Сделай это ради Чарли.

Шоукросс обдумывает слова, потом говорит:

– Ну, хорошо. Но… секса у меня с ней не было!

Он рассказывает, как в квартале от управления полиции затащил Стивенс в машину через окно и задушил. Тони спросил его, как получилось, что ее нашли обнаженной, и Шоукросс объяснил, что просто хотел посмотреть на ее тело. Часть этого заявления, очевидно, была полной чушью, но какого черта – признание есть признание.

Представьте себе, этот мудила, который убил двух маленьких детей и одиннадцать женщин, признается в убийстве, только чтобы на меня не орали! Как вообще понимать этого парня?

33. Джо Энн Ван Ностранд

Я пряталась у друга, и тут по телевизору сообщили, что копы поймали душителя. Я позвонила в отдел по борьбе с насильственными преступлениями, и дежурный сказал:

– Где ты, черт возьми, пропадаешь? Мы искали тебя два дня.

Это было первое, что я услышала. Я дала им свой адрес, и он сказал, что они будут на месте через десять минут.

Следователь Терри Коулман появился со своим напарником. Они сказали, что хотят, чтобы я посмотрела на шесть фотографий – нет ли на них Митча. Я выбрала его с первого раза. Терри сказал:

– Нет, ты посмотри на остальных!

– Мне не надо смотреть на всех. Это он.

– Что ж, ты попала прямо в точку, Джо Энн. Никто из нас не верил тебе, кроме Ленни. И все это время ты знала, кто этот парень.

Они отвезли меня в казармы полиции штата, чтобы опознать машину. Сзади на ней была вмятина, но это точно была машина Митча. На обратном пути в штаб-квартиру Терри спросил:

– Как у тебя дела в последнее время? Тебе что-нибудь нужно? – Он дал мне двадцать долларов. Некоторые парни умеют вести себя круто, даже если они копы.

Когда мы поднялись на четвертый этаж, я узнала, что сутенеры и проститутки выстроились в окрестностях Лейк– и Лайелл-авеню, скандируя:

– Все кончено, все кончено!

Проповедник устраивал благодарственный молебен, и все шлюхи в городе намеревались пойти на него. Другие детективы столпились вокруг, и я спросила одного из них:

– Митч сказал вам, почему он не убил меня?

– Да, он сказал, что с тобой у него был лучший в жизни секс, детка.

Я сказала:

– Пошел ты на хер.

Подумала, что он меня разыгрывает. Но Ленни подтвердил:

– Это правда, Джо Энн! Он так и сказал: «Барбара была лучшей».

Я была в шоке. Ты понимаешь? Сраный душитель решил, что я лучшая? Что это, деловая рекомендация, послание от Господа или что-то еще? Этот гондон был в шаге от того, чтобы убить меня и скатить вниз по склону. Я решила, что с меня хватит этого дерьма.

34.

В полночь, после того как на Артура Шоукросса надели наручники и предъявили ему многочисленные обвинения в убийстве, представители закона решили отпраздновать это событие. Сразу за автострадой, в «Шилдсе», дородный шеф Эрлахер втиснулся в свою куртку «Нью-Йорк Янкиз» и сказал репортеру:

– Получите свое интервью прямо сейчас. Позже я буду не в той форме, чтобы разговаривать. – Он объявил, что угощает всех. Типичный для него широкий жест; шеф всегда платил за выпивку[24].

В 12:15 пришел Терренс Рикард и заказал кофе.

Он проспал два часа из последних сорока восьми, больше, чем некоторые другие, и, пока стоял у дубовой стойки бара, его глаза то и дело закрывались. Через некоторое время он сдался и поехал домой на своей машине. Однако, забравшись в постель, он еще долго не мог уснуть.

Ленни Борриелло решил устроить себе вечеринку в честь самого крупного успеха в своей карьере.

– Первое, что я сделал, – рассказывал он позже, – это попросил двух парней отвезти меня домой. Хороший полицейский никогда не сядет за руль, если он под градусом. Потом я заказал пиво и узо.

Он чокнулся бокалами с Чарльзом «Чаком» Сирагусой, первым помощником окружного прокурора, и сказал:

– Слава богу, я не ушел в отставку в июне и не согласился на работу следователя, которую вы мне предложили. Я бы умер, если бы пропустил это. – Потом он заказал еще пива и узо.

– Мой напарник не отставал от меня, – вспоминал позже Борриелло, – но Билли может опустошить винокурню и ничего не почувствовать. Следующее, что я помню, – это как я сплю дома, и тут звонит телефон, прямо ни свет ни заря, и кто-то сказал, что мы должны пойти на пресс-конференцию. Я позвонил Билли и говорю:

– Сделай мне «Манхэттен» и поедем!

Он ответил, что нас отвезет его невеста. Все-таки дело важное.

35. Хелен Хилл

В шесть утра я была дома в Рочестере и застилала постель. Мой маленький телевизор стоял на комоде, я слушала его вполуха. Диктор сказал что-то о серийном убийце. Я стояла спиной к телевизору, расправляла простыни, взбивала подушки. Голос диктора произнес: «Его зовут Артур Шоу…»

Я резко обернулась и чуть не упала в обморок. Я видела его восемнадцать лет назад в суде. Он постарел и прибавил в весе, но лицо было тем же самым.

Не сводя глаз с экрана, я опустилась на четвереньки. Я не могла поверить в то, что видела. Он выглядел на десять лет старше, чем я ожидала. Мне захотелось прикоснуться к экрану, убедиться, что это реально. Потом они упомянули Карен.

Я позвонила своему сыну Тому. Я что-то бормотала в трубку в истерике, и он не мог разобрать, что, черт возьми, я говорю. Я продолжала кричать:

– Он здесь. Он здесь!

Том спросил:

– Кто?

– Артур Шоукросс. Включи телевизор!

Он сказал:

– Мама, я тебя не понимаю.

Мне хотелось закричать: «Глупый, ты не слышишь, что мать говорит?» Мне хотелось схватить его и протащить сюда прямо через телефон. Почему он не может понять? Они поймали парня, который убил твою сестру!

Парня, которого должны были посадить!

Том сказал:

– Мам, я приеду так быстро, как только смогу.

Он жил в шестидесяти километрах, на другом конце автомагистрали, в Уотерпорте.

После него начали прибывать другие: моя мама и остальные мои дети. У меня дома собралась толпа народу.

Я никак не могла успокоиться. Я думала, что Шоукросс ушел навсегда, а он все это время жил в моем родном городе. Он мог убить еще одного из моих детей!

Я взбесилась. Меня била дрожь. Они уложили меня в постель, и у меня началась крапивница. Врач сказал, что это от шока. Потом был озноб и жар. Я не могла пошевелиться. Это был кошмар, ставший явью. Артур Шоукросс!

Потом мы услышали, что пресса связалась с моим бывшим мужем Бобом, отцом Карен, он взорвался и сказал:

– Пристрелите эту мразь. Повесьте его!

На нас свалилось слишком много. Моя мать так расстроилась, что у нее случился инсульт.

36.

Репортеры проследили за Мэри Эгнис Блейк до ее захудалой квартирки над пиццерией на Блэк-Ривер-роуд в Уотертауне. Со свойственным ей акцентом с севера штата Нью-Йорк она сказала им, что оцепенела при известии об аресте. Она сказала, что слышала, как соседи говорили о ее погибшем сыне Джеке: «Как-то даже странно после стольких лет. По Джеку никакого решения так и не было. Арт Шоукросс ни дня не провел в тюрьме за то, что он сделал с Джеком».

Она охарактеризовала убийцу как «ходячую бомбу замедленного действия» и выразила удивление тем, что его освободили. Пятидесятипятилетняя осиротевшая мать и вдова сказала, что закон не прислушался к ней во время исчезновения Джека.

– Они не слушают и сейчас. Со всей нашей системой что-то не так. У моего сына был шанс вырасти и стать кем-то. Карен Энн Хилл хотела стать кинозвездой. Но он отнял все эти надежды и мечты. Я не думаю, что он имеет право находиться на этой земле… Не думаю, что Бог даже принял бы его на небесах.

37.

На официальной пресс-конференции высокий, подтянутый майор Сальваторе Вальво постарался подчеркнуть роль своих коллег из полиции штата в поимке убийцы. Пока операторы, пригибаясь, проходили у его ног, а репортеры строчили заметки, командир отряда «Е» сообщил собравшейся прессе: «Крупный прорыв произошел 3 января 1990 года, когда полицейский вертолет штата Нью-Йорк обнаружил тело… поблизости сотрудниками полиции штата был замечен автомобиль. Наблюдение за автомобилем координировалось с воздуха с использованием патрульных полиции штата…» Он поблагодарил за помощь полицейское управление Рочестера.

Шеф Бюро уголовных расследований, капитан Говард Аллен, воздал должное союзникам, описав полицейское управление Рочестера как «одну из лучших организаций, с которыми я когда-либо имел дело, группу классных профессионалов».

Терренс Рикард говорил последним. «Много времени и усилий было потрачено на это дело сотрудниками полиции Рочестера, которые сегодня находятся здесь, – сказал он, указывая на шестьдесят полицейских, собравшихся в отряде «Е», штаб-квартира которого находится в Канандейгуа. – Мы называем их командой победы, людей, которые потратили на это часы, дни, недели, месяцы. Они не видели Дня благодарения, они не видели Рождества, они не видели своих семей целыми днями. Но они привлекли убийцу к ответственности… – дрожащим голосом заключил глубоко верующий Рикард. – Мы здесь благодаря им и помощи полиции штата. Я знаю, пилоты и следователь, которые были в том вертолете, управляли машиной, но думаю, что ими самими управляла рука Божья».

Ленни Борриелло не был уверен в том, что Бог может быть пилотом, но он слишком устал, чтобы спорить. По возвращении домой он планировал в подражание мифическому жителю гор Катскиллс спать до тех пор, пока его борода не отрастет до колен. В последние месяцы о спокойном сне он мог только мечтать. Как было бы здорово проснуться, осознать, что убийца за решеткой, и снова упасть на кровать.

Он проработал в полиции двадцать три года. И решил проработать еще двадцать три.

38.

По совету назначенного судом адвоката Артур Шоукросс признал себя невиновным. Он содержался в тюрьме округа Монро без права внесения залога. Прошел слух, что он намеревался прибегнуть к защите на основании невменяемости.

Часть тринадцатая

Детали головоломки

1.

С первого дня своего последнего заключения серийный убийца был загадкой для надзирателей. Большую часть времени он вел себя как усталый, видавший виды тюремный ветеран, загадочный человек в комбинезоне. Но иногда его движения ускорялись, а в манерах проскальзывала резкость и угроза. Активность его возрастала с заходом солнца, он часто просыпался в два и три часа ночи, читал научную фантастику и книги о войне, в основном о Вьетнаме, раскладывал пасьянс или разгадывал кроссворды. Он жаловался на уровень шума и спал, засунув в уши мокрую туалетную бумагу. За время своего прерывистого сна он принимал странные позы, часто позу эмбриона, и царапал себе руки и ноги.

Он медленно просыпался и, казалось, не проявлял интереса к подносу с завтраком, обычно довольствуясь кофе и несколькими глотками сока, а затем снова ложился спать до десяти или одиннадцати утра. Зато на обед и ужин поглощал горы еды. Похоже, его беспокоила полнота, но поделать с этим он ничего не мог. Он то говорил о диете, то жаловался на недоступность фастфуда. Говорил, что скучает по автоматам с монетами, которые выдавали безалкогольные напитки, бутерброды, какао, конфеты, печенье и пиццу в исправительных учреждениях штата.

Иногда он пребывал почти в эйфорическом состоянии, откинувшись на спинку койки с закрытыми глазами и запрокинув голову вверх, будто прислушиваясь. Часами он сидел перед своей Библией, обычно открытой на Деяниях, не переворачивая ни страницы. С вожделением взирал на женщин-звезд в телевизионных мыльных операх и игровых шоу. Он хорошо ладил со своими сокамерниками. Переписывал стихи и утверждал, что это его собственные творения, обманывая всех, кроме немногих эрудитов, которые замечали непривычно идеальную грамматику и орфографию написанного.

Во время случайных разговоров он оживленно рассказывал о своем опыте во Вьетнаме и, казалось, получал удовольствие от историй о том, как причинял боль или убивал людей и животных. Другие заключенные слушали его, но после второго и третьего рассказа о том, как сделать глушитель для М-16 из детской соски, перерезать горло оленю или вонзить утяжеленный тройной крючок в кишки лосося, начинали его сторониться.

Статья в «Таймс-юнион» была озаглавлена: «ПРЕВРАТИТЕ ИХ В ЛАБОРАТОРНЫХ КРЫС: не требуйте смерти для серийных убийц, мы слишком мало знаем о них».

В ней ставился такой вопрос: «Кто знает, что происходит в головах у таких людей? Единственный способ выяснить это – превратить их в лабораторных крыс на долгое время, фактически навсегда».

Шоукросс предсказывал, что умрет на электрическом стуле, хотя в штате Нью-Йорк отменили смертную казнь много лет назад. Тюремные юристы недоумевали, почему человек, который провел большую часть своей взрослой жизни по ту сторону закона, так плохо знает Уголовный кодекс. Размышляя о своей неминуемой смерти на электрическом стуле, он впадал в периоды такого глубокого уныния, что едва передвигался, словно крадучись шел навстречу смерти.

Опасаясь его самоубийства, тюремные власти установили за ним особое наблюдение. Но как раз в тот момент, когда его настроение, казалось, достигло дна, он вдруг оживился, причем без видимой на то причины. Его забавляла гомосексуальность, по адресу которой он отпускал ехидные замечания, но особый восторг вызывали у него заключенные-трансвеститы.

Свою постель он заправлял по-армейски, в камере поддерживал чистоту, просыпаясь утром, умывался и причесывал свои редеющие седые волосы. Он пожаловался на тюремный шампунь для удаления перхоти и попросил другую марку. Его часто видели склонившимся над раковиной, в которой он стирал носки, шорты и футболки. Он утверждал, что ему часто выдают недостаточно чистую тюремную одежду. С тех пор как Пенни Шербино повесила на своего мужа ярлык «аккуратного урода», прошло восемнадцать лет, и по сути в нем ничего не изменилось.

Бихевиористы рассматривали такую привередливость как внешнюю попытку контролировать внутренний хаос. Эксперты, работавшие над этим делом, с облегчением выделяли одну предсказуемую черту. Психологи и психиатры проводили тесты и углубленные интервью, которые длились по пять или шесть часов. По большей части Шоукросс бывал терпелив, особенно учитывая повторяемость процесса. Но время от времени он раздражался, особенно когда с ним заговаривали на определенные темы.

2. Артур Шоукросс (интервью с психиатром)

Вопрос: Если вернуться к Карен Хилл, ко второму сентября 1972 года, в район неподалеку от Уотертауна, то при обнаружении ее тела была обнаружена сперма во влагалище и в прямой кишке?

Ответ: Возможно.

Вопрос: То есть вы имели ее и так, и этак? Через задний проход и через влагалище?

Ответ: Я не знаю.

Вопрос: Вы хотите сказать, что забыли?

Ответ: Да.

Вопрос: Арт, я чувствую, что вы не рассказываете мне о том, что происходило на самом деле.

Ответ: Вы хотите, чтобы я встал и ушел отсюда?

Вопрос: Нет, я хочу, чтобы вы оставались на месте и рассказали мне, что у вас на уме.

Ответ: Говорю вам, я отвечаю на вопросы. Если вам не нравятся ответы, я свалю отсюда на хер.

Вопрос: Я не принимаю ваше…

Ответь: Повторяю, я свалю отсюда на хер.

Вопрос: Нет, вы должны остаться и попытаться ответить на вопросы. Перестаньте вести себя по-мальчишески и злиться. Вы в состоянии это сделать, вы можете это контролировать… Возвращаясь к Карен Энн Хилл… Вы говорите, что многое забыли, но думали ли вы, что кто-то приказывал вам убить ее, говорил вам изнасиловать ее?

Ответ: Нет.

Вопрос: Почему вы убили ее?

Ответ: Я сидел под тем мостом, ловил рыбу, а удочки лежали рядом. Карен Энн Хилл спускалась по руслу ручья. Она была чуть выше по течению, и когда я увидел ее, то первым, что пришло мне в голову, была моя сестра Джинни. Я просто схватил ее и тогда начал потеть, звуки и свет стали громче и ярче, я просто потерял контроль надо всем, что меня окружало. Я как будто вернулся в прошлое вместе со своей сестрой Джинни.

Вопрос: Но вы ведь не убили свою сестру Джинни, так?

Ответ: Пока нет.

Вопрос: Хотите сказать, что планировали это? Вы же никогда не думали об этом, правда?

Ответ: Иногда… мне хотелось убить мать и сестру Джинни, просто чтобы выбросить все прошлое из головы.

3.

Приезжих представителей закона, которые заглядывали к заключенному, удивляла его заурядная внешность. Почему его было так трудно поймать? Как ему удавалось оставлять так мало улик? Может ли скрываться криминальный гений за этой простецкой физиономией?

Офис судмедэксперта частично прояснил эту загадку, подтвердив, что Шоукросс убивал своих жертв в Рочестере методом, известным как «мягкое удушение». Он сжимал недостаточно сильно, чтобы не раздробить подъязычную кость, которую можно было бы обнаружить в останках. Вместо этого он применял контролируемое сжатие, которое было достаточно сильным, чтобы перекрыть дыхательные пути своей жертвы, убивая скорее как гепард, чем как лев.

– Мягкое, быстрое удушение, – объяснял заместитель начальника полиции Терренс Рикард, – оставляет не так уж много травм. Затем он использовал тело для секса.

В процессе разложения личинками перерабатывались такие улики, как отметины, синяки и телесные жидкости. Шоукросс признался, что прикладывал все усилия, чтобы спрятать тела, чтобы дать им время разложиться, тем самым затруднив полиции установить его связь с жертвой. Это был прием, который он использовал в случае с Джеком Блейком и, возможно, с другими неизвестными людьми.

После того как имя и лицо убийцы стали достоянием общественности, выяснилось, что десятки жителей Рочестера знали его или имели с ним дело.

Кто-то считал его нормальным, кто-то странным, но ни у кого не нашлось причин позвонить насчет него в полицию. Бойфренд Джун Стотт, Джо Тиббетс, рассказал, что видел его с Джун. Соседка Марии Уэлш, которая сбежала на юг, в Скрантон, во время паники насчет серийных убийств, сказала, что он снимал ее и убитую Марию. Барбара Дотсон вспоминала его как обычного клиента с грубыми руками. Он заплатил ей пятьдесят долларов за вариант «пополам». Она сказала: «Он не был странным. Он не был грубым. Он ничего для меня не значил». Жительница района сообщила, что «каждую ночь, начиная с июня, он парковался и сидел в своей машине».

Джим Боннелл и его коллеги начали понимать, почему Шоукросса было так трудно поймать.

– Он был невидим, – объяснил начальник оперативного подразделения. – Слонялся по боковым улочкам, такой неприметный, толстый старик на велосипеде. Он всем помогал, раздавал оленину и лосося, мило разговаривал с людьми. Все воспринимали его как старого доброго «Митча» или «Джо». Когда он появлялся в машине Клары, проститутки запрыгивали к нему. Он был их завсегдатаем, одним из самых надежных. И он не был глуп. Ближе к концу он стал избегать главных улиц, парковался в переулках и сидел там, пока не замечал то, что ему нужно».

Вместе с Боннеллом и другими полицейскими определить мотив убийств пытался и майор Линд Джонстон.

– Почти каждая женщина, убитая Шоукроссом, была небольшого роста, около полутора метров, с каштановыми или грязно-светлыми волосами, – задумчиво рассуждал он. – Здесь есть проститутки любого роста, но этот парень выбрал одиннадцать невысоких женщин с каштановыми волосами. Может ли это быть случайностью? Может быть, дело в том, что педофил всегда остается педофилом. Он знал, что вернется в тюрьму, если приблизится к детям, поэтому преследовал невысоких женщин. А может, это все потому, что он ненавидел другую невысокую женщину с каштановыми волосами. Скажем… свою мать? Кто разберет, черт возьми? Я сомневаюсь, что он сам смог бы дать ответ.

Джордж Эле из отдела криминалистического анализа склонялся к гипотезе насчет педофилии.

– Я думаю, он хотел убивать детей, но не смел, – сказал дружелюбный сержант. – Если бы он убил ребенка в этом городе, десять сотрудников службы условно-досрочного освобождения позвонили бы мне в офис и опознали его в течение часа. Потому что на нем уже висел этот ярлык – «педофил-убийца». Но педофила никто не искал. Мы искали парня, который убивал шлюх.

Теперь, когда убийца был задержан, Эле признался, что нашел несколько хороших улик, спрятанных в стопках непрочитанных бумаг.

– У нас была наводка о десятискоростном велосипеде с удочками. И чудаке по имени Митч. Один горожанин видел, как пузатый парень зашел в кусты с Пэтти Айвз. Кто-то заметил подозрительного хромого мужчину. О серо-голубой машине сообщалось несколько раз. Может быть, нам следовало собрать все это вместе, но таких сообщений было всего лишь четыре или пять из тысячи. Чтобы установить какую-либо связь, нужен был человек, который прочитал бы их все и запомнил.

Следователь Ленни Борриелло, вернувшийся на работу после своего краткого празднования, был озадачен некоторыми из этих теорий, сочиненных задним числом.

– Знаете, к чему в конце концов все свелось? К обычному расследованию убийства: отслеживанию зацепок, поиску свидетелей, слежке, опросам и финалу. Обычная старомодная детективная работа. Возможно, мы поймали бы его раньше, но потратили так много времени на компьютеры – устанавливая уличных клиентов, проверяя лицензии на отстрел дичи, работая с документами. Мы узнали сотни имен благодаря этой проклятой телелотерее, но знаете, чьего имени мы не узнали? Шоукросс тусовался в «Тексас Ред Хотс», и ему нравилось получать что-то бесплатно. Но он был слишком умен, чтобы подписать лотерейный билет. И вообще, кто, черт возьми, собирался проверить все эти списки?

Поскольку убийца ожидал суда, розыгрыш был без лишнего шума сфальсифицирован. Расследование убийства уже обошлось управлению полиции в 575 000 долларов сверх бюджета; ненужная награда в виде телевизора стоимостью 2000 долларов, возможно, для сутенера или кого-то еще, была бы слишком болезненной, чтобы о ней думать. Во внутренней стенке коробки из пенополистирола была прорезана бритвой щель и вставлена поддельная запись. В публичном розыгрыше победителем стал полицейский под прикрытием. Все обставили так, как если бы никакого розыгрыша никогда и не бывало.

4.

Разбежавшиеся проститутки вернулись из Сиракьюса, Скрантона, Бингемтона и городков на юге, а проститутки-ветераны, такие как Джо Энн Ван Ностранд, снова вышли на улицу, и жажда наркотиков возобладала над благими намерениями. Подростки толпились в окрестностях Лейк– и Лайелл-авеню, подбадриваемые бойкими сутенерами, которые объясняли, что Сиреневый город – это толерантное место, где дружелюбные копы объединяются с работающими девушками, чтобы ловить преступников.

Проехавший по «коридору проституции» Терренс Рикард был шокирован.

– Яблоку негде упасть, – сообщил он шефу Эрлахеру. – Там сейчас просто карнавал.

Полиция получила приказ провести двухдневную зачистку, а в тюрьме округа Монро установили дополнительные койки. В первые двадцать четыре часа были задержаны пятьдесят проституток, сутенеров и подручных, во вторые – еще тридцать две.

– Проституция – это не преступление без жертв, с которым следует мириться, – подчеркнул Рикард, обращаясь к журналистам. – События последних нескольких месяцев подтверждают это. Проституция разрушает много жизней и порождает слишком много побочных преступлений.

Он сказал, что не настолько наивен, чтобы думать, будто его офицеры смогут положить конец этому явлению, но контроль, безусловно, должен быть. Он предположил, что газеты внесут свой вклад, дав персональную рекламу некоторым клиентам.

– Ставя себя на место этих людей, – сказал заместитель начальника полиции, – думаю, мне было бы гораздо труднее объясниться с женой, чем с судьей. – СМИ это предложение отклонили, но в остальном его позицию поддержали.

Происходящее пощекотало нервы убийце, запертому в клетке. Трое из арестованных работающих девушек оказались парнями, и одного поместили к нему в соседнюю камеру. Клара Нил так описала реакцию своего возлюбленного:

– Арт смеялся до слез! Этот парень вошел туда, и на нем не было ничего, кроме женского шелкового белья с большим изображением нарисованной спереди вагины. Здоровенный охранник сорвал с него нижнее белье и бросил его самого в камеру. Арт подумал, что начался бунт.

Высокий статус убийцы удерживал его от упоминания о собственном пристрастии к гомосексуализму, начавшемся еще в детстве. Предполагалось, что грязная история жизни всплывет на суде вместе с каким-то объяснением того, что же все-таки его заводит. Этого ждали многие.

5.

В средствах массовой информации началась буря по поводу того, почему такой опасный преступник был освобожден, отсидев меньше пятнадцати лет, и почему такой зловещей тени было позволено упасть именно на Рочестер. «Демократ-энд-Кроникл» поместил на первой странице статью «УДО Шоукросса», в которой приводились слова сенатора штата о том, что комиссия по условно-досрочному освобождению не должна была выпускать такого «психосексуального маньяка».

В очередной раз бывшему окружному прокурору округа Джефферсон было предложено объяснить, как он вел первоначальное дело на севере штата Нью-Йорк.

– Очевидно, он отсидел недостаточно времени, – признал Уильям Маккласки. – Но я не могу это контролировать. Решение полностью зависит от комиссии по условно-досрочному освобождению.

Он повторил, что в его деле против Шоукросса отсутствовали многие существенные элементы, и общественности повезло, что он заключил сделку о признании вины, которая привела к двадцатипятилетнему тюремному заключению.

Мэри Блейк и детектив в отставке Чарльз Кубински были среди других, кто критиковал как Маккласки, так и комиссию по условно-досрочному освобождению. Высокоуважаемый комиссар Томас Кофлин III из Департамента исправительных служб, сам живущий на севере штата Нью-Йорк, выступил с разъяснением:

– Мистер Шоукросс не был выпущен на восемь лет раньше, как неоднократно предполагалось. По законам штата Нью-Йорк его освобождение было бы обязательным после того, как он отбыл две трети своего максимального срока, за вычетом отсрочки за хорошее поведение. Комиссия по условно-досрочному освобождению сочла целесообразным освободить его примерно на год раньше срока. Если это и была ошибка, то уж точно не слишком серьезная.

Эдвард Элвин, исполнительный директор отдела по условно-досрочному освобождению, добавил:

– У нас в нью-йоркских тюрьмах пятьдесят тысяч заключенных, и каждый год мы выпускаем по шестнадцать – восемнадцать тысяч из них. Ошибочные решения вполне возможны, и штат не выдает комиссии по условно-досрочному освобождению спиритическую доску. Что касается отправки мистера Шоукросса в Рочестер, то условно-досрочно освобожденный должен обосноваться в том или ином районе Нью-Йорка. Неужели мы должны каждый раз проводить референдум? А что, если ни одно сообщество не примет его? Что нам делать тогда?

Когда ответа не последовало, буря утихла.

6.

В ожидании суда ни Клара Нил, ни Роуз Уолли Шоукросс, казалось, не желали отпускать своего мужчину. По предложению адвокатов Роуз избежала внимания средств массовой информации, переехав к дочери в другой город, но поддерживала связь с мужем по телефону. Любовница Клара прибыла в тюрьму в очках «Мата Хари», которые наверняка привлекли бы внимание репортеров и операторов. «Таймс-юнион» увековечила память о первой встрече влюбленных в тюрьме новым логотипом «Тропа смерти» и заголовком: «ШОУКРОСС ОБРАЩАЕТСЯ ЗА ПОМОЩЬЮ: он говорит подруге, что хочет сходить к психиатру».

В длинной статье на первой странице цитировались слова Клары: «Когда я только вошла, он был подавлен. Он выглядел так, словно весь мир сидел у него на плечах. Как будто весь мир покинул его». Но когда он увидел ее, то «небеса засияли в его глазах».

Она объявила, что он намерен обратиться за психиатрической помощью, несмотря на то, что он был «нежным, любящим, добрым, заботливым и свободолюбивым» человеком. Лично она сомневалась, что он убил больше двух проституток, и уж точно не одиннадцать, о которых заявляли копы.

Репортер Линда Канамин процитировала Клару: «Я сказала ему, что все еще люблю его, и он ответил: „Я знаю, что любишь. Мне очень жаль“. Он сказал: „Я люблю тебя“».

Статья заканчивалась на трогательной ноте. Клара сказала, что никогда не воспользуется ножами для стейка, которые он подарил ей на Рождество; она даже не держит их у себя на кухне. «Он купил их, чтобы пользоваться ими вместе со мной», – объяснила она, не догадываясь, что они были украдены из «Джи-энд-Джи».

Перед телекамерами Клара подняла свои пухлые пальцы и показала кольцо, которое ее возлюбленный сорвал с пальца Пэтти Айвз.

– На моем пальце его кольцо. Я люблю его и всегда буду любить… Я знала одну сторону человека, который предположительно сделал это… Он не чудовище. Он любящий человек. Пожалуйста, поверьте мне.

7. Клара Хилл

Темные очки я надела не для того, чтобы быть похожей на кинозвезду. Просто глаза распухли и почти закрылись от слез. Скажу прямо, я уже подумывала о том, чтобы врезаться на своей машине в кирпичную стену, съехать с моста или сброситься со скалы. Мы с Артом собирались провести остаток жизни вместе, и вдруг у меня никого не осталось. Хуже всего на свете одиночество.

Меня отвезли в больницу общего профиля в Рочестере из-за нервного истощения, и врач дал мне немного снотворного. Была мысль проглотить все таблетки разом да и покончить с этим навсегда, но так было бы нечестно по отношению к моему мужчине. Единственное, что помогло мне пережить первые несколько недель, – это Библия. Я читала Евангелия от Матфея и Луки, Деяния апостолов.

Тот первый визит в тюрьму был ужасен. Мы сидели в большой комнате со столами – такой же контактный визит, как и у меня с сыном. Заключенный сидит с одной стороны, а вы – с другой, и вам разрешено держаться за руки и целоваться через стол.

Арт выглядел так, словно только что проиграл четыреста долларов в покер. Помню, он только и делал, что рыдал. Я спрашиваю: «Почему, Арт? Почему?»

Он продолжал говорить, что не знает. Сказал, что все друзья отказались от него с тех пор, как он попал в тюрьму. Он подстригал им газоны, разгребал для них снег, угощал их рыбой, и никто из них не пришел поддержать его.

Все это время мы держали друг друга за руки.

– Не думал, что ты придешь навестить меня после такого, – сказал он.

– Я буду навещать тебя в любое время, когда смогу. Ты ничего плохого мне не сделал, – сказала я. – Ты не обижал меня и всегда относился ко мне по-доброму, с любовью и уважением.

– Почему все вышло именно так, Клара? – спросил он. – Почему я?

Я сказала, что и сама хотела бы знать.

Он сказал, что наказал только одну шлюху, которая сломала ногой рычаг переключения передач. Сказал, что разозлился, потому что она испортила мою машину. Сказал, что она сама напросилась и получила по заслугам. Женщина из Западной Вирджинии могла его понять.

Я вернулась через два дня, и он говорил только об электрическом стуле. Сказал, что покончит с собой. В тот же вечер он позвонил мне и сказал, что, по словам адвоката, его не могут приговорить к смертной казни, и хотя некоторые политики хотели бы сделать исключение специально для него, это практически невозможно. Его беспокоило, что люди так злятся на него.

Собираясь к нему в следующий раз, я захватила с собой чистое нижнее белье, спортивную одежду и Библию. Гордилась тем, что Библия у него будет от меня, а не от Роуз. Он попросил меня попытаться связаться с его сыном Майклом, сказал, что тот живет где-то в районе Уотертауна или Пуласки, но я знала, что не найду его. Они не виделись двадцать лет. Спросил, как дела у бабушки Ирэн Кейн, и я сказала, что старушка даже не знает о его неприятностях. Я позвонила ей, и она спросила: «А где Арт? Как он?» Я ответила, что он болен.

Я еще раз побывала в тюрьме после того, как в город вернулась Роуз. Она переехала к каким-то друзьям Арта, и я спросила, не возражает ли она, если я буду продолжать навещать его. Она сказала, что только по несколько минут из каждого часа. Я пошла в тюрьму, и Роуз уже через десять минут потребовала, чтобы охранник вышвырнул меня и пропустил ее в комнату свиданий.

Я отвела ее в сторону и сказала:

– Роуз, я была бы счастлива, если бы могла проводить с ним хотя бы пятнадцать минут в неделю. Тебе не о чем беспокоиться. Что мы можем сделать, просто сидя здесь и глядя друг на друга?

Она вроде бы согласилась, и я еще пару раз сходила туда с ней. Она провела там все время, не оставив мне ни минуты! Арт плакал и посылал мне воздушные поцелуи через стекло. Я написала на обороте газеты «Я люблю тебя» и подняла ее, когда Роуз не смотрела.

Он начал звонить мне каждый вечер. Я сказала, что больше не собираюсь мириться со всем этим дерьмом от Роуз и, когда она в следующий раз войдет в комнату для свиданий, встану за стеклом, чтобы он мог увидеть меня и воспрянуть духом. Я сказала, чтобы он обязательно смотрел на меня, когда будет с ней разговаривать. Он сказал, что если она обернется, то увидит тебя, а я ответила, что в таком случае покажу ей средний палец. Я обещала показать ему новую завивку, которую сделала мне моя дочь Линда.

На следующий день мне позвонил адвокат Арта и сказал, что я вообще не смогу там находиться, даже просто стоять за стеклом. И что этого потребовала Роуз. Вот сука! Если Арт и поступал нехорошо с какими-то женщинами, то лишь потому, что они, Роуз и мать, сильно его донимали. Я хотела встретиться с ней в каком-нибудь темном переулке и сразиться с ней за Арта. Он стоил того, чтобы из-за него оторвать голову, зубы и ногти на ногах. Вот как я себя чувствовала и вот чего хотела.

Потом Арт попросил меня помочь ей. Он сказал:

– Милая, она живет с людьми, которые ее обкрадывают. Ей некуда обратиться, и я не хочу, чтобы она оказалась на улице. Ты не можешь приютить ее? Мы трое должны держаться вместе.

Конечно, я бы сделала все что угодно для Артура Шоукросса. Роуз платила десять долларов в неделю и помогала мыть посуду, стирать и убирать. Мы с сыновьями поделились тем, что у нас было, но я бы никому не позволила притронуться к двум последним салатам с оливками, которые все еще храню в холодильнике. Арт приготовил их для меня собственными руками, и мне было больно, что мы не смогли съесть их вместе. У меня было много замороженного лосося, которого он поймал, и я поклялась, что буду хранить рыбу сорок лет, если электричество не подведет.

Мы с Роуз узнали друг друга лучше. Через некоторое время мне даже стало немного жаль ее. Вся эта история для нее тоже не стала букетом роз. Она не знала никакой другой жизни и вышла замуж еще ребенком за какого-то старого пердуна вдвое старше себя. Дети ненавидели ее за то, что она сбежала с Артом. Потом его арестовали, и у нее никого не осталось.

Однажды вечером она достала свои свадебные фотографии и фотографии Арта. Мне хотелось, чтобы у меня было его хорошее фото, и я спросила, не сделает ли она копию свадебных снимков. Она отказала. Я плакала и умоляла, но она не сдавалась.

Я хотела получить хотя бы одну их общую фотографию, его и Роуз. Я бы вырезала ее лицо и вклеила свое, а затем сфотографировала бы этот снимок заново, чтобы получилось что-то вроде нашей с Артом свадебной фотографии. А потом копию я отправила бы Арту.

Когда Роуз не одолжила мне фотографию, между ней и мной что-то испортилось. Я начала носить футболку с надписью «Создана любить его». Думаю, она поняла намек и переехала в какой-то церковный приют.

8. Роуз Шоукросс

Когда полиция отвезла меня от моей дочери обратно в Рочестер, я вернулась в свою квартиру. Там я оставила в комнате 165 долларов, и их кто-то украл. Я жаловалась, но никто ничего не делал. Эти деньги предназначались для оплаты счетов – моего и Арта. Их мне выдали как выходное пособие после увольнения с работы, и Арт договорился, чтобы я пожила у Клары.

Я каждый вечер разговаривала с ним по телефону и навещала его каждый вторник и четверг. Когда я пришла туда в первый раз, один из охранников сказал:

– Он никогда больше не выйдет на свободу. Вам лучше забыть его.

Я ответила:

– Знаете, у меня для вас новости. Я никогда его не брошу. Я последую за ним до стен тюрьмы и даже дальше, если мне позволят.

С каждым моим приездом Арт выглядел все более подавленным. Говорил, что ему снятся кошмары, что он просыпается по ночам в холодном поту. В своих снах он был либо во Вьетнаме, либо на электрическом стуле.

У нас было два молитвенных коврика, которые подарили ему друзья-пакистанцы. Он попросил меня отправить их его матери. Он все еще испытывал к ней смешанные чувства. Мы мало говорили о погибших девочках, но однажды он сказал:

– Каждый раз, когда убивал, я видел лицо своей матери.

Во время одного моего визита он спросил:

– Ты жалеешь, что все потеряла? Свою семью, свой дом, свою работу?

Я ответила:

– Я ни о чем не жалею. У меня есть ты, и это все, что меня волнует.

Он сказал:

– Я бы не протянул и двух дней, если бы ты меня не любила. Как я мог причинить тебе такую боль?

– Ты не причинил мне боли, дорогой, – сказала я.

Он расплакался.

– Ничего себе. Ты моя девочка с золотым сердцем.

Моя семья постоянно спрашивала, как ты с этим справляешься? Что ты собираешься делать, когда его отправят далеко? Ты не собираешься сменить имя? Ты никогда не найдешь работу, не сможешь сделать это, не сможешь сделать то…

Я сказала, что останусь такой, какая есть. Куда Арт, туда и я. Я его жена. Я – все, что у него есть, и он – все, что есть у меня. Я поговорила со своими друзьями из Церкви Иисуса Христа, и они сказали, что я следую хорошему примеру. Иисус не отворачивался от близких.

9. Артур Шоукросс (выдержки из писем Кларе Нил)

Любовь проявляется по-разному, и любовь, которую я испытываю к тебе, отличается от любви, которую я испытываю к Роуз. Это моя любовь к двум женщинам, таким разным во многих отношениях! Я люблю тебя, Клара, за то, какая ты есть, за то, что ты теплая, внимательная, добрая, любящая женщина! Я не буду ничего писать о Роуз, еще слишком рано это делать…

Милая, чем я заслужил такую замечательную женщину, как ты? Я плачу из-за ситуации, в которую попал, из-за того, что не могу заглянуть в будущее… Меня постоянно спрашивают, намерен ли я каким-либо образом навредить себе. Я отвечаю снова и снова, что нет.

Если бы я думал, что умру на электрическом стуле, я бы определенно умер. Но не будем об этом.

…Мой адвокат позвонил и поговорил с моей мамой по телефону. Иногда я задаюсь вопросом, не прожил ли я две разные жизни. Мама не помнит некоторых вещей, которые происходили со мной, когда я был маленьким…

Клара, я не был до конца правдив с тобой в наших отношениях; видишь ли, у меня не было ни одного оргазма, кроме того, о котором я знаю, почти за три года. В большинстве случаев я притворялся. В другое время я переутомлялся. Я думал, что если буду ходить к другим девушкам, то смогу вылечиться! Это тоже не сработало! Я искренне сожалею об этом. Однако я пользовался резинкой!

Моя память сохранит то, что есть между нами. Пожалуйста, поверь мне, Клара, что я очень беспокоюсь о тебе, и прямо сейчас я не могу по-настоящему выразить, что у меня на сердце…

А теперь ведите себя хорошо, миледи, и поддерживайте со мной связь. Я целую тебя на этой бумаге, прямо здесь.

Люблю, целую, хочу, мне нужно, чтобы ты была рядом. Доброго дня, моя дорогая, люблю всегда, твой Арт.

xoxoxoxoxoxoxoxoxoxoxoxoxoxoxoxoxoxoxoxoxoxo

Я разрываюсь между двумя женщинами, которые меня очень-очень сильно любят. Что бы ты ни делала или решила, пожалуйста, не делай того, что задумала сделать, когда сядешь за руль машины… Пожалуйста, перестань думать о смерти. Я не смогу долго жить с этим после того, как ты это сделаешь…

…Я смеюсь, когда вспоминаю то утро на кладбище, когда на нас едва не наехал грузовик. Как мы чудили там. Забавно, когда пытаешься сделать это, а тут грузовик. Вытворять такое на кладбище… По меньшей мере омерзительно. То ли дело на какой-нибудь тропинке… в низине. Ты таяла, когда я дул тебе в ухо. Приятные воспоминания… помогают забыть все это дерьмо вокруг.

Клара, причина всему – Вьетнам. Прошло больше 20 лет, и он вернулся и преследует меня. У меня волдыри от нервов, я дрожу в постели ночью или даже днем. Даже отдохнуть не выходит.

Что должно быть или не должно быть, сейчас изменить нельзя. Будет одно из двух: я попаду либо в тюрьму, либо в психиатрическую больницу. Я бы предпочел психиатрическую больницу. Оттуда мне, возможно, удалось бы выбраться.

Сегодня мне делали ЭЭГ. Возили в больницу Святой Марии. Сегодня днем мне там тоже сделали сканирование мозга… Через несколько дней мы увидим, что показывает этот аппарат, если вообще что-то показывает. Уж лучше бы там что-нибудь было! Иначе моя задница будет вариться, жариться и еще раз поджариваться!! Не забудьте посолить!

Если бы я сегодня вышел, то отправился бы на юг! На самый юг, в Бразилию, Южную Америку.

Мне пришлось бы отказаться от семьи, так что к настоящему времени я уже вполне привык к тому, что моя собственная семья отвергает меня.

…Если адвокаты смогут доказать, что я был психически болен, когда все это произошло, тогда меня на какое-то время отправят в больницу. Очень на это надеюсь!..

Психиатр заявил, что компьютерная томография не выявила никаких аномальных пятен в моем мозге. Боюсь, для меня это не очень хорошая новость! Дэвид Муранте [адвокат Шоукросса] заявил, что меня не посадят на электрический стул! Я хотел, чтобы меня отправили в психиатрическую больницу, чтобы избавиться от зла внутри. Должен же быть какой-то способ, как это можно сделать! Я точно знаю, что есть!

…Клара, со мной сейчас что-то не так! Я больше не могу хорошо писать. Кажется, я не могу заставить правую руку правильно выписывать слова. Получается, только если делать это очень медленно.

…Ты сама знаешь, что моим родным на это насрать.

Когда-нибудь они узнают, каково это. Мои мама и папа могли бы приехать навестить меня, но нет, они не хотели, чтобы я был рядом.

Даже не хотели, чтобы я когда-нибудь вернулся домой. Что заставляет человека испытывать чувства? Независимо от того, что я делал в прошлом, я все еще их ребенок, разве нет? Мне вот интересно. Я только что почувствовал острую боль в голове. Головные боли, боли в груди и плохие нервы плюс мои эмоции.

Что это может быть? Может быть, мое время близко. Скоро наступит Второе пришествие Христа. Я чувствую это. Надеюсь, я смогу попросить прощения вовремя, чтобы попасть на Небеса.

У меня очень тяжело на душе… У Роуз тест ничего не показал. Теперь мне сказали, что у девушки по фамилии Гибсон был СПИД. Я хочу, чтобы ты прошла тест! Ладно?

…Клара, я знаю, что ты меня очень, очень сильно любишь. Ты знаешь о моих чувствах к тебе. Я пожалел, что не приехал в Рочестер один. Но так получилось с Роуз, и я ничего не могу изменить, это факт. Клара, ты моя единственная и дорогая подруга…

Может быть, однажды, когда погода станет теплее, ты поедешь в Уотертаун навестить моих родителей. Куда бы меня ни отправили отсюда, я попрошу у них всех только по одной фотографии, потому что они никогда больше не увидят меня, живого или мертвого.

Мы с тобой прославились на весь мир! Надо же прославиться таким вот образом! Один психиатр сказал, что я мистер Джекилл и мистер Хайд, два человека в одном теле… Может быть, однажды я смогу добровольно вызваться, чтобы мне сделали операцию на мозге!..

Я всего лишь измученный человек, который беспомощен в мыслях, чувствах и эмоциях! Внутри у меня все оцепенело. Я полностью опустошен… Клара, сейчас ты не можешь зайти ко мне. У Роуз есть такая возможность. Хотя иногда она не может меня видеть…

Я попросил, чтобы мне постригли ногти на ногах. На руках тоже длинные. Я перестал их обкусывать. Но одно плохо: я скребусь и чешусь, когда сплю. Просыпаюсь весь в крови, и все болит. Не снимаю носки, чтобы не расчесывать и стопы.

…Я не знал никого, кто любил бы свою мать и ненавидел ее одновременно. Почему это происходит? Дорогая, вся моя детская жизнь сплошное одиночество. Лес рядом с домом я знал очень хорошо, потому что у меня были воображаемые друзья и животные, с которыми я мог играть. Временами доходило до того, что я слышал голоса детей моего возраста, как будто они играли со мной. Но я много плакал, когда рос, и до сих пор плачу. Так и не стал мужчиной… Я… я всегда буду носить тебя в своем сердце… Приведи в порядок свой сад и посади для меня бархатцы. Спокойной ночи, милая…

10. Клара Нил

Я хотела пойти в тюрьму в день посещений, но, скажу вам прямо, эта сука не позволила мне с ним увидеться. Он попросил мою дочь Лоретту прийти показать своего младенца, но Роуз ее не пустила. Я отправила ему красивую пасхальную открытку с обведенной детской ручкой. Он ничего не ответил. Эта Роуз командовала им. Я хотела сказать ей, чтобы она спрыгнула в воду с пирса.

Представляете, он попросил меня навестить его родителей в Уотертауне. Я не хотела видеть его маму. Если бы Арт был моим мальчиком, я бы стояла на коленях перед ним. У него есть право иметь маму. Это ведь ее сын!

Когда мой мальчик сидел в тюрьме, я отправляла ему посылки, письма, сигареты, шоколадные батончики, фрукты, орехи. Каждые две недели, когда мне платили, я готовила ему большую коробку. Я сказала, что, может быть, он и в тюрьме, но он все равно мой сын, я привела его в этот мир. Некоторые так не думают.

Эти люди в Уотертауне еще более чокнутые, чем куча чертовых говнюков. Там есть такие, которых я хотела бы схватить за волосы и вмазать головой в стену!

Арт позвонил и показался мне таким расстроенным, что я едва могла говорить в ответ. Охранник сказал ему, что у его мамы случился сердечный приступ. Случилось это так. Рочестерские газеты собирались написать о нем несколько статей, и какой-то репортер отправился в Ричмонд, штат Вирджиния, чтобы взять интервью у его сестры Донны. Когда мать узнала, что они что-то вынюхивают, то слегла от сердечного приступа.

Арт по телефону плакал не переставая и все время повторял: «Молись за меня, девочка. Ох, пожалуйста, помолись за меня». Он сказал, что, если с его мамой что-нибудь случится, он покончит с собой в ту же ночь. Я умоляла его не делать этого. Сказала, что попытаюсь выяснить, как у нее дела, и он дал мне ее номер телефона.

Я позвонила и сказала:

– Мисс Шоукросс, это Клара Нил. Из Рочестера. Слышала, вы неважно себя чувствуете.

Она очень разволновалась и сказала:

– Я не знаю, кто вы такая. Кто вы?

– Подруга Арта. Клара. Он только что позвонил мне.

Она говорит:

– Нет, ты никакая не подруга! Нет, нет, нет, нет, нет! Он не мог тебе позвонить. Ему нельзя звонить из тюрьмы.

И повесила трубку. Я написала ей большое письмо, спросила, что ты за чертова мать такая? Разве Арт не твой сын? Неужели у тебя нет ни капли сочувствия к себе, даже если ты не испытываешь сочувствия к нему?

Она не ответила. Его родители не желали переписываться ни с кем, кто пытался помочь их сыну.

Что ж, Арт не убил себя. Вместо этого он написал мне стихотворение. Послушайте: «Холод тоски леденит мое сердце, лишая покоя. Осколки разбитой любви рвут усталую душу на части. Горечи ветры суровые дуют, и плачут, и воют…»[25]

Остальное я читать не буду. Слишком глубоко, заставляет плакать.

Отправив стихотворение, он позвонил и приказал мне сжечь его письма. А потом все, больше ничего не писал, как отрезало. Вот так вот просто. Слышала, что это вроде как сделали по распоряжению его адвокатов, но я-то знала. Это снова была Роуз.

Следующее, что я помню, это то, что в телешоу «Текущее событие» Арта назвали «паршивым любовником». Это так меня разозлило. Откуда, черт возьми, они узнали?

Они что, ложились с ним в постель?

Я скажу прямо, каким паршивым любовником он был. После того как его арестовали, мне пришлось дважды переставлять кровать, чтобы не слышать того стука в окно. Это был самый волнующий звук, который я когда-либо слышала за всю свою жизнь.

11.

Отчеты, поступившие в офис окружного прокурора округа Монро для тех, кто занимался досудебным анализом поведения серийного убийцы, содержали довольно неоднозначные выводы. Многочисленные исследования показали, что убийцы-педофилы подвергались жестокому обращению в детстве, и предполагалось, что Артур Шоукросс соответствует этому шаблону. Но самая ранняя информация из Уотертауна убедительно свидетельствовала об обратном.

В письменных показаниях под присягой Артур Рой Шоукросс и его жена Бетти Йеракс Шоукросс вспоминали, что их сын Арти дважды убегал из дома и «несколько раз ударил свою сестру», но настаивали на том, что его детство было «таким же нормальным, как у любого ребенка». Телесные наказания были нечастыми и разумными: несколько ударов ремнем, обычно в неохотном исполнении согласившегося на это отца.

По словам родителей, большую часть своих школьных лет Арти хорошо учился, регулярно посещал церковь, демонстрировал приятный нрав, если не считать редких и странных вспышек гнева, ладил с другими детьми и стал одиночкой только после того, как его несколько раз оставляли на второй год, в результате чего ему пришлось посещать занятия с учениками, которые были на три года младше. Он был добр к животным и не устраивал пожаров, пока не повзрослел. По словам родителей, в детстве у него не проявлялось ни одного из классических признаков дезадаптации: он не бился головой о стену, не сосал большой палец, не грыз ногти. И он не пил и не курил.

Младший брат Джеймс подтвердил эту оптимистичную оценку в интервью следователю Бюро уголовных расследований, упомянув «счастливое детство, наполненное множеством радостных событий». Арти «жил среди других членов семьи в мире и согласии», не имел проблем с алкоголем, наркотиками или сексом. «Иногда он действительно быстро выходил из себя», – вспоминал брат, но его успеваемость в школе была отличной, и он никогда не был жестоким к животным. Он «любил ловить рыбу и кататься на велосипеде, а также любил своих мать и отца».

Сестра Джин рассказала следователю Бюро, что не видела своего брата двадцать лет, но разговаривала с ним по телефону. По ее словам, в детстве он был «таким же, как и все остальные дети». Он общался с друзьями, регулярно ходил в школу и «лгал не больше, чем любой другой ребенок».

У дяди серийного убийцы, Фреда Шоукросса, сохранились несколько более мрачные воспоминания. Он признался, что жители Шоукросс-Корнерс стеснялись Арти еще со школьных лет. Дядя сообщил, что в детстве он был «странным, но мы не могли точно определить почему. Он был умственно отсталым и обладал дурным характером».

Сын Фреда Дэвид сказал, что его старший кузен Арти «все преувеличивал и убегал из дома».

Поговорив с соседями и другими родственниками, следователи описали Бетти Шоукросс как властную и иногда жесткую, но не жестокую мать, а отца как честного человека, который много работал и держался в тени. Ни одного поддающегося проверке случая родительской жестокости обнаружено не было.

Пока новые сообщения ставили в тупик экспертов в Рочестере, Бетти Шоукросс со слезами на глазах обсуждала своего сына с репортером. «Артур никогда бы ничего плохого никому не сделал, – заявила эта уроженка Нью-Гэмпшира. – Он сделает все, о чем его попросишь. Что угодно. Я этого не переживу. Мне уже недолго осталось».

Она настаивала на том, что любит своего сына, и он отвечал ей взаимностью. Его разговоры о семейных разногласиях были ложью. Она не потворствовала его преступлениям. «Я не могу себе представить, зачем он все это делал, – сказала она. – Это давит на моего мужа и на меня. Вы не представляете, какая пустота у меня внутри. Как мне больно из-за тех, кто от него пострадал».

Расстроенная женщина выдвинула несколько теорий, объясняющих плохое поведение своего первенца; ни одна из них не предполагала вины родителей. Она сказала, что Артур появился на свет в восемь месяцев и провел двадцать дней в инкубаторе; «возможно, его мозг не развился как следует». По ее словам, в десять лет он был госпитализирован с загадочной болезнью, которая повредила его ноги.

Он несколько раз терял сознание. Но после всех этих детских несчастий он остался добросердечным, щедрым человеком – «порядочным мальчиком, который любил других».

По словам другого журналиста, Бетти винила во всем Вьетнам. Она назвала его письма оттуда «описаниями ада», пропахшими «кровью и ужасом».

«Я думаю, он видел вещи, которые ему не следовало видеть», – призналась она репортеру «Сиракьюс пост-стандард».

Эта теория выглядела не хуже многих других.

12. Артур Шоукросс (интервью с психиатром)

Да, я пошел туда и наткнулся на женщину… девушку. Она прислонила АК-47 к стене курятника, а я подстрелил ее, связал и заткнул рот кляпом, потом вывел туда, где у меня был хороший обзор местности, и привязал к дереву…

В тот день мне нечего было есть, и я отрезал большой кусок от бедра девушки… Я снял всю кожу, взял палочку зеленого бамбука, засунул ее в кость и поджарил мясо на огне… После приготовления это было почти то же самое, что есть свинину, запеченную на углях. Оно напоминало прожаренный ростбиф…

Я просто был в таком настроении, вот и все. После того как я съел его – оно оказалось не таким уж плохим на вкус, – я взял тело и отнес его через джунгли к большому муравейнику и положил рядом. Потом вернулся к дереву и сидел там, затачивал мачете и ел то самое мясо. С другой девушки стекал пот. Я развязал ей руки, связал на земле и изнасиловал… Потом перерезал ей горло, взял голову, отнес к дому и насадил голову на палку прямо перед домом…

13.

Жители Рочестера требовали полной информации о человеке, который держал весь их город в страхе, и Стив Миллс из «Демократ-энд-Кроникл» и Дж. Лесли Сопко взялись за большое расследование. Они написали в Национальный центр учета персонала в Оверленде, штат Миссури, и запросили послужной армейский список Артура Джона Шоукросса.

В кратком факсимильном ответе указывалось, что рядовой-специалист Шоукросс, личный номер 52967041, награжден медалью «За заслуги», медалью «За вьетнамскую кампанию» Республики Вьетнам, двумя нарукавными нашивками за службу за границей и значком за меткую стрельбу. Он не получил ни «Пурпурного сердца», ни наград за храбрость. Он отслужил две шестимесячные командировки в качестве специалиста по снабжению и запчастям в Кэмп-Энари, штаб-квартире 4-й пехотной дивизии армии США, и был с честью уволен в апреле 1969 года, в возрасте двадцати трех лет.

Репортеры узнали, что Кэмп-Энари был военным комплексом в Плейку с кинопоказами лучших новинок, клубами для обслуживания солдат, почтовым отделением, часовней и плавательным бассейном – то есть небольшим охраняемым военным городком. Несмотря на то что он время от времени подвергался обстрелам, сам лагерь был удален от зоны боевых действий, и единственная боевая ситуация, которую видел этот специалист по снабжению, сводилась к тому, чтобы нырнуть под стол при сигнале тревоги.

Миллс и Сопко раскопали больше информации о рядовом Шоукроссе, но их работа была затруднена тем, что убийца в тысячах письменных и устных высказываний о своем военном опыте упомянул по имени только одного боевого товарища: Уильяма Уэстморленда, командующего войсками США во Вьетнаме.

Репортеры узнали имена и адреса членов подразделения Шоукросса и начали обзванивать такие отдаленные места, как Лос-Аламитос, штат Калифорния, и Такома, штат Вашингтон. Никто из бывших военнослужащих не помнил самозваную «армию из одного человека» по названию или описанию.

В серии из трех частей «Шоукросс: ярость внутри», отметившейся наградами, Миллс и Сопко утверждали, что его рассказы о Вьетнаме «почти наверняка были сфабрикованы» и «два десятка солдат, служивших в его подразделении, говорили, что вряд ли он видел много боевых действий… Более вероятно, что он мог видеть в бою других людей, по словам сослуживцев. Тем не менее эти переживания не шли в сравнение с теми драматическими историями, которые он рассказывал своей семье».

Более конкретная информация появлялась медленно. Ближе к концу своего зарубежного турне этот специалист по снабжению и запчастям был отчитан за неоднократные ошибки и переведен на ремонт оружия в Форт-Силл. Его пенсия по инвалидности, семьдесят три доллара в месяц, была основана на полученной неизвестным образом в США травме руки, а заявление об ущербе здоровью из-за отравления оранжевым реагентом было отклонено как ложное. Армия также подтвердила, что Шоукросс не участвовал в боевых действиях и никогда не патрулировал джунгли.

14. Артур Шоукросс (интервью с психиатром)

Вопрос: Просто так многое не сходится, что я начинаю беспокоиться, Арт, не рассказываете ли вы мне небылицы.

Ответ: Я сейчас встану с этого сраного стула и уйду, а потом возьму и покончу с собой. Мне плевать. Вы действуете мне на нервы. Я говорю вам, что именно это случилось со мной во Вьетнаме. Вы то верите мне, то не верите мне. И… да ну все это к черту.

Вопрос: Да, но я хочу выяснить, что же все-таки произошло.

Ответ: Я рассказал вам, что произошло.

Вопрос: Значит, вы хотите отдохнуть?

Ответ: Когда я выйду за дверь, то уже не вернусь.

Вопрос: Если вы хотите отдохнуть минутку, потому что я вас разозлил, это ваше дело…

Ответ: Я просил об отдыхе?

Вопрос: Вы не просили об отдыхе, но вы раздражены или рассержены и настроены враждебно, потому что вопросы, как я полагаю, сложноваты для вас.

Ответ: Нет, вы продолжаете утверждать, что я лгу, лгу, лгу. А я рассказываю вам то, что я знаю.

Часть четырнадцатая

Диагноз Крауса

Незаконнорожденный, прил.: 1. незаконно зачатый; 2. непристойного происхождения.

Седьмой новый университетский словарь Вебстера

1.

Ричард Теодор Краус, доктор медицины, брал интервью у Артура Шоукросса и старался не показывать ему своего замешательства. Этот 59-летний психиатр провел четверть века на поле психотерапии, леча невротиков, психотиков, страдающих раздвоением личности, копрофилов, лунатиков, шизофреников, пытающихся исправиться сексуальных преступников, проходящих курс назначенной судом терапии осужденных, педофилов, клептоманов, домохозяек-самоубийц и пациентов с физическими заболеваниями и расстройствами, он считал себя опытным аналитиком человеческого поведения.

Например, моральных преступников, известных как психопаты, обнаружить нетрудно. Через три дня после ареста Шоукросса жирный черный заголовок в «Демократ-энд-Кроникл» объявил: «Врачи называют подозреваемого психопатом».

Из многолетнего опыта такие профессионалы, как Краус, знали, что психопаты (или «социопаты», или «антисоциальные личности», как их еще называют) лгут, манипулируют, отрицают и обманывают, чтобы избежать ответственности за свои проступки. Их роботизированная жестокость отражает укоренившуюся дегуманизацию, заторможенную совесть и неспособность сопереживать другим. Обычно это люди спокойные, многословные, уклончивые, аккуратные, лукавые, одновременно контролируемые и контролирующие. За маской здравомыслия они скрывают неискренность, поверхностность и предубежденность. Их поведение зачастую бывает деструктивным. Судя по всему, что Краус слышал об Артуре Шоукроссе, последний, казалось, соответствовал этому комплексу симптомов.

Однако впервые увидевшись с ним лично через три недели после ареста, психиатр оказался в таком же замешательстве, как и другие эксперты, чьи досье он просматривал при подготовке к личной встрече. Начиная со второго класса, Шоукроссу ставили десятки диагнозов, общим для которых был вывод о его психической неуравновешенности. Послушав десять-пятнадцать минут раскатистый голос убийцы, Краус обнаружил, что склонен разделить замешательство своих предшественников:

– Впервые встретив его, – объяснял он позже, – я ожидал увидеть классического социопата – мрачного, извращенного, хитрого, злобного, жестокого. Я ожидал увидеть еще одного мужчину солидных пропорций, с покатыми плечами, сдвинутыми на нос очками, вьющимися седыми волосами и настороженным выражением лица. А он выглядел преждевременно состарившимся милым старым дядюшкой, похлопывал себя по животу как у Санта-Клауса, перебрасывался шутками с охранником. Я и представить не мог серийного убийцу, чувствующего себя так непринужденно в тюрьме. Он как будто приветствовал вас у себя дома. Едва ли не первыми его словами были слова сожаления и раскаяния, что никак не соответствовало образу социопата.

Рональд Валентайн, главный государственный защитник от округа Уэйн и друг доктора Крауса, нанял этого психиатра, чтобы оценить возможность психиатрической защиты обвиняемого в деле об убийстве Элизабет Гибсон. (Дела об остальных десяти убийствах рассматривались в суде округа Монро в Рочестере.) Краус часто давал показания в качестве судебного психиатра, интерпретируя душевное состояние обвиняемого для судьи или присяжных.

– Адвокаты защиты, такие как Рон, всегда надеются, что вы согласитесь с тем, что у их клиентов психические проблемы, – объяснял доктор Краус. – Меньше всего им нужен диагноз «социопатия». Люди с таким диагнозом могут быть огромной проблемой для общества, но юридически они не являются сумасшедшими. Когда этот вопрос впервые возник между мной и Роном, я сказал ему: «Если ты хочешь услышать другое мнение, обратись к другому психиатру. Я не могу назвать социопатическим поведение, которое таковым не является». Что ж, Рон – человек здравомыслящий, и он принимал мой подход в течение пятнадцати лет. В деле Шоукросса он был очень конкретен. Он сказал: «Дик, я не хочу, чтобы ты сразу ставил диагноз. Только не говори мне, что он антисоциальный тип, – мы это уже знаем. Сохраняй непредвзятость. Отступи и послушай его. Социопат он или нет, не так важно, скажи мне, почему этот парень стал серийным убийцей». Эта задача стояла передо мной с самого начала.

2.

Определить профессию Ричарда Крауса по его речи или внешности не так-то просто. Этот неприхотливый человек со взрывным смехом, характерным для комической оперы, избегал профессионального жаргона, а такие слова, как «гебефреник» и «неврастеник», использовал только в случае крайней необходимости. Высоко ценя терпение и скрупулезность, он отличался чрезмерно развитым любопытством, нередко отвлекавшим его на трудоемкие проекты.

У Крауса был средний рост, редеющие темные волосы, живые темно-карие глаза, орлиный нос, эффектные черные усы, мягкий басовитый голос и склонность прочищать горло короткими хрипловатыми прокашливаниями. Лицо его обычно проглядывало сквозь серебристо-серые струйки дыма от ментоловых сигарет «Силва Тинс». В одежде он предпочитал темные костюмы и консервативные галстуки, характерные для представителей его профессии, но выглядевшие так, словно их выбрали по старомодным каталогам «Орвис» или «Л. Л. Бин». Свободное время он посвящал занятиям вполне предсказуемым и не блещущим оригинальностью: летом копался в саду своего сельского дома, плавал в крытом бассейне или возился со своим крепким золотистым лабрадором по кличке Генерал Борегар. Зимой он рубил дрова и виртуозно управлялся со снегоуборочной машиной. Он был разведенным отцом шестерых детей и расслаблялся, играя Скотта Джоплина и Шопена на старом рояле, занимающем центральное место в большой барочной гостиной, где хозяйничала его восьмидесятисемилетняя мать, пытавшаяся защитить своего сверхзанятого сына от поздних посетителей короткими фразами со шварцвальдским акцентом: «Извините. Доктора нет дома».

Родители психиатра, немецкие эмигранты-интеллектуалы, прибыли в Нью-Йорк в конце двадцатых годов и вскоре обосновались в культурном центре Рочестера. Его мать Мария была художницей, а покойный отец по имени Альфонс, лингвист, химик и церковный органист, в течение тридцати пяти лет переводил иностранные патенты и документы для фирмы «Кодак». В четырнадцать лет их единственный ребенок занимался игрой на фортепиано по три часа в день, мечтая предстать перед многотысячной публикой в качестве артиста уровня Горовица или Падеревского. Ричард прошел прослушивание в музыкальной школе Истмана, но отказался от предложенной учителем прелюдии Рахманинова до диез минор по той простой причине, что «ее играли все чертовы пианисты в городе». Разрешения сыграть любимое скерцо Шуберта ему не дали.

– К моему удивлению, – вспоминал Краус, – я вполне приемлемо сыграл Рахманинова. Этот старый боевой конь. Бом, бом, бом! Но потом они решили, что маленькая зарплата моего отца слишком высока, чтобы дать мне стипендию.

Разочарованный молодой музыкант отдал себя под опеку отцов-викентианцев в Ниагарском университете, где получил степень бакалавра в 1953 году, после чего перевез свой портативный фонограф в медицинскую школу Джорджтаунского университета в Вашингтоне, где многократное воспроизведение Пятой симфонии Бетховена помогло ему получить медицинскую степень. После службы в военно-морском флоте он окончил ординатуру по психиатрии в Психиатрическом институте Сетона в Балтиморе, став в итоге главным психиатром престижной службы психического здоровья Депола в Рочестере. В дополнение к своим административным обязанностям он лечил около ста пациентов.

Теперь Краус сидел за маленьким столиком напротив замечательной личности иного рода, Артура Джона Шоукросса, и выслушивал неоднозначные откровения серийного убийцы относительно его семьи, тех напряженных отношений, что сложились между ним и родителями («Моя мать говорит, что убила бы его, если бы увидела, что он засматривается на другую женщину, понимаете?.. Мне стыдно за своего отца»), отсутствия интереса к образованию («Я ходил в школу и спал, а потом поднимал голову и смотрел в окно»), многочисленных травм головы, «тридцати девяти подтвержденных убийств» во Вьетнаме, ранений («…шрапнель здесь и здесь, пуля вот здесь»), романа с Кларой Нил, любви к жене, нарушениях сексуальности, а также убийств десяти женщин в Рочестере и одной в округе Уэйн («Ты просто отталкиваешь это от себя и забываешь»). И все это без сколь-либо очевидных признаков нежелания признаваться, хитростей и обмана. Какими бы ни были проблемы серийного убийцы, молчаливостью он не страдал.

3. Ричард Краус

На самое первое интервью я приехал в тюрьму вместе с Роном Валентайном на его шумной красной спортивной машине. На номерном знаке было написано «Защитник», но куда лучше подошла бы надпись «Чих-Чих-Бум-Бум»[26]. Приемная представляла собой мрачное помещение с односторонними окнами. Из ниоткуда вдруг раздается жутковатый голос, и вы попадаете в мир стали, плитки, решеток и шума.

Нам выделили закуток размером где-то полтора на три метра. Я давно понял, что если ты работаешь на стороне защиты, то на льготы рассчитывать не приходится. Судебным психиатрам, которые проводили освидетельствование заключенного для окружной прокуратуры, администрация предоставляла просторный тихий кабинет с кофе и удобными креслами. Мы же с Роном работали в бетонной коробке. Но Шоукросс, казалось, не возражал против этого. Думаю, он привык к тесноте и отсутствию комфорта. С верхнего яруса доносился невероятный шум, затруднявший проведение собеседований.

Едва он начал отвечать на мои вопросы, как я подумал: «Святые угодники, куда мы катимся?» Говорил он, похоже, откровенно, но то, что именно он говорил, в минимальной степени материала соответствовало устоявшимся поведенческим моделям. «Что же такое с этим парнем, черт возьми?» – спрашивал я себя.

Проводя судебно-психиатрическое освидетельствование, обычно я довольно быстро получаю представление о человеке на уровне ощущений. С Шоукроссом такого понимания у меня не возникло. Для оправдания убийств он привел целый перечень невразумительных причин: одна женщина его укусила, другая схватила его бумажник, третья назвала педиком, четвертая слишком громко говорила, пятая утверждала, что девственница…

«Боже мой, – подумал я, – и ты предлагаешь это в качестве оправдания убийства?» Он вел себя совсем не так, как я ожидал, не скрывал своих преступлений и нес сущую чепуху. Да, антисоциальные наклонности были налицо, но что еще? Он не напоминал ни одного социопата, которого я когда-либо видел.

4.

Психиатру не потребовалось много времени, чтобы понять: обычные симптомы посттравматического стрессового расстройства (ПТСР) у Шоукросса практически отсутствуют. Краус заведовал психиатрическим отделением больницы в соседнем округе Канандейгуа и хорошо знал этот синдром: кошмары, дрожь, учащенное сердцебиение, злоупотребление психоактивными веществами, флешбэки, приступы паники, трудности с адаптацией. В отличие от жертв ПТСР, Шоукросс воспринимал свой военный опыт спокойно и с удовольствием пересказывал свои кровавые истории.

Конечно, некоторые из них звучали не вполне правдоподобно. Зачем, спрашивал себя Краус, ему понадобилось брать на себя роль мстителя джунглей? Чтобы поддержать свое слабое эго? Убедить себя в собственной значимости, в том, что он достоин жить? Что он заслужил право убивать? Намек на менее эгоцентричную мотивацию появился ближе к концу интервью.

Вопрос: Когда у вас впервые возникло чувство, что вы действительно хотите кого-то убить?

Ответ: Э-э, наверное, когда я начал патрулировать джунгли в одиночку… я продолжал думать о своей сестре, младшей сестре Джинни.

Вопрос: Почему вы думали о ней?

Ответ: Ее парень погиб во Вьетнаме, когда я проходил базовую подготовку. Ему снесло пол-лица. У меня был приказ отправиться в Германию, а я отправился домой в самоволку, чтобы повидаться с сестрой и сказать ей, что я полечу во Вьетнам. Я сказал своему командиру роты, что отправляюсь во Вьетнам – или сбегу в Канаду. И меня направили во Вьетнам. Поначалу я ни о чем таком не думал. Потом, примерно семь месяцев спустя, начал кое о чем задумываться.

Вопрос: О чем же?

Ответ: О том, чтобы отомстить за сестру.

В последние минуты первого сеанса интервью Краус спросил Шоукросса, думает ли он, что сможет убить снова. Обычный социопат начал бы страстно отрицать, что он вообще убивал, либо лил крокодиловы слезы и обещал исправиться. Вместо этого Шоукросс прямо сказал: «Я бы солгал, если бы сказал „нет“, и, вероятно, солгал бы снова, если бы сказал „да“.

«На самом деле парень говорит мне, что он сам не знает, что у него на уме, – подумал Краус. – Остается вопрос: почему? Что, черт возьми, с ним не так?»

На парковке возле здания общественной безопасности государственный защитник Валентайн спросил, есть ли шанс у заключенного на психиатрическую защиту.

– Я не знаю, – ответил доктор. – Сейчас у меня больше вопросов, чем до интервью.

Добравшись до своего дома в Хоноай-Фоллс, Краус задумался еще об одной аномалии, которую заметил у убийцы. Какой зрелый 44-летний мужчина выбрал бы женский велосипед в качестве основного средства передвижения, регулярно крутя педали и проезжая около пятнадцати километров по слякотным, обледенелым, перегруженным улицам? Оба супруга работали, и каждый месяц Артур получал от правительства чек по нетрудоспособности на семьдесят три доллара; они, конечно же, могли позволить себе купить подержанную машину. Боязнь вождения, автофобия? Очевидно, нет; он часто одалживал машину у своей подруги Клары. Велосипед казался добровольным выбором – причудливым, необычным, как и многие другие его чудачества. Например, набить травы в штаны мальчишке. Или убить множество людей…

5.

Неделю спустя во время необычайно откровенного интервью Шоукросс удивил Крауса и Валентайна своим рассказом о шагах, которые он предпринял, чтобы одурачить полицию. Если он пытался притвориться психически больным, чтобы избежать тюремного заключения, то эти признания не соответствовали выбранной стратегии. Он уже допустил, что одной из причин убийства Фелиции Стивенс было желание сбить с толку полицию, выбрав жертвой чернокожую женщину. Теперь же он подробно рассказал о том, как скрывал улики и заметал следы в других делах. И он признал, что по крайней мере одно из его объяснений после ареста было ложным. Он сказал, что идею с бумажником, который пыталась украсть жертва, ему подбросил детектив. «Я просто сыграл на этом», – объяснил он.

«Патология здесь несомненно присутствует, – подумал Краус, – но сомнительно, что какой-либо суд признал бы его юридически невменяемым. Возможно, юридически странным или эксцентричным, если бы такая классификация существовала».

Во время этого второго интервью психиатр узнал, что Шоукросс пощадил жизнь по крайней мере одной проститутке из Рочестера под влиянием сострадания, и это опять-таки указывало на то, что он не был обычным социопатом. Он сказал, что этой женщине было около двадцати девяти лет, она жила на материнское пособие для двоих детей. Она вела себя «немного странно», вспоминал он, и когда они занимались сексом, он ощутил в себе желание задушить ее.

– Знаете, я держал ее за горло, – сказал он, – и она сопротивлялась, а потом говорит: «Прошу, не надо, я принимаю лекарства, и я знаю, что ты тоже их принимаешь». И когда она сказала это, я остановился, сел за руль, сжал руки, чтобы не дрожали, и расплакался. Думал, что же, черт возьми, я делаю. У меня был какой-то шок. Я отстранился и сказал: «Какого хера я делаю?» Понимаете? Потом мы немного поговорили. Она спросила, могу ли я отвезти ее домой. Я сказал, что никаких проблем.

Он утверждал, что тяга к убийству появлялась только после того, как он начинал сильно потеть. «Знаете, все как в тумане, и я начинаю потеть, и вся рубашка мокрая, лицо и волосы тоже мокрые, и как будто что-то надвигается на меня».

Как обычно, разговор зашел о Вьетнаме, и Краус сделал пометку о неуместно проявившемся аффекте уплощения эмоций, когда Шоукросс излагал очередную страшилку – как он помогал уничтожить деревню, «до последней курицы и свиньи», и как «делал что-то с женщинами, которые были там, но не умерли сразу». Тон его изменился – он как будто делился теплыми воспоминаниями.

Закончилась история тем, что лейтенант армии США выстрелил в голову одному из своих солдат, чтобы избавить его от страданий.

– Вы знаете, кто был этот лейтенант? – спросил присутствовавший на интервью Рональд Валентайн.

– Нет, – быстро ответил Шоукросс.

– Вы помните имена тех, кто был с вами?

– Я никого не помню. Я пытался вспомнить тех, кто там был, но не смог.

Краус и Валентайн обменялись взглядами. Ранее они обсуждали его странную неспособность вспомнить товарищей по оружию. Ни имен, ни прозвищ – ни приятелей, ни сержантов, ни офицеров роты. С географией дело обстояло много лучше: «к северу от Контума…», «на взлетно-посадочной полосе прямо посреди долины…», «горный хребет под названием Майл Хай…», «база огневой поддержки рядом с тропой Хо Ши Мина…». Интервьюеры также заметили, что детали рассказов постоянно менялись.

При этом он, похоже, отнюдь не пытался обмануть слушателей или сбить их с толку, говорил спокойно, уверенно, как делегат, предающийся воспоминаниям о съезде, в котором участвовал сам. Создавалось впечатление, что он, возможно, искренне верит в то, о чем вещает. Явный бред наводил бы, разумеется, на мысль о шизофрении, но в таком случае где прочие признаки этого распространенного психического заболевания?

Между тем Шоукросс подошел к тому моменту, когда решил «сделать все сам… стать армией из одного человека».

– Вы хотели убить их всех? – спросил Краус.

– Да… по-своему… Они не знали, что я приду… Я расставлял ловушки, расстреливал их, пользуясь самодельным глушителем.

– Вы хотели стать терминатором-одиночкой?

– Да.

Он рассказал о том, что поначалу состоял в группе по связи с гражданской администрацией, а в итоге стал тем, за чью голову после захвата в плен северовьетнамского лейтенанта была объявлена награда в полторы тысячи долларов.

– У этих коротышек были при себе маленькие арбалеты, они стреляли бамбуковыми штучками. Чтобы пристрелить меня, многого не требовалось.

«Коротышки с отравленными стрелами, – подумал Краус. – Интересно, чем это кончится? Наградит ли он себя Почетной медалью Конгресса?

– У нас там были 155-е и бронетранспортеры, разные подразделения и вертолетная площадка, – продолжал Шоукросс, – и я обычно ходил один со всем своим снаряжением. Как бойскаут с рюкзаком. Брал с собой М-16, семь или восемь патронташей с боеприпасами, иногда гранату или пластиковую взрывчатку С-4. Уходил с базы один… как на охоту.

– Вы были в некотором роде одиночкой? – спросил Краус.

– Ну да, – охотно согласился Шоукросс.

– Никаких приятелей не брали с собой?

– Нет.

Он рассказал о напряжении и тревоге, которые испытал, вернувшись домой с войны.

– Если я видел приближающуюся машину с включенными фарами, то прятался в кусты. Почему, черт возьми, машина едет по дороге? На дороге не должно быть машин. У меня начиналась паранойя.

– Кошмаров, как я понимаю, не было? Снов о пережитом?

– Никакие кошмары с убийствами меня не мучили. Порой снилось, что попадаю в плен.

Такая избирательность сновидений вызывала у Крауса сомнения. Он спросил, тревожат ли его кошмары сейчас.

– Вообще-то нет, – заявил убийца. – В «Грин-Хейвене» я около восемнадцати месяцев посещал сеансы психолога, и это помогло.

Доктор вспомнил, что в отчетах говорилось другое: программа групповой терапии для ветеранов ему надоела, он посетил около трети сеансов и почти не принимал участия в остальных. Как будто поняв, что требуется объяснение, Шоукросс добавил:

– Я был там единственным, кто сидел за убийство девочки и мальчика. Другие ребята много болтали, а я по большей части отмалчивался.

«Если ты по большей части отмалчивался, – подумал Краус, – то как же, черт возьми, они тебе помогли?» Еще одно противоречие. Не было никаких сомнений, что этот человек творчески переосмысливал свой жизненный материал. И все же… в его реакциях и стиле поведения присутствовали элементы искренности.

На протяжении всего долгого интервью психиатр время от времени замечал признаки теплых чувств, о которых говорилось в предыдущих отчетах. Голос заключенного звучал мягко и безобидно, когда он, откинувшись на спинку стула, складывал руки на животе. Время от времени в его речах мелькали искорки юмора.

Вопрос: Клара и Роуз, они знают друг о друге?

Ответ: Ну…

Вопрос: Они обе знали, что вы спите с ними обеими?

Ответ: Я не спал с Кларой. Не получалось. Ха-ха.

Однако непринужденные манеры исчезали, когда интервью шло не по его плану. Если вопросы задевали за живое, то зрачки его сужались, лицевые мышцы начинали подергиваться, речь становилась грубой. Иногда он упирался ногами в пол и наклонялся вперед, словно готовясь к прыжку. Когда его попросили объяснить противоречие в представленной им версии убийства Гибсон, он огрызнулся:

– Какого хера, вы забыли, что я сказал?

Самообладание вернулось через несколько напряженных секунд.

– Когда копы надо мной подшучивают, – объяснил он, – у меня начинается паранойя. Не выношу, когда бьют с обеих сторон.

«Да, – сказал себе Краус, – и иногда это заставляет тебя убивать». Существует такой общий термин – «плохой контроль над импульсами». Этот человек явно не мог справиться со своими эмоциями. И снова вопрос – почему. Откуда эта вспыльчивость? После четырех часов бесед психиатр все еще не имел ни малейшего представления об этом.

Время от времени проявлялись признаки того, что убийца соответствует классическому профилю социопата по крайней мере в том, что касается отсутствия угрызений совести или чувства вины. Он рассказал, как после убийства Элизабет Гибсон заглянул в «Данкин Донатс» – «зашел, взял чашку кофе и два пончика».

– И о чем же вы там говорили? – спросил Краус.

– Ни о чем особенном.

– Ни о чем особенном? Как вы себя чувствовали?

– Я просто выбросил это из головы.

– Вы можете так делать? И с вами все в порядке?

– Да. – Шоукросс произнес это так, словно речь шла о штрафе за нарушение правил дорожного движения.

В другой момент интервью Краус спросил:

– Вы можете отключать чувства?

– Я могу открывать и закрывать дверь, – ответил Шоукросс. – Я имею в виду, что все, причиняющее мне боль или выводящее меня из себя, я откладываю в сторону.

Для психиатра это хрестоматийное описание одного из типов расстройства мышления.

Но это все равно не являлось безумием в юридическом смысле.

6.

Краус и Рон Валентайн провели стратегическую сессию с Дэвидом Муранте и Томасом Кокуцци – юристами, назначенными судом для защиты признавшегося серийного убийцы в округе Монро. Судебный психиатр уже проинформировал команду защиты о том, что их клиент – социопат, но вменяемый. Теперь речь шла о том, стоит ли добиваться обвинительного приговора за непредумышленное убийство, ссылаясь на смягчающие эмоциональные расстройства, что, возможно, приведет к более короткому сроку заключения, либо же нацелиться на вердикт «невиновен по причине невменяемости», что означало бы заключение в психиатрическую лечебницу.

Краус отверг идею с невменяемостью, по крайней мере с точки зрения его собственного участия.

– На данный момент, – сказал он коллегам, – я не могу предоставить вам никакой психиатрической защиты. Этот тип с явным расстройством психики, определенно ненормальный, но он не сказал мне ничего, что оправдывало бы его преступления. Как вам известно, у нас, в Нью-Йорке, действует правило осознания. Знал ли он, что делал? Сознавал ли последствия своего поступка? Понимал ли, что поступает неправильно? Ответы однозначны: да и да, в этом нет сомнений.

Муранте и Кокуцци согласились, что показания Крауса их защите не помогут; на этом встреча и закончилась. На обратном пути в Хоноай-Фоллс Валентайн попросил Крауса тем не менее продолжить изучение.

– Возможно, ты прав в том, что наш парень юридически вменяем, – сказал государственный защитник. – Но поставить диагноз ты еще не готов, да?

Как ни неприятно было Краусу признавать это, ему пришлось согласиться.

7.

В третий раз за две недели психиатр сидел напротив Артура Шоукросса. На этот раз они были одни. После недолгой вступительной болтовни убийца заговорил о Карен Энн Хилл и в очередной раз, казалось, пошел наперекор своему стремлению попасть в психиатрическую больницу вместо исправительного учреждения.

– Я думаю об этом снова и снова, и мне не составляет труда – вы назвали это фотографической памятью – увидеть ее так ясно, как будто это случилось вчера. Я вижу ее и вижу, как сильно она напоминает мне мою сестру.

– Неужели? Которую из них?

– Младшую, Джин.

– Ту, с которой у вас были сексуальные отношения в подростковом возрасте?

Краус ждал, что Шоукросс поправит его, объяснит, что роман с сестрой – это фантазия, как сообщалось в нескольких предыдущих интервью, но убийца сказал только:

– Да.

Вопрос: Когда вы были с Карен – тут я обращаюсь к вашей памяти, – у вас ведь сначала возникло сексуальное влечение к ней. У вас был секс…

Ответ: Она соскользнула по насыпи к набережной и въехала ногами в реку. Я подхватил ее, вытащил из реки и посадил на камень, на котором сидел сам. Мы разговариваем… И потом оно пришло, возбуждение. Вокруг все стихло, свет стал ярким, и мы как будто оказались там одни. Я просто поднял ее, посадил к себе на колени. Она не произнесла ни слова. Я поцеловал ее, она поцеловала меня в ответ. И только тогда я начал, понимаете?

Вопрос: Ласкать ее и так далее?

Ответ: Я ласкал ее, и она не сказала ни слова. Потом мы легли на землю, я снял с нее штанишки и совершил половой акт. Она не кричала, не плакала.

Вопрос: Кровь была?

Ответ: Потом. Она не кричала и не плакала. Единственное, у нее на глазах выступили слезы…

Вопрос: Но половой акт был. Что произошло потом?

Ответ: Пот. Сразу же выступил пот. Свет как будто сосредоточился в одном месте. В туннеле сделалось темно, и вот тогда у меня возникло желание… Мне стало страшно – почему я сделал то, что сделал. Я просто схватил ее и задушил.

Вопрос: Вы ее убили?

Ответ: Нет. Она не была мертва. Она была без сознания, я уложил ее на землю и подкопал участок насыпи, чтобы ее засыпало. Даже не понимаю, почему я укрыл ее полностью… ноги, лицо. Позже я узнал, что она умерла в больнице.

Краус понял, что эта, последняя версия инцидента по крайней мере частично неточна и явно самооправдательна. Что тоже типично для социопата. Проблемы когнитивного свойства не редкость у сексуальных преступников, которые умудряются убедить себя в том, что в случившемся виноваты в той иной степени именно их жертвы. Классическое оправдание изнасилования: я дал ей то, чего она хотела. Психиатр не поверил, что восьмилетняя Карен Энн Хилл поцеловала совершенно незнакомого человека или позволила ему ласкать себя. В полицейских отчетах указывалось вагинальное и анальное проникновение, а также то, что девочка умерла от удушья, когда ее уткнули лицом в ил. Конечно, бедняжка «не кричала и не плакала», как утверждал Шоукросс. Вероятно, она была мертва еще до полового акта.

Сохраняя невозмутимое выражение лица, Краус слушал заключенного, который переключился на свою любимую тему – Вьетнам. Убийца предположил, что его педофилия, возможно, началась с одиннадцатилетней вьетнамской проститутки и других лагерных шлюх:

– Наверно, оттуда это дерьмо и пошло.

Повторив несколько уже заезженных ужастиков, он выдал еще одно явно надуманное объяснение своей забывчивости в отношении имен:

– Не могу вспомнить ни одного человека, с которым был во Вьетнаме. Ни одного. Я ни с кем не общался. Просто делал свою работу, занимался своими делами. Иногда уходил в джунгли… один.

Он признался, что не хотел возвращаться домой из Вьетнама.

– Вы хотели убить еще больше людей? – спросил психиатр.

– Да.

Он утверждал, что по возвращении домой «просыпался в поту или кричал по ночам, а потом, когда уже был с женой – мы с ней жили в коттедже, принадлежавшем ее матери и отцу, – мне снились кошмары, и я кричал и вопил во сне, она хватала меня, а я выбивал из нее всю дурь… Она была блондинкой. Напоминала енота с двумя черными глазами. Ее мать хотела, чтобы меня арестовали и все такое. Городской полицейский сказал мне: «„Скоро Четвертое июля. Иди куда-нибудь. Уйди в лес. Просто убирайся отсюда”».

Шоукросс признался, что ему доставляло удовольствие охотиться на людей во Вьетнаме.

– Вы когда-нибудь кого-нибудь находили? – спросил Краус.

– О, да.

– Убили кого-то?

– Нет.

Краус подумал, что ослышался. Со дня своего ареста Шоукросс беспрестанно хвастался своими зверствами военного времени.

– Почему нет? – спросил психиатр.

Убийца, казалось, задумался, затем сказал:

– Я больше хотел напугать, чем убивать. Я многих находил. Выскакивал из-за деревьев или что-то еще делал… направлял на них М-16… Но я никогда их не убивал.

«Неужели этот парень ничего не помнит? – спросил себя Краус. – Неужели так быстро забывает? Неужели у него настолько нарушены функции мозга?»

Между тем Шоукросс уже рассказывал о том, как надевал соски на свою М-16 и «палил в костер». Хвастаясь эффективностью импровизированных глушителей, он сообщил, что покупал их в магазине PX и «брал их с собой и лежал с инфракрасным прицелом и M-16, стрелял ночью по обезьянам на деревьях».

Неужели он не помнит, как на прошлой неделе называл их «моими воображаемыми глушителями»? Кросс знал, что полиция Рочестера провела испытания на своем полигоне и выяснила, что соски в этой роли бесполезны. Но зачем убийце признаваться в самых ужасных преступлениях, а потом лгать в мелочах? Он правда лжет? Он запутался в воспоминаниях? Или здесь действует какой-то Х-фактор, что-то еще не диагностированное? Возможно, повреждение мозга.

Разговор вернулся к убийствам.

– Девушки, которых вы убили, напоминали вам Карен Хилл? – спросил Краус.

– Э-э, большинство из них, если вы посмотрите на фотографии, выглядят в основном одинаково.

Вопрос: Похожи ли они на кого-то другого?

Ответ: Э-э, некоторые из них похожи на Карен.

Вопрос: А другие?

Ответ: Некоторые похожи на мою сестру [Джин]. Не могу сказать, что Карен была так уж похожа на мою сестру.

Вопрос: Хорошо, позвольте мне задать вам очевидный на данный момент вопрос. Вы когда-нибудь думали о том, чтобы убить свою сестру?

Ответ: Нет.

Вопрос: Никогда?

Ответ: Я был влюблен в нее.

Вопрос: Вы все еще влюблены в нее?

Ответ: Угу…

Вопрос: Вы испытываете к ней сексуальное чувство?

Ответ: И то и другое.

Вопрос: Если бы вы могли быть с ней сегодня – с вашей сестрой…

Ответ: Если бы я был сегодня со своей сестрой, я бы все это с ней обсудил…

На мгновение социопатическая «маска здравомыслия», казалось, сползла. Шоукросс шмыгнул носом и отвернулся.

– Итак… ваша сестра очень важна для вас. Я впервые вижу у вас на лице другие эмоции.

Краус спросил, что еще, касающееся внешности жертв, запомнил убийца.

– Некоторые были похожи на мою мать, – признался он дрожащим голосом.

Вопрос: Вы когда-нибудь чувствовали, что хотите убить свою мать?

Ответ: Иногда…

Вопрос: Когда вы это представляете, как бы вы убили ее?

Ответ: Думаю, задушил бы.

Вопрос: Из-за чего бы вы ее убили?

Ответ: Из-за того, что она сделала с моим отцом.

Вопрос: Что она сделала с вашим отцом?

Ответ: То, как стала обращаться с ним после письма из Австралии.

Вопрос: Вы сейчас сердитесь? У вас текут слезы. Вы злитесь?

Ответ: Нет.

Вопрос: Что вы чувствуете?

Ответ: Эмоцию.

Вопрос: Я понимаю. Что это за эмоция?

Ответ: Желание выложить все начистоту.

Вопрос: Как думаете, вы давно хотели убить свою мать?

Ответ: Да.

Вопрос: И вы давно сознаете это?

Ответ: Угу. Каждый раз, когда она отказывается повидаться со мной, это чувство все сильнее.

Вопрос: Почему она отказывается?

Ответ: Я не знаю.

Вопрос: Как вы думаете, она ненавидит вас из-за того, что вы сделали? А вы ненавидите ее из-за того, что она сделала с вашим отцом?

Ответ: Я ненавижу и люблю свою мать, но я не знаю. Ненависть слишком часто берет верх.

Вопрос: Думали ли вы о своей матери, когда душили некоторых из этих проституток?

Ответ: Я не знаю, о чем я думал. Я был, понимаете, как в тумане…

Вопрос: У меня такое ощущение, что эти чувства по отношению к вашей матери копились давно. Я прав?

Ответ: Да.

Вопрос: Значит, если вы будете с женщиной, которая напоминает вашу мать, эта женщина будет в опасности, так?

Ответ: Вроде того, да…

Вопрос: Как вела себя ваша мать? Как она вела себя по отношению к вам?

Ответ: Она была стервой.

Через несколько минут Шоукросс попросил чего-нибудь, «чтобы успокоить нервы».

– Хотите сказать, что разговор об этом вас несколько расстраивает?

– Да… очень. Я думал о самоубийстве… На меня это все слишком сильно давит.

– Давит то, что вы находитесь здесь?

– Вообще все. Не только то, что я здесь. Но и то, что я сделал.

– Расслабьтесь на минуту, – мягко сказал Краус, – и скажите, что у вас сейчас на уме.

Шоукросс снова опустил голову.

– Мне стыдно за все это, – тихо сказал он. – Я не могу в это поверить. С одной стороны, внутри меня есть это облако, и я не могу разобраться… Слишком эмоционально.

И снова у психиатра возникал вопрос, что же это за человек. Социопат, конечно, но с вариациями. Печаль, стыд, вина – такие эмоции чужды большинству асоциальных людей. Проявление чувств у них – это обычно игра, попытка повлиять на судью или комиссию по условно-досрочному освобождению, одурачить жертву, получить незаслуженное преимущество, обмануть, устроить манипуляцию. Но этот похожий на курицу убийца с вьющимися прядями седых волос не притворялся – это увидел бы даже новичок-первогодок в психологии. Сгорбившийся на жестком стуле человек не страдал, казалось, ни одним из специфических психических расстройств, описанных в Руководстве по диагностике и статистике DSM-3R, практическом руководстве лечащего врача. Перед Краусом сидел усталый, подавленный, растерянный старик, который хотел знать, что, черт возьми, происходит. Сопереживать убийце двоих детей и одиннадцати взрослых нелегко, но если важно понять серийных убийц, объяснить их поведение и должным образом ввести в правовую систему, то специалисты должны изучать их как людей, а не как чудовищ.

Шоукросс пробормотал что-то о «плохих вещах, которые всплывают слишком быстро».

– Всплывают здесь? – спросил Краус.

– Да.

– Можете потерпеть, пока мы закончим? Это нелегко. Должен вам сказать, что я пытаюсь сделать. Я хочу лучше вас узнать. Получить ответ на вопрос – почему? Кто вы такой? Если делать это так, как делаю я, время от времени вам будет неприятно. Вас это будет расстраивать.

Он вставил в диктофон новую кассету и продолжил.

– Я задаюсь вопросом, была ли какая-то связь между всеми умершими девушками и Карен Хилл, а также другими, теми, что были в вашей жизни раньше. Полагаю, такая связь явно есть.

Шоукросс рассказал, что в тюрьме чувствовал себя как будто прокаженным из-за убийства Хилл, а доктор вспомнил, что читал в более ранних отчетах о его отношении к убийству Джека – усталом равнодушии («Это был просто несчастный случай») – и совсем другом к смерти маленькой девочке – сожалении.

– Что ж, – сказал Краус, пытаясь связать воедино некоторые нити, – думаю, все же тут есть связь между Карен и погибшими женщинами. Они напоминают вам о вашей сестре, и они напоминают вам о вашей матери. Сегодня, когда мы говорили о вашей матери и ваших чувствах к ней, мы вызвали у вас множество эмоций. Я впервые вижу настолько их много.

Он перешел к серии вопросов о фобиях. Шоукросс ответил, что нет, он не чувствовал себя некомфортно ни в толпе, ни в лифтах, ни в самолетах. Он также никогда не чувствовал угрозы со стороны окружающих.

– Все говорят о том, что в городе есть опасные, неблагополучные районы. Я ездил там на велосипеде без каких-то проблем. Я беру за правило здороваться с людьми.

Вместе с тем он признал, что испытывает сильную потребность держать все под контролем.

– Когда я был с Роуз, и она… ну, говорила, мол, давай пойдем сюда, я отвечал, что нет, мы пойдем туда.

Краус снова заговорил о его матери, и Шоукросс сказал:

– Думаю, в этом и заключаются все мои проблемы.

Вопрос: В том смысле, что она все контролировала?

Ответ: Да.

Вопрос: Она контролировала вашего отца? Она контролировала вас?

Ответ: Она всегда говорила мне: «Не делай этого». И я все равно делал – просто назло ей.

Вопрос: Вы хотите сказать, что ваш гнев, ваша ненависть к ней из-за того, что она сделала с вашим отцом, во многом связаны с тем, что случилось у вас и вашими проблемами?

Ответ: Я думаю, что да.

Вопрос: Какой вы видите эту связь?

Ответ: Ну… мама всегда контролирует своего мужа, моего отца, детей.

Краус вспомнил кое-что еще: разговоры с воображаемыми друзьями. «Я хотел бы, чтобы у меня был друг». Несмотря на то что Шоукросс любил свою младшую сестру Джин и вступал с ней в воображаемые сексуальные отношения, он продолжал настаивать на том, что не был близок со своими братьями и сестрами.

– Хотите сказать, что вы действительно были не таким как они?

– Да, я немного отличался от своих сестер и брата. Я все время спрашивал мать: «Ты уверена, что я не подкидыш?»

– Вы не задумывались о том, что вас усыновили? Что вас подбросили?

– Я постоянно думал об этом.

Краус копнул глубже.

Вопрос: Вы когда-нибудь думали о том, что вы незаконнорожденный?

Ответ: Ну, мама забеременела, когда они еще не были женаты.

Вопрос: А вы были самым старшим?

Ответ: Да. Я родился 6 июня 45-го, а они поженились только 23 ноября 44-го.

Вопрос: Довольно близкие даты. А вы не думали, что ваш отец на самом деле не ваш отец?

Ответ: Думал. Потому что я больше походил на мать, чем на отца. Хотя если б я был похудее, то был бы похож на отца.

Вопрос: Хорошо. Итак, вы росли, взрослели и задавались вопросом, действительно ли отец – это ваш родной отец, действительно ли вы являетесь частью семьи и может ли быть так, что вас усыновили?

Ответ: Я не такой, как остальные дети.

8.

Ричард Краус не считал себя четким последователем Зигмунда Фрейда (хотя карандашный набросок венского мастера висел в его тесном маленьком кабинете вместе с портретами Карла Юнга, Адольфа Мейера и Гарри Стека Салливана) и не был упертым сторонником какой-либо определенной школы психиатрии. «Я – эклектик, – обычно говорил он своим пациентам. – Работает то, что работает. Я использую реалистический подход».

Одним из его первых успехов стала женщина в состоянии тяжелой депрессии, которая жаловалась на то, что ее муж, бывший инструктор по строевой подготовке морской пехоты США, обращается с ней как с новобранцем. Краус побеседовал с мужем и порекомендовал ему «отказаться от армейских привычек».

– Я не видел свою пациентку около года, – вспоминал Краус, – и решил, что ей не понравились мои советы в духе Энн Лэндерс. Но мне просто показалось, что это правильный подход.

Через некоторое время он столкнулся с женщиной за прилавком закусочной. «Спасибо, – сказала она. – Вы спасли мой брак. С тех пор муж стал ласков как котенок».

9. Ричард Краус

Простые случаи действительно бывают. Иногда, если вмешаться решительно и на ранней стадии, излечения не приходится ждать годами. Но бывает и так, что над делом бьешься до посинения, а результата нет. Конечно, важно знать, с чем именно ты столкнулся. Самая неприятная ситуация – это когда тебе открывается самая разнообразная информация, которая, однако, не складывается в целостный диагноз. Для полной картины не хватает пары деталей, но найти их ты не можешь, и где их искать, ты не знаешь. Вот такой головоломкой и оказалось дело Шоукросса.

Я возвращался домой после третьего интервью, 8 февраля 1990 года, – темная ночь, пятна черного льда лежат на трассе. Еду на своем стареньком синем «Тандерберде» и думаю. Этот парень говорит, что он не такой, как все. Говорит, что всегда чувствовал себя другим. Говорит с полной уверенностью. Пусть так. Но что же сделало его таким?

Я включил запись нашего последнего интервью и снова услышал тяжелый, печальный голос. Без сомнения, в его ранней жизни было чертовски много отчуждения – воображаемые друзья, игры в одиночестве в лесу, побеги, трения с соседями и одноклассниками, ярлык «чудика», скука в школе…

Слушая, я заметил его склонность отмалчиваться, игнорировать вопросы, на которые ему не хотелось отвечать. Где-то я читал, что другие интервьюеры объясняли его стремление отгородиться от них психическим расстройством или диссоциацией. Мне же причина виделась в отсутствии социальных навыков. Если ему не хотелось говорить, он не говорил. Если ему не хотелось отвечать, он не отвечал, особенно если это было не в его интересах. Я не нашел в этом ничего странного, ничего патологического. Это даже нельзя было назвать невротическим симптомом. Большинству из нас было бы лучше, если бы мы молчали, когда нечего говорить. На примитивном уровне такое молчание казалось разумным.

Я все время задавался вопросом, как разобраться в психике этого парня. Он изображал все совсем по-другому, говорил о своей жизни столько противоречивого, неясного, сбивающего с толку. И при этом казался мне открытым. Он хотел поговорить и о своей матери, и об оральном сексе, и о Вьетнаме, и о детских сексуальных фантазиях, и о том, как отбивался от насильников в тюрьме, и обо всем на свете, но это не связывалось воедино. В юридическом смысле он продолжал копать себе яму. Необщительные люди постоянно рационализируют свое поведение, и он делал то же самое, но только до определенной степени. Другой вариант поведения – отрицание: «Вы взяли не того, кто вам нужен». Или же обвиняют общество, родственников, учителей, полицейских. У Шоукросса это тоже было – особенно в отношении своей матери. Он, похоже, искренне расстраивался из-за нее, по-настоящему беспокоился и, по крайней мере на ранних этапах нашего собеседования, не использовал ее в качестве отговорки или алиби.

К этому времени я провел с ним семь или восемь часов и… все еще никакого диагноза поставить не мог. По-прежнему я не видел у него никаких признаков раздвоения личности, диссоциации, эпилепсии, шизофрении, ПТСР или какого-либо конкретного психического расстройства. Мы провели компьютерное сканирование мозга и не обнаружили никаких серьезных отклонений и уж точно ничего такого, что могло бы объяснить его поведение. Рентген на наличие осколков тоже дал отрицательный результат. В физическом отношении это был нормальный человек.

Пока я слушал в машине его монотонный голос, у меня возникло неприятное ощущение, что в этом парне есть что-то еще, что-то такое, чего не смогли выявить ни компьютерная томография, ни интервью. Я вспомнил кое-что из прочитанного о нем раньше: школьные табели успеваемости, психологические тесты, тюремные записи, интервью с его родственниками.

Что он только не творил! Нелепые поджоги, неумелые кражи со взломом, поджог пороха на парте, пронос железного прута в школьный автобус, вторжение в чужой дом со сносом двери – ну прямо какой-то персонаж мультфильма. Странный, эксцентричный, необъяснимый.

Я не увидел иной закономерности, кроме очевидной: это «полиморфно извращенная личность», по выражению Фрейда, с эмоциональным менталитетом ребенка и гормонами взрослого, осложненными ужасной нехваткой контроля над импульсами. Но это симптомы, а не причины. Я не мог придумать, с кем бы его сравнить. Проблемы с поведением проявились у него с шести лет, и все же нигде не было никаких указаний на то, что его сестры, брат или родители были кем-то еще, кроме как добропорядочными членами общества. Боже мой, в семь лет у него была первая оценка психического здоровья! Он очень рано стал отличаться от других.

Я перемотал пленку и услышал его голос: «Я не такой, как остальные дети». Это не звучало ни надуманно, ни фальшиво. Это звучало искренней констатацией факта, основанного на сорока годах недоумения по поводу своего поведения. «Я просто другой» – эту мысль он высказывал пятью или шестью разными способами.

Я подъезжал к дому, когда мне пришло в голову, что повторяющееся употребление слова «другой» может иметь клиническое значение. Возможно, он был интуитивно прав; возможно, так он проявлял некоторую простецкую мудрость, которая выходила за рамки моей многолетней психиатрической подготовки. Я подумал, может ли что-то из его биологии заставлять вести себя так странно? Или это смесь биологических, психических, экологических, может быть, других причин?

Я подумал о человеке, который руководил моим психиатрическим обучением в Балтиморе. Это был Лео Бартемайер, выдающийся психиатр, в прошлом президент Американской психиатрической ассоциации, преподаватель и ученый с большим влиянием. Он всегда подчеркивал, как важно узнать о своем пациенте все, что возможно, включая полную медицинскую предысторию. Ничего не предполагайте наперед! Ничего не упускайте из виду! Даже ноготь странной формы на пальце ноги или детский случай свинки.

Ближе к концу моего обучения в Балтиморе я потратил чертовски много времени, пытаясь поставить диагноз молодой женщине – маниакальной особе, постоянно пребывавшей в возбужденном состоянии и страдавшей галлюцинациями. Она была гиперсексуальна и хотела полового акта со мной, но доктор Бартемайер уже дал несколько мудрых советов по поводу этой проблемы: «Говорите своим пациентам, что это может быть весело, но это плохая терапия».

Через пару дней после того, как женщина была госпитализирована, я описывал ее историю болезни и упомянул, что недавно у нее была инфекция верхних дыхательных путей. Доктор Бартемайер глубоко затянулся сигарой и сказал: «Дик, убедись, что у нее нет менингита».

Менингит у нее действительно был, и это объясняло симптомы. Спустя три месяца она умерла. Если бы не совет доктора Бартемайера, я бы потратил впустую это время на поиски психологических истоков болезни, пока она медленно умирала от органического заболевания мозга. Тот случай я запомнил навсегда.

Позже на меня оказал влияние Джордж Энгел, еще один прекрасный психиатр, профессор Рочестерского университета. В 1963 году он опубликовал книгу о психологических коррелятах болезней, чем внес неоценимый вклад в медицину. Он называл свою концепцию «биопсихосоциальным подходом». В его случае речь не шла о противопоставлении природы воспитанию; он брал в расчет природу плюс воспитание и плюс все остальное, что имеет значение. Это был еще один способ выразить то, что сказал Бартемайер: ищите все.

Я подумал о том, чтобы применить биопсихосоциальный подход Энгела к Шоукроссу. Что еще оставалось? Ничего другое ведь не работало.

Я решил начать с самого начала, с генетики. Хотел бы я сказать, что использовал очень сложный, отшлифованный годами набор академических критериев, чтобы прийти к такому выводу, но я этого не сделал. Скорее это было чувство, некая догадка. Чего-то важного не хватало в массе данных, которыми мы уже располагали; возможно, это что-то проявилось бы в генах и хромосомах. Я никогда не применял генетический подход к преступникам, но я также никогда не сталкивался с такой диагностической проблемой, какую представлял из себя Шоукросс.

Я позвонил другу в больницу Святой Марии и узнал, что в больнице Рочестерского университета есть лаборатория цитогенетики, где проводится генетическое тестирование. Я связался с ними, но они отказались вмешиваться под предлогом того, что не могут дать никакой гарантии защиты цепочке доказательств. Другими словами, не могут гарантировать, что образцы, которые они протестировали, действительно взяты у Шоукросса. Похоже, они просто не хотели связываться с этой темой. В Рочестере Шоукросс был чудовищем, Годзиллой, и все его дело было слишком перегрето, чтобы им заниматься.

Я навел справки и не смог найти в Рочестере никого другого, кто проводил бы хромосомный анализ. Меня при этом никто не подгонял. До первых судебных процессов по делу об убийстве оставалось шесть или восемь месяцев даже без обычных юридических проволочек, и мне нужно было собрать воедино множество анекдотических и статистических материалов, а также других данных. Я записал «хромосомные исследования» в свой блокнот и направился в тюрьму округа Монро.

10.

Шоукросс, казалось, снова горел желанием поговорить. Ко времени четвертого визита, 15 февраля 1990 года, через шесть недель после ареста, он поделился стратегией, упиравшей на психическое заболевание, со своей женой Роуз и подругой Кларой Нил. Он также намекнул, что испытает свою стратегию на посетителях.

Однако на этом послеобеденном сеансе он, казалось, сделал исключение для психиатра и давал довольно прямые ответы, хотя и отпустил несколько странных замечаний. Казалось, в первую очередь ему интересно разобраться в самом себе, и доктор Краус был с ним согласен.

На вопрос, как его наказывали в детстве, он ответил просто:

– Мама била меня метлой. Отец гонялся за мной с ремнем, я убегал, он смеялся, а потом я спотыкался, и этим все кончалось.

На вопрос о том, наказывали ли его чаще, чем брата и сестер, он ответил:

– Пожалуй, – а потом, после паузы на размышления, добавил: – Хотя, думаю, нас наказывали одинаково.

По мнению Крауса, эти ответы были честными и вполне разумными. Они также указывали на то, что он не был простым психопатом; для классического антисоциального типа личности характерно глубокое погружение в роль жертвы, с удовольствием обвиняющей родителей.

Убийца словно зациклился на матери; из его детских воспоминаний следовало, что они вдвоем как будто были единственными жителями Шоукросс-Корнерс. Краус уже обратил внимание на то, что друзья или другие члены семьи появлялись в них эпизодически.

– Ваша мать часто кричала на вас?

– О, да, – ответил Шоукросс. – Постоянно. Кричала и вопила без умолку. Называла меня болваном, тупицей. Тупым ублюдком, сукиным сыном. Обзывала и как-то еще… на греческом.

– Она таким же образом разговаривала с вашими сестрами и братом?

– Иногда и на них кричала.

– Она когда-нибудь называла кого-то из них ублюдками?

– Нет. Обычно сучьими детьми.

– Сучьими детьми?

– Да.

– А вы были одновременно сукиным сыном и ублюдком?

– Да. Поэтому я и думал, что меня подкинули. Я вел себя не так, как остальные дети.

«Вот оно снова, – сказал себе Краус. – То же самое чувство отдельности от других, чуждости им».

– Вы были хоть немного похожи друг на друга?

– Иногда, – сказал Шоукросс. – Например, сейчас я немного похож на отца. Взрослея, я становился выше всех. По-моему, у всех в моей семье группа крови О, а у меня группа крови А. Помню, когда мама и папа поженились, ей было восемнадцать, а ему двадцать три или около того.

– Было ли у вас ощущение, что вы ей дороги?

Шоукросс заколебался.

– Она всегда говорила, что да. То любит, то побьет. Постоянно ходила и твердила: не делай того, не делай этого. Говорила, чтобы я не ходил в лес, и я шел в лес. Говорила, чтобы я не ходил в поле, и я шел в поле. Говорила, чтобы я не ходил на болота, и я шел на болото – и однажды едва не утонул.

Он признался, что мочился в постель, пока ему не исполнилось тринадцать или четырнадцать, тем самым обеспечив третий компонент «триады убийств» – поджог, жестокое обращение с животными и энурез, – который, по мнению многих криминологов, предвещает преступное поведение. Краус был менее уверен в этой волшебной формуле, хотя ее показатели, казалось, вполне применимы к Шоукроссу.

Он утверждал, что сестра его матери Тина познакомила его с оральным сексом, когда ему было девять или десять лет[27]. Говорил о куннилингусе со своей сестрой Джинни и еще раз сообщил, что это реальность, а не фантазия. И сказал, что до сих пор любит свою первую жену Сару.

Краус спросил, есть ли у него чувство гордости. Шоукросс ответил:

– Да. Я горжусь достижениями, которых добился на свободе, но мне очень стыдно за то, что со мной случилось.

«Боже мой, – сказал себе психиатр, – ты говоришь о достижениях?» Это казалось еще одним подтверждением того, что мозг Шоукросса функционирует не так, как у других. Можно ли найти менее подходящее слово, чем «достижения», для характеристики целой жизни, полной преступлений и недостойного поведения?

Далее собеседники перешли к подробностям убийств.

Вопрос: Которую из двоих вы порезали? Стотт?

Ответ: Да, это так. И еще была вторая – Сисеро.

Вопрос: Как вы резали Сисеро?

Ответ: Я резал ее, как сабельной пилой.

Краус читал полицейские отчеты и знал, что Сисеро была задушена; несколько дней спустя ее замороженное тело было слегка изуродовано, но, по всей видимости, никаких частей тела не пропало. Психиатр спросил:

– В каких местах вы ее резали?

– Вот от этого места и ниже, – сказал Шоукросс, проводя воображаемую линию от живота к промежности.

Вопрос: От пупка к влагалищу?

Ответ: Я ее вскрыл.

Вопрос: Вскрыли?

Ответ: Я просто резал… она уже заморозилась, и я резал ее так и так.

Вопрос: Почему вы ее порезали?

Ответ: Съел.

Вопрос: Прошу прощения?

Ответ: Съел.

Вопрос: Что вы имеете в виду?

Ответ: Съел. Женщину! Съел.

Вопрос: Что именно съели?

Ответ: Влагалище.

Вопрос: После того, как она умерла?

Ответ: Да. Она пробыла там четыре дня.

Вопрос: Вы вернулись? Вы разрезали ее до влагалища, а потом съели ее вагину? Вам нравится оральный секс или вы на самом деле съели ее и проглотили?

Ответ: Съел.

Вопрос: Пережевали? Проглотили? Именно съели? Ее сексуальную часть?

Ответ: Да.

Вопрос: Вы ее поджарили?

Ответ: Нет. Съел сырой, холодной, замороженной, пока ехал по дороге.

После интервью Краусу стало не по себе. Даже профессионалу, который вскрывал трупы в медицинской школе, представить такое было тяжело до тошноты. Он позвонил Рону Валентайну и рассказал подробности.

Как обычно, адвокат спросил:

– Что ты об этом думаешь, Дик?

– Не знаю, что и думать, – ответил психиатр. – Похоже, он пытается убедить меня, что он сумасшедший. Мне нужно посмотреть отчеты о вскрытии.

– Ты все еще не думаешь, что он сумасшедший? – в голосе Валентайна прозвучало легкое недоверие.

– Нет, – сказал Краус. – Пока еще говорить об этом слишком рано.

11.

На пятом сеансе неделю спустя Шоукросс вновь выступил в роли мстителя джунглей.

– Однажды переводчик сказал мне, – вспоминал он с удовольствием, – что, мол, в джунглях гуляет призрак, и он устраивает настоящий ад. И я усмехнулся, мол, это я!

Краус понял, что убийца повторяет уже известную историю с незначительными вариациями. Женская грудь, которую он поджарил и съел, теперь превратилась в бедро. Его методы ведения войны были другими, а описания времени и места отличались от более ранних версий. Он рассказал о том, как вставил пожарный шланг во влагалище вьетнамской проститутки, и ей оторвало голову, что невозможно с точки зрения анатомии. За этой историей последовала другая, столь же неправдоподобная – о шпионке Вьетконга, которую привязали к двум деревьям и разрубили посередине мачете. Умирая, она плевала в своих мучителей.

«Когда он говорит, – записал доктор в блокноте, – создается впечатление, что весь его рассказ – это мешанина лжи, искажений, провалов в памяти и намеренного нежелания говорить об определенных событиях».

В воспоминаниях о Вьетнаме всегда присутствовал фантастический элемент, но теперь они начинали звучать как обычный старомодный бред. «Верит ли он сам в эту чушь?» – спрашивал себя доктор. Существует феномен, известный как ретроспективная фальсификация, при котором человек пересматривает свой жизненный опыт и приходит к вере в новую версию. В данном случае это казалось возможным, но маловероятным. Психиатр снова спросил себя: «Возможно ли, что с мозгом этого человека что-то всерьез не в порядке?»

По мере продолжения допроса возможность защиты подсудимого на основе психиатрического диагноза исчезала. С убийцей явно было что-то не так, но очевидно, он отдавал себе отчет в том, что делает. Его спросили, сколько времени требовалось, чтобы задушить жертву, и он ответил, что ему всегда требовалось пять минут.

– Почему пять минут? – спросил Краус.

– Потому что люди могут задерживать дыхание на четыре минуты.

Такие мыслительные процессы эффективно исключали защиту по причине невменяемости – в соответствии с законодательством штата Нью-Йорк.

Рон Валентайн неохотно согласился с последней оценкой. Опытный государственный защитник обладал развитым чувством справедливости, но предпочитал выигрывать дела, опираясь на факты, а не на тактику.

– Ты уверен, что у него нет посттравматического стресса? – не сдавался он. Со времен войны во Вьетнаме посттравматическое стрессовое расстройство стало популярным средством защиты в уголовных процессах.

– Рон, – ответил психиатр, – у него нет ни единого симптома ПТСР.

12.

В шестом интервью две недели спустя Шоукросс откровенно рассказал о своей сверхактивной сексуальной жизни. Если он говорил правду, то получалось, что почти за три года отчаянных попыток эякулировать ему сопутствовал успех в одном-единственном случае – во время анального сношения с проституткой за палаточным городком.

– Не знаю, в чем причина, но я действительно испытал оргазм. И я дал ей двадцать пять долларов, а потом пошел и купил ей продуктов.

Это был типичный ответ в рамках его сбивчивой логики.

Ближе к концу двухчасового сеанса Краус снова спросил о его дурном характере.

– Послушайте, – с необычной настойчивостью заговорил Шоукросс. – Вот вы смотрите сейчас на меня, да? Это я. Со мной легко поладить, я легко завожу друзей, я счастлив. Если что-то выведет меня из себя, я разозлюсь.

Вопрос: Очень быстро?

Ответ: Мгновенно.

Вопрос: Не постепенно?

Ответ: Вы еще не разговаривали с моей женой? Она могла бы рассказать. Мгновенное безумие! Это ведь мелочи, верно? Я даже не пытался сдержаться. Иногда приходил домой такой злой, что хватал какой-нибудь цветочный горшок и разбивал об пол, а потом успокаивался. Подмети – и будто бы ничего не было.

Вопрос: Это часто случалось?

Ответ: Да. Я не хотел избивать Роуз… Когда я злился… из-за чего я злился? Чушь собачья! Роуз приходила домой и жаловалась на свою работу.

Психиатр не смог удержаться от наводящего вопроса:

– Это случалось в те ночи, когда вы убивали проститутку?

– Да, в те самые, – тихо сказал Шоукросс.

Еще одно ошеломляющее признание. Приступы ярости начинались не с того, что проститутка потянулась к его бумажнику, пригрозила разоблачением или вывела из себя какой-то другой мелочью, как он утверждал раз за разом. Они начались с иррационального гнева на женщину, имевшую важное значение в его жизни, точно так же, как более ранние приступы ярости случались после ссор с матерью или с бывшими женами.

Краус отметил, что убийца никогда не упоминал о каких-либо подобных перепалках с мужчинами. Он почти не вспоминал о своем отце и брате и за двадцать лет не предпринял ни одной попытки повидаться с собственным сыном. Всю его жизнь определяли женщины. Кто, кроме Шоукросса, мог бы описать год военной службы, говоря почти исключительно о женщинах – шпионках, воровках, малолетних шлюхах, «полковых женах»? И кто мог бы с любовью рассказать в деталях, как эти злобные существа получали по заслугам с использованием пожарных шлангов, мачете, противопехотных мин «Клеймор» и других жестоких приспособлений? Оказывается, Шоукросс всю жизнь слишком остро реагировал на женщин.

Но объясняло ли это простое наблюдение его повторяющиеся приступы ярости, связанные с убийствами? Неужели его мать и другие женщины так сильно раздражали его, что самое безобидное замечание вызывало взрыв ярости?

«Такое бывает только в кино, – сказал себе психиатр. – Только в дешевых романах». Он лечил пациентов с гораздо более мучительными историями, мужчин, которых запирали в чуланах, избивали кнутом, подвергали пыткам, сексуальному насилию от колыбели до психиатрической больницы, и ни один из них не стал серийным убийцей. Чего-то важного все еще не хватало в этиологии Шоукросса.

Вернувшись домой после этого шестого интервью, Краус позвонил в Уотертаун. Ему потребовалось десять минут, чтобы успокоить Бетти Шоукросс, но затем она почти час рассказывала о своем беспокойном сыне. После недолгой истерики она проявила готовность к сотрудничеству, хотя и заняла позицию защиты своей семьи. Она признала, что маленький Арти занимался мелким воровством и доставлял проблемы, но он также был любящим ребенком в любящем доме.

– Мы любили его тогда, любим и сейчас, – настаивала мать со слезами в голосе. – Он тоже это знает. То, что он говорит сейчас обо мне, Джинни и нашей семье, – ложь. Хотела бы я знать, зачем ему это надо.

Она отвергла большую часть свидетельств эксцентричного поведения старшего сына в детстве и подтвердила собственную оценку, сводившуюся к тому, что Арт был вполне дисциплинированным мальчиком.

– С моим сыном обращались хорошо, – заявила она с ярко характерным новоанглийским акцентом. – Он никогда не подвергался насилию.

Краус закончил разговор с ощущением, что услышал сущую правду, плюс-минус оттенок отрицания и гордости.

Он позвонил Рону Валентайну.

– Не знаю, была ли его мать лучшим родителем в мире, – сообщил психиатр, – но каковы критерии? По-моему, она сказала правду. Ей пришлось растить проблемного ребенка, и она делала все, что могла. С другими ее детьми никаких трудностей не возникало.

Он рассказал адвокату о признании Шоукросса в том, что споры с Роуз подтолкнули его к убийству.

В конце разговора Валентайн сказал:

– Итак, был милый маленький мальчик, и все его любили. А теперь у него неуправляемый характер, и он ненавидит женщин. Что это нам дает, Дик? Что, черт возьми, не так с этим парнем? Ты рассказываешь мне, какой он, но не говоришь, что сделало его таким.

Этот вопрос поставил психиатра в тупик.

– Рон, я все еще не знаю.

Два старых друга согласились, что наиболее многообещающим подходом представляется анализ вспышек гнева Шоукросса. Были ли они результатом психологических проблем? Или вызывались органическими причинами? А как насчет питания? Химикатов?

Они обсудили другое знаковое дело: политик из Сан-Франциско получил мягкий приговор после того, как психиатр объяснил его убийство коллеги гипогликемией, вызванной чрезмерным употреблением нездоровой пищи – это была так называемая «защита Твинки»[28].

– Если я собираюсь помочь этому парню, мне нужно что-то получше, – сказал Валентайн. – Что-то осязаемое, что смогут понять присяжные. В противном случае он просто будет выглядеть как бешеный пес, и его запрячут в тюрьму до конца жизни, и никто ничему, черт возьми, не научится.

Краус напомнил другу об их попытках найти лабораторию для анализа генов Шоукросса, но отметил:

– Закон Нью-Йорка прописан так, что в любом случае это не поможет.

Он добавил, что было бы полезно, если бы опытный психолог провел психологическое тестирование личности и оценил интеллект убийцы, устранив путаницу в досье. Валентайн сказал на это, что тестирование уже было заказано адвокатами защиты из Рочестера.

В марте 1990 года копия отчета психолога оказалась на столе у Крауса. Помимо прочего, Джеймс Р. Кларк, доктор философии, отметил «поистине поразительную неспособность убийцы оценивать содеянное», а также некоторые повторяющиеся темы сексуальности, «злых» женщин и смешанные эмоции по отношению к матери. Выводы психолога, казалось, подтверждали более ранние представления о Шоукроссе и его отношении к женщинам. «Наконец-то, – сказал себе Краус, – мы добились небольшого прогресса».

Ему не терпелось продолжить интервью с убийцей, но он временно отстранился, пока другие, утвержденные судом эксперты проводили свои собеседования. Вежливый и сдержанный по натуре Краус присутствовал на нескольких заседаниях и был проинформирован о других. Один из новых следователей, самозваный «эксперт» по серийным убийствам, имеющий в своем активе две книжки сомнительного достоинства, продемонстрировал свою заботу о профессиональной этике, попытавшись продать магнитофонные записи интервью Шоукросса одному телеканалу. Краус был потрясен этим.

13.

К середине июня убийцу обследовали пять или шесть бихевиористов; провели сеанс гипноза, применили технику возрастной регрессии, засыпали вопросами и намеками. Его и без того слабая связь с реальностью, казалось, становилась еще слабее по мере того, как он перепрыгивал через словесные обручи одного интервьюера за другим. Позже нейропсихиатр Эрик Кейн подвел итог: «С каждым интервью его истории становились все причудливее».

Краус задавался вопросом, как отделить факт от пропаганды, и представится ли вообще такая возможность. Убийца производил впечатление истеричного, сбитого с толку человека, который подвергся такому ужасному насилию в детстве и получил такую травму во Вьетнаме, что не мог нести ответственность за свои действия. На сеансах гипноза он с подозрительной легкостью впадал в транс, и в этом состоянии, казалось, имитировал голос матери, обычно изображая ее тираном и мучительницей. Своим собственным писклявым детским голоском он сообщил психиатру, что «мама» истязала его самым жестоким образом, в том числе насиловала ершиком для унитаза и заставляла заниматься оральным сексом[29].

Рональд Валентайн, который прослушал большинство интервью, охарактеризовал некоторые сеансы как «псевдопсихиатрию в худшем ее проявлении» и назвал все происходящее «чертовым судебно-медицинским цирком».

Оставаясь временно в стороне, Краус старался не впадать в уныние. За пятнадцать часов личных встреч с самым страшным убийцей в истории штата Нью-Йорк он так и не подобрался к решению головоломки, а между тем законных направлений для продолжения исследования становилось все меньше. Он чувствовал, что Шоукросс в своих беседах изложил несколько больше правды, чем вымысла. Теперь, похоже, картина менялась на противоположную.

14. Ричард Краус

Весна и лето 1990 года ушли у меня на то, чтобы просмотреть коробки с материалами из офиса окружного прокурора. Материалы поступали в офис Рона Валентайна в соответствии с правилами раскрытия информации в зале суда, и часть из них относилась к делам периода жизни убийцы в Уотертауне.

К сожалению, большой пользы от них не было. Многочисленные психиатрические оценки и диагнозы зачастую противоречили друг другу. Стопки протоколов допросов, полицейских досье, тюремных отчетов и официальных документов лишь подтверждали закономерность, которую я уже заметил: каждый раз, когда Шоукросс обсуждал убийство, он немного менял детали. Среди социопатов такая тенденция не редкость – они всегда совершенствуют свои истории и подстраивают образы, – но Шоукросс, похоже, ничего не улучшал, а просто изменял их. Несколько его коллег официально заявили, что он «несет чушь». В тот момент это казалось таким же подходящим научным описанием, как и любое другое.

Я все время спрашивал себя, действительно ли у парня такая плохая память, или он лжет? Если у него проблемы с памятью, то почему? Я подумал, может это быть как-то связано с ударами, которые он получил по голове? Я вернулся в его прошлое и просмотрел все тесты, которые были проведены за эти годы. Они показали, что мозг получил незначительные повреждения, но функционирует в пределах нормы. Никаких опухолей обнаружено не было.

Я продолжал интересоваться его генетикой, но так и не смог найти лабораторию, которая проводила бы анализ хромосом. Я потратил много времени на ознакомление с литературой о серийных убийцах, посещал стратегические сессии с Роном и другими юристами, слушал свои собственные записи и пытался разобраться в интервью. Так получилось, что я не видел Шоукросса уже несколько месяцев, и, наверное, это было к лучшему. Такой перерыв придал мне сил для того, что должно было произойти дальше.

В конце июня Рон Валентайн услышал о биохимике по имени Уильям Уолш и заведении под названием «Лечебный центр Карла Пфайффера» в городе Уитон, штат Иллинойс. Они добились успеха в лечении людей с плохим контролем над импульсами и другими поведенческими расстройствами. Доктор Уолш предложил Рону сдать кровь Шоукросса на анализ функции печени и почек, содержание меди в сыворотке крови, цинка в сыворотке крови, свинца в цельной крови, различия в анализе крови, гистамин, анализ мочи, щитовидную железу, состав волос и криптопиррол в моче.

Рон попросил меня выписать рецепты, и когда он закончил диктовать свой список, я спросил:

– Что там он сказал про мочу?

– Криптопиррол в моче, – сказал Рон.

– Как это пишется по буквам?

– Откуда я знаю? Просто оформи документы, чтобы я мог получить судебный ордер.

Я попросил местную лабораторию биологических наук «СмитКлайн» собрать образцы крови и мочи Шоукросса, а затем отправить их в медицинскую лабораторию «Норсом» в Харвуд-Хайтс, штат Иллинойс, как велел Уолш. В процессе работы я с удивлением узнал, что у «СмитКлайн Бичем» есть лаборатория хромосомного анализа в городе Ван-Найс, штат Калифорния, поэтому я написал дополнительную записку с пометкой «анализ хромосом» и отправил ее. Я не знал, что, черт возьми, ищу, но решил, что не помешает последовать принципам Лео Бартемайера и проверить все.

Это было 26 июня 1990 года, через пять месяцев после того, как меня привлекли к делу. Две недели спустя Рон позвонил и сказал, что Шоукросс поставлен под наблюдение за самоубийцами. Я не видел его с марта и понятия не имел, насколько ему стало хуже. Рон попросил меня сходить в тюрьму.

Парень выглядел ужасно, был сильно подавлен. Как только он заговорил, я увидел, что он взволнован. Его руки были покрыты ссадинами от локтей до запястий; он царапал себя во сне. Его лечили кремом с витаминами А и D, который, похоже, не помогал.

Он сказал, что терзал себя в течение нескольких месяцев, но четвертого июля, казалось, все стало еще хуже. Город устроил фейерверк вдоль реки Дженеси, и над тюрьмой прогремели взрывы. Он сказал, что от шума у него «помутилось в голове», и он в ужасе забился в угол между кроватью и туалетом.

Он казался измученным, когда говорил, и сидел в защитной позе: руки скрещены на груди, хмурый взгляд, отводит глаза. Таким я его раньше не видел. Обычно он всегда смотрел вниз, что иногда интерпретируется как признак лживости, но сейчас это выражалось еще сильнее. Он сказал мне, что фейерверк вызвал воспоминания о сексе с женщинами, которых он убил во Вьетнаме, но потом он исправился и сказал, что имел в виду «тех, которые здесь». Затем он снова исправился и сказал, что имел в виду «тех двух девушек… там, где я зарезал ту девушку. Я не знаю, почему убил ее. Я порезал ее».

Он и выглядел более растерянным, чем обычно.

– Потом я начал думать о вопросах, которые все задавали: занимался ли я сексом с их телами здесь? И я уже не уверен в этом.

В предыдущих беседах со мной и другими он уверенно отрицал эти предположения.

Он переключился на тему Джека Блейка.

– Я помню, что действительно ударил его, и, по-моему, ударил дважды. Потом я задушил его. – Он сказал, что оставил мальчика лицом вверх в воде и ушел, а вернулся на следующий день. – Как и в случае со Стотт, просто так случилось. Теперь я вспоминаю, что отрезал ему пенис и яйца.

Я постарался не выказать удивления. Он всегда описывал убийство Блейка как вспышку гнева – один удар, почти несчастный случай. И, конечно же, прокурор округа Джефферсон рассматривал это дело как постскриптум к убийству Карен Энн Хилл, как будто оно само по себе не имело никакого значения.

Так что я сидел там и задавался вопросом: почему именно сейчас, Арт? Почему ты не сказал мне об этом полгода назад, когда был так откровенен?

В этом не было никакого смысла.

Я спросил, что он сделал с отрезанными гениталиями, и он ответил:

– Съел их.

Я был потрясен.

– Вы думаете, что съели их?

– Я сделал с ними то же самое, что и со Стотт.

– Вы его вскрыли? Извлекли какой-нибудь орган?

– Сердце.

Я посмотрел ему в глаза и впервые увидел в них искорку лукавства.

Я спросил:

– Что вы сделали с сердцем?

– Съел кусочек.

– А остальное? – спросил я.

– Бросил на землю.

– Вы оставили это там? Как вы себя чувствовали, когда делали это?

Обычный вопрос психиатра.

Он воспроизвел ту же старую легенду – как вспыхнул яркий свет, как он начал потеть, какая наступила тишина. Я принял это откровение как еще одно корыстное заявление, еще одну попытку избежать ответственности за свои поступки, но, по крайней мере, это соответствовало тому, что он говорил ранее. Я подумал, не читал ли он где-нибудь об аурах, которые иногда сопровождают подлинные психотические вспышки. Это выглядело как довольно изощренное алиби, но должен признать, он пользовался им с самого начала.

Он добавил несколько штрихов к своей истории о Джеке Блейке, сказал, что потерял связь с реальностью, пока не покинул то место убийства на болоте.

– Я весь испачкался в каком-то дерьме. Пытался понять, что со мной случилось.

Я спросил, когда у него всплыло это воспоминание.

– Оно появилось само собой Четвертого июля, в утренние часы.

Он утверждал, что с тех пор испытывал страх и склонность к самоубийству. Признался, что пытался покончить с собой в детстве и когда служил в армии. Признал, что у него были проблемы с сокамерниками, и его перевели в другую камеру. Сказал, что подрался с заключенным по имени Тайрон и дрался так яростно, что его противник закричал: «Уберите его от меня. Уберите его от меня!» Было и еще несколько менее жестоких стычек. Он говорил, что был взвинчен и избегал контактов с людьми. Эта версия его поведения в тюрьме отличалась от прежней. Мне было интересно, что менялось. Терял он контроль над собой или симулировал безумие? Или здесь было сочетание того и другого?

Я перевел разговор на заявления о детском инцесте, с которыми он обращался к другим психиатрам. На наших предыдущих сеансах он описывал мать как властную, ревнивую женщину, строптивицу, но никогда не упоминал о сексуальном насилии. В этот раз я сказал:

– Мы немного поговорили о некоторых вещах, которые, по вашим утверждениям, делала с вами мать, – об избиениях, угрозах. Вы помните что-нибудь еще?

Он сказал:

– Однажды она ударила меня метлой по голове и сломала метлу.

– Она когда-нибудь делала что-нибудь еще ручкой от метлы, чтобы наказать вас?

Он как будто напрягся.

– Не помню.

– Она когда-нибудь пыталась отшлепать вас по заднице или как-то еще воспользоваться той же ручкой от метлы?

Он не ответил прямо.

– Она как-то срезала прут за домом. Было чертовски больно. У нее была такая штука с ручкой, как ракетка для пинг-понга. Била меня щеткой для унитаза.

«Да, Арт, – подумал я, – а это еще даже не половина того, что ты рассказывал другим». Он утверждал, что мать совала ему в задний проход ручку от метлы и ершик для унитаза. Почему звучат две настолько разные версии?

Я спросил напрямик:

– Она когда-нибудь пыталась засунуть что-нибудь вам в задницу в качестве наказания?

Он поколебался, потом сказал:

– Не помню.

– Такое могло случиться?

– Могло.

Он отвечал отрывисто, нетерпеливо, как будто хотел сменить тему – обычный прием в те моменты, когда он лукавил.

Я спросил:

– Она была таким человеком?

Он задумался на несколько секунд, потом сказал:

– Я помню, как она ставила мне клизмы.

Я подумал: «Еще одна уловка! Какое, черт возьми, это имеет отношение к моему вопросу? Каждому ребенку ставят клизмы, но не каждого матери подвергают анальному насилию». Я решил, что он лжет мне или лгал другим. Но кому из нас? Смысла давить на него дальше не было.

Он снова заговорил о своих «странных чувствах» во время родительских ссор. Сказал, что его отцу было «так стыдно, что он больше не мог поднимать голову», и добавил:

– Я много раз хотел избавиться от матери.

Он понизил голос.

– Когда я думаю о ней, то чаще всего с ненавистью. Только один раз за всю свою чертову жизнь она сказала, что любит меня. Сказала, что любит меня только потому, что я ее первенец.

Он как будто смутился из-за этого воспоминания, а я вспомнил, что в одном из ранних интервью он говорил, что плакал в детстве. Но на этот раз он сохранил самообладание. Его голос прозвучал решительно и твердо.

– Это был единственный раз, когда я испытал к ней какое-то чувство. Но после этого, знаете… я просто не хотел, чтобы она была рядом. Потом, когда я вышел из тюрьмы в 87-м, я никак не мог убедить ее приехать ко мне в гости – а в тот момент она была нужна мне. Но она не захотела.

– Вас это сильно задело, да?

– Да. Я поговорил с ней из Дели, штат Нью-Йорк, и потом проплакал около трех часов. Я даже не пустил Роуз в спальню.

– У вас было ощущение, что до вас никому нет дела?

– Да. Единственной, кто заботился обо мне, была Роуз. И я все еще любил своих родных. А теперь они мне совсем не нужны.

Мы еще немного поговорили о его вспыльчивости и мрачном настроении, и я спросил, понимает ли он, чем они вызваны.

– Я не знаю. Я срывался с катушек. Минуты через две успокаивался. Но бывали целые дни, когда я чувствовал себя не в своей тарелке. У меня просто возникало странное чувство.

Я попросил его описать это чувство.

– Я знал, что начинаю заводиться. Знал, что на меня надвигается что-то, что я не могу контролировать. А иногда, дома или в квартире соседа, я как будто становился физически сильнее. Чувствовал, что становлюсь больше. Иногда меня даже подташнивало. Я начинал потеть, у меня немели губы, руки, пальцы.

Я спросил, связывает ли он эти ощущения с убийствами, и он сказал, что нет. Когда такое случалось, он, по его словам, выходил из дома.

– Я замыкался в себе, выходил за дверь и просто ходил взад-вперед по улицам, а [Роуз] следовала за мной. Я не знал, как это все понимать.

– А в остальное время, когда вы не ощущали этого, каким вы были?

– Обычным, беззаботным парнем.

Когда мы вернулись к теме его сексуальности, он блеснул своим старым добрым чувством юмора.

– У меня так давно не было эрекции, что я и забыл, каково это. Возможно, в следующий раз, когда буду мочиться, мне понадобится веревочка для поддержки.

Через несколько минут он опустил голову на грудь и, словно застыдившись, сказал:

– Единственное, что сейчас поддерживает во мне жизнь, – это Роуз. Бывают моменты, когда я знаю, что она любит меня, и бывают моменты, когда мои чувства идут еще дальше.

– Дальше? В каком смысле?

– Я хочу покончить со всем этим.

Наверное, мне следовало тут проявить сочувствие, но даже психиатры не любят, когда их обманывают. Я стал очень скептически относиться к мистеру Артуру Шоукроссу.

Прежде чем интервью закончилось, я уловил намек на еще один физический симптом. Комната для допросов была освещена неярко, но он продолжал моргать. Я уже заметил, что он более внимателен и бдителен в полутьме, типичный полуночник. Он сказал:

– Я просто пытаюсь держать глаза открытыми, чтобы они не косили.

Я записал – «фотофоб» и подумал, что это, наверно, не очень важно, как и все остальное интервью.

Как обычно, я проинформировал Рона Валентайна. Я всегда восхищался Роном за его честность и неподкупность, но в последнее время зауважал еще больше. Снова и снова я убеждал себя в том, что психиатрическая защита не сработает, а офис государственного защитника округа Уэйн тратит впустую сто долларов в час, удерживая меня на этом деле. Когда я говорил об этом Рону, он обычно отвечал, что ему плевать, и он хочет узнать, что в голове у этого парня. Рон также постоянно напоминал мне, что я так пока и не дал ответа.

Мы проговорили по телефону почти час. Подводя итог, я сказал:

– Послушай, у нас есть тип, на поведение которого влияет что-то, чего мы не можем понять.

Черт, в этом и заключалась проблема. Но вдобавок ко всему он симулировал симптомы и притворялся. Почему? Может быть, его испортило слишком пристальное внимание со стороны профессионалов. Может быть, его разум тянуло в слишком разные стороны. Я сказал:

– У меня такое чувство, что мы никогда его не раскусим. Это было трудно и раньше, когда он был сговорчивее, но теперь, когда он намеренно все запутывает, это просто невозможно.

Рон сказал:

– Слушай, Дик, это единственный серийный убийца, который у нас есть. Давай узнаем о нем все, что можно. Если это не поможет Шоукроссу, может быть, поможет какому-нибудь другому бедолаге. Ты же не хочешь сдаваться, верно?

– Ну, эм… нет, – сказал я.

Конечно, не хотел.

Я повесил трубку и закурил еще одну сигарету. Доктор Фрейд пристально смотрел на меня со стены кабинета. Интересно, как бы он справился с этим делом. Генерал Борегар завилял хвостом, привлекая к себе внимание. «Чего мне не хватает?» – спросил я себя. Где я ошибаюсь? За многие годы общения с проблемными типами я никогда не сталкивался с такой диагностической загадкой. Я решил ответить сам себе на ряд простых вопросов:

Шоукросс – сознательный лжец? Да.

Он также растерян, смущен, сбит с толку? Конечно. И поэтому еще больше похож на лжеца.

Он социопат? Да, законченный.

Жертва посттравматического стрессового расстройства? Даже близко нет.

Жертва насилия со стороны родителей? Вряд ли.

«Дурное семя» дегенеративной семьи? По общему мнению, Шоукроссы до боли заурядны.

Имеет повреждение мозга? Не очень значительное.

К этому времени я знал об этом человеке чертовски много, но в данном случае, похоже, расхожее клише «чем больше, тем лучше» действовало наоборот – «чем меньше, тем лучше». Чем больше я собирал информации, тем больше появлялось сомнений во всем, в том числе и сомнений в собственных возможностях.

Вернувшись к коробкам с материалами, которые окружной прокурор передал Рону, я попытался понять, что пропустил. Я перечитал школьные записи Шоукросса, а также обширные данные о его детстве. Мне показалось интересным, что во втором классе у него были в среднем высшие оценки. Еще более интересными выглядели заверения семьи о том, что он был нормальным, любящим ребенком, что у него было, по словам его брата Джеймса, «счастливое детство, полное радостных событий». Я не смог найти ничего, что опровергло бы утверждение матери о том, что Артура любили и баловали, по крайней мере в детстве.

Старые документы также подтвердили, что у него были серьезные проблемы с поведением. После успешного второго класса он больше никогда не достигал прежнего высокого уровня. Что, черт возьми, вызвало в нем такую глубокую перемену?

Я попытался сформулировать рабочую гипотезу. Казалось достаточно очевидным, что Шоукросс с самого начала был неспособен к обучению, несмотря на эти ранние успехи. Пограничные проблемы в обучении часто маскируются в первые несколько лет, когда нагрузка в школе менее требовательна, а учителя более терпеливы. Ко второму и третьему классам учеба усложняется; учащийся должен начать интегрировать разную информацию, а не просто накапливать ее, и ребенок с ограниченными возможностями в обучении и когнитивными нарушениями в этот период отстанет. Он также может начать вести себя неадекватно из-за плохого контроля над импульсами, что, в свою очередь, приведет к еще большим проблемам в классе и еще большей дезадаптации. В случае с Шоукроссом это казалось вполне справедливым.

Я также подозревал, что к тому времени, когда ему исполнилось семь лет, одноклассники были хорошо осведомлены о той «непохожести», которую он и сам чувствовал. Он даже не плакал, как другие дети! Он издавал блеющий звук, который только подчеркивал, насколько он другой. Это объяснило, почему они провоцировали его. Он сопротивлялся, обычно без особого результата, что приводило к еще большему напряжению и ярости. Ситуация ухудшилась до такой степени, что его заклеймили «чудиком», что еще больше отдалило его от сверстников.

Мне представлялось, что обстановка дома была такой же деморализующей для него. Справедливо это или нет, но он видел свою мать суровой и отчужденной, а отца – пустой фигурой, человеком, отказавшим ему в поддержке и позволившим матери взять верх. Такая ситуация, должно быть, породила пугающее чувство мужской неполноценности.

Поэтому он удалился в мир фантазий: грезил наяву, прогуливал уроки, прятался в лесу, общался с воображаемыми товарищами по играм, убегал, создавая «новою личность, у которой есть уважение и достоинство», как он выразился в наших беседах. Тридцать пять лет спустя, имея за спиной тринадцать убийств, он все еще не расстался с этими фантазиями, через них он оправдывал себя и доказывал свою мужскую состоятельность рассказами о «воине-одиночке» во Вьетнаме.

Я полагал, что нахожусь на правильном пути. Но самая большая загадка оставалась следующей: что же в первую очередь делало его таким непохожим на других? Для меня этот вопрос был не просто центральным; это и была сама тайна. Все его поступки, казалось, проистекали из влияния неведомых сил, которые уродовали и угнетали его с самых ранних школьных лет.

Во время большей части наших бесед он казался искренним в желании получить мою помощь, но лишь немногие события из его жизни проливали на эту загадку хоть какой-то свет. Очевидно, он был «другим» задолго до семейной ссоры из-за австралийки и отца, задолго до случаев инцеста (от упоминания которых он позже все равно отказался), задолго до загадочного паралича, когда ему было десять лет, задолго до того, как его впервые ударили по голове, и задолго до того, как он начал задаваться вопросом, не подкидыш ли он и действительно ли сын своего отца. Я спрашивал себя, куда же обратиться за ответом.

Утром в среду, 18 июля 1990 года, на шестом месяце своего расследования, я наконец получил отчет об анализах крови и мочи из лаборатории «Норсом». Изучив цифры, я ощутил разочарование. Медь, цинк, железо, гистамины – один за другим все результаты были в пределах нормы. Затем я перешел к значению «криптопиррол мочи»: H 200,66 мкг / 100 куб. см». Ожидаемое значение 0—20.

Буква «H» служила лабораторным сокращением для обозначения высокого уровня (high), что уже было очевидно из цифр. Артур Шоукросс носил в себе как минимум в десять раз больше обычного количества криптопиррола, что бы это ни значило.

В моих медицинских учебниках и словарях по этому предмету не было ничего. Я знал, что «крипто» происходит от греческого слова, означающего «скрытый», а «пиро» – префикс к слову «огонь». Может ли это означать «скрытый огонь»? (Позже я узнал, что происхождение термина было как греческим, так и латинским: «крипто» действительно означало «скрытый», но «пиррол» – это комбинированное слово, означающее «огненное масло». Так что «криптопиррол» можно расшифровать как «скрытое огненное масло».)

Я позвонил в лечебный центр Пфайффера в Иллинойсе, чтобы поговорить с Уильямом Уолшем, ученым, который в первую очередь и предложил провести эти тесты, но его не было в городе. Поэтому я позвонил своему другу Джиму Уэсли, директору лаборатории в больнице Святой Марии в Рочестере и попросил проконсультировать меня насчет криптопиррола.

Он спросил:

– Как это пишется по буквам?

Я вспомнил, как задавал Рону Валентайну тот же вопрос, и подумал: «Что это за штука и почему никто о ней не слышал?»

Джим провел кое-какие исследования и перезвонил мне.

– Дик, – сказал он, – никто не знает такого слова. Ты уверен, что сам его не придумал?

По его же предложению я позвонил доктору Тай Квонгу из биохимической лаборатории в Рочестерском университете. После того как я дважды повторил написание этого слова, доктор Квонг сказал:

– Нет. Никогда о таком не слышал.

Уж не попал ли я в Сумеречную зону? Может ли тайна Шоукросса объясняться в терминах вещества, которого не существует?

* * *

В понедельник, через пять дней после получения данных из лаборатории «Норсом», я все еще не дозвонился до доктора Уолша, но в своем почтовом ящике обнаружил конверт из лаборатории «СмитКлайн» в Калифорнии. Их тесты показали, что генетическая конституция Артура Шоукросса была ненормальной; в частности, у него была дополнительная «мужская» Y-хромосома в каждой клетке. Научное обозначение – «47, XYY».

В отношении этого синдрома я был уже не таким невеждой, как в отношении криптопиррола. Каждый психиатр слышал о том, что в 1961 году обнаружился синдром «47, XYY», и вслед за этим поднялась шумиха. Я не помнил подробностей, но между экспертами тогда разгорелось адское противостояние. Я был почти уверен, что теории насчет хромосом вида XYY никогда не принимались Американской психиатрической ассоциацией, членством в которой я гордился. Что касается криптопиррола, то я все еще не был уверен, что он существует, за исключением пометки на единственном листе результатов анализа мочи Артура Шоукросса.

В тот вечер я перелистал старый экземпляр справочника для судебных психиатров «Психиатрия и криминал» Джона М. Макдональда. Я не удивился, когда термина «криптопиррол» там не оказалось, но нашел короткий отрывок о другом расстройстве: «Высказывается предположение, что мужчины с дополнением к половой хромосоме вида XYY генетически предрасположены к расстройствам поведения».

Расстройства поведения? Так, это уже интересно.

Я стал читать дальше: «В 1965 году доктор Джейкобс и ее коллеги сообщили, что в шотландской больнице строгого режима для психически ненормальных уголовных преступников содержится больше мужчин с хромосомами вида XYY, чем можно объяснить простой случайностью. Отчет 1968 года показал, что 4,7 % пациентов больницы были мужчинами с синдромом XYY. Почти каждый третий такой пациент ростом был выше ста восьмидесяти сантиметров… Название первого отчета, „Агрессивное поведение, психическая ненормальность и синдром XYY“ может свидетельствовать о том, что для мужчин с хромосомами вида XYY характерны агрессия и умственная отсталость».

Я мысленно отметил, что важно изучить упоминаемый отчет, особенно после того, как прочитал, что процент мужчин с хромосомами вида XYY в одной тюремной больнице в двадцать раз выше, чем встречается среди населения в целом. Дальше я прочел: «Тем не менее сообщалось о том, что встречаются социально адаптированные мужчины с генетической конституцией XYY, и у одного такого мужчины коэффициент интеллекта достигал 139». К тому же нет «никаких доказательств того, что мужчина с хромосомами вида XYY обязательно склонен к развитию антиобщественных и криминальных черт».

Кто такая эта доктор Джейкобс? Мне нужно было увидеть ее отчет. Затем я узнал, что синдром «47, XYY» был впервые обнаружен ученым по имени Эйвери С. Сандберг и сообщение о нем появилось в британском медицинском журнале «Ланцет». Эту статью тоже следовало прочитать.

Я позвонил своему старому другу, доктору Рене Линаресу, который работал в медицинском центре Вирджинии в городе Канандейгуа. Рене был моим ассистентом и занял мою прежнюю должность заведующего отделением психиатрии. После того как мы немного поговорили о синдроме XYY, я упомянул криптопиррол и получил уже привычный ответ – он не знает, что это такое.

Я сказал:

– Никто не знает об этой чертовой штуке. Не мог бы ты спуститься в свою библиотеку и поискать в компьютере?

Я сам пользовался этим компьютером, получая через него доступ к массе научных данных из целого ряда банков информация. Эта система может завалить вас сведениями с головой.

Несколько дней спустя Рене вернулся с кое-какими фактами. Криптопиррол был обнаружен в конце 50-х годов XX века во время исследования модели психоза, вызванного ЛСД. В начале 60-х Ирвин и Осмонд обнаружили повышенный уровень этого соединения в моче шизофреников и задались вопросом, есть ли тут связь. После обширных исследований они пришли к выводу, что соединение токсично, но не является маркером шизофрении. Дальнейших исследований на эту тему было, похоже, не так уж много.

Компьютер Рене приободрил меня. Криптопиррол все-таки существовал. По крайней мере, я выбрался из Сумеречной зоны.

Второго августа я наконец дозвонился до доктора Билла Уолша. Он сказал, что слышал о повышенном содержании криптопиррола в крови Шоукросса от своих друзей из лаборатории «Норсом», но не слышал об обнаружении у него синдрома XYY.

Он спросил:

– Этот Шоукросс преступник?

Я немного удивился.

– Откуда вы знаете?

– Дело в том, что оба этих результата связаны с насильственным поведением.

Я непроизвольно сглотнул.

Он объяснил, что криптопиррол связан с желчью и вырабатывается в результате нарушения обмена веществ. Его чрезмерное количество вызывает состояние, называемое «пиролурия», которое возникает, когда криптопиррол связывает витамин В6 и цинк, вызывая серьезные нарушения. Пиролурики хорошо себя чувствуют в контролируемых условиях низкого стресса, правильного питания и предсказуемой обстановки, но сами по себе справляются плохо. Это заболевание, по всей видимости, передается по наследству. Уолш упомянул, что одним из первых исследователей криптопиррола был основатель их лечебного центра, сам покойный доктор Карл Пфайффер. В этом учреждении ежедневно оказывали помощь десяткам жертв пиролурии. По словам Уолша, большинство пациентов центра вели нормальную жизнь.

Я настолько увлекся, что забыл делать пометки. Я схватил шариковую ручку и принялся строчить. Уолш был одним из тех людей, чей мозг работает так быстро, что за ним трудно угнаться. Кроме того, он, похоже, полностью владел предметом. Свои заметки я просмотрел позже.

«Пиролурия, основные симптомы – серьезные проблемы с поведением. Такие люди неспособны контролировать гнев, если его вызвать. Страдают перепадами настроения, не переносят внезапных громких звуков, чувствительны к яркому свету, склонны к ночному образу жизни… Обычно пропускают завтрак… Имеют проблемы с запоминанием нормальных снов и плохую кратковременную память… Уровень содержания криптопиррола в их крови меняется в зависимости от времени суток, определить закономерность изменений невозможно… Любое значение выше 20 мкг/100 куб. см – это повод для беспокойства (а у Шоукросса 200!)… Иногда в их коже отсутствует пигмент – отсюда появляется бледность… Волосы преждевременно седеют… Сильно снижена способность справляться со стрессом… Опасны… Часто обществу требуется защита от них».

Я поблагодарил Уолша и повесил трубку. Боже мой, на что это я наткнулся? Я вспомнил реакцию Шоукросса на громкие звуки во время фейерверка Четвертого июля, каким он был расстроенным и взволнованным, как ссорился с другими заключенными, пытаясь подавить тягу к насилию. Я вспомнил, как он отреагировал на свет и шум, когда съежился на полу в своей камере в позе эмбриона. Менее чем через сорок восемь часов мы взяли у него образец мочи, анализ которой показал высокую насыщенность криптопирролом. Я задавался вопросом, есть ли здесь какая-то связь.

Сначала это показалось мне адской натяжкой. Как и у большинства врачей, мои медицинские инстинкты консервативны. Я скептически относился к витаминотерапии и рассматривал и относился к утверждениям ортомолекулярной медицины как к спекулятивным и ненаучным.

С другой стороны, приходилось признать, что выясненная симптоматика удивительно подходила Артуру Шоукроссу, по крайней мере в том виде, какой ее описал Уолш. Мне этот специалист показался человеком надежным, но я почти ничего не знал о лечебном центре Карла Пфайффера и не хотел принимать на веру то, в чем не разобрался. Дезинформации в отношении серийных убийц хватало и без меня.

Я позвонил в лабораторию «Норсом» и попросил к телефону Дэвида Зоммерфельда. Он заверил меня, что пиролурия – это реально существующая болезнь и что центр Пфайффера спасает человеческие жизни, успешно занимаясь ее лечением. О Билле Уолше и его программе он отозвался с похвалой.

Я долго и внимательно изучал результаты теста. Заманчиво ухватиться за новые гладкие концепции, но это редко приводит к получению хороших результатов. Кроме того, лабораторные показатели были настолько высокими, что я засомневался – не сфальсифицированы ли они. Это был бы не первый случай, когда образцы крови и мочи дают ложные результаты.

Я решил перепроверить. По моей просьбе Рон Валентайн вернулся к судье за дополнительными разрешениями на проведение тестов. Мы отправили еще один образец мочи Шоукросса в лабораторию «Норсом», и на этот раз они сообщили о наличии криптопиррола на уровне 87,2 мкг / 100 куб. см, что было ниже первого значения, но все еще в четыре с половиной раза превышало верхнюю границу нормального диапазона. Мы отправили еще один образец в медицинские лаборатории Монро в городе Саутфилдс, штат Нью-Йорк, и они показали повышенное значение – 25,17. Принстонский биоцентр зафиксировал очень высокий показатель – 122. Похоже, Уолш был прав – уровень менялся без видимой причины. Но в случае Шоукросса все эти показатели были высокими. Было ясно, что он разгуливал с избытком «скрытых огненных масел» и генетическим нарушением. Позже Уолш сказал мне, что никогда не слышал о том, чтобы оба этих расстройства наблюдались у одного и того же человека.

Получив все результаты перепроверки, я позвонил Рону и застал его в обычном состоянии адвокатского нетерпения. Рассмотрение дел округа Монро должно было состояться в Рочестере в середине сентября, через месяц, а затем Рона ждало дело в округе Уэйн. Он координировал свои действия с другими адвокатами защиты, и они все еще вопреки всему надеялись на диагноз, который подтвердил бы версию о невменяемости.

Когда я рассказал ему о синдроме XYY и пиролурии, он спросил, насколько этот материал может быть полезен в суде. Мне пришлось сказать ему, что все мои данные получены из вторых рук и я не могу сделать никаких выводов. Насколько я знал, я имел дело со змеиным маслом[30].

Он спросил, что это дает нам, а я даже не знал, что ответить. Так много всего произошло. У меня была работа на полный рабочий день в качестве главного психиатра в Службе психического здоровья Депола, и я потратил чертовски много времени на изучение генетических и биохимических особенностей Шоукросса, а также на проведение дополнительных медицинских исследований: компьютерная томография, МРТ, ОФЭКТ-сканирование для измерения метаболизма мозга, неврологические обследования и прочее. Я безнадежно отставал от своего личного расписания, включая те круги в бассейне, которыми я, проплывая их дважды в день, пытался компенсировать курение. Я повторил то, что не раз говорил Рону: когда я получу что-то убедительное, что-то, отвечающее разумным научным стандартам, я ему сообщу. Как обычно, он благосклонно отнесся к моей позиции.

Согласно правилам раскрытия информации в зале суда, результаты наших лабораторных исследований необходимо было предоставить обвинению, и первый помощник окружного прокурора Чарльз Сирагуса в ответ заказал свои собственные анализы в лаборатории цитогенетики Рочестерского университета. Это были те же самые люди, которые ранее отказались проводить исследования; очевидно, они изменили свое мнение о возможности защитить цепочку доказательств. Или, может быть, чувствовали себя более комфортно, работая от имени прокурора.

Лаборатория цитогенетики проанализировала двадцать спредов с помощью G– и Q-полосок. В каждом спреде была идентифицирована дополнительная Y-хромосома. Оказалось, что Артур Шоукросс действительно генетически отличается от других. Я уже спрашивал себя, не в этом ли, в конце концов, все дело.

Затем я услышал об уважаемом генетике, докторе Артуре Робинсоне, который однажды провел скрининг 40 000 новорожденных на наличие лишней Y-хромосомы и теперь наблюдал за неотобранной группой из 39 мужчин с синдромом XYY в возрасте от десяти до двадцати двух лет. Я позвонил ему в денверский офис.

Доктор Робинсон сказал мне, что каждый год рождается 2000 мужчин с синдромом XYY, а в Соединенных Штатах их насчитывается около 120 000. Две трети из них – это высокие, худощавые, неуклюжие, с коэффициентом интеллекта в диапазоне от 80 до 140. Они возбудимы, легко отвлекаются, гиперактивны и плохо переносят разочарование. Пятьдесят процентов неспособны к обучению (по сравнению с 2–8 процентами в общей популяции), и большинство страдает задержками в речевом развитии. К моему удивлению, он сказал мне, что, по его личному опыту общения с людьми генетической конституции XYY, агрессивное поведение для них необычно. Я подумал, не связано ли это с относительной молодостью его испытуемых. Артур Шоукросс не убивал, пока ему не исполнилось почти двадцать семь лет.

Положив трубку, я понял, что не успокоюсь, пока не выясню, имеют ли лишняя Y-хромосома и повышенный уровень криптопиррола какое-то отношение к поведению Шоукросса. Но другая часть меня задавалась вопросом, не трачу ли я впустую свое время на ненаучную чепуху. Я подумал о замечании одного известного француза о том, что судить о внутренних мотивах мужчин – трудное занятие, так что не стоит и пытаться. Но Монтень никогда не сталкивался с Артуром Шоукроссом!

К этому времени на парня оказывалось сильное давление с целью посадить его на всю жизнь, даже вернуть в его честь практику сажать людей на электрический стул. Я всегда выступал против смертной казни, но мог понять эту эмоцию. Как врач, я видел в Шоукроссе страдающего человека, а как психиатр верил, что даже самое неприемлемое человеческое поведение можно понять и объяснить. Но только полностью испорченная система правосудия дала бы такому человеку, как он, третий шанс на убийство.

Прошло совсем немного времени, прежде чем я столкнулся в своих исследованиях с другой проблемой: самый последний материал о криптопирроле и пиролурии был опубликован тридцать лет назад.

Я был озадачен. Неужели тема обрела известность, а затем вышла из моды, как и другие ортомолекулярные причуды? Может, ее официально объявили антинаучной? Были моменты, когда я чувствовал себя древним ученым, изучающим теорию плоской Земли. Снова и снова библиотекари сообщали мне, что некоторые справочные материалы больше не издаются. Я проводил дни среди стеллажей медицинской библиотеки в Рочестере, подбирая пожелтевшие старые статьи и стараясь не чихать от пыли. Я написал доктору Абраму Хофферу в Канаду – он провел несколько превосходных ранних исследований, – и он сказал мне, что за пятнадцать лет ни один психиатр не упоминал при нем о криптопирроле. Он порекомендовал мне книгу под названием «Ортомолекулярная психиатрия».

Сюрприз! – эта книга тоже больше не издавалась. Я обратился за помощью в компанию «Бук бэр» в Массачусетсе. Они проделали хорошую работу по поиску этой книги и других, но на это ушли месяцы.

Я все еще занимался исследованиями, когда в середине сентября начался судебный процесс в окружном суде округа Монро. Пройдет еще несколько месяцев, прежде чем Шоукросса смогут судить за убийство Элизабет Гибсон в округе Уэйн. Я решил, что у меня еще есть время получить ответы, которые были нужны нам с Роном Валентайном, и, как обычно, он полностью поддержал меня.

В рочестерской библиотеке Ранделя я собрал кое-какие данные о пирролах в целом. Старое издание Британской энциклопедии описывало их как «любое из класса органических соединений гетероциклического ряда, характеризующихся кольцевой структурой, состоящей из четырех атомов углерода и одного атома азота». Самая простая их формула – C_4H_5N. Впервые они были выделены шотландским химиком Томасом Андерсоном в 1857 году. Пирролы придавали древесине огненно-красный цвет и использовались в древних красителях, что помогло объяснить, почему производный термин «криптопиррол» распадался на слова «скрытое огненное масло». Пирролы были умеренно токсичным нейрогенным ядом и присутствовали в некоторых аминокислотах, в хлорофилле, в алкалоидах, таких как кокаин и никотин, и в некоторых биопигментах. В организме они были продуктами распада гемоглобина, выходящими через печень и желчный пузырь.

Теперь, когда я разобрался с криптопирролом, я обратился к синдрому XYY. Материала о нем было гораздо больше, и вскоре я обнаружил, что страдаю от информационной перегрузки. Я пренебрегал своей семьей, своей практикой, своей собакой, своей лужайкой, своим бассейном и своей поленницей дров. Если бы я был своим собственным пациентом, я бы сказал, что у меня обсессивно-компульсивное расстройство.

В начале исследования мне на глаза попался абзац на Нью-Йоркском юридическом форуме, цитирующий всестороннее исследование преступников с синдромом XYY, проведенное Прайсом и еще кем-то в Англии (отдельные слова я выделил специально):

Личностные проблемы испытуемых классифицировались следующим образом: крайняя нестабильность и безответственность, а также преступное поведение. Эти люди, по-видимому, не учитывали ничего, кроме самых непосредственных последствий своих действий. У них мало конструктивных целей на будущее, а планы, которые они строят, как правило, нереалистичны. В своих эмоциональных реакциях они не проявляют глубокой привязанности к другим, их способность к пониманию более ограничена, чем можно было бы ожидать, исходя из их уровня интеллекта. Они демонстрируют ослабленное осознание своей окружающей среды, что, видимо, по крайней мере частично объясняет их неспособность надлежащим образом реагировать на обычные жизненные требования. Однако наибольшие трудности в социальной адаптации вызваны эмоциональной нестабильностью в сочетании с неспособностью переносить даже самые незначительные разочарования.

Я вспомнил самое первое замечание, которое директор школы передал в департамент психического здоровья округа Джефферсон, когда Шоукроссу было семь лет: «Проблема, по-видимому, заключается в ненадежности». Я подумал, не является ли эта формулировка разновидностью слова «безответственность»? Между выкладками Прайса и Уотмора, а также симптоматикой Шоукросса было много общего.

Я обнаружил много других материалов по синдрому XYY, а также некоторые другие ссылки, которые были застрахованы отказами от ответственности и сомнениями. Недоброжелатели ссылались на «ген преступности» и вели себя так, как будто сама эта идея представляла угрозу для общества. В 1963 году детский психиатр по имени Стэнли Уолцер и профессор педиатрии по имени Парк Джеральд, оба из Гарварда, разработали недорогую двухклеточную методику кариотипирования и начали проводить хромосомные тесты на случайно выбранной группе бостонских младенцев. Уолцер заручился поддержкой Центра изучения преступности и правонарушений и начал последовательно обследовать новорожденных мальчиков в Бостонской женской больнице. Аналогичное исследование в Мэриленде было остановлено судебным иском, но Уолзер продолжал работать. Сопротивление перешло в истерическую фазу: скрининг на синдром XYY назвали «расистским», «политическим», «несправедливым»; ведущим к превентивному задержанию, эксплуатации и манипулированию генетически неполноценными людьми и, наконец, к социальному контролю, коммунизму и т. д. Противники таких экспериментов создали организацию под названием «Наука для народа» для давления на власти. Насколько я мог судить, на этом теоретические исследования синдрома «47, XYY» и закончились. Примерно так же несколькими годами ранее уперлось в кирпичную стену изучение криптопиррола.

Судебный процесс в Рочестере уже вовсю шел, и однажды я прочитал, что главный свидетель обвинения против Шоукросса, судебный психиатр Парк Дитц, дал показания о том, что синдром «47, XYY» не имеет отношения к этому делу. Доктор Дороти Отноу Льюис из Нью-Йоркского университета и Йельского университета, единственный свидетель защиты, похоже, не возражала.

Новости были удручающими. Я подумал: «Какого черта, они провели свое собственное исследование? Или просто основывают свои заявления на старых сведениях?» Мне было трудно представить, что психиатр, изучавший Теда Банди, и всемирно известный бихевиорист, такой как Парк Дитц, могли прийти к сходным выводам о синдроме XYY с противоположных сторон. Или все-таки это то самое змеиное масло? Я напомнил себе, что не должен поддаваться их влиянию, но это было нелегко.

По настоянию Рона Валентайна я начал изучать юридические аспекты синдрома, но доступные материалы были скудными. Мне потребовались месяцы, чтобы узнать, что в 1968 году, через три года после того, как Патриция Джейкобс сообщила подробности исследования в шотландской тюрьме, аномалия XYY впервые всплыла в качестве юридической защиты. Некий француз был обвинен в убийстве шестидесятипятилетней проститутки и утверждал, что на его преступное поведение повлияла лишняя Y-хромосома. Комиссия психиатров признала его вменяемым, но французские присяжные приняли во внимание генетический дефект и смягчили наказание.

Первому американцу, прибегнувшему к подобной защите, двадцатишестилетнему убийце из Нью-Йорка, повезло меньше. Его адвокаты представили доказательства связи между синдромом XYY и насилием, но прокурор утверждал, что подсудимый убил человека в состоянии алкогольного опьянения и, в любом случае, расстройство не могло обязательно спровоцировать преступное поведение. Его признали виновным и приговорили к двадцати пяти годам заключения.

Дело в Нью-Йорке укрепило меня в убеждении, что независимо от того, насколько слабоумным мог быть Шоукросс, генетически или иным образом, у него не могло быть психиатрической защиты в соответствии с нашим законодательством. Однако этот бульдог Рон Валентайн не был готов сдаваться, и я тоже. На следующий день я снова пустился в погоню – и на следующий день, и так еще полгода после этого.

Однажды ночью, лежа в постели и мучаясь бессонницей, я сказал себе: «Кем, черт побери, ты себя возомнил? Ты не эндокринолог, не генетик, цитолог, биохимик или ортомолекулярный врач. Ты – клинический психиатр из города Хоноай-Фоллс, штат Нью-Йорк. Какого черта ты копаешься в других специализациях?» Потом я вспомнил британского альпиниста, которого спросили, не показуха ли это – всю жизнь лазить по горам. Он ответил, что если бы кто-то обвинил его в том, что он ест оливки ради показухи, его ответом было бы просто продолжать есть оливки. Я видел смысл в таком взгляде на жизнь.

К этому времени на мозге Шоукросса была проведена куча исследований с более или менее отрицательными результатами. Мы с Роном подозревали, что мозговых повреждений там больше, чем было задокументировано; человек с нормальной функцией мозга не стал бы искажать, забывать, выдумывать и противоречить самому себе так, как это ежеминутно делал Шоукросс. Но показатели его ЭЭГ оказались в пределах нормы. Компьютерная томография показала небольшую асимметрию, «нормальный вариант». МРТ-сканирование выявило небольшую субарахноидальную кисту, старый заживший перелом правой лобной части черепа (по-видимому, от диска) и слегка атрофированную и укороченную правую височную долю. ЭЭГ носоглотки показала «нормальную запись, никаких признаков эпилепсии». Другие тесты выявили «незначительную потерю мозгового вещества», двусторонние рубцы в левом полушарии и «снижение мозговой перфузии».

Ни одно из этих отдельных открытий не дало ничего существенного, но мы с Роном задались вопросом, могут ли они значить что-то в совокупности. Нам потребовались месяцы, чтобы организовать компьютерную ЭЭГ, относительно новый инструмент в изучении мозга. За шесть ночей до Рождества 1990 года, почти через год после ареста Шоукросса, из Лаборатории мониторинга функций мозга в городе Тэрритаун, штат Нью-Йорк, прибыла сильная команда.

Когда мы с Роном пришли в тюрьму понаблюдать за подсудимым, Шоукросс сидел прямо на стуле, в то время как два техника прикрепляли к его голове столько проводов, что он был похож на женщину, делающую перманентную завивку. В стороне невролог возился с кнопками перед экраном компьютера.

Я не видел Шоукросса уже несколько месяцев.

– Арт, – сказал я, – вы помните меня?

Он нахмурился.

– Никогда в жизни вас раньше не видел.

Я присмотрелся повнимательнее и увидел улыбку.

Тест занял час, а Шоукросс не сдвинулся с места. Он и вправду был загадкой. Не было никаких сомнений в том, что он подпадал под общие параметры синдрома антисоциальной личности; без сомнения, он был лжецом, притворщиком, манипулятором и, конечно же, убийцей. Также не было никаких сомнений в том, что я был бы последним человеком на Земле, который рекомендовал бы отпустить его на свободу; поступить так было бы чудовищным актом профессиональной безответственности.

Но он существенно отличался от других представителей асоциального типа. Он открыто признавал, что с ним что-то не так, и был готов терпеть практически любой дискомфорт, чтобы помочь нам выяснить, в чем дело. Он выдержал пятьдесят или шестьдесят часов интенсивных интервью, записанных на видеопленку, иногда угрожая уйти, но в конце концов брал себя в руки. Он подвергался одной медицинской процедуре за другой – в его вены вводили красители, в мозг вводили радиоактивные индикаторы, в нос вставляли провода, его тело пальпировали и просвечивали рентгеном, у него брали кровь восемь или десять раз – и все это не вызывало у него жалоб. Это был серийный убийца, который отчаянно хотел знать, что заставляет его так себя вести, и, очевидно, хотел измениться. Типичные социопаты нарциссичны; они довольны собой и не имеют ни малейшего желания менять такое «богоподобное совершенство». Их отношение сводится к тому, что это вы должны измениться, чтобы удовлетворить их. Шоукросс был совсем не таким.

Результаты компьютерной ЭЭГ поступили в середине января 1991 года, через несколько дней после первой годовщины ареста Шоукросса. Когда я прочитал их, я понял, что у меня, скорее всего, набралось достаточно данных, чтобы приступить к подготовке окончательного отчета. Год моей работы обошелся налогоплательщикам округа Уэйн в девятнадцать тысяч долларов, и я решил, что обязан представить Рону Валентайну диагноз, даже если он этого не особо хочет.

Я разложил исследовательские материалы на столе в своем кабинете – двадцать две папки, набитые документами, двадцать четыре справочника, стопка файлов и отчетов высотой восемьдесят сантиметров и около пяти килограммов брошюр, медицинских журналов и прочего. Теперь вопрос стоял так: с чего начать. Даже после того как я написал все, что знал, неизбежно оставались аспекты, которые я упустил.

Передо мной была куча работы, которую предстояло проделать.

15.

Артур Джон Шоукросс, как писал психиатр, – это «эмоционально неустойчивый, неспособный к обучению, генетически неполноценный, страдающий биохимическими расстройствами, неврологически дефектный индивид, психологически отчужденный от значимых для него людей на протяжении всей своей жизни, вымещающий на других разочарование и ярость, смешанные со страхом и неповиновением («Я не буду делать то, что они мне говорят… Я поступлю наоборот…») в течение всей жизни, полной все более жестокой и разрушительной агрессии, которая в конечном счете превратилась во всепоглощающую убийственную ярость».

Краус сообщал, что Шоукросс «ненормален, чрезвычайно опасен, импульсивен, непредсказуем, эмоционально нестабилен и подвержен всепоглощающим вспышкам убийственной ярости и вспыльчивости в тех ситуациях, которые он воспринимает как угрожающие лично ему, унижающие его достоинство».

Однако, несмотря на совокупность поведенческих отклонений, юридически он не был невменяемым. Также, как говорилось далее в отчете, он не страдал посттравматическим стрессовым расстройством, эпилептическим припадком височной доли или «психологическим диссоциативным расстройством, связанным с измененными психическими состояниями осознанности».

Тогда что же было не так? Что превратило одинокого маленького мальчика в безжалостного убийцу?

Краус разбил свой ответ на пять разделов. Первый, под заголовком «Психологические выводы», опирался на результаты обследования, проведенного Джеймсом Кларком. Психолог обнаружил, что вербальный коэффициент интеллекта Шоукросса равен 88 (низкий уровень интеллекта), производительный коэффициент равен 107 (средний диапазон), а полномасштабный равен 95 (средний диапазон). Краус отметил, что разница в 19 баллов между вербальными и производительными способностями указывает на «неспособность к обучению, притворство и, вероятно, органическое нарушение работы мозга… В случае мистера Шоукросса эти нарушения имеют отношение к делу. Люди с ограниченными возможностями в обучении и когнитивными нарушениями часто „выходят из себя“ из-за недальновидности, плохого контроля над импульсами и ограниченного интеллекта. Эти тесты также показали, что у него плохая память и трудности с „абстрактным“ (более высокоуровневым) мышлением».

Краус процитировал показательный пример доктора Кларка о том, как взрывной характер убийцы и низкая терпимость к разочарованиям привели к тому, что он потерял контроль во время осмотра. «Он сделал сердитый размашистый жест по рабочей поверхности, – писал Кларк, – показывая, что хотел бы… „стереть все это“… Его гнев быстро нарастал, и ему, по-видимому, не хватало вербальных навыков, чтобы объяснить свои чувства… Гнев выразился в физической активности и жестикуляции… Быстрое развитие этой последовательности поведения при столкновении с фрустрацией, возможно, моделирует его поведение в других обстоятельствах, вызывающих разочарование и гнев. [Шоукросс] может выразить свой гнев только с помощью физических действий…»

Краус подчеркнул наблюдение психолога о том, что убийца сильно обижался на свою мать, но также испытывал к ней привязанность и уважение. «Это двойственное чувство ненависти и любви к своей матери, берущее начало в раннем детстве, было впервые описано в 1953 году в записях психиатрической клиники округа Джефферсон, – писал Краус. – Я полагаю, что мистер Шоукросс в конечном счете пришел к мнению о женщинах либо как о „хороших“, то есть любящих, заботливых, ободряющих, понимающих, какими были его жены; либо „плохих“ или „злобных“, то есть отвергающих, враждебных и безразличных (так он описывает своих жертв). Он так и не смог смириться с этим психологическим конфликтом и, как показывает его история, всегда реагировал на реальные или воображаемые чувства отвержения, унижения и реактивные страхи своей личной (сексуальной) неадекватности – „Ей на самом деле все равно“ – вспышками невероятной убийственной ярости, перенесенной от матери к жертвам. Такого рода находка мистера Шоукросса не является уникальной…»

В разделе «Генетика» доктор Краус отметил: «Открытием, о котором ранее никто не подозревал, стало выявление того факта, что мистер Шоукросс обладает аномальной генетической конституцией. Исследование хромосом показало, что у него синдром под названием „47, XYY“ – это состояние, при котором часто ставятся такие психиатрические диагнозы, как антисоциальное расстройство личности, шизоидная личность и эмоционально неустойчивая личность».

Краус не согласился с выводами других экспертов по этому делу, отметив, что некоторые из них отвергли генетические данные как случайные или поддельные.

«Мой обзор литературы, – заметил психиатр, – не подтверждает такую точку зрения… История девиантного или неадаптивного поведения мистера Шоукросса согласуется со многими отчетами, связывающими хромосомную аномалию с предрасположенностью к преступлениям и насилию».

Он объяснил, что расстройство XYY возникает в момент зачатия.

«Обычно у людей в общей сложности 46 хромосом, а пол определяется половыми хромосомами, называемыми X и Y. У женщин две Х-хромосомы, а у мужчин – одна Х-хромосома и одна Y-хромосома. Женщины генетически описываются как „46, XX“, а мужчины – как „46, XY“. Эти наборы хромосом расположены в ядрах каждой клетки тела и мозга и функционируют как „биологические компьютерные чипы“, определяющие рост, развитие и взаимодействие с окружающей средой. По причинам, которые пока не установлены (возможно, вирус, по мнению некоторых авторов), в момент зачатия дополнительная Y, или мужская хромосома, оплодотворяет яйцеклетку, несущую X, что приводит к хромосомно-аномальному генетическому состоянию, известному как синдром „47, XYY“». Другими словами, Артур Шоукросс был своего рода «незаконнорожденным», с самого начала обреченным быть другим.

Психиатр отметил, что мужчины генетической конституции XYY с избытком представлены среди заключенных, и процитировал ранний отчет Питчера: «Исследования подтвердили, что риск дезадаптации, включая склонность к преступлениям и насилию, возрастает при наличии хромосомных аномалий». Краус добавил:

Сообщения об обнаружении генетической конституции XYY или предрасположенности к антисоциальным расстройствам далеко не так редки. Другие исследования показывают, что для мужчин с синдромом XYY риск помещения в психиатрическую больницу или тюрьму увеличивается в 10–20 раз за всю жизнь по сравнению со средними для всего населения показателями.

Мужчины генетической конституции XYY имеют гораздо более высокий, чем в среднем, уровень неспособности к обучению и описываются как проблемные дети, у которых возникают серьезные трудности в поведении дома и в школе. Исследования описывают, как «по крайней мере некоторые мальчики с синдромом XYY демонстрируют поведенческие отклонения, из-за которых они не только становятся большой проблемой в семье, но и непохожими на других родственников…», что согласуется с историей ранней жизни мистера Шоукросса и его собственным часто упоминаемым убеждением в том, что он «отличался» от всех остальных членов семьи. Личностные характеристики, связанные с такими детьми, также описывают их как бродяг, одиночек, склонных к побегу, которые по мере взросления часто выходят из себя, испытывают побуждения к педофилии; устраивают пожары, угрожают убить других; пристают к детям; воруют; проявляют моменты внезапного насилия и агрессии. Все эти личностные черты хорошо документированы в описании ранней и более поздней жизни мистера Шоукросса…

Краус отметил, что у среднестатистического человека насчитывается сто миллиардов клеток головного мозга, и «наличие одной дополнительной хромосомы в каждой клетке головного мозга индивидуума приравнивается к присутствию дополнительных ста миллиардов хромосом у мужчины генетической конституции XYY, которых обычно нет у мужчины XY».

Его раздел о генетике заканчивался цитатой из статьи, озаглавленной «Цитогенетика человеческого поведения» доктора Джона Мани, опубликованной в журнале, который посвящен исследованиям в области сексуальной сферы: «Представляется совершенно очевидным, что дополнительная хромосома в ядре каждой клетки мозга так или иначе делает индивида более уязвимым к риску развития умственной неполноценности или отклонений в поведении».

Далее доктор Краус перешел к еще более загадочной теме криптопиррола. Поскольку неуловимое «скрытое огненное масло» было практически неизвестно даже профессионалам в области медицины и фармакологии, он начал с базовых сведений:

Криптопиррол – это биохимический метаболит (5-гидрокси-криптопиррол-лактам), обычно присутствующий в организме человека либо в очень малых количествах, либо не присутствующий вовсе… Впервые он был описан в 1958 году доктором А. Н. Пайза и в 1961 году назван «лиловым фактором» из-за цвета, который он может придавать моче. (Ссылка: Irvine et al., Nature 224, ноябрь 1969.) Исследования показали, что присутствие этого вещества в организме человека не является артефактом и не связано с диетой, наркотиками или другими веществами, такими как кофе или табак. (Ссылка: Хокинс, «Ортомолекулярная психиатрия», 1973.)

Химическая структура криптопиррола напоминает другие известные химические вещества, которые токсичны для работы мозга, например ЛСД, но повышенное количество криптопиррола в организме не считается признаком конкретного заболевания. Скорее его присутствие в ненормальных количествах считается биохимическим маркером психиатрической дисфункции, во многом похожим на повышенное значение клинического термометра. (Ссылка: Хокинс и др., «Ортомолекулярная психиатрия», 1973.) Дэвид Зоммерфельд из лаборатории «Норсом» говорит, что криптопирролы являются характеристикой крайне агрессивных людей.

Считается, что источником эндогенного криптопиррола является либо желчный пигмент, либо аномалия в биологических путях организма, участвующих в биосинтезе гемоглобина.

Наличие аномально высокого уровня криптопирролов у людей описано как сходное с другим заболеванием, называемым порфирией, хорошо известным, но также редким расстройством, связанным с психическими расстройствами (эмоциональная нестабильность, длительная история смутной нервозности и в некоторых случаях тяжелый психоз, который выглядит как шизофреническое расстройство).

Клиническими проявлениями аномально высокого уровня криптопирролов у людей являются частичная дезориентация, аномальные показатели ЭЭГ, общая «нервозность», депрессия, приступы головокружения, боли в груди и животе, прогрессирующая потеря амбиций, плохая успеваемость в школе и снижение сексуальной потенции – все это можно найти в истории Артура Шоукросса.

Аномальные уровни криптопиррола также коррелируют с выраженной раздражительностью, приступами ярости, пагубными проблемами с контролем стресса, снижением способности контролировать стресс, неспособностью контролировать спровоцированный гнев, перепадами настроения, плохой памятью, предпочтением ночного времени суток, насилием и антиобщественным поведением…

В качестве биохимического маркера повышенный уровень криптопиррола может идентифицировать лиц с высоким риском склонности к насилию.

Медицинская и психиатрическая история мистера Шоукросса хорошо документирует все обнаруженные клинические корреляции, связанные с криптопиррольным расстройством…

В разделе «Неврологические данные» Краус описал «историю черепно-мозговой травмы Шоукросса и жалобы на головную боль, головокружение, „провалы в памяти“, обмороки и насилие», а также привел различные отклонения и недостатки, выявленные при сканировании и других анализах мозга. Но больше всего он сосредоточился на заключительном тесте – компьютерной электроэнцефалограмме. Он процитировал невролога Турана М. Итиля, доктора медицины. Тот отметил, что тесты показали «пароксизмальные раздражающие паттерны в бифронтотемпоральных областях, больше с правой стороны» – этот паттерн аналогичен таковому у пациентов с судорожными расстройствами, но не похож на эпилепсию височной доли. По словам невролога, тестирование показало, что функция мозга Шоукросса не соответствует норме.

«Другими словами, – подытожил Краус, – вывод психологического теста об „умеренной органичности“ подтверждается этими выводами. У мистера Шоукросса действительно есть неврологические нарушения в его способности рассуждать и выносить здравые суждения».

* * *

В разделе «Психиатрические заключения» психиатр отметил, что эксцентричное поведение Шоукросса началось почти сорок лет назад с нарушений поведения, которые предсказывали риск формирования антисоциальной личности. В семь лет «его поведение явно отличалось от поведения всех остальных членов семьи… проявляя черты, обнаруживаемые у детей мужского пола с генетическим нарушением вида XYY».

Краус писал, что мальчик «пришел к убеждению, что его „отличие“ от всех остальных объясняется либо тем, что он был усыновлен (подброшен), либо является незаконнорожденным сыном своей матери, и его настоящий отец где-то в другом месте, а не тот, кто живет у них дома. Это убеждение подкреплялось знанием того, что у него есть сводный брат в Австралии».

Далее в отчете говорилось:

Хотя его успеваемость в первом и втором классах была хорошей, последующая плохая успеваемость в школе, начиная с третьего класса, указывает на проблемы с неспособностью к обучению, которые встречаются у мальчиков с синдромом XYY чаще ожидаемого. В результате мистер Шоукросс был менее интеллектуально одарен, чтобы справляться со своей растущей враждебностью по отношению к матери, от которой он чувствовал только неодобрение и отторжение, что могло являться единственным основанием для идентификации с отцом. Как он сказал: «Я ненавижу и люблю свою мать… Ненависть слишком часто берет верх…»

В то же время он не чувствовал никакой поддержки от отца, верил, что на самом деле он ему не отец, и не ощущал никакого физического сходства с ним. Он испытывал только стыд, а позже и ярость, наблюдая за тем, как мать унижает отца. Мистер Шоукросс однажды сказал: «Я всегда заявлял, что никогда не позволю женщине так поступать со мной».

Это заявление мистера Шоукросса дает некоторое представление о совершенных им многочисленных убийствах. В каждом случае «девочки» (как он называет своих жертв) напоминали ему мать, когда им «было все равно». Напротив, проституткам, которые обращались с ним мягко, ничего не угрожало.

Мистер Шоукросс нашел убежище в своей фантазии как средстве защиты от чувства мужской неполноценности, в которой, даже будучи ребенком, он воспринимал себя как «нового человека, заслуживающего уважения и обладающего достоинством…». Я полагаю, что в более поздние годы возник образ рассказчика, у которого чувство личной несостоятельности и неадекватности заменялось такими воображаемыми фигурами, как совершающий зверства вьетнамский «воин». В то же время эти фантазии раскрывают глубокую враждебность и гнев, заполнившие его внутреннюю психическую жизнь.

Его биохимическая аномалия (криптопиррольное расстройство) также коррелирует с его угасшей способностью контролировать свой гнев, на который его достаточно легко спровоцировать.

Его жестокое поведение и фантазии, к которым он биологически предрасположен, также являются компенсаторными механизмами психической защиты… средством поддержания контроля над страхами и тревогами по поводу собственной (сексуальной, социальной, межличностной) неадекватности, особенно когда он сталкивается со стрессом, который вызван тем, что эта неадекватность напоказ выставляется другим. С этим связаны его отчужденность и чувство «непохожести» на других; всепроникающая тревога по поводу его мужских и сексуальных способностей; постоянное желание (поиск) уверенности в том, что другие «заботятся» о нем, т. е. уверенности в собственной адекватности; ярость, когда ему в этом отказывали, ярость как реакция на стрессовые ситуации, которые он воспринимал в качестве угрозы раскрыть его «бессилие» перед другими; неудачи в жизни, отсутствие усвоенных стандартов социальных норм и социально приемлемого поведения в общепринятом понимании.

Прослеживается закономерность: всякий раз, когда мистер Шоукросс покидал относительно безопасную структурированную среду (впервые это было замечено, когда он бросил школу), он вскоре выходил из-под контроля. Структура армейской жизни сдерживала его, но вскоре после увольнения из армии он снова потерял контроль над собой. То же самое произошло, когда он покинул тюрьму «Грин-Хейвен»…

Мистер Шоукросс никогда не смог бы долго жить в неструктурированной обстановке общественной жизни, и я полагаю, что в тюрьме он чувствует себя в большей безопасности. Я также полагаю, что он понимал, что полностью вышел из-под контроля по мере увеличения числа убийств, и, сам того не сознавая, желал, чтобы его арестовали и вернули в тюрьму. Я не верю в то, что его присутствие на мосту Салмон-Крик было случайным».

Эти клинические данные, как и наблюдения многих других людей, знавших мистера Шоукросса в детстве и юности, изображают его человеком с серьезными эмоциональными расстройствами, который, вопреки обычным ожиданиям, с возрастом становился все более жестоким.

В разделе «Рекомендации» психиатр написал:

Артур Шоукросс приспособится к структуре и контролю тюремной жизни во многом так же, как он приспособился к «Грин-Хейвену». Тюрьма обеспечивает внешний контроль лицам, у которых отсутствует внутренний контроль. В этом смысле тюрьму можно рассматривать как терапевтическое средство. Однако он по-прежнему склонен к насилию. Такое насилие произойдет внезапно и без предупреждения. Стрессовые ситуации, которые могут показаться тривиальными или незначительными для других, но имеют личное значение для него, вполне вероятно, приведут к вспышкам сильной ярости. Это произошло в «Грин-Хейвене» и, несомненно, повторится когда-либо в будущем…

Его проблемы, связанные с насилием и эмоциональной нестабильностью, можно лечить с помощью одного средства или комбинации широкого спектра лекарств, известных психиатрам (нейролептики, противосудорожные препараты, бета-адреноблокаторы, антидепрессанты, литий и другие)…

Психотерапия в сочетании с медикаментозным лечением превосходит лечение исключительно медикаментозное. Кроме того, лечебный центр Карла Пфайффера в городе Уитон, штат Иллинойс, рекомендует высокие дозы витамина В6 и цинка для лечения криптопиррольного расстройства. Необходимо обеспечить ему такое питание, чтобы помочь справиться со стрессом. Эти рекомендуемые вмешательства должны также включать периодический мониторинг уровня криптопиррола в моче и повторную оценку неврологического статуса…

Мой собственный опыт в этом случае продемонстрировал ценность генетических, биохимических и неврологических исследований. Выводы, полученные в результате этих исследований, были неожиданными и имели значительную ценность для выявления ранее не подозреваемых корреляций с его агрессивным поведением. Если у человека присутствуют некоторые или все многочисленные показатели, упомянутые в этом отчете, это является серьезным предупреждением об опасном поведении в будущем…

Артур Шоукросс не «родился плохим», но влияние, сформировавшее его жизнь и поведение, находилось за пределами его осознания и контроля. Он родился с необычным сочетанием предрасположенностей к насилию…

В данном случае закон и наказание были недостаточными средствами правовой защиты от его насилия. «Скрытое проецируемое намерение мистера Шоукросса совершить убийство» было распознано и документировано еще до смерти Джека Блейка и Карен Хилл. То, что он представляет «реальную опасность для благосостояния и безопасности общества», также было признано и документировано еще до серийных убийств. Самые ранние предупреждающие признаки будущего антиобщественного поведения и насилия появились у него в детстве…

Рекомендация, которую я пытаюсь дать, заключается в том, что раннее распознавание будущей опасности само по себе, очевидно, не является достаточной гарантией. Однако раннее распознавание в сочетании с тщательной диагностической оценкой всех факторов риска для будущего опасного поведения, а также с реалистичным планом корректирующих действий или вмешательства предлагает, на мой взгляд, наилучшую возможность для защиты как отдельных лиц, подвергающихся риску, так и общества в целом.

16.

Отчет Крауса, представленный 20 апреля 1991 года, остался в целом незамеченным, несмотря на то, что Рональд Валентайн распространил копии в средствах массовой информации. «Демократ-энд-Кроникл» упомянул «психиатра из города Баффало Ричарда Т. Крауса» в отдельной вставке. Разбирательство в округе Монро закончилось четыре месяца назад, и общественность, казалось, уже по горло была сыта Артуром Шоукроссом и его глупыми заявлениями о поедании человеческой плоти и расстреле детей.

Несмотря на всю местную шумиху вокруг судебного процесса, включая ежедневные заголовки на первых полосах и репортажи по телевидению, опубликованный труд психиатра остался недооцененным, отчасти потому, что единственной реальной проблемой на тот момент было то, проведет ли Шоукросс остаток своих дней в психиатрической больнице строгого режима или в исправительном учреждении. Временами происходящее шло практически по предсказуемому сценарию – монотонное, бесстрастное действо в жанре «моралите», где роли актеров были заранее определены, а исход не вызывал сомнений.

В своей тщательной попытке убедить присяжных, что он безумен, подсудимый изобразил из себя зомби: руки его были сложены на животе в позе Будды, подбородок опущен почти до груди, зеленые глаза сузились до щелочек. В течение одиннадцати недель судебного разбирательства он оставался в том же положении, ни разу не заговорив и не пошевелившись, пока шло заседание суда.

Главный свидетель обвинения, доктор медицины Парк Дитц, дал показания о том, что убийца пребывал в «состоянии, сегодня известном как антисоциальное расстройство личности», дополненное «необычными сексуальными желаниями». Калифорнийский судебный психиатр отметил, что подсудимый «притворяется, будто страдает какой-то болезнью, или преувеличивает то, что на самом деле испытывает». На должности одобренного судом эксперта Дитц обошелся штату в девяносто семь тысяч долларов.

Единственный свидетель защиты, Дороти Отноу Льюис, доктор медицины, показала, что Шоукросс был «ужасно травмирован» в детстве, и предположила наличие у него раздвоения личности. Она сослалась на «психомоторные припадки» и «повреждение височной доли головного мозга, [которое] приводит к ненормальному срабатыванию лимбической системы». Она также поставила диагноз «посттравматическое стрессовое расстройство», вызванное «ранним жестоким обращением и последующим опытом войны». Налогоплательщики округа Монро выплатили ей в сумме сорок восемь тысяч долларов.

Ричард Краус не был вызван для дачи показаний.

Присяжным потребовалось шесть с половиной часов, чтобы вынести обвинительные вердикты по всем пунктам обвинения. Шоукросс был приговорен к 250 годам лишения свободы. В округе Уэйн суд не проходил.

* * *

По рекомендации Крауса медики исправительного учреждения «Салливан» в Фоллсбурге прописали своему новому заключенному дополнительный прием витамина В6 и цинка, и через несколько месяцев Шоукросс отметил, что такая терапия помогает «успокоить мой характер». Однако в суматохе переполненной тюрьмы прием этих добавок вскоре был сокращен, а затем и вовсе отменен. Убийца написал, что он снова чувствует в себе злость.

17. Ричард Краус

Друзья спросили меня, что я чувствовал к этому парню после того, как все закончилось. Ну, мне многое в нем нравилось, но мне не нравилось то, что он делал. Он мог быть довольно обаятельным – ироничным, забавным, внимательным. Он любил поболтать с мальчиками, выпить кофе, порыбачить и поохотиться, пофлиртовать с официантками. При всех своих физических и психических проблемах он старался быть обычным парнем, совсем не неприятным.

Я также помню его как жалкое существо – у него никогда не было будущего, он жил здесь и сейчас и в своих фантазиях. У него была глубокая внутренняя потребность быть Рэмбо, убивать врагов, сжигать их женщин. Я не уверен, что он смог бы выжить без этой веры. Это было его «достижение», как он сам выразился.

После того как я составил отчет, меня втянули в беседы с несколькими моими коллегами по психиатрии. Я сказал им, что мне потребовалось пятнадцать месяцев, чтобы начать понимать Шоукросса, и написать отчет в двадцать тысяч слов, чтобы объяснить то, что я узнал, и то я все еще не полностью уверен в своих выводах. Я подчеркнул все то, чего мы до сих пор о нем не знаем и, вероятно, никогда не узнаем. Я подчеркнул, что серийным убийцей его не сделал только лишь криптопиррол, или лишняя Y-хромосома, или определенные психологические и неврологические недостатки, или своеобразный социопатический панцирь, сформировавшийся в то время, когда он был ребенком-изгоем. Он убивал из-за сложного набора причин, в котором играли роль все эти факторы, а может быть, еще и другие. Именно весь этот «набор» превратил его в убийцу, начиная со случайности его зачатия, приведшего к появлению на свет.

Кто способен постичь каждую деталь нашего поведения? Драматург Теннесси Уильямс говорил про написание сценариев: «Должна оставаться некоторая тайна». Он мог не волноваться на этот счет. В любом исследовании человеческих существ обязательно остается некоторая тайна.

Меня всегда будет беспокоить дело Шоукросса – ведь гибель невинных людей, страдания жертв и их близких, все это можно было предотвратить. С самого детства об убийце было известно очень много. Странности у него начались со второго класса, а может, и раньше. В тюрьме эксперты неоднократно предупреждали, что он опасен. Несколько анализов показали бы причину этого.

Моя самая большая надежда заключается в том, что люди извлекут уроки из этой истории. Что, если ваш шести– или семилетний ребенок ведет себя как «чудик» – как навязчивый, жестокий, невосприимчивый дикий зверь у вас в гостиной? Не стоит ли провести несколько исследований? И если анализы показали тот же самый общий профиль, не стоит ли внимательно последить за этим ребенком, дать ему некоторые дополнительные рекомендации и отправить на психотерапию? Разве это не важно?

Разве это не могло бы спасти чью-то жизнь?

Я постоянно думаю – какая это душераздирающая история. Джек Блейк и зола в подошвах его ступней. Карен Энн Хилл и ее кролик. Стольких жертв объединила болезнь: проститутки, некоторые с психическими расстройствами, некоторые со СПИДом, работающие на улице ради сутенеров и своих привычек. Все эти люди слились в маленькое серое сплетение несчастий, болезней, бедности, зависимостей, отчаяния.

Так что это история об очень многом, но разве, по большей части, она не печальна?

Эпилог

1.

Большую часть фотографий Карен, своей убитой дочери, Хелен Хилл потеряла во время пожара. Немногие уцелевшие снимки почернели по краям и хранились в запечатанном пакете вместе с обугленным извещением о похоронах. От пакета исходил слабый запах сгоревших цветов.

– Я чувствую запах каждого лепестка, – сказала мать, – особенно роз и гвоздик. – Она немного картинно выдохнула, когда гость уловил сладковатый пыльный запах и кивнул.

– О, – взволнованно сказала она, – вы тоже чувствуете? Выходит, не только я?

2. Хелен Хилл

Карен было бы уже около тридцати, если бы она осталась жива, но для меня ей всегда есть и будет восемь лет. Ее убийство все еще реально, все еще пугает. Я так и не оправилась от страха с той самой ночи, когда отец Дост сказал мне, что она мертва. Я спешу домой с работы и резко захлопываю дверь. Когда я дома, мне никто не может навредить, меня никто не может тронуть.

Я не верю ни в рай, ни в ад, но у меня есть ощущение, что Карен ждет меня. Я не знаю, где именно. Не знаю, сможем ли мы увидеть друг друга, смогу ли я взять ее к себе на колени и сказать, что люблю ее. Может, мы просто будем вместе как две души. Но я снова увижу свою девочку.

Да, я хотела бы, чтобы Артур Шоукросс был мертв. Чтобы он не причинил мне этих мучений. Мне так жаль семьи, которые пострадали от него. Когда я увидела газетную статью, в которой рассказывалось о жестоком отношении людей на севере штата Нью-Йорк к его родителям, я стала думать о его матери. Я подумала, что она еще одна жертва, такая же, как Карен. Поэтому я узнала номер ее телефона в справочной и позвонила.

Как только она ответила, я услышала боль в ее голосе. Она спросила:

– Еще один репортер? Мне нечего сказать. Оставьте меня в покое.

Она заплакала. Я подумала, что в эти дни ей не остается ничего другого, как только сидеть без дела и плакать. Мое сердце забилось в груди.

– Миссис Шоукросс, – сказала я, – я не репортер. Я – Хелен Хилл.

– Кто?

– Я мать Карен Энн Хилл.

Она рыдала и рыдала, и я тоже вместе с ней.

Я сказала:

– Я звоню не для того, чтобы причинить вам еще больше боли. Я думаю о вас весь день.

Она сказала:

– Ох, моя дорогая, какой ужас вы пережили.

Мы обе еще немного поплакали. Потом она снова заговорила, но уже другим голосом, напряженным, настороженным.

– Мне звонили репортеры, пытались одурачить меня. Это действительно вы, миссис Хилл? Это действительно вы?

Она так тяжело дышала, что едва могла говорить. Позже я узнала, что у нее были проблемы с сердцем.

– Да, это я, миссис Шоукросс, – сказала я. – Наверное, мне следовало позвонить вам много лет назад, но я не могла.

– О, нет, моя дорогая, – ответила она. – Это я должна была позвонить вам.

– Я не была готова. Все эти годы я жила в оцепенении. Но не думайте, что я не думала о вас, о вашей семье. Я знаю, через какие муки вам пришлось пройти.

Она вздохнула:

– Я знаю, каково это – потерять ребенка.

Ее голос звучал опустошенно. Она сказала, что видела жертв Арта во сне, и это не давало ей спать. Ей и ее мужу приходилось опускать шторы. Люди отпускали непристойные шутки, даже звонили посреди ночи и спрашивали: «Сколько еще убийц вы вырастили за последнее время?» Их оскорбляли в магазинах, так что им приходилось уезжать из родного города и делать покупки за тридцать километров от дома, где их никто не знал. Родственники и друзья обналичивали для них чеки. В течение дня мистер Шоукросс, глава семьи, выбирал подходящее время, когда поблизости никого не было, чтобы забрать почту. Работая с машиной, он каждый раз скрывался за одеялом.

Она рассказывала, а я подумала, что в некотором смысле эти люди понесли еще более тяжелое наказание, чем их сын. Я не могла понять, почему Уотертаун не проявил к ним больше сострадания. Меня все эти годы поддерживали моя семья и друзья в Рочестере. В этом отношении мне повезло. Сердца в Рочестере полны любовью.

Она снова заплакала, и я сказала:

– Хочу, чтобы вы знали, что никогда, ни на секунду у меня не возникало плохих чувств по отношению к вашему мужу, к другим вашим детям, к кому-либо из вас.

Я дала ей свой адрес и номер телефона и сказала:

– Если когда-нибудь вы захотите поговорить со мной, просто позвоните. Нам не обязательно говорить об этом… происшествии. Не обязательно говорить о вашем сыне или моей дочери. Когда вам просто захочется поговорить, я всегда вас выслушаю.

В ее голосе звучала такая благодарность. Держу пари, она поблагодарила меня пять раз. Ей хотелось знать, видела ли я Клару, женщину ее сына.

– Только по телевизору, – сказала я.

В ее голосе зазвучали резкие нотки.

– Не знаю, почему эта женщина звонила мне домой. Я не стала с ней разговаривать. – Потом она спросила: – А вы видели Артура по телевизору?

– Да.

Она застонала.

– Вы видели его? Он выглядит ужасно. Мой сын выглядит как старик. Я была потрясена. Посмотрите, что с ним сделала тюрьма.

Ее голос звучал так устало, так обиженно, но она все еще беспокоилась о своем сыне! Он рассказал в газете всю эту ужасную ложь о ней и ее семье – про инцест, про избиения, и все же она по-прежнему любила его так сильно, что не могла перестать плакать.

Я забеспокоилась о ней.

– Миссис Шоукросс, вы сейчас одна?

– Нет, здесь мой муж.

Она так рыдала, что я подумала, как бы у нее не начались судороги. Поэтому я просто пожелала ей спокойной ночи и выразила надежду, что ей стало получше.

Месяц или два спустя кто-то, кто знал Мэри Блейк, решил, что нам двоим было бы неплохо встретиться. Ее привезли из Уотертауна в Рочестер, и в ту минуту, когда меня представили, я поняла, что что-то не так. Мы обнялись, и она сказала:

– Я много лет пыталась вас найти.

Я сказала, что связалась бы с ней, но не могла это сделать.

Она садится рядом со мной, берет меня за руку и говорит:

– Вашу дочь убил не Артур Шоукросс.

И в глазах у нее какой-то странный блеск.

– Что? – спрашиваю я.

Я заставила ее повторить это три раза, а потом сказала:

– Миссис Блейк, откуда вы это знаете?

– Неважно, – отмахнулась она, – просто знаю. Вашу дочь убил мальчик-подросток.

Меня трясло. Внутри у меня все разрывалось на части. А что, если она права?

Миссис Блейк спросила, была ли Карен слишком зрелой для своего возраста. Оформлялись ли у нее груди? Появились ли волосы на лобке? Я почувствовала, что меня сейчас вырвет.

Я решила побыстрее разобраться во всем этом, встала и сказала:

– Не могли бы вы поехать со мной, миссис Блейк?

Я отвезла ее в ближайший полицейский участок, чтобы она могла рассказать свою историю. Я все еще не была уверена, о чем именно она знает.

Приятный офицер отвел ее в комнату, побеседовал с ней, позвонил по телефону, а потом отвел меня в сторону и сказал:

– Перестаньте общаться с этой женщиной, мэм. Полиция Уотертауна хорошо знает Блейков. У них вечно неприятности.

Я ушла как можно быстрее. Меня трясло. Все мои воспоминания, все страхи ожили с новой силой. Я два дня после этого не ходила на работу.

3.

Вскоре после встречи с Хелен Хилл две дочери Мэри Блейк были пойманы на краже мяса с рынка «Пи-энд-Си» в Уотертауне. Мэри было предъявлено обвинение в получении краденого имущества. Статья появилась в уотертаунской «Дейли таймс» под заголовком: «МАТЬ УБИТОГО МАЛЬЧИКА И ЕГО СЕСТРЫ ПОЙМАНЫ НА МАГАЗИННЫХ КРАЖАХ».

Глава семейства объяснила, что дома у них закончилась еда и они не ели уже два дня. Это была их вечная проблема. Страховой чек после смерти ее мужа составлял 375 долларов в месяц, даже с талонами на питание и пособием по социальному обеспечению ей было трудно прокормить три поколения Блейков.

4. Мэри Блейк

Эти чертовы полицейские ворвались в дом, и я спросила: «Эй, вы кем себя возомнили?» Они вывернули мне руки и надели наручники. Мэри Эгнис Блейк, главный враг общества!

Мой адвокат сказал, что обвинение в краже на самом деле было выдвинуто из-за Шоукросса. Местная полиция хотела привлечь внимание общественности, ясно? Прокурор попросил меня признаться в хранении краденого имущества, но я не стала это делать, потому что не знала ни о каком украденном имуществе. Мясо есть мясо, так? Как кто-то может доказать, какие куски украдены, а какие нет?

Нас продержали всю ночь и отпустили под залог. Полицейские предупредили, что я могу получить за это год тюрьмы. Что будет делать моя семья, пока меня не будет? Как они будут питаться? Мы заплатили штраф в пятьдесят долларов за нарушение общественного порядка. Я все еще жду извинений.

После этого я стала немного мягче относиться к своим детям. Если убийство не считается преступлением в Уотертауне, то как могла быть преступлением кража? Как это может быть преступлением – брать еду, когда у тебя нет другой возможности поесть? Я пошла против закона, потому что от него никакой пользы.

Раньше я настраивала своих детей против воровства. Теперь уже нет.

5.

Как и Хелен Хилл, Мэри Блейк планировала примириться с потерей своего ребенка.

– Я знаю, что Джек не умер, – объяснила она. – Но если это так… что ж, я воссоединюсь с ним, когда умру. Я знаю, что так и сделаю. Что бы ни случилось, я не верю, что Джеку было больно. Я думаю, что дух покидает тело мягко, с любовью.

Несмотря на все свои трудности, Мэри сохраняла непоколебимую веру в целительную силу любви. Она могла бы перечислить все добро, когда-либо сделанное для нее и ее семьи с тех пор, как они с матерью собирали мусор на свалке сернистого шлака.

– Вам бы стоило побывать здесь во время снежной бури 77-го, – она хлопнула в ладоши. – Люди проявляли такую любовь. Снегоходы привозили нам еду, магазины доставляли продукты по воздуху. Это было здорово. Я бы сама устроила еще одну метель, которая пробуждает такую любовь между людьми. И никто тогда не лгал друг другу о маленьких мальчиках.

Она вспомнила о любовной связи с богатым отцом своего покойного сына и продиктовала его номер телефона.

– Я не звонила ему восемнадцать лет, – сказала она, проводя пальцами по телефону. – Просто хочу спросить его: «Боб, ты уверен, что не знаешь, что случилось с нашим маленьким мальчиком?» – Она понизила голос. – Случилось, думаю, вот что. Боб куда-то увез Джека и не хотел, чтобы его жена узнала.

Поскольку Мэри сомневалась в том, что кости и волосы, предоставленные властями, принадлежат ее сыну, она перестала посещать его могилу. Могила эта находится на краю Уотертаунского кладбища, где зажата между могилами, подписанными «Лиланд Паркер» и «Уильям Л. Говард» и помечена голым металлическим стержнем, торчащим из земли на десять сантиметров.

– Раньше там была маленькая табличка с именем, – объяснила Мэри. – «Джек О. Блейк, 1961–1971». Кто-то украл ее на память. Для меня это еще один знак того, что Джека вообще там нет.

В начале 1992 года у Мэри случилось несколько неожиданных событий в своей продуваемой сквозняками квартире над итальянским рестораном. Несмотря на долгие часы, которые она провела, глядя в окно, ее убитый сын так и не вернулся. Однако во время одной из тех необъяснимых перемен, которые делают семейную жизнь непредсказуемой, ее спутник-алкоголик твердо отказался от прежней вредной привычки и даже остался верен своему зароку; ее сын, малыш Пит, последовал его примеру и начал искать работу; другие члены семьи отвергли наркотики и воровство, а младшая дочь, двадцатипятилетняя Пэм, поступила в школу косметологии. Блейки с нетерпением ждали чего-то нового и свежего в своей истории: роста доходов.

Годы в роли главы семьи научили Мэри взвешенно смотреть на разворачивающиеся события и не ждать чудес. «Никогда не знаешь, что случится завтра», – философствовала она. Ее отпрыски могли как стать законопослушными, так и вернуться к воровству; она была готова к любому развитию событий. Но тогда впервые с тех пор, как маленький Джек навсегда ушел из дома, она ощутила поддержку и приободрилась. Это было обещание лучшей жизни. Это была надежда.

Примечания

1

Черные ирландцы (англ. Black Irish) – термин, который применяется американскими ирландцами для людей ирландского происхождения с темно-каштановыми или черными волосами, отличающимися от стереотипа про рыжеволосых ирландцев.

2

Мэтт Диллон – американский актер кино и телевидения.

3

Брунгильда – средневековая женщина-богатырь, героиня германо-скандинавской мифологии и эпоса.

4

Сэр Том Джонс – британский эстрадный певец родом из Уэльса, чьи красочные шоу и эмоциональные песни принесли ему в середине 1960-х годов широкую популярность.

5

Джиттербаг – популярный в 1930–1950-е годы XX века танец, характеризующийся быстрыми, резкими движениями, похожий на буги-вуги и рок-н-ролл.

6

Three Dog Night – американская рок-группа, которая образовалась в 1968 году и исполняла мелодичный поп-рок с элементами ритм-энд-блюза, фанка, соула и глэм-рока.

7

Бастер Браун – персонаж газетных комиксов, которые создавал художник Ричард Фелтон Аутколт с 1902 года.

8

Правило Миранды – юридическое требование в Соединенных Штатах Америки, согласно которому во время задержания задерживаемый должен быть уведомлен о своих правах, а задерживающий его сотрудник обязан получить положительный ответ на вопрос, понимает ли он сказанное.

9

Кистоунские копы (англ. Keystone Kops) – вымышленные, иронично некомпетентные полицейские, фигурирующие в фарсовых комедиях немого кино, снятых Маком Сеннеттом для его Кистоунской кинокомпании в период с 1912 по 1917 год.

10

В последующие годы семью Маккласки и дальше преследовали несчастья. В 1976 году четырнадцатилетний сын Маккласки, Лео, ударил ножом, избил и застрелил насмерть 34-летнюю Холли Гилберт, жену судьи из суда по семейным делам Хью А. Гилберта, который был председателем Республиканской партии округа Джефферсон и бывшим коллегой Маккласки по прокуратуре. Мальчик отсидел восемнадцать месяцев в колонии для несовершеннолетних – максимально допустимый срок – и был освобожден. (Прим. авт.)

11

Говоря об этом позже, Шоукросс-старший, казалось, почти гордился этим отчуждением. Он сказал следователю полиции штата Нью-Йорк, что редко общался со своим сыном-заключенным. «Моя жена часто писала ему, – сказал Шоукросс и затем решительно добавил: – но я никогда этого не делал». (Прим. авт.)

12

Этот футбольный клуб был прославлен в известной книге «Записки фаната», которую написал уроженец севера штата Нью-Йорк Фредерик Эксли. Его почти каждый вечер можно было встретить в баре кафе «Нью Пэррот» на холме по Вашингтон-стрит. (Прим. авт.)

13

Скорее всего, правильно «Хартли», в честь сэра Хартли Шоукросса. (Прим. авт.)

14

Бывшая пятнадцатилетняя невеста, урожденная Мюриэл Блейк, которая продолжала жить на Шоукросс-Корнерс со своим мужем Фредом, дедушкой Арти. (Прим. авт.)

15

Годы спустя миссис Шоукросс отрицала, что ее когда-либо вызывали на собеседования или консультировали по поводу плохого поведения ее сына. «В те годы в школах даже не было психотерапевтов, – настаивала она. – Мне незачем было ходить в школу. Мой сын никогда не вел себя плохо. Он всегда был хорошим мальчиком». (Прим. авт.)

16

Воспаление головного мозга. (Прим. авт.)

17

Он шел напрямик, выйдя из леса за заправочной станцией Уильяма Меррока после убийства Джека Блейка. (Прим. авт.)

18

«Пурпурное сердце» – военная медаль США, вручаемая всем американским военнослужащим, погибшим или получившим ранения в результате действий противника. (Здесь и далее прим. ред.)

19

Вероятно, подразумевалось «выдворен». (Прим. авт.)

20

Это было обвинение, которое Роуз решительно отвергла и для которого не было никаких оснований. (Прим. авт.).

21

«Бритье-стрижка» (англ. shave-and-a-haircut) – музыкальная фраза из семи нот. Этими словами в XIX веке брадобреи извещали о начале работы и привлекали клиентов. Используется как дружеское предупреждение, оклик для привлечения внимания и выражения симпатии.

22

Лорел и Харди – Стэн Лорел и Оливер Харди – британо-американские киноактеры, комики, одна из наиболее популярных комедийных пар в истории кино. Стэн был худым, а Оливер – полным.

23

Фактически надзор за условно-досрочно освобожденным должен был продолжаться до 2 сентября 1997 года. (Прим. авт.)

24

А позже он потерял работу после того, как ему было предъявлено федеральное обвинение в краже около двухсот тысяч долларов из фондов министерства. (В конечном счете он был осужден.) Какая-либо причастность его протеже и друга Терренса Рикарда доказана не была, но положение того стало неустойчивым, и он досрочно ушел на пенсию. (Прим. авт.)

25

Стихотворение из романа Р. Хайнлайна «Чужак в чужой стране».

26

«Волшебный автомобиль Чих-Чих-Бум-Бум» (англ. Chitty-Chitty-Bang-Bang: The Magical Car) – единственная детская книга, написанная английским писателем Яном Флемингом, сказочная повесть о волшебном гоночном автомобиле.

27

Позже выяснилось, что у его матери не было сестры Тины. После этого Шоукросс заявил, что думал о двоюродной сестре или другой родственнице. (Прим. авт.)

28

Защита Твинки (англ. Twinkie Defense) – насмешливый ярлык, обозначающий невероятную юридическую защиту.

29

Доброжелательный следователь не стал настаивать на том, почему Шоукросс не делал таких заявлений ранее, и его не попросили объяснить десятки очевидных противоречий, включая тот факт, что семья Шоукроссов пользовалась уборной во время предполагаемого инцидента с туалетным ершиком. (Прим. авт.)

30

Змеиное масло (англ. snake oil) – термин, используемый для описания вводящего в заблуждение маркетинга, мошенничества в сфере здравоохранения или жульничества.

Content

Джек Олсен
Убийца с реки Дженеси. История маньяка Артура Шоукросса

Предисловие

Часть первая Убийство на севере штата Нью-Йорк

Часть вторая Брак с Линдой Рут Нири

Часть третья «Не убивал я никакую девочку»

Часть четвертая Правосудие

Часть пятая Тяжелый труд

Часть шестая Ребенок-убийца

Часть седьмая Одиссея

Часть восьмая Убийство в Рочестере

Часть девятая Подсчет жертв

Часть десятая Охота

Часть одиннадцатая Кольцо сжимается

Часть двенадцатая Рандеву

Часть тринадцатая Детали головоломки

Часть четырнадцатая Диагноз Крауса

Эпилог

Примечания