Эдит Уортон

Эпоха невинности. Итан Фром

В оформлении суперобложки использованы фрагменты работ художников Альберта Бека Венцелла и Фредерика Чайльда Гассама

© Осенева Е., перевод на русский язык, 2023

© Комарова И., перевод на русский язык, 2023

© Сумм Л., предисловие, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Унесенные веком

Первую повесть пятнадцатилетней Эдит мать дочитала до реплики: «Если б меня предупредили о вашем визите, я бы распорядилась убрать в гостиной» – и отложила, заметив: «Глупости! Гостиные всегда хорошо убраны».

В семье Джоунсов, потомков первых английских и голландских колонистов, строго соблюдались приличия.

Хорошие манеры предполагали прежде всего запрет «вульгарных» тем: секса, финансов (о деньгах миссис Джоунс рекомендовала дочери думать как можно реже) и даже искусства как слишком вольного проявления индивидуальности, особенно нежелательного в девушке на выданье. Изящные стихи более-менее были терпимы, и родители опубликовали за свой счет маленький поэтический сборник Эдит, но о прозе она забыла на долгие двадцать лет. Девушка последовала обычным для своего круга путем, вступив в спланированный брак с добрым малым и хорошим спортсменом Тедом Уортоном. Замужество оказалось классически несчастливым.

О муке человека, попавшего в ловушку «не своего» брака, Эдит напишет неоднократно. Известнейшие ее романы – и «Эпоха невинности», и «Итан Фромм», и «Дом веселья» – не столько о несчастной любви, сколько о неудачном браке. Замечательно, что героями и страдальцами в этих романах выступают мужчины. Свою дилемму Эдит делегирует другому полу отчасти, наверное, из цензурных соображений: женщина, бьющаяся в тенетах добропорядочного, но почему-либо не удовлетворяющего ее брака, чересчур «вульгарна». И убедительнее становится выморочность тех условий жизни, в которых не только слабый и зависимый партнер, но и воплощение независимости – джентльмен со средствами – скован по рукам и ногам обычаем и приличиями.

Но это соображение для художественного произведения внешнее. Глубже – окрепшее в Эдит с годами «мужское» начало, дружба и профессиональное равенство с писателями и людьми искусства, среди которых подавляющее большинство составляли мужчины: наставник Генри Джеймс, ближайший друг и советник – Уолтер Берри, архитектор и соавтор первой книги Огден Кодмен.

И наконец – не зависть к мужской свободе, но свойственное творческому человеку желание сделаться «другим», увидеть мир чужими глазами, посмотреть на себя самого со стороны. И на редкость чуткое понимание того, что и «другой» столь же ограничен и несчастен. Уортон удивительно трезва и неутопична, это – одна из драгоценных черт ее таланта. Никакая судьба, никакая эпоха или страна не превращаются под ее пером в идеал.

В Америке второй половины XIX века проблема «другого» стояла особенно остро. Как раз в пору детства Эдит состоялось окончательное открытие Европы, и с тех пор на протяжении двух поколений писательские, а в значительной степени и читательские судьбы решались в зависимости от самоопределения по отношению к Старому Свету.

Одни утверждали безусловное преимущество нового образа жизни, нового Адама, требующего своей литературы. Так из Нового Света с прищуром смотрит на Старый Марк Твен. Другие столь же решительно предпочитали устоявшуюся европейскую культуру. Безусловным вождем этой группы стал «английский классик» Эдит – Генри Джеймс. Значительная часть американских писателей оставалась американцами поневоле, поскольку не имела средств для эмиграции. «О, если бы я мог эмигрировать!» – восклицает второстепенный персонаж романа, не находящий в Нью-Йорке применения своим талантам.

Выбор Эдит был существенно сложнее. Одна из тем романа «Эпоха невинности» – разрыв между миром состоятельных светских людей и миром творцов культуры. Главный герой, Ньюленд, искренне сожалеет об отсутствии картин в домах, забитых репликами античных статуэток, о неумении читать и нелюбви к книгам. Ни музеев, ни литературных салонов, ни интеллектуальных бесед в клубе. Основной вид искусства, признаваемый его окружением, – опера («Шведские певцы по-итальянски передают сюжет немецкого поэта для англоязычных слушателей»). И он задается вопросом: кто мог бы соединить собой эти два мира, которые так легко и естественно соединены в Европе? Такой человек должен был бы по праву принадлежать к свету, но не подчиняться его законам или же иметь достаточную «харизму» и средства, чтобы навязать обществу новый вкус. «Беззаконной кометой» могла бы стать старуха Минготт, но та отродясь не интересовалась культурой. Или же законодателем утонченной моды мог бы стать Бофорт, у которого в доме как раз имелись картины, – но изумрудные ожерелья привлекали Бофорта гораздо сильнее. Мелькает в романе и третий вариант – светский человек, ушедший в науку и сохранивший лишь слабые связи с прежним окружением.

Связь между своим родным нью-йоркским обществом и миром культуры, в который Эдит Уортон стремится, она понимает как связь между Америкой и Европой. Создавая европейские книги об американцах, предъявляя американцам европейское зеркало, она исполняла свое жизненное предназначение. В пору зрелого профессионализма это стало призванием и счастьем, но в молодости еще не осознанное стремление скрепить собой два мира грозило душевным заболеванием.

В отличие от многих соотечественников, с Европой Эдит связывала детская память: спасаясь от финансовых последствий гражданской войны и связанных с ней «неприятных ощущений» (а хорошее общество, как явствует из романа, пуще чумы избегало всего неприятного, некрасивого, нарушающего его наивность), родители увезли маленькую Эдит в Европу и вернулись домой, лишь когда ей исполнилось десять.

Эту деталь нужно учитывать. В год, когда разворачивается действие «Эпохи невинности», Эдит исполнилось тринадцать лет. В ее памяти еще свежи европейские впечатления, выставки, концерты, достаточно пестрый и интересный круг знакомств – ко всему этому напрямую или через родителей девочка была подключена. За границей самые строгие условности смещаются, и Эдит могла общаться и воспринимать мир с существенным возрастным опережением. Возвращение на родину положило всему этому конец. Восторжествовали соображения приличия, и десятилетняя Эдит утратила разом и свободу, и ощущение своей взрослости.

В отрочестве и в первые годы брака ей и впрямь могло казаться, что она – певчая птица, запертая в золотой клетке, а родина духа, источник человеческой и творческой свободы – Европа. В начале 1890-х годов, когда угроза нервного срыва подступила вплотную, Уортоны начали по многу месяцев проводить во Франции и Италии. Но чтобы вылечиться, Эдит нужно было написать книгу, а это случилось только в 1897 году.

Когда пятнадцатилетняя Эдит писала свою повесть, она еще не была знакома с нью-йоркскими гостиными – ну а в европейских всякое бывает. И чтобы вернуться к романам, ей нужно было не просто усвоить материнский урок – сдать экзамен. Таков был ее уровень требований к себе. Первая профессиональная, опубликованная книга Эдит – не роман. В соавторстве с Огденом Кодменом она написала книгу о дизайне и интерьерах американских домов.

К этому времени Эдит отлично разбиралась в «хорошо убранных гостиных» и настойчиво рекомендовала сменить викторианский стиль с крупной мебелью, загромождающим помещение «антиквариатом», «ламбрекенами, гобеленами и прочим, чему и названия-то не подберешь», простой и строгой классикой.

В «Эпохе невинности» пристрастие автора к интерьерам – едва ли не одна из сюжетных пружин. Люди здесь могут быть одного покроя, они склонны к статике, зато их костюмы достаточно разнообразны и обсуждаются неоднократно, а уж внешний и внутренний вид дома, солидный адрес, соответствие традиции или моде – вот в чем проступают индивидуальные характеристики. Взять хотя бы эпатажное жилище старухи Минготт – за пределами модного квартала, с французским расположением апартаментов; суперсовременную и режущую глаз окраску особняка, купленного для молодоженов тестем Ньюленда, или наличие бальной залы у Бофорта, искупающей в глазах света наличие второй семьи. И здесь даже в крупных масштабах заметно движение. Бофортовская зала, как и окраска дома Ньюленда и Мэй, – новинки.

А детали! Интерьерные мелочи как раз и отражают вкус владельца. Мечты Ньюленда о библиотечных шкафах без стекол – очередное проявление тонкого вкуса, в ущерб практичности, как полагает старшее поколение; потрясшее Нью-Йорк умение Эллен «разбрасывать» цветы, не собирая их крупными букетами. Простодушное общество многое простило графине Оленской за это элегантное нововведение.

И с такой же благодарностью общество откликнулось на предложение Эдит Уортон наставить его в хорошем вкусе, привести в соответствие с современными требованиями, сориентировать на европейскую моду, с учетом и собственных особенностей.

Однако на этом счеты Эдит с «хорошим обществом» отнюдь не сведены, и она ищет возможности описать нью-йоркский свет, не впадая в этнографизм (в «Эпохе невинности» Ньюленд постоянно сравнивает принятые правила поведения с ритуалами туземцев). И находит довольно жестокое решение: «Это легкомысленное общество обретает драматический смысл лишь через то, что его фривольность уничтожает… такова должна быть моя героиня, Лили Барт… женщина из общества, но без денег».

Роман «Дом веселья» вышел в 1905 году. Эта книга обнаружила два сильнейших качества писательницы Эдит Уортон – наблюдательность и великолепный, выразительный язык, ироничный без шутовства, проникновенный без сентиментальности. В XX век она вступала профессиональной, международно признанной писательницей.

В 1911 году Эдит Уортон даже не разоблачает, а раздевает нью-йоркское общество в еще одном романе, на этот раз откровенно сатирическом – «Обычай страны». Здесь замкнутая племенная система показана не с точки зрения жертвы, а с точки зрения плута – вернее, плутовки, многобрачной карьеристки, которая хитроумно использует «обычай» в своих целях.

Но со всей полнотой гений Эдит Уортон, как многих англоязычных авторов, раскрывается не в романах, среди которых были и менее удачные, а в рассказах. В романах она до конца жизни будет прислушиваться ко внутреннему цензору, в угоду публике рельефнее выписывать сентиментальную линию, избегать чересчур острых тем. Зато ее рассказы не только емки, остроумны, неожиданны, полны афоризмов, превосходящих знаменитые «шутихи» Уайльда, – эти рассказы порой так откровенны, так горьки и циничны, что даже в пору ее славы журналы иной раз отказывались их публиковать.

Эдит любила и уважала «чтиво», поскольку любила и уважала своих читателей. Она создала немало шедевров на неувядающую тему привидений. Но сразу же, с первых публикаций, появились рассказы о творчестве, о лжи и искренности пишущего человека, о неизбежных жизненных разочарованиях, об отчуждении между близкими.

Может быть, с этих рассказов, а не с романа, пусть отмеченного премиями и экранизированного, следовало бы начать наше знакомство.

Одним из первых Эдит Уортон опубликовала рассказ «Оселок» – печальное и мужественное пророчество самой себе. Умерла прославленная писательница. Ее возлюбленный, обычный, порядочный, ничем не замечательный человек, при жизни быстро перестал отвечать ей взаимностью («никакой гений не искупит неумение укладывать волосы»), а после ее смерти не устоял перед искушением и продал ее письма, чтобы заработать денег на брак с любимой девушкой. Рассказ очень сложный: в отличие от романов, здесь герои проходят через множество душевных перипетий, их чувства далеко не сводятся к любви или алчности, гораздо существеннее стыд, сочувствие, уважение к себе или его утрата, жалость и верность. Эдит Уортон сумела в итоге провести своих героев через мучительные испытания – к очищению. Но как не увидеть в покойной писательнице, так щедро одаренной умением любить и посмертной славой, так скупо наделенной прижизненным счастьем, – автора, саму Эдит Уортон?

Реальный роман в ее жизни состоялся позже (в 1907–1908 годах), и хотя объектом был человек незаурядный – журналист Морис Фуллертон, – трудно отделаться от впечатления, что ведущей в этих отношениях была Эдит. На пятом десятке она обрела наконец присущую ее родине мощную энергию и жажду жизни. Она стала настоящей американской писательницей-эмигранткой, прочно обосновалась во Франции – сперва в аристократическом Сен-Жермене, потом в пригороде. По собственным правилам разбила сад. С 1902 года ежегодно издавала по книге – романы, сборники рассказов, а также архитектурные и ландшафтные очерки. Обзавелась машиной и объездила всю Францию и Италию, выпустила два тома видов Италии, описание французских пейзажей. Добиралась до Туниса. Жила.

В 1913 году Эдит Уортон наконец развелась с мужем. В 1914-м началась Первая мировая война, и эпоха невинности оказалась в безвозвратном прошлом.

Эдит Уортон принимала деятельное участие в обороне Франции. Трудилась в благотворительных организациях, организовала приюты для беженцев, открыла им свой дом, помогала Франции профессионально. Она вновь объездила страну, не раз побывала на фронте и написала книгу «Сражающаяся Франция», оказавшую влияние на решение США вступить в войну. Когда американские войска высадились на европейский берег, офицеров снабдили еще одной книгой Уортон – руководством по французским манерам и обычаям. После победы Эдит Уортон была награждена орденом Почетного легиона.

Художественная литература, написанная ею за войну, была не слишком удачна – патриотичные военные повести. В 1921 году Эдит публикует очередной «американский роман» – «Эпоху невинности». Решение вернуться к теме нью-йоркского общества, да еще на полвека назад, могло показаться невыигрышным. Уолтер Берри, прочитав книгу, заметил: «Это прекрасно, однако никому, кроме нас с вами, не интересно. Наш мир давно ушел в прошлое».

За роман Эдит Уортон получила Пулитцеровскую премию, а вскоре и степень доктора Йельского университета. Отошедший в прошлое мир оказался притягательнее современности. Он был ограничен, тот мир, быть может, и нежизнеспособен, но то был мир порядочных людей. Даже самые мучительные и откровенные рассказы Эдит Уортон не могли бы состояться иначе, как в мире порядочных людей. В наступавшем сугубо материалистическом, расчеловечивающем веке душевные терзания ее персонажей едва ли понятны.

В некотором смысле «Эпоха невинности» – роман, задуманный той самой десятилетней девочкой. Она изображает нью-йоркское общество более однородным и оцепеневшим, чем в действительности, хотя в самом романе, вопреки повторяющимся заклинаниям о неподвижности нью-йоркского бомонда, то и дело всплывают персонажи и эпизоды, противоречащие этой теории. И в конечном счете единственным консерватором оказывается Ньюленд.

Даже его невеста, невиннейшая Мэй, допускает возможность развода и разрыва помолвки во имя соединения любящих сердец. Неподвижно, нерушимо в своих устоях это общество исключительно с точки зрения самого Ньюленда. Начитанный, побывавший в Европе, прогрессивно мыслящий молодой человек не видит альтернативы там, где ее вполне разглядят «типичные представители» света. По сути дела, Ньюленд – подросток. Подростки очень консервативны: им кажется, что мир всегда был таким, каким они его застали, и всегда будет. Их бунт индивидуален, им не хватает мудрости присмотреться к переменам в других.

Ньюленд – «альтер эго» подростка Эдит, взиравшей на взрослый мир с отроческой дерзостью и самонадеянностью и осекшейся на первом же замечании: «Гостиные всегда хорошо убраны».

Можно прочесть «Эпоху невинности» как обличение нравов недавнего прошлого. Или как детски наивную и подростково беспощадную повесть о мире взрослых. Или как ностальгическую реконструкцию, которую увидел в романе Уолтер Берри. Или вовсе отнести «Эпоху невинности» к женским любовным романам. Ведь превратились «Унесенные ветром» из исторического исследования в поджанр любовного чтива («Скарлетт»), и кино здесь сыграло свою роль, как и в судьбе «Эпохи невинности» – экранизация (вернее – римейк фильма 1934 года) Мартина Скорсезе.

Эту книгу можно прочесть несколько раз – и по-разному. В любом случае это прекрасная проза.

После «Эпохи невинности» Эдит Уортон написала еще несколько романов – хороших, хотя и не столь популярных, много рассказов и очерков. Она продолжала профессионально работать, выпуская по книге в год. В 1934-м опубликовала воспоминания, в которых главным образом рассказывала о людях, с которыми ее сводила судьба. Продолжала путешествовать, и к ней приезжали многие: европейские и американские писатели – получить благословение; соотечественники, для которых посетить Эдит Уортон стало частью культурной программы «большого тура по Европе»; первые биографы.

Она умерла после краткой болезни в 1937 году, немыслимо далеком от эпохи невинности.

В эпилоге «Эпохи невинности» речь заходит о новом поколении. Дети Ньюленда и Мэй живут в совершенно ином мире, и родителям не дано понять их. Но это такие же честные, такие же добрые люди, более того – сын Ньюленда старается понять отца и быть ему другом. Ему кажется, что отец принес свою великую любовь в жертву обстоятельствам и устаревшим понятиям и новое поколение так бы не поступило, но молодой человек помнит и слова матери: «Вы всегда можете положиться на отца, потому что ради нас он пожертвовал самым дорогим».

Катастрофы XX века начались с разрыва поколений. С невозможности положиться на отца.

И теперь мы понимаем, что Эдит Уортон – из тех, кто скрепил позвонки двух столетий, христианское наследие XIX века и посттравматический XX век.

Л. СУММ

Эпоха невинности

Книга первая

Глава 1

Январским вечером начала семидесятых Кристина Нильссон [1] пела в нью-йоркской Академии музыки в опере «Фауст».

Хоть уже шли толки о возведении бог знает где, за Сороковыми улицами, нового здания Оперы, призванного затмить роскошью и дороговизной великие оперные театры европейских столиц, нью-йоркский бомонд по-прежнему с удовольствием коротал вечера зимнего сезона среди потертого ало-золотого убранства лож доброй и такой приветливой Академии. Люди консервативные ценили ее зал за малые размеры и неудобство, что оберегало его от нашествия «новых людей», чьи фигуры, все более заметные в жизни города, теперь не только привлекали, но и вызывали у ньюйоркцев своего рода оторопь; людей чувствительных и сентиментальных привязывали к залу воспоминания, его богатая история и отличная акустика – качества, обычно так трудно достижимые в музыкальных театрах.

Это было первым выступлением мадам Нильссон в зимнем сезоне, и те, кого ежедневная пресса привыкла именовать «весь цвет Нью-Йорка», собрались послушать ее, преодолев скользкие заснеженные мили пути в собственных экипажах – небольших одноконных либо вместительных семейных ландо, а кто и не столь помпезным, зато удобным образом «на «Браун-купе», в Брауновых наемных платных экипажах. Впрочем, приехать в Оперу «на Браун-купе» едва ли почиталось менее достойным, нежели прибыть туда в личном кабриолете, а уж уехать «на Браун-купе» давало прибегшему к такому способу передвижения (эдакой шутливой игре в демократизм) неоспоримое преимущество мгновенно влезть в первое же из стоявших в ряд общедоступных транспортных средств, не дожидаясь возле подъезда Академии явления там раскрасневшейся от холода и выпитого джина физиономии кучера. Безошибочная интуиция платных возчиков подсказала им догадку о том, что потребность американцев поскорее покинуть место увеселения превышает даже потребность на это увеселение попасть.

Ньюленд Арчер открыл дверь в глубине клубной ложи как раз в тот момент, когда поднявшийся занавес открывал глазам зрителей декорацию сцены в саду. Причины не приехать в театр пораньше у молодого человека, казалось бы, вовсе не было: отобедал он ровно в семь в обществе только матери и сестры, после чего помедлил еще, сидя с сигарой среди полированных книжных шкафов из черного орехового дерева и затейливых, увенчанных резным узором кресел в «готической библиотеке», единственной комнате, где миссис Арчер разрешала курить. Однако ведь Нью-Йорк – это прежде всего и в первую очередь крупный центр культуры, а хорошо известно, что в крупных центрах культуры приезжать в Оперу вовремя «не принято». Нью-Йорку Ньюленда Арчера умение разбираться в том, что «принято» и что «не принято», представлялось крайне важным, владение подобным знанием играло роль некоего тотемного божества из тех, кои тысячи лет назад тяготели над нашими предками, верша их судьбы, правя ими и повергая души в трепет и благоговение.

Вторая причина неспешности действий Ньюленда коренилась в особенностях его характера. Он медлил, куря сигару, потому что, строго говоря, был дилетантом, а предвкушать удовольствие ему нередко доставляло радость более острую, нежели это удовольствие получать. Особенно это касалось удовольствий самого тонкого и изысканного свойства, какими и изобиловала жизнь Ньюленда. На этот раз удовольствие, которое он ожидал, виделось ему и вовсе несравненным, поэтому… словом, даже если б Ньюленд согласовывал время своего прибытия в Оперу с импресарио примадонны, он не мог бы войти в ложу более своевременно, чем в тот момент, когда мадам Нильссон пела: «Любит… не любит… ОН МЕНЯ ЛЮБИТ!», разбрасывая вокруг себя лепестки маргариток, которые падали на сцену, сопровождаемые звуками, чистыми, как роса.

Пела она, разумеется, не «меня любит», а «m’ama», так как согласно непререкаемому и неизменно действующему в музыкальном мире закону слова французских опер на немецкий сюжет для удобства англоязычной публики должны воспроизводиться шведскими певицами исключительно по-итальянски. Однако Ньюленду это казалось вполне естественным: еще одна условность, как и прочие условности, формирующие его быт, например, необходимость причесываться и делать пробор на голове, действуя двумя серебряными щетками с монограммой, выполненной в синей эмали, или же невозможность появиться в обществе без цветка (преимущественно гардении) в петлице. «M’ama… non m’ama», – пела примадонна. С последним победным возгласом подтвержденной любви она, прижав к губам растерзанную маргаритку, устремила взор широко открытых глаз к лицу многомудрого Фауста – Капуля [2], коротконогого и нарумяненного, обряженного в тесноватый дублет красного бархата и в берете с пером на голове, коварно, но тщетно пытавшегося выглядеть столь же чистым и искренним, как его бесхитростная жертва.

Прислонившись к задней стенке ложи, Ньюленд Арчер оторвал взгляд от сцены и оглядел ложи напротив. Непосредственно перед ним находилась ложа престарелой миссис Мэнсон Мингот, чья чудовищная тучность давно уже препятствовала ее выездам в Оперу, но чьи молодые родственники неукоснительно присутствовали на всех модных сборищах в качестве ее представителей. На этот раз первый ряд кресел там занимали ее невестка миссис Ловел Мингот и дочь, миссис Уэлланд, а чуть дальше, позади этих затянутых в парчу матрон, сидела юная девушка в белом, чьи глаза выражали восторг и полную поглощенность действием. Когда «M’ama» мадам Нильссон взвилось над притихшим залом (к сцене гадания на маргаритке разговоры в ложах всегда замолкали), щеки девушки вспыхнули жаркой волной, залившей их розовым до самого лба и корней белокурых кос и спустившейся к молодым округлостям груди под скромным вырезом, окаймленным тюлевой складкой с цветком гардении. Девушка опустила глаза к объемистому пучку ландышей у нее на коленях, и Ньюленд заметил, как руки ее в белых перчатках кончиками пальцев нежно поглаживают цветы. Со вздохом удовлетворенного тщеславия он перевел взгляд на сцену.

На декорации не поскупились, и красоту их признавали даже те, кто, как и он, видели оперные спектакли в Париже и Вене. Авансцену до самой рампы покрывала изумрудно-зеленая материя. Средний план составляли симметричные, ограниченные дужками крокетных воротцев шерстистые холмики, изображавшие мох, а над ними высились кусты размером с апельсиновые деревья, но усеянные крупными цветками роз – алых и розовых. Из мха выглядывали огромные, больше роз, анютины глазки; они были похожи на цветастые перочистки, из тех, что дарят священникам их усердные прихожанки, а на розовых кустах там и сям мелькали маргаритки, по-видимому, привитые к розам – как дальнее предвестье чудесных достижений мистера Лютера Бербанка [3].

В центре этого волшебного сада мадам Нильссон в белом платье из тонкой шерсти и бледно-голубого атласа, со свисающим с голубого ее пояска ридикюлем и двумя длинными желтого цвета косами, симметрично расположенными по обе стороны муслиновой вставки, потупившись, внимала пылким признаниям мсье Капуля, изображая наивное непонимание истинных его намерений, совершенно очевидных и проявляемых как словесно, так и жестами, когда он недвусмысленно указывал на подслеповатое полуподвальное окошко чистенького кирпичного коттеджа, маячившего в правой кулисе.

«Милая! – мысленно воскликнул Ньюленд Арчер, вновь обратив взор на девушку с ландышами. – Она даже понятия не имеет, в чем там дело!» – Он глядел на сосредоточенное личико взглядом восхищенного собственника, в котором гордость своей мужской победой мешалась с нежным преклонением перед безмерной чистотой этого доверившегося ему создания. «Мы будем читать «Фауста» вместе… на итальянских озерах…» – думал он, мечтательно соединяя антураж уже предполагаемого им медового месяца с шедеврами литературной классики, который он, как мужчина, почтет за долг и честь преподать своей суженой. Еще несколько часов не прошло, как Мэй Уэлланд дала ему повод убедиться в том, что он ей «небезразличен» (кодовое обозначение, заменившее нью-йоркским девицам признание в любви), а его воображение уже неслось вскачь и, перепрыгивая стадии обручального кольца, поцелуя, сопровождающего клятву верности и марша из «Лоэнгрина», рисовало его и Мэй вместе на фоне каких-нибудь чарующих европейских пейзажей.

Меньше всего ему хотелось, чтобы в будущем новоявленная миссис Ньюленд выглядела наивной дурочкой. Он намеревался развить в ней (благодаря его таланту просветителя) социальное чутье и быстроту ума, позволяющие не ударить в грязь лицом, в сравнении даже с самыми известными из дам так называемого «молодого круга», иными словами, вращаясь в обществе, где обычай требует от женщин принимать дань мужского внимания, в то же время кокетливо его отвергая. Попытавшись проникнуть в самую глубь собственного тщеславия (что изредка ему почти удавалось), он вынужден был бы признать, что хотел бы видеть жену такой же светски-искушенной и жаждущей нравиться, как та замужняя дама, чьи прелести пленяли его на протяжении двух довольно сумбурных лет; впрочем, даже намека на некую моральную зыбкость, всегда грозившую нарушить размеренность существования его незадачливого кумира и однажды чуть было не спутавшую собственные его планы и замыслы на зимний период, для своей жены он исключал.

Думать над тем, каким образом создать, а после сохранять и поддерживать в нашем жестоком мире столь чудесное единство льда и пламени, он не удосуживался. Он довольствовался самой идеей, не анализируя ее, поскольку знал, что идею эту разделяют с ним сонмища безукоризненно причесанных джентльменов в белых жилетах и с бутоньерками в петлице. Тех, кто один за другим появлялись сейчас в клубной ложе, дружески приветствовали его и, направляя бинокли на собравшихся в театре дам, рожденных в лоне общества и им воспитанных, критически их оглядывали. Что касается проблем интеллектуальных или же всего, связанного с искусством, тут Ньюленд Арчер чувствовал свое превосходство над этими избранными представителями исконной нью-йоркской знати: он и читал, надо думать, побольше, и размышлял побольше, а уж повидал в мире и подавно больше, чем каждый второй из них. Взятые по отдельности, они явно уступали ему, но все вместе и были тем, что называлось «весь Нью-Йорк», и мужская солидарность заставляла его принимать их взгляды и моральные оценки. Он нюхом чувствовал, что поступать иначе, отстаивая свою самостоятельность, хлопотно, да и не совсем «в стиле».

«Вот так сюрприз!» – воскликнул Лоренс Лефертс, внезапно отводя бинокль от сцены. В Нью-Йорке Лефертс считался первейшим экспертом и докой по части стиля и приличий. Похоже, он посвятил этой хитрой и увлекательной области знания больше времени, нежели прочие. Но знания такого глубокого и всестороннего, такого свободного владения материалом исследования, какое демонстрировал он, одной лишь преданностью этой науке и прилежанием не добиться. Стоило только скользнуть взглядом по этой сухощавой, элегантной фигуре, увидеть ее всю – начиная с высокого, открытого, с залысинами, лба, красивого извива превосходных светлых усов и кончая длиннейшими ногами с лаковыми штиблетами, их завершающими, и всякому становилось ясно, что человеку, умеющему носить столь красивое платье так небрежно, а свой высокий рост с таким изяществом, чувство стиля и знание приличий даны от рождения. Как сказал однажды про Лефертса один из его почитателей: «Если уж кому доподлинно известно, в каких случаях черный галстук к смокингу носят, а в каких не носят, так только Ларри Лефертсу». И в битве бальных туфель против лакированных «оксфордов» суд Лефертса был непререкаем.

«Господи боже…» – произнес он, после чего молча передал свой бинокль старому Силлертону Джексону.

Ньюленд Арчер, проследив, куда устремлен взгляд Лефертса, с удивлением убедился, что чувства джентльмена всколыхнула вошедшая в ложу престарелой миссис Мингот новая персона. То была молодая, ростом чуть ниже Мэй Уэлланд, стройная женщина. Тугие завитки ее темно-русых волос прикрывали виски и были стянуты узкой полоской бриллиантовой диадемы – прическа, намекавшая на стиль а-ля Жозефина [4], то есть стиль ампир, что подтверждалось и покроем платья из синего бархата – эффектно перехваченное под самой грудью поясом, оно было украшено еще и крупной, старого фасона пряжкой на этом поясе. Дама, столь необычно одетая, казалось, совершенно не чувствуя обращенного на нее внимания, на секунду замешкалась, стоя посреди ложи и обсуждая с миссис Уэлланд возможность занять место впереди – в правом углу ложи, затем, улыбнувшись, отступила несколько вглубь и села так, чтобы не потревожить золовку миссис Уэлланд, миссис Ловел Мингот, сидевшую в углу противоположном.

Мистер Силлертон Джексон вернул бинокль Лоренсу Лефертсу, и взоры всех членов клуба инстинктивно обратились к старому джентльмену. Все замерли, ожидая его суждения, ибо мистер Джексон был таким же авторитетом по части родственных связей, коим являлся мистер Лефертс по части стиля и приличий. Мистеру Джексону были ведомы все хитросплетения нью-йоркских кланов и семейств; он мог не только пролить свет на такие важнейшие вопросы, как родство Минготов (через Торли) с южнокаролинскими Далласами или что связывает старшую ветвь филадельфийских Торли с Чиверсами из Олбани (которых ни в коем случае нельзя путать с Мэнсон-Чиверсами, что обитают на Юниверсити-плейс), но мог и перечислить бытующие в каждом семействе характерные свойства, как то: баснословная скупость младших Лефертсов (тех, что с Лонг-Айленда) или же губительная склонность Рашвортов заключать глупейшие браки, или безумие, поражающее каждое второе поколение олбанских Чиверсов, из-за чего их нью-йоркские кузины отказывались вступать в брак с представителями этого семейства – закономерность, не знавшая исключений, не считая всем известного случая с бедняжкой Медорой Мэнсон, печальная участь которой… впрочем, по матери она была из Рашвортов.

Вдобавок к этой непролазной чащобе родословных древ голова мистера Силлертона Джексона между впадин узких висков и под мягкой кровлей серебряной его шевелюры хранила реестр самых важных скандалов и тайн, все последние пятьдесят лет тихо тлевших или бурливших под внешне невозмутимой поверхностью нью-йоркского света. Так далеко простиралась его осведомленность и такой цепкой оставалась память, что он считался единственным, кто мог бы раскрыть всю подноготную банкира Джулиуса Бофорта или поведать, что сталось с красавцем Бобом Спайсером, отцом престарелой миссис Мэнсон Мингот, так таинственно исчезнувшим (с порядочной суммой доверенных ему денег) менее чем через год после женитьбы, но ровно в тот день, когда восхитительной красоты испанская танцовщица, которой рукоплескали толпы в старом здании Оперы на Бэттери, отплыла на Кубу. Но все эти тайны, как и масса других, были накрепко заперты в душе мистера Джексона, ибо распространять что-либо, узнанное в частном порядке, не позволял ему не только долг чести, особо остро им осознаваемый, но и полное понимание того, что репутация человека сдержанного и благовоспитанного дает ему дополнительные возможности узнавать все, что его интересует.

Таким образом, клубная ложа замерла в напряженном ожидании, пока мистер Силлертон Джексон возвращал бинокль Лоренсу Лефертсу. Прошло еще мгновение. Старик помолчал, потом тусклые, с поволокой глаза под набрякшими, в старческих жилках веками оглядели внимающих ему завсегдатаев клубной ложи, и, задумчиво крутанув ус, старик изрек только одну фразу: «Вот уж не думал, что Минготы отважатся на такое!»

Глава 2

Этот краткий эпизод поверг Ньюленда Арчера в странное замешательство. Надо ж было случиться, чтобы безраздельное внимание мужской части всего Нью-Йорка привлекла именно эта ложа, ложа, где между матерью и теткой сидела его невеста! Кто эта дама в платье стиля ампир, он понял не сразу и первые минуты не мог взять в толк, почему ее присутствие в театре вызвало такое возбуждение у людей, видимо, посвященных в некую тайну. Но затем его вдруг осенило, туман рассеялся, и в тот же миг Арчера накрыла волна негодования. Поистине, кто бы мог подумать, что Минготы на такое отважатся!

Но отважились же, и это несомненно, поскольку приглушенные шепотки за его спиной не оставляли сомнения в том, что молодая дама в ложе – это кузина Мэй Уэлланд, та самая, которая в семействе упоминалась не иначе как «бедная Эллен Оленска». Арчеру было известно, что эта дама внезапно, за день-два до описываемых событий, прибыла из Европы. Знал он также от самой мисс Уэлланд (и поведала она ему это без малейших признаков неудовольствия), что ей предстоит встреча с кузиной, остановившейся у миссис Мингот.

Арчер всецело одобрял солидарность семьи – одним из свойств Минготов, особенно им ценимых, была решительная поддержка, которую они оказывали немногим заблудшим овцам их в целом безупречного семейного стада. В сердце юноши не было злобы, и, как человек широкий и великодушный, он был только рад, что его будущая жена не страдает ханжеством, почему и сможет беспрекословно (не афишируя это) проявлять доброту и участливость по отношению к незадачливой кузине, однако принимать графиню Оленска в семейном кругу совсем не то, что демонстрировать ее на публике, и не где-нибудь, а в Опере, да еще в ложе рядом с девушкой, помолвка которой с ним, Ньюлендом Арчером, должна быть объявлена буквально через несколько недель! Нет! Он может подписаться под словами Силлертона Джексона, он тоже не думал, что Минготы отважатся на такое!

Он знал, что вся доступная человеку мера дерзости (в пределах, установленных Пятой авеню) доступна и может быть использована престарелой миссис Мэнсон Мингот, матриархом рода. Он испытывал неизменное восхищение этой благородной и могущественной леди, которая, будучи от рождения всего лишь Кэтрин Спайсер со Стейтен-Айленда, дочерью человека, запятнавшего себя какой-то темной историей, и не имея поначалу ни денег, ни знакомств, чтобы заставить свет забыть об этом грустном обстоятельстве, сумела связать свою жизнь с главой богатейшего клана Минготов, выдать двух своих дочерей замуж за «иностранцев» (одну – за итальянского маркиза, другую – за банкира-англичанина) и увенчать ряд столь дерзких выходок строительством солидного дома из бледно-кремового камня (и это в то время, когда бурый песчаник почитался единственно возможным из строительных материалов, таким же обязательным, как фрак по вечерам), умудрившись воздвигнуть его в совершенно диком и девственном месте над Центральным парком.

Заграничные дочери престарелой миссис Мингот превратились в легенду. Повидаться с матерью они не приезжали, а та, как и многие волевые и быстрые умом люди, обладавшая основательностью и устойчивостью привычек, философически решила оставаться на родине. Но кремового цвета дом ее (по-видимому, спроектированный по образцу особняков парижской аристократии) служил наглядным доказательством ее нравственной стойкости и храбрости: она царила в нем, окруженная дореволюционной мебелью и безделушками из Тюильрийского дворца Луи-Наполеона (где она блистала в ее уже немолодые годы), царила с такой спокойной уверенностью, будто не было ничего необычного в том, что жила она за Тридцать четвертой стрит в доме не с подъемными, а с французскими окнами в пол.

Все (включая и Силлертона Джексона) были согласны в том, что престарелая Кэтрин никогда не обладала красотой – даром, который, по мнению Нью-Йорка, оправдывает всякий успех, искупая и ряд прегрешений. Люди недобрые утверждали, что, подобно своей венценосной тезке, она пробила себе путь к успеху в обществе исключительно силой воли и жестокосердием [5], а также своеобразным горделивым бесстыдством, в свою очередь искупаемым строгим достоинством и совершенной благопристойностью ее частной жизни.

Мистер Мэнсон Мингот скончался, когда жене его было всего лишь двадцать восемь лет. Средства свои он в значительной степени «заморозил» с прижимистостью, еще и усиленной той опаской, которую повсеместно вызывали Спайсеры. Но храбрая молодая вдова, бесстрашно ринувшись в атаку, стала гнуть свою линию: она втерлась в общество иностранцев и, вращаясь в нем, сумела внедрить туда и своих дочерей, найдя им мужей бог знает где, в кругах самых модных и самых развращенных; она приятельствовала с послами и герцогами, была накоротке с папистами, принимала у себя оперных певцов, являлась задушевной подругой мадам Тальони [6], и все это время репутация ее (о чем не преминул первым возвестить мистер Силлертон Джексон) нимало не страдала, всегда оставаясь незапятнанной, и имя миссис Мэнсон Мингот, в отличие от имени другой Екатерины, ее тезки и предшественницы (как не забывал добавить мистер Джексон), вызывало только уважение. Она давно уже «разморозила» средства мужа и, успешно пользуясь оставленным ей наследством, лет пятьдесят как проживала в полном довольстве и изобилии, но воспоминания о невзгодах ранних лет сделали ее излишне бережливой, и, хотя, покупая себе новый наряд или что-нибудь из мебели, она и старалась, чтобы вещь эта была наилучшего качества, заставить себя тратить деньги на столь преходящее удовольствие, как вкусная еда, она не могла. Поэтому, пусть и по иным причинам, но трапезы в ее доме бывали столь же скудны, как и в доме миссис Арчер, а подаваемые к столу вина ничем не могли эту скудость скрасить. Родственники ее считали, что бедность ее стола позорит род Минготов, чья фамилия всегда ассоциировалась с достатком; но, несмотря на разогретую еду и выдохшееся шампанское, гости валом валили к ней в дом, а на упреки ее сына Ловела (который, стараясь восстановить в этом смысле честь семьи, держал у себя лучшего в Нью-Йорке повара) она обычно отвечала со смехом: «Зачем иметь в одном семействе двух хороших поваров, если дочерей я замуж выдала, а соусы мне теперь противопоказаны?»

Размышляя обо всем этом, Ньюленд Арчер опять обратил взгляд в ложу напротив. Он увидел, что и миссис Уэлланд, и ее свойственница воспринимают сомкнутый полукруг критики и неодобрения с тем поистине минготским апломбом, который престарелая Кэтрин сумела воспитать в членах своего клана, и только одна Мэй Уэлланд, чьи щеки заливала краска (возможно, и оттого, что она чувствовала на себе его взгляд), должно быть, ощущает всю серьезность ситуации. Что же до виновницы всеобщего смятения, то она сидела в своем уголке в изящной позе, не отводя глаз от сцены и демонстрируя, когда наклонялась вперед, чуть больше плечей и груди, чем привык наблюдать Нью-Йорк, по крайней мере, у дам, имеющих причины и желание оставаться в тени.

Мало что на свете претило Ньюленду Арчеру сильнее, чем погрешности против Вкуса, этого далекого труднодоступного божества, для которого Стиль являлся всего лишь послом и представителем. Бледность и серьезность лица мадам Оленска нравились Ньюленду и казались ему вполне приличествующими ситуации, но то, как свободно, без каких-либо хитрых складок или рюшей, ниспадало с тонких плеч ее платье, у Ньюленда вызывало беспокойство и даже его шокировало. Возмущала сама мысль о том, что Мэй Уэлланд может подвергнуться влиянию женщины, столь бесчувственной к велениям Вкуса!

– А в чем, собственно, дело? – послышалось за его спиной. Говорил кто-то из молодых людей. (Во время сцен Мефистофеля и Марты в публике не стихал шум разговоров.) – Что такого особенного произошло?

– Ну… она его бросила. Это общеизвестно.

– Но он же, кажется, жуткая скотина, разве не так? – недоуменно продолжал все тот же молодой человек, прямодушный Торли, видимо, готовый первым ринуться на защиту дамы.

– Хуже не бывает. Я встречал его в Ницце, – веско заметил Лоренс Лефертс. – Бледная немочь, еле двигается, а все туда же – улыбается с эдакой ехидцей. Лицо, правда, красивое, только глаз за ресницами не видно. Похоже, он из тех мужчин, которые если не женщин, то фарфор коллекционируют и, кажется, готовы платить любую цену – как за одно, так и за другое.

Все посмеялись, а молодой рыцарь промямлил:

– Ну… в таком случае…

– В таком случае она и сбежала с его секретарем.

– О-о, ясно… – Лицо у рыцаря вытянулось.

– Но длилось все недолго. Я слыхал, что и нескольких месяцев не прошло, как она очутилась в Венеции одна-одинешенька. Говорят, Ловел Мингот специально отправился в Европу, чтобы вызволить ее оттуда. По его словам, она была ужасно несчастна. Все бы ничего, но выставлять ее напоказ перед публикой в Опере – это уж слишком.

– Может быть, – рискнул парировать молодой Торли, – несчастную женщину им просто не хотелось оставлять дома одну…

Слова его были встречены смехом, лишенным и тени уважения к собеседнику, и юноша, густо покраснев, попытался представить дело так, будто он лишь намекнул на возможность того, что в кругах просвещенных зовется «double entendre» [7], так сказать, возможность двойной трактовки ситуации.

– Но привозить сюда и мисс Уэлланд – поступок, так или иначе, странный, – негромко сказал кто-то, искоса взглянув на Арчера.

– О, это часть заранее спланированной акции! – Лефертс хохотнул: – Значит, бабушка так распорядилась. Когда старушка что-то затевает, она продумывает все до мельчайших деталей.

Намечался антракт, ложа зашевелилась, и Ньюленд Арчер внезапно ощутил настойчивую потребность в решительном действии: ему захотелось первым из мужчин появиться в ложе миссис Мингот, чтобы замерший в ожидании мир узнал о его помолвке с Мэй Уэлланд, захотелось разделить с ней все тяготы, которыми грозило осложнить ее жизнь экстравагантное поведение кузины. Обуявший Арчера порыв был так силен, что превозмог все его сомнения и колебания, заставив поспешить по ало-бархатным коридорам на другую сторону зала, к ложе напротив.

Едва войдя в ложу и встретив взгляд мисс Уэлланд, он увидел, что она понимает его намерение, но семейная гордость – достоинство, так ценимое ими обоими, не позволит ей выразить это словесно. Однако в их мире с его атмосферой намеков и бледных, тонких, как тень, иносказаний, тот факт, что двое поняли друг друга без слов, являлся залогом связи более крепкой и тесной, чем связь, даруемая объяснением. Ее глаза сказали: «Видишь сам, зачем мама привезла меня сюда», а его глаза ответили: «Я и помыслить не мог, что не увижу тебя сейчас здесь!»

– Вы ведь знакомы с моей племянницей, графиней Оленска? – спросила миссис Уэлланд, пожимая руку будущему зятю.

Арчер склонился в поклоне, но, как было принято при представлении дамам, рукопожатием с графиней не обменялся, и Эллен Оленска лишь слегка наклонила голову, не размыкая рук в светлых перчатках и по-прежнему сжимая ими гигантский веер из перьев орла. Поздоровавшись с миссис Ловел Мингот, полной, поскрипывавшей шелками блондинкой, он сел рядом с невестой и, понизив голос, сказал ей:

– Надеюсь, вы сообщили мадам Оленска, что мы с вами обручены? Я хочу, чтоб все это знали, и прошу разрешения мне объявить об этом сегодня же вечером на балу.

Лицо мисс Уэлланд зарделось розовым цветом зари, в глазах просияла радость:

– Если только вам удастся убедить маму, – проговорила она, – но зачем менять уже принятые сроки? – И, прочтя ответ в его глазах и улыбке, тоже улыбнувшись, но уже смелее, она добавила: – А кузине сообщите сами, разрешаю. Она говорит, что в детстве вы играли вместе.

Девушка отодвинула стул, давая ему пройти. Движением быстрым и несколько вызывающим, словно ему хотелось, чтобы весь зал увидел, что он собирается сделать, Арчер опустился на стул рядом с графиней Оленска.

– Ведь мы играли вместе, правда же? – сказала она. – Вы были ужасно озорным мальчиком и однажды поцеловали меня за дверью, но влюблена-то я была в вашего кузена Венди Ньюленда, который на меня и не глядел. – Она задумчиво обвела взглядом подкову лож: – Ах, как все здесь возвращает меня назад, в прошлое! Так и видишь всех собравшихся здесь в бриджах или штанишках до колен! – проговорила она нараспев с легким иностранным акцентом, после чего обратила взгляд к нему.

И хотя в словах ее не было ничего шокирующего, молодого человека они больно задели: так не соответствовала нарисованная картина членам высокого трибунала, вершившим в эти мгновения свой суд над нею. Что может быть безвкуснее столь неуместного легкомыслия! И потому ответом ей было лишь натянуто-чопорное:

– Да, вас не было здесь очень долго.

– Безумно долго, сотни и сотни лет, – отозвалась она, – так долго, что кажется, будто я умерла, меня похоронили, а этот милый знакомый театр – это рай.

Такая непочтительная по отношению к нью-йоркскому обществу метафора шокировала Ньюленда Арчера еще больше.

Глава 3

Все шло как по нотам.

В вечера, когда миссис Джулиус Бофорт давала свой ежегодный бал, она неукоснительно появлялась в Опере; вернее сказать, она приурочивала эти балы к оперным премьерам, чтобы подчеркнуть свое пренебрежение низменными хозяйственными хлопотами и уверенность в том, что штат ее прислуги таков, что сумеет организовать празднество, предусмотрев все малейшие детали, без нее и в ее отсутствие.

Дом Бофортов был одним из немногих нью-йоркских домов, обладавших бальной залой (чем превосходил даже дома миссис Мэнсон Мингот и Хедли Чиверсов), а в эпоху, когда только-только начало распространяться представление о «провинциальности» практики перетаскивания мебели наверх, учиняя разгром в гостиной и царапая в ней пол, иметь отдельное помещение, используемое исключительно для балов и триста шестьдесят четыре дня в году простаивающее во мраке за запертыми ставнями, с грудой позолоченных стульев в углу и зачехленной люстрой, было несомненным преимуществом, воспринимаемым как компенсация за все достойное сожаления, что было в прошлом Бофорта.

Миссис Арчер, любившая чеканить свои философические афоризмы и пускать их в обращение в качестве аксиом, однажды заявила: «У всех у нас есть свои любимцы из числа простолюдинов». Несмотря на дерзость подобного высказывания, оно было признано справедливым и, встреченное сочувствием многих знатных особ, нашло себе тайный приют в их высокородной груди. «Простолюдинами», по сути, Бофорты не являлись, однако находились люди, считавшие их даже хуже простолюдинов. И это при том, что миссис Бофорт принадлежала к одному из самых почитаемых в Америке семейств, происходя из южнокаролинской ветви этого семейства, и звалась некогда прелестной Региной Даллас. Красотку Регину, не имевшую к тому времени ни гроша за душой, ввела в нью-йоркский свет ее родственница, безрассудная Медора Мэнсон, всегда ухитрявшаяся употребить во зло самые добрые намерения и побуждения. Впрочем, всякий состоявший в родстве с Мэнсонами и Рашвортами получал в нью-йоркском обществе право на гражданство, «droit de cité» (как называл это мистер Силлертон Джексон, в свое время частый гость Тюильрийского дворца). Но не терял ли такое право всякий, вступающий в брак с Джулиусом Бофортом?

Вопрос заключался в том, кто такой Бофорт? Считался он вроде бы англичанином – человек приличный, обходительный, красивый, порою вспыльчив, но гостеприимен и остроумен. Прибыл в Америку с рекомендательными письмами от зятя престарелой миссис Мэнсон Мингот, английского банкира, и очень скоро занял видное положение в деловых кругах, однако жизнь он вел рассеянную, разгульную, юмор его отдавал сарказмом, а кто его предки – так и оставалось тайной; вот почему, когда Медора Мэнсон объявила о помолвке с ним ее родственницы, это было воспринято как очередное сумасбродство в длинном перечне сумасбродств безрассудной Медоры.

Но последствия сумасбродств, бывает, их оправдывают, оборачиваясь мудростью, и происходит это не реже, чем подтверждают мудрость мудрых поступков их мудрые последствия. После двух лет ее брака дом молодой миссис Бофорт был признан самым блистательным и изысканным домом Нью-Йорка. Никто не понимал, как свершилось подобное чудо. Женщина, казавшаяся такой ленивой и праздной, безразличной, вялой, злые языки называли ее скучной и попросту глупой, внезапно преображается – разряженная, как принцесса, увешанная жемчугами, день ото дня молодея и хорошея, она царит в солидном, выстроенном из тяжелого темного камня дворце мистера Бофорта и манит к себе во дворец толпы гостей, не предпринимая никаких усилий, не пошевелив ни единым пальчиком в бриллиантах! Люди осведомленные поговаривали, что это сам Бофорт школит прислугу, учит рецептам новых блюд повара, указывает садовникам, какие цветы он будет высаживать в оранжерее – те будут для гостиных, эти – для столовой, что он сам приглашает гостей, сам готовит послеобеденный пунш и диктует жене текст записок ее подругам. Если это было и так, то этого никто не наблюдал, миру же Бофорт являлся в облике беззаботного и гостеприимного миллионера, входившего в собственную гостиную с отстраненным и безучастным видом гостя и словами: «Глоксинии моей жены – настоящее чудо, не правда ли? По-моему, ей их доставили прямо из Кью» [8].

Секрет мистера Бофорта, и в этом согласны были все, заключался в его выдержке. Можно было втихомолку сплетничать о том, что покинуть Англию «ему помогли», и сделал это международный банк, где он дотоле служил, мистер Бофорт сносил этот слух с легкостью, как и все прочие слухи, при том, что в деловых кругах Нью-Йорка общественное мнение столь же чувствительно и подвержено колебаниям, как и принципы морали. Бофорт мог выдержать что угодно, включая всегдашний наплыв посетителей в его гостиных, и вот уже более двадцати лет нью-йоркцы объявляли, что «идут к Бофортам», так же решительно и без стеснения, как если бы они направлялись в дом миссис Мэнсон Мингот, и даже с большим удовольствием, ибо знали, что за столом у Бофортов их станут потчевать не покупными филадельфийскими крокетами и тепловатым шампанским «Вдова Клико» неизвестного года, а вкуснейшей, с пылу с жару утятиной отменных уточек-нырков и винтажными винами.

И вот миссис Бофорт, как обычно, возникла в своей ложе непосредственно перед арией Маргариты с драгоценностями, а когда, опять-таки, как обычно, она в конце третьего акта, обернув накидкой роскошные плечи, исчезла, для Нью-Йорка это был знак, что бал начнется через полчаса.

Дом Бофортов был из тех домов, которых ньюйоркцы с гордостью показывают иностранцам. Одними из первых хозяева его обзавелись собственной красной бархатной дорожкой, которую их собственные лакеи раскатывали по ступеням крыльца и под навесом, также собственным, а не взятым напрокат, в придачу к ужину и стульям в зале. К тому же именно Бофорты ввели в обиход правило, согласно которому дамам следовало, войдя, снимать верхнюю одежду в холле, вместо того чтобы одетыми тяжело подниматься по лестнице в спальню хозяйки и там, раздевшись, еще с помощью газовой горелки подправлять себе локоны. Таким нововведением Бофорт молча давал понять, что не допускает даже мысли об отсутствии у приятельниц жены горничных, в чьи обязанности входит забота о безукоризненности причесок своих хозяек, когда те выходят в свет.

Бальная зала была предусмотрена смелыми архитекторами дома еще на стадии проекта и располагалась так, чтобы, направляясь туда, гость не протискивался по узкому коридору (как это было у Чиверсов), а шествовал гордо и свободно сквозь анфиладу гостиных (цвета морской волны, малиновой и светло-желтой, цвета лютика), видя еще издали, как обилие свечей в люстрах отражается сиянием натертого до блеска паркета, а за анфиладой – темная глубь зимнего сада, где камелии и гигантские древовидные папоротники простирают зелень своих ветвей, смыкаясь аркой весьма дорогостоящего шатра над козетками из бамбука – зеленого и золотистого.

Ньюленд Арчер, как и подобало юноше его положения, не спешил и с приходом на бал несколько припозднился. Препоручив свое пальто лакеям в шелковых чулках (такие чулки на прислуге были в числе тех немногих глупых слабостей, которые позволял себе Бофорт), он помедлил, задержавшись в отделанной испанской кожей и малахитом библиотеке, с мебелью в стиле буль, где шла оживленная беседа в группе мужчин, натягивавших бальные перчатки; пробыв там минуту-другую, Арчер присоединился к цепочке гостей, которых на пороге малиновой гостиной встречала миссис Бофорт.

Он заметно нервничал. В клуб после Оперы, как было заведено у молодежи, он не поехал и, так как вечер был тихий и погода прекрасная, решил прогуляться по нижней части Пятой авеню и только потом, вернувшись назад, направиться к дому Бофортов. Он всерьез опасался, что Минготы и впрямь зашли так далеко, что, повинуясь бабке, могут притащить графиню Оленска и на бал. По тону разговоров в клубной ложе он понял, какой непоправимой ошибкой это бы оказалось, и при всем его желании «разделить все тяготы» с невестой, притом, что решимость сделать это лишь крепла в нем и теперь была крепка, как никогда, рыцарские чувства по отношению к кузине Оленска после краткого общения с ней в Опере у Арчера несколько ослабли.

Добредя до «лютиковой гостиной», на одну из стен которой Бофорт имел смелость поместить «Любовь-победительницу», весьма сомнительную и вызвавшую шквал критики картину Бугро [9] с изображением голой женщины, Арчер увидел миссис Уэлланд с дочерью, стоявших возле входа в бальную залу. А за ними в зале по паркету уже скользили пары, и свет восковых свечей, падая, освещал круженье тюлевых юбок, скромные веночки на головах юных девиц, султаны из перьев и эгретки молодых замужних дам, жестко накрахмаленные, сверкающие глянцем манишки кавалеров и свежайшие, снежно-белые перчатки.

Мисс Уэлланд с букетом все тех же ландышей (другим букетом она не обзавелась) переминалась с ноги на ногу, стоя почти в дверях, видимо, готовая тоже пуститься в пляс. Она была бледна, но глаза ее горели искренним воодушевлением. К ней теснились какие-то юноши и девицы, смеялись, шутили, пожимали ей руки. В эту веселую кутерьму вносила лепту и миссис Уэлланд: она держалась чуть поодаль, но метала в толпу молодежи лучики умеренно одобрительных взглядов. Ясно было, что мисс Уэлланд как раз в эти мгновения объявляет о своей помолвке, а ее мать изображает холодноватую отстраненность, должную, по ее мнению, означать приличествующие случаю озабоченность и естественную родительскую ревность.

Арчер медлил. Он испытывал нетерпеливое желание дать знать об их помолвке хоть всему миру, но объявлять о ней так ему не хотелось. Объявлять о столь радостном событии в шуме и горячке бала, в сутолоке веселящейся толпы значило бы лишить это событие аромата интимности, столь важной в сердечных делах. Правда, радость его была так глубока и сокровенна, что никакая слабая, внешняя рябь на ее поверхности не могла омрачить и исказить ее сути, по существу, ее даже не затрагивая, и все же он бы предпочел, чтобы и поверхностно, внешне радость его оставалась чистой. Некоторым утешением было сознавать, что Мэй понимает это его чувство и разделяет его с ним. Она глядела на него с мольбой, как бы говоря взглядом: «Помни одно: мы делаем это потому, что так надо».

Никакая другая мольба не проникла бы в сердце Арчера столь стремительно, не нашла бы в нем такого отклика, и все же он желал, чтобы необходимость решительного действия была бы продиктована причиной более возвышенной и благородной, чем просто появление этой несчастной Эллен Оленска. Группа, окружавшая мисс Уэлланд, теперь двинулась к ним, и, приняв причитающуюся ему долю поздравлений, он увлек свою суженую на середину залы и обнял ее талию.

– Вот. Теперь и говорить не надо, – сказал он, с улыбкой глядя в ясные, невинные глаза девушки, плывя с ней по нежным волнам «Голубого Дуная».

Она не ответила. Губы ее дрогнули в улыбке, но глаза остались серьезными, а взгляд рассеянным, словно устремленным к чему-то далекому и несказанно прекрасному.

– Милая, – шепнул Арчер, прижимая ее к себе: он вдруг понял, что первые часы помолвки таят в себе нечто очень важное, святое. Как должна будет обновиться его жизнь рядом с этим светлым, добрым, лучезарным созданием!

Когда танец завершился, они, как и подобало обручившейся паре, уединились в зимнем саду, спрятавшись под покровом древовидных папоротников и камелий. Ньюленд прижал к губам ее руку в перчатке.

– Видите, я сделала все, как вы хотели, – сказала она.

– Да, мне не терпелось. – Он улыбнулся.

– Я знаю. – Глаза их встретились. В ее взгляде он прочел понимание. – Но ведь и здесь мы как будто одни и наедине, правда же?

– О, дорогая… так будет всегда-всегда! – вскричал Арчер.

Кажется, она и впрямь всегда все поймет и каждым своим словом попадет в точку! Это открытие переполнило его блаженной радостью, и с веселой бесшабашностью он произнес:

– Самое ужасное, что мне хочется вас поцеловать, а нельзя!

Говоря это, Арчер шарил взглядом вокруг и, убедившись, что поблизости никого нет, он притиснул ее к себе и коснулся ее губ легким поцелуем. И тут же, будто желая уравновесить дерзость своего поступка, он увлек ее в менее уединенную часть сада, где, сев рядом с ней на бамбуковую козетку, вытянул из ее букета и взял себе веточку ландыша.

– Вы сказали моей кузине Эллен? – вдруг спросила она, словно очнувшись.

Он встрепенулся, вспомнив, что так и не сделал обещанного. Сама мысль о необходимости поделиться сокровенным с этой чужой женщиной, иностранкой, вызывала неодолимое отторжение, отталкивала, не давала произнести нужные слова.

– Нет, так и не представилось случая, – с ходу соврал он.

– О-о… – разочарованно протянула она, но тут же оправилась и мягко продолжала: – И все-таки вам надо это сделать, потому что я ведь тоже не сказала, а я не хочу, чтоб она подумала…

– Ну конечно, конечно! Но разве не от вас это должно было бы исходить?

Она помолчала, обдумывая ответ.

– Если б я сделала это вовремя, тогда, разумеется, но теперь произошла заминка, и мне кажется, что вам стоит объяснить ей, что я просила вас сказать ей об этом раньше, в Опере, еще до того, как мы объявили это всем. А не то она может решить, что я к ней не проявила внимания, забыла о ней. Она ведь, знаете, член нашей семьи и так долго отсутствовала… что стала такая… как бы это сказать… ранимая, что ли…

Арчер так и просиял:

– Дорогая! Ангел мой! Ну конечно же, я ей все объясню! – Он с некоторой опаской кинул взгляд в сторону переполненной залы. – Но я еще не видел ее. Она здесь?

– Нет. В последнюю минуту она отказалась поехать.

– В последнюю минуту? – эхом отозвался он, невольно выдавая вопросительной интонацией свое удивление тем, что девушка могла даже вообразить, будто была возможность и иного решения.

– Да. А ведь она так любит танцы! – простодушно продолжала Мэй. – Но ей вдруг взбрело в голову, что платье ее недостаточно хорошо для бала, хотя нам платье очень нравилось. Так что тетушке пришлось отвезти ее домой.

– Ну что ж… – только и произнес Арчер, с облегчением разыгрывая равнодушие. Его особенно восхищало в невесте ее мастерское, доведенное до совершенства умение всегда, если только можно, обходить острые углы, избегая всего «неприятного», – искусство, которому они оба обучались с детства.

«А ведь ей не хуже моего известна, – мысленно рассуждал он, – истинная причина отказа кузины ехать на бал, но ни за что на свете я не покажу Мэй, что знаю о темном пятне на репутации бедняжки Эллен Оленска и что мне это небезразлично».

Глава 4

На следующий день были сделаны первые из положенных после помолвки визитов. Ритуал этих визитов в Нью-Йорке был незыблем и соблюдался со всею строгостью и неукоснительностью. Согласно данному ритуалу начинать серию визитов надлежало Ньюленду Арчеру, почему он вместе с матерью и сестрой сначала нанесли визит миссис Уэлланд, после чего он, миссис Уэлланд и Мэй отправились к престарелой миссис Мэнсон Мингот, чтобы испросить благословения у этой почтенной прародительницы и главы клана.

Визит к миссис Мэнсон Мингот юношу всегда чрезвычайно занимал. Даже сам ее дом и тот был реликвией, хотя и не столь исторически ценной, как некоторые другие старинные фамильные гнезда, что расположены на Юниверсити-Плейс или в нижней части Пятой авеню. Те являлись хранителями чистейшего стиля 1830-х годов и строго блюли в своих интерьерах гармонию этого стиля с его коврами, украшенными орнаментами из жирных, похожих на капустные кочаны роз, овальной формы каминов с полками из черного мрамора, необъятных размеров застекленных книжных шкафов и консолей из красного дерева; ну а миссис Мингот выстроила свой дом позже и, скинув с себя тяготы ранних лет, вместе с ними выкинула и тяжелую мебель первоначальной поры своей жизни. Освободившись, таким образом, в том числе и буквально, от груза всего отжившего и подмешав в фамильное достояние Мингота толику фривольности Второй империи, она расцветила убранство дома веселыми обоями и драпри и, по излюбленной своей привычке, села у окна гостиной на первом этаже, наблюдая за течением времени и моды и словно ожидая, когда этот поток переменит направление и устремится на север, к ее одинокой двери. Она не торопила события, ибо терпения ей было не занимать, равно как и уверенности. Она знала, что рано или поздно все эти заборы вокруг строительных площадок, ямы и карьеры, одноэтажные салуны, деревянные теплицы в неряшливых неухоженных садах, все эти холмы и горы с пасущимися на них и взирающими с высоты козами исчезнут, уступив место домам, величавостью своею подобным ее дому («Или даже еще величавее», – думала она, будучи женщиной беспристрастной); она знала, что булыжные мостовые, по которым с грохотом и дребезжанием, подскакивая на неровностях, едут омнибусы, будут переложены – мостовые покроют гладким асфальтом, какой видели посещавшие Париж, а до той поры она (как и каждый из нас) всячески старалась, чтобы посещали ее, и надо сказать, что в умении наполнить дом гостями она не уступала Бофортам, притом что ухитрялась делать это, не добавляя ни единого блюда в меню своих ужинов.

Постигшее ее на середине жизненного пути несчастье – непомерное умножение и буйное разрастание плоти – обрушилось на нее подобно извержению вулкана, заливающего потоком лавы обреченный град, превратив эту небольшую и крайне энергичную женщину, пухленькую, но со стройными ногами – изящными лодыжками и высоким подъемом стопы, – в настоящего монстра, монументальностью своею вызывающего нечто вроде оторопи и благоговейного трепета, какой испытываешь, увидев чудо природы. Несчастье это она восприняла ровно с тем же философическим спокойствием, с каким воспринимала и прочие ниспосланные ей испытания, и теперь, будучи уже в преклонных летах, была вознаграждена за это спокойствие возможностью видеть в зеркале свое отражение: огромную и плотную, почти без морщин, бело-розовую массу, посреди которой обозначалось то, что было некогда лицом, маленькое, оно словно ожидало момента, когда его извлекут из-под завала. Гладкие уступы двойных подбородков вели вниз, в туманную даль все еще белой, как снег, груди, скрытой под ворохом белых шелков, скрепленных миниатюрным портретом покойного мистера Мингота и обрамленных с боков и внизу черным шелком, волны которого перехлестывали через парапет вместительного кресла и качали на своей поверхности двух чаек – крохотные белые ручки миссис Мингот.

Груз разросшейся плоти давно уже воспретил своей обладательнице спускаться и подниматься по лестницам, и со свойственной ей независимостью и бесцеремонностью она переместила на первый этаж как комнаты для приемов, так и личные свои покои (что было, конечно, вопиющим нарушением всех соблюдаемых Нью-Йорком правил), и потому, сидя с ней возле окна гостиной на первом этаже, ты мог невзначай увидеть (сквозь вечно распахнутую дверь с отведенной в сторону портьерой из желтого дамаста) спальню хозяйки: гигантских размеров низкую кровать, убранную роскошно, под стать дивану, туалетный стол, покрытый кружевной скатертью с легкомысленными оборками, и зеркало в золотой раме. Визитеров несколько и пугала, и восхищала чужеродность всего этого убранства, словно переносившего их в атмосферу французских романов и приглашавшего к участию в сценах, степени аморальности которых простой американец был не в силах даже вообразить. Вот точно в таких покоях и принимали своих любовников героини их книг, эти развратницы из Старой Европы, в таком антураже и творили они свои непристойности! Ньюленд Арчер мысленно переносил любовные сцены «Мсье де Камора» [10] в спальню миссис Мингот и развлекал себя, представляя, как выглядела бы ее безупречно добродетельная жизнь в окружении предметов, так и зовущих к прелюбодейству; он думал (не без доли восхищения), что если этой несокрушимой в своей смелости женщине вдруг сейчас понадобился бы любовник, то и любовника бы она себе раздобыла с легкостью.

К большому облегчению наших визитеров, графини Оленска в гостиной ее бабки не оказалось. Та объяснила, что графиня отправилась на прогулку; делать это при таком ярком солнечном свете, да еще в час, обычно всеми посвящаемый покупкам, выглядел деянием не слишком деликатным для женщины, так или иначе себя скомпрометировавшей. Однако, удалившись, она избавила их от своего присутствия во время визита и от той легкой тени, которой ее сомнительное прошлое могло бы омрачить лучезарность предуготовленного им будущего. Визит прошел, как и ожидалось, успешно. Престарелая миссис Мингот с восторгом отнеслась к известию о помолвке, которую прозорливая родня давно предвидела, долго обсуждала и приняла на семейном совете, а обручальное кольцо с сапфиром, изящно вправленным в почти незаметные лапки, было ею всецело одобрено.

– Оправа сделана по современной моде, – пояснила миссис Уэлланд, – камень она подчеркивает превосходно, но традиционному вкусу может показаться бедноватой. – И миссис Уэлланд покосилась на будущего зятя, как бы прося ее извинить.

– Традиционному вкусу? Надеюсь, это не меня, дорогая, вы имеете в виду? Я люблю новшества, – молвила прародительница, поднося кольцо к своим маленьким глазкам, чей блеск никогда еще не умерялся очками. – Очень красиво, – заключила она. – И ново. Без предрассудков. В мое-то время довольствовались камеей с жемчужным ободком. Но, по правде говоря, красоту кольца более всего способна подчеркнуть рука! Не так ли, милый мой мистер Арчер? – Она взмахнула своей крохотной, с острыми ноготками и подушками старческого жира вокруг запястья ручкой: – Вот это мое кольцо делал в Риме великий Ферриджани. Надо, чтобы он и для Мэй постарался. Он, конечно, будет рад сделать для тебя кольцо, дитя мое! Какая крупная рука у тебя, однако… неужели это современный спорт так утолщает суставы? Но кожа белая… А когда будет свадьба? – вдруг прервала она себя и просверлила взглядом Арчера.

– О-о… – забормотала было миссис Уэлланд, но Арчер, улыбнувшись невесте, ответил:

– Как можно быстрее, если вы не против, миссис Мингот.

– Но им же, мама, надо дать время… чтобы узнать друг друга получше… – вмешалась миссис Уэлланд, умело изображая озабоченность и сомнение.

– Узнать друг друга? – вскинулась глава рода. – Чушь! В Нью-Йорке все и всегда всё знали и знают! Пусть будет так, как хочет молодой человек. Пожените их перед постом. Хватай момент, пока вино еще пенится! Я теперь, что ни зима, из пневмоний не вылезаю, а ведь собираюсь дать свадебный завтрак…

Вся эта последовательность важных заявлений была воспринята как должно – с шутливой недоверчивостью, благодарностью и любезной, сдержанной веселостью. Общий тон благодушной любезности, возобладавший под конец визита, был снят появлением в открытой двери графини Оленска в шляпе, мантилье и в сопровождении совсем уже неожиданной фигуры Джулиуса Бофорта.

Встречено это было неясными возгласами одобрения и приветствиями со стороны гостей, а миссис Мингот, протянув банкиру руку с образчиком от Ферриджани, воскликнула: «Ха! Бофорт! Вот уж нежданно-негаданно. Какое редкое удовольствие!» (Она усвоила иностранную манеру обращаться к мужчинам по фамилии.)

– Благодарю. Хотел бы иметь возможность доставлять вам удовольствие почаще, – как всегда, легко и чуть надменно, парировал гость, – но я весь в делах, а тут вдруг встречаю на Мэдисон-сквер графиню, и она была так добра, что разрешила мне проводить ее домой.

– Ах, надеюсь, теперь, когда Эллен здесь, в доме нашем станет повеселее! – с дерзким вызовом вскричала миссис Мингот. – Садитесь, садитесь, Бофорт: придвиньте вон то кресло, желтое, и мы с вами немножко посплетничаем! Я слыхала, что бал ваш был просто изумителен и, я так понимаю, вы миссис Лемюель Стратерс пригласили?

Она совершенно забыла про своих родственников, и те потянулись в прихожую, провожаемые Эллен Оленска. Престарелая миссис Мингот всегда питала склонность к Джулиусу Бофорту и даже восхищалась им, чувствуя в нем родственность натуры – волевой, холодной, умеющей подчинять и властвовать вопреки правилам и добиваться своего, действуя самыми короткими путями. Вот теперь ее разбирало любопытство относительно решения Бофортов принять у себя (впервые!) миссис Лемюель Стратерс, вдову Стратерса – короля ваксы, прервавшей за год до этого свое длительное пребывание в Европе, чтобы начать осаду маленькой, но неподатливой крепости под названием «Нью-Йорк».

– Конечно, если вы и Регина решились ее принимать, вопрос исчерпан. Что ж, нам нужна новая, свежая кровь, да и деньги новые не помешают. К тому же, я слышала, она все еще хороша собой… – И леди плотоядно улыбнулась.

В холле, где миссис Уэлланд и Мэй набрасывали на плечи свои меха, Арчер заметил в улыбке обращенной к нему графини Оленска легкий вопрос.

– Вы, конечно, уже знаете… насчет меня и Мэй, – с застенчивым смешком проговорил он в ответ на ее улыбку. – Она отругала меня за то, что я не сообщил вам эту новость раньше, еще в Опере. Она велела мне сказать вам, что мы с ней помолвлены, но я не смог… в такой толпе…

Улыбка графини Оленска переместилась с глаз на губы и словно сделала ее юнее, увеличив сходство с той, прежней, бойкой темноголовой Эллен Мингот его детства.

– Ну конечно, я знаю, конечно! И я рада. И сообщать об этом прилюдно нехорошо.

Дамы были уже в дверях, и она протянула ему руку.

– До свидания. Заходите ко мне. Повидаемся, – сказала она, задержавшись на Арчере взглядом.

Сидя в экипаже и направляясь по Пятой авеню к центру, они колко и язвительно обсуждали миссис Мингот, говорили о ее возрасте, характере, причудах. Об Эллен Оленска не было сказано ни слова, однако Арчер знал, что миссис Уэлланд в эти минуты думает: «Нет, показаться на кишащей народом Пятой авеню вместе с Бофортом и сразу же по приезде – это со стороны Эллен большая ошибка!» И мысленно он добавлял: «И к тому же ей следовало бы помнить, что недавно помолвленные молодые люди замужних дам не навещают и время с ними не проводят. Впрочем, полагаю, что в среде, в которой она жила дотоле, проводят. По-другому там даже и не бывает!» И, несмотря на космополитичность своих воззрений, которой он так гордился, он возблагодарил небо за то, что родился ньюйоркцем и вскоре свяжет свою жизнь с жизнью девушки одного с ним круга.

Глава 5

Следующим вечером старый мистер Силлертон Джексон обедал у Арчеров.

Миссис Арчер, будучи женщиной застенчивой, общества избегала, но узнавать о том, что происходит в его недрах, любила и считала за необходимость. Старый ее друг мистер Силлертон Джексон к изысканиям в этой области подходил серьезно и, вникая в дела своих друзей, проявлял терпение коллекционера и широту эрудиции истинного натуралиста. Сестру его, мисс Софи Джексон, жившую с ним вместе, охотно принимали в домах, не умевших залучить к себе ее модного и крайне востребованного брата, и она приносила оттуда обрывки информации и мелкие сплетни, заполняя тем самым пустоты в многофигурной композиции, создаваемой талантом Силлертона Джексона.

Вот почему всякий раз, когда случалось нечто, о чем миссис Арчер хотелось бы разузнать, она приглашала к обеду мистера Джексона, и, так как приглашений ее удостаивались немногие, а она, равно как и ее дочь Джейни, являлись отличными слушателями, мистер Джексон, вместо того, чтобы посылать к ней сестру, обычно являлся сам. Если б был он вправе обговаривать условия, он попросил бы пригласить его в вечер, когда Ньюленда не будет дома, и не потому, что не смог бы найти с ним общего языка (встречаясь в клубе, они отлично ладили), просто старый балагур нет-нет да ощущал веявший со стороны Ньюленда холодок недоверия, склонность юноши подвергать его слова и свидетельства некоторому сомнению, чего за родственницами Ньюленда уж никак не водилось.

А для полного совершенства (если б таковое было бы достижимо на этом свете) мистер Джексон пожелал бы, чтоб еда у миссис Арчер была повкуснее. Но в то время (даль которого мы едва можем охватить умственным взором) Нью-Йорк был разделен как бы на два одинаково солидных лагеря, один представляли Минготы Мэнсоны и вся многочисленная родня, составлявшая их клан – люди этого лагеря наслаждались едой, красивой одеждой и деньгами, в то время как клан Арчер-Ньюленд-Вандерлиденов принадлежал к другому лагерю, тех, кто увлекался путешествиями, садоводством и чтением шедевров художественной литературы, презирая при этом удовольствия более грубые и низменные.

Нельзя, впрочем, объять необъятное и желать получить все сразу. Обедаешь у Ловел Минготов? Значит, будет тебе отличная дичь, черепашье мясо, изысканные вина; зато у Аделины Арчер за столом будут обсуждаться альпийские пейзажи и «Мраморный фавн» [11], к тому же в доме хранились еще и запасы мадеры, сумевшей некогда обогнуть мыс Код. Поэтому, получив очередное приглашение от миссис Арчер, мистер Джексон, как подлинный эклектик, обычно говорил сестре: «Последний обед у Ловел Минготов окончился для меня обострением подагры. Так что поголодать немного у Аделины мне будет даже полезно».

Миссис Арчер давно овдовела и жила на Западной Двадцать восьмой улице с сыном и дочерью. Весь верхний этаж был отдан Ньюленду, дамы же теснились внизу, в менее просторных и удобных помещениях. Жизнь их являла собой пример полной и нерушимой гармонии вкусов и интересов: они вместе и дружно растили в горшках папоротники, плели кружева макраме, украшали вышивками скатерти и постельное белье, коллекционировали обливную кухонную утварь времен Революции, подписывались на «Доброе слово» и читали романы Уиды [12], в которых ценили их итальянскую атмосферу (в особенности им нравились те из них, где описывалась жизнь крестьян – добрые чувства на лоне природы, хотя вообще-то больший интерес вызывали у них романы о людях из общества, людях, чьи нравы, привычки и побуждения казались им понятнее и ближе; они осуждали Диккенса, «ни разу не сделавшего своим героем джентльмена», и считали, что Теккерей хуже знает свет, нежели Бульвер [13], впрочем, последнего, как говорят, начинают потихоньку списывать в архив. Обе – и миссис, и мисс Арчер – были большими любительницами природы, и во время редких своих заграничных вояжей они стремились лицезреть именно природу, отыскать ее красоты и восхититься ими, полагая архитектуру и живопись областью, в которой знают толк лишь мужчины, в особенности знакомые с трудами Рёскина [14].

Миссис Арчер в девичестве носила фамилию Ньюленд, и обе они, и мать, и дочь, похожие друг на друга, точно сестры, были, по общему мнению, «истинными Ньюлендами»: рослые, бледные, слегка сутулые, длинноносые, улыбчиво-серьезные и хранящие вид несколько пожухлого и клонящегося к упадку достоинства. Такими предстают люди на некоторых старых портретах Рейнольдса [15]. Физическое сходство матери и дочери было бы полным, если б черная парча платьев миссис Арчер не трещала бы под натиском накопленного с годами жира, в то время как коричневые и пурпурно-розовые поплиновые наряды мисс Арчер со временем все больше никли, обвисая на девственной ее фигуре.

Внутреннее же, духовное сходство их, как это подмечал Ньюленд, было менее полным, чем представлялось, исходя из тождественности их привычек и манер. Долгие годы совместной жизни и сплоченность, питаемая зависимостью друг от друга, выработали у них общность лексикона и речевых выражений, как то: манеру начинать попытку высказать свое мнение со слов «мама считает» или, соответственно, «Джейни думает», однако человек наблюдательный мог понять, что если напрочь лишенная воображения миссис Арчер в мнениях своих с полным хладнокровием и безмятежностью опирается на общепринятое и издавна знакомое, то Джейни бывают свойственны неожиданные взлеты и причуды фантазии – плоды угнетенной, не находящей выхода женственности.

Мать и дочь обожали друг друга и благоговели перед сыном и братом, и Арчер любил их нежно, безоговорочно и тем нежнее, чем больше страдал и раскаивался в том, что являлся предметом их абсолютно непомерного восхищения. «Впрочем, – думал он, – разве так уж плохо для мужчины знать, что в собственном доме тебя уважают?» И однако чувство юмора порою заставляло его задаваться вопросом, насколько велики сроки действия выданного ему домашними мандата доверия. Что же касается упомянутого званого обеда, то наш молодой человек, нимало не сомневаясь, что мистер Джексон предпочел бы его за столом не видеть, все же имел причины присутствовать на обеде.

Старик Джексон, несомненно, собирался поделиться сведениями об Эллен Оленска, а миссис Арчер и Джейни, так же несомненно, собирались послушать, что он расскажет. Присутствие за столом Ньюленда теперь, когда перспектива его грядущего вхождения в клан Минготов была обнародована, станет смущать всех троих, и юноше показалось любопытным и забавным понаблюдать, как одолеют они эту препону.

Разговор был начат издалека – с обсуждения миссис Лемюель Стратерс.

– Жаль, что Бофорты пригласили ее, – мягко ввернула миссис Арчер, – но Регина всегда делает то, что он ей велит, ну а Бофорт…

– Далеко не все тонкости ему доступны, – сказал мистер Джексон, с опаской оглядывая рыбу на вертеле и в который раз удивляясь тому, как умудряется повар миссис Арчер всегда превращать жаркое в угли. (Ньюленд, с давних пор разделявший с ним это удивление, всегда мог распознать его следы на лице старого джентльмена, уловить их в чертах, выражавших сейчас печаль и неодобрение.)

– О, еще бы! Бофорт вульгарен! – сказала миссис Арчер. – Мой дед Ньюленд не уставал твердить моей матушке: «Поступай, как знаешь, но с девочками Бофорта не знакомь!» Однако с тех пор Бофорт хотя бы пообтерся немного, покрутился среди джентльменов, и в Англии тоже, как говорят. Все это так загадочно… – Она покосилась на Джейни и сделала паузу.

И она сама, и Джейни отлично знали малейшие детали этой загадки, но при людях миссис Арчер продолжила делать вид, будто считает данный предмет разговора неподходящим для ушей невинных девушек.

– Но эта миссис Стратерс, – продолжила она, – что знаете вы о ее прошлом, Силлертон, откуда она взялась?

– Откопали где-то в рудниках или, вернее сказать, в каком-то салуне помоечном возле рудников. Стала ездить с шоу «Живые восковые фигуры», гастролировала в Новой Англии, пока полиция не прикрыла эту лавочку. Я слыхал, она жила… – Тут мистер Арчер в свой черед покосился на Джейни, чьи глаза под припухшими веками буквально вылезали из орбит: в сведениях ее о прошлом миссис Стратерс, видно, были еще пробелы.

– Ну а потом, – продолжал мистер Джексон (и Арчер заметил его удивление тем, что никто не удосужился объяснить старшему лакею, что огурцы никогда не следует нарезать стальным ножом), – потом возник Лемюель Стратерс. Говорят, он использовал голову девушки для рекламы ваксы, волосы ее, знаете ли, ему приглянулись, черные-черные, ну, как у цыганки, черные, как вакса. Так или иначе, он… Словом, в конечном счете он на ней женился.

«В конечном счете» мистер Джексон произнес с особым нажимом, чуть ли не по слогам.

– Ну, мы теперь до такого докатились, что такому никто и значения не придает, – равнодушно заметила миссис Арчер. Строго говоря, фигура миссис Стратерс для дам особого интереса не представляла. Все заслоняла собой другая животрепещущая тема – Эллен Оленска, а о Стратерс миссис Арчер заговорила лишь для затравки, чтоб был предлог вдруг спросить: «Ну а новая родственница Ньюленда, графиня Оленска? Она-то на балу присутствовала?»

Легкий налет сарказма в реплике миссис Арчер был обращен к сыну. Сарказма он ожидал, и он его почувствовал. Ведь даже миссис Арчер, не склонная попусту одобрять все подряд, и та было совершенно счастлива его помолвкой. («В особенности после этой дурацкой истории с миссис Рашворт», как выразилась она в разговоре с Джейни, говоря о том, что Ньюленду представлялось трагедией, шрам от которой навеки будет хранить его душа.)

С какой стороны ни возьми, но невесты лучшей, чем Мэй Уэлланд, в Нью-Йорке было не сыскать. Конечно, такой брак Ньюленд вполне заслуживал, но ведь молодые люди так глупы и нерасчетливы, а женщины им порою попадаются хищные, цепкие и совершенно неразборчивые в средствах, готовые на что угодно, лишь бы поймать в капкан… так что благополучно миновать этот остров сирен и бросить якорь в безопасной гавани у людей поистине безупречных – сродни чуду!

Все это чувствовала миссис Арчер, и он знал, что она это чувствует, но знал также и то, что столь скоропалительное объявление помолвки, а вернее, причина такой скоропалительности ее волнует и ей непонятна. Вот почему, как нежный сын и заботливый хозяин, он в тот вечер остался дома.

– Я не то чтобы не одобряю семейной спайки Минготов, но почему к помолвке Ньюленда примешали эту Оленска с ее отъездами и приездами, я, убей меня, не понимаю! – недовольно буркнула она Джейни, единственному свидетелю легких трещин в непробиваемой броне ее безукоризненной безопасности.

В течение всего визита к миссис Уэлланд она вела себя идеально, а в умении вести себя идеально ей не было равных, и однако Ньюленд знал (а его суженая, несомненно, догадывалась), что, сидя у миссис Уэлланд, и она, и Джейни были настороже, боясь неожиданного вторжения мадам Оленска, а когда они вместе выходили от Уэлландов, она, обращаясь к сыну, обронила: «Благодарение Господу, Огаста Уэлланд принимала нас одна».

Эти свидетельства внутренней озабоченности и беспокойства волновали Арчера, тем более, что и сам он считал, что Минготы немного перегнули палку. Но так как заводить разговор о чем-то самом для них существенном оба – и мать, и сын – считали невозможным, противоречащим принятому ими кодексу морали, он ограничил свой ответ словами: «О, так уж заведено… все эти обязательные визиты после помолвки… хотя бы они скорее кончились!» На что мать ответила поджатием губ, еле видимых за кружевной вуалью, свисавшей со шляпки из серого бархата, украшенной гроздьями как бы тронутого морозом винограда.

Ее местью, и, как он чувствовал, местью законной, должна была стать попытка «вытянуть» этим вечером из мистера Джексона все возможные сведения о графине Оленска, и так как свой долг в качестве будущего члена клана Минготов он, по его мнению, выполнил, и выполнил публично, наш молодой человек не имел теперь ничего против того, чтобы послушать, что скажут дамы на сей счет в приватном порядке, хотя самый предмет этой беседы уже начал порядком ему надоедать.

Мистер Джексон взял себе ломтик еле теплого филе, предложенного ему печальным старшим лакеем, поглядывавшим на филе так же скептически, как и сам мистер Джексон. От грибного соуса последний, еле заметно потянув носом, отказался. Выглядел он обескураженным и голодным, и Арчер подумал, что, обсудив Эллен Оленска, мистер Джексон, возможно, на этом трапезу свою и завершит.

Откинувшись на спинку стула, мистер Джексон поднял взгляд к лицам Арчеров, Ньюлендов и Вандерлиденов, чьи портреты в темных рамах, развешанные по темным стенам дома, были теперь озарены светом канделябров.

– Ах, как же твой дедушка, дорогой мой Ньюленд, любил вкусно поесть за обедом! – сказал он, задержав взгляд на портрете пухлого и с мощной грудью юноши в синем сюртуке и широком галстуке, изображенного на фоне белых колонн загородной усадьбы. – Хотел бы я знать, что сказал бы он насчет этих браков с иностранцами!

Намек относительно кухни предка миссис Арчер проигнорировала, и мистер Джексон продолжил, неспешно и раздумчиво сказав:

– Нет, на балу ее не было.

– Ах… – пробормотала миссис Арчер, и в тоне ее прозвучало: «Ну хоть на это ей хватило благопристойности!»

– Возможно, Бофорты просто не знают ее, – подпустила свою невинную шпильку Джейни.

Мистер Джексон тихонько причмокнул, будто смакуя припрятанную мадеру:

– Миссис Бофорт, может, и не знает, ну а Бофорт, уж конечно, знает, потому что сегодня весь Нью-Йорк наблюдал, как они вдвоем разгуливают по Пятой авеню.

– Господи… – простонала миссис Арчер, видимо, осознав всю тщетность поисков деликатности в поступках иноземцев.

– Интересно, какие шляпки она носит днем – с полями или без, – пустилась в размышления Джейни. – В Опере, как мне сказали, она была в темно-синем бархатном платье, совершенно простом, без украшений, и свободном, как ночная рубашка.

– Джейни! – одернула ее мать, и мисс Арчер, покраснев, приняла вид независимый и дерзкий.

– Во всяком случае, в ее непоявлении на балу вкуса было побольше, – продолжала гнуть свое миссис Арчер.

Сын подхватил тему, но дух противоречия заставил его возразить:

– Не думаю, что тут дело во вкусе. Мэй объяснила, что она хотела пойти, но потом решила, что платье, о котором шла речь, для бала недостаточно нарядно.

Миссис Арчер лишь улыбнулась тому, что мнение ее подтвердилось.

– Бедная Эллен! – вздохнула она и сочувственно добавила: – Нам всем не мешает помнить, какое странное, эксцентричное воспитание дала ей Медора Мэнсон. Чего и ожидать от девушки, которой на первый свой бал разрешили нарядиться в черный атлас!

– Ах, как не помнить ее в том черном платье! – проговорил мистер Джексон и тут же со вздохом добавил: – Бедная девочка! – словно вспомнив нечто приятное, он не забыл и о том, какие последствия это «приятное» возымело.

– Странно, – заметила Джейни, – что она по-прежнему носит это дурацкое имя Эллен. На ее месте я бы сменила его на Элейн.

И она оглядела сидевших за столом, любопытствуя, достаточный ли эффект произвела.

Ее брат засмеялся:

– Почему именно Элейн?

– Не знаю. Элейн, кажется мне, звучит больше… больше по-польски, – краснея, сказала Джейни.

– Звучит более вызывающе, что вряд ли отвечает ее желаниям, – сухо заметила миссис Арчер.

– А почему бы и нет? – вмешался ее сын, внезапно обретя аргументы. – Почему бы ей и не вести себя вызывающе, если ей так хочется? Зачем ей прятаться и таиться, если это не она себя опозорила. Разумеется, она «бедняжка Эллен», если ее угораздило так неудачно выйти замуж, но я не вижу причины, почему ей следует жить, втянув голову в плечи, словно она какая-то преступница!

– Наверно, – задумчиво сказал мистер Джексон, – именно так и рассуждали Минготы, выбирая для себя линию поведения.

Юноша покраснел:

– Я не нуждался в их подсказке, если вы это имели в виду, сэр! Мадам Оленска в жизни не повезло, но зачем делать ее изгоем?

– Но слухи… – начал было мистер Джексон и покосился на Джейни.

– О, знаю: слухи про секретаря! – подхватил его мысль юноша. – Глупости, мама, Джейни – взрослая девушка! По слухам, – продолжил он, – этот секретарь помог ей сбежать от этой скотины – мужа, который держал ее буквально под замком. Что ж тут такого? Думаю, каждый нормальный мужчина в такой ситуации поступил бы точно так же!

Мистер Джексон обернулся, чтобы сказать стоявшему за его стулом печальному старшему лакею:

– Возможно, этот соус… несколько того…

А потом, взяв себе еще порцию, заметил:

– Мне говорили, что она подыскивает дом. Собирается здесь остаться.

– Я слышала, она хочет получить развод, – смело выговорила Джейни.

– И, надеюсь, получит, – с жаром подхватил Арчер.

В чистую, безмятежную атмосферу арчеровской столовой слово «развод» вторглось разорвавшейся бомбой. Миссис Арчер подняла тонкие свои брови, изогнув их особой дугой, означавшей: «Лакей!», и молодой человек, и сам старавшийся не погрешить против вкуса, прилюдно рассуждая о вещах столь интимного свойства, поспешно перевел разговор на рассказ об их визите к престарелой миссис Мингот.

После ужина, согласно древнему, как мир, обычаю, миссис Арчер и Джейни, шелестя шелками длинных платьев, перешли в гостиную, и там, пока мужчины курили под лестницей, они, сидя за рабочим столом из красного дерева друг напротив друга, при свете керосиновой лампы с гравированным колпаком, стоявшей на столе, с двух сторон тянули из зеленого шелкового мешка под столом и между ними ленту гобеленового орнамента, расшивая его полевыми цветочками. Орнамент призван был украсить собой «гостевое кресло» в гостиной будущей миссис Ньюленд Арчер.

А пока в нашей гостиной кипела работа, Арчер, предложив мистеру Джексону кресло возле камина в готической библиотеке, угостил его сигарой. Мистер Джексон, с удовольствием опустившись в кресло, закурил сигару с полным доверием к ее качеству (так как покупал сигары Ньюленд самолично) и, протянув к горячим углям свои худые старческие лодыжки, сказал:

– Так ты утверждаешь, дорогой мой мальчик, что секретарь всего лишь помог ей сбежать? Ну так скажу я тебе, что помогал он ей таким образом и год спустя, так как их встречали в Лозанне, где они жили вместе.

Ньюленд покраснел:

– Жили вместе? Ну так почему бы и нет? Кто дал нам право считать, что ее жизнь кончена, если она не кончена? Терпеть не могу этого лицемерия – хоронить заживо женщину, еще нестарую, только потому, что ее муж якшается с проститутками!

Он оборвал свою речь и отвернулся, тоже закуривая сигару.

– Женщины должны иметь свободу ровно такую же, как и мы, мужчины! – возгласил он, делая тем самым открытие, всю меру ужасных последствий которого ему мешало оценить охватившее его в тот момент раздражение.

Мистер Силлертон еще ближе придвинул к камину лодыжки и сардонически присвистнул:

– Что ж, – сказал он, помолчав, – по всему судя, граф Оленски с тобой это мнение разделяет. Ибо, как я слышал, он палец о палец не ударил, чтобы вернуть жену.

Глава 6

В тот же вечер, как только мистер Джексон отбыл, а дамы удалились в свою увешанную ситцевыми шторами спальню, Арчер поднялся к себе в кабинет. Там бдительная рука прислуги, как всегда, заботливо не дала погаснуть огню в камине, подкрутила фитиль лампы, и комната, с ее рядами книг, бронзовыми и стальными фигурками фехтовальщиков на каминной полке и обилием фотографических репродукций известных картин, радушно приняла его в свои объятия, окунув в неповторимую атмосферу родного ему домашнего уюта.

Бросившись в любимое кресло возле камина, он остановил взгляд на фотографии Мэй Уэлланд, подаренной ему девушкой в пору, когда их роман еще только завязывался, фотографии, потеснившей все другие на его столе. С каким-то новым чувством благоговения рассматривал он теперь чистый, открытый лоб, серьезные глаза, наивно улыбающиеся губы юного создания, чьей душе вскоре предстояло быть вверенной ему на попечение. Лицо Мэй Уэлланд, глядевшей на него с фотографии, внезапно словно изменилось – милые знакомые черты девушки, еще не ведавшей ничего в жизни и жаждущей получить от жизни все, вдруг обернулись пугающим отражением черт общества, к которому, правда, принадлежал и он и в которое он верил; лицо это было слепком, этим обществом изготовленным, было его плодом и детищем.

И вновь в который раз забрезжила догадка, что брак – это вовсе не тихая гавань, как ему внушали, не надежный якорь, брошенный у безопасной пристани, а плавание без карты по неведомым морям.

История с графиней Оленска переворошила устоявшиеся представления, внеся в них сумбур, и теперь мысли Арчера были в разброде и крутились в голове в хаотическом беспорядке. Бросив фразу: «Женщины должны иметь свободу, ровно такую же, как мы», он заценил корень проблемы, в его мире считавшейся несуществующей. Женщины «порядочные», пусть даже разок и оступившиеся, никогда не требовали для себя той свободы, которую имел в виду он, и с тем большей готовностью и щедростью мужчины, столь же великодушные, как он, в пылу спора и рыцарских чувств спешат им эту свободу даровать. Но щедрость эта – лишь на словах, она обманчива и лицемерна, это маска, скрывающая все те же неистребимые условности и правила, на которых держится все и которые не дают ни на шаг отступить от общепринятого.

В кузине Мэй он взялся защищать то, что в самой Мэй не потерпел бы и был бы вправе, позволь она себе такое поведение, призвать на помощь всю мощь государства и церкви для того, чтобы, меча громы и молнии, ее за это осудить. Разумеется, подобные размышления – чистая абстракция, своего рода гипотеза: как-никак он, Ньюленд, не польский аристократ и не подонок, и думать о правах жены в том случае, если б таковым он все-таки оказался, глупость и абсурд. Однако Ньюленду с его пылким воображением вовсе не трудно измыслить обстоятельства, пусть даже и не столь серьезные или же не столь явные, но непоправимо рушащие его отношения с Мэй. Ведь что могут они, строго говоря, знать друг о друге, если долг его, как человека «порядочного», скрыть от невесты свое прошлое, в то время как ее долг и долг всякой девушки на выданье – никакого прошлого не иметь? И разве не могут они расстаться по причине и вовсе незначительной и даже трудноуловимой – устав друг от друга, или по недоразумению, или вдруг вспылив во время ссоры? Он перебирал в памяти браки своих знакомых и друзей, браки, считавшиеся удачными, счастливыми, и понимал, что ни один из них и малейшего сходства не имеет с той неиссякаемо нежной страстью, которая рисовалась ему в мечтах об их с Мэй брачном союзе. Он догадывался, что для установления такого рода отношений от Мэй бы потребовались и опыт, и многосторонность, и свобода суждений – качества, которых ее так долго и заботливо учили не иметь, и с содроганием прозревал будущность своего брака, грозившего превратиться в подобие других браков вокруг – в скучный союз, скрепленный общностью материальных интересов и положения обоих в свете, союз, поддерживаемый лишь неведением – одной стороны и лицемерием – другой. Супруга такого типа идеально, на взгляд Арчера, воплощал собой Лоренс Лефертс. Будучи мастером и верховным жрецом формы, он и жену воспитал себе под стать, жену крайне удобную, известную тем, что, когда весь свет трубит об очередной скандальной интрижке ее мужа с чужой женой, она ходит с видом полного неведения и, мило улыбаясь, жалуется лишь на «чрезмерную строгость» ее Лоренса в вопросах морали, а когда однажды в ее присутствии речь зашла о Бофорте, который (как это и водится у иностранцев, да еще столь сомнительного происхождения) обзавелся в Нью-Йорке, что называется, «вторым гнездышком», она покраснела от негодования и смущенно отвела взор.

Арчер пытался утешить себя мыслью, что он не такой осел, как Ларри Лефертс, да и Мэй не до такой степени простодушна, как бедная Гертруда, но разницу составляла лишь степень интеллекта, а вовсе не принятые стандарты поведения и взглядов. На самом деле все они жили в мире иероглифов, где впрямую ничто не делалось, не называлось и даже не думалось, а реальность была представлена набором знаков, принятых и произвольно утвержденных, поэтому миссис Уэлланд, отлично знавшая, по какой причине Арчер настаивал, чтобы о помолвке дочери было объявлено на балу (и даже удивилась бы обратному), считала необходимым изображать неудовольствие от того, что ее якобы заставили так поступить, в точности, как это бывало в первобытных племенах, чью жизнь теперь все углубленнее изучают представители более развитой цивилизации – там тоже было принято тащить невесту из родительской хижины под ее вопли и крики.

В результате девушка, являвшаяся центром всей этой сложной и запутанной системы мистификации, оставалась загадкой тем большей, чем более открытой и уверенной казалась. Она была открытой, бедняжка, потому что ей было нечего скрывать, уверенной – потому что не знала за собой никаких секретов, на страже которых ей следовало быть. И вот с таким багажом ей, совершенно неподготовленной, в одночасье предстояло столкнуться с тем, что уклончиво зовется «некоторыми сторонами жизни, как она есть».

Наш молодой человек любил искренне, но трезво. Он восхищался лучезарной красотой своей избранницы, ее отличным здоровьем, мастерством верховой езды, ее грацией и ловкостью в играх, робким интересом к книгам и идеям, начавшим проявляться в ней под его руководством. (Она сделала кое-какие успехи – достаточные, чтобы вместе с ним потешаться над теннисоновскими «Королевскими идиллиями» [16], но еще не столь существенными, чтобы с наслаждением следить за приключениями Одиссея или интересоваться жизнью лотофагов на их острове.) Она была девушкой прямодушной, верной и храброй, обладала чувством юмора (чему основным доказательством был смех, которым она встречала его шутки), и он подозревал скрытую в глубине ее девственной и созерцательной души искру чувств, разбудить которые он с радостью предвкушал. Но, обозрев вкратце весь ее внутренний мир, он был обескуражен мыслью о том, что вся ее невинность, вся открытость – вымученны и искусственны. От природы Душа человеческая, какая она есть, какой рождается на свет, вовсе не проста и не открыта, наоборот, она вооружена массой хитрых уловок, данных ей для защиты, она инстинктивно лжива. И его тяготила эта искусственная чистота, так хитро сфабрикованная сговором всех этих матушек, тетушек, бабок и давно почивших прародительниц, потому что, по их представлениям, именно этой чистоты он жаждал, на нее имел право, чтобы с наслаждением, как хозяин сокрушить эту снежно-белую чистоту, как крушат фигуру, слепленную из снега.

В его размышлениях не только не было ничего нового, но они отдавали банальностью – обычные мысли и сомнения юноши накануне свадьбы. Однако обычно к ним примешиваются сожаления, угрызения совести, самоуничижение, которых у Ньюленда не было и следа. Он вовсе не сокрушался (как нередко раздражавшие его этим герои Теккерея), что не может подарить возлюбленной в обмен на ее непорочность свою девственную, как белый снег, чистоту. Он не мог побороть в себе подозрений, что, будь он воспитан так же, как она, они чувствовали бы себя как дети, заплутавшие в лесу. И как бы судорожно и страстно ни предавался он размышлениям, он не мог найти основательной причины (никак не связанной с его минутным удовольствием или удовлетворением извечного мужского тщеславия), почему его невесте отказано в той свободе эксперимента, какой пользуется он.

Вот какие мысли бродили в этот поздний час в его голове, и он сознавал, что настойчивость и неотвязность их вызваны случившимся так некстати прибытием графини Оленска. В самый момент помолвки, когда он должен был бы предаваться самым радужным мечтам, полниться самыми чистыми мыслями и безоблачными надеждами, его подняли, как на вилах, подняли и вторгли в скандал, за которым шлейфом тянутся проблемы, которых он предпочел бы избегнуть. «К черту эту Эллен Оленска!» – пробормотал он и, притушив в себе раздражение, принялся раздеваться. Он не мог взять в толк, каким образом и почему ее судьба может иметь отношение к нему, к его жизни и хоть в какой-то степени влиять на нее, но смутно отдавал себе отчет в том, что уже начал считать риски той борьбы, в которую он теперь, так или иначе, втянут.

А несколько дней спустя грянул первый гром.

Ловел Минготы разослали приглашения на так называемый «официальный обед» (то есть обед, предполагавший трех дополнительных лакеев, два блюда для каждой из перемен и римский пунш в середине). В первых же строках приглашения значилось: «В честь приезда графини Оленска» – дань обычному американскому гостеприимству, в соответствии с которым гостей принимают как королевских особ или по крайней мере как послов этих особ.

Гости отбирались с дерзостью и в то же время с тщанием, в которых знатоки распознали бы твердую руку Екатерины Великой. Наряду с такими бессменными столпами общества, как Селфридж Мерри, которых приглашали всюду и всегда, потому что так было заведено от века, Бофортами, по подозрению в родстве, мистером Силлертоном Джексоном и его сестрой Софи (являвшейся всюду, куда ей указывал явиться ее брат) приглашения получили и некоторые из наиболее популярных и при этом безукоризненных светских пар помоложе: чета Лоренс Лефертсов, миссис Лефертс Рашворт (хорошенькая вдовушка), супруги Торли, Реджи-Чиверсы, молодой Морис Дагонет с супругой (урожденной Вандерлиден). Состав гостей был подобран идеально, так как все приглашенные принадлежали к избранному кружку, члены которого во время долгого нью-йоркского сезона денно и нощно развлекались сообща с явным и неослабным энтузиазмом.

А сорок восемь часов спустя произошло немыслимое: каждый из приглашенных, за исключением Бофортов и старого мистера Джексона с сестрой, приглашение Минготов отклонил. Нанесенное оскорбление было тем разительнее, что приглашение в числе прочих отклонили и Реджи Чиверсы, родственники Минготов; подчеркивала его и одинаковая у всех форма отказов, в которых за словами, выражавшими «сожаление ввиду невозможности принять приглашение», отсутствовала ссылка на «уже существующую на этот вечер договоренность», такой ссылки, несколько умиряющей отказ, требовали правила простой вежливости. Нью-йоркское общество тех лет было слишком невелико и ограничено в ресурсах, чтобы каждый, ему причастный (включая конюхов, старших лакеев и поваров), не знал бы досконально, кто в какой вечер свободен, а кто нет, что и дало приглашенным к Ловел Минготам возможность продемонстрировать совершенно ясным и жестким образом свое нежелание увидеться с графиней Оленска.

Удар был неожиданным, но Минготы встретили его с присущей им отвагой. Миссис Ловел Мингот поделилась произошедшим с миссис Уэлланд, та, в свою очередь, поделилась с Ньюлендом Арчером, и Ньюленд, пылая гневом возмущения, отправился к матери и страстно, убедительно стал просить ее вмешаться. Миссис Арчер, пройдя мужественный период внутреннего сопротивления и внешних отговорок и отсрочек, уступила наконец требованиям сына (как, впрочем, делала и всегда) и принялась за дело – решительно и с энергией, еще и удвоенной предыдущими сомнениями и колебаниями. Надев свой серый бархатный капор, она сказала: «Еду к Луизе Вандерлиден!»

Нью-Йорк времен Ньюленда Арчера можно было бы уподобить пирамиде, невысокой, но монолитной и со скользкой поверхностью – без единой (пока еще) трещины для опоры. Твердое основание пирамиды составляли те, кого миссис Арчер называла простолюдинами, – добропорядочное, но не совсем ясного происхождения большинство – почтенные семейства тех (как в случае со Спайсерами, или Лефертсами, или Джексонами), кто сумел повысить свой статус, заключив брак с кем-то из правящих кланов. «Люди сейчас, – любила повторять миссис Арчер, – не так щепетильны, как в прежние времена, и если на одном конце Пятой авеню правит бал старая Кэтрин Спайсер, а на другой – царит Джулиус Бофорт, то трудно ожидать, что старые традиции сохранятся надолго».

По направлению к верхушке пирамида неуклонно сужалась, выделяя из субстрата людей состоятельных, но ничем не выдающихся, сплоченную и небольшую доминантную группу, ярко представленную Минготами, Ньюлендами, Чиверсами и Мэнсонами. Большинство полагало, что это и есть верхушка пирамиды, но сами принадлежавшие к этой группе (во всяком случае, из поколения миссис Арчер) отлично знали, что, на просвещенный взгляд знатока генеалогии, на такую честь могли претендовать лишь немногие избранные семейства.

«Не хочу слышать, – говорила миссис Арчер детям, – всю эту газетную чушь о так называемой нью-йоркской аристократии! Если таковая и имеется, то это не Минготы, нет, и не Ньюленды, как и не Чиверсы! Наши деды и прадеды были всего лишь почтенными купцами – английскими или голландскими, отправившимися в колонии для заработка и оставшимися здесь, потому что дела у них пошли хорошо. Один из ваших предков подписал Декларацию [17], другой был генералом в ставке Вашингтона и принял меч у генерала Бургойна [18] после битвы при Саратоге. Всем этим стоит гордиться, но никакого отношения к аристократии наши предки не имеют. Нью-Йорк всегда был сообществом торговцев и коммерсантов, а на аристократическое происхождение здесь могут претендовать в строгом смысле слова лишь семейства три, не больше.

Миссис Арчер, как и ее сыну, и дочери, как и всем прочим в Нью-Йорке, было известно, кто эти привилегированные семейства: во‑первых, Дагонеты с Вашингтон-сквер, потомки старинного английского графского рода, состоявшего в родстве с Питтами и Фоксами; затем Ланнинги, переженившиеся с потомками графа Де Грасса, и Вандерлидены – прямые потомки первого голландского губернатора Манхэттена, еще до Революции породнившиеся, вступая с ними в браки, с представителями французской и британской знати.

Из Ланнингов сохранились лишь две очень старые, но бодрые мисс, безмятежно доживавшие свой век среди воспоминаний, семейных портретов и мебели чиппендейл; Дагонеты были представлены значительно шире, к тому же их связывало родство с лучшими семействами Балтимора и Филадельфии; но выше всех в этой иерархии располагалось семейство Вандерлиден, пребывавшее к тому времени в глубоком сумраке забвения, за исключением двух весьма заметных фигур – мистера и миссис Генри Вандерлиденов.

Миссис Генри Вандерлиден в девичестве звалась Луиза Дагонет. Ее мать являлась внучкой полковника Дюлака, происходившего из старинного семейства, испокон веку жившего на одном из островов Канала [19]; в войну он сражался под командованием Корнуолиса [20], а после войны обосновался в Мэриленде и женился на леди Анжелике Тревенна, пятой дочери графа Сент-Острея. Узы, связывающие Дагонетов, мэрилендских Дюлаков и их аристократическую корнуольскую родню Тревенна, всегда оставались тесными и полными сердечной симпатии. Мистер и миссис Вандерлиден не раз подолгу гостили у тогдашнего главы дома Тревенна герцога Сент-Острея и в его резиденции в Корнуолле, и в Глостерширском Сент-Острее, и Его светлость часто говорил о своем намерении когда-нибудь отдать им визит (без герцогини, боявшейся плаваний в Атлантике).

Мистер и миссис Вандерлиден делили свое время, пребывая то у леди Тревенна в Мэриленде, то в Скитерклиффе, величественной усадьбе на Гудзоне, подаренной в числе прочих колониальных даров голландского правительства выдающемуся губернатору, усадьбе, «почетным владельцем» которой теперь являлся мистер Вандерлиден. Их большой, внушительного вида дом на Мэдисон-авеню открывался редко, и, наезжая в город, на Мэдисон-авеню они принимали лишь самых близких своих друзей.

– Надо бы и тебе со мной поехать, Ньюленд, – сказала ему мать, уже стоя возле «Браун-купе». – Луизе ты так нравишься, а кроме того, я ведь это ради Мэй предпринимаю такие шаги еще потому, что уж если и нам не держаться вместе, то от общества вообще ничего не останется.

Глава 7

Рассказ своей кузины миссис Арчер миссис Генри Вандерлиден слушала молча. Всегда и с самого начала стоило не упускать из виду, что для миссис Вандерлиден молчание являлось состоянием обычным, но, несмотря на ее уклончивую сдержанность, качество, свойственное ей от природы, а еще и добавленное воспитанием, к людям, ей искренне симпатичным, она была очень добра. Но, даже помня это и имея опыт общения с ней, не всегда можно было избегнуть дрожи холода, попадая в гостиную дома на Мэдисон-авеню – просторную, с высоким потолком и белоснежными стенами, уставленную креслами с их бледной парчовой обивкой, выглядевшими так, словно с них только ради вас сняли чехлы, где позолоченную бронзу камина и прекрасный портрет леди Анджелики Дюлак в старинной резной раме, картину кисти Гейнсборо, прикрывала марля.

Напротив чудесного портрета ее прародительницы висел написанный Хантингтоном портрет самой миссис Вандерлиден (одетой в черный бархат и венецианские кружева). Портрет этот считался превосходным (словно сам Кабанель [21] писал!), и хотя с момента написания портрета минуло добрых двадцать лет, сходство его с оригиналом по-прежнему признавали «удивительным». И вправду, когда, сидя под своим портретом, миссис Вандерлиден слушала миссис Арчер, можно было принять ее за двойняшку той белокурой и еще довольно молодой женщины, понуро сидящей в позолоченном кресле на фоне гардины из зеленого репса. Выходя в свет, миссис Вандерлиден по-прежнему надевала черный бархат и венецианские кружева, но так как в свет вечерами выходила она теперь редко, то в бархате и кружевах ее удавалось видеть лишь гостям, которых она встречала, стоя в дверях дома, специально открытого по случаю приема. Белокурые волосы ее теперь потускнели, хотя седины в них и не было, но прическа осталась прежней – с плоскими волосяными фестонами на лбу, а прямой нос, ровной линией рассекавший бледную голубизну глаз, со времен портрета лишь слегка заострился на самом кончике. Ньюленду такая ее сохранность в атмосфере полной безукоризненности существования всегда казалась несколько пугающей – так сохраняются тела, застывшие во льду, застигнутые смертью в пору цветущей жизни.

Как и вся его семья, он уважал миссис Вандерлиден и восхищался ею, и все же эта мягкая благосклонность этой дамы почему-то делала ее менее доступной, чем суровость некоторых тетушек миссис Арчер, свирепых старых дев, говорящих «нет» из принципа и раньше, чем успели выслушать просьбу.

Миссис Вандерлиден не говорила ни «да», ни «нет», но всегда казалась склонной к снисходительному милосердию до тех пор, пока тонкие губы, изогнувшись в подобии улыбки, не произносили почти неизменное: «Сначала мне надо обсудить это с мужем».

Она и муж ее были так схожи, что Арчер часто сомневался, могут ли эти два слившихся воедино после сорока лет тесного супружества существа каким-то образом разъединиться, хотя бы на время диалога, необходимого, чтобы что-то «обсуждать». Но так как оба они никогда не принимали решения, не предварив его загадочным тайным совещанием, то миссис Арчер и ее сын, изложив свое дело, покорно ожидали знакомой фразы.

Однако редко кого-нибудь удивлявшая миссис Вандерлиден на этот раз их удивила, когда длинной рукой своей потянулась к веревочке колокольчика.

– Думаю, – сказала она, – что Генри стоит услышать то, что вы мне рассказали.

Вошел лакей, и она с суровым видом распорядилась:

– Если мистер Вандерлиден кончил читать газету, пожалуйста, попросите его проявить любезность зайти к нам.

«Читать газету» было сказано тоном, как если б жена министра имела в виду заседание кабинета, на котором председательствует ее муж, – и это не было проявлением высокомерия, просто она привыкла, а все друзья и родственники поощряли ее в этом, считать каждый поступок мистера Вандерлидена и малейшее его движение крайне важными.

Быстрота ее реакции свидетельствовала о том, что дело это она, как и миссис Арчер, признала не терпящим отлагательства, но чтобы не подумали, будто она уже заранее все решила, она добавила с любезнейшей из улыбок: «Генри всегда так рад тебя видеть, милая Аделина, и он наверняка захочет поздравить Ньюленда».

Двойные двери вновь торжественно распахнулись, и между створками показался мистер Генри Вандерлиден – высокий, худой, облаченный в сюртук мужчина с тускло-белокурой шевелюрой, прямым, как у жены, носом и таким же, как у нее, застывшим выражением любезности в глазах, правда, не бледно-голубых, а бледно-серых.

Мистер Вандерлиден с подобающей случаю любезностью приветствовал миссис Арчер и, пробормотав негромким голосом и в выражениях, совершенно схожих с теми, что содержались в лексиконе жены, свои поздравления Ньюленду, с простотой царствующего монарха уселся в одно из парчовых кресел.

– Я только что «Таймс» читать кончил, – сказал он, сомкнув кончики длинных пальцев. – В городе я бываю так занят по утрам, что знакомиться с утренней прессой мне удобнее попозже, после второго завтрака.

– Ах, это очень разумное решение, помнится, дядя Эгмонт всегда говорил, что чтению утренних газет следует отвести дневные часы, так спокойнее, – с готовностью подхватила миссис Арчер.

– Да, добрый мой батюшка ненавидел спешку. А сейчас мы живем словно впопыхах, – сказал мистер Вандерлиден размеренно и веско, и не спеша, с удовольствием обвел взглядом гостиную, укутанную в чехлы, что казалось Ньюленду символом, подходящим и для изображения хозяев дома.

– Но, надеюсь, чтение ты закончил, Генри? – вставила свой тревожный вопрос жена.

– О да, вполне! – заверил ее мистер Вандерлиден.

– Тогда мне хотелось бы, чтоб Аделина рассказала тебе…

– О, вообще-то, это касается Ньюленда, – с улыбкой сказала миссис Арчер, после чего вновь повторила историю чудовищного афронта, который потерпела миссис Ловел Мингот.

– И конечно, – завершила она свой рассказ, – и Огаста Уэлланд, и Мэри Мингот обе считают, особенно если учесть помолвку Ньюленда, что тебе и Генри следует это знать.

– Ах, – с глубоким вздохом произнес мистер Вандерлиден.

Наступило молчание, в котором тиканье солидных бронзово-золотых часов на беломраморной каминной полке казалось громким, как выстрел сигнальной пушки. Не без благоговения созерцал Арчер две хрупкие, траченные временем фигурки, сидевшие бок о бок, закоснелые в своей вице-королевской непреклонности, рупоры идей, выработанных бог весть когда их предками, призванные судьбой вершить суд, высказывая свое окончательное мнение, хотя куда как с большим удовольствием жили бы они жизнью простой и уединенной, удаляя с безупречных газонов Скитерклиффа еле видимые ростки сорняков, а по вечерам дружно и увлеченно раскладывая пасьянс.

Первым нарушил молчание мистер Вандерлиден.

– Ты и вправду думаешь, что это все Лоренс Лефертс затеял, и затеял намеренно? – спросил он, повернувшись к Арчеру.

– Определенно, сэр! В последнее время Ларри позволяет себе больше, чем прежде. Впутался, не при тете Луизе будь сказано, в эту неловкую историю с женой, кажется, почтмейстера в их поселке или еще с кем-то там, не знаю, с кем… Гертруда Лефертс готова теперь подозревать что угодно, и он, боясь последствий, затевает всю эту шумиху, чтобы продемонстрировать, как высоки его моральные критерии, и кричит, надрываясь, о неслыханной наглости тех, кто посмел пригласить его жену на вечер, где будут люди, которых он не желает видеть с ней рядом. Мадам Оленска он просто-напросто использует в качестве громоотвода. Я и раньше замечал за ним попытки проделать подобную штуку.

– Лефертсы! – молвила миссис Вандерлиден.

– Лефертсы! – эхом откликнулась миссис Арчер. – Что сказал бы дядя Эгмонт, видя, что Лоренс Лефертс судит людей, что Лоренс Лефертс распределяет их по рангам! Это лишь показывает, до чего докатилось Общество!

– Будем надеяться, что до этого оно все-таки не докатилось, – твердо заявил мистер Вандерлиден.

– Ах, если б вы с Луизой почаще бывали в свете… – вздохнула миссис Арчер.

И тут же поняла свою ошибку, так как Вандерлидены с особой болезненностью воспринимали критику своего уединенного образа жизни. Они являлись арбитрами и законодателями моды, судом последней инстанции и, зная это, покорялись такой своей участи. Но, как люди застенчивые и необщительные, не имеющие природной склонности влезать и участвовать в чем-либо, они старались жить, по возможности не покидая лесистую глушь Скитерклиффа, а уж если приезжали в город, то обычно отклоняли все приглашения под предлогом нездоровья миссис Вандерлиден.

Ньюленд поспешил прийти матери на помощь:

– Весь Нью-Йорк знает, кто вы и что собой являете вы и тетя Луиза. Вот почему миссис Мингот сочла невозможным не посоветоваться с вами насчет вопиющего оскорбления, нанесенного графине Оленска.

Миссис Вандерлиден посмотрела на мужа, а он посмотрел на нее.

– Я не в восторге от такой постановки вопроса, – изрек мистер Вандерлиден. – Покуда члена известной семьи семья его поддерживает, то все сомнения отпадают и никаких претензий быть не может. Точка.

– Я убеждена в этом, – сказала его жена так, словно ее вдруг осенила новая и свежая мысль.

– Не знал я, – продолжал мистер Вандерлиден, – что дела приняли такой оборот. – Помолчав, он вновь бросил взгляд на жену. – Мне кажется, дорогая, что графиня Оленска с нами как будто в родстве, через первого мужа Медоры Мэнсон. Так или иначе, на свадьбе Ньюленда присутствовать она будет. – И он повернулся к молодому человеку: – Ты читал сегодняшнюю «Таймс», Ньюленд?

– Да, сэр! – отозвался Арчер, который, просматривая газеты за утренним кофе, обычно отбрасывал, не читая, половину из них.

Супруги вновь переглянулись. Взгляды бледных глаз сомкнулись для продолжительной и серьезной консультации, а затем по лицу миссис Вандерлиден порхнула улыбка. По всей видимости, мужа она поняла и одобрила.

Мистер Вандерлиден повернулся к миссис Арчер:

– Хотел бы я, чтоб здоровье Луизы позволяло сообщить миссис Ловел Мингот, что мы с Луизой будем счастливы заменить чету Лефертс на ее обеде. – Он сделал паузу, дабы дать всем прочувствовать иронию такого предположения. – Но, как ты знаешь, это невозможно. – Миссис Арчер согласно и с сочувствием кивнула. – Однако Ньюленд говорит, что прочел утреннюю «Таймс», а раз так, то он, возможно, видел там сообщение о том, что на следующей неделе родственник Луизы граф Сент-Острей прибывает сюда на борту «России». Он хочет обговорить участие своей новой яхты «Гиневра» в ближайших всемирных летних гонках на кубок, а кроме того, собирается немного поохотиться в Тревенне, пострелять там уток. – И после новой паузы мистер Вандерлиден продолжил с еще большим благодушием: – А прежде чем проводить его в Мэриленд, мы пригласим нескольких друзей на встречу с ним здесь, в городе. Устроим маленький обед с последующим приемом. Уверен, что Луиза, так же, как и я, будет рада, если графиня Оленска позволит нам включить ее в число гостей. – Он встал и, наклонив в вымученно дружелюбной позе свое длинное тощее тело к кузине, добавил: – Думаю, что могу от лица Луизы заверить тебя, что приглашение на обед она доставит самолично и прямо сейчас, когда поедет на прогулку. Добавив к этому наши визитные карточки, конечно.

Миссис Арчер, понимая, что это намек на то, что не терпящие малейшего промедления рослые гнедые уже стоят в полной готовности у дверей, поднялась торопливо, бормоча благодарности. Миссис Вандерлиден светилась в ее сторону улыбкой Эсфири, которой удалось заступничеством своим прервать вечное странствие Агасфера [22], но супруг ее поднял руку в протесте.

– Не за что благодарить меня, дорогая Аделина, совершенно не за что. В Нью-Йорке такого рода вещи не должны происходить и не будут происходить, пока я в силах этому воспрепятствовать, – с мягкой любезностью самодержца произнес он, провожая свою родню к дверям.

Два часа спустя все уже знали, что шикарную четырехместную рессорную коляску, в которой миссис Вандерлиден совершала прогулки в любой сезон и невзирая на погоду, видели возле двери Минготов, куда был доставлен и четырехугольный конверт, а вечером в Опере мистером Силлертоном Джексоном было объявлено, что в конверте находилось посланное приглашение графине Оленска на обед, который на следующей неделе устраивают Вандерлидены в честь приезда их родственника герцога Сент-Острея.

У некоторых молодых членов клуба это известие вызвало улыбку. Они искоса поглядывали на Лефертса, который как ни в чем не бывало восседал в первом ряду ложи и, когда сопрано запнулась, заметил, потянув себя за ус:

– Нет, «Сомнамбула» [23] по зубам одной только Патти.

Глава 8

Общее мнение Нью-Йорка решило, что графиня Оленска «подурнела».

Ньюленду Арчеру она впервые явилась в его отроческие годы, явилась необыкновенно, ослепительно хорошенькой девочкой лет девяти-десяти. Про таких красоток говорят: «С нее бы картины писать». Родители ее были заядлыми бродягами и жили на континенте, нигде подолгу не задерживаясь. После скитаний с ними в годы детства она потеряла обоих родителей и была взята на воспитание теткой – Медорой Мэнсон, также склонной к постоянной перемене мест, но вернувшейся в Нью-Йорк с желанием «осесть».

Бедную Медору, чьи браки раз за разом оканчивались смертью мужа, постоянно обуревало желание «осесть»: потеряв очередного мужа, она возвращалась в Нью-Йорк (селясь в дома все более дешевые) и привозила с собой либо нового мужа, либо нового приемного ребенка, но по прошествии нескольких месяцев она расставалась с новым мужем или ссорилась с воспитанником и, продав себе в убыток дом, пускалась в новые странствия. Так как мать ее была урожденной Рашворт, а последний несчастный брак связал ее с одним из этих полоумных Чиверсов, Нью-Йорк прощал ей ее эксцентричность, относясь к ней снисходительно, однако, когда она вернулась, привезя с собой маленькую сироту-племянницу, чьи родители, несмотря на их прискорбную страсть к бродяжничеству, пользовались некоторой известностью, люди пожалели хорошенького ребенка, попавшего в руки такой воспитательницы.

Все были расположены к маленькой Эллен Мингот и добры к ней, хотя смугло-румяные щеки девочки и буйные завитки волос заставляли подозревать в ней некую скрытую веселость, неуместную в ребенке, которому полагалось бы еще оставаться в трауре по покойным родителям. Одной из особенностей беспутной Медоры было ее пренебрежение неизменимыми американскими правилами траура, и когда она по приезде сошла с корабельного трапа, семью шокировало то, что креповая ткань, в которую она закуталась в ознаменование траура по брату, была на семь дюймов короче, чем у ее золовки, в то время как малютка Эллен была наряжена в малиновое шерстяное платье с янтарными бусами поверх! Словно ее в цыганском таборе одевали!

Однако Нью-Йорк так долго смирялся, терпя причуды Медоры, что лишь немногие старые дамы покачивали головой при виде кричаще-пестрой одежды ребенка, все другие родственники подпадали под обаяние ее яркого лица и яркого жизнерадостного характера. Она была бесстрашной и раскованной, не стесняясь, задавала трудные вопросы, рассуждала не по летам умно и владела заморскими искусствами – например, умела танцевать испанский танец с шалью и петь под гитару неаполитанские песни. Руководимая теткой, в действительности звавшейся миссис Торли-Чиверс, но после получения католического титула вновь взявшей себе фамилию первого мужа и ставшей маркизой Мэнсон (потому что в Италии могла бы переделать фамилию в Манзони), девочка получила довольно приличное, но бессистемное образование, включавшее в себя и уроки «рисования с натуры», о которых в былые времена не смели и мечтать, и опыт игры на фортепьяно в составе квинтетов с профессиональными музыкантами.

Разумеется, ни к чему хорошему привести все это не могло, и когда через несколько лет бедняга Чиверс наконец скончался в сумасшедшем доме, его вдова (кутаясь в старинный наряд из какой-то причудливой ткани) в который раз поставила все на карту и отбыла вместе с Эллен, к тому времени превратившейся в высокую девушку, худую и глазастую. Какое-то время о них не было никаких известий, потом разнесся слух о браке Эллен с невероятно богатым и знаменитым польским аристократом, с которым она познакомилась на балу в Тюильрийском дворце и который, как говорили, владел роскошными резиденциями в Париже, Ницце, яхтой в Каусе и огромными охотничьими угодьями в Трансильвании.

Она исчезла, как бы скрылась в сернистом облаке на пике своего апофеоза, а когда через несколько лет Медора вновь вернулась в Нью-Йорк, подавленная, обнищавшая, в трауре по третьему мужу, и занялась поисками дома еще поменьше, все только и дивились, почему богатая племянница не может никак ей помочь. Затем долетела новость, что и у самой Эллен брак окончился полным фиаско и она возвращается домой, чтобы жить среди родни в покое и безвестности.

Все это вспомнилось Ньюленду Арчеру, когда неделей позже перед знаменательным обедом он наблюдал, как входит в гостиную Вандерлиденов графиня Оленска. Момент был исполнен торжественности, и он с некоторым беспокойством думал, как она это выдержит. Она явилась довольно поздно, на ходу рукою без перчатки застегивая браслет, но признаков торопливости или смущения при виде сливок нью-йоркского общества, так внезапно, с такой удивительной и даже специальной поспешностью призванных в эту гостиную, он в ней не заметил.

Находясь уже в центре гостиной, она огляделась, улыбаясь одними глазами, и он тут же мысленно отверг дружно вынесенный ей вердикт, утверждавший, что она «подурнела». Спору нет, лучезарная красота, которой она была отмечена в пору ранней юности, теперь померкла. Румянец сошел с ее щек, она похудела, стала тоньше и выглядела более усталой и немного старше своего возраста, колебавшегося, по-видимому, вокруг тридцати. Но некая тайная сила в ней по-прежнему присутствовала и ощущалась в гордой, уверенной осанке, в выражении глаз, ничуть не аффектированном, но говорящем о жизненном опыте и полном сознании своей власти. И в то же время держалась она проще, чем большинство присутствовавших дам, многие даже (как впоследствии рассказала ему Джейни) были даже разочарованы недостатком в ее внешности «стиля», а ведь «стиль» в Нью-Йорке ценится превыше всего остального. «Возможно, это потому, – размышлял Арчер, – что она утратила теперь детскую живость, присмирела, стала спокойнее, что чувствовалось в движениях, в речи, звуках негромкого голоса. От молодой женщины с такой историей Нью-Йорк ожидал чего-то более яркого и впечатляющего».

Дать обед такого рода было делом архисложным. Обеды у Вандерлиденов и вообще-то не отличались легкостью, а уж обед, устроенный в честь их родственника-герцога, проходил с торжественностью, уместной разве что на церковных церемониях. Арчер не без удовольствия думал о том, что только истинный уроженец Нью-Йорка способен уловить тонкую разницу между просто герцогом и герцогом – родственником Вандерлиденов. Заезжих аристократов Нью-Йорк воспринимал спокойно и даже (за исключением Стратерсов) с оттенком некоего высокомерного недоверия. Но обладателям таких верительных грамот, как наш герцог, Нью-Йорк раскрывал свои объятия со всею старомодной сердечностью, которую он ошибочно объяснял лишь положением гостя, определяемым его местом в справочнике английских родовитых семейств Дебретта. За умение разбираться в подобных тонких материях юноша и любил Нью-Йорк, хоть и посмеивался над ним.

Вандерлидены постарались сделать все возможное, чтобы подчеркнуть важность события. Были извлечены из глубины буфетной севрский фарфор Дюлаков и блюдо Георга II, принадлежавшее семейству Тревенна; к этому присовокуплялись львиная шкура Вандерлиденов (добытая через Ост-Индскую компанию) и фарфор «краун-дерби» Дагонетов.

Миссис Вандерлиден более, чем когда-либо, была похожа на свой портрет а-ля Кабанель, а миссис Арчер в бабушкиных изумрудах, окаймленных капельками жемчужинок, казалась ее сыну живой миниатюрой Исаби [24].

Все дамы сверкали драгоценными каменьями. Характерно, однако, что оправа всех этих камней была почти сплошь старомодной, а престарелая миссис Ланнинг, которую все-таки удалось убедить приехать, красовалась в светлой испанской шали, скрепленной на груди фамильной камеей.

Из всех дам на этом обеде единственной молодой была графиня Оленска, и все же, когда за бриллиантовыми колье и горделивыми страусовыми перьями Арчеру удавалось разглядеть гладкие, пухлые окружности немолодых лиц, лица эти поражали его своей незрелостью в сравнении с лицом графини Оленска. Страшно было даже представить, сколько надо было пережить, чтобы получилось такое лицо!

Сидевший справа от хозяйки герцог Сент-Острей, естественно, был героем вечера. Но если графиня Оленска показалась всем менее яркой и заметной, чем ждали, герцог был и вовсе еле различим. Как человек воспитанный, он не позволил себе (в отличие от одного из гостей) явиться на вечер в охотничьей куртке, однако вечерний его костюм был таким поношенным, обвислым, а держался в нем герцог так привычно свободно и непринужденно, как если б то было домашнее платье, что вкупе с его сутуловатостью и густой широкой бородой, почти прикрывавшей манишку, лишало вид его всякой праздничности.

Он был мал ростом, загорелый, с круглыми плечами, толстым носом, маленькими глазками и светлой, добродушной улыбкой, но рот раскрывал он редко, а когда говорил, то делал это так тихо, что, несмотря на тут же замолкавший в ожидании стол, услышать сказанное могли лишь непосредственные его соседи.

Когда после обеда мужчины присоединились к дамам, герцог направился прямиком к графине Оленска, и, расположившись в уголке, они завели оживленную беседу. Казалось, им обоим невдомек, что по правилам герцогу надлежало первым долгом засвидетельствовать свое почтение миссис Ловел Мингот и миссис Хедли Чиверс, графине же полагалось побеседовать с мистером Урбаном Дагонетом с Вашингтон-сквер, ипохондриком, ради удовольствия видеть ее пренебрегшей застарелой своей привычкой не покидать дом в период с января по апрель. Наша парочка болтала так почти двадцать минут, после чего графиня встала и, преодолев широкое пространство гостиной, села возле Ньюленда Арчера.

В гостиных Нью-Йорка дамам не полагалось вдруг вставать, тем самым бросая джентльмена, с которым вела беседу, и искать общения с другим джентльменом. Этикет требовал, чтобы она оставалась на месте, сидя, как идол, в то время, как жаждущие с ней общения мужчины, выстроившись в очередь, сменяли бы друг друга возле нее. Но графиня, по-видимому, даже не догадывалась, что поступила не по правилам; пристроившись в уголке дивана, она глядела на Арчера взглядом самым добрым и благожелательным.

– Я хочу, чтобы вы рассказали мне о Мэй, – произнесла она.

Вместо ответа он задал вопрос ей:

– Вы были знакомы с герцогом ранее?

– О да, мы каждую зиму виделись с ним в Ницце. Он очень увлекается игрой и буквально пропадал в игорном доме. – Она упомянула это так просто, словно речь шла об увлечении гербариями, собиранием полевых цветов, и тут же добавила: – Он скучнейший человек из всех, кого я знаю.

Последнее замечание позабавило ее собеседника и заставило забыть о легком шоке, вызванном у него замечанием предыдущим. Как приятно встретить даму, считающую скучным именитого родственника Вандерлиденов и к тому же смеющую заявлять об этом! Ему захотелось расспросить ее о жизни, которую в таком неожиданном ракурсе представили и осветили ее неосторожные слова, но он побоялся пробудить в ней печальные воспоминания, и, пока он думал, что сказать, она вернулась к первоначальной теме:

– Мэй – такая лапочка. Ни одна девушка в Нью-Йорке не сравнится с ней ни красотой, ни умом. Вы очень ее любите?

Ньюленд Арчер покраснел и сказал с усмешкой:

– Насколько может любить мужчина.

Она задумалась, не сводя с него глаз, словно желая не упустить малейшего оттенка смысла только что произнесенных слов.

– Значит, вы думаете, что тут существует предел?

– В любви? Если и существует, мне он неведом.

Лицо ее засияло сочувственной улыбкой.

– Ах, так, значит, эта любовь – искренняя и настоящая!

– Искреннее не бывает.

– Как чудесно! И вы сами нашли ее, никто не хлопотал, не устраивал это за вас?

Арчер недоверчиво покосился на нее:

– Неужто вы позабыли, что у нас в стране мы не допускаем, чтобы наши браки устраивались кем-то, помимо нас?

Кровь бросилась ей в лицо, он тут же пожалел о своих словах.

– Да, – отвечала она. – Позабыла! Вы должны простить мне, если я иногда делаю такие ошибки. Не всегда помню о том, как здесь хорошо все то, что было так плохо там, откуда я прибыла…

Она опустила глаза, разглядывая свой венский веер из орлиных перьев.

– Простите, – порывисто сказал он. – Только знайте, что сейчас вы среди друзей!

– Да, я знаю. И куда бы ни пошла, всюду возникает у меня это чувство. За этим я и вернулась домой. Хочется забыть все другое, хочется вновь стать настоящей американкой, такой же, как Минготы и Уэлланды, и вы, и ваша милая матушка, и все эти милые, хорошие люди, что собрались здесь сегодня. А вот и Мэй, и вам, конечно, не терпится поскорее поспешить к ней, – добавила она, но сама не двинулась с места, а ее взгляд, обращенный было на дверь, переместился, вновь устремившись к лицу молодого человека.

Гостиная начала наполняться людьми, приглашенными на прием, обещанный после обеда, и, проследив, куда смотрит графиня, Арчер увидел в дверях Мэй вместе с матерью, входивших в гостиную. Высокая, одетая в белоснежно-серебристый наряд с серебристым цветочным венчиком на голове, девушка походила на только что спешившуюся с коня Диану-охотницу.

– О, – возразил Арчер, – у меня столько соперников! Сами видите, как они уже толпятся вокруг. И даже герцог спешит представиться.

– Тогда побудьте со мной еще немножко, – негромко сказала Оленска, коснувшись перьями веера его колена. Касание это, едва заметное, почему-то потрясло его, показавшись лаской.

– Да, разрешите мне остаться, – отозвался он, не меняя тона, но едва ли понимая, что он говорит, но тут к ним подошел мистер Вандерлиден, за которым следовал престарелый мистер Урбан Дагонет. Графиня приветствовала обоих строгой улыбкой, и Арчер, поймав направленный на него предостерегающий взгляд хозяина дома, поднялся и уступил свое место.

Мадам Оленска сделала рукой жест, похожий на прощальный.

– Тогда до завтра, после пяти… буду вас ждать, – сказала она и, отвернувшись, принялась усаживать мистера Дагонета.

– До завтра, – услышал Арчер собственный голос. Он повторил это как подтверждение, хотя ранее они ни о чем не уславливались и во время разговора она даже намеком не выражала желания опять с ним увидеться.

Отходя, он заметил Лоренса Лефертса. Высокий, несравненный в своем великолепии, он вел жену представляться графине; он услышал, как Гертруда Лефертс, просияв своей невинной, лишенной проницательности улыбкой, сказала: «Если я не ошибаюсь, то мы с вами в детстве брали уроки танцев в одной и той же танцевальной школе!» За ее спиной выстроились в ряд, ожидая своей очереди представиться графине, пары неколебимых упрямцев, не пожелавших встретиться с ней у миссис Ловел Мингот. Как заметила миссис Арчер, если уж Вандерлидены решили кого-то проучить, то они знают, как это сделать. Правда, к подобному решению они приходили на удивление редко.

Кто-то тронул молодого человека за плечо, и он увидел миссис Вандерлиден, глядевшую на него с высот своего неоспоримого, облаченного в черный бархат и украшенного фамильными бриллиантами превосходства: «Как же ты хорошо поступил, милый Ньюленд, что так самоотверженно посвятил себя развлечению мадам Оленска! Я уж просила Генри прийти к тебе на выручку!»

Он поймал себя на неопределенной улыбке ей в ответ, а она, как бы снисходя к его застенчивости, добавила:

– Мэй сегодня хороша, как никогда! Герцог считает, что красотой она затмила всех дам в этой гостиной!

Глава 9

Графиня Оленска сказала: «После пяти», и ровно в полшестого Ньюленд Арчер позвонил в звонок дома с облупленной штукатуркой и разросшейся глицинией, совершенно поглотившей ветхий и шаткий чугунный балкон; снятый графиней дом находился в дальнем конце Западной Двадцать третьей стрит и на значительном расстоянии от обиталища бродяжки Медоры.

Селиться в таком необычном районе было со стороны графини поступком экстравагантным. Ближайшими ее соседями теперь стали мелкие портные, таксидермисты и, что называется, «пишущая братия». Дальше по грязной, разъезженной улице Арчер заприметил деревянную развалюху, к которой вела мощеная подъездная дорожка, там жил некто Уинсет, его случайный знакомый, писатель и журналист, с которым он время от времени пересекался. Дома у себя Уинсет никого не принимал, но, прогуливаясь как-то раз вечером в компании Арчера, он показал ему, где живет, и даже предположение, что и в других столицах гуманитарии тоже могут жить в подобных условиях, будучи точно так же стеснены в средствах, вызвало у Арчера легкую дрожь ужаса.

От впечатления полного убожества жилище мадам Оленска спасала лишь свежая окраска оконных рам, и, глядя на скромный фасад дома, Арчер подумал, что польский граф, судя по всему, лишил супругу не только иллюзий, но и ее состояния.

День этот складывался для него неудачно. Он пообедал у Уэлландов, надеясь, что после обеда уведет Мэй в Парк. Ему хотелось побыть с ней наедине, сказать ей, как прелестно выглядела она накануне вечером и как он ею гордится, хотелось всячески умолить ее поторопиться со свадьбой. Но миссис Уэлланд решительно напомнила ему, что череда необходимых визитов пройдена едва ли наполовину, а когда он намекнул ей, что неплохо бы передвинуть поближе намеченную дату бракосочетания, лишь с упреком подняла бровь и, сокрушенно вздохнув, вымолвила: «По двенадцати дюжин всего, да еще с ручной вышивкой…»

Укупоренные в семейное ландо, они катались от одного родственного порога к другому, и, когда раунд этого дня завершился, он расстался со своей суженой, чувствуя себя каким-то диковинным зверем, которого хитростью заманили в капкан, поймали, а теперь демонстрируют. «Наверное, – думал он, – это чтение книг по антропологии так на меня подействовало, что простое и естественное проявление родственных чувств представляется мне чем-то грубым и нелепым»; но, вспомнив, что Уэлланды планируют свадьбу никак не раньше осени и нарисовав картины своей жизни до этой даты, он совсем пал духом.

– Завтра, – крикнула ему вслед миссис Уэлланд, – мы съездим к Чиверсам и Далласам!

Он понял, что действует она, сообразуясь с алфавитом, и, значит, они не одолели еще и четверти положенных визитов.

Он собирался рассказать Мэй о приглашении, а вернее – о распоряжении графини Оленска прийти к ней в тот день, но в краткие минуты, когда они с Мэй оставались одни, всякий раз у него возникали более неотложные темы для разговора. А кроме того, говорить с ней о приглашении ему вдруг показалось абсурдным. Разве не сама Мэй так ясно давала ему понять, что просит его проявить к кузине особое внимание? И разве не именно это ее настойчивое желание заставило их поспешить с объявлением помолвки? Его вдруг поразила мысль, что если б не приезд графини, он, возможно, был бы и сейчас свободен, или, по крайней мере, не так бесповоротно связан клятвой, и мысль эта почему-то несла облегчение, как бы освобождая от ответственности, даже если он и решил навестить графиню, ничего не сказав Мэй.

Когда он стоял у двери мадам Оленска, основным чувством, которое он испытывал, было любопытство. Его озадачивал тон, каким было сделано это приглашение, и, теряясь в догадках, он в конце концов пришел к выводу, что женщина эта не так проста, как кажется.

Дверь ему открыла смуглая, иностранного вида горничная, с высокой грудью, округлости которой четко выделялись под ярким шейным платком. Девушку эту он почему-то посчитал сицилийкой. Она приветствовала его белозубой улыбкой, в ответ на его расспросы покачала головой с видом полного непонимания и по узкому коридору провела в освещенную лишь светом камина гостиную с низким потолком. Комната была пуста, и горничная оставила его там в течение довольно продолжительного времени, заставляя гадать, ушла ли она, чтобы вызвать хозяйку, или просто не поняв, кто он и зачем пришел, впрочем, может быть, она ушла, чтобы узнать, который час, потому что единственные часы, которые ему попались на глаза, стояли. Он знал, что южные народы хорошо общаются при помощи жестов, и был уязвлен тем, что пожатия плечами и улыбки горничной оказались так невыразительны и мало что ему говорили. Наконец девушка вернулась с лампой в руках, а когда Арчер все-таки смог кое-как слепить фразу на языке Данте и Петрарки, в ответ он услышал: «La signora e fuori; ma verra subito», что, по его мнению, означало: «Синьора вышла, но скоро увидишь »[25].

Между тем пока что с помощью лампы он мог видеть только исполненный какого-то печального очарования сумрак комнаты, не похожей ни на одну другую из тех, что он знал. Ему было известно, что графине Оленска удалось привезти и кое-что из принадлежавших ей вещей. «Остатки кораблекрушения», как она их назвала. К ним, по-видимому, принадлежали эти небольшие, темного дерева столики, изящная греческая фигурка из бронзы на каминной полке и прикрывавший выцветшие обои алый дамаст, служивший фоном паре-другой картин в старых рамах. Живопись их походила на итальянскую.

Ньюленд Арчер гордился своим знанием итальянского искусства. С детских лет воспитанный Рёскином, он был знаком с новинками книг по искусству; прочел Джона Аддингтона Симондса, «Эйфорион» Вернона Ли, сборник П. – Дж. Хамертона и замечательную новую работу «Ренессанс» Уолтера Пейтера [26].

Он с легкостью мог рассуждать о Боттичелли, снисходительно относился к Фра Анжелико. Но картины, которые он увидел в этой гостиной, его смутили тем, что были совершенно не похожи на живопись, которой он привык любоваться (и потому искал возможности видеть), путешествуя по Италии; а может быть, его способности восприятия мешала теперь странность ситуации – что его, по-видимому, никто не ждал. Он досадовал, что не рассказал Мэй о приглашении графини Оленска ее посетить, и немножко нервничал при мысли, что его суженой могло прийти в голову навестить кузину. Что подумает она, если застанет его сидящим здесь у камелька как близкий друг хозяйки – в полном одиночестве и полумраке? Но если уж пришел, надо ждать, и он поглубже уселся в кресло и протянул ноги к горящим в камине поленьям.

Странно все-таки вызывать его таким образом, а потом забыть о нем! Однако Арчер испытывал не столько чувство обиды, сколько любопытство. Атмосфера комнаты была такой непривычной, что неловкость исчезала, сменяясь ощущением приключения. Ему и раньше случалось бывать в гостиных, где стены были затянуты алым дамастом, гостиных, украшенных картинами «в итальянском духе», но поражала трансформация: было совершенно непонятно, как, каким образом и совершенно неожиданно, словно по щелчку пальцев, девочка, воспитанная в убогом арендованном жилище Медоры Мэнсон, с его скучной жухлой зеленью стен и пампасной травы на лужайке, росшая среди банальности роджеровских статуэток, каким-то чудом и с помощью всего лишь нескольких привнесенных предметов смогла создать обстановку интимного уюта, с легким налетом «иностранности», дышащую атмосферой романтики и нежных чувств. Он пытался отыскать ключ к этому чуду, ища его то в расстановке столиков и кресел, то в намеренной сдержанности, с какой в узкую вазу были помещены всего две розы (обычно их ставили чуть ли не охапками), то в разлитом в воздухе еле уловимом аромате – не от духов, которым душат носовые платки, а от чего-то совершенно экзотического, может быть, пахнущего восточным базаром, турецким кофе и амброй с примесью сухих розовых лепестков.

Он перенесся мысленно к Мэй и стал думать о том, на что будет похожа ее гостиная. Он знал, что мистер Уэлланд, который все это время вел себя «очень красиво», уже присмотрел новенький дом на Восточной Тридцать девятой. Район считался отдаленным, и цвет дома был ужасный, потому что выстроен он был из желто-зеленого камня, которые архитекторы помоложе стали использовать в знак протеста против однообразия нью-йоркской застройки: повсеместно применяемый темный песчаник окутывал город тьмой, словно погружая его в холодный соус из шоколада. При этом водопровод и канализация в выбранном доме были выше всяких похвал. Арчер намеревался попутешествовать, а вопросом о доме озаботиться потом, однако Уэлланды, хоть и одобрившие длительный медовый месяц в Европе (и даже возможный план всю зиму провести в Египте), были твердо уверены в необходимости иметь дом, в который молодожены могли бы въехать сразу же по приезде. Молодой человек чувствовал, что судьба его решена бесповоротно и решение скреплено печатью: каждый вечер до гробовой доски суждено ему входить в этот желто-зеленый особняк, подниматься между чугунными перилами в античного стиля вестибюль, а оттуда в холл, обшитый желтыми деревянными панелями. Дальше воображения не хватало. Он знал, что верхняя гостиная имеет эркер, но как распорядится им Мэй, представить себе он не мог. Она с такой охотой, так весело подчинялась стилю гостиной Уэлландов – лиловой с желтыми вкраплениями, с псевдобулем мебели и позолоченными горками, где выставлен современный саксонский фарфор, что он не видел причины, по которой она могла бы в собственном своем доме захотеть чего-нибудь иного. Утешала только мысль, что, может быть, она разрешит ему на собственный вкус обставить хотя бы библиотеку, и тогда там, конечно, мебелью будет «настоящий» истлейк, а книжные шкафы будут простые – без стеклянных дверец.

Вошла пышногрудая горничная, задернула шторы, поправила полено в камине, утешила его негромким «Verra-verra». Когда она вышла, Арчер встал и начал ходить из угла в угол. Сколько можно ждать? Это становится попросту глупо! А если он неверно понял мадам Оленска? Возможно, и не было никакого приглашения?

За окном вдруг послышался стук копыт; лошадь ходко шла, копыта звонко били по булыжной мостовой, и звук этот на тихой улице разносился далеко и был четок и явственен. Возле дома копыта смолкли, и он услышал, как хлопнула дверца экипажа. Раздвинув шторы, он выглянул в сгущавшиеся сумерки. Напротив окна был уличный фонарь, и падавший от него свет позволил разглядеть небольшой и ладный, влекомый сильным чалым конем английский экипаж Джулиуса Бофорта и самого банкира, который, спрыгнув, подавал руку мадам Оленска.

Держа шляпу в руке, Бофорт что-то сказал даме, но, получив, видимо, отрицательный ответ, пожал ей руку и вспрыгнул обратно в экипаж, в то время как она направилась к крыльцу.

Войдя в гостиную и увидев в ней Арчера, она не выказала удивления. Вообще удивление казалось чувством, менее всего ей свойственным.

– Как вам мой забавный домик? – спросила она. – Мне-то он просто раем видится!

Говоря, она развязывала ленты маленькой бархатной шляпки и, скинув ее вместе с манто, теперь стояла в раздумье, глядя на Арчера.

– Вы чудесно здесь все устроили, – ответил ей он, сам чувствуя банальность такого ответа, но оставаясь в рамках банальности из-за неодолимого желания говорить просто и в то же время внушительно.

– О, это убогое местечко. Мои родные презирают его. Но, по крайней мере, дом мой не так мрачен, как у Вандерлиденов.

Ее слова поразили его ударом молнии, ибо мало нашлось бы бунтарей, что посмели бы назвать величественный дом Вандерлиденов мрачным. Удостоившихся войти под его своды пробирала дрожь, но все они дружно называли его красивым. И вдруг – нежданная радость – она словесно выразила то, что у всех вызывало дрожь.

– Все, что вы здесь сделали, просто восхитительно, – повторил он.

– Я люблю этот домик, – призналась она, – но, наверно, особенно мил мне он тем, что в нем я здесь, на моей родине, в родном моем городе и что в нем я одна.

Она говорила так тихо, что последнюю фразу он едва ли не угадал и, тем не менее смущенно, неуклюже поспешил подхватить:

– Вы так любите одиночество?

– Да, пока его скрашивают мне мои друзья.

Сев у огня, она сказала:

– Настасия скоро принесет чай. – И, показав глазами на кресло, тем самым разрешая ему вновь усесться там, добавила: – Вижу, вы уже нашли, где примоститься.

Она откинулась на спинку кресла и, сложив руки на затылке, полуприкрыв веки, стала глядеть на огонь:

– Это мой любимый час в сутках. А вам он как, нравится?

Вспомнив о достоинстве, он счел нужным сказать:

– Боюсь, вы не слишком-то следили за часами. Должно быть, это общество Бофорта так вас увлекло.

Казалось, такое предположение ее позабавило. Она усмехнулась:

– А что… вам долго пришлось ждать, да? Мистер Бофорт возил меня посмотреть несколько домов, потому что, похоже, этот мне придется оставить.

И, словно позабыв и о Бофорте, и о нем, она продолжала:

– Ни в одном городе, где я бывала, нет такого предубеждения против жизни в quartiers excentriques [27]. Какая разница, где жить? Мне говорили, что эта улица – место вполне приличное.

– Но немодное.

– Модное! Вы все помешаны на моде! Почему бы не создавать ее самим? Но, наверно, я слишком долго жила независимо от окружающих, по крайней мере, сейчас мне хочется быть как все и жить, как живут здесь все другие – окруженная заботой и в безопасности.

Он был тронут, как и в вечер накануне, когда она признавалась, что нуждается в руководстве.

– Наверно, ваши друзья очень стараются окружить вас заботой. А что до безопасности, то тут с Нью-Йорком ничто не сравнится! – сказал он, кинув блестку сарказма.

– Ведь правда же это так? Это ж чувствуется! – воскликнула она, не распознав сарказма. – Жить здесь – это как… как будто ты маленькая девочка и тебе устроили праздник, потому что ты хорошо себя вела и сделала все уроки.

Она не имела в виду ничего дурного, но при всей эффектности аналогия ему не понравилась. Сам он был не прочь говорить о Нью-Йорке в шутливом тоне, но не терпел этого у других. И неужели ей невдомек, как велика мощь этой страшной машины, к вращению которой она теперь причастна, неужели не понимает, что машина эта чуть было ее не раздавила? Ужин у Минготов, кое-как и с невероятным усилием склепанный, должен был дать ей почувствовать всю опасность ситуации, но либо она и вовсе не ощутила близившейся катастрофы, либо все предчувствия затмил триумф на вечере у Вандерлиденов. Арчер склонялся к первой версии: ему казалось, что ее представление о Нью-Йорке абстрактно и обобщенно, и это его раздражало и злило.

– Прошлым вечером весь Нью-Йорк был к вашим услугам. Вандерлидены ничего не делают наполовину.

– Да, и как они добры! Какой чудесный вечер они устроили! И все им такое уважение оказывали!

Подобные оценки мало подходили к случаю. Она говорила так, будто это касалось какой-нибудь старой миссис Ланнинг, пригласившей к себе попить чайку!

– Вандерлидены, – сказал Арчер, сам чувствуя напыщенность своих слов, – пользуются огромным вниманием в нью-йоркском обществе. К сожалению, из-за нездоровья миссис Вандерлиден принимают они у себя очень редко.

Она расцепила свои сцепленные на затылке руки и устремила на него задумчивый взгляд.

– Так, может быть, причина в этом?

– Причина?..

– Их влиятельность. Почему из-за нее они и держатся отчужденно.

Слегка покраснев, он взглянул на нее и вдруг понял всю проницательность ее оценки. Легким ударом она припечатала Вандерлиденов, припечатала и сокрушила. И он радостно согласился принести их в жертву.

Вошла Настасия с подносом, на котором был чай в японских чашечках без ручек и какие-то прикрытые крышками мисочки. Поднос был поставлен на низкий столик.

– Объясняйте мне такого рода вещи, я же должна их знать, а вы можете мне рассказать о них, – продолжала мадам Оленска, наклонившись к нему, чтобы передать чашку.

– Пока что это вы мне все объясняете, раскрываете мне глаза на вещи, такие мне привычные и знакомые, что я уже перестал их воспринимать.

Отцепив от одного из браслетов маленький золотой портсигар и взяв себе одну папиросу, она протянула портсигар Арчеру. На каминной полке лежали жгуты, чтобы закурить.

– Ах, ну, стало быть, мы оба можем помочь друг другу. Только мне помощи требуется больше, вы должны научить меня, как себя вести.

У него на языке вертелось: «Не разъезжать по улицам с Бофортом», но его так влекла к себе, так притягивала сама атмосфера этой комнаты, атмосфера, созданная ею и с нею связанная, что посоветовать ей подобное было б неуместно – все равно, как покупающему розовое масло в Самарканде вдруг предложить вспомнить о нью-йоркской зиме и обзавестись теплыми резиновыми ботами. Нью-Йорк казался бесконечно дальше Самарканда, и если они и вправду намерены помочь друг другу, первое слово должно быть за ней: это ей следует научить его видеть Нью-Йорк беспристрастными глазами. При таком способе видения, словно с неправильной стороны бинокля, Нью-Йорк выглядел маленьким и далеким, и это вызывало досаду и огорчало. Но если глядеть из Самарканда – ничего страшного.

– Найдется множество людей, готовых обучать вас, как себя вести, – сказал он, чувствуя смутную ревность.

– О, вы про тетушек моих? И про милую мою бабушку? – Она помолчала, обдумывая ответ. Идея, казалось, не вызвала у нее особого энтузиазма. – Они все немного обижены на меня, что я вроде как сторонюсь их. Бедная бабушка в особенности обижена. Она хотела бы, чтоб я была при ней, а мне захотелось свободы.

На него произвела впечатление легкость, с какой она говорила о великой, страшной Кэтрин. Обстоятельства, заставившие мадам Оленска жаждать свободы даже ценой одиночества, по-видимому, были столь печальны, что вызывали у него сострадание. Но при этом его грызло неприятное воспоминание о Бофорте.

– Думаю, я понял ваши чувства, – сказал он. – И все же я считаю, что родные смогли бы давать вам советы, объяснять, что к чему, и направлять вас по верному пути.

Она подняла свои тонкие черные брови.

– Разве Нью-Йорк – такой уж лабиринт? Мне он, наоборот, всегда казался прямым, как… как Пятая авеню, и все эти пересекающие ее улицы – сплошь под номерами. – Казалось, она заметила, что слова ее вызвали у него легкое неодобрение, и поспешила прибавить, улыбнувшись так, что лицо ее стало непередаваемо прелестным: – Если б вы только знали, как я люблю в нем именно это, эту прямоту, четкость и на всем честные, ясные таблички с обозначениями!

– Обозначить можно все, но не всех, – не упустил случая ввернуть Арчер.

– Наверно, я склонна все упрощать. Остерегите меня, когда заметите. – Оторвавшись от огня, она перевела взгляд на него. – Здесь только двое из всех, кто, по-моему, меня понимает и, значит, может мне все разъяснить: вы и мистер Бофорт.

От соединения его имени с именем Бофорта Арчера слегка передернуло, но он, тут же взяв себя в руки, сумел понять ее и преисполниться сочувствия и жалости. Бедняжка жила, должно быть, так долго и тесно соприкасаясь со злом, что ей и до сих пор вольготнее в его атмосфере. Но коль скоро она считает, что он понимает ее, его задачей будет раскрыть ей глаза на Бофорта, дать ей понять, каков этот Бофорт на самом деле, что он собой являет, – понять и ужаснуться.

И он мягко сказал:

– Понимаю. Но все-таки для начала с ходу не отвергайте ваших старых друзей, не отталкивайте рук, вас направлявших. Я говорю о женщинах постарше – о вашей бабушке Мингот, о миссис Уэлланд, о миссис Вандерлиден. Ведь все они вас любят, восхищаются вами и хотят вам помочь.

Она покачала головой, вздохнула:

– Да знаю я… знаю… Помочь, но лишь при условии, что не услышат от меня ничего им неприятного. Тетушка Уэлланд так прямо и заявила, когда я пыталась… Неужели никто здесь не хочет знать правды, мистер Арчер? Жить среди всех этих добрых людей, которые только и просят от вас одного – притворства! Что это, как не крайняя степень одиночества!

Она закрыла лицо ладонями, и он увидел, как худые плечи ее затряслись от рыданий.

– Мадам Оленска! О, не надо!.. Эллен! – воскликнул он, порывисто вскакивая и наклоняясь к ней. Он сжимал ей руку, грел ее в своих ладонях, как если б то была рука ребенка, ласково бормотал какие-то слова утешения, и спустя минуту она высвободилась и подняла на него глаза с мокрыми от слез ресницами.

– Что, и плакать здесь тоже не принято? Да, наверно, и нужды здесь нет плакать, в таком-то раю! – сказала она со смехом и, поправив выбившиеся пряди, взялась за ручку чайника. Его вдруг обожгло сознание, что он назвал ее по имени – «Эллен», и повторил это дважды, а она не заметила. Далеко, увиденная не с той стороны бинокля маячила еле видимая фигурка Мэй Уэлланд – маленькая, светлая – на фоне Нью-Йорка.

Внезапно в дверь просунулась голова Настасии, чтобы произнести что-то на своем звучном итальянском.

Мадам Оленска едва успела вновь пригладить волосы и бросить одобрительное «Gia-gia», как в гостиную вступил герцог Сент-Острей, ведя впереди себя нечто невообразимое: огромную, в ниспадающих мехах даму в черном парике и красных перьях.

– Дорогая моя графиня, вот веду к вам для знакомства старинную мою приятельницу миссис Стратерс. На прошлый прием ее не пригласили, а она выразила желание с вами познакомиться.

Герцог так и сиял, и мадам Оленска выступила вперед, приветствуя странную пару и приглашая ее войти. Казалось, она не замечает ни несоответствия этой пары друг другу, ни некоторой бесцеремонности, какую проявил герцог, вдруг приведя к ней свою приятельницу, но надо отдать ему должное: как видел Арчер, сам герцог тоже ничего этого словно не замечал.

– Разумеется, я выразила желание с вами познакомиться, моя дорогая! – вскричала миссис Стратерс своим громким раскатистым голосом, так подходившим и к резким чертам ее лица, и к вызывающему парику. – Я желаю познакомиться со всеми, кто молод, интересен и так очарователен. А еще герцог говорил мне, что вы любительница музыки, не правда ли, вы говорили это мне, герцог? Кажется, вы и сами играете на фортепьяно, ведь так? Хотите услышать игру Сарасате? [28] Он будет играть у меня в воскресенье вечером. Воскресными вечерами Нью-Йорк мается и не знает, чем себя занять. Вот я и говорю Нью-Йорку: «Приходите ко мне и развлекайтесь!» Герцог подумал, что идея послушать Сарасате вас соблазнит. Там будут и несколько ваших друзей.

Лицо мадам Оленска вспыхнуло удовольствием:

– Как вы любезны! Как приятно, что герцог подумал обо мне!

Она подвинула к чайному столику кресло, и миссис Стратерс прекрасно в нем уместилась.

– Конечно, я приеду к вам, приеду с радостью!

– Вот и чудесно, дорогая. И привезите с собой этого молодого джентльмена. – Миссис Стратерс дружески протянула руку Арчеру: – Не припоминаю вашего имени, но, конечно, встречалась с вами. С кем я только не встречалась – здесь, в Париже, в Лондоне… Вы не дипломат? У меня на приемах бывает много дипломатов. А музыку вы тоже любите? Герцог, обещайте мне его привезти!

Из-под герцогской бороды донеслось «конечно», и Арчер ретировался, изогнувшись в поклоне столь глубоком, что заныл позвоночник, и он почувствовал себя застенчивым школьником среди невнимательных и равнодушных к нему старших.

Он не жалел, что визит завершился, и даже хотел бы, чтобы это произошло раньше, тем самым избавив его от лишних эмоций. Он вышел на зимнюю вечернюю улицу, и Нью-Йорк опять стал огромным и полным опасностей, а Мэй стала прекраснейшей из женщин. Он завернул в цветочную лавку, чтобы послать ей ежедневную коробку ландышей, которую, к своему конфузу, утром послать позабыл.

Надписывая карточки и ожидая, пока принесут конверт, он окинул взглядом сумрак цветочной лавки и восхитился пучком желтых роз. Таких золотых, как солнечный свет, роз он никогда не видел, и первым его побуждением было прислать эти розы Мэй взамен ландышей. Но нет, цветы эти ей не подходили – слишком пышные, слишком гордые в этой своей огненной сияющей красоте. Повинуясь внезапному скачку настроения и почти безотчетно, он распорядился уложить розы в другую длинную коробку и, сунув свою визитную карточку в другой конверт, надписал на нем адрес графини Оленска, но затем, уже повернувшись, чтоб уйти, вернулся и вытащил карточку, оставив лежавший на коробке конверт пустым.

– Отправите их сейчас немедленно? – спросил он, указав на розы.

Продавец заверил его, что так и будет.

Глава 10

На следующий день он уговорил Мэй после ланча сбежать с ним в Парк. По обычаю старозаветных епископальных семейств Нью-Йорка в воскресные послеполуденные часы Мэй должна была сопровождать родителей в церковь, но на этот раз миссис Уэлланд простила Мэй забвение традиции, поскольку все утро та трудилась, не покладая рук, помогая ей в важнейшем деле подготовки приданого – бесчисленных дюжин постельного белья, и все это с ручной вышивкой.

День был восхитительный. Над сводом голых древесных ветвей над Моллом простиралась небесная лазурь, а снег сверкал на солнце, подобно осколкам хрусталя. Такая погода добавляла сияния красоте Мэй, щеки ее рдели, как листья молодого клена на морозе. Арчеру были приятны обращенные на Мэй взгляды, он гордился ее красотой, и простая радость собственничества вытеснила все другие чувства и сгладила все сложности и противоречия.

– Так приятно утром проснуться и вдохнуть аромат ландышей! – сказала она.

– Вчера ландыши доставили поздно. Утром я занят был…

– Но то, что ты не забываешь мне их присылать каждое утро, делает мне эти ландыши милее, чем если б ты просто распорядился присылать их изо дня в день в назначенный час, и они появлялись бы в моей комнате всякий раз вовремя и неукоснительно, как учитель музыки или как это было, например, у Гертруды Лефертс, когда они с Лоренсом женихались.

– А-а, ну на них это похоже, – со смехом протянул Арчер, оценив проницательность ее замечания.

Покосившись на ее круглую, как спелый плод щечку, он ощутил свое положение достаточно прочным и достаточно безопасным, чтоб добавить:

– Когда я вчера тебе ландыши послал, я вдруг увидел роскошные желтые розы и отправил их мадам Оленска. Ничего, что я так сделал?

– О, как это мило с твоей стороны! Она обожает такие вещи! Странно, что она ничего об этом мне не сказала. Она обедала у нас сегодня и упомянула о том, что мистер Бофорт прислал ей чудесные орхидеи, а Генри Вандерлиден – целую корзину гвоздик из Скитерклиффа. Она словно бы удивилась, что ей шлют цветы. Разве в Европе это не принято? Ей пришелся по вкусу такой обычай.

– А-а, ну, значит, Бофорт затмил меня своими орхидеями, – раздраженно бросил Арчер, а потом, вспомнив, что не положил визитку, подосадовал, что вообще заговорил об этом. Ему захотелось признаться: «Я вчера был с визитом у твоей кузины», но он не решился. Если мадам Оленска сама ничего об этом не сказала, будет неловко, если скажет он, однако, умолчав, он превращает визит в какую-то тайну, и это ему неприятно. Чтобы переменить тему, он заговорил о собственных их планах на будущее и об упрямом желании миссис Уэлланд длить и длить помолвку.

– И ты называешь это долгим! Изабель Чиверс и Реджи были помолвлены два года! А Грейс и Торли – почти полтора! Разве нам так плохо сейчас?

Возражение ее было таким традиционно девичьим, что он даже устыдился тому, что ему оно показалось по-детски глупым. Ведь она всего только повторяет слова, не раз уже кем-то сказанные. И, однако, приближаясь к своему двадцатидвухлетию, можно было бы уже начать говорить и собственные слова. Интересно, в каком возрасте «приличные» дамы обретают такую привычку? «А может, и никогда, если мы их так воспитываем», – размышлял он и вспомнил, как говорил Силлертону Джексону: «Женщины должны иметь свободу, ровно такую же, как мы…»

Теперь его задачей будет снять шоры с глаз этой молодой женщины и научить ее смотреть на мир прямо и видеть все, как есть. Но сколько поколений женщин, чьи взгляды она впитала, так и легли в семейный склеп с шорами на глазах? С легким содроганием припомнил он вычитанные в какой-то из научных книг и часто цитированные сведения о найденных в пещерах Кентукки рыбах, рождающихся без глаз, потому что им, живущим в пещерах, глаза были не нужны. Что, если к тому времени, когда он велит Мэй Уэлланд открыть глаза, в пустом ее взгляде отразится лишь пустота?

– Нам может стать гораздо лучше! Мы могли бы быть вместе, вместе путешествовать!

Лицо ее вспыхнуло радостью.

– Это было бы чудесно! – признала она. Путешествовать ей бы очень хотелось, но мама никак не поймет этого их желания делать все по-своему!

– Так «делать по-своему» – это же самое главное! – упорствовал жених.

– Ньюленд! Какой же ты оригинал! – восхитилась она.

– Оригинал! Да мы все одинаковы, как бумажные куколки, вырезанные из сложенного листа бумаги! Одинаковы, как трафарет на обоях! Неужели мы с тобой не можем выбиться из общего ряда?

– Господи… так что нам – сбежать, что ли? – засмеялась она.

– Если б ты только…

– Ты же любишь меня, Ньюленд! И я так счастлива!

– Но почему не быть еще счастливее?

– Не можем же мы вести себя, как герои романов!

– Почему не можем? Почему?

Такая его настойчивость ее, по-видимому, утомила. Невозможность была ей очевидна, но выискивать для нее причину казалось трудным и хлопотным.

– Ну, я не так умна, чтобы спорить с тобой. Но это… как бы… было бы вульгарно, – сказала она с видимым облегчением, решив, что нашла слово, после которого дальнейшая дискуссия становится невозможной.

– Ты до такой степени боишься показаться вульгарной?

Такой довод ошеломил ее.

– Конечно, боюсь, ужасно боюсь. Как и ты, наверно, – сказала она с легким раздражением в голосе.

Он молчал, нервно постукивая себя тростью по ботинку. Она же, почувствовав, что нашла верный тон для прекращения спора, продолжала уже с легким сердцем:

– Да! Я, кажется, тебе не говорила, что показала Эллен мое кольцо? Она сказала, что оправа просто изумительна. Ничего подобного даже на Рю де ля Пэ не сыщешь! Я так люблю в тебе этот вкус, этот твой эстетизм, Ньюленд!

На следующий день перед ужином, когда он, мрачный, сидел и курил у себя в кабинете, к нему заглянула Джейни. По пути домой из конторы, где он лениво, как и подобало обеспеченному молодому ньюйоркцу его круга и состояния, занимался юриспруденцией, он, против обыкновения, в клуб не зашел. Он был не в настроении и слегка раздражен. Его преследовала и угнетала мысль, что изо дня в день в один и тот же час ему предстоит делать одно и то же.

«Одно и то же, одно и то же!» – бормотал он. Слова эти буравили мозг, как навязчивая мелодия. Он видел все эти знакомые фигуры в цилиндрах, развалившиеся в креслах за толстым стеклом, и не стал заходить в клуб, а отправился прямиком домой. Знал он не только, о чем будут говорить в клубе, но и что скажет тот или другой, какого мнения станет придерживаться в споре. Главной темой, несомненно, станет герцог, но обсудят также со всех сторон и появление на Пятой авеню золотоволосой дамы в ладном, канареечного цвета экипаже, влекомом парой коренастых черных лошадок. Появление это каким-то образом молва связывала с именем Бофорта, тем самым возлагая на него и ответственность. Такого рода «женщины» (как их именовали) в Нью-Йорке были редкостью, а уж «женщины», разъезжающие в собственных экипажах, встречались и того реже. Поэтому явление мисс Фанни Ринг на Пятой авеню в самый модный час пик глубочайшим образом взволновало общество. Накануне ее экипаж поравнялся с экипажем миссис Ловел Мингот, и, едва это произошло, как последняя звоном колокольчика приказала кучеру немедленно отвезти ее домой. «Вообразите, что было бы, окажись на ее месте миссис Вандерлиден!» – ужасались люди. Арчер так и слышал голос Лоренса Лефертса, в этот самый час рассуждающего об упадке общества.

Он досадливо поднял голову, когда к нему вошла его сестра Джейни, и вновь склонился над книгой (томик Суинберна, недавно выпущенный), сделав вид, что он ее не заметил. Она окинула взглядом его заваленный книгами письменный стол, открыла том «Contes Drolatiques» [29], поморщилась от архаичности языка произведения и вздохнула: «Какие трудные книги ты читаешь!»

– Так что?.. – спросил он, когда она нависла над ним подобно прорицательнице Кассандре.

– Мама очень сердится.

– Сердится? На кого? На что?

– Сейчас здесь была мисс Софи Джексон. И сообщила, что после ужина к нам заедет ее брат. Много говорить она не могла – он запретил ей, хочет сам рассказать во всех подробностях. Сейчас он у тетушки Луизы Вандерлиден.

– Ради бога, детка моя дорогая, начни сначала. Сам Господь всеведущий не разберет, о чем ты толкуешь!

– Не богохульствуй, Ньюленд – сейчас не время. Мама и без того в претензии, что ты не пошел в церковь.

Издав стон, он опять углубился в книгу.

– Ньюленд! Слушай! Твоя приятельница мадам Оленска вчера была на вечере у миссис Лемюель Стратерс вместе с герцогом и мистером Бофортом!

Последняя часть сообщения вызвала у молодого человека вспышку беспричинной ярости. Чтобы подавить ее, он рассмеялся.

– Ну так что же? Я знал, что она туда собирается.

Джейни побледнела и вытаращила глаза.

– Знал, что собирается! И не попытался ее остановить! Предостеречь ее!

– Остановить? Предостеречь? Да что я ей, жених? Собрался жениться на мадам Оленска?

– Ты собираешься породниться с ее семьей.

– Ах, семьей! Семьей! – издевательски осклабился он.

– Ньюленд! Ты что, не дорожишь честью Семьи?

– И в грош ее не ставлю!

– И тебя не волнует, что скажет Луиза Вандерлиден?

– Ни чуточки, если голова ее забита всей этой стародевичьей чушью!

– Но мама-то не старая дева! – поджала губы его девственная сестрица.

Ему захотелось крикнуть: «Нет, она старая дева, как и Вандерлиден, как и все мы при малейшем соприкосновении с реальностью!» Но он увидел, как вытянулось милое лицо сестры, как она вот-вот заплачет, и устыдился бессмысленности той боли, которую он ей причиняет.

– Да пропади она пропадом эта графиня Оленска! Не глупи, Джейни. Я ж ей не сторож!

– Нет, конечно, но ведь это ж ты попросил Уэлландов поскорей объявить помолвку и тем самым ее поддержать, и, если б не это, тетя Луиза ни за что не пригласила бы ее на званый обед в честь герцога!

– Ну, пригласила, и что ж тут дурного? Она была самая красивая из всех женщин у них в гостиной, благодаря ей вечер прошел не так погребально-уныло, как это обычно бывает у Вандерлиденов.

– Ты же знаешь, что это дядя Генри просил жену сделать это ради тебя! Что это он убедил тетю Луизу! А теперь они так расстроились, что уезжают в Скитерлифф уже завтра. По-моему, Ньюленд, тебе надо спуститься вниз. Ты даже не понимаешь, каково это все маме!

Мать Ньюленд застал в гостиной. Подняв от рукоделия встревоженный взгляд, она спросила:

– Джейни сказала тебе?

– Да. – Он старался говорить ровным голосом, каким говорила и она. – Но я не могу воспринимать это всерьез.

– Не можешь воспринимать всерьез факт оскорбления кузины Луизы и кузена Генри?

– Тот факт, что их оскорбил такой пустяк, как посещение графиней Оленска дома женщины, которую они считают вульгарной.

– Считают!

– Ну, если даже и вправду вульгарной, то женщины, в чьем доме звучит хорошая музыка, женщины, развлекающей всех воскресными вечерами, когда Нью-Йорк изнывает от скуки!

– Хорошая музыка? Я слыхала только о женщине, которая взобралась там на стол и распевала песенки, которые поют в тех местах в Париже, куда ты так любишь заглядывать!

– Ну, такое поют и в других местах, и мир от этого еще не перевернулся.

– Не могу поверить, милый мой, что ты всерьез защищаешь французские воскресенья!

– Мне не раз приходилось слышать, мамочка, как ты поругивала английские воскресенья, когда мы были с тобой в Лондоне!

– Нью-Йорк – не Лондон и не Париж.

– О да, ни в коем случае! – сквозь зубы выдавил он.

– По-видимому, ты намекаешь на то, что местное общество не столь блестяще? Ты прав, я это признаю. Однако мы живем здесь и принадлежим этому обществу, и людям следует уважать наши обычаи, коль скоро они приехали к нам. А Эллен Оленска – тем более, потому что вернулась она, чтобы покончить с той жизнью, какой жила, вращаясь в том блистательном обществе.

Ньюленд молчал, и спустя немного мать предприняла новую попытку:

– Я собираюсь надеть шляпу и просить, чтобы ты сопроводил меня к кузине Луизе для маленького разговора перед ужином. – Он нахмурился, но она продолжала: – Чтобы ты смог бы ей объяснить то, что только что говорил мне: что у них за границей общество устроено по-другому, что люди там не так щепетильны и что мадам Оленска, может быть, даже и не догадывается о том, как относимся к таким вещам мы здесь. Это было бы, знаешь ли, и ей на пользу, – ввернула она вдруг с наивной хитростью.

– Мамочка, дорогая, ей-богу, я не пойму, какое это все имеет к нам отношение. Герцог отвез мадам Оленска к миссис Стратерс, вернее, привез миссис Стратерс с визитом к ней в дом. Происходило это при мне. Если Вандерлиденам охота с кем-то ссориться, то истинный виновник – вот он, под их крышей!

– Ссориться? Ты когда-нибудь слышал, Ньюленд, чтобы кузен Генри с кем-то ссорился? К тому же герцог – их гость, а еще – иностранец. Иностранцы могут четко не понимать, не разобраться, откуда бы им знать все тонкости? А вот графиня Оленска – уроженка Нью-Йорка и должна была бы уважать чувства ньюйоркцев.

– Ну, если им так уж требуется жертва, можешь кинуть им на растерзание мадам Оленска! – яростно воскликнул Арчер. – Искупать собой ее преступления я не брался и тебе не советую!

– О, конечно, – ты судишь обо всем с точки зрения Минготов и заботишься только о них, – заметила мать обиженным тоном, что являлось у нее самым близким предвестием гнева.

Печальный старший лакей, раздвинув портьеры, объявил:

– Мистер Генри Вандерлиден!

Миссис Арчер уронила иголку и в волнении отъехала на стуле от стола.

– Еще одну лампу! – крикнула она вслед уходившему лакею, в то время, как Джейни, склонившись, поправляла ей чепчик.

На пороге обозначилась фигура мистера Вандерлидена, и Ньюленд Арчер шагнул навстречу родственнику, приветствуя его.

– Мы как раз говорили о вас, сэр, – сказал он.

Казалось, мистера Вандерлидена известие это ошеломило. Стянув перчатку, чтобы пожать руку дамам, он застенчиво поглаживал свой цилиндр, в то время как Джейни усаживала его в кресло, а Арчер продолжал:

– И о графине Оленска.

Миссис Арчер побледнела.

– Ах, очаровательная женщина… Я только что от нее, – сказал мистер Вандерлиден, к которому вернулось присутствие духа. Он сел поудобнее, поставил цилиндр с перчатками по старинке на пол рядом с собой и пустился в рассуждения:

– У нее настоящий дар расставлять цветы. Я послал ей гвоздики из Скитерклиффа и был просто поражен. Вместо того чтобы ставить цветы большими букетами, как делает это наш старший садовник, она распределяет их по комнате, ставит свободно: немного здесь, немного там… Трудно даже объяснить, как изящно это у нее получается. Мне герцог сказал: «Съезди и посмотри, до чего ловко она меблировала свою гостиную». И правда! Мне хотелось бы, чтобы и Луиза ее навестила, если б только не этот ее район, такой… неприятный…

Эта столь необычная для Вандерлидена продолжительная речь была встречена гробовым молчанием. Миссис Арчер вынула свое рукоделие из корзинки, куда она его нервно и поспешно сунула. Ньюленд стоял, опершись на каминную полку и теребя пестрый, как оперенье колибри, каминный экран. Принесенная вторая лампа освещала полуоткрытый от изумления рот Джейни.

– Дело в том, – продолжал мистер Вандерлиден, поглаживая серую брючину своей бескровной рукой, отягощенной массивным кольцом с печаткой, – дело в том, что я заглянул к ней, чтоб поблагодарить за очень милую записку, в которой она выражала мне признательность за цветы, а еще – но это, разумеется, между нами – чтобы по-дружески предостеречь ее, посоветовав не разрешать герцогу возить ее с собой в разные дома. Не знаю, слышали ли вы…

Миссис Арчер поощрила его улыбкой и словами:

– А что, герцог возит ее с собой в разные дома?

– Вы же понимаете, каковы они, эти английские аристократы. Все они одним миром мазаны. Мы с Луизой очень любим нашего кузена, но разве можно ожидать от людей, привычных к нравам европейских придворных кругов, что они станут обращать внимание на наши мелкие республиканские тонкости? Герцог ездит туда, где его развлекают. – Мистер Вандерлиден сделал паузу, но все молчали. – Вот так! А вчера вечером он, судя по всему, отвез ее к миссис Лемюель Стратерс. Силлертон Джексон примчался к нам с этой глупой историей, и Луиза очень обеспокоена. Вот я и решил, что разумнее всего отправиться прямиком к графине Оленска и объяснить ей – лишь намеком, конечно, – как мы здесь, в Нью-Йорке, расцениваем некоторые вещи. Я ощутил себя вправе сделать это тонко и деликатно, потому что в тот вечер, когда она у нас обедала… она сама предложила… вернее, дала мне понять, что была бы благодарна, если б ею руководили, так сказать, направляли ее… И она действительно была благодарна.

Мистер Вандерлиден окинул взглядом комнату с выражением, которое на лицах, менее свободных от вульгарных страстей, могло бы показаться самодовольным, но на его лице оно преображалось в мягкую доброжелательность, как в зеркале тут же отразившуюся в чертах миссис Арчер.

– Как же добры вы оба, милый Генри, сейчас и всегда! Особенно будет признателен вам Ньюленд, ведь это так важно для Мэй и будущих его родственников!

Она метнула предостерегающий взгляд в сына, и тот сказал:

– Да, конечно, я очень признателен, сэр. Но, по-моему, вам мадам Оленска еще и очень нравится.

Мистер Вандерлиден взглянул на него с удвоенной любезностью:

– Я никогда, дорогой мой Ньюленд, не приглашаю к себе в дом людей, которые мне не нравятся. И то же самое я только что сказал и Силлертону Джексону. – И, кинув взгляд на часы, он добавил:

– Однако Луиза ждет. Сегодня мы обедаем рано, потому что везем герцога в Оперу.

После того как за гостями торжественно сомкнулись портьеры, семейство погрузилось в молчание.

– Господи… как романтично! – наконец вырвалось у Джейни. Никто в точности не понял, чем вызван этот взрыв чувств, как и вообще редко понимали несколько загадочные ее реакции.

Миссис Арчер покачала головой и вздохнула:

– Если только все это окончится добром. – В тоне ее звучала уверенность в том, что добром это не кончится. – Ньюленд, тебе надо остаться и дождаться прихода Силлертона Джексона и поговорить с ним. Я ума не приложу, что ему сказать.

– Бедная мама! Да не придет он! – со смехом сказал сын и наклонился, чтобы поцелуем прогнать с лица матери хмурое выражение.

Глава 11

Две недели спустя, сидя в рассеянности и скуке своего отдельного кабинетика конторы «Леттерблер, Лемсон и Лоу, юридическая служба», он был вызван главой фирмы.

Старый мистер Леттерблер, аккредитованный советник юстиции и юридический консультант трех поколений лучших семейств Нью-Йорка, восседал за своим красного дерева столом в состоянии явной озадаченности. Чем больше поглаживал он свои узкие седые бакенбарды, ерошил седоватые пряди волос, падавшие на выпуклый, с густыми бровями лоб, тем большее сходство он приобретал, как казалось его легковесному младшему партнеру, с семейным доктором, не знающим, как классифицировать симптомы болезни пациента, и крайне этим обстоятельством раздосадованным.

– Мой дорогой сэр. – Он всегда обращался к Арчеру не иначе как к «сэру». – Я вызвал вас, чтобы просить вникнуть вас в одно небольшое дело, в которое до поры не хочу посвящать ни мистера Скипворта, ни мистера Редвуда.

Упомянутые джентльмены были двумя другими старшими партнерами фирмы, ибо, как это всегда и происходит у нас в Нью-Йорке, со старыми, долгое время существующими юридическими объединениями, все партнеры, указанные в названии и на вывеске, давно почили, а мистер Леттерблер, к примеру, в профессиональном плане являлся как бы собственным внуком.

Он откинулся на спинку стула и озабоченно нахмурился:

– Ввиду обстоятельств семейного свойства… – продолжал он.

Арчер встрепенулся.

– Касающихся семьи Мингот, – с улыбкой пояснил мистер Леттерблер и слегка поклонился. – Миссис Мэнсон Мингот вчера призвала меня к себе. Ее внучка графиня Оленска желает начать бракоразводный процесс со своим мужем. В мои руки передан ряд документов. – Он сделал паузу и побарабанил пальцами по столу. – Будучи осведомлен о вашем готовящемся бракосочетании и будущем вхождении в это семейство, я бы хотел посоветоваться с вами… обсудить это дело, прежде чем предпринимать дальнейшие шаги.

У Арчера застучало в висках. Со времени его визита к графине Оленска он видел ее лишь раз и еще раз в Опере, в ложе Минготов. За этот период ее образ успел потускнеть и отступить на задний план, потому что его оттеснил, вновь заняв свое законное место, образ Мэй Уэлланд. О разводе графини он знал лишь из случайного замечания, брошенного Джейни. Замечания, на которое он не обратил внимания, посчитав за безосновательную сплетню. Теоретически же сама идея развода была ему чужда и отталкивала его едва ли не меньше, чем отталкивала она мать.

Он испытывал досаду оттого, что мистер Леттерблер (несомненно, с подачи престарелой Кэтрин Мингот) так явно и беспардонно хочет втянуть его в этом дело. В конце концов, для этой цели в семействе Мингот имеется немало других мужчин, а он не Мингот и пока еще им даже и не родственник.

Он ждал, что еще скажет старший партнер. Мистер Леттерблер отпер ящик и достал оттуда пакет:

– Если вам будет угодно ознакомиться с этими бумагами.

Арчер сдвинул брови:

– Простите, сэр, но именно ввиду моего возможного в скором времени родства я предпочел бы, чтобы вы проконсультировались с мистером Скипвортом или же с мистером Редвудом.

Мистер Леттерблер, казалось, удивился и даже слегка обиделся: младшему партнеру неподобает с ходу отвергать подобные поручения, это необычно и странно.

Он поклонился:

– Я уважаю вашу щепетильность, сэр, но в данном случае, думается мне, простая вежливость требует, чтобы вы выполнили мою просьбу. Собственно говоря, это прошу даже не я, а миссис Мэнсон Мингот и ее сын. Я виделся с Ловелом Минготом, как и с мистером Уэлландом. Они оба назвали вас.

Арчер почувствовал, как в нем закипает гнев. В течение двух недель он лениво плыл туда, куда его нес поток событий, позволяя красоте Мэй, светлому сиянию ее невинности совершенно заслонить собой довольно назойливые притязания Минготов. Но требование старой Кэтрин возмутило его, показав всю непомерность их притязаний на будущего зятя. В такой роли он себя не видел.

– Ее дядья должны были бы этим заняться, – в сердцах бросил он.

– Они и занялись. Идея развода обсуждалась в семейном кругу и не была поддержана, но графиня упорствует и настаивает на передаче дела в суд.

Молодой человек молчал, так и не открывая свертка.

– Она хочет вновь выйти замуж?

– Подозрения были, но она это опровергла.

– В таком случае…

– Вы крайне обяжете меня, мистер Арчер, если сперва все-таки взглянете в эти бумаги. А потом мы могли бы все обговорить, и я высказал бы вам мое мнение.

Арчер нехотя ретировался с насильно всученными ему документами. Со времени его последней встречи он, полуинстинктивно и сам того не желая, не противился ходу событий, как бы избавлявших его от ненужного бремени мадам Оленска. Их часовая беседа у камина, на какой-то момент их сблизившая, была прервана вторжением Сент-Острея и миссис Лемюель Стратерс, так радостно приветствуемых графиней – что, по-видимому, являлось провиденциальным. Двумя днями позже Арчер стал невольным участником комической сцены возвращения графине благосклонности Вандерлиденов. И тогда же не без едкой обиды сказал себе, что дама, так убедительно умеющая благодарить влиятельных пожилых джентльменов за присланные ей с самой благой целью цветы, не нуждается ни в приватных утешениях, ни в публичной защите столь мало значащего юноши, как он. Такой взгляд упрощал ситуацию и облегчал ему жизнь, с удивительной легкостью возвращая ее к дотоле казавшимся довольно сомнительными домашним ценностям. Как бы там ни было, но вообразить себе Мэй Уэлланд, во всеуслышание трубящей о сложностях своей частной жизни, обрушивающей лавину признаний на головы малознакомых мужчин, было невозможно, и никогда еще она не казалась ему более прекрасной и более утонченной, чем в эту неделю. Он даже простил ей ее стойкую приверженность к длительной помолвке, тем более что сформулированный ею ответ на очередную его мольбу поторопиться совершенно его обезоружил.

«Знаешь, ведь когда речь заходит о чем-то действительно серьезном, твои родители всегда тебе уступают. Так было всегда и с самого детства, когда ты была еще маленькой!» – выдвинул свой довод он.

Она подняла на него свой ясный взор и сказала: «Да, это так. И именно поэтому так трудно мне отказать им в этой просьбе, последней, обращенной ко мне, пока я еще их маленькая девочка!»

Такой ответ был достоин старого Нью-Йорка, и он от всей души надеялся всегда получать от своей жены такие ответы. Привыкшие дышать нью-йоркским воздухом, попав в атмосферу не столь кристально чистую, просто задыхаются.

Из документов, с которыми он ознакомился, он узнал немного, зато окунулся в атмосферу, которая тащила на дно, заставляя бултыхаться, отфыркиваться и ловить ртом воздух. Основную массу составляла переписка поверенных графини Оленска с французской юридической фирмой, куда графиня обратилась за урегулированием своих финансовых дел. Там же находилось и короткое письмо графа жене, прочитав которое Ньюленд Арчер поднялся и, сунув документы обратно в их конверты, вышел к мистеру Леттерблеру.

– Тут есть письма, сэр. Если желаете, я повидаюсь с мадам Оленска, – сказал он сдавленным голосом.

– Спасибо… спасибо, мистер Арчер. Приходите ко мне пообедать сегодня вечером, если вы свободны, а после обеда, если вы соберетесь завтра к нашему клиенту, мы все с вами обсудим.

Из конторы Ньюленд Арчер вновь отправился прямо домой. Вечер был и на этот раз удивительно ясным, над крышами светил молодой месяц, и Ньюленду хотелось надышаться, наполнить душу этим чистым сиянием и не говорить ни с кем до тех пор, пока они с мистером Леттерблером не уединятся после обеда. Принять иное решение, чем принял он, казалось невозможным: он должен сам повидаться с мадам Оленска, прежде чем представлять посторонним все ее секреты. Его безразличие, его досадливое нетерпение были сметены мощной волной сострадания: мадам Оленска стояла перед ним – выставленная на всеобщее обозрение жалкая фигурка. Ее необходимо было защитить от еще больших ран, в этих ее безумных метаниях и попытках бороться с судьбой.

Ему вспомнились ее слова о миссис Уэлланд, просившей избавить ее от рассказов о «неприятном» в ее истории, и его передернуло от мысли, что, может быть, именно подобная направленность умов и делает воздух Нью-Йорка таким кристально чистым. «Неужто мы всего лишь фарисеи?» – думал он, силясь примирить свое инстинктивное отвращение к мерзости человеческой натуры с инстинктивной же жалостью к ее слабостям и хрупкости.

Впервые он почувствовал, какими примитивными принципами он всегда руководствовался. Он считался юношей, не боящимся идти на риск, но сам-то он знал про себя, что тайная его связь с бедной и глупенькой миссис Торли-Рашворт не была настолько тайной, чтобы наполнить жизнь ощущением приключения. Миссис Рашворт была из, что называется, «такого рода женщин», глупая, тщеславная, скрытная по природе своей, она ценила в их романе не столько своего избранника или какие-то его черты и качества, а тайну и скрытую опасность. Когда он начал это понимать, это чуть не разбило его сердце, теперь же особенности ее характера он воспринимал как нечто положительное, видя в них оправдание себе. И через подобные короткие романы проходит большинство молодых людей – его ровесников, проходит с чистой совестью и непоколебимым убеждением в непреодолимой пропасти, пролегающей между женщинами, которых любят, и женщинами, которыми наслаждаются, – с примесью некоторой жалости. Такой взгляд в них усердно пестуют их матери, тетушки и прочие пожилые родственницы, все, как одна, разделяющие убеждение миссис Арчер в том, что если «подобное происходит», то со стороны мужчины это, несомненно, глупость, но со стороны женщины – вопиющее преступление. Все знакомые Арчеру пожилые дамы единодушно считали всякую женщину, позволившую себе неосмотрительно влюбиться, обязательно неразборчивой в средствах и коварной, расставляющей силки на простаков-мужчин, являющихся игрушкой в ее хищных лапах. Единственное, чем тут можно помочь, – это убедить несчастного поскорее жениться на хорошей девушке, которой можно будет впредь его доверить.

В сложно устроенных европейских сообществах, как догадывался Арчер, любовные отношения не столь просты и не с такой легкостью поддаются классификации и расшифровке. Они многообразны, свободны и обладают массой причудливых извивов, из-за чего могут породить немало ситуаций, когда чуткая и ничего не подозревающая женщина из-за беззащитности своей, из-за своего одиночества попадает в обстоятельства, несовместимые с общепринятой моралью.

Дома он написал коротенькую записку графине Оленска, в которой попросил ее сообщить ему час, когда она завтра может его принять. Записку он отправил с мальчиком-посыльным, который в ответ принес ему известие, что завтра утром графиня едет с Вандерлиденами в Скитерклифф на уик-энд, но сегодня вечером она будет дома и после обеда будет его ждать. Записка была на довольно неряшливом клочке бумаги, без даты и адреса, но написана свободно и твердой рукой. Его позабавила идея провести конец недели в величественном одиночестве Скитерклиффа, и тут же он подумал, что там более, чем где-либо, она ощутит леденящую холодность умов, отстраняющих от себя все «неприятное».

У мистера Леттерблера он был ровно в семь, радуясь предлогу покинуть его вскоре после обеда. Свое мнение о доверенных ему бумагах он сложил, и ему не слишком хотелось углубляться в них со старинным партнером. Мистер Леттерблер был вдовцом, и обедали они вдвоем, неспешно и обильно, в небогатой комнате, стены которой были украшены пожелтевшими гравюрами – «Гибель Чатема» и «Коронация Наполеона». На буфете между шератоновскими подставками для ножей стоял графин с «О Брион», и другой – со старым ланнинговским портвейном (подарок клиента), портвейном, который транжира Том Ланнинг продал за год-два до своей таинственной и сомнительной кончины в Сан-Франциско – инцидента, сочтенного его семейством менее унизительным, нежели распродажа его винного погреба.

После обволакивающего нёбо супа из устриц была подана рыба-алоза с огурцами, а затем – молодая индейка с кукурузными лепешками, а за нею последовала дикая утка с черносмородиновым желе и сельдереевым майонезом. Мистер Леттерблер, чей ланч обычно состоял из сандвича с чаем, за обедом ел полновесно и с толком, настаивая, чтоб и гость ел точно так же. Наконец, когда обед был съеден, скатерть снята, сигары зажжены, и мистер Леттерблер, откинувшись на спинку стула и отодвинув от себя портвейн чуть западнее, с наслаждением подставил спину огню в камине и сказал:

– Семья против развода. И, я думаю, справедливо.

Арчер мгновенно ощутил желание высказать противоположное мнение:

– Но почему, сэр? Если имелся случай…

– Ну а какой смысл? Она находится здесь, он – там, между ними Атлантический океан. Даже доллара сверх того, что он готов добровольно ей вернуть, она не получит: их проклятые безбожные брачные законы об этом позаботились. Они там таковы, что Оленски, получается, еще был щедр, мог бы выгнать ее и вовсе без гроша.

Молодому человеку это было известно, и он промолчал.

– К тому же я знаю, – продолжал мистер Леттерблер, – что деньгам она значения не придает. И тогда почему же не поступить, как того и хочет семья, – оставить все как есть?

Входя за час до этого в дом старшего партнера, Арчер полностью разделял это мнение, но высказанное сейчас таким эгоистичным, упитанным и в высшей степени равнодушным строгим джентльменом мнение это показалось Арчеру истинным голосом фарисейского общества, озабоченного лишь строительством баррикад против всего «неприятного».

– Думаю, это ей решать.

– Хм… учитываете ли вы последствия, если она решится на развод?

– Это вы про угрозу в письме ее мужа? Разве она так уж весома? Туманный выпад со стороны озлобившегося негодяя, и больше ничего!

– Это так, но если он всерьез будет защищаться в суде, пойдут неприятные разговоры.

– Неприятные! – вспылил Арчер.

Недоуменный взгляд из-под насупленных бровей мистера Леттерблера ясно показал юноше, что нечего и пытаться объяснить, что именно его так задело, и он лишь покорно склонил голову, в то время как старший партнер продолжил:

– Развод – это всегда неприятно.

– Разумеется, – согласился Арчер.

– Ну, стало быть, я могу рассчитывать на вас, и, значит, Минготы могут рассчитывать на вас, полагая, что вы употребите свое влияние и выступите против идеи развода, не так ли?

Арчер почувствовал, что колеблется:

– Я не могу ничего обещать, пока не поговорю с графиней Оленска, – наконец произнес он.

– Мистер Арчер, я вас не понимаю! Вам хочется войти в семью, над которой нависла тень скандального бракоразводного процесса?

– Я не усматриваю тут связи.

Мистер Леттерблер поставил свою рюмку портвейна и бросил на молодого партнера взгляд – осторожный и опасливый.

Арчер понял, что рискует быть отстраненным от дела, и, как ни странно, перспектива эта ему не понравилась. Дело это он получил против своей воли, но, получив, теперь не собирался его отдавать, и, чтобы исключить такую возможность, он решил подбодрить этого старого сухаря, хранителя законнической чистоты семейства Мингот.

– Даю вам слово, сэр, что не предприму ничего без вашего ведома и согласия. Я только хотел сказать, что не желал бы высказывать то или иное мнение, не выслушав сперва мадам Оленска.

Мистер Леттерблер одобрительно кивнул, явно считая такую избыточную осторожность соответствующей нью-йоркским традициям, и молодой человек, сверившись со своими часами и сославшись на назначенную встречу, распрощался.

Глава 12

Старозаветный Нью-Йорк обедал в семь часов, и хоть к обычаю, пообедав, отправляться с визитами в кругу Арчеров и относились иронически, в Нью-Йорке он преобладал. Идя от Уэверли-Плейс по Пятой авеню, большого оживления на улице он не замечал, лишь перед подъездом Реджи Чиверсов (где был торжественный обед в честь герцога) стояло несколько экипажей, там и сям попадались редкие фигуры – то один, то другой джентльмен в тяжелом пальто, пряча нос в теплый шарф, поднимался по ступеням крыльца и исчезал в освещенном газовыми фонарями холле. Пересекая Вашингтон-сквер, Арчер увидел мистера Дюлака, приехавшего с визитом к своим родственникам – Дагонетам, а когда он свернул на Западную Десятую улицу, на глаза ему попался его коллега по юридической конторе мистер Скипворт, видимо, направлявшийся к одной из мисс Ланнинг. Дальше по Пятой авеню свет фонаря вдруг выхватил из мрака фигуру Бофорта. Тот спустился с крыльца к своему экипажу и укатил с целью таинственной и, возможно, не совсем приличной. Спектаклей в Опере в тот вечер не было, приемов тоже, так что выход Бофорта из дома, без сомнения, объяснялся намерениями из тех, что не афишируют. Арчер мысленно связал его с неким домиком за Лексингтон-авеню, чьи окна незадолго перед тем украсились нарядными занавесками и цветами в горшках на подоконниках, а перед свежевыкрашенной дверью нередко стали подмечать ожидавший канареечного цвета экипаж мисс Фанни Ринг.

За маленькой скользкой пирамидой, составлявшей мирок миссис Арчер, лежала почти не исследованная и не нанесенная на карту земля, квартал, где обитали художники, музыканты и «пишущая братия». Эти разрозненные осколки рода человеческого не выказывали желания стать частью социальной структуры общества и слиться с ним. Вопреки расхожему мнению о странностях их привычек и быта жизнь они, по большей части, вели самую респектабельную, предпочитая, однако, вариться в собственном соку. Медора Мэнсон в тучные свои годы однажды завела у себя «литературный салон», но салон этот быстро пришел в упадок ввиду нежелания литераторов его посещать.

Аналогичную попытку предпринимали и другие: существовало, например, семейство Бленкер – решительная и многоречивая мамаша и три неряшливого вида дочери, старавшиеся ей во всем подражать; в их доме можно было встретить Эдвина Бута [30], Патти, Уильяма Уинтера [31] и новую звезду шекспировского репертуара Джорджа Ригнолда, издателей разных журналов и всевозможных музыкальных и литературных критиков.

Миссис Арчер, как и ее окружение, относились ко всем этим людям с некоторой опаской, считая их странными, ненадежными, не совсем понятными по происхождению и взглядам. В кругу Арчеров литература и изобразительное искусство пользовались глубоким уважением, и миссис Арчер много сил тратила на то, чтоб объяснить своим детям, насколько приятнее и культурнее было общество, украшенное такими фигурами, как Вашингтон Ирвинг [32], Фиц-Грин Халлек [33] и автор «Преступного эльфа» [34]. Большинство знаменитых авторов того поколения были истинными «джентльменами»; возможно, малоизвестные деятели, пришедшие им на смену, также не чужды таких чувств, оставаясь в душе «джентльменами», но их происхождение и самый их вид – эти патлы, эти их чересчур тесные связи с артистической богемой, с оперой делают принятые в Нью-Йорке критерии совершенно к ним неприменимыми.

«Когда я была девочкой, – неустанно повторяла миссис Арчер, – на участке между Бэттери и Кэнел-стрит мы знали всех и каждого, и каждый проезжавший экипаж был нам знаком. Понять, кто есть кто, тогда не представляло труда, а теперь поди попробуй разберись, я даже и не пытаюсь».

Одна только престарелая Кэтрин Мингот, начисто лишенная предрассудков и питавшая характерное для «парвеню» равнодушие к таким различиям и деталям, могла бы проложить мостик над этой пропастью, однако ей никогда не случалось ни открыть книгу, ни полюбоваться картиной, а музыку она любила лишь за то, что та навевала на нее воспоминания о былых посещениях итальянской оперы и тех днях, когда она блистала в Тюильри. Возможно, поспособствовать объединению двух миров мог бы не уступавший миссис Мингот в дерзости Бофорт, но чопорность его дома с лакеями в шелковых чулках исключала простоту неформального общения. Кроме того, он был так же необразован, как и миссис Мингот, и считал «этих, которые пишут», всего лишь платными агентами по доставке удовольствий для богатых; люди же богатые настолько, чтобы к их мнению он прислушивался, никогда не подвергали сомнению справедливость его мнений.

Ньюленд Арчер знал все это с незапамятных времен и принимал, считая одной из скреп его мира. Знал он, что существуют общества, где живописцев, поэтов, романистов, людей науки и даже известных актеров почитают и ищут знакомства с ними так же усердно, как если б те были герцогами, иногда он предавался мечтам, воображая, каково было бы сидеть в гостиных, где разговоры бы крутились вокруг Мериме (чьи «Lettres à une Inconnue» [35] были его настольной книгой), Теккерея, Браунинга и Уильяма Морриса. Но в Нью-Йорке подобное немыслимо, и мечты такие только раздражают. Арчер был знаком со многими из «этих, которые пишут», с музыкантами, художниками; он встречал их в «Сенчури» [36] и в других театральных и музыкальных клубах поменьше, уже начавших наводнять Нью-Йорк. Там эти люди ему нравились, а у Бленкеров – наводили тоску, потому что там их всегда окружали женщины пылкие и безвкусные, обхаживавшие их, как диковинных птиц, которых надо постараться заманить в силки. Даже самые интересные разговоры с Недом Уинсетом оставляли его с впечатлением, что если собственный его мир мал и узок, то так же мал и узок мир всех этих людей, и расширить рамки каждого может только новая ступень в нравственном развитии общества, когда все рамки будут уничтожены и миры естественным образом сольются воедино.

На такое предположение наталкивали его попытки представить себе то общество, в котором ранее жила мадам Оленска. Жила, страдала, а может быть, и вкушала некие таинственные радости. Он припомнил, с каким веселым оживлением она рассказывала ему, как ее бабушка Мингот вместе с Уэлландами возражали против того, чтобы она поселялась в «богемном» районе среди «этих, которые пишут». Не то чтоб они считали район опасным, им не нравилась его бедность; впрочем, подобным оттенкам смысла она особого значения не придавала, предполагая, что подозрительной им кажется литература вообще, как таковая.

Сама она литературы не опасалась вовсе, и книги, разбросанные в ее гостиной (то есть в той части дома, где наличие книг традиционно почиталось «неуместным»), хоть и относились в основном к художественной литературе, вызвали большой интерес Арчера новыми именами авторов – Поля Бурже, Гюисманса и братьев Гонкур. Размышляя над всем этим возле ее двери, он с новой силой ощутил, насколько кардинально сумела она отринуть все то, к чему он привык, и как необходимо ему глубже погрузиться в то новое, что несет она, если он желает помочь ей в предстоящем ей трудном деле.

Настасия открыла ему дверь, улыбаясь загадочной улыбкой. На скамейке в холле лежали подбитая собольим мехом шуба, белое кашне и сложенный шапокляк с золотой монограммой «Дж. Б.» на матовом шелке подкладки: невозможно было не понять, что дорогостоящие эти вещи принадлежали Джулиусу Бофорту.

Арчер рассердился. Рассердился до такой степени, что хотел было черкнуть пару слов на визитке и уйти, но тут же вспомнил, что избыток благовоспитанности помешал ему предупредить мадам Оленска, что он хотел бы поговорить с ней с глазу на глаз, а значит, в том, что дверь ее оказалась открытой и для других визитеров, винить некого, кроме него самого, и он вошел в гостиную с упрямой решимостью дать понять Бофорту, что он тут лишний, и тем самым пересидеть его.

Банкир стоял, прислонившись к каминной полке, покрытой гобеленом, придавленным двумя бронзовыми подсвечниками с церковными свечами из желтоватого воска. Он выпятил грудь, касаясь плечами камина и опираясь всей тяжестью на одну обутую в лакированный штиблет ногу. Когда Арчер вошел, тот с улыбкой глядел на хозяйку дома, сидевшую на диване боком к камину. Каминный экран как бы обрамлял цветы на столе – орхидеи и азалии, которые, как понял молодой человек, были приношением Бофорта и выращены в его оранжереях. Мадам Оленска полулежала, подперев голову рукой, и широкий рукав ее платья оставлял руку голой до локтя.

Для приема вечерних посетителей дамы обычно облачались в так называемые «простые вечерние туалеты»: узкий, как панцирь, шелковый корсаж на китовом усе, лишь слегка приоткрывавший шею и с кружевом на вырезе, и узкие рукава с оборкой, дававшей возможность увидеть кисть лишь в той мере, в какой можно было разглядеть браслет этрусского золота или бархатную ленточку. Однако мадам Оленска, пренебрегши традицией, надела длинное платье из алого бархата, отороченное спереди, от самого подбородка, блестящим черным мехом. Арчер вспомнил, что в последний свой визит в Париж видел на выставке портрет кисти Каролюса Дюрана, чьи портреты стали сенсацией Салона. Дама, изображенная на этом портрете, была в таком же смелом наряде – платье, узком, как футляр, и с пушистым мехом у подбородка. Было что-то вызывающее и даже противоестественное в этом укутывании в меха в душном сумраке вечерней гостиной, в этом сочетании закутанного горла и обнаженных рук, но смотреть на это, несомненно, было приятно.

– Боже милостивый – целых три дня в Скитерклиффе! – говорил Бофорт своим громким насмешливым голосом, когда Арчер ступил на порог гостиной. – Вам лучше прихватить с собой все ваши меха и бутылку с горячей водой!

– Почему? Разве там в доме так холодно? – спросила она, протягивая Арчеру левую руку движением, непонятно каким образом предполагающим поцелуй.

– Нет. Холодна лишь хозяйка, – отвечал Бофорт, небрежно кивнув Арчеру.

– А мне показалась она такой доброй. Сама приехала меня пригласить. Бабушка говорит, что я непременно должна поехать.

– Конечно. На то она и бабушка, чтоб так говорить. А я скажу, что это просто стыд и позор – пропустить ужин из устриц, которым я собирался в воскресенье угостить вас в «Дельмонико» в обществе Кампанини, Скальчи и некоторых других очаровательных людей.

Она с сомнением переводила взгляд с Бофорта на Арчера.

– Ах, как заманчиво! Кроме как у миссис Стратерс позавчера, я за все время, что я здесь, не видела ни одного человека искусства.

– Человека искусства? Искусства какого рода? Я знаком с кое-какими живописцами, отличными ребятами, и смог бы привести их к вам, если вы разрешите, – смело предложил Арчер.

– Живописцами? Это что, здесь, в Нью-Йорке? – сказал Бофорт, тоном своим намекая, что нью-йоркских художников, чьих картин он не покупал, нет и быть не может.

Но мадам Оленска, сдержанно улыбнувшись, сказала Арчеру:

– Это было бы чудесно. Но я на самом-то деле имела в виду актеров – драматического театра, певцов, музыкантов. Дом моего мужа всегда был полон ими.

Мужа она упомянула так просто, словно с ним и не было связано у нее никаких мрачных воспоминаний; казалось, она даже вздыхает по утерянным радостям ее былой замужней жизни. Арчер глядел на нее в замешательстве, не зная, чему это приписать – легкомыслию или притворству, благодаря которому она может так легко говорить о прошлом в момент, когда ставит на карту свою репутацию, желая с этим прошлым порвать навсегда.

– Я думаю, – продолжала она, обращаясь к обоим мужчинам, – что непредумышленность придает удовольствию дополнительное очарование. – Мне кажется ошибкой изо дня в день видеть одни и те же лица.

– Это невыносимо, чертовски скучно! Нью-Йорк помирает со скуки! – буркнул Бофорт. – А когда я пытаюсь оживить его для вашего удовольствия, вы сопротивляетесь. Довольно! Решитесь, наконец! Воскресенье – ваш последний шанс, потому что Кампанини на следующей неделе отправляется в Балтимор и Филадельфию. А у меня заказан отдельный кабинет с роялем «Стейнвей», и они весь вечер будут петь для меня.

– Восхитительно! Можно, я подумаю и напишу вам завтра утром?

Она говорила дружелюбно, но как бы легонько подводя разговор к концу. Очевидно, Бофорт это почувствовал, но непривычный к тому, чтоб его незаметно выпроваживали, он продолжал стоять и глядеть на нее, упрямо сдвинув брови.

– А почему не сейчас?

– Это слишком серьезный вопрос, чтобы решать его в столь поздний час.

– По-вашему, сейчас так поздно?

Она ответила ему холодным, спокойным взглядом:

– Да. Мне еще предстоит маленький деловой разговор с мистером Арчером.

– Ах, – коротко вздохнул Бофорт.

В ее тоне не было особой любезности, и, слегка пожав плечами и вновь обретя хладнокровие, он взял руку, привычно поцеловал и, сказав уже с порога: «Послушайте, Арчер. Если вам удастся уговорить графиню остаться в городе, то, считайте, вы тоже приглашены на ужин», вышел своей важной тяжелой поступью.

Поначалу Арчер решил, что мистер Леттерблер предупредил графиню о его визите, но первое же сказанное ею слово, не имевшее ни малейшего касательства к цели его прихода, убедило его в обратном.

– Так, значит, вы знакомы с художниками? Вы живете в их среде?

– О, так нельзя сказать! Не думаю, что у нас в Нью-Йорке имеется художественная среда. Скорее это тонкая прослойка людей, живущих очень одиноко и разобщенно.

– Но вам искусство живописи нравится?

– Чрезвычайно. Когда я бываю в Париже или в Лондоне, я стараюсь не пропустить ни одной выставки. Стараюсь быть на уровне.

Она разглядывала носок атласной туфельки, выглядывавший из-под длинной волны материи.

– Мне тоже все это очень нравилось. Это заполняло мою жизнь. Но сейчас мне хочется попробовать изгнать это.

– Попробовать изгнать?

– Да. Я хочу отбросить от себя все, что было раньше, в прошлой моей жизни. Хочу стать такой, как все здесь.

– Вы никогда не станете такой, как все здесь!

Стрелки ее бровей чуть приподнялись.

– Ах, не надо так говорить! Если б вы только знали, как ненавижу я эту свою непохожесть!

Лицо ее помрачнело, став подобием трагической маски. Подавшись вперед и обхватив тонкими руками колени, она глядела теперь не на него, а куда-то в неведомую даль.

– Хочу отойти от всего этого! – упрямо повторила она.

Выждав минуту и кашлянув, он сказал:

– Я знаю. Мистер Леттерблер рассказал мне.

– Да?

– Поэтому я и пришел. Он поручил мне это. Видите ли, я у него работаю.

Казалось, она немного удивилась и тут же просияла:

– Вы хотите сказать, что сможете заниматься моим делом? Что я могу говорить о нем не с мистером Леттерблером, а с вами? Ой, насколько же мне будет проще!

Тон ее тронул Арчера, доставил ему удовольствие, что и укрепило в нем уверенность. Он понял, что о предстоящем деловом разговоре она сказала Бофорту лишь затем, чтобы от него избавиться, а обратить в бегство Бофорта было для Арчера сродни триумфу.

– Потому я и пришел, – повторил Арчер.

Она сидела молча, все еще подпирая голову рукой, лежавшей на диванной спинке. Лицо ее было бледно и казалось потухшим, словно яркость красного платья притушила его. Арчера внезапно пронзило острое чувство жалости к этой грустной, несчастной женщине.

«Ну вот мы и подошли к фактам, как они есть», – подумал он, ощущая в себе инстинктивное нежелание такие факты принять – чувство, которое сам он так часто критиковал в матери и ее сверстниках. Как же терялся он, сталкиваясь с чем-то необычным! Сами названия такого рода фактов казались ему странными, надуманными, будто взятыми из романов или пришедшими с театральных подмостков! В преддверии того, что наступало, он чувствовал себя смущенным и неуклюжим, точно школьник.

Наступившее молчание прервала мадам Оленска, воскликнув с неожиданной горячностью:

– Я хочу быть свободной! Хочу стереть свое прошлое!

– Я это понимаю.

Черты ее потеплели:

– Так, значит, вы мне поможете?

– Ну… для начала… – Он заколебался. – Я, наверно, должен знать немного больше.

Казалось, она удивилась:

– Вы знаете о моем муже, о моей жизни с ним?

Он кивнул утвердительно.

– Тогда… что же вам еще остается знать? Разве в нашей стране терпят подобное? Я протестантка. Наша церковь в таких случаях разводов не запрещает!

– Разумеется, не запрещает.

Опять наступило молчание. Арчер чувствовал маячившую между ними безобразную тень – письмо графа Оленски. Письмо было коротким, всего на полстраницы, и охарактеризовал его Арчер правильно, назвав туманным выпадом озлобившегося негодяя. Но какая правда стоит за этим письмом? Лишь жена графа Оленски могла дать ответ.

– Я просмотрела бумаги, которые вы дали мистеру Леттерблеру, – наконец сказал он.

– Что ж… может ли быть что-либо гаже?

– Нет.

Она слегка переменила позу, прикрыв глаза рукой.

– Вам, конечно, известно, – продолжал Арчер, – что если ваш супруг захочет оспорить иск, как он угрожает…

– Да?

– Он может привести факты, которые были бы… непр… вам неприятны… обнародовать их, сделать публичным достоянием, что могло бы вам навредить, даже если…

– Если?

– Я хочу сказать, даже при полной их необоснованности.

Она молчала так долго, что он, не желая глядеть на ее заслоненное от него лицо, сосредоточил взгляд на другой ее руке, той, что лежала на ее колене, он разглядывал ее пальцы – четвертый и пятый, кольца на них, среди которых не увидел обручального.

– Какой же вред могут нанести мне такие обвинения, пусть даже и публичные, коль скоро я здесь?

У него буквально вертелось на языке: «Да господи, деточка вы несчастная, именно здесь-то самый вред они и нанесут! Здесь – больший, чем где-либо, но вместо этого он ответил голосом, самому ему показавшимся голосом мистера Леттерблера:

– Нью-йоркское общество представляет собой очень маленький и очень тесный мир по сравнению с тем, в котором вы жили раньше. И правит здесь горстка людей со взглядами… довольно устарелыми.

Она молчала, и он продолжал:

– Особенно устарели наши взгляды на брак и развод. Законом развод дозволяется, обычаями же – запрещено. В особенности если женщина, даже и униженная мужем, даже и самого благонравного и внешне совершенно безукоризненного поведения, даст повод к грязным инсинуациям каким-либо экстравагантным поступком…

Она еще ниже склонила голову, и он сделал новую паузу, от всей души надеясь, что она вспыхнет гневом, возмутится или по крайней мере возразит, что это не так. Напрасная надежда.

Небольшие дорожные часы удобно тикали возле ее локтя. Полено в камине вдруг разломалось надвое, испустив вихрь искр, и казалось, вся комната замерла, в задумчивости ожидая вместе с Арчером того, что скажет графиня.

– Да, – наконец выговорила она, – это же говорит мне и моя семья.

Он поморщился:

– Это ж естественно…

– Наша семья, – поправилась она, и Арчер покраснел. – Ведь вы вскоре станете мне родственником, – мягко продолжала она.

– Надеюсь.

– И вы разделяете их мнение?

Тут он встал и, пройдясь по комнате, вперил невидящий взгляд в одну из висевших на красной стене картин, после чего нерешительным шагом опять вернулся к графине.

Как сказать: «Да, если то, на что намекает ваш супруг, – это правда, и вы не можете это опровергнуть»? Как сказать?

– Если честно… – произнесла она, словно помогая ему ответить.

Он не отводил взгляда от огня.

– Если честно, каков ваш выигрыш, который бы мог компенсировать вам возможность… нет, уверенность в возникновении ужасных сплетен?

– Но моя свобода, разве этого мало?

Его моментально осенила идея, что содержавшиеся в письме обвинения – это правда и что она хочет выйти замуж за сообщника своего преступления. Как сказать ей, если она и вправду лелеет такой план, что законы государства неукоснительно и определенно этому препятствуют? Но даже подозрение о таком ее замысле располагало Арчера в ее пользу и преисполняло к ней сочувствия.

– Но разве и теперь вы не свободны, как птичка? Кто может вас тронуть? Мистер Леттерблер говорит, что финансовая сторона урегулирована…

– О да, – равнодушно подтвердила она.

– Тогда стоит ли рисковать навлечь на себя нечто крайне неприятное и болезненное? Подумайте только о газетах, об их злобности! Общество глупо, узколобо, несправедливо, но не считаться с ним мы не можем.

– Да, – согласилась она голосом таким слабым, несчастным, что ему сразу же стало совестно за тяжкие свои подозрения.

– Человек в таких случаях почти всегда приносится в жертву так называемому общему интересу: люди цепляются за любое установленное правило, любую условность, сплачивающую семью воедино – чтобы защитить детей, если таковые имеются. – Он все говорил, сыпал штампованными фразами, теми, что сами собой первыми возникали в его мозгу, пытаясь этим потоком речи как-то прикрыть безобразную реальность, которую ее молчание, казалось, делало очевидной. Покуда ни единым словом она не хотела или не могла прояснить ситуацию, его задачей было не дать ей почувствовать его стремление проникнуть в ее тайну, углубиться в нее. Лучше болтаться на поверхности, проявляя типично нью-йоркскую осторожность, чем ненароком разбередить рану, излечить которую он не в состоянии.

– Так знайте же, что целью своею, – продолжал он, – я положил помочь вам увидеть ситуацию с точки зрения людей, от всей души вас любящих. С точки зрения Минготов, Уэлландов, Вандерлинов, всех ваших друзей и родственников. Ведь если я не расскажу вам честно и откровенно, как относятся они к подобным вопросам, как судят о них, с моей стороны это будет несправедливо, не так ли?

Он говорил настойчиво, убежденно, почти умоляюще, так сильно ему хотелось закрыть, запечатать эту зияющую пустоту.

– Да, несправедливо, – медленно выговорила она.

Угли в камине рассыпались, став серой золой, а одна из ламп урчала, призывая к себе на помощь. Мадам Оленска встала к камину, но не села, а продолжала стоять. Своей позой она словно показывала, что говорить больше не о чем и разговор исчерпан, и Арчер тоже поднялся.

– Хорошо. Я сделаю так, как вы того желаете, – вдруг решительно сказала она. Кровь бросилась ему в лицо и, ошеломленный этим ее внезапным отступлением, он порывисто и неуклюже взял обе ее руки в свои.

– Я… я так хочу вам помочь! – сказал он.

– Вы и помогаете. Спокойной ночи, кузен.

Наклонившись, он коснулся губами ее рук – холодных, безжизненных. Она отняла руки, и он направился к двери, в тускло освещенном газовым светом холле взял пальто и шляпу и ринулся в зимнюю темень, разрываемый запоздалым красноречием поздно явившихся фраз.

Глава 13

Театр был полон. Играла труппа Уоллека [37]. Давали «Шауграун» [38], в заглавной роли – Дион Бусико, любовную пару представляли Гарри Монтегю и Ада Диас. Популярность труппы была на самом пике, а пьеса эта постоянно давала полные сборы. Галерка и ярусы неистовствовали, зрители в партере и ложах, посмеиваясь над пошловатым изображением чувств и глупостью некоторых сюжетных поворотов пьесы, тем не менее получали удовольствие не меньшее, нежели галерка.

В спектакле была сцена, особенно захватывавшая зал. Это было, когда Гарри Монтегю после печального, почти без слов, расставания с мисс Диас прощается с ней и поворачивается, чтобы уйти. Актриса в это время стояла возле камина, склонив голову и уставясь в огонь. На ней серое шерстяное платье, очень строгое, без складок и украшений, оно облегчает ее высокую фигуру и волнами ниспадает к ногам. Узкая черная бархатная лента обернута вокруг шеи, а концы ее перекинуты на спину. Когда ее возлюбленный поворачивается, чтобы уйти, она, прислонясь к камину, закрывает лицо руками. На самом пороге он оборачивается, чтобы еще раз взглянуть на любимую, тихонько возвращается, подносит к губам кончик бархатной ленты, целует его и уходит. Ничего этого она не видит и не слышит и остается в прежней позе. На этом молчаливом расставании занавес падает.

Ради этой сцены Ньюленд Арчер и отправился на спектакль. Посмотрев ее, он нашел, что Монтегю и Ада Диас сыграли сцену прощания ничуть не хуже Круазет и Брессана, которых он видел в этой пьесе в Париже, а также Медж Робертсон и Кендала в Лондоне; немая скорбь, выраженная столь сдержанно, трогала его сильнее красноречивейших и бурных театральных излияний.

В этот вечер знакомая ему сцена особенно взволновала, напомнив почему-то, почему, он так и не понял, его расставание с мадам Оленска после их приватного разговора неделю или же десять дней тому назад.

Обнаружить сходство ситуаций тут было бы так же затруднительно, как и сходство во внешности участников обеих сцен. Черты Ньюленда Арчера не могли бы претендовать на какое-либо подобие чертам молодого красавца-англичанина, а мисс Диас – высокая рыжеволосая крупная женщина с лицом бледным, неправильным, но очень обаятельным, – была совершенно не похожа на яркую Эллен Оленска. И расставались Арчер и мадам Оленска вовсе не в напряженном трагическом молчании оборвавшейся любви, а как юрист и его клиентка после разговора, оставившего у юриста весьма невыгодное впечатление о перспективах дела для его клиентки. В чем же было тогда сходство, заставлявшее сердце молодого человека так биться от какого-то запоздалого волнения? Наверно, дело тут было в таинственной способности мадам Оленска окружать себя ореолом неких трагических и скорбных возможностей, чего-то выбивающегося из повседневной, привычной рутины. Никогда, ни единым словом она не подтолкнула его к такому ощущению, и тем не менее оно было частью ее, она несла его с собой, возможно, как отголосок ее таинственного чужеземного прошлого или чего-то страстного, драматического и необыкновенного, что было в ней самой. Арчер всегда был склонен считать, что в судьбах людей случай и обстоятельства играют роль не столь существенную, как предопределенность. И эту внутреннюю предопределенность он сразу же распознал в мадам Оленска. Спокойная и даже безразличная, пассивная молодая дама поразила его явной предопределенностью – с ней должны были случаться какие-то необыкновенные вещи, независимо даже от того, будет ли она уклоняться от них, будет ли стараться их избегать или же не будет. Самое потрясающее состояло в том, что жизнь ее была так густо насыщена драматическими событиями, что изначальное ее свойство самой такие события провоцировать оставалось незамеченным. Именно странная ее особенность воспринимать все случающееся с ней спокойно и без всякого удивления навела его на мысль, что вырвалась она из водоворота событий самых ужасных: вещи, воспринимаемые ею как должное, давали представление о размерах того ужаса, против которого она восстала.

Арчер покинул графиню Оленска с убеждением, что обвинения, выдвинутые против нее ее супругом, – небеспочвенны. Таинственный мужчина, фигурировавший в прошлом графини в качестве «секретаря», за участие в ее побеге, должно быть, не остался без награды. Условия жизни, от которой она бежала, были невыносимыми сверх всякой меры, трудно было даже вообразить их, она была молода, очень напугана, находилась в отчаянии, чего ж удивляться тому, что она испытывала благодарность к своему спасителю? И жаль, что эта благодарность в глазах общества с его законами ставила ее на одну доску с этим ее мерзавцем-мужем. Арчер дал ей это понять, как того требовал его долг; и дал ей понять к тому же, что в простодушном и добром Нью-Йорке, на милость которого она так, по всей видимости, рассчитывала, надеяться на снисходительное к себе отношение она может менее, чем где бы то ни было.

Донести до нее эту простую истину и видеть, с какой сдержанной покорностью она ее приняла, было ему невыносимо больно. Он чувствовал, как его притягивает к ней какая-то смутная ревнивая жалость, словно это молчаливое признание в совершенной ошибке отдавало ее ему на попечение, униженную и бесконечно милую. Он был рад, что именно ему открылась ее тайна, ему, а не холодному анализу мистера Леттерблера или проницательным взглядам смущенной родни. Он тут же поспешил сообщить и тому, и другим, что она оставила свою идею подавать на развод, объяснив свое решение тем, что поняла всю бессмысленность судебной процедуры, и с невероятным облегчением все прекратили думать о том «неприятном», от которого она их теперь избавила.

«Я была уверена, что Ньюленд сможет это уладить», – заявила миссис Уэлланд с гордостью за будущего своего зятя, а престарелая миссис Мингот, вызвав его к себе для конфиденциального разговора, поздравила за ловкость, которую он проявил, добавив нетерпеливо: «Идиотка! А ведь говорила я ей, какую нелепость она задумала: становиться Эллен Мингот и старой девой, когда тебе посчастливилось быть замужем и зваться графиней!»

Все эти детали, вплетясь в память об их последнем разговоре с мадам Оленска, делали его таким незабываемо ярким, что когда сцена расставания возлюбленных окончилась и занавес упал, глаза юноши были полны слез, и он встал, чтобы покинуть театр. Пробираясь к выходу, он кинул взгляд на ложу сбоку и увидел там даму, которая занимала его мысли. Она сидела в ложе вместе с Бофортами, Лоренсом Лефертсом и еще одним-двумя мужчинами. С той их вечерней беседы он больше с ней наедине не беседовал и избегал видеться с ней в компании, но сейчас взгляды их встретились, и когда, увидев его, миссис Бофорт ленивым жестом поманила его к ним в ложу, не зайти туда было невозможно.

Бофорт и Лефертс вышли, уступая место ему, и, обменявшись немногими фразами с миссис Бофорт, любительницей хорошо выглядеть, но не любительницей поговорить, Арчер сел позади мадам Оленска. Вскоре в ложе из мужчин, кроме него, остался только мистер Силлертон Джексон, потихоньку развлекавший миссис Бофорт рассказом о последнем воскресном приеме у миссис Лемюель Стратерс (где, говорят, даже были танцы!). Под прикрытием этой болтовни, которой миссис Бофорт внимала с очаровательной улыбкой, и повернув голову так, чтобы ее точеный профиль был хорошо виден из партера, мадам Оленска сочла возможным заговорить с Арчером, тихонько шепнув ему:

– Думаете, – спросила она, кивнув в сторону сцены, – он пошлет ей завтра утром живые розы?

Арчер покраснел, от удивления сердце его подскочило. У мадам Оленска он был всего лишь дважды и дважды слал ей желтые розы, всякий раз без карточки. До этого момента она не упоминала о цветах, и он не предполагал, что она догадалась, кто даритель. Теперь же это признание и связь, которую она усматривала между печальными событиями на сцене и их расставанием, взволновали его и были ему приятны.

– Я как раз думал об этом и даже хотел уйти из театра, унося с собой эту картину, – сказал он.

К его удивлению, она покраснела, недовольно нахмурилась и опустила взгляд, разглядывая перламутровый бинокль, который держали ее затянутые в перчатки руки.

– Чем же вы заняты, пока Мэй в отъезде? – спросила она после паузы.

– Ушел в работу, – отвечал он, немного досадуя такому ее любопытству.

Повинуясь устойчивой привычке, Уэлланды неделей назад отправились в Сент-Огастин, где из-за предполагаемой слабости бронхов мистера Уэлланда всегда проводили последние полтора месяца зимы. Мистер Уэлланд был человеком молчаливым и мягким, собственных мнений он не имел, зато привычки имел незыблемые. Менять или нарушать их никому не дозволялось, и одной из таких привычек была его ежегодная поездка с женой и дочерью на юг. Сохранять привычный ему домашний уклад было необходимо для его душевного равновесия – сам он никогда не знал, ни где его щетки для волос, ни как раздобыть марки для писем. Все это должна была подсказать ему всегда находившаяся рядом миссис Уэлланд.

Поскольку в этом семействе все обожали друг друга а мистер Уэлланд являлся центральным объектом обожания, жене его и Мэй и в голову не приходило отправить его в Сент-Огастин одного, сыновья же, которые оба были юристами и не могли оставлять Нью-Йорк зимой, приезжали в Сент-Огастин к Пасхе и возвращались в Нью-Йорк вместе с отцом.

Подвергать сомнению необходимость Мэй сопровождать отца в Сент-Огастин и обсуждать это с семьей для Арчера было немыслимо. Репутация семейного доктора Минготов в значительной степени строилась на том мастерстве, которое он проявлял, борясь с обострениями пневмонии мистера Уэлланда, пневмонии, которой у того никогда не было, и потому на Сент-Огастине он настаивал решительно и безапелляционно. Первоначально предполагалось объявить о помолвке Мэй лишь после возвращения из Флориды, но факт переноса объявления на более ранний срок никоим образом не мог повлиять на планы мистера Уэлланда. Арчер с удовольствием присоединился бы к семейству, пожарился бы на солнышке, покатался бы на яхте со своей невестой, но и он был связан обычаем и условностями. Не отличаясь особым рвением в исполнении своего служебного долга, он тем не менее был бы не понят минготовским кланом, если б вдруг в середине зимы попросил бы отпуск, его бы осудили за легкомыслие, и потому он принял отъезд Мэй с должным стоицизмом, который, по его понятиям, являлся одним из главнейших компонентов и условий брака.

Он чувствовал на себе взгляд мадам Оленска, глядевшей на него исподлобья.

– Я сделала, как вы хотели… как советовали, – вдруг произнесла она.

– Ах, я рад, – отозвался он, смутившись оттого, что в такой момент она затронула эту тему.

– Я понимаю, что вы были правы, – продолжала она торопливо, порывисто, – но иногда жизнь ставит такие трудные вопросы… так озадачивает…

– Я знаю.

– И я только собиралась вам сказать, что действительно чувствую вашу правоту, – сказала она и быстро подняла к глазам бинокль, услышав, как открывается дверь в ложу, впуская к ним звучный голос Бофорта.

Арчер поднялся, вышел из ложи и покинул театр.

Всего лишь накануне он получил письмо от Мэй Уэлланд. В письме она со всем присущим ей чистосердечием просила его в их отсутствие быть «подобрее к Эллен». «Ты ей так нравишься, она восхищается тобой, и, знаешь, хоть она и не подает вида, но чувствует себя все еще одинокой и несчастной. По-моему, ни бабушка, ни дядя Ловел ее не понимают, они считают ее гораздо более светской и любящей светские развлечения, чем это есть на самом деле. А я ясно вижу, что в Нью-Йорке она скучает, хоть все наше семейство и не признает этого. Думаю, она привыкла к вещам, которых нет у нас здесь, в Нью-Йорке, – к хорошей музыке, к художественным выставкам, к встречам со знаменитостями – артистами, писателями, умными людьми, которыми ты так восхищаешься. Бабушка не понимает, что ей нужно больше, чем бесчисленные обеды и наряды, но я-то вижу, что ты один из очень немногих людей в Нью-Йорке, способных говорить с ней о том, что она действительно любит».

Какая же умница Мэй, какой всплеск любви к ней он ощутил, прочитав это письмо! Но брать его на вооружение и бросаться исполнять ее просьбу он вовсе не хотел – во‑первых, он был занят, а во‑вторых, ему, помолвленному, вовсе не улыбалось слишком открыто играть роль поклонника мадам Оленска. Он подозревал, что она умеет позаботиться о себе гораздо лучше, чем это представляется простодушной Мэй. У ее ног распластался Бофорт, над нею, как ангел-хранитель, кружит мистер Вандерлиден, а между ними, на средней дистанции, маячат многочисленные кандидаты (и Лоренс Лефертс в том числе), только и ждущие случая, чтобы приблизиться к ней, и все же, всякий раз видя ее или перекидываясь с ней одним-двумя словами, он не мог отделаться от чувства, что простота Мэй обернулась даже чем-то вроде прозорливости, и Эллен Оленска и вправду одинока и несчастна.

Глава 14

Уже в вестибюле Арчер наткнулся на своего приятеля Неда Уинсета, единственного из тех, кого Джейни называла «твоими умными людьми», с которым он любил иногда потолковать на темы немножко более глубокие, чем те, что обсуждаются в ходе обычной клубной или ресторанной болтовни.

Он и раньше заприметил в публике его сутулую, плохо одетую спину и сразу понял, что тот поглядывает в ложу Бофорта. Двое приятелей обменялись рукопожатием, и Уинсет предложил выпить по кружке пива в ближайшем немецком заведении. Но Арчер не был расположен к такого рода беседам, каких только и можно ожидать в подобных обстоятельствах, и отклонил предложение, сославшись на необходимость поработать дома, на что Уинсет сказал: «Ну, вообще-то, и у меня есть работа. Ладно. Тогда и я проявлю трудолюбие».

Им было по пути, и вскоре Уинсет сказал:

– Слушай, вот что мне действительно интересно, как имя той темненькой, что была с тобой в ложе? Она что, с Бофортами приехала? Ну, та, от которой твой дружок Лефертс вроде как без ума.

Арчер, непонятно почему, но почувствовал раздражение. На кой черт Неду Уинсету понадобилось знать имя Эллен Оленска? А вдобавок, какое она имеет отношение к Лефертсу? Такое любопытство Уинсету вовсе не свойственно, впрочем, вдруг пришло в голову Арчеру, он же журналист!

– Надеюсь, ты не интервью у нее желаешь брать? – шутливо спросил он.

– Нет, если только не для прессы, а для себя лично, – парировал Уинсет. – Дело в том, что она моя соседка, – странно, конечно, такой красотке селиться в моем районе. И она была очень внимательна к моему мальчику, когда он гонялся за котенком, упал и сильно поранился. Она выскочила с непокрытой головой, взяла его на руки, унесла, замечательно забинтовала коленку и была так красива и так полна сочувствия, что совершенно ошеломленная моя жена даже не спросила, как ее зовут.

Сердце Арчера переполнилось каким-то радостным и теплым чувством. В услышанном рассказе не было ничего особенного: каждая женщина сделала бы точно то же самое для соседского ребенка. Но в этом вся Эллен – выскочить с непокрытой головой, схватить ребенка, прийти на помощь и ошеломить бедную миссис Уинсет до такой степени, что та даже не спросила, кто она и как ее зовут!

– Это графиня Оленска, внучка старой миссис Мингот!

– Фью, графиня! – присвистнул Нед Уинсет. – Не знал, что графини так дружелюбны. Минготы особого дружелюбия не проявляют.

– Проявляли бы, если б их допускали к себе.

– Ах, ну ладно…

Это был их старый нескончаемый спор о нежелании так называемых «умных» общаться с людьми модными и светскими, и оба они знали, что затевать опять этот спор бессмысленно и бесполезно.

– Интересно, – вдруг переключил разговор Уинсет, – каким образом графиня очутилась в нашей трущобе?

– Она просто совершенно не придает значения тому, где жить, и вообще всем нашим светским условностям, – сказал Арчер, втайне гордясь созданным им портретом.

– Хм… а ведь живала в местах и получше, – заметил его собеседник. – Ну, вот и мой угол.

Сутулясь, он побрел на другую сторону Бродвея, а Арчер стоял и, глядя ему вслед, размышлял над последними его словами.

Неду Уинсету были свойственны неожиданные прозрения – нет-нет да и скажет вдруг что-нибудь очень меткое, и Арчеру оставалось лишь дивиться, почему, обладая такой проницательностью, Уинсет так покорно принял свое поражение в возрасте, когда другие еще продолжают борьбу.

Арчеру было известно, что у Уинсета имеются жена и ребенок, но их он никогда не видел. Встречались приятели либо в «Сенчери», либо в каком-нибудь злачном месте, излюбленном театральной публикой и журналистами, как, например, в том ресторанчике, куда Уинсет приглашал его, чтоб выпить пива. Арчеру он дал понять, что жена его больна, что могло означать как физическое нездоровье бедной женщины, так и отсутствие у нее навыков общения или вечерних нарядов, или же и того и другого вместе. Сам Уинсет светские условности ненавидел. Арчеру же, надевавшему по вечерам фрак или смокинг, потому что считал такой наряд удобным и аккуратным, а на поддержание удобства и аккуратности всегда выделял достаточно денег из скромного своего бюджета, отношение Уинсета к условностям виделось некой «богемной позой», по сравнению с которой люди светские, привыкшие, как нечто само собой разумеющееся, менять платье, отнюдь не всегда для этого прибегая к помощи многочисленной прислуги, кажутся и проще, и увереннее в себе. Тем не менее общение с Уинсетом Арчера всегда взбадривало, и, едва увидя где-нибудь его бородатое, с печальными глазами лицо, он спешил вытянуть журналиста из его уголка и увести на прогулку для долгой беседы.

Журналистом Уинсет сделался не по собственному выбору. Он был рожден для писательского творчества, но ко времени его рождения тот мир, где он появился на свет, перестал интересоваться литературой, и том его коротких, изящных критических эссе, сто двадцать экземпляров которого были распроданы, а тридцать – розданы бесплатно, разочаровал издателей, разорвавших с ним контракт и переключившихся на более выгодный и пользующийся спросом материал. После этого Уинсет, изменив своему призванию, устроился в редакцию еженедельника для женщин, где фасоны и выкройки перемежались со старомодными любовными романами и рекламой безалкогольных напитков.

Работа в «У камелька» (так называлось это издание) его чрезвычайно занимала и забавляла, но за всеми его остротами и шутками проглядывала неизбывная горечь еще нестарого человека, сдавшегося после первой же попытки. Беседы с Уинсетом невольно заставляли Арчера сопоставлять собственную жизнь с жизнью приятеля. Он чувствовал, как пуста его жизнь, однако жизнь Уинсета казалась ему еще более пустой, и хоть общность интересов и обмен забавными наблюдениями и делали их беседы увлекательными, в суждениях их всегда ощущалась некая ограниченность дилетантизма.

– Дело в том, – однажды сказал Уинсет, – что оба мы не вписались в окружающее. Ну, со мной-то все ясно, я в нокауте, и тут уж ничего не поделаешь. Умение у меня только одно, но спросом оно не пользуется и при жизни моей пользоваться не будет. Но ты человек свободный и обеспеченный. Почему бы тебе не попробовать укрепиться в жизни? А способ тут только один – заняться политикой.

Арчер зашелся в смехе. Как прожектором высветилась глубокая пропасть между людьми типа Уинсета и такими, как он, Арчер. В высшем обществе каждый знал, что в Америке «джентльмену в политику идти не следует». Но так как заявить об этом Уинсету Арчер не мог, ограничился он лишь словами: «Сам можешь видеть, какая судьба ждет честного человека в американской политике! Они не пускают нас туда!»

– Кто эти «они»? Почему бы вам не объединиться и самим не стать «ими»!

Арчер уже не смеялся, но улыбался чуть снисходительной улыбкой. Бессмысленно продолжать эту дискуссию: всем известна печальная судьба немногих джентльменов, рискнувших замарать свое чистое белье, заняв посты в муниципальной и федеральной политике. Прошло то время, когда такое было возможно, теперь страна оказалась во власти дельцов, финансовых воротил и иммигрантов, людям же приличным остаются лишь спорт и культура.

– Культура! Конечно, если б только она у нас была. Остались лишь маленькие островки, клочки, иссохшие грядки, жаждущие ухода, ожидающие, чтоб их вновь вскопали и удобрили – это жалкие остатки старой европейской традиции, принесенной сюда вашими предками. Но вы в меньшинстве, у вас нет объединяющего центра, нет конкуренции, нет аудитории. Вы подобны картинам на стенах покинутого дома! «Портрет джентльмена» – вот что это за картины! Вы ничего не добьетесь, никто из вас ничего не достигнет, пока вы не засучите рукава и не окунетесь в дерьмо! Это – или же эмиграция! Господи… Если б только я мог эмигрировать…

Арчер мысленно пожал плечами и повернул разговор к книгам – теме, где суждения Уинсета, не всегда основательные, тем не менее представляли интерес. Эмигрировать! Как будто джентльмен способен покинуть родину! Это ж невозможно точно так же, как невозможно, засучив рукава, окунуться в дерьмо. Джентльмен остается в своей стране и старается не принимать ни в чем участия. Но людям, подобным Уинсету, этого не объяснишь, и поэтому Нью-Йорк литературных клубов и экзотических ресторанов, при первом знакомстве радующий своим пестрым разнообразием калейдоскопа, в дальнейшем превращается всего лишь в тесную коробчонку, с узором серым и унылым, как однообразие Пятой авеню.

На следующее утро Арчер рыскал по городу в поисках новых желтых роз. В результате этих поисков в контору он прибыл с опозданием и, поняв, что никто этого даже не заметил, вдруг преисполнился дикого раздражения на устоявшуюся бессмыслицу собственной жизни. Почему он в этот момент здесь, а не на песчаном взморье Сен-Огастина вместе с Мэй Уэлланд? Никого не обманывает эта его симуляция активной деятельности! В старых юридических фирмах, таких, как возглавляемая мистером Леттерблером, фирмах, занятых в основном управлением крупными состояниями и денежными вложениями «по старинке», всегда крутились два-три молодых человека, довольно обеспеченных и не имевших карьерных устремлений; они просиживали определенное количество часов за рабочим столом, занятые какими-нибудь мелкими делами или же просто чтением газет. Считалось, что для них хорошо и правильно иметь профессию, в то время как зарабатыванье денег – занятие грубое и, в общем, унизительное, и посвящать время юриспруденции для джентльмена предпочтительнее, нежели бизнесу. Никто из этих людей не надеялся в своей профессии преуспеть и, если честно, и не желал такого, и на лицах каждого из них уже явственно проступала зеленая плесень безразличия и апатии.

Арчер содрогался при мысли, что и он, может быть, начинает покрываться этой плесенью. Конечно, его интересы шире, вкусы – изощреннее, он проводил свободное время, путешествуя по Европе, общался с «умными людьми», о которых говорила Мэй, и в целом старался «держаться на уровне». Но когда он женится, что станется с его жизнью, ограниченной узкими рамками повседневности? Сколько он видел молодых людей, обуреваемых мечтами, пускай, может быть, и не столь пылкими, как у него, а потом, мало-помалу, опускавшихся в трясину спокойного, комфортного и совершенно такого же, как у поколения их отцов, существования!

Сидя в конторе, он послал курьера к мадам Оленска с запиской, в которой испрашивал позволения навестить ее в тот же день к вечеру и просил дать ему ответ тотчас, написав в его клуб, но в клубе записки он не нашел. Вести от нее не было и на следующий день. Такое неожиданное молчание страшно его обидело, и увидев на следующее утро в витрине цветочника букет желтых роз, он прошел мимо. Лишь на третий день он по почте получил весточку от графини Оленска. К его удивлению, письмо было из Скитерклиффа, куда, по-видимому, и поспешили удалиться Вандерлидены, едва герцог ступил на борт своего парохода.

«Я сбежала, – так с места в карьер (без положенных вступлений) начинала письмо графиня, – сразу же после того, как увидела вас в театре, и добрые мои друзья меня приняли. Мне надо было успокоиться и все обдумать. Вы были правы, говоря мне о том, как они добры. Здесь я чувствую себя в безопасности. Хотелось бы, чтобы и вы были здесь с нами». Оканчивалось письмо обычным «искренне ваша», а о дате возвращения ничего сказано не было.

Тон письма удивил юношу. От чего сбежала мадам Оленска, почему у нее возникла потребность чувствовать себя в безопасности? Первой его мыслью было, что ей грозит что-то, прибывшее из Европы, потом ему пришло в голову, что он незнаком с ее эпистолярным стилем и, может быть, ей вообще свойственно прибегать на письме к красивым преувеличениям. Женщины склонны преувеличивать, а к тому же она не совсем в ладах с английским, она нередко и говорит на нем так, будто переводит с французского «Je me suis évadee» – сформулированное подобным образом начальное предложение может означать просто желание избежать скучной череды светских встреч. Вот это – скорее всего, ведь насколько он может судить, она капризна и быстро устает даже от приятного.

Ему казалось забавным, что Вандерлидены увезли графиню в Скитерклифф вторично, да еще и на неопределенный срок. Двери усадьбы очень редко и со скрипом открывались перед посторонними, а холодный уик-энд был самым большим, чего удостаивались там немногие избранные. Но в последний свой приезд в Париж Арчер видел там прелестную комедию Лабиша «Поездка мсье Перришона», и ему запомнилась безмерная и беззаветная привязанность Перришона к молодому человеку, спасенному им из ледового плена. Вандерлидены тоже спасли мадам Оленска от участи не менее страшной, чем быть погребенной подо льдом, и хотя существовало немало иных оснований чувствовать к ней симпатию и привязанность, Арчер понимал, что за всеми ними лежит мягкая, но неуклонная решимость продолжать дело ее спасения.

Узнав, что она в отъезде, он ощутил явное разочарование и тут же вспомнил, что всего лишь накануне отклонил приглашение провести следующее воскресенье у Реджи Чиверсов в их имении на Гудзоне в нескольких милях от Скитерклиффа.

Ему давно уже наскучили эти шумные дружеские сборища в усадьбе «Взгорье» с катанием с гор на санках и по льду на буерах, долгими прогулками на санях и пешком, атмосферой безобидного флирта и еще более безобидных розыгрышей. Он как раз получил от лондонского книготорговца посылку с литературными новинками и еще недавно предпочел бы провести воскресенье дома, мирно наслаждаясь своей добычей. Однако сейчас он направился в канцелярию клуба и, торопливо набросав текст телеграммы, велел служителю немедленно ее отправить. Он знал, что миссис Реджи терпимо относится к внезапно изменившимся планам своих гостей и что количество свободных комнат в ее доме может разрастаться беспредельно.

Глава 15

К Чиверсам Ньюленд Арчер прибыл в пятницу вечером и в субботу прилежно отметился во всех присущих «Взгорью» ритуальных увеселениях.

Утром он вместе с хозяйкой и несколькими из наиболее стойких гостей катался на буере, после полудня он в сопровождении Реджи ходил «осматривать ферму» и слушал в чудесно оборудованной конюшне долгие и впечатляющие рассуждения о конских статях; после чая он беседовал у камина с молодой особой, признавшейся ему, что была в отчаянии, когда узнала о его помолвке, но сейчас сама надеется на скорый брак, о чем и спешит сказать ему; и, наконец, ближе к полуночи он помогал подложить золотую рыбку в постель одного из гостей, переодетый в грабителя пугал в ванной одну нервную тетушку и наблюдал, уже за полночь, битву подушками, перемещавшуюся из детских по лестнице до самого подвала. Но в воскресенье после ланча он, попросив разрешения взять двухместные сани, укатил в Скитерклифф.

Было принято говорить, что усадьба в Скитерклиффе выстроена как итальянская вилла. Те, кто никогда не бывал в Италии, этому верили, как верили и некоторые из тех, кто был. Дом этот мистер Вандерлиден построил еще в юности, когда, вернувшись из своего «большого плаванья», ожидал грядущего брака с мисс Луизой Дагонет. Это было объемистое квадратное деревянное сооружение, чьи зубастые, с выступами и выемками стены были выкрашены в бледно-зеленый и белый цвета, снабжены портиком с коринфскими колоннами, а между окон украшены рифлеными пилястрами. С высокого холма, на котором стоял дом, серия террас, окаймленных балюстрадами и урнами, вела к маленькому, неправильной формы озерцу, над асфальтовым берегом которого нависали редкие плакучие ели. Справа и слева простирались знаменитые, великолепно ухоженные газоны; безукоризненная гладь газонов, там и сям нарушаемая «образчиками» деревьев (каждое не похоже на другое), тянулась в бескрайнюю зеленую даль, венчаемую прихотливой резной решеткой, а дальше, в низине, находился маленький, в четыре спальни каменный дом, принадлежавший исконному хозяину земли, пожалованной ему еще в 1612 году.

На фоне сумрачного и серого зимнего неба, сливавшегося с однообразием снегов, итальянская вилла выглядела довольно мрачно. Даже и летом вид ее был неприветлив, и даже самые отчаянно-дерзкие зеленые насаждения не осмеливались приблизиться к ее устрашающему фасаду на расстояние меньше тридцати футов. Теперь же, когда Арчер позвонил в звонок, продолжительное его дребезжанье эхом разнеслось по дому, как будто это был пустынный склеп, а удивление наконец появившегося дворецкого было так велико, словно его пробудили от вечного сна.

К счастью, узнанный как родственник, Арчер, несмотря на неожиданность своего появления, был удостоен сообщения, что графини Оленска нет дома, потому что она и миссис Вандерлиден ровно сорок пять минут как отправились к обедне.

«Мистер Вандерлиден, – продолжал дворецкий, – дома, сэр, но, мне кажется, что он либо еще дремлет, либо читает вчерашнюю «Ивнинг Пост». Я слышал, как утром, вернувшись с утренней службы, он сказал, что после ланча хочет просмотреть «Ивнинг Пост». Если вам угодно, сэр, я могу подойти к двери в библиотеку и прислушаться…»

Но Арчер, поблагодарив его, сказал, что лучше пойдет встретить дам, и дворецкий с видимым облегчением торжественно закрыл за ним дверь.

Грум отвез сани в конюшню, а Арчер побрел через парк к проезжей дороге. Деревня Скитерклифф находилась всего в полутора милях от усадьбы, но он знал, что миссис Вандерлиден никогда не ходит пешком и что ему следует выйти на дорогу, чтобы встретить экипаж. Однако, добравшись до скрещения тропы с дорогой, он вдруг увидел изящную фигуру в красном манто и с бегущей впереди нее большой собакой. Он поспешил навстречу, и мадам Оленска сразу же остановилась, приветствуя его улыбкой.

– А-а, вы приехали! – воскликнула она, вынимая руку из муфты.

Яркое красное манто придавало ей веселый вид и сходство с Эллен Мингот прежних лет, и, взяв ее руку в свои, он шутливо сказал:

– Вот, приехал узнать, отчего вы бежали.

Ее лицо омрачилось, и она ответила:

– Узнаете. Со временем.

Ответ озадачил его:

– Вы… хотите сказать, что вас настигли?

Она пожала плечами нетерпеливым движением, какое он видел у Настасии, и ответила уже не столь серьезно:

– Может, пойдем? А то я прямо застыла после этой проповеди. А потом – какая разница, если вы уже здесь, чтобы защитить меня?

Кровь бросилась ему в лицо, и он поймал край графининого манто.

– Эллен… что случилось? Вы должны мне все рассказать.

– Расскажу потом, а сейчас бежим! У меня ноги прямо к земле примерзают! – крикнула она и, подобрав полы манто, припустила прямо по снегу с собакой, скачущей вокруг с оглушительным лаем. Секунду Арчер стоял, любуясь этим алым пятном, мчащимся, как метеор, по снегу, потом он бросился ей вдогонку, и наконец они встретились, запыхавшиеся, хохочущие, возле калитки, ведущей в парк.

Она подняла на него глаза и улыбнулась:

– Я знала, что вы приедете!

– Значит, вы хотели, чтобы я приехал! – сказал он с радостью, далеко превосходящей смысл сказанных слов. Сверкание белого снега на деревьях таинственным образом словно добавляло радости во все вокруг, и, когда они шли по парку, земля, казалось, пела под его ногами.

– Откуда вы взялись? – спросила мадам Оленска.

Он объяснил, добавив:

– Это потому что я получил вашу записку.

Помолчав, она сказала с еле заметным холодком:

– Это Мэй попросила вас позаботиться обо мне.

– Меня не надо было просить.

– То есть вы хотите сказать, что и так видно, как я беспомощна и беззащитна. Какой же несчастной я должна казаться всем вам! Здешние женщины… они, наверно, такими себя не чувствуют, ни в чем таком не нуждаются, как блаженные в райских кущах!

– В чем «таком» они не нуждаются? – спросил он, понизив голос.

– Ах, не спрашивайте меня! Я не умею говорить на вашем языке! – капризно воскликнула она.

Такой ответ он воспринял как пощечину и остановился на тропинке, глядя на мадам Оленска.

– Так для чего же я приехал, если не говорю с вами на одном языке?

– О, друг мой… – Легким движением она положила ему руку на плечо, и он пылко воскликнул:

– Эллен! Ну почему вы не хотите сказать мне, что случилось?

Она вновь пожала плечами.

– Что может случиться в райских кущах?

Он промолчал, и некоторое время они шли, не произнося ни единого слова. Наконец она сказала:

– Я скажу вам, но где… Где это сделать? Никто и минуты не может пробыть один в этом доме с его вечным столпотворением, когда все двери настежь и слуги то и дело входят – то чай принести, то газету, то полено в камине поправить! Неужели в американских домах не предусмотрено место, где человек может быть предоставлен самому себе? Вы все такие скромные, и тем не менее вся жизнь на виду! Мне иной раз кажется, что я вновь вернулась в монастырь или что нахожусь на сцене перед публикой, очень вежливой, но не приученной к аплодисментам.

– Ах, значит, вы нас осуждаете! – воскликнул Арчер.

Они шли мимо дома старого хозяина. Однообразие приземистых стен нарушали лишь маленькие квадратики окон, экономно расположенных поближе к каминной трубе. Ставни были раскрыты, и в одном окне через свежевымытое стекло Арчер увидел огонь в камине.

– Так дом, оказывается, открыт! – сказал он.

Она остановилась.

– Нет, только на сегодня. Мне было интересно осмотреть дом, и мистер Вандерлиден зажег камин и открыл окна, с тем, чтобы мы могли посидеть там, возвращаясь утром из церкви. – Она взбежала на крыльцо и дернула дверь. – Все еще не заперта! Какое счастье! Можем войти и спокойно поговорить, миссис Вандерлиден уехала в Райнбек навестить своих стареньких тетушек, и в доме нас хватятся не раньше чем через час.

Следом за ней он прошел по узкому коридору, обескураженный ее последними словами, сейчас, неизвестно почему, он опять приободрился. Уютный домик, чьи деревянные панели и медные части камина, так приветливо блестевшие отражениями пламени, казались каким-то непостижимым образом только и созданы, чтобы радостно встретить их здесь. В очаге еще теплились угли, а со старинного крюка свисал чугунок. По обе стороны облицованного кафелем камина напротив друг друга стояли два кресла с тростниковыми сиденьями, а каминную полку украшали блюда из делфтской керамики. Наклонившись, Арчер подбросил в угли еще одно полено.

Мадам Оленска, скинув с плеч накидку, опустилась в одно из кресел. Арчер стоял, опершись о камин и глядя на нее.

– Сейчас вы веселая и смеетесь, но когда писали мне, чувствовали себя несчастной, – сказал он.

– Да. – Она помолчала. – Но чувствовать себя несчастной, когда вы рядом, я не могу.

– Но я здесь ненадолго, – возразил он, делая усилие, чтобы сохранять сдержанность и не сказать лишнего.

– Да. Знаю. Но я недальновидна. Живу счастливыми моментами.

Слова эти проникали в душу соблазном, и, чтобы не поддаться ему, он отошел от камина и стал глядеть в окно, на снег, поблескивающий в темных просветах между деревьями. Но, кажется, и она встала, и он словно видит ее в просвете между деревьями – склонившись над огнем, она улыбается. Сердце Арчера бешено забилось. Что, если это от него она бежала и именно это она собиралась ему сказать, когда они останутся одни в этой потайной комнатке?

– Эллен, если я и вправду вам в чем-то помогаю, если вы хотели, чтобы я приехал, скажите мне, что не так, отчего вы стремитесь убежать, – взмолился он.

Он говорил, не меняя позы и даже не поворачиваясь к ней лицом: если этому суждено произойти, пусть произойдет это так, когда между ними пространство комнаты, а взгляд его устремлен наружу, на снег за окном.

Секунду она молчала, и в эту секунду Арчер воображал, почти слышал, как она, крадучись, приближается к нему, чтобы обвить его шею своими слабыми, тонкими руками. И пока он ждал этого, трепеща душой и телом, ждал наступления этого чуда, глаза его машинально зафиксировали образ мужчины в теплом пальто с поднятым воротником, шедшим по тропинке к домику. Мужчиной этим был Джулиус Бофорт.

– Ах! – воскликнул Арчер и расхохотался.

Мадам Оленска встрепенулась, подошла к нему, коснулась его руки своей ладонью, но, поглядев в окно, побледнела и отпрянула.

– Так вот оно что! – насмешливо протянул Арчер.

– Я не знала, что он здесь, – пробормотала мадам Оленска. Рука ее все еще льнула к его руке, но он отстранился и, пройдя в коридор, широко распахнул дверь.

– Привет, Бофорт! Сюда, пожалуйста! Мадам Оленска ждет вас! – крикнул он.

Возвращаясь наутро в Нью-Йорк, Арчер вновь устало прокручивал в голове последние яркие моменты своего пребывания в Скитерклиффе.

Бофорт, хотя и был раздосадован, увидев его рядом с мадам Оленска, повел себя с обычной своей решительностью и взял ситуацию под свой контроль. Его манера не обращать внимания на людей, чем-то ему неудобных, рождала у наиболее чутких из них чувство совершенной своей незначительности, вплоть до полного исчезновения. Когда они втроем шли через парк, Арчер ощущал себя невидимкой и, испытывая от этого унижение, получал и странное удовлетворение от внезапно возникшего преимущества – незаметно наблюдать за тем, что ранее оставалось неизвестным.

В домик Бофорт вошел с обычным своим выражением спокойной уверенности, однако стереть улыбкой вертикальную складку между бровями он все же не смог. Было достаточно очевидно, что его приезд стал для мадам Оленска неожиданностью, хотя в разговоре с Арчером она и намекала на нечто подобное; однако, судя по всему, покидая Нью-Йорк, куда она едет, Бофорту она не сказала, и этот ее необъяснимый отъезд его чрезвычайно рассердил. Видимой причиной его появления стал найденный им накануне и еще не выставленный на продажу «чудесный домик». Как он считал, замечательно подходящий для нее домик тут же «уйдет», если она не успеет его перехватить, и он не скупился на шутливые упреки, громко сетуя на хлопоты, в которые его вверг ее неожиданный отъезд именно тогда, когда подвернулся столь удачный вариант.

«Если б эта новая штука, когда можно разговаривать по проволоке, была бы понадежнее, я мог бы сообщить вам все это из города и греть сейчас ноги перед огнем в клубе, вместо того, чтоб бродить по снегу, разыскивая вас», – ворчал он, пряча под маской шутливого недовольства свое действительное раздражение. В ответ Оленска постаралась увести разговор в сторону, пустившись в рассуждения о будущих фантастических возможностях общаться друг с другом, находясь не только на разных улицах, но даже – что уже совсем невероятно! – в разных городах. Тут все вспомнили Эдгара Аллена По и Жюля Верна, и начался обмен банальностями, обычными для людей образованных, когда речь заходит о будущем и новых изобретениях, к которым лучше подходить с некоторым скептицизмом, дабы не казаться слишком легковерными и простодушными. Так, обсуждая вопрос телефонной связи, они благополучно добрались до большого дома.

Миссис Вандерлиден еще не вернулась, и Арчер, воспользовавшись этим, пошел покататься на санях, а Бофорт вместе с мадам Оленска последовали в дом. Судя по всему, так как не в привычках Вандерлиденов было поощрять неожиданных визитеров, на приглашение к обеду Бофорт мог рассчитывать, но после он был бы отправлен на станцию, чтобы успеть к девятичасовому поезду. На большее рассчитывать он не мог, ибо хозяевам его и в голову не могло прийти, чтобы джентльмен без багажа собирался остаться у них на ночь, тем более если джентльменом этим был такой неблизкий им человек, как Бофорт.

Бофорт все это знал и мог предвидеть, и то, что он предпринял столь долгую поездку за столь малое вознаграждение, показывало степень его нетерпения. Невозможно было отрицать, что он охотится за графиней Оленска, а в своей охоте за хорошенькими женщинами Бофорт всегда намечал себе одну цель и неуклонно шел к ней и только к ней. Его скучная бездетная домашняя жизнь давно надоела ему, а вдобавок к постоянным недолгим утешениям на стороне он жаждал и амурных приключений с дамами его круга. Он и был тем мужчиной, от которого мадам Оленска, по собственным ее уверениям, бежала. Оставалось решить, от чего именно она бежала – от назойливых ухаживаний, которые были ей неприятны, или же не доверяя себе и подозревая, что не сможет этим ухаживаниям противиться, и в таком случае все ее разговоры о побеге лишь ширма, а отъезд из Нью-Йорка – хитрый маневр.

Поверить в это полностью Арчер не мог. Как ни мало был он еще знаком с мадам Оленска, он начинал приходить к выводу, что умеет читать по ее лицу и голосу, а как лицо, так и голос ее при неожиданном появлении Бофорта выразили досаду и даже смятение. Ну а все-таки, что, если она специально покинула Нью-Йорк ради неотложной встречи с Бофортом? Хуже не придумаешь: если так, то она ему более неинтересна, она добровольно разделила судьбу вульгарнейших из женщин, бесстыдных обманщиц, ибо романом с Бофортом уронила себя на веки вечные.

Нет, хуже всего, в тысячу раз хуже, если она, зная цену Бофорту и, возможно, презирая его, все же чувствовала потребность в нем, влекомая тем преимуществом, которое он имел перед всеми другими мужчинами вокруг: знакомством с обычаями сразу двух континентов, причастностью к двум разнородным обществам, тесным общением с художниками, артистами и прочими публичными персонами, а также совершенным его презрением к местным предрассудкам. Пусть Бофорт вульгарен, малообразован и чрезмерно кичится своим богатством, однако обстоятельства его жизни вкупе с природной сметливостью делали беседы с ним более интересными, чем разговоры с людьми, далеко превосходящими его как морально, так и по положению, но отличающимися узостью мировоззрения, людьми, чей горизонт был ограничен пространством между Бэттери и Центральным парком. Разве может женщина, прибывшая из широкого мира, не почувствовать этой разницы и, значит, не ощутить влечения к нему?

Мадам Оленска в приступе раздражения сказала Арчеру, что они с ним разговаривают на разных языках, и молодой человек знал, что в каком-то смысле она права. Бофорт же понимал все тонкости ее речи и свободно владел ее языком: его взгляды на жизнь, стиль, все его суждения были всего лишь более грубым отражением взглядов, стиля и суждений графа Оленски, который тот так ясно выразил в своем письме. Это могло бы уронить Бофорта во мнении жены графа, но Арчер был слишком умен, чтобы посчитать, будто молодая женщина типа Эллен Оленска инстинктивно будет сторониться всего, что напоминает ей ее прошлую жизнь. Она может воображать, что полностью отвергла прошлое, но все то, что ранее чаровало ее, станет чаровать и впредь, пусть и против ее воли.

К такому болезненному, но объективному выводу пришел наш молодой человек, рассматривая историю Бофорта и его жертвы. Однако он испытывал сильное желание раскрыть глаза мадам Оленска на Бофорта, и порою ему казалось, что именно этого она и ждет.

В тот же вечер он распаковал посылку с книгами из Лондона. В коробке было то, чего он так долго и нетерпеливо ждал: новый том Герберта Спенсера [39], очередные рассказы плодовитого и блистательного Альфонса Доде и роман с названием «Мидлмарч» [40], о котором шла оживленная журналистская дискуссия. Отклонив три приглашения на обед, он засел за чтение, думая насладиться этим сполна, но, перелистывая страницы с наслаждением истинного книголюба, он не понимал, что читает, и бросал одну книгу за другой – внезапно ему попался маленький стихотворный томик, который он заказал, привлеченный названием «Дом жизни». Он взял его и погрузился в атмосферу, совершенно незнакомую прежде – на него пахнуло таким теплом, такой духовной насыщенностью и вместе с тем трепетной нежностью, что самые простые человеческие страсти осветились для него вдруг новым светом и засверкали по-новому. Почти всю ночь он как зачарованный не мог оторваться от этих колдовских страниц, а перед глазами то и дело возникал женский образ с чертами Эллен Оленска, но, проснувшись наутро, он взглянул на темно-кирпичные дома напротив, вспомнил о своем столе в конторе мистера Леттерблера и о фамильной скамье в церкви Милосердия Господнего, и час, проведенный в парке Скитерклиффа, отодвинулся куда-то в дальнюю даль, став бледной тенью за гранью возможного, подобием образов, так увлекших его ночью.

– Господи, какой же ты бледный, Ньюленд! – заметила Джейни за утренним кофе, а мать подхватила:

– Ньюленд, дорогой, я заметила, что в последнее время ты что-то кашляешь. Надеюсь, ты станешь следить за собой и не будешь работать до изнеможения.

Обе дамы были уверены, что старшие партнеры фирмы железным деспотизмом своим подрывают здоровье Ньюленда, сверх меры нагружая его работой, в чем Ньюленд предпочитал их не разубеждать.

Следующие два-три дня влачились с тяжкой медлительностью. Обычная рутина оставляла во рту горький вкус пепла, и временами он чувствовал, будто будущее его рухнуло и погребло его заживо под своими обломками. Ни о графине Оленска, ни о маленьком и таком подходящем ей домике он больше не слышал, а когда встречал Бофорта в клубе, они обменивались с ним лишь кивком через столы для виста. Так было, пока на четвертый день, вернувшись домой к вечеру, он обнаружил записку: «Зайдите завтра утром попозже. Я буду вам объяснить. Эллен». Больше в записке ничего не было.

Молодой человек, отправляясь обедать вне дома, сунул записку в карман, улыбнувшись неправильному английскому записки. После обеда он был в театре, и лишь вернувшись домой после полуночи, он вытащил записку мадам Оленска и не спеша прочел ее несколько раз. Отвечать на нее можно было по-разному, и он обдумал каждый из способов, взволнованно принимая и отвергая одно решение за другим, и так час за часом, забыв о сне. А утром решение было наконец принято: побросав в дорожную сумку какие-то вещи, он поспешил на пароход, отправлявшийся в этот день в Сент-Огастин.

Глава 16

Когда Арчер шел по засыпанной песком главной улице Сент-Огастина к дому, который ему указали как дом мистера Уэлланда, и когда он увидел стоявшую под магнолией Мэй Уэлланд, чьи волосы освещало солнце, он даже удивился, почему он медлил и так долго не приезжал.

Здесь была истина, здесь была реальная жизнь, жизнь, отданная и принадлежавшая ему, а он, так презиравший произвольно наложенные ограничения, боялся оторваться от стола в конторе, боялся, что посмотрят косо на его несвоевременную отлучку!

Увидев его, она воскликнула: «Ньюленд! Что-нибудь случилось?», а он вдруг подумал, что было б больше по-женски, если б она, едва взглянув на него, в его глазах прочитала, почему он приехал. Но когда он ответил: «Да, случилось. Я понял, что должен тебя увидеть», и она залилась счастливым румянцем, холодок первой ее удивленной реакции растворился, и он понял, с какой легкостью он будет прощен и как быстро слабое неудовольствие мистера Леттерблера забудется, потонув в улыбках снисходительной родни.

Даже в столь ранний час на улице нельзя было позволить себе ничего сверх формальных приветствий, Арчер же мечтал остаться с Мэй наедине и излить на нее всю нежность и все свое нетерпение. До позднего завтрака Уэлландов оставался еще час, и вместо того, чтоб пригласить его в дом, Мэй предложила прогуляться в старый апельсиновый сад за городом. Она недавно побывала там, занимаясь греблей на реке, и солнце поймало ее в свои сети и покрыло загаром, и сейчас развевающиеся на ветру волосы на фоне темного загара ее щек серебрились, а глаза казались еще веселей и были почти бесцветными в юной своей прозрачности. Идя размашистым спортивным шагом бок о бок с Арчером, она сохраняла невозмутимое спокойствие мраморной статуи атлета.

Натянутым нервам Арчера ее вид нес спокойствие, утихомиривал, как это делали и синева неба, и ленивое течение реки. Они сели под сенью апельсиновых деревьев, и он обнял ее и поцеловал. Поцелуй был как глоток холодной воды на жарком солнце, но его порыв, возможно, оказался более пылким, чем он рассчитывал, потому что она покраснела и отстранилась, словно в испуге.

– Что такое? – с улыбкой спросил он, а она, взглянув на него удивленно, ответила:

– Ничего.

Обоих охватило легкое смущение, и она отняла у него свою руку. Впервые он поцеловал ее в губы, если не считать его беглой ласки в зимнем саду Бофорта, и он понял, что она встревожена, что поцелуй этот нарушил ее детское спокойное самообладание.

– Расскажи мне, что ты здесь делаешь целыми днями, – сказал он. Откинувшись на спинку скамьи, он скрестил руки под головой и надвинул шляпу на лоб, чтобы не так слепило глаза. Дать ей говорить о привычных, незатейливых вещах было самым простым способом отдаться течению собственных мыслей, и он сидел, слушая ее рассказ о каждодневном ее времяпрепровождении, состоявшем из купаний, катания на лодке, верховой езды, а изредка и танцев, устраивавшихся в местной гостинице, когда приходили военные корабли. В гостинице она встретила несколько очень милых людей из Филадельфии и Балтимора, и там на три недели остановилась чета Селфридж Мерри, потому что Кейт Мерри лечится здесь от бронхита. Они хотели оборудовать здесь площадку для игры в лаун-теннис, но выяснилось, что ракетки есть только у Кейт и Мэй, а кроме них никто даже и не слыхивал про такую игру.

Все это так заполняло ее дни, что у нее не оставалось даже времени почитать книжку в веленевом переплете, которую Арчер подарил ей неделей раньше. (Это были «Сонеты с португальского»), однако она попыталась выучить наизусть «Как летят хорошие новости из Гента в Экс», потому что это стихотворение он прочел ей когда-то одним из первых. И подумать только, что Кейт Мерри даже имени Роберта Браунинга не слыхала.

Внезапно она встрепенулась, воскликнув, что они опаздывают на завтрак, и они поспешили к ветхому дому-развалюхе с вросшим в землю крыльцом и неподстриженной живой изгородью из свинчатки и розовой герани, дому, который Уэлланды снимали на зиму. Не мыслившему себя вне домашнего уюта мистеру Уэлланду претила сама мысль о неудобствах грязного южного отеля, и потому за очень дорогую цену и с риском встретить трудности почти непреодолимые миссис Уэлланд из года в год должна была организовывать штат прислуги, набранной частью из недовольных нью-йоркских слуг, а частью из местных чернокожих.

«Доктора считают, что для мужа крайне важно ощущать себя дома, иначе он будет так несчастен, что даже климат ему не поможет», объясняла она каждую зиму сочувствующим филадельфийцам и балтиморцам; и теперь мистер Уэлланд, сияя улыбкой через стол, волшебным образом ломившийся от деликатесов, говорил Арчеру:

– Видите сами, дорогой мой друг, у нас тут все по-походному. Я постоянно твержу жене и Мэй, что задача моя – научить их жить простой жизнью.

Мистер и миссис Уэлланд не меньше своей дочери удивились неожиданному приезду Арчера, но его осенила счастливая мысль объяснить это первыми признаками ужасной простуды, что в глазах мистера Уэлланда являлось самой уважительной причиной, полностью искупавшей пренебрежение служебным долгом.

– Надо быть крайне внимательным к своему здоровью, особенно под конец зимы, – сказал он, громоздя на тарелку горку соломенного цвета оладий и щедро поливая их золотистым сиропом. – Если бы мне в ваши годы быть поосмотрительнее, Мэй бы сейчас танцевала на балах в Собраниях, вместо того чтобы коротать зимы в глуши с больным стариком!

– Но мне так нравится здесь, папа! Ты же знаешь! А если б еще и Ньюленд смог бы остаться, мне было б тогда в тысячу раз лучше здесь, чем в Нью-Йорке.

– Ньюленд должен здесь оставаться, пока полностью не пройдет его простуда, – снисходительно заметила миссис Уэлланд, на что молодой человек со смехом возразил, что полагал, будто существует такая важная вещь, как профессиональные обязанности.

Однако путем обмена с фирмой серией телеграмм он ухитрился продлить свою простуду на неделю, причем иронии всей ситуации еще и добавило известие, что добродушию мистера Леттерблера в значительной степени способствовал успех его молодого партнера, когда он так удачно уладил неприятное дело с разводом графа Оленски. Мистер Леттерблер поставил в известность миссис Уэлланд о том, что мистер Арчер «оказал неоценимую услугу» всему семейству и что миссис Мэнсон Мингот выразила особое удовлетворение, и однажды, когда Мэй с отцом отправились на прогулку в единственном экипаже, миссис Уэлланд воспользовалась случаем, чтобы коснуться темы, которую она избегала обсуждать в присутствии дочери:

– Боюсь, что взгляды Эллен отличаются от наших. Ведь ей едва исполнилось восемнадцать, когда Медора Мэнсон утащила ее назад в Европу. Помните, какое волнение девушка вызвала, явившись на первый свой светский раут в черном! Очередная причуда Медоры, но на этот раз в этом был даже какой-то пророческий смысл. С тех пор прошло двенадцать лет, и все эти годы Эллен прожила вне Америки. Неудивительно, что она совершенно европеизировалась!

– Но европейцы разводов не одобряют. Графиня Оленска решила, что ее стремление к свободе как раз будет соответствовать американским идеалам.

Впервые после отъезда из Скитерклиффа молодой человек упомянул имя графини Оленска и сам почувствовал, как покраснел.

Миссис Уэлланд сочувственно улыбнулась.

– Это просто одна из нелепостей, которые нам приписывают иностранцы. Они думают, что мы обедаем в два часа и что мы допускаем разводы! Вот почему, на мой взгляд, крайне глупо приглашать их в дом, когда они приезжают в Нью-Йорк. Они пользуются нашим гостеприимством, а потом возвращаются к себе и распускают про нас всякие глупые слухи!

Арчер промолчал, и миссис Уэлланд продолжала:

– Но то, что вы убедили Эллен бросить мысль о разводе, мы очень и очень ценим. Ее бабушка и ее дядя Ловет не могли с ней сладить, и оба написали, что перемене ее настроения обязаны исключительно вам и вашему влиянию. Она сама так сказала бабушке! Она безмерно восхищается вами. Бедная Эллен – с самого детства она была такой своевольной. Не знаю даже, какая судьба ее ждет.

«Такая, какую все мы ей уготовили, – хотелось ему сказать. – Если все вы посчитали, что ей следует стать любовницей Бофорта вместо того, чтоб выйти замуж за какого-нибудь приличного человека, то вы все сделали как надо!»

Он подумал, как восприняла бы его слова миссис Уэлланд, если б он выговорил их вслух, а не подумал про себя. Он представил картину ее внезапного смятения, как слетела бы с нее маска невозмутимости, как изменились бы черты, которым выработанное за долгие годы мастерское умение заниматься ерундой придало незыблемое выражение деланой спокойной непререкаемости. Лицо ее все еще сохраняло следы былой красоты, так схожей с красотой ее дочери, и он задавался вопросом, неужто и лицу Мэй суждено когда-нибудь огрубеть, приняв выражение застылой и неизменной наивности?

О нет, такой наивности для Мэй он не желает, наивности, делающей воображение недоступным уму, а сердце – опыту.

– Я совершенно уверена, – продолжала миссис Уэлланд, – что, если б это позорное дело просочилось в газеты, для мужа это стало бы смертельным ударом. Подробностей я не знаю и только и прошу избавить меня от них – так я и говорила бедной Эллен, когда она пыталась заговорить со мной об этом деле. Имея на руках мужа-инвалида, я стараюсь всегда сохранять бодрость и радостное настроение. Но мистер Уэлланд был крайне обеспокоен, пока мы ждали, как все разрешится, у него каждое утро немного повышалась температура. Страшно даже представить себе, что было бы, если б девочка наша узнала, что такое возможно! Я уверена, что и вы, дорогой Ньюленд, чувствуете то же самое. Все мы знали, что вы помнили о Мэй.

– Я всегда помню о Мэй, – отвечал Ньюленд и встал, желая прекратить этот разговор.

Он собирался воспользоваться возможностью разговора с миссис Уэлланд наедине, чтобы попробовать добиться переноса свадьбы, назначив дату пораньше, но придумать доводов, способных сломить ее упорство, он не смог и потому испытал облегчение, увидев, что экипаж с мистером Уэлландом и Мэй уже у дверей.

Оставалось надеяться каким-то образом умолить Мэй, и накануне отъезда он повел ее на прогулку в запущенный сад возле бывшей Испанской миссии. Пейзаж напоминал европейский, и Мэй, чудесно выглядевшая в своей шляпе, широкие поля которой отбрасывали таинственную тень на ее лучистые глаза, загоралась энтузиазмом, когда он начинал говорить о Гранаде, об Альгамбре.

– Мы могли бы увидеть все это уже этой весной, даже на празднование Пасхи в Севилье и то бы успели, – говорил он, рисуя одну за другой заманчивые перспективы в надежде склонить ее на уступки.

– На Пасху в Севилье? На той неделе пост начинается! – смеялась она.

– Ну а почему нельзя пожениться в пост? – возразил он, но, как видно, слова эти настолько ее поразили, что он тут же понял свою ошибку.

– Нет, я, конечно, не то имел в виду, дорогая. Я хотел сказать, пожениться сразу же после Пасхи, и тогда мы могли бы отплыть в конце апреля. Отпроситься на работе я бы сумел.

Такая возможность заставляла ее мечтательно улыбаться, но он понимал, что ей достаточно этих сладких мечтаний. Казалось, она слушает, как он читает ей стихи из одного из своих поэтических сборников. Стихи о чем-то прекрасном, чего никогда не бывает в жизни.

– О, говори, говори, Ньюленд! Я так люблю эти твои описания!

– Но зачем им оставаться лишь описаниями? Почему не превратить их в действительность.

– Мы и превратим их, милый. Конечно, превратим. На следующий год.

– Почему же ты не хочешь, чтобы это случилось раньше? Неужели я не могу убедить тебя все изменить прямо сейчас?

Она склонила голову, спрятавшись от него под шляпой.

– Зачем все откладывать на следующий год? Посмотри же на меня, милая! Неужели ты не понимаешь, как не терпится мне назвать тебя своей женой!

Секунду она оставалась неподвижной, а затем подняла на него глаза, полные такой отчаянной, самозабвенной любви, что он даже чуть ослабил руку, обнимавшую ее за талию. Но внезапно взгляд ее изменился, в нем появилась какая-то непонятная сосредоточенность.

– Не знаю, правильно ли я поняла, – сказала она, – Это… это потому, что ты боишься, что можешь перестать меня любить?

Арчер вскочил с места.

– Господи… может быть… не знаю, – раздраженно бросил он.

Мэй Уэлланд тоже встала, и теперь, когда они стали напротив друг друга, она словно выросла, обретя большее достоинство и женскую основательность фигуры. Оба молчали, на секунду почувствовав смущение от характера, который вдруг принял их разговор. Потом она сказала тихим голосом:

– Это потому… что есть еще кто-то?

– Еще кто-то, кроме тебя и меня? – эхом медленно повторил он, как будто не совсем понял ее слова и хочет повторить вопрос, чтобы понять его. По-видимому, она уловила неуверенность его тона, потому что сказала еще серьезнее:

– Давай поговорим откровенно, Ньюленд. Иной раз я чувствую, что в тебе появилось что-то новое, в особенности после объявления помолвки.

– Милая… что за безумная мысль! – опомнившись, воскликнул он.

Его протест был встречен слабой улыбкой.

– Если мысль эта безумна, то нам не повредит обсудить ее. – И после паузы она добавила, вздернув голову одним из своих характерных благородных жестов: – И даже если она имеет основание, почему бы не поговорить об этом? Ведь ты же мог и совершить ошибку.

Он опустил голову, разглядывая черную узорчатую тень листвы на освещенной солнцем дорожке.

– Совершать ошибки всегда легко, и если я сделал ошибку, как ты предполагаешь, то не в том ли она, что я так настойчиво тороплю свадьбу?

Она тоже опустила голову и стала трогать кончиком зонта лиственную тень на дорожке, мучительно подбирая слова.

– Да, – наконец выговорила она, – ты хотел… ты хотел раз и навсегда все решить. Решил, и дело с концом.

Спокойствие, с каким была высказана эта прозорливая мысль, изумило его, не заставив, однако, заподозрить ее в равнодушии. Из-под полы шляпы был виден ее профиль – очень бледный, губы девушки были сжаты, ноздри чуть заметно трепетали.

– Ну и?.. – спросил он, усаживаясь на скамью и глядя на нее нахмурившись, или, как ему казалось, с шутливой строгостью.

Она тоже опустилась на скамью и продолжала:

– Не думай, что девушки так наивны, как это кажется их родителям. Мы слышим многое и многое подмечаем. У нас имеются чувства и соображения. И, конечно же, задолго до того, как ты признался мне в любви, я знала, что существует особа, которой ты интересуешься. Об этом ходили разговоры еще два года назад в Ньюпорте. А однажды я видела вас на танцах, вы сидели с ней вместе на веранде, а когда она вернулась в дом, она была расстроена, и мне стало ее жаль. Я помнила это и потом, когда мы уже обручились.

Ее голос упал почти до шепота, а руки сжимали и разжимали ручку зонтика. Молодой человек сжал ее руки в своей руке, сердце его полнилось несказанным облегчением.

– Детка моя дорогая! Так вот ты о чем! Если б ты только знала правду!

Она быстро вскинула голову:

– Значит, есть правда, которую я не знаю?

Он не выпускал ее рук.

– Я хочу сказать, знала бы ты правду о той старинной истории!

– Я и хочу знать правду, Ньюленд, и должна ее знать. Я не могу строить свое счастье на обмане… на несправедливости к кому-то. Я хочу верить, что и ты думаешь так же. Что бы это была за жизнь у нас, если б мы ее построили на каком-то ином фундаменте!

Ее лицо приобрело выражение такой отчаянной трагической храбрости, что он готов был пасть к ее ногам.

– Я хотела давно тебе это сказать, – продолжала она. – Хотела сказать, что когда двое любят друг друга настоящей любовью, то, я понимаю, могут возникнуть ситуации, когда приходится, и это оправданно, идти против общественного мнения. И если ты чувствуешь себя в каком-то смысле обязанным… обязанным той особе, о которой мы говорили… и существует какой-то способ выполнить это твое обязательство, даже если ей надо будет для этого развестись… Ньюленд, не бросай ее ради меня!

Удивление тому, что ее страхи, как оказалось, были связаны с эпизодом из далекого прошлого и касались романа с миссис Торли Рашворт, сменилось восхищением ее великодушием. Было что-то бесконечно благородное в этом безоглядном пренебрежении всеми правилами, и если б на него не давила масса других проблем, он так и пребывал бы в совершенном потрясении от этого чуда – дочка Уэлландов, умоляющая его жениться на бывшей любовнице! Но он все еще не оправился от взгляда в пропасть, в которую они едва не угодили, и его переполняло какое-то благоговение перед тайной ее сияющей девственности.

Он не сразу смог заговорить, а потом сказал:

– Никаких обязательств нет, и не было ничего из того, что ты думаешь! Такие случаи, они не всегда так просто… Ладно. Это не важно. Я восхищаюсь твоим великодушием, потому что и сам чувствую то же… Каждый случай надо судить отдельно и как он есть, без оглядки на глупые условности… Я хочу сказать, что каждая женщина имеет право быть свободной. – Он осекся, вдруг испугавшись неожиданного поворота, какой принял ход его мыслей, и сказал ей с улыбкой: – Если ты понимаешь так много, дорогая, то не могла бы продвинуться еще на шаг дальше и осознать всю бессмыслицу нашего подчинения еще одной из глупых условностей? Если между нами не стоит никто и ничто, разве это не довод в пользу того, чтоб пожениться как можно скорее, вместо того, чтоб откладывать это снова и снова?

Вспыхнув от радости, она приблизила к нему лицо, и, склонившись к ней, он увидел, что глаза ее наполнились слезами счастья. Но в следующее же мгновение достоинство и благородство взрослой женщины в ней вдруг вновь уступили место беспомощности робкой девочки, и он понял, что храбрость свою и энергию она умеет распространить лишь на других, для себя самой ей этого не хватает. Было ясно, что усилия, которых ей стоила ее речь, совершенно выбили ее из колеи, лишив всякого присутствие духа, а первые же слова, которыми он хотел ее подбодрить, вернули в обычное ее состояние. Так расшалившийся ребенок ищет убежища в материнских объятиях.

Арчеру не хватило решимости продолжать уговоры, слишком велико было его разочарование, когда он увидел, как исчезло, растворилось то новое, что появилось в ней, когда она глядела на него глубоким взглядом ясных своих, лучистых глаз. Казалось, Мэй понимает, что он разочарован, но не знает, как этому помочь. Они встали и молча пошли к дому.

Глава 17

– Пока тебя не было, к маме твоя кузина-графиня заезжала, – объявила сестра в тот же вечер, как он вернулся. Молодой человек, обедавший в компании матери и сестры, удивленно поднял глаза и увидел, как миссис Арчер скромно потупилась, уставившись к себе в тарелку. Свой уединенный образ жизни миссис Арчер отнюдь не считала поводом быть забытой светскими знакомыми, и Ньюленд почувствовал, что удивление его визитом мадам Оленска матери показалось несколько обидным.

– На ней был черный бархатный «полонез» с гагатовыми пуговицами и крошечной зеленой муфтой. Такого элегантного наряда я на ней еще не видела, – продолжала Джейни. – Приехала она одна в воскресенье, к счастью, в гостиной камин горел. У нее в руках была чудная коробочка для визиток – из этих, новейшего фасона. Она сказала, что очень хочет познакомиться с нами поближе, потому что ты был так к ней внимателен.

Ньюленд засмеялся:

– Мадам Оленска вечно так и сыплет комплиментами. Это от радости, что вновь очутилась среди соотечественников. Она просто счастлива.

– Да, она и сама так сказала, – подтвердила миссис Арчер. – И мне показалось, что вид у нее такой довольный.

– Надеюсь, она понравилась тебе, мама.

Миссис Арчер поджала губы.

– Она делала все, чтобы произвести хорошее впечатление на старую даму, к которой приехала с визитом.

– Мама считает, что она не так проста, – вмешалась Джейни. Она сверлила глазами лицо брата.

– Ну, это все моя старческая опасливость. Наша милая Мэй – вот мой идеал, – сказала миссис Арчер.

– Ах, – воскликнул сын, – они так непохожи!

Арчер уезжал из Сент-Огастина со множеством посланий для престарелой миссис Мингот, и через день-два по возвращении в Нью-Йорк он навестил ее.

Старая дама приняла его с необычной теплотой, она была благодарна ему за то, что он сумел убедить графиню Оленска отказаться от мысли о разводе, и когда он рассказал ей, что сбежал с работы, не получив разрешения на отпуск, потому что очень хотел увидеть Мэй, она издала жирный смешок и похлопала его по коленке своей пухлой рукой.

– Ах, так ты взбрыкнул и скинул с себя постромки, верно? Воображаю, как вытянулись лица у Огасты и Уэлланда! Они решили, что все – конец света! Ну а крошка Мэй, ручаюсь, отнеслась к этому иначе. Так ведь?

– Надеюсь. Но на мою просьбу, о которой я так ее умолял, она не согласилась.

– Вот как! И что за просьба?

– Я хотел добиться от нее обещания устроить свадьбу в апреле. Какой смысл ждать еще год?

Миссис Мингот чинно поджала губы, хитро поглядывая на него из-под набрякших век.

– «Как скажет мама» – вечная история! Ах, эти Минготы – все они одинаковы! Живут, не меняя колеи, и никак их не вырвешь оттуда! Когда я поселилась в этом доме, это было как удар грома, можно было подумать, что я в Калифорнию отправилась! Ведь никто и никогда не селился за Сороковой стрит, да что там: даже за Бэттери, и то не селился никогда со времени открытия Америки! Все они не хотят выделяться, боятся быть другими, особенными, как чумы боятся! Ах, дорогой мой мистер Арчер! Я бога благодарю, что родилась всего лишь вульгарной Спайсер! Но собственные мои дети не в меня пошли, а похожа на меня только моя Эллен! – Она оборвала свой монолог и, все еще не спуская с него хитрого взгляда, со старческой непоследовательностью вдруг воскликнула:

– Ну почему, скажи на милость, не женился ты на моей крошке Эллен?

Арчер засмеялся:

– Хотя бы потому, что ее не было рядом.

– Да, это верно. И тем более жаль! А теперь поздно: жизнь ее кончена. – Сказано это было с холодным безразличием старости, бросающей ком земли в могилу юных надежд.

Молодой человек почувствовал, как сердце его пробрало холодом.

– Могу я убедить вас употребить ваше влияние на Уэлландов, миссис Мингот? Не создан я для такого долгого ожидания!

Старая Кэтрин одобрительно заулыбалась.

– Да, ждать ты, видно, не привык. В детстве небось первый кусок – тебе!

Откинув голову, она так и зашлась в смехе, отчего подбородки ее заколыхались, как морские волны.

– А вот и моя Эллен! – воскликнула она, почувствовав движение портьеры у себя за спиной.

Улыбающаяся мадам Оленска выступила вперед. Она казалась оживленной и веселой. Приветливо протянула руку Арчеру и склонилась к бабушке за поцелуем.

– А я как раз говорила ему: «Почему ты не женился на моей крошке Эллен!»

Мадам Оленска, не гася улыбки, взглянула на Арчера:

– И что же он ответил?

– О, дорогая! Узнать ответ я предоставлю тебе! Он ездил во Флориду навестить невесту.

– Да, я знаю. – Взгляд ее был по-прежнему обращен на него.

– Я тут к вашей матушке съездила, чтобы узнать, куда вы подевались. Я вам посылала записку, вы не ответили, я испугалась, что вы больны.

Он пробормотал что-то насчет неожиданного отъезда и спешки и сказал, что намеревался написать ей уже из Сент-Огастина.

– А приехав туда, вы, конечно, тут же выкинули меня из головы! – подхватила она по-прежнему весело, но, как ему показалось, старательно имитируя безразличие.

«Если я ей и нужен, то она твердо решила мне этого не показывать», – подумал он, уязвленный ее тоном. Он хотел поблагодарить ее за визит к матери, но под хитрым взглядом главы рода чувствовал себя скованно и неловко. Слова застывали на губах.

– Нет, вы только взгляните на него! Так спешит поскорей жениться, что сломя голову, ни с кем не прощаясь, торопится броситься в ноги глупой девчонке! Вот она, истинная любовь! Такая, какой красавчик Боб Спайсер увлек мою бедную матушку, а после она ему наскучила еще до того, как меня отняли от груди. Что бы им подождать еще восемь месяцев! Но ты другой, ты, молодой человек, не Спайсер – к счастью для тебя и для Мэй. Это только бедная моя Эллен унаследовала толику дурной крови, остальные же все – образцовые Минготы! – с выражением глубокого презрения заключила старая дама.

Арчер чувствовал, что сидящая возле бабушки мадам Оленска продолжает задумчиво его рассматривать. Веселый огонек в ее глазах померк, и она мягко сказала:

– Конечно, бабушка, мы могли бы и уговорить их уладить это дело, как он хочет.

Арчер встал, собираясь уйти, и, обмениваясь рукопожатием с мадам Оленска, почувствовал, что она ждет от него каких-то слов о так и не отвеченном письме.

– Когда я могу вас увидеть? – спросил он, когда они уже были в дверях.

– Когда хотите, но если вы желаете застать меня в моем маленьком домике, то поторопитесь. На той неделе я переезжаю.

Острой тоской отозвались в нем эти ее слова, возвратив память о часах, проведенных в той освещенной лампой, скупо обставленной гостиной. Часов этих было немного, но воспоминаний они порождали множество.

– Завтра вечером?

Она кивнула.

– Пусть завтра. Только пораньше. Потом я буду не дома, уеду.

Завтрашний день был воскресеньем. И если она в воскресенье вечером будет «не дома», то наверняка имеется в виду миссис Лемюель Стратерс. Он ощутил легкую досаду, и не столько потому, что она собиралась туда (ему даже нравилось, что она бывает там, где хочет, в пику Вандерлиденам), сколько потому, что в этом доме она обязательно встретится с Бофортом, и она это, судя по всему, знает и, возможно, даже и отправляется туда для этой встречи.

– Очень хорошо: значит, завтра вечером, – повторил он, решив про себя, что рано он не приедет, а, заявившись к ней попозже, либо помешает ей ехать к миссис Стратерс, либо застанет ее в дверях, что, по зрелом размышлении, можно было расценить как простейший выход из положения.

Однако прибыл он вовсе не так поздно, как намеревался, и в звонок у двери над глицинией он, гонимый странным беспокойством, позвонил в полдевятого. Он решил, что на вечерах у миссис Стратерс, в отличие от балов, не так строго соблюдаются правила и гости, дабы сгладить это преступное небрежение, съезжаются рано.

Но чего он никак не ожидал, входя в прихожую мадам Оленска, это увидеть там чужие шляпы и пальто. Зачем она велела ему прийти пораньше, если к обеду принимала гостей? Внимательнее оглядев пальто, возле которых Настасия положила и его, он ощутил не столько досаду, сколько любопытство. Такой необычной одежды в приличных прихожих видеть ему не приходилось, однако взгляда оказалось достаточно, чтобы убедиться, что пальто Джулиуса Бофорта там не было. Одно было ворсистым, безликого фасона ольстером, другое – очень старым порыжевшим плащом с капюшоном, наподобие того, что французами зовется «макфарлан». Это верхнее платье, видимо, предназначенное для человека внушительных размеров, по-видимому, носилось долго и интенсивно, а от зелено-черных складок его исходил запах влажных опилок, заставлявший предположить тесное знакомство этой одежды с барной стойкой и выгородками бара. Сверху были положены рваный серый шарф и диковинная фетровая шляпа, из тех, что носят лица духовного звания.

Арчер, вопросительно подняв брови, взглянул на Настасию, которая, в свой черед, подняла брови и обреченно воскликнув «Gia», распахнула перед ним дверь гостиной.

Молодой человек сразу же увидел, что хозяйки дома в гостиной не было; зато он с удивлением обнаружил там другую даму, стоявшую у камина. Дама, длинная, тощая и нескладная, была одета во что-то, изобилующее оборками, рюшами и лентами неопределенного цвета, совершенно скрадывающими замысел фасона. Ее волосы, начавшие седеть, но пока что лишь потускневшие, были увенчаны испанским гребнем и черным кружевным шарфом, а на ревматических руках красовались шелковые митенки со следами штопки.

Рядом с ней в облаке сигарного дыма стояли владельцы двух пальто, оба – в утреннем платье, видимо, так и не снимавшемся с самого утра. В одном из мужчин Арчер, к своему удивлению, узнал Неда Уинсета, другой, постарше, был ему незнаком, гигантская его фигура выдавала в нем обладателя «макфарлана», голова со взъерошенной седой шевелюрой имела отдаленное сходство с львиной мордой, руки тоже двигались по-львиному, большие и мягкие, как львиные лапы, он жестикулировал ими, будто благословляя направо и налево коленопреклоненных прихожан.

Все трое стояли на коврике возле камина и разглядывали необычно большой букет темно-красных роз, перехваченных у основания лиловым бантом; букет лежал на диване, в том месте, где обычно сидела мадам Оленска.

– Сколько же они, должно быть, стоили в такое время года, хотя, конечно, дело не в цене, а в чувствах! – говорила дама быстрой, перемежаемой вздохами скороговоркой, когда Арчер вошел.

Троица при его появлении удивленно обернулась, и дама, выступив вперед, протянула ему руку:

– Дорогой мой мистер Арчер и без пяти минут мой родственник Ньюленд, – произнесла она. – Я маркиза Мэнсон!

Арчер поклонился, и она продолжала:

– Моя Эллен приютила меня на несколько дней. Я только что с Кубы, где проводила зиму у моих испанских друзей – такие чудесные, достойнейшие люди, старая, чистейшей пробы кастильская аристократия, как бы я хотела вас с ними познакомить! Но меня призвал сюда наш дорогой друг доктор Карвер. Вы не знакомы с доктором Агафоном Карвером, основателем общины «Долина любви»?

Доктор Карвер склонил свою львиную голову, и маркиза продолжала:

– Ах, Нью-Йорк, Нью-Йорк, как мало еще в тебе духовного! Но вот с мистером Уинсетом, как я вижу, вы знакомы.

– О да, нам случалось пересекаться какое-то время назад, но на иной почве, – сказал Уинсет, сухо улыбнувшись.

Маркиза укоризненно покачала головой.

– Как знать, мистер Уинсет! Дух дышит там, где хочет.

– Внемлите истинному слову! – прорычал доктор Карвер.

– Садитесь же, мистер Арчер. Мы чудесно пообедали вчетвером, и моя девочка поднялась наверх переодеться. Она ожидает вас и очень скоро спустится. Мы как раз восторгались этими замечательными цветами, которые, несомненно, удивят ее, когда она вновь появится здесь!

Уинсет остался стоять:

– Боюсь, я должен идти. Пожалуйста, скажите мадам Оленска, как все мы будем скучать, когда она переедет с нашей улицы. Этот дом был настоящим оазисом.

– Ах, но вас она не покинет. Поэзия и искусство – это то, чем она дышит! Ведь вы пишете стихи, мистер Уинсет, не так ли?

– Нет, но иногда я их читаю, – ответил Уинсет и, отвесив общий поклон всей группе, скользнул в дверь.

– Саркастический ум, un peu sauvage [41], но в остроте не откажешь. Вы тоже признаете его остроумие, доктор Кервер?

– Остроумием не интересуюсь! – сурово молвил доктор Карвер.

– Ха-ха! Не интересуется остроумием! Как же беспощадно судит он нас, слабых смертных, мистер Арчер! Он не снисходит к нам, пребывая всецело в царстве духа, и как раз сейчас, в этот вечер, он мысленно готовится прочитать лекцию в доме у миссис Бленкер. Доктор Карвер, у вас найдется время перед лекцией, чтобы просветить мистера Арчера по поводу вашего изумительного открытия Прямого Контакта? Ах нет, я вижу, что сейчас почти девять и мы не можем вас задерживать, когда столько людей ждут вашего слова!

Казалось, такое заключение слегка расстроило доктора Карвера, но, взглянув на свои тяжелые золотые часы и сверив время на них с тем, что показывали маленькие дорожные часы мадам Оленска, он нехотя расправил свои мощные члены и поднялся, чтобы уйти.

– Мы ведь еще увидимся сегодня, дорогая? – осведомился он у маркизы, с улыбкой ответившей ему: «Как только подадут экипаж Эллен, я присоединюсь к вам. Надеюсь, что к началу лекции я не опоздаю».

Доктор Карвер окинул Арчера задумчивым взглядом:

– Если этот юноша интересуется моими опытами, миссис Бленкер, может быть, разрешит вам привезти с собой и его?

– О, друг мой, если б это было возможно, я уверена, она была бы только рада. Но боюсь, что Эллен сама имеет виды на этого молодого человека.

– Какая неудача, – сказал доктор Карвер, – но вот моя визитка. И он передал Арчеру карточку, на которой готическим шрифтом было начертано:

«Агафон Карвер

«Долина любви»

Киттаскуоттеми, Нью-Йорк»

Доктор Карвер, откланявшись, удалился, и миссис Мэнсон со вздохом не то сожаления, не то облегчения вновь пригласила Арчера сесть.

– Эллен спустится буквально через минуту, а пока ее еще нет, я рада тихонько посидеть с вами и немножко поболтать.

Арчер пробормотал, что и он тоже очень рад встрече, и маркиза продолжала, негромко, с печальными вздохами:

– Я все знаю, милый мистер Арчер. Девочка рассказала мне обо всем, что вы для нее сделали. О вашем мудром совете, о том, как храбро и твердо вы себя повели. Слава богу, что мы не опоздали!

Молодой человек слушал это с некоторым замешательством: оставался ли кто-то, думал он, кого мадам Оленска не посвятила в историю его участия в личных ее делах?

– Мадам Оленска преувеличивает. Я всего лишь дал ей юридический совет, как она того просила.

– Ах, но при этом вы, сами того не зная, разве не выступили орудием того, что мы, люди современные, зовем Провидением? – вскричала дама, и, склонив набок голову и таинственно прикрыв глаза, она продолжала: – Вам ведь даже неведомо, что в это самое время ко мне поступила просьба, слезная мольба с другого берега Атлантики. От самого графа, от бедного, безумного, безмозглого Оленски, который просит только об одном: вернуть ее на любых условиях, какие она только пожелает!

– Господи боже! – так и подпрыгнув, воскликнул Арчер.

– Вы в ужасе? Да, конечно, понимаю. Я не защищаю бедного Станислава, хотя он всегда и называл меня лучшим своим другом. Да и он себя не защищает – он лишь кидается ей в ноги – через меня. – Она постучала по дряблой своей груди. – Вот где храню я его письмо!

– Письмо? Мадам Оленска его видела? – насилу выговорил Арчер, голова его все еще кружилась от шока, в который его повергло услышанное.

Маркиза Мэнсон качнула головой отрицательно:

– Время… время!.. Мне требуется время. Ведь я знаю мою Эллен – ее гордость, ее своеволие, я бы даже сказала – ее неумение прощать.

– Но, боже мой, прощать – это одно, но возвратиться в тот ад…

– Ах да, – согласилась маркиза. – Она это так описывала – моя ранимая девочка! Но если подумать о материальной стороне вопроса, мистер Арчер, – опускаясь до подобного взгляда на вещи, то знаете ли вы, что она теряет? Вот тут на диване лежат розы, так там – тысячи гектаров роз, под стеклом и на открытом воздухе, на террасах его несравненных садов в Ницце! Драгоценности – старинные жемчуга, изумруды Собесских, собольи меха – ладно, пусть всего этого она не ценит! Но есть то, что она ценит, – живопись, красоты искусства, то, что всегда составляло смысл ее жизни, как и моей, что окружало ее. Картины, бесценная мебель, музыка, блистательные собеседники – все то, о чем вы здесь, простите меня, даже понятия не имеете! А у нее все это было, как и дань восхищения знаменитостей. Она говорит, что в Нью-Йорке ее не считают красавицей! Господи боже! Существует девять ее портретов! Величайшие мастера европейской живописи умоляли ее оказать им честь, разрешив написать ее портрет! И всем этим пренебречь? И отвергнуть раскаяние обожающего ее супруга?

На этом пике красноречивого монолога лицо маркизы Мэнсон обрело выражение какой-то восторженной мечтательности, которое могло бы рассмешить Арчера, не будь он так ошарашен.

Предскажи ему кто-нибудь, что Медора Мэнсон может явиться в обличье вестника Сатаны, он бы только посмеялся, однако сейчас ему было не до смеха, ибо она и впрямь выступала посланцем ада, из которого с таким трудом выбралась Эллен Оленска.

– Так она еще пока ничего не знает? – резко оборвал он ее.

Миссис Мэнсон приложила к губам лиловый палец:

– Впрямую – нет. Предполагает ли? Кто знает? По правде сказать, мистер Арчер, я ждала встречи с вами. Как только мне стало известно о твердости вашей позиции, о том влиянии, которое вы на нее имеете, я преисполнилась надеждой, что смогу рассчитывать на вашу поддержку в том, чтобы убедить ее…

– Вернуться к мужу? По мне, так лучше ей умереть! – яростно выкрикнул молодой человек.

– Ах, – вздохнула маркиза, не проявляя признаков негодования. Некоторое время она продолжала сидеть в кресле, тиская руками в митенках свой нелепый веер из слоновой кости, но вдруг подняла голову и прислушалась.

– Вот, спускается! – торопливо шепнула она и, указав на лежавший на диване букет, спросила: – Должна ли я вас понять в том смысле, что вы предпочитаете это, мистер Арчер? В конце концов, брак есть брак… а моя племянница все еще замужем…

Глава 18

– И что вы тут вдвоем замышляете, тетя Медора? – громко осведомилась мадам Оленска, входя в гостиную.

Одета она была как для бала. Все на ней мягко сияло и переливалось, словно платье ее было выткано из лучей неяркого свечного света. Она шла, высоко подняв голову, словно бросая вызов – так входит в комнату, полную соперниц, хорошенькая женщина.

– Мы говорили, моя милая, о том, что тут тебя ожидает прекрасный сюрприз, – отвечала миссис Мэнсон, вставая и с лукавым видом указывая на цветы.

Мадам Оленска резко остановилась и взглянула на букет. Она не покраснела, но по лицу ее летней молнией промелькнул бледный всполох гнева.

– Ах, – воскликнула она голосом таким пронзительно резким, какого ему даже никогда не приходилось слышать, – кто же это так нелепо прислал мне букет? Почему букет? И почему именно сегодня, в этот вечер? Я не собираюсь на бал. И я не девушка на выданье. Но есть люди, которые то и дело ставят себя в нелепое положение.

Она повернулась к двери и, открыв ее, позвала: «Настасия!»

Вездесущая горничная немедленно явилась, и Арчер услышал, как мадам Оленска сказала ей по-итальянски, но очень отчетливо, видимо, с намерением дать ему понять смысл: «Вот – киньте это в помойку!», а когда Настасия взглядом своим выразила несогласие, она произнесла:

– Нет, цветы не виноваты, велите мальчику отнести их через три дома отсюда, в дом Уинсета, того хмурого джентльмена, что ужинал здесь. Его жена больна, получить цветы ей будет приятно. Мальчик вышел, говорите? Тогда, дорогая, сама сбегайте, накиньте мой плащ, и мигом! Я хочу, чтоб цветов этих в доме не было! И не дай вам бог проболтаться, что это от меня!

Она накинула свой бархатный «полонез» на плечи горничной и вернулась в гостиную, резко захлопнув дверь. Прикрытая кружевами грудь бурно вздымалась, и на какую-то секунду Арчеру показалось, что женщина вот-вот расплачется, но вместо этого она рассмеялась и, переводя взгляд с Арчера на маркизу, вдруг спросила:

– А вы двое успели подружиться?

– Это мистеру Арчеру решать, милая моя. Он терпеливо ждал, пока ты оденешься.

– Да, я предоставила вам время вдоволь наговориться. Волосы никак не хотели укладываться. – Мадам Оленска поднесла руку к пышной шапке локонов. Да, насилу вспомнила: доктор Карвер ведь уехал, а ты опаздываешь к Бленкерам. Мистер Арчер, поможете сесть тетушке в экипаж?

Она проводила маркизу в прихожую, помогая ей завернуться в кучу разнообразных шалей и палантинов, нацепить боты, и крикнула в открытую дверь: «Только чтоб экипаж вернулся за мной к десяти», после чего она возвратилась в гостиную, где и застал ее Арчер, когда вернулся: стоя у камина, она разглядывала себя в зеркале. В нью-йоркском обществе было не принято, чтобы дамы, обращаясь к горничным, называли их «дорогая» и, посылая с поручениями, наряжали в собственную одежду, и Арчер, обуреваемый вихрями всевозможных чувств, среди прочего испытывал и приятное возбуждение, чувствуя, что попал в мир, где действуют под влиянием эмоций и с божественной непредсказуемостью.

Когда, войдя, он встал за ее спиной, она не шевельнулась, и какую-то секунду они глядели друг на друга в зеркале, затем она повернулась и, устроившись в своем уголке дивана, вздохнула:

– Ну вот, можно покурить.

Он передал ей папиросы, зажег огонь, и когда пламя осветило ее лицо, увидел, что глаза ее смеются. Она сказала:

– Ну как я вам в гневе?

Арчер ответил не сразу, а затем сказал с внезапной решимостью:

– Теперь я лучше понимаю то, что рассказывала о вас ваша тетушка.

– Я так и знала, что она говорила обо мне. И что же она сказала?

– Сказала, что вы привыкли к всевозможной роскоши и развлечениям, которых здесь мы вам предоставить никогда не сможем.

Мадам Оленска слабо улыбнулась в облачко дыма, вившееся вокруг ее рта.

– Медора – неисправимый романтик. Это многое в ней искупает.

После нового секундного колебания он рискнул:

– Но всегда ли романтизм вашей тети в должной мере отвечает реальности?

– Вы сомневаетесь, всегда ли она говорит правду? – Она помолчала, обдумывая ответ. – Вот что я вам скажу, почти в каждом ее слове есть как правда, так и ложь. Но почему вы спрашиваете? Что такого она вам наговорила?

Он отвернулся, глядя на огонь, а потом опять перевел взгляд на ее освещенное огнем лицо. Сердце сжалось от мысли, что, может быть, это их последний вечер у этого камина, что через минуту придет экипаж, чтобы увезти ее.

– Она говорит… из ее слов выходит, что граф Оленски просил ее уговорить вас вернуться к нему.

Мадам Оленска не отвечала. Она сидела неподвижно, держа папиросу в чуть поднятой руке. Лицо ее не изменило выражения, и Арчеру вспомнилось, что он и раньше замечал за ней свойство не выказывать малейших признаков удивления.

– Так вы это знали? – вырвалось у него.

Она молчала так долго, что с кончика папиросы упал пепел. Она смахнула его на пол.

– Она намекала на письмо. Бедная милая тетя… Эти ее намеки…

– Это из-за просьбы графа она теперь здесь?

Мадам Оленска, казалось, обдумывает и этот ответ.

– Тут тоже трудно сказать. Она мне говорила, что «призвана духовно», что бы это ни означало, доктором Карвером. Боюсь, она собирается замуж за доктора Карвера. Бедная Медора, вечно она за кого-то собирается замуж. А может быть, просто эти ее кубинские приятели устали от нее. Она жила у них в качестве платной компаньонки. Право, не знаю, почему она вдруг явилась.

– Но вы верите, что граф ей написал письмо?

И вновь мадам Оленска погрузилась в размышление, после чего сказала:

– В конце концов, этого следовало ожидать.

Встав, молодой человек подошел к камину, оперся о него. Внезапно его охватило беспокойство, язык сковывало сознание, что идут последние минуты их разговора и что вот-вот он услышит стук колес приближающегося экипажа.

– Вы знаете, что ваша тетя считает, что вы вернетесь к нему?

Мадам Оленска быстро вскинула голову. Лицо ее вспыхнуло, краска залила и шею, и плечи. Так краснеют от боли, сильной, как ожог.

– На какие только гнусности меня не считали способной… – пробормотала она.

– О, Эллен… простите меня, я дурак и скотина!

Она криво улыбнулась:

– Вы просто нервничаете. Ведь у вас своих забот полно. Я знаю, что вам кажется, будто Уэлланды бессмысленно тянут со свадьбой, и я согласна с вами. Европейцам чужды наши долгие американские помолвки. Наверно, они не столь уравновешенны, как мы. – Это «мы» она произнесла с легким нажимом, что придало слову звучание несколько ироническое.

Арчер иронию уловил, но поддержать ее не рискнул. Возможно, она намеренно переводит разговор на собственные его дела, а после обиды, которую он невольно ей нанес, он ощущал необходимость слушаться ее во всем. Однако чувство, что время ускользает, вызывало отчаяние: мысль, что между ними вновь воздвигнется барьер из слов, казалась нестерпимой.

– Да, – внезапно выпалил он. – Я ездил на юг, чтобы просить Мэй выйти за меня после Пасхи. Не вижу причины, почему бы это было невозможно.

– И Мэй, так вас обожающую, вы не могли убедить? Я считала ее достаточно умной, чтобы рабски не следовать глупым предрассудкам.

– Так и есть. И она им не следует.

Мадам Оленска внимательно взглянула на него:

– Тогда что же? Не понимаю.

Арчер покраснел и заторопился с объяснениями:

– Мы откровенно поговорили. Может быть, впервые! Она считает мое нетерпение дурным знаком.

– Господи боже… дурным знаком?

– Она думает, что я так спешу, потому что не доверяю себе, не верю, что чувство мое окажется прочным. Короче говоря, она думает, что я так тороплюсь, чтобы поскорее избавиться от той, которую я люблю больше…

Мадам Оленска такой довод показался любопытным:

– Но если она так думает, почему бы тогда ей самой не поторопиться?

– Она не такая. Для этого она слишком благородна. Она тем более настаивает на длительной помолвке. Чтобы дать мне время…

– Время бросить ее для другой?

– Если мне так будет угодно.

Мадам Оленска склонилась к огню и молча уставилась на пламя. Арчер услышал, как в тишине улицы раздается стук лошадиных копыт. Приближался ее экипаж.

– Действительно, благородно! – сказала она чуть дрогнувшим голосом.

– Да, но это смешно.

– Смешно? Потому что никакую другую женщину вы не любите?

– Потому что жениться ни на какой другой женщине я не хочу.

– А-а. – Вновь последовала долгая пауза. Наконец, подняв на него глаза, она спросила: – А другая? Она вас любит?

– О, другой женщины нет. Я имею в виду ту, о которой думает Мэй. Ее нет и никогда…

– Тогда чего ж, строго говоря, вы так спешите?

– Вот ваш экипаж, – сказал Арчер.

Она привстала, рассеянно оглянулась. Веер и перчатки лежали рядом на диване, и она механически взяла их.

– Да. Наверно, мне пора.

– Вы к миссис Стратерс едете?

– Да. – И с улыбкой она добавила: – Надо ехать, когда приглашают, а иначе очень одиноко будет. Почему бы вам не сопроводить меня туда?

Арчер чувствовал, что во что бы то ни стало надо удержать ее возле себя на остаток вечера. Не отвечая на ее предложение, он сидел, прислонившись к камину, не спуская глаз с ее перчаток и веера, как будто следя, хватит ли у него духу заставить ее их выронить.

– Мэй правильно догадалась, – сказал он. Есть другая женщина, но не та, о которой она думает.

Эллен молчала, не двигалась. Спустя минуту он сел рядом и, взяв ее руку, мягко разжал ее, так что перчатки и веер выпали и теперь лежали между ними.

Она опомнилась и, высвободившись, встала и отошла к дальнему углу камина.

– Ах, не флиртуйте со мной. Слишком много мужчин этим занимались, – сказала она.

Арчер побледнел и тоже встал. Задеть его больнее она не могла.

– Я никогда с вами не флиртовал, – сказал он, – и никогда не буду этого делать. Но вы – та женщина, на которой я бы женился, если б это было возможно для нас обоих.

– Возможно для нас? – Она взглянула на него с неподдельным изумлением. – И это говорите вы, когда сами же и сделали это невозможным?

Он глядел на нее, блуждая в черной тьме, прорезанной одним-единственным лучом слепящего света.

– Сам же сделал невозможным?

– Да! Вы, вы! – вскричала она. Губы ее дрожали, как у ребенка, готового вот-вот расплакаться. – Разве это не вы заставили меня отказаться от развода, говоря о том, какой жестокостью и эгоизмом с моей стороны он бы стал, уверяя в необходимости жертвовать собой во имя святости брачных уз и чтобы избавить семью от позора, от скандала? И потому, что моей семье предстоит стать и вашей, то есть ради Мэй и ради вас! И я сделала, как вы говорили, потому что вы убедили меня, что это мой долг! Ах… – Она внезапно рассмеялась. – Вот я и проболталась, что сделала это для вас!

Она упала на диван, утонув в складках праздничного платья, как сбитая с ног нарядная куколка на ярмарочном представлении. А молодой человек все стоял у камина, не двигаясь, не сводя с нее глаз.

– Господи, – простонал он, – когда я думал…

– Что вы думали?

– Ах, не спрашивайте о том, что я думал!

Все еще не спуская с нее глаз, он заметил, как жгучий румянец, поднимаясь от шеи, вновь заливает ей щеки. Она выпрямилась и с суровым достоинством взглянула на него:

– Ну а я спрашиваю!

– В том письме, что вы позволили мне прочитать, были вещи…

– В письме моего мужа?

– Да.

– Ничего опасного для меня в том письме не было. Единственное, чего я боялась, это огласки, скандала, в который была бы втянута семья – вы и Мэй.

– Господи боже… – вновь застонал он, закрыв лицо руками.

Наступившее молчание давило, как тяжкий груз – неизбывный, неотвратимый. Арчеру казалось, что он погребен под собственной могильной плитой и что в будущем нет ничего, что могло бы избавить его от этой тяжести, снять груз с его души. Он не двигался, не убирал рук с лица, из-за заслона рук вперяясь во тьму.

– И при этом я любил вас, – пробормотал он.

С другого угла камина, оттуда, где, как он полагал, на диване примостилась она, послышался слабый сдавленный звук, похожий на плач ребенка. Он вздрогнул и бросился к ней.

– Эллен! Что за безумие! Зачем же плакать? Все еще можно исправить! Я пока свободен, и вы можете быть свободной! – Он обнял ее, лаская губами её мокрое от слёз лицо, и все пустые страхи съежились и стали исчезать, как призрачные тени на рассвете. Удивляло его теперь только одно: как мог он разговаривать, спорить с ней, не приближаясь через всю комнату, когда достаточно было одного прикосновения, чтобы все стало просто и ясно.

Она отвечала ему на поцелуй, но спустя минуту он почувствовал, как тело ее стало неуправляемым. Она отстранилась, встала.

– Ах, бедный мой Ньюленд! Наверно, это было неизбежно и, однако, ни в коей мере ничего не меняет и не может изменить, – сказала она, глядя на него сверху вниз, теперь тоже встав у камина.

– Это меняет всю мою жизнь.

– Нет, нет – не должно менять и не может. Вы помолвлены с Мэй Уэлланд, а я замужем.

Он тоже встал, взволнованный, решительный:

– Ерунда! Теперь уж слишком поздно и ничего не поправишь. Мы не имеем права лгать себе и другим. Не будем говорить о вашем браке, но представляете ли вы меня женатым на Мэй теперь?

Она стояла молча, облокотившись на каминную доску, ее профиль отражался в зеркале за камином. Один локон растрепался, выбившись из прически, и свесился на шею. Она выглядела измученной, постаревшей.

– Я не представляю вас, – наконец произнесла она, – задающим этот вопрос Мэй. А вы представляете?

Он пренебрежительно пожал плечами.

– Для всего другого слишком поздно.

– Вы говорите так, потому что сейчас проще всего так говорить, а не потому, что это правда! На самом деле слишком поздно делать что-либо иное, чем то, что мы оба решили сделать.

– Ах, не понимаю я вас!

Она выдавила из себя жалкую улыбку, отчего ее лицо не расплылось, а как бы сморщилось.

– Не понимаете, потому что даже не догадываетесь о том, как вы все для меня изменили – с самого начала, до того, как я узнала, что вы сделали.

– Что я сделал?

– Да. Поначалу я совершенно не догадывалась, как здесь все стесняются меня, считают меня какой-то ужасной женщиной. Ведь меня даже приглашать на обеды отказывались. Я только потом об этом узнала, узнала, что это вы уговорили мать съездить с вами к Вандерлиденам, и как вы настояли на том, чтоб объявить вашу помолвку на балу у Бофорта с тем, чтобы я могла рассчитывать на защиту уже не одного, а двух семейств!

Услышав это, он рассмеялся.

– Даже представить невозможно, – продолжала она, – до чего же я была глупа и ненаблюдательна! Ничего не понимала, пока бабушка однажды мне все это не выложила. Мне Нью-Йорк представлялся средоточием мира и свободы, это было как возвращение домой. Я была счастлива очутиться среди своих, среди родных мне людей, каждый встречный казался мне добрым, великодушным, радующимся мне. Но с самого начала, – продолжала она, – я чувствовала, что добрее вас нет никого, никто, как вы, не мог втолковать мне, чтоб я поняла, как важно сделать то, что на первый взгляд выглядело таким трудным, таким… необязательным. Люди, безусловно, хорошие и добрые меня не убеждали, я подозревала, что они просто не ведали искушений. Но вы их ведали, вы испытали их, вы познали, каково это, как цепко держит человека окружающий мир, как он хватает и утягивает его своими руками из золота – и вы возненавидели то, чего требует этот мир, возненавидели счастье, купленное ценой предательства, жестокости, холодного безразличия! Вот чего я раньше не знала, а узнала лишь потом, и главнее этого ничего нет!

Она говорила негромко, ровным голосом, без видимого волнения или слез, и каждое слово, которое она роняла, западало ему в душу расплавленным свинцом. Он сидел понурившись, обхватив голову руками, уставясь на коврик возле камина и на кончик шелковой туфельки, выглядывавшей у нее из-под платья.

Внезапно он наклонился, чтобы поцеловать эту туфельку.

Она склонилась к нему, положила руки ему на плечи и устремила на него взгляд, такой глубокий, что он не смел даже шевельнуться под этим взглядом.

– Ах, не надо портить того, что вы сделали! – воскликнула она. – Я не могу вернуться к тому, что думала раньше. Не могу продолжать вас любить, не отпустив!

Его руки потянулись, чтобы ее обнять, но она отстранилась, и они остались друг напротив друга, разделенные расстоянием, возникшим после ее слов. И вдруг его захлестнул гнев.

– А Бофорт? Он должен стать мне заменой?

Выпалив это, он ожидал ответной вспышки гнева, которым бы он подпитал собственный свой гнев. Но мадам Оленска лишь чуть побледнела, и теперь стояла, свесив руки и слегка наклонив голову, как делала всегда, когда обдумывала ответ.

– Он ждет вас сейчас у миссис Стратерс, так почему бы вам не отправиться к нему? – спросил он с издевкой.

Она дернула цепочку звонка:

– Я сегодня никуда не поеду. Скажите кучеру, чтобы отправлялся за синьорой маркизой, – сказала она вошедшей горничной.

Когда дверь закрылась, Арчер взглянул на мадам Оленска с горестной укоризной:

– К чему такая жертва? Раз вы сами признались мне, что чувствуете себя одинокой, то я не имею права лишать вас общества друзей.

В глазах ее, глядевших из-под мокрых ресниц, промелькнула улыбка:

– Теперь я не буду одинокой. Я была одинокой, напуганной, но теперь и пустота, и тьма остались позади, я снова стала самой собой, как ребенок, вернувшийся ночью в комнату, где горит свет.

Но тон, каким это было сказано, и самый вид ее словно окутывали мадам Оленска легким облаком недоступности, и Арчер опять мог только выдавить из себя со стоном:

– Не понимаю я вас!

– А Мэй вы понимаете.

Он вновь залился краской от такого выпада, но глаз не отвел:

– Мэй готова меня отпустить.

– Что! И это спустя три дня после того, как вы на коленях молили ее поторопить свадьбу?

– Она отказалась, и это дает мне право…

– Ах, вы же сами объяснили мне всю отвратительность того, что означает это слово! – сказала она.

Он отвернулся с ощущением непреодолимой усталости. Ему казалось, будто он часами карабкался на кручу, и в минуту, когда с таким трудом достиг вершины, вдруг не сдержался и кубарем катится вниз в темную пропасть.

Если б только мог он вновь обнять ее, это в одну секунду смело бы все ее доводы, но она все еще сохраняла дистанцию, и вид ее, и манера, говорившие о непостижимой ее отчужденности, останавливали его, заставляли благоговеть перед этой ее удивительной и непонятной искренностью. Потом он опять начал ее умолять:

– Если сейчас мы уступим вашему желанию, потом будет только хуже, хуже для всех…

– Нет-нет-нет! – вскричала она, словно в испуге.

В этот момент по всему дому пронеслось дребезжание звонка. Звука подъезжающего экипажа слышно не было, и они застыли, изумленно глядя друг на друга.

Снаружи в прихожей раздались шаги Настасии, открылась входная дверь, а затем вошла Настасия с телеграммой, которую она передала графине.

– Дама была. Очень рада цветам, – сказала Настасия, поглаживая фартук, – она решила, что это signor marito [42] прислал ей их, она даже прослезилась от такого его безумия.

Хозяйка Настасии улыбнулась, держа в руках желтый конверт. Вскрыв конверт, она поднесла его к свету и, когда дверь вновь закрылась, передала Арчеру телеграмму.

Телеграмма была отправлена из Сент-Огастина и адресована графине Оленска. Там было написано: «Бабушкина телеграмма подействовала. Папа и мама согласны на свадьбу после Пасхи. Телеграфирую Ньюленду. Словами не выразить, как счастлива. Люблю. Благодарная Мэй».

Спустя полчаса, когда Арчер открыл свою входную дверь, на столике в прихожей поверх кучи других писем и записок лежал такой же конверт. Внутри была телеграмма от Мэй Уэлланд, гласившая: «Родители согласны свадьба вторник после Пасхи в двенадцать в церкви Милосердия Господнего восемь подружек невесты пожалуйста повидайся настоятелем Счастлива люблю Мэй».

Арчер смял желтый листок, словно жестом этим можно было уничтожить новость. Затем вытащив карманную записную книжку, он принялся дрожащими руками листать страницы, не найдя, чего искал, он сунул в карман смятую телеграмму и поднялся по лестнице наверх.

В дверную щель маленькой комнатки, служившей Джейни гардеробной и будуаром, пробивался свет, и брат нетерпеливо постучал. Дверь открылась. Сестра стояла перед ним в своем неизменном лиловом халате и с папильотками в волосах. Лицо ее было бледным и настороженным.

– Ньюленд! Надеюсь, в телеграмме нет ничего плохого. Я специально дожидалась на случай, если… (Ничто из корреспонденции не могло укрыться от Джейни.)

Вопрос ее он оставил без внимания.

– Послушай, в какой день в этом году Пасха?

Такое невежество относительно христианских праздников шокировало Джейни.

– Пасха! Ньюленд! Ну конечно, в первую неделю апреля! Почему ты спрашиваешь?

– В первую неделю? – Он опять обратился к страницам записной книжки, стал что-то быстро, шепотом высчитывать:

– В первую неделю, говоришь?

И, откинув голову, он громко расхохотался:

– Господи, да что случилось-то?

– Ничего не случилось, если не считать, что через месяц я женюсь!

Джейни кинулась ему на шею и прижала его к лиловой своей груди.

– О, Ньюленд! Как чудесно! Я так рада! Но, милый, почему ты так смеешься? Тише, тише, ты маму разбудишь!

Книга вторая

Глава 19

День был свежий, и бодрый весенний ветерок дул, поднимая пыль. Старые дамы обоих семейств достали из сундуков свои потускневшие соболя и пожелтевшие горностаи, и запах камфоры с передних скамеек почти перебивал нежный аромат лилий у алтаря.

Повинуясь жесту церковного старосты, Ньюленд Арчер вышел из ризницы и вместе с главным шафером занял место на ступенях алтаря.

Жест старосты означал, что экипаж с невестой и ее отцом приближается, но еще предстоял довольно длительный период обсуждения и препирательств при входе, где уже собрался подобный пасхальному венку цветник подружек невесты. Во время этой неизбежной и томительной паузы жениху надлежало в доказательство своего нетерпения стоять в отдалении от всех, покорно снося взоры собравшихся; Арчер прошел через эту формальность стойко и невозмутимо, как и через все прочие формальности, составлявшие неизменный ритуал нью-йоркской свадьбы XIX века, остающийся неизменным и незыблемым с незапамятных времен. Все происходило просто и легко или же мучительно, в зависимости от того, как посмотреть, и он делал все положенное, следуя предписаниям взволнованного главного шафера, послушно и безропотно, точно так же, как делали это другие женихи, которых случалось некогда и ему проводить по тому же лабиринту.

Пока он, во всяком случае, был уверен, что выполнил все от него зависевшее. Восемь букетов белых лилий и ландышей для подружек невесты были посланы своевременно, как и золотые с сапфирами запонки для шаферов и булавка для галстука с кошачьим глазом для главного шафера. Полночи Арчер провел, стараясь разнообразить выражения благодарности за полученные подарки от друзей-мужчин и бывших дам сердца, деньги епископу и настоятелю благополучно были положены в карман главного шафера, а собственный его багаж уже находился в доме миссис Мэнсон Мингот, где должен был состояться свадебный завтрак, туда же доставили и его платье, в которое ему предстояло потом переодеться. Было забронировано купе в поезде, который направится в место, где юная пара проведет свою первую ночь. Где это место, тщательно скрывалось, и эта тайна тоже была частью старинного и тщательно соблюдаемого ритуала.

– Кольцо при тебе? – прошептал молодой Вандерлиден, он был еще неопытен как главный шафер и очень волновался, преисполнившись чувством ответственности.

Арчер повторил движение, которое не раз сам наблюдал у множества женихов: рукою без перчатки пощупал в кармане серого жилета и, убедившись, что маленький золотой кружочек (с надписью внутри: «Ньюленд – Мэй, апрель —, 187—») на месте, принял прежнюю спокойную позу, стоя с цилиндром и жемчужно-серыми, с черной отделкой перчатками в левой руке и глядя на церковные двери.

Свод из искусственного камня над его головой полнился торжественными звуками генделевского марша, чьи волны несли поток бесчисленных ушедших в воспоминания свадеб, в то время, как, стоя вот так же на ступенях алтаря, наблюдал с веселым безразличием, как другие невесты плывут через неф к другим женихам.

«Как же это похоже на премьеру в Опере!» – думал он, видя те же лица в ложах (то есть на церковных скамьях) и прикидывая, появятся ли, когда вострубит Последний Ангел [43], миссис Сефридж Мерри с султаном страусовых перьев на шляпе и миссис Бофорт все в тех же бриллиантовых серьгах и с той же улыбкой, чтобы занять в мире ином заранее отведенные им достойные места.

Было время не спеша разглядеть, одно за другим, знакомые лица в первых рядах: женщин, сгоравших от любопытства и волнения, мужчин, недовольных необходимостью облачиться во фрак еще до ланча и предвкушавших толчею на свадебном завтраке.

«Жаль, что завтрак будет у старой Кэтрин, – так в его воображении говорил Реджи Чиверс, – но, как я слышал, Ловел Мингот настоял на том, чтоб завтрак готовил все-таки его повар, так что еда будет отменной, если только удастся пробиться к столу». И будто бы Силлертон Джексон ему на это возражал: «Дорогой мой, так разве вы не знаете, столов будет несколько, небольших, по новой английской моде!»

Взгляд Арчера на секунду задержался на левой от прохода скамье, где сидела его мать: войдя в церковь, опершись на руку мистера Вандерлидена, она сидела сейчас, тихонько проливая слезы, кутаясь в кружевную мантилью и пряча руки в горностаевой муфте, доставшейся ей от бабушки.

«Бедная Джейни! – подумал он. – Как она ни выворачивает шею, все равно разглядеть может только самые первые ряды, а там все больше дурно одетые Ньюленды и Дагонеты».

По другую сторону от белой ленты, отделявшей места, предназначенные родственникам, он заметил Бофорта – высокий, краснолицый, он с высокомерным видом оглядывал дам. Рядом с ним сидела жена – вся в серебристых шиншиллах и фиалках, а дальше за лентой гладко зачесанная голова Лоренса Лефертса возвышалась над всеми присутствующими, словно храня контроль над этим царством вкуса и хороших манер.

Арчер гадал, какие недостатки заметит острый взгляд Лефертса в проведении церемонии, и внезапно припомнил, что и сам некогда считал эти вопросы крайне важными. Теперь же то, чем раньше полнились его дни, представлялось ему какой-то детской пародией, игрой в жизнь, так спорили средневековые схоласты насчет метафизических понятий, смысла которых никто из них не мог понять. Вот и последние часы перед свадебной церемонией омрачил жаркий спор, надо ли «демонстрировать» подарки; Арчеру казалось непостижимым, как могут взрослые люди так горячиться и входить в такой раж, обсуждая вещь столь незначительную, пока вопрос не был решен (негативно) миссис Уэлланд, воскликнувшей негодующе: «Уж скорее я запущу в мой дом газетных репортеров!» Но ведь было время, когда и он, Арчер, весьма определенно и решительно высказывался по такого рода вопросам, а все, касающееся манер и обычаев, виделось ему имеющим значение чуть ли не всемирного масштаба.

«А между тем, – думал он, – где-то жили реальные люди, и события, случавшиеся с ними, были событиями вполне реальными».

– Вот! Идут! – взволнованно охнул главный шафер. Жених, однако, знал, что волноваться еще рано.

Осторожно приоткрытая дверь означала только, что владелец платной конюшни мистер Браун (в черном облачении причетника, которым он являлся в свободное от основной работы время), войдя, оглядывает помещение перед тем, как развернуть свои войска. Дверь вновь мягко закрылась, чтобы через некоторое время торжественно распахнуться под пронесшийся по церкви шепот: «Семья!»

Первой шла, опираясь на руку старшего сына, миссис Уэлланд. Ее крупное розовое лицо сохраняло приличествующее случаю торжественное выражение, а сливового цвета, украшенное голубыми вставками шелковое платье и маленькая шелковая шляпка со страусовыми перьями были встречены общим одобрением; но прежде чем она, величественно шурша шелками, заняла свое место на церковной скамье напротив миссис Арчер, зрители вытянули шеи, стремясь разглядеть, кто следует за нею. За день до этого разнеслись тревожные слухи, что миссис Мэнсон Мингот, вопреки физической своей немощи, решила присутствовать на церемонии – идея эта настолько отвечала дерзости ее натуры, что в клубах заключали пари, сумеет ли она пройти вдоль нефа и втиснуться в скамью. Известно было, что она настояла на том, чтоб послать плотника, дабы он мог оценить возможность снятия задней доски с передней скамьи и смерить объем сиденья; однако результат оказался неутешительным, и на следующий день семья ее с тревогой ожидала, не будет ли принят к исполнению ее план проехаться по нефу в ее необъятных размеров кресле для ванной с тем, чтобы просидеть в нем на ступенях алтаря в течение всей церемонии.

Идея такой чудовищной демонстрации ее персоны публике была воспринята родней миссис Мэнсон Мингот столь болезненно, что они готовы были озолотить того, кто скажет, что кресло слишком широко и не влезет в проход между двумя железными опорами навеса, протянутого между дверями церкви и бордюрным камнем. Мысль пожертвовать навесом и тем самым открыть невесту взорам всех портних и газетных репортеров, толкавшихся снаружи, чтобы протиснуться поближе к навесу, превзошла своею смелостью даже смелость самой старой Кэтрин, одно время рассматривавшей такую возможность. «Но тогда они смогут сфотографировать мою девочку и напечатать снимок в газетах!» – вскричала миссис Уэлланд, когда ей намекнули об этом плане, и явное неприличие задуманного заставило всю семью содрогнуться. Прародительница вынуждена была сдаться, но взамен ей было обещано, что свадебный завтрак будет дан под ее кровлей, и это при том, что Вашингтон-сквер, как это явствует, находился от дома Уэлландов в двух шагах, а гонять экипажи на другой конец города надо было за дополнительную плату, о чем пришлось договариваться с Брауном.

Но хотя все эти детали и договоренности, неукоснительно сообщаемые Джексоном, становились широко известны, маленькая кучка наиболее азартных спорщиков придерживалась мнения, что в церкви старая Кэтрин все же появится, и когда выяснилось, что место ее заняла ее невестка, напряжение публики несколько спало. Лицо миссис Ловел Мингот было пунцовым, а взгляд – немного остекленевшим, как это и бывает у дам ее возраста и комплекции при попытке втиснуться в новое платье и пребывать некоторое время в нем. Постепенно, однако, разочарование, вызванное непоявлением в церкви миссис Мэнсон Мингот, ослабло, и все согласились, что черная кружевная накидка миссис Ловел Мингот поверх сиреневого шелка и ее украшенная пармскими фиалками шляпа составляют контраст со сливово-голубым нарядом миссис Уэлланд. Но совершенно иное впечатление производила тощая фигура дамы, семенившей за ней следом под руку с мистером Минготом в вихре развевавшихся шарфов и сумбуре полосок и оборок ее наряда. Когда это явление попало в поле зрения Арчера, сердце его на секунду сжалось.

Он считал само собой разумеющимся, что маркиза Мэнсон все еще находится в Вашингтоне, куда она отправилась недели четыре назад вместе со своей племянницей мадам Оленска. Неожиданный этот отъезд все объясняли желанием мадам Оленска избавить тетку от злостного влияния доктора Агафона Карвера, красноречием своим почти преуспевшего завербовать ее в ряды адептов «Долины любви». В сложившихся обстоятельствах никто не ожидал возвращения как той, так и другой к свадебной церемонии.

В первое мгновение Арчер стоял и, не сводя глаз с причудливой фигуры Медоры, силился разглядеть, кто следует за ней, но вот маленькое шествие окончилось, менее значительные члены семьи заняли свои места, а восемь рослых шаферов, сгруппировавшихся, подобно птицам или насекомым перед миграцией, протиснулись через боковые двери в притвор.

– Ньюленд, смотри: она! – шепнул главный шафер.

Арчер вздрогнул и затрепетал.

Казалось, прошла целая вечность, а сердце его, застыв, все еще не бьется, но вот два ангелоподобных служителя показались возле убранного цветами алтаря и первые аккорды симфонии Спора [44] пролили свои сладостные ноты, приветствуя невесту.

Арчер открыл глаза (неужто он и впрямь стоял зажмурившись, как ему казалось?) и ощутил, как сердце вновь возобновило обычный ритм биения. Музыка, аромат лилий, веявший с алтаря, приближающееся облако тюля и апельсиновых цветов, лицо миссис Арчер, вдруг искаженное в счастливом рыдании, низкий голос настоятеля, бормочущего молитву, положенные передвижения восьми розовых подружек невесты и восьми черных шаферов – все эти видения, звуки, ощущения, такие обычные сами по себе и такие странные, бессмысленные в своем отношении к нему, мешались, кружились в его голове.

«Господи, – вдруг промелькнуло в голове, – а кольцо-то здесь?», и он опять ощупал карман судорожным жестом беспокойного жениха.

И затем, уже через минуту Мэй оказалась с ним рядом, и такое сияние исходило от нее, что все его оцепенение ушло, растворилось в накрывшей его теплой волне, и он, ободренный, с улыбкой глянул в ее глаза.

«Дорогие друзья, мы собрались здесь…» – начал настоятель.

«Руку! Руку, говорю, дай ей!» – нервно произнес молодой Ньюленд, и вновь Арчеру показалось, что его уносит в неизвестность. Что это, откуда это чувство? – недоуменно подумал он. Возможно, причиной стал мелькнувший в боковом нефе среди безымянных зрителей едва прикрытый шляпой узел темных волос, но уже через секунду стало ясно, что принадлежит он незнакомой длинноногой даме, так непохожей на образ, вдруг ему привидевшийся, что он даже испугался, не одолевают ли его галлюцинации.

И вот они с женой уже медленно шествуют вдоль нефа, плывут по зыбящимся волнам мелодии Мендельсона, весенний день приветливо встречает их в распахнутых дверях, а на дальнем конце укрытого навесом туннеля, красуясь, подпрыгивают и нетерпеливо перебирают ногами украшенные белыми бантами гнедые лошади миссис Уэлланд.

Лакей, чей белый бант в петлице превосходит размерами банты лошадей, укутывает плечи Мэй белой накидкой, и Арчер впрыгивает в экипаж, садясь подле нее. Повернувшись к нему, она торжествующе улыбается, и они смыкают руки под ее вуалью.

– Дорогая! – говорит Арчер, но внезапно все та же черная пропасть разверзается перед ним, и он чувствует, что падает туда, все глубже и глубже, в то время как голос его продолжает звучать, и он говорит и говорит ровно и весело: – Да, конечно, я боялся, что потерял кольцо – это обычный страх всякого жениха на свадьбе. Но ты заставила себя ждать, уж каких только ужасов я не успел вообразить, пока дожидался тебя! Думал, что-то случилось!

К его удивлению, она на виду у всей Пятой авеню обвила руками его шею:

– Да что такого может случиться теперь, Ньюленд, теперь, когда мы вместе?

Каждая мелочь этого дня была рассчитана и предусмотрена с такой заботливостью, что после свадебного завтрака у молодой пары оставалось достаточно времени, чтобы, не торопясь, переодеться в дорожное платье, спуститься по ступеням широкой лестницы Минготов, пройдя мимо веселых подружек невесты и плачущих родителей, сесть в экипаж под сыплющимся на них традиционным градом риса и шелковых туфелек, за полчаса доехать до вокзала, с видом заядлых курортников купить в киоске свежую прессу и устроиться в забронированном для них купе, где горничная Мэй уже разместила новенький несессер хозяйки и ее сизого цвета дорожный плащ.

Старые райнбекские тетушки Дюлак предоставили в распоряжение новобрачных свой дом с тем большим радушием, что за это им была обещана неделя в Нью-Йорке в гостях у миссис Арчер, а Арчер был так рад избежать пребывания в стандартном «номере для новобрачных» в каком-нибудь отеле Филадельфии или Балтимора, что принял приглашение тетушек с не меньшим энтузиазмом.

Мэй была в восторге от поездки за город и по-детски забавлялась тщетными стараниями восьмерых подружек невесты разузнать местоположение их тайного убежища. В этом их временном пребывании в загородной усадьбе было что-то «очень английское», завершающий оригинальный штрих картины их свадьбы, по общему признанию, ставшей свадьбой года. Где находится усадьба, не должен был знать никто, кроме родителей жениха и невесты, а те, отмеченные знанием, лишь поджимали губы, говоря с таинственным: «Ах, нам они этого не сообщили», что было чистой правдой, так как сообщать и нужды не было.

Как только они обосновались в купе и поезд, стряхнув с себя унылость бесконечно тянущихся деревянных окраин, ворвался в бледный весенний пейзаж, беседа пошла легче, чем это ожидал Арчер. Мэй, по виду и тону разговора оставалась все той же простодушной девочкой, что была вчера, ей было интересно делиться с ним наблюдениями и обсуждать подробности происходившего на свадьбе, и делала она это со спокойной объективностью, как если б была подружкой невесты, а он – шафером. Поначалу Арчер решил, что этой отстраненностью она прикрывает волнение, внутренний трепет, но чистый взгляд ее выражал лишь бесконечную безмятежную невинность. Она впервые осталась наедине с мужем, а ее муж всего лишь ее чудесный давний приятель. Нет никого, кто нравился бы ей так, как он, никого, кому бы она так доверяла, а кульминация этого восхитительного приключения, помолвки и свадьбы, – это как раз вот это их путешествие вдвоем и она в качестве взрослой «замужней женщины».

Было удивительно это замеченное еще в саду Испанской миссии в Сент-Огастине соединение – глубокого и прозорливого чувства с полным отсутствием воображения. Но он помнил, как уже тогда его поражала легкость, с какой она сбрасывала с себя груз сознательности и понимания, возвращаясь в детство, и он подозревал, что и по жизни она может пройти точно так же, не думая, принимая все, что случается, и не предвидя будущее, не пытаясь в него заглянуть.

Наверно, именно это наивное неведение и придавало ее глазам такую прозрачную ясность, а лицу – некую обезличенность, отсутствие индивидуальности, она могла бы служить моделью художнику, создающему аллегорию Гражданской Добродетели или тип греческой богини. Кровь, игравшая так близко к поверхности ее белой кожи, казалась неспособной прихлынуть к щекам, она лишь смывает кожу изнутри, храня ее белизну, а неистребимая детскость Мэй не могла наскучить, как не может наскучить первозданная чистота ребенка. Погруженный в эти размышления Арчер вдруг поймал себя на том, что глядит на Мэй с изумлением, как на незнакомую, и поспешил вновь обратиться к воспоминаниям. Он принялся обсуждать все, что происходило на свадебном завтраке, включая триумфальное появление на нем величественной и необъятной бабушки Мингот.

Мэй с неподдельным удовольствием подхватила эту тему.

– Правда, я удивилась, а ты? – сказала она. – Что тетя Медора все-таки приехала. Эллен писала, что обе они еще недостаточно здоровы, чтобы ехать. По мне, лучше бы выздоровела она! А ты видел, какое чудесное старинное кружево она мне прислала?

Он знал, что раньше или позже, но момент этот придет, однако воображал, что усилием воли сможет его удержать.

– Да… я… нет… да, прекрасное кружево, – сказал он, глядя на нее невидящим взором и удивляясь тому, как, едва услышав два слога этого имени, он ощутил, что тщательно спланированный и возведенный мир вокруг рушится, точно карточный домик.

– Ты не устала? Хорошо будет чаю выпить, когда приедем. Наверняка тетушки все предусмотрели и обо всем позаботились, – продолжал он болтать, сжимая ее руку, и она мгновенно переключилась на рассказ о том, какой чудесный чайный и кофейный сервиз из балтиморского серебра прислал им Бофорт и как замечательно «подойдет» сервиз к подносам и салатным тарелкам дяди Ловела Мингота.

В весеннем сумраке поезд остановился у станции Райнбек, и они двинулись по платформе к ожидавшему экипажу.

– Как потрясающе предусмотрительно со стороны Вандерлиденов прислать человека из Скитерклиффа, чтобы нас встретить! – воскликнул Арчер, когда степенный служитель-конюх, приблизившись, взял у горничной вещи.

– Я очень извиняюсь, сэр, – сказал посланец, – но у обеих мисс Дюлак произошла маленькая неприятность – ванна протекла. Это случилось вчера, и мистер Вандерлиден, узнав об этом утром, тут же, первым же поездом, отправил горничную в старый дом, чтоб там все для вас приготовить. Там будет, я уверен, вам вполне удобно, а мисс Дюлак послала туда и своего повара, так что все будет точно так же, как было бы в Райнбеке.

Арчер глядел на говорившего, словно не понимая, что заставило того продолжить тоном еще более извиняющимся:

– Будет все в точности, как было бы, уверяю вас, сэр…

Но тут неловкую паузу прервала Мэй, с жаром воскликнув:

– Как в Райнбеке? В старом доме? Да там будет в тысячу раз лучше! Правда же, Ньюленд? И как добр мистер Вандерлиден, как хорошо, что это пришло ему в голову!

И когда они отъехали с горничной, сидевшей подле кучера, и новенькими свадебными вещами на последнем сиденье, Мэй возбужденно продолжала:

– Только подумай: я ведь никогда не была там внутри! А ты был? Вандерлидены мало кого туда пускают. А вот для Эллен они дом, кажется, открыли, и она мне рассказывала, какой это уютный домик. Она говорила, что это единственный дом в Америке, в котором она, как ей кажется, могла бы быть совершенно счастлива!

– Ну, вот и мы будем счастливы, правда? – весело воскликнул муж, и она ответила ему с озорной улыбкой:

– Да, счастье наше только начинается, начинается чудесная счастливая жизнь, и мы будем жить так всегда – рядом и вместе!

Глава 20

– Конечно, нам следует пообедать с миссис Карфри, дорогая! – сказал Арчер, и жена, сидевшая на другом конце монументального стола, уставленного солидной британской посудой, за завтраком в их пансионе бросила на него озабоченный хмурый взгляд.

Во всей ненастной пустыне осеннего Лондона знакомы им были только эти две дамы, и именно их Арчеры намеренно и старательно избегали, следуя старой нью-йоркской традиции, согласно которой навязывать свое общество малознакомым людям только на том основании, что ты иностранец в чужой стране, – «недостойно». Путешествуя по Европе, миссис Арчер и Джейни всегда и неуклонно придерживались этого принципа и с такой непроницаемой и неизменной сдержанностью встречали какие бы то ни было дружеские авансы со стороны окружающих или попытки с ними познакомиться, что в результате все их общение сводилось к двум-трем фразам, которыми они обменивались с «иностранцами», со служащими отелей или станционной прислугой. К соотечественникам же своим, исключая знакомых им ранее или обладавших хорошими рекомендациями, они относились с подчеркнутым презрением. Поэтому если им не случалось встретить во время путешествия кого-либо из Чиверсов, Дагонетов или Минготов, то целые месяцы они проводили в неизменном теа-а-тет. Но и самые тщательные предосторожности иногда не помогают, и однажды вечером дама из номера напротив, который она разделяла с другой дамой (их имена, одежда и статус к тому времени Джейни были уже досконально известны), постучалась в их дверь и спросила, не найдется ли у миссис Арчер жидкой мази. Вторая дама – сестра вторгшейся к ним в номер – внезапно захворала бронхитом, и миссис Арчер, никогда не выезжавшая из дома без полного набора домашней аптечки, к счастью, смогла предоставить необходимое средство.

Миссис Карфри сильно страдала, и поскольку они со своей сестрой мисс Харль путешествовали вдвоем, была в высшей степени благодарна семейству Арчер, оказавшему им всестороннюю помощь и предоставившему в их распоряжение умелую горничную, которая помогала растирать больной спину.

Покидая Ботцен, Арчеры не думали когда-нибудь вновь увидеться с миссис Карфри и мисс Харль. Идея навязывать свое общество «иностранцам» только потому, что тебе случилось оказать им помощь, была совершенно чужда миссис Арчер как крайне «недостойная». Но миссис Карфри и ее сестра, незнакомые с таким взглядом на вещи и совершенно неспособные его понять, испытывали признательность к двум «милейшим американкам», которые были так добры к ним в Ботцене и продолжали чувствовать себя связанными с ними вечной благодарностью. С трогательной настойчивостью они пытались ухватиться за каждую возможность встречи с миссис Арчер и Джейни во время их путешествия по Европе и проявляли необыкновенную ловкость, расспрашивая и узнавая, когда те будут в Лондоне по пути в Штаты или из Штатов. Дружеское общение оказывалось неизбежным, и, едва вселившись в «Браунс-отель», они видели уже поджидавших их там любящих приятельниц, которые, подобно им, тоже выращивали папоротники в горшках, плели макраме, читали мемуары баронессы Бунзен и разделяли их отношение к тем или иным из видных лондонских проповедников. Как выразилась миссис Арчер, знакомство с миссис Карфри и мисс Харль «открыло ей Лондон с новой стороны», а ко времени помолвки Ньюленда дружба двух семейств настолько упрочилась, что было сочтено «совершенно правильным» послать английским сестрам приглашение на свадьбу, в ответ на которое был получен букет засушенных альпийских цветов под стеклом. А когда Ньюленд с женой отплывали в Англию, последним напутствием, которое в порту получили они от миссис Арчер, было: «Вы должны будете познакомить Мэй с миссис Карфри».

Ньюленд и его жена вовсе не собирались исполнять это предписание, однако миссис Карфри со свойственной ей дотошностью выследила их и прислала приглашение им на обед, и вот по поводу этого приглашения сдвигала сейчас брови Мэй Арчер, сидя за чаем с плюшками.

– Тебе-то хорошо, Ньюленд, ты их знаешь, а я буду стесняться, чувствовать себя неловко в толпе совершенно незнакомых мне людей! И что мне надеть?

Откинувшись на спинку стула, Ньюленд с улыбкой смотрел на нее. Она стала еще красивее, и еще больше вид ее напоминал Диану-охотницу. В английской сырости щеки ее горели еще ярче, девическая жестковатость черт как бы смягчилась, а может быть, то был отсвет счастья, огонек, теплившийся под внешним ледяным покровом.

– Что надеть? Но, дорогая, по-моему, на той неделе из Парижа чуть ли не сундук одежды тебе прислали!

– Да, конечно. Я хочу сказать, что выбрать? – Она чуть надула губы. – Я ни разу еще не была на званом обеде в Лондоне и не хочу выглядеть смешной.

Он попытался вникнуть и помочь ей в ее замешательстве.

– Но разве англичанки вечером не одеваются точно так же, как все прочие?

– Ньюленд! Как можешь ты говорить такие смешные вещи, когда в театр англичанки ходят с непокрытой головой и в бальных нарядах!

– Ну, даже если дома они тоже сидят в бальных нарядах, то к миссис Карфри и мисс Харль это не относится. Они будут в чепцах, как у моей мамы, и в шалях, очень мягких шалях.

– Да, но в чем будут другие женщины?

– Не в таких красивых платьях, как у тебя, дорогая, – ответил он, удивляясь неожиданно проявившемуся у Мэй почти болезненному интересу к одежде.

Вздохнув, она отодвинулась от стола:

– Очень мило, что ты так считаешь, Ньюленд, но решить, что надеть, ты мне не помог.

Его вдруг осенило:

– А почему бы тебе не надеть твое свадебное платье? Ведь оно подойдет, не правда ли?

– О милый! Если б оно у меня было! Я ж его отправила в Париж на переделку к следующему зимнему сезону, и Уорт мне его еще не вернул!

– Ах, вот оно что… – Арчер встал из-за стола. – Слушай, туман рассеялся. Если сейчас, не теряя времени, отправиться в Национальную галерею, то можно успеть посмотреть картины.

Чета Арчеров собиралась домой после трехмесячного свадебного путешествия, которое Мэй в письме к подруге туманно охарактеризовала как «блаженное».

На итальянские озера они не поехали: по зрелом размышлении Ньюленд понял, что не представляет жену на таком фоне. Сама она (по прошествии месяца, проведенного в парижских домах моды) выразила желание провести июль в горах, а в августе – поплавать на побережье. Что и было в точности выполнено: июль они провели в Интерлакене и Гриндельвальде, а август – в приморском местечке под названием Этрета в Нормандии. Место это им рекомендовали как забавное и тихое. Раз или два, гуляя с ней в горах, Арчер показывал на юг со словами: «А вон там Италия», на что Мэй с лучезарной улыбкой говорила: «Хорошо будет на следующий год туда съездить, если только тебя в Нью-Йорке дела не задержат».

Но на самом деле путешествия, как оказалось, увлекают ее меньше, чем он думал. Она воспринимала их (после того, как завершила заказывание нарядов) лишь как дополнительные возможности для прогулок, верховой езды, плавания и упражнений в новой восхитительной игре – лаун-теннис, и когда в конце концов они вернулись в Лондон (где им предстояло провести две недели, чтоб он смог заказать одежду себе), она уже не скрывала нетерпения, с которым ожидала отплытия на родину.

В Лондоне ее занимали лишь театр и лавки, причем лондонские театры показались ей не столь интересны, как были интересны парижские кафе-шантаны на Елисейских Полях, где, сидя под цветущими каштанами на террасе ресторана, было так восхитительно ново наблюдать за публикой, состоявшей из парижских кокоток, и просить мужа перевести ей слова песенок, которые он считал безопасными для девственных ее ушей.

Арчер вернулся к тем взглядам на брак, в которых он был воспитан. Следовать традиции и относиться к Мэй так, как относились к женам его приятели, казалось менее хлопотно, чем претворять в жизнь теории, которыми он забавлялся в пору своего вольного холостяцкого существования. Бессмысленно пытаться эмансипировать жену, если та даже не догадывается, что порабощена, и он давно уразумел, что Мэй свобода нужна лишь для того, чтоб принести ее на алтарь своего женского любовного служения. Врожденное достоинство позволяло ей при этом не унижаться, но он подозревал, что в один прекрасный день, решив, что жертва ее идет на пользу лишь ему одному, она может и перестать приносить эту жертву. Однако для нее, обладавшей столь незамысловатым представлением о браке и не страдавшей в этом вопросе излишним любопытством, подобный сокрушительный кризис был бы возможен, лишь если в поведении своем он допустил бы нечто вопиющее, а благородство ее чувств к нему делало подобное совершенно немыслимым, он знал, что она останется верна ему, будет предупредительна и незлобива, что делало необходимым ему проявлять те же добродетели.

Все это и склоняло к тому, чтобы вернуться к прежним привычкам и умонастроениям. Если б ее красота изобличала в ней мелочную низость, он бы раздражался и бунтовал, но так как черты ее характера, пусть и несложного, были так же изящны, как и черты ее лица, она виделась ему ангелом-хранителем всего, что он привык чтить, чему был приучен поклоняться.

Все эти качества, делая ее приятным компаньоном в путешествиях, не могли в должной мере оживлять и разнообразить течение их дней за границей, но он не сомневался, что в более привычной обстановке они окажутся вполне уместными и применимыми. Он не боялся ощутить на себе их гнет, так как знал, что его интеллектуальная, как и эстетическая, жизнь будет проходить, как и раньше, вне дома, и значит, ничто не будет ее стеснять и чем-то ограничивать. Возвращаясь к жене после того, как долго странствовал на воле, он не ощутит затхлости и духоты тесного помещения. А появление детей и вовсе заполнит пустоты в жизни обоих.

Такие мысли занимали его на долгом пути из Мэйфера в Южный Кенсингтон, где жили миссис Карфри с сестрой. Арчер в соответствии с фамильной традицией предпочел бы уклониться от визита к их гостеприимным друзьям, тем более что путешествовать любил скорее как наблюдатель и ценитель достопримечательностей, присутствие же рядом других людей он высокомерно игнорировал. Лишь однажды, окончив Гарвард, он провел несколько бурных недель во Флоренции в компании забавных европеизированных американцев, танцуя с ними по вечерам и проводя дни за карточным столом модного клуба, где собирались как денди, так и шулера. И хоть время это он вспоминал как самое веселое, оно представлялось ему теперь уже чем-то нереальным, наподобие карнавала. Как в тумане, в памяти возникали странные женщины, занятые запутанными любовными романами, о которых они почему-то всегда жаждали рассказать первому же случайному знакомому, и блестящие молодые офицеры или же потертые, с крашеными волосами великосветские остроумцы слушали эти исповеди, становясь их конфидантами. Все эти люди были так не похожи на тех, среди которых он рос, что казались ему какими-то дорогостоящими, но дурно пахнущими оранжерейными растениями, слишком экзотическими, чтобы долго думать о них. Ввести свою жену в такое общество было бы немыслимо, к тому же за все время их заграничного путешествия особого интереса к нему никто и не проявлял.

Вскоре после их прибытия в Лондон он неожиданно столкнулся с герцогом Сент-Остреем, тот моментально его узнал и сердечно приветствовал, сказав: «Загляните ко мне, хорошо?», но никто из здравомыслящих американцев не счел бы эти слова действительным приглашением, почему их встреча и не возымела продолжения. Они даже ухитрились не посетить тетку Мэй, ту самую, что, будучи замужем за банкиром, все еще оставалась в Йоркшире. Строго говоря, они намеренно отложили свой приезд в Лондон до осени с тем, чтобы не являться в разгар сезона, что их неведомые родственники могли бы посчитать снобизмом или же нахальством.

– Может быть, у миссис Карфри и не будет никого, Лондон в это время года – настоящая пустыня, а ты так нарядилась! – сказал он Мэй, сидевшей рядом с ним в экипаже, такая, безусловно, прекрасная, такая роскошная в голубой, отороченной лебяжьим пухом накидке, что казалось даже жестоким погружать ее в грязный и прокопченный лондонский сумрак.

– Я не хочу, чтоб они думали, что мы в Америке одеваемся как дикари! – воскликнула она негодующе, эдакая Покахонтас [45], возмущенная в своих лучших чувствах, и он лишний раз поразился, с каким поистине религиозным трепетом соблюдают условности одежды даже самые несветские из американок.

«Это их броня, – думал он, – их защита от всего неведомого, вызов, который они бросают неизвестности». И он впервые понял, каких усилий, должно быть, стоили Мэй, не умевшей завязать даже бант в волосах, все ее старания понравиться ему и пройти через торжественный и строгий ритуал выбора и заказывания огромного ее гардероба.

Ожидая, что гостей у миссис Карфри окажется немного, он оказался прав. Не считая хозяйки и ее сестры, в длинной промозглой гостиной находились лишь еще одна дама в шали, любезный викарий – ее муж, молчаливый парнишка, которого миссис Карфри представила как своего племянника, и небольшого роста смуглый джентльмен с живыми глазами. Последнего миссис Карфри назвала своим наставником, назвав его французскую фамилию как-то не очень четко.

В этой тускло освещенной гостиной и среди этой довольно тусклой компании Мэй Арчер выглядела каким-то светлым, озаренным розовыми лучами закатного солнца лебедем. Она словно выросла, стала еще краше, шелестела шелковыми складками платья еще громче, еще внушительнее, чем когда-либо, и он понимал, что и розовый румянец, и это шелестение шелковых складок – все это от смущения, непомерного и совершенно детского.

«О чем они хотят, чтобы я с ними говорила?» – казалось, спрашивал ее молящий взгляд, в то время как ее ослепительное явление вызывало и у них ту же тревогу.

Но красота ее, которой она сама так не доверяла, невольно проникала в сердца мужчин, и викарий, а также и наставник с невнятным французским именем вскоре изъявляли полную готовность развлечь Мэй и дать ей почувствовать полный комфорт.

Но, несмотря на все их усилия, обед тянулся долго и томительно. Арчер замечал, что старания жены вести себя с иностранцами свободно и раскованно выглядят неуклюже и провинциально и что, хотя миловидность ее и располагает всех в ее пользу, неумение поддерживать беседу отклика не вызывает, делая обстановку за столом натянутой и принужденной. Викарий сдался первым, но наставник все продолжал изливать на нее галантный поток своего изысканного и свободного английского до тех пор, пока дамы, к явному облегчению всех присутствующих, не удалились в другую комнату.

Викарий после рюмки портвейна вынужден был поспешить на собрание, племянник, оказавшийся больным, был отправлен в постель, но Арчер и наставник все сидели, попивая винцо, и Арчер внезапно поймал себя на том, что беседует так увлеченно, как не беседовал со времени своей последней встречи с Недом Уинсетом. Выяснилось, что племянник Карфри болен чахоткой, отчего был вынужден оставить Харроу [46] и отбыть в Швейцарию, где и прожил два года в мягком климате возле озера Леман. Как мальчик книжный, он был препоручен заботам мсье Ривьера, который и привез его потом в Англию и должен теперь оставаться с ним до весны, когда тот поступит в Оксфорд, а ему, как простодушно признался мсье Ривьер, надо будет искать себе другую работу.

«Вряд ли, – думал Арчер, – найти такую работу ему будет трудно, учитывая разнообразие его интересов и дарований». Ему было лет тридцать, и его тонкое, с неправильными чертами лицо (Мэй, несомненно, назвала бы его некрасивым) делала очень выразительным живая игра ума, но ни легкомыслия, ни банальности в этой его живости не чувствовалось.

Его рано умерший отец занимал небольшую должность, подвизаясь на поприще дипломатии, и предполагалось, что и сын унаследует эту профессию, но неистребимая страсть к литературе заставила юношу удариться в журналистику, затем попробовать себя в качестве писателя (видимо, без успеха) и, в конце концов, после многих проб и злоключений, от описания которых он избавил слушателя, он занялся воспитанием английских юношей в Швейцарии. До этого, однако, он жил в Париже, посещал кружок Гонкуров, получил от Мопассана совет больше не писать (в представлении Арчера даже это являлось неслыханной честью!) и нередко беседовал с Мериме в доме его матери. По всей видимости, он всегда был отчаянно беден и жаждал пробиться (имея на руках мать и незамужнюю сестру), и было ясно, что литературные его поползновения потерпели крах. В материальном отношении положение его было не лучше, чем у Неда Уинсета, жил он в мире, где, по его выражению, всякий, живущий идеями, голода духовного испытывать не может. А именно от этого голода так страдал и чуть не погибал Нед Уинсет; и Арчер глядел чуть ли не с завистью на этого молодого мужчину, который, не имея в кармане ни гроша, даже в нищете своей ощущает себя богачом.

– Ах, мсье, ведь это же так важно, не правда ли, сохранять интеллектуальную свободу, не терять критического чувства и независимости! Ради этого я и оставил журналистику, обрек себя на более скучную и однообразную работу – педагогику и труд секретаря. В этом много тягостного, не спорю, зато сохраняешь нравственную свободу, как мы это называем по-французски quant-à-soi [47]. И всякий раз, когда завязывается хорошая беседа, ты можешь участвовать в ней и свободно высказать свое мнение! А можешь просто слушать и держать свое мнение при себе. Ах, хорошая беседа, что может быть лучше этого, вы не находите? Мир идей – единственная атмосфера, которой стоит дышать! Поэтому я и не жалел никогда, что не стал дипломатом, что бросил журналистику. Ведь и то, и другое – это ж предательство себя! – Не сводя с Арчера своих блестящих глаз, он закурил новую папиросу. – Voyez-vous [48], мсье, чтобы смотреть в лицо жизни, строго говоря, можно жить и на чердаке. Но даже и чердак стоит денег, не так ли? А, признаться, кончить жизнь домашним учителем или вообще кем бы то ни было «домашним» так же убийственно для воображения, как и служба вторым секретарем посольства в Бухаресте! Иной раз мне кажется, что настало время сделать шаг, и шаг решительный! Как, по-вашему, мог бы я начать новую жизнь в Америке, в Нью-Йорке?

Арчер глядел на него с изумлением. Нью-Йорк для юноши, общавшегося с Гонкурами и Флобером, считающего, что только ради идей и стоит жить! Он продолжал глядеть на мсье Ривьера, думая, как сказать ему, что сама несомненность его достоинств и преимуществ стала бы препятствием успеху.

– Нью-Йорк… Нью-Йорк, почему же обязательно Нью-Йорк? – промямлил он, понимая, что совершенно не способен вообразить какое-либо выгодное с хорошей перспективой место, которое мог бы представить родной город человеку, считающему единственной ценностью и необходимым условием жизни для себя хорошую беседу.

Землистое лицо мсье Ривьера внезапно залила краска:

– Я думал, что раз это ваш главный город, значит, и умственная жизнь там должна быть насыщеннее, ведь правда же? – заметил он и, словно испугавшись, что может показаться собеседнику чересчур настойчивым в своих домогательствах, добавил: – Конечно, к внезапным предложениям надо относиться осторожно, и не столько даже ради себя, сколько ради других. Я ведь, правду сказать, и не жду немедленного успеха. – И, поднявшись, без видимой тени недовольства сказал: – Но миссис Карфри может решить, что я утащил вас к себе наверх.

На обратном пути Арчер все еще мыслями был с мсье Ривьером. Этот час, проведенный в обществе француза, казалось, наполнил его легкие новым, свежим воздухом, и первым его побуждением было завтра же пригласить мсье Ривьера к ним на обед, но он уже начал понимать, по какой причине женатые мужчины не всегда и не сразу действуют по первому побуждению.

– Этот молодой учитель – интересный парень, мы с ним замечательно побеседовали после обеда, поговорили о книгах и тому подобное, – бросил он пробный шар, едучи в экипаже.

Мэй сбросила с себя очередное дремотное молчание, одно из тех ее состояний, которые могли означать очень многое, но ключа к разгадке которых он после шести месяцев брака еще не нашел.

– Это ты про маленького француза? Но он ведь так ужасно банален! – холодно возразила она, и он догадался, что втайне она досадует и разочарована этим лондонским званым обедом, обернувшимся для нее беседой со священником и учителем французского языка. Разочарование ее было вызвано не тем, что обычно зовется снобизмом, но исконным нью-йоркским страхом, что достоинству твоему на чужбине может быть нанесен урон. Если б родителям Мэй случилось принимать Карфри на Пятой авеню, они б, уж конечно, предоставили им общество пошикарнее, чем какого-то пастора и школьного учителя.

Но нервы Арчера были на взводе, и он набросился на нее:

– Банален… банален где? – вопросил он, и она ответила с необычайной находчивостью:

– Да где угодно, кроме как, может быть, в классе? Такие, как он, в обществе всегда выглядят неуклюжими. Но, впрочем, – добавила она с обезоруживающей прямотой, – наверно, я могла и не понять, как он умен, и не оценить этого.

Арчеру не понравились ее рассуждения об «уме» почти так же, как и рассуждения о «банальности»: но он стал подмечать, что слишком многое в ней начинает ему не нравиться, и тенденция эта его пугала. В конце концов, разве что-то изменилось, разве взгляды ее не те же, что были и раньше? Это взгляды людей, среди которых он вырос; он порицал их, но мирился с ними, как с необходимостью. Ранее, несколько месяцев назад, ему никогда не встречалась «приличная» женщина, чьи взгляды на жизнь были бы иными, а ведь жену надо брать из женщин «приличных».

– А-а, ну тогда я и не стану звать его на обед, – заключил он со смехом, который подхватила и Мэй, изумленно воскликнув:

– Господи… пригласить учителя Карфри!

– Ну не вместе с Карфри, если так тебе кажется лучше. Мне просто надо с ним еще раз поговорить. Он ищет работу в Нью-Йорке.

Изумление ее еще выросло, как и неодобрение: он чувствовал, что она подозревает в таком желании налет какой-то «иностранщины».

– Работу в Нью-Йорке? Какую работу? У нас не держат французских учителей! Чем он хочет заниматься?

– Наслаждаться умными беседами, как я понимаю, – ехидно заметил Арчер, и жена понимающе рассмеялась:

– Ньюленд, как смешно! И как это по-французски!

Вообще говоря, он был даже рад, что ее отказ воспринимать всерьез его желание принять у себя мсье Ривьера поставил в этом вопросе точку. Второй разговор с ним неизбежно вылился бы в обсуждение его переезда в Нью-Йорк, а чем больше Арчер над этим размышлял, тем хуже вписывался мсье Ривьер в картину Нью-Йорка, каким он его знал.

Леденящей вспышкой внезапного прозрения ему представилась череда проблем, вот так же решаемых для него и в будущем, но когда он вылез из экипажа, расплатился с извозчиком и проследовал за длинным шлейфом жены в дом, он обрел утешение в расхожей банальности, утверждавшей, что первые шесть месяцев брака – самые трудные. «А после, – думал он, – мы уж как-нибудь сумеем сгладить острые углы и приспособиться друг к другу».

Однако беда была в том, что Мэй пыталась сгладить именно те углы, остроту которых он желал бы сохранить.

Глава 21

К широкому, сверкающему на солнце морю сбегала узкая полоса ярко-зеленого газона. Окаймляли газон багровые цветы герани и колеуса, а по бокам тропинки, вьющейся к морю, на строго отмеренном друг от друга расстоянии высились шоколадного цвета чугунные вазы, из которых свешивались ветви плюща и петуний.

На полпути между обрывом и квадратом деревянного дома (также выкрашенного в шоколадный цвет, но с жестяной крышей и навесом веранды в желто-коричневую полоску) перед зарослями кустарника были расположены две большие мишени. На противоположной стороне газона, напротив мишеней, был раскинут шатер со скамейками и садовыми стульями внутри. Общество, состоявшее из нескольких дам в легких платьях и джентльменов в серых фраках и цилиндрах, толпилось на газоне либо располагалось на скамьях, и время от времени та или иная изящная девушка в накрахмаленном муслиновом платье выходила из шатра с луком в руках, спеша послать свою стрелу в цель, в то время как зрители прерывали беседу, чтобы оценить результат.

Ньюленд Арчер, стоя на веранде, с любопытством следил за происходящим. По бокам сиявших чистотой крашеных ступеней веранды стояли синие фарфоровые вазы на ярко-желтых фарфоровых подставках. Обе вазы были заполнены какими-то колючими растениями, а внизу под верандой шел бордюр из голубых гортензий, также окаймленных красными геранями. За его спиной в балконных дверях, через которые он вышел, между кружевными гардинами проглядывало зеркало паркета с островками ситцевых пуфиков, маленьких креслиц и столиков под бархатными скатертями с серебряными безделушками на них.

Ньюпортский стрелковый клуб в августе всегда собирался у Бофортов. Спортивные увлечения, где фаворитом некогда был исключительно крокет, одно время склонились в пользу лаун-тенниса, но так как для светских раутов его все же считали игрой грубой и неэлегантной, а стрельба из лука по-прежнему давала возможность продемонстрировать красивые наряды и изящные манеры, место лаун-тенниса прочно заняла стрельба из лука. Арчер глядел на знакомую картину и только диву давался. Его поражало, как может жизнь течь неизменно, когда его восприятие так изменилось. Ньюпорт впервые открыл ему масштаб произошедших перемен. Возвратившись прошлой зимой в Нью-Йорк после того, как они с Мэй поселились в новеньком зелено-желтом доме с эркером и холлом в помпейском стиле, он с облегчением погрузился в привычную офисную рутину, и возобновление прежних занятий стало как бы необходимой связью между тем, каким он стал, и тем, каким был прежде. Были еще и приятные, увлекательные занятия – выбор нарядного серого рысака для экипажа Мэй (его им предоставили Уэлланды) и трудоемкая покупка и расстановка книг в новой библиотеке, комнате, которая вопреки сомнениям и неодобрению семейства была декорирована, как он и мечтал – тиснеными темными обоями, истлейкскими книжными шкафами и «простыми» креслами и столами. В «Сенчери» он отыскал Уинсета, а среди «никербокеров» – модных молодых людей его круга и, чередуя занятия юриспруденцией со зваными обедами и дружескими посиделками дома, а изредка и вылазками в Оперу или в драматический театр, он вел жизнь, казавшуюся вполне приемлемой, какой она должна быть и неизбежно будет.

Но Ньюпорт виделся побегом от того, что дóлжно, в атмосферу безудержной свободы. Арчер попытался уговорить Мэй провести лето на отдаленном острове у побережья штата Мэн (вполне уместно называемом Пустынная Гора), где несколько закаленных бостонцев и филадельфийцев облюбовали себе «дикарские» домики и откуда поступали восхищенные отзывы о тамошних красивых пейзажах и почти «первобытном», истинно трапперском существовании в глуши лесов и у тихих вод.

Однако Уэлланды привыкли ездить в Ньюпорт, где у них был хороший, солидный домик на скалах, и их зять не смог изобрести убедительный довод, почему ему и Мэй к ним не присоединиться. Как весьма едко заметила миссис Уэлланд, вряд ли стоило Мэй так тратить силы, заказывая себе в Париже летний гардероб, если нельзя будет им воспользоваться – довод, показавшийся Ньюленду совершенно неотразимым.

Сама Мэй категорически не могла понять его странного неприятия столь разумного и приятного проведения лета, как отдых в Ньюпорте. Она напоминала ему, что, когда он был холост, ему всегда нравился Ньюпорт, и так как отдых в Ньюпорте представлялся неизбежным, оставалось только притвориться, что теперь, когда он будет там вместе с женой, Ньюпорт ему покажется вдвойне приятнее. Но, однако, стоя сейчас на веранде дома Бофортов и глядя на нарядную толпу на газоне, он вдруг с содроганием понял, что ничего приятного его здесь не ждет.

В том не было вины милой бедняжки Мэй. Если во время их путешествий между ними иногда и намечалось несогласие, то с возвращением к привычным условиям жизни гармония полностью восстанавливалась. Он всегда мог предвидеть, что она его не разочарует, и всегда оказывался прав. Он женился (как женятся и большинство молодых людей), потому что встреча с прелестной девушкой произошла к моменту завершения целой серии довольно бессмысленных сентиментальных эскапад, вызвавших лишь раннюю пресыщенность и отвращение, она же воплощала мир, устойчивость, прочное дружеское расположение и несла с собой умиротворяющее чувство неуклонно исполняемого долга.

Нельзя сказать, что он ошибся в выборе, ибо в Мэй было все то, что он и ожидал в ней увидеть. Самолюбию его, несомненно, льстило сознание, что он является мужем одной из самых красивых и популярных молодых женщин Нью-Йорка, к тому же обладающей прекрасным характером и очень рассудительной – достоинства, которые Арчер всегда ценил. Что же до внезапно обуявшего его накануне свадьбы безумия, он приучил себя считать это последним из уже отвергнутых им экспериментов. Мысль, что он мог когда-либо мечтать о браке с графиней Оленска, стала казаться почти абсурдной, призрачной, чем-то из ряда печальных, щемяще грустных фантазий.

Но все эти абстрактные мечты и грустные потери оставили в его душе гулкую пустоту, отчего оживление и суету на бофортском газоне воспринимал он сейчас какой-то детской забавой, игрой ребятишек на кладбище.

Рядом с ним прошуршали юбки – это из балконной двери гостиной выплыла маркиза Мэнсон. Она, как всегда, была в наряде, украшенном бесчисленными оборками и фестонами, плоский блин шляпы из итальянской соломки удерживали на ее голове выцветшие газовые банты и завязки, а черный бархатный зонтик с резной ручкой из слоновой кости нелепо маячил над и без того широкими и дающими тень полями шляпы.

– Милый Ньюленд! А я и не знала, что вы и Мэй здесь! Ах, так сами вы, говорите, только вчера сюда выбрались! Дела, дела… профессиональные обязанности, как я понимаю. Большинство мужей могут присоединиться к женам только на выходные! – Она склонила набок голову и, прищурившись, томно произнесла: – Но ведь брак – не что иное, как долгая жертва, как я неустанно и напоминала моей Эллен…

Сердце Арчера вдруг дернулось и замерло, как уже было однажды, словно выключив его из всего окружающего мира, но это внезапное нарушение мерного хода вещей оказалось кратковременным, потому что в следующую же секунду он услышал, как Медора отвечает на, видимо, заданный им вопрос:

– Нет, я не здесь остановилась, а с Бленкерами в чудесном уединении Портсмута. Бофорт был так добр, что прислал за мной утром этих своих знаменитых рысаков, с тем, чтоб я могла поприсутствовать хотя бы на одном из увеселений, которые Регина устраивает в саду, но вечером я возвращаюсь в свою деревенскую тишь. Эти милые чудаки Бленкеры арендуют простой старинный фермерский дом в Портсмуте и собирают там кружок замечательных людей. – И, слегка потупившись под защитой своей шляпы, она добавила, чуть зардевшись: – На этой неделе доктор Агафон Карвер проводит там серию мыслительных практик. Явный контраст с этим веселым светским развлечением, но моя жизнь – это вечный контраст! Для меня однообразие – это смерть. И Эллен я всегда внушаю: остерегайся однообразия, этого прародителя всех смертных грехов. Но бедное мое дитя сейчас проходит стадию экзальтации, отрицания, она ненавидит мир! Знаете, по-моему, она отклонила все приглашения в Ньюпорт, даже остановиться у бабушки Мингот. Я с трудом уговорила ее отправиться со мной к Бленкерам, представляете! Жизнь, которую она ведет сейчас, неестественна, болезненна. Ах, если б она послушалась меня, когда еще было не поздно! Когда дверь все еще была открыта! Но давайте спустимся и посмотрим это захватывающее соревнование. Я слышала, что и Мэй в нем участвует, ведь правда?

Из шатра к ним навстречу неспешно вышагивал Бофорт – высокий, грузный, слишком плотно застегнутый на все пуговицы лондонского фрака и с орхидеей из собственных оранжерей в петлице. Арчер, не видевший его два или три месяца, был поражен переменой в его наружности. В ярком свете летнего дня его румяное лицо казалось тяжелым и одутловатым, опухшим, а если б не молодецкая выправка, его можно было бы принять за раскормленного и разряженного старика.

Про Бофорта ходили разнообразные слухи. Весною он совершил долгий морской круиз в Вест-Индию на своей новенькой паровой яхте, и, как говорили, его там всякий раз встречали в обществе мисс Фанни Ринг. На яхте его имелись кафельные ванные комнаты и прочие немыслимые роскошества, стоившие ему, как говорили, полмиллиона долларов, а жемчужное ожерелье, подаренное им жене по возвращении, было великолепным настолько, насколько и следует быть дарам, принесенным во искупление греха. Состояние Бофорта могло выдержать подобные траты, и все же не только Пятая авеню, но и Уолл-стрит полнились упорными волнующими слухами. Некоторые говорили, что он неудачно вложился в железные дороги, другие утверждали, что средства его истощила одна из самых ненасытных представительниц своей профессии, но на все слухи о грозящей ему несостоятельности Бофорт отвечал очередными экстравагантными выходками – строительством новых теплиц для выращивания орхидей, покупкой новых скаковых лошадей или прибавлением новых полотен Месонье [49] или Кабанеля в свою картинную галерею.

К маркизе и Ньюленду он подошел с обычной своей глумливой ухмылкой:

– Привет, Медора! Как вели себя мои рысаки, не подкачали? Сорок минут, а? Не так уж плохо, учитывая необходимость поберечь ваши нервы. – Он пожал руку Арчеру, а затем, встав с другого боку от миссис Мэнсон, добавил еще несколько слов тихим голосом, так что миссис Мэнсон его не расслышала.

Маркиза, как-то экстравагантно, по-французски дернувшись, переспросила: «Что? Que voulez-vous?» [50], – чем заставила Бофорта сдвинуть брови, но он тут же изобразил улыбку, с которой обратил к Арчеру любезное: «Знаете ли, Мэй из всех здесь присутствующих заслуживает высшей награды!»

– Ах, так, значит, награда остается в семье! – расплылась в улыбке Медора, и они подошли к шатру, возле которого их встретила миссис Бофорт в облаке девственно-розового муслина и развевающихся вуалей.

Как раз в эту минуту из шатра вышла Мэй Уэлланд в белом платье, опоясанном на талии зеленой лентой, и в шляпке, украшенной венком из плюща. Вот такой же девственной дианоподобной отстраненностью веяло от нее в тот вечер, когда на балу у Бофортов было объявлено о ее помолвке. Казалось, что за время, истекшее с тех пор, ничто не приковало к себе ее взгляда и ни единое чувство не шевельнулось в ее душе, и хотя муж ее знал, что это не так, что ей присущи способность и видеть, и чувствовать, но он в который раз изумился той легкости, с какой отлетают от нее все переживания.

В руке у нее были лук со стрелой, и, встав у проведенной мелом черты, она вскинула к плечу лук и прицелилась. Поза ее была исполнена такой классической грации, что в публике раздался шепот одобрения, а Арчер почувствовал радость собственника, уже не раз служившую ему временной заменой довольства жизнью. Соперницы Мэй миссис Реджи Чиверс, девицы Мерри и цветник разнообразных Торли, Дагонетов и Минготов сгрудились за ней прелестной и полной нетерпеливого азарта группой – головки темные и золотистые склонились над доской с подсчетом очков, а палевых цветов муслины и цветы на шляпках слились в нежную радугу. Все они были юны, хороши собой, и красоту их озаряли лучи яркого летнего солнца, но никто из них не обладал той свободой и грацией нимфы, с какой его жена, радостно сосредоточенная, напрягая мускулы, готовилась показать свое физическое совершенство.

– Господи, – услыхал Арчер вздох Лоренса Лефертса, – никому так не идет лук, как ей!

– Да, но это единственная мишень, которая ей доступна, – отозвался Бофорт.

Арчер ощутил беспричинную ярость. Хозяин дома отдал дань красоте Мэй, и всякий муж хотел бы слышать такой комплимент в отношении жены, а то, что этот примитивный человек счел Мэй недостаточно привлекательной – всего лишь дополнительный знак качества, которым она удостаивается, и все же слова его отозвались в душе Арчера легкой дрожью холода: что, если «красота» в своем наивысшем выражении становится качеством уже отрицательным, превращаясь в подобие завесы, скрывающей пустоту? И, глядя на Мэй, раскрасневшуюся после своей победы, но хранящую невозмутимость, он вдруг подумал, что приподнять эту завесу он еще не сумел.

Поздравления соперниц и всех собравшихся Мэй принимала с изяществом совершенной простоты. Никто не мог ревновать ее к успеху или завидовать ей, потому что всем видом своим она умела показать, что и к поражению своему она отнеслась бы столь же спокойно. Но когда она встретилась взглядом с мужем, лицо ее засияло от радости, которую она увидела и на его лице.

Плетеная колясочка уже ждала их, и они двинулись вместе с толпой других разнообразных экипажей – Мэй правила лошадьми, Арчер сидел рядом.

Послеполуденное солнце еще играло на зелени лужаек и кустарников, а по Бельвю-авеню в два ряда тянулись потоком двухместные «визави», ландо и экипажи-«виктория» с откидным верхом, увозившие нарядных дам и джентльменов либо с садового празднества у Бофортов, либо просто домой после дневной прогулки по аллее вдоль набережной.

– Не заехать ли нам к бабушке? – неожиданно предложила Мэй. – Мне хочется самой рассказать ей о том, что я выиграла приз. До обеда у нас еще полно времени.

Арчер согласился, и они, направив пони по Наррагансет-авеню, пересекли Спринг-стрит и покатили по направлению к каменистой пустоши. В этом немодном месте, на дешевом участке над заливом, Кэтрин, всегда безразличная к мнению окружающих, но очень прижимистая, еще в юные свои годы выстроила зубчатое, с поперечными балками строение, декорированное в стиле сельского коттеджа. Здесь из рощи низкорослых дубов простирались над усеянными прибрежными островками водами веранды ее дома. Подъездная аллея, извивавшаяся между рядами железных оленей и синих стеклянных шаров, венчавших клумбы с геранью, вела к входной двери из полированного ореха и полосатому навесу веранды, за которыми тянулся узкий холл с черно-желтым звездчатым паркетом и дверями четырех маленьких квадратных комнат, оклеенных бумажными обоями и с потолками, на которых домашний архитектор-итальянец изобразил все олимпийские божества, какие только мог предположить. Когда непомерный груз плоти почти обездвижил миссис Мингот, одна из этих маленьких комнат была превращена в ее спальню, в смежной же она проводила дневные часы, восседая в широком кресле между дверью и окном и обмахиваясь время от времени веером из пальмовых листьев, который необъятный выступ ее груди заставлял держать на отлете и так далеко от ее персоны, что движение воздуха достигало лишь подлокотников кресла.

Так как свадьбу ускорило именно ее вмешательство, старая Кэтрин высказывала Арчеру знаки сердечной симпатии, из тех, которые всегда выказывает благодетель облагодетельствованному им человеку. Она была убеждена в том, что нетерпение Арчера вызывалось пылкостью его страсти, а будучи сама горячей сторонницей безудержных страстей и прочей непредсказуемости (не связанной, впрочем, с денежными тратами), она встречала теперь его хитроватым заговорщическим прищуром и игривыми замечаниями, смысла которых Мэй, к счастью, не улавливала.

С большим интересом и одобрением она рассматривала стрелу с бриллиантом на конце, которую в финале соревнования пришпилили на грудь Мэй, заметив при этом, что в ее время филигранную брошь в таком случае посчитали бы вполне достаточной, однако Бофорт, конечно, повел себя весьма галантно и красиво.

– Вот и наследство, дорогая, – хохотнула старая дама. – Ты передашь это старшей дочери! – Она ущипнула белое плечико Мэй, глядя, как щеки женщины заливает краска. – Ну-ну, что я такого сказала, что ты так покраснела? Может быть, дочери не планируются, а в перспективе только мальчики, а? Господи, поглядите только на ее румянец! Что, и этого уже сказать нельзя? Слава тебе господи, после того, как мои дети уговорили меня на всех этих богов и богинь на потолке, я всегда повторяю, что теперь меня ничто вокруг не может шокировать.

Арчер рассмеялся, и, красная как рак, Мэй, вслед за ним тоже рассмеялась.

– Ну а теперь, дорогие мои, расскажите мне все о празднике, ведь от этой глупышки Медоры толкового слова ждать мне не приходится, – продолжала прародительница, на что Мэй откликнулась: «Кузина Медора? Я думала, она в Портсмут возвратится», на что бабка спокойно возразила: «И возвратится. Но сначала ей придется заехать ко мне и забрать с собой Эллен. Ах, так ты не знала, что Эллен приехала погостить у меня денек? Такая глупость, что она отказалась все лето здесь провести, но я еще полвека назад зареклась спорить с молодежью! Эллен! Эллен! – крикнула она своим пронзительным старческим голосом и сделала попытку наклониться, чтобы видно было лужайку за верандой.

Ответа не последовало, и миссис Мингот нетерпеливо постучала палкой по вощеному полу. Явившаяся на зов служанка-мулатка в тюрбане доложила хозяйке, что видела, как «мисс Эллен» идет по тропинке, направляясь к берегу, и миссис Мингот повернулась к Арчеру:

– Будь хорошим внуком, сбегай за ней. Эта красотка мне и расскажет все, как было на празднике, – сказала она, и Арчер поднялся, действуя безотчетно, как во сне.

За полтора года, что они не виделись с мадам Оленска, он не раз слышал о ней и даже знал об основных событиях ее жизни за это время. Он знал, что прошлое лето она провела в Ньюпорте, где, кажется, вела жизнь вполне светскую, но осенью внезапно сдала «отличный дом», который с таким старанием подыскал ей Бофорт, и решила обосноваться в Вашингтоне. Там зимой она (как он слышал, ибо жизнь хорошеньких женщин в Вашингтоне всегда на виду и обрастает слухами) блистала в «избранном обществе дипломатов», что должно было компенсировать ей недостатки ее официального статуса. Он слушал все эти рассказы, слушал самые разноречивые толки, касавшиеся ее внешности, манеры говорить, ее взглядов, выбора друзей, слушал отстраненно, как слушают воспоминания о ком-то давно умершем. Так было до того, как Медора вдруг произнесла ее имя на состязании, после чего Эллен вновь для него ожила. Глупая болтовня маркизы воскресила в его памяти огонь в камине в гостиной и стук колес экипажа на пустынной улице. Ему вспомнилась прочитанная некогда история о крестьянских детях из Тосканы, жегших солому в пещере, отчего среди испещренных красками стен им явились древние безмолвные тени.

Тропинка шла под откос, спускаясь с холма, на котором был расположен дом, и дальше выходила к аллее, тянувшейся по побережью между рядами плакучих ив. Сквозь листву Арчер различал сиявший на солнце Лайм-Рок с его снежно-белой башней и домик, где провела свои последние годы окруженная почетом героическая смотрительница маяка Ида Льюис. Дальше шли плоские равнины и уродливые трубы административных зданий Гоут-Айленда, а залив устремлял свои сверкавшие золотом воды к северу, к поросшему дубами острову Пруденс и мерцавшим в закатной дымке берегам Конаникута.

Сбоку от ивовой аллеи виднелся выступ причала с похожей на пагоду беседкой у самого его края, и в этой пагоде, облокотившись на перекладину и спиной к берегу, стояла женщина. При виде ее Арчер замер, словно пробудившись ото сна. Это видение из прошлого было сном, в то время как в доме на холме на берегу его ожидала реальность; там возле дверей ездил по кругу экипаж миссис Уэлланд, там внутри, под потолком, изукрашенным изображениями бесстыдных олимпийцев, сидела Мэй с ее тайными надеждами и упованиями, там, в дальнем конце Бельвю-авеню была вилла Уэлландов, и мистер Уэлланд, уже одетый к обеду и с часами в руке мерил шагами гостиную с нетерпением желудочного больного, ибо дом Уэлландов был из тех домов, где каждому известно, в какой точно час должно происходить то или иное.

«Что же я такое? Зять и только?» – думал Арчер.

Фигура на причале не двигалась. Долгую минуту молодой человек стоял в отдалении, не спускаясь на причал и глядя, как воды залива бороздят парусники, яхты, рыбацкие лодки и как шумные буксиры тащат черную, груженную углем баржу. Дама в беседке тоже казалась завороженной открывавшейся картиной. За серыми бастионами форта Адамс длинные лучи заходящего солнца рассыпались на тысячи ярких огней, и один из них зажег закатным сиянием парус судна, шедшего узким каналом между Лайм-Роком и берегом. Глядя на эту картину, Арчер вспоминал сцену из спектакля, когда Монтегю подносил к губам и целовал ленту Ады Диас, в то время как она даже не подозревала о его присутствии в комнате.

«Она не чувствует… она не догадывается. Интересно, почувствовал бы я, если б она, подойдя, стояла у меня за спиной? – спрашивал он себя. – Если она не оглянется, пока судно не минует маяк Лайм-Рока, я вернусь в дом».

Судно медленно рассекало волны. Оно прошло мимо Лайм-Рока, миновало домик Иды Льюис и башню, в которой горел огонь маяка. Арчер подождал, пока между последним рифом острова и кормой судна не образовалась широкая полоса сверкающей водной глади, но фигура в беседке так и не оглянулась.

И он стал взбираться вверх на береговой откос.

– Жаль, что ты не нашел Эллен, мне хотелось бы ее повидать, – сказала Мэй, когда в сумерках они ехали в экипаже. – Но, наверно, ей это было бы безразлично – она словно переменилась.

– Переменилась? – эхом откликнулся муж ровным голосом, не отводя взгляда от прядавших ушами пони.

– Да, равнодушна к друзьям, хочу я сказать, оставила Нью-Йорк и свой дом и проводит время в такой странной компании. Воображаю, как ужасно неловко чувствует она себя у этих Бленкеров! Она говорит, что делает это, оберегая Медору от безрассудств, чтобы предотвратить ее замужество за кем-нибудь из этих ужасных людей. Но иногда мне кажется, что с нами ей попросту скучно.

Арчер не ответил, и она сказала с некоторой суровостью, которую до этого он никогда не замечал в ее искренней звонкой речи:

– В конце концов, я начинаю даже думать, не лучше бы ей было оставаться с мужем.

Арчер расхохотался

– Святая простота! – воскликнул он и, когда она повернулась к нему, нахмуренная и озадаченная, и добавил: – Не замечал за тобой раньше такой жестокости!

– Жестокости?

– Ну… как говорят, наблюдать корчи грешников в аду – излюбленное занятие ангелов, но думаю, что даже и они не считают, что в аду людям лучше!

– Жаль, что в свое время она вышла замуж за границей, – сказала Мэй. Вот так же спокойно и невозмутимо ее мать воспринимала сумасбродства мистера Уэлланда, и Арчер почувствовал, как отныне он переводится в категорию неразумных мужей.

Они проехали по Бельвю-авеню и свернули в проулок между двумя увенчанными чугунными фонарями деревянными воротными столбами, что означало скорое приближение к вилле Уэлландов. Там в окнах уже светились огни, и когда экипаж остановился, Арчер различил фигуру тестя, мерившего шагами гостиную в точности так, как и представлял себе Арчер – с часами в руке и лицом, выражавшим сдержанное страдание, – такое выражение, как он давно понял, всегда оказывалось более эффективным, нежели гнев.

Входя вслед за женой в холл, молодой человек обратил внимание на странную перемену своего настроения. Обычно роскошь дома Уэлландов, насыщенность всей его атмосферы мелочным соблюдением всевозможных ритуалов и требований действовали на него как наркотик. Тяжелые ковры, предупредительная прислуга, неукоснительное тиканье хорошо отлаженных дисциплинированных часов, постоянно обновляемая груда визиток и приглашений на столе в холле – вся эта тираническая цепь мелочей, связующая каждый час со следующим часом, а каждого из обитателей дома друг с другом, делала всякое иное, менее изобильное, менее регламентированное существование шатким, рискованным и как бы нереальным. Теперь же нереальным, несообразным стали для него и дом Уэлландов, и та жизнь, какую предстояло ему здесь вести, в то время как короткая сцена на берегу, когда он стоял в нерешительности на полпути к причалу, казалась ему такой близкой и родственной, как ток крови в его жилах.

И всю ночь он лежал без сна в ситцевой спальне рядом с Мэй, следя за бликом лунного света на ковре, и думал об Эллен Оленска, возвращающейся на бофортских рысаках над водной гладью, сверкавшей лунным блеском.

Глава 22

– Прием в честь Бленкеров… Бленкеров?

Мистер Уэлланд опустил нож и вилку и через накрытый для ланча стол бросил взгляд на жену – взгляд обеспокоенный и недоверчивый. Та же, поднося к глазам свой золотой лорнет, прочла с подчеркнутой иронией, как нечто чрезвычайно комическое:

«Профессор и миссис Эмерсон Силлертон просят мистера и миссис Уэлланд об удовольствии видеть их в среду 25 августа в Клубе «После полудня» ровно в три часа дня. Для встречи с миссис и мисс Бленкер.

Кэтрин-стрит, Красные Крыши, Кор. Общество, вице-президент».

– Господи помилуй… – так и охнул мистер Уэлланд, будто лишь со второго прочтения понял он всю чудовищную абсурдность этой затеи.

– Бедная Эми Силлертон, никогда не знаешь, что еще вытворит ее муж, – вздохнула миссис Уэлланд. – Наверно, он только сейчас открыл для себя этих Бленкеров.

Профессор Эмерсон Силлертон был вечной занозой, язвившей здоровое тело ньюпортского общества, но вытащить эту занозу было невозможно, ибо несла ее колючка, произраставшая на почтенном и старинном фамильном древе. Что и давало Эмерсону Силлертону, как говорится, «все несомненные преимущества». Его отцом был дядя Силлертона Джексона, мать же происходила из бостонских Пеннилоу, то есть с обеих сторон налицо были богатство, общественный статус, что и определяло полное соответствие супругов друг другу. Ничто, как нередко замечала миссис Уэлланд, не могло, казалось бы, подтолкнуть Эмерсона Силлертона к карьере археолога или же вообще профессорству, как не могло и заставить проводить зимы в Ньюпорте или совершать другие нетрадиционные поступки, какие он себе позволял. Но если уж он решил порвать с традицией и демонстративно бросить вызов свету, тогда незачем было жениться на бедной Эми Дагонет, имевшей все права на «что-нибудь совершенно иное» и деньги, чтобы содержать собственный выезд.

Никто из Минготов не мог понять, почему Эми Силлертон так безропотно терпит эксцентрические выходки мужа, наводнившего дом длинноволосыми мужчинами и коротко стриженными дамами, а вместо того, чтоб отправляться с женой в Париж или Италию, таскать ее на раскопки в Юкатане. Но такие уж они были, эти Силлертоны, закосневшие в странных своих привычках и совершенно не сознающие разницы между собой и нормальными людьми, и когда они устраивали свои ежегодные, томительно скучные праздники в саду, каждое семейство на Скалах, чтя свои связи с Силлертонами-Пеннилоу-Дагонетами, бросало жребий, кого следует вопреки его воле отправить на празднество.

– Чудо еще, – заметила миссис Уэлланд, что они не выбрали для приема день скачек на кубок! Помните, как два года назад они устроили прием для какого-то чернокожего в день, когда у Джулии Мингот был танцевальный вечер? К счастью, выбранное время, насколько я знаю, ни с чем не совпадает, так что некоторым из нас придется поехать.

Мистер Уэлланд нервно вздохнул:

– «Некоторым из нас» – это значит, больше, чем одному, не так ли, дорогая! Три часа дня – время ужасно неудобное, учитывая, что в полчетвертого я должен быть дома, чтобы принять капли, ведь ни о какой пользе от предложенного Бенкомбом нового курса лечения и речи быть не может, если не выполнять все предписания в точности. А если мне приехать отдельно от тебя, попозже, то на чем?

Мысль эта заставила его опять положить нож и вилку и взволнованно вспыхнуть всем своим благородно иссеченным морщинами лицом.

– Ты можешь и вообще не ехать, дорогой, – сказала жена с привычной бодрой веселостью. – Мне, так или иначе, надо будет съездить на тот конец Бельвю-авеню оставить визитки, так я и заскочу заодно тогда в полчетвертого и побуду там ровно столько, чтобы бедная Эми не подумала, что я пренебрегла их приглашением. – Она с сомнением взглянула на дочь. – А если у Ньюленда день уже занят, может быть, Мэй могла бы привезти тебя на пони, заодно испробовав новую упряжь.

В семействе Уэлландов существовал принцип строго следить за тем, чтоб каждый день и час у всех у них был, по выражению миссис Уэлланд, «занят». Печальная возможность попросту «убивать время» (особенно для тех, кто не любил вист или солитер) тревожил миссис Уэлланд страшным видением, подобно тому, как смущает покой филантропа страшное видение толп безработных, осаждающих его порог. Вторым же принципом, которого она придерживалась, было правило никогда (по крайней мере, в открытую) не мешать планам взрослых женатых детей. Сочетать принцип соблюдения независимости Мэй с четкостью и педантичностью требований мистера Уэлланда было нелегко, а постоянная ловкость, которую при этом надо было проявлять, не оставляла у миссис Уэлланд в течение дня «незанятых» часов.

– Конечно, я поеду с папой. Уверена, что Ньюленд найдет, чем заняться, – сказала Мэй, тоном своим мягко напомнив Ньюленду некоторую его чуждость всему их укладу.

Миссис Уэлланд служила вечным огорчением беззаботность зятя в отношении его времяпрепровождения. Уже не раз за эти две недели, что он жил под ее кровом, когда она осведомлялась, чем он собирается занять свой день, он отвечал ей парадоксом: «Думаю, что ради разнообразия я не стану его занимать, а лучше приберегу на потом», а однажды, когда ей и Мэй пришлось потратить несколько дней на череду долго откладываемых визитов, он признался, что все эти дни провалялся под скалой на пляже.

– Ньюленд, кажется, привык не заглядывать вперед, – однажды рискнула пожаловаться миссис Уэлланд дочери, и та невозмутимо ответила:

– Да, но, видишь ли, это не так важно, потому что, когда никаких особых дел нет, он читает какую-нибудь книжку.

– Ах да, совсем как его отец, – согласилась мисс Уэлланд, как бы допуская такую наследственную особенность, и на этом вопрос о праздности Ньюленда был предан молчаливому забвению.

Тем не менее с приближением приема у Силлертонов Мэй стала проявлять естественную заботу о том, чтоб, оставшись один, муж не скучал, и в искупление ее временной отлучки начала предлагать ему то теннисный матч у Чиверсов, то морскую прогулку на катере Джулиуса Бофорта. «Я к шести уже вернусь, мой дорогой, папа ведь позже никогда не ездит», – объясняла она и успокоилась, только когда Арчер заверил ее, что собирается нанять тележку и съездить на конный завод на острове присмотреть там вторую лошадку для ее экипажа. Они уже некоторое время занимались поисками такой лошадки, и предложение его так понравилось Мэй, что она даже взглянула на мать, как бы говоря: «Видишь, он не хуже нас умеет планировать свой день».

Идея насчет конного завода и второй лошади зрела в мозгу Арчера с первого же дня, как стали обсуждать приглашение Силлертона, но он держал ее при себе, словно в замысле его содержалась некая тайна, а открытие этой тайны может помешать осуществлению замысла.

И, однако, он позаботился о том, чтобы заблаговременно взять напрокат экипаж с двумя лошадьми, которым по силам была бы пробежка в восемнадцать миль по ровной дороге, и ровно в два часа он, торопливо покинув стол для ланча, запрыгнул в легкий экипаж и покатил прочь.

День был чудесный. Свежий северный ветерок гнал по ультрамариновому небу белые пушистые облака, а под ними расстилалась сверкающая морская гладь. Бельвю-авеню в этот час была пустынна, и, оставив мальчика-кучера на углу Милл-стрит, Арчер свернул на Олд-Бич и покатил по Истменской набережной.

Он чувствовал необъяснимое возбуждение, подобное тому, с каким, отпущенный в школе на несколько дней каникул, предвкушал неведомые радости вольной жизни. Поддерживая легкий аллюр лошадей, он рассчитывал добраться до завода, находившегося неподалеку от Парадайз-рокс, еще до трех, так что, осмотрев лошадь (и испробовав ее на ходу, если она покажется подходящей), он будет иметь еще четыре часа в полном своем распоряжении.

Едва узнав о приеме у Силлертонов, он решил, что маркиза Мэнсон непременно прибудет в Ньюпорт вместе с Бленкерами и что мадам Оленска может вновь воспользоваться возможностью провести день у бабки.

Так или иначе, обиталище Бленкеров, скорее всего, будет пустовать, и он сможет вполне чинно и благопристойно удовлетворить смутное любопытство, которое вызывал у него этот дом. Он не был уверен, что хочет новой встречи с графиней Оленска, но с тех пор, как он увидел ее фигуру на берегу, он испытывал необъяснимое и странное желание увидеть место, где она поселилась, и вообразить ее там, следя за движениями воображаемой фигуры точно так же, как следил за движениями ее реальной фигуры в беседке. Это желание не оставляло его ни днем, ни ночью, превращаясь в неодолимую тягу, – так больной мечтает о какой-нибудь еде или напитке, желая вновь ощутить вкус, который он некогда знал, но давно забыл. Что будет после, когда он утолит это свое ненасытное желание, он не думал, не представляя, к чему это может привести, ибо он не отдавал себе отчета в том, что хочет поговорить с мадам Оленска или же просто услышать ее голос. Он только чувствовал, что если сможет унести с собой картину того места на земле, где ходит она, картину неба и моря вокруг, весь остальной мир может стать для него не столь пустынным.

Приехав на завод, он с первого же взгляда понял, что лошадь эта – это не то, чего бы хотелось, тем не менее он внимательно оглядел ее со всех сторон, чтобы доказать себе, что не поторопился. Но в три часа он дернул за вожжи рысаков и свернул на окружную дорогу, ведшую в Портсмут. Ветер стих, и легкая дымка на горизонте предвещала туман, который с отливом, постепенно, крадучись, накроет Саконет; однако поля и леса все еще купались в золотистом закатном свете.

Он ехал мимо крытых серой дранкой фермерских домов, мимо лугов и покосов, мимо дубовых рощ и деревень с их колокольнями, резко вонзающими свои белые шпили в меркнущее небо, и, наконец, после ряда выяснений, как проехать, у работавших в поле людей он свернул на тропу, вившуюся между высокими, поросшими ежевикой и золотарником откосами. Тропа упиралась в сверкающую голубизну реки, а слева, перед купой дубов и кленов, он заметил длинное полуразрушенное строение – дощатый, покрытый белой облупившейся краской дом.

Сбоку возле ворот был открытый сарай, из тех, в каких жители Новой Англии держат свои инструменты и куда приезжие ставят свои упряжки. Арчер, соскочив на землю, ввел лошадей в сарайчик и, привязав их, направился к дому. Газон перед ним зарос, превратившись в лужайку, но слева было отгорожено место, где кусты георгин и пожухлых роз окружали решетчатую, некогда белую беседку, увенчанную деревянной статуей Купидона, потерявшего и лук, и стрелу, но все еще целящегося неизвестно куда.

Арчер постоял, прислонившись к воротам. Ничего не было видно, из открытых окон не доносилось ни звука. Седоватый ньюфаундленд, дремавший возле двери, в качестве сторожа был так же бесполезен, как в качества стрелка бесполезен был Купидон. Было странно, что столь молчаливое и запущенное место могло стать приютом энергичным, кипучим Бленкерам, и все же Арчер не сомневался, что это их дом.

Так стоял он долго, довольствуясь лицезрением картины и мало-помалу проникаясь ее дремотным очарованием, но затем он встрепенулся, вспомнив, что времени не так много. Может быть, уже нагляделся, и хватит, можно уезжать? Он стоял в нерешительности, вдруг ощутив желание осмотреть внутренность дома, чтобы потом представлять себе комнату, в которой сидит мадам Оленска. Ничто не мешало подойти к двери и позвонить; если, как он предполагал, она, как и прочие обитатели, уехала на прием, он скажет свое имя и попросит разрешения пройти в гостиную, чтобы написать там записку.

Но вместо этого он пересек лужайку, направившись к беседке. Подойдя к ней, он заметил внутри что-то яркое и вскоре понял, что это розовый зонтик. Зонтик притягивал его к себе, как магнит: он был уверен, что зонтик этот – ее. Войдя в беседку и сев на шаткую скамью, он поднял и взял в руки шелковую вещицу и стал вертеть ее, разглядывая резную рукоятку, выполненную из какого-то редкого, с приятным ароматом дерева, Арчер поднес к губам рукоятку зонтика.

Вдруг он услышал шуршание юбок о решетку и замер, стиснув рукоятку обеими руками и опершись на нее. Не поднимая глаз, он слушал приближавшийся шорох юбок. Он знал, что это должно было случиться!

– О, мистер Арчер, – громко воскликнул чей-то молодой голос, и, подняв глаза, он увидел перед собой самую молодую и толстую из мисс Бленкер, блондинку, растрепанную, в запачканном муслиновом платье. Красное пятно на щеке свидетельствовало о том, что еще недавно щека эта прижималась к подушке, а заспанные глаза девушки смотрели радушно, но с некоторым смущением.

– Господи, откуда это вы свалились? Меня, видно, сон сморил в гамаке, а все остальные уехали в Ньюпорт. Вы звонили? – бессвязно сыпала она вопросами.

Арчер был смущен даже сильнее, чем она.

– Я… нет… я только собирался. Мне пришлось здесь на острове быть неподалеку, лошадь смотреть, и я подъехал, думал, может, повидаю миссис Бленкер и ваших гостей. Но дом, как показалось мне, пуст, и я здесь решил подождать.

Мисс Бленкер, стряхнув с себя остаток сна, глядела на него с возрастающим интересом.

– Дом и вправду пуст. Мамы нет, маркизы тоже, как и остальных. Только я осталась. – Теперь взгляд ее выражал легкий упрек. – Вы что, не знали, что профессор и миссис Силлертон устраивают сегодня прием в саду для мамы и всех нас? А я, к несчастью, не смогла поехать, потому что у меня горло заболело, и мама побоялась возвращаться поздно вечером. Подумайте только, какая неудача! Конечно, – весело добавила она, – знай я, что вы заедете, я бы не так горевала!

Налицо были всем симптомы неуклюжего кокетства, и Арчер, набравшись храбрости, прервал ее вопросом:

– А мадам Оленска тоже уехала в Ньюпорт?

Мисс Бленкер удивленно взглянула на него:

– Мадам Оленска… разве вы не знаете, что ее вызвали?

– Вызвали?

– О, мой зонтик! Я одолжила его этой глупышке Кейти, потому что он так чудесно подошел к ее лентам, а эта растереха, видно, его здесь оставила. Мы, Бленкеры, все такие несобранные, безалаберные… богема, да и только! – Сильной рукой она раскрыла зонтик, розовым куполом взметнувшийся над ее головой.

– Да, знаете ли, Эллен, она разрешает называть себя Эллен, вчера отсюда вызвали. Пришла телеграмма из Бостона, и она сказала, что на два дня уедет. Мне так нравится ее прическа! А вам? – верещала мисс Бленкер.

Арчер смотрел сквозь нее, словно она была прозрачной. Все, что он видел, – купол розового зонтика над ее глупо хихикающей головой.

После секундной заминки он рискнул спросить:

– А вам, случайно, неизвестно, почему мадам Оленска отправилась в Бостон? Надеюсь, не по причине каких-то дурных известий?

Слова его мисс Бленкер встретила с веселой недоверчивостью.

– Ну, не думаю. Что там в телеграмме, она нам не сказала. Думаю, не хотела, чтоб б этом узнала маркиза. Она так таинственно-романтична, верно? Не напоминает вам миссис Скотт-Сиддонс, когда декламирует «Сватовство Джеральдины»? Вы ее когда-нибудь видели на сцене?

Арчер торопливо пытался разобраться в хаосе теснившихся в голове мыслей. Казалось, перед ним внезапно развернулась картина будущего, и в бесконечной пустоте он видит удаляющуюся фигурку мужчины, которого в жизни уже ничего не ждет. Он обвел взглядом запущенный сад, покосившийся дом, дубовую рощу, уже погружавшуюся в сумерки. Он был так уверен, что это будет местом, где он отыщет мадам Оленска, а она далеко. И даже розовый зонтик, как выяснилось, принадлежит не ей.

Он нахмурился в нерешительности:

– Вы, должно быть, не знаете, но завтра мне надо быть в Бостоне. Если б мне удалось повидать ее…

Он чувствовал, что мисс Бленкер уже теряет к нему интерес, хотя и сохраняя на лице улыбку.

– О да, конечно! Как это мило с вашей стороны! Она остановилась в Паркер-Хаусе. Должно быть, там ужасно при такой погоде.

Фразы, которыми они обменивались потом, доходили до его сознания лишь частично. Запомнилось только, что он стойко не поддался на ее уговоры дождаться возвращения семейства и, прежде чем отправиться домой, выпить с ними чаю. Наконец он, по-прежнему сопровождаемый мисс Бленкер, выбрался из пределов досягаемости невидимой стрелы деревянного Купидона, отвязал своих лошадей и пустился в обратный путь. На повороте тропинки он увидел стоявшую в воротах мисс Бленкер, которая махала ему вслед розовым зонтиком.

Глава 23

На следующее утро, сойдя с фолл-риверского поезда, Арчер погрузился в парящий бостонский зной середины лета. Привокзальные улицы пахли пивом, кофе и подгнившими фруктами, а обряженное в платье с короткими рукавами население двигалось по ним с ленивой неуклонной целеустремленностью гостей пансиона, тянущихся в ванную.

Арчер раздобыл извозчика и поехал в Сомерсет-клуб позавтракать. Даже в фешенебельных кварталах царил дух какой-то домашней неряшливости, какой даже в самую убийственную жару не знают европейские города. На ступенях богатых домов прохлаждалась прислуга в платьях из набивного ситца, а Общественный парк выглядел, как лужайка наутро после шумной и пьяной попойки. Трудно было представить себе антураж более неподходящий Эллен Оленска, чем изнывающий от жары пустынный Бостон.

Он позавтракал – вдумчиво и с аппетитом, начав с ломтика дыни и просматривания утренней газеты в ожидании тостов и яичницы. С тех пор, как он объявил Мэй накануне вечером, что у него есть дело в Бостоне и что он должен отплыть туда на фолл-риверском пароходе, чтобы на следующий же вечер отправиться в Нью-Йорк, он чувствовал прилив сил и необыкновенной энергии. Ранее предполагалось, что в город он вернется в начале недели, но, вернувшись из Портсмута, он обнаружил на уголке стола в холле адресованное ему письмо с работы, и этот явный подарок судьбы послужил достаточным оправданием внезапного изменения планов. Он даже немного устыдился той легкости, с какой все им было проделано – в какой-то момент он с неловкостью осудил сходство этого своего вранья с ловкими ухищрениями Лоренса Лефертса, которыми тот обеспечивал свой свободный образ жизни. Но совесть недолго его мучила, ибо он находился не в том настроении, чтобы углубляться в анализ.

После завтрака, когда он курил папиросу, проглядывая «Коммерческий вестник», в зале появились два-три знакомых, с которыми он обменялся приветствиями, – в конце концов, это был все тот же его мир, хотя он и чувствовал себя так, будто ускользнул из него, перейдя в другое измерение, преодолев пространство и время.

Взглянув на часы и убедившись, что уже полдесятого, он встал и отправился писать записку. Черкнув несколько строк, он послал рассыльного съездить на извозчике в Паркер-Хаус – отвезти записку и дождаться ответа, а сам, углубившись в другую газету, стал высчитывать, сколько времени займет поездка на извозчике в Паркер-Хаус.

– Леди вышла, сэр, – услышал он вдруг возле себя голос кельнера, и только и смог, что пролепетать: «Вышла?» – так, словно сказано это было ему на каком-то чужом языке.

Встав, он направился в холл. Должно быть, это ошибка: не могла она выйти из отеля в такой час. Он даже покраснел от гнева на себя самого: какая глупость была не отправить записку сразу же по приезде!

Найдя шляпу и палку, он вышел на улицу. Город теперь виделся ему чужим и пустынным, словно он иностранец, очутившийся в неведомых краях. Секунду он медлил в нерешительности, стоя на пороге, а потом направился в Паркер-Хаус. Что, если рассыльному по ошибке сказали не то, а она все же в отеле?

Он ступил в парк, и на первой же скамейке под деревом заметил ее. Над головой она держала серый шелковый зонтик. Как мог он даже вообразить, что зонтик у нее розовый! Приблизившись, он поразился апатичности всего ее облика, она сидела так, будто ничего другого ей и не оставалось делать. Он видел уныло склоненный профиль, низкий узел волос на шее, темную шляпку, сморщенную перчатку на руке, которой она держала зонтик. Он подошел на шаг или два ближе, она повернулась и увидела его.

– О, – произнесла она, и на мгновение на лице ее появилось выражение испуга, тут же сменившееся улыбкой – удивления и удовольствия. – О, – опять произнесла она, но уже другим тоном. Он стоял, глядя на нее, и, не поднимаясь, она подвинулась, освобождая для него место на скамье.

– Я здесь по делу, только что приехал, – пояснил Арчер и безотчетно, неизвестно почему, стал делать вид, что очень удивлен встрече: – Но что вы делаете в этой глуши?

Он не очень понимал, что говорит. Ему казалось, что он кричит, взывает к ней через бескрайние просторы, а она может исчезнуть, прежде чем он докричится.

– Я? О, я тоже здесь по делу, – отвечала она. Она повернула голову, и теперь они находились с ней лицом к лицу. Смысла слов он не понимал, а слышал только голос, изумляясь тому, что звук этого голоса он забыл. Забыл даже, что голос был низкий и согласные она произносит с легким придыханием.

– Вы изменили прическу, – сказал он, и сердце у него заколотилось так, будто произнес он нечто чрезвычайно дерзкое.

– Изменила? Нет. Это самое лучшее из того, что я могу себе позволить, когда рядом нет Настасии.

– Настасия… но разве она не с вами?

– Нет; я здесь одна. Не было смысла брать ее с собой ради нескольких дней.

– Вы одна – в Паркер-Хаусе?

Во взгляде ее вспыхнул огонек прежнего ехидства:

– Вы считаете это таким опасным?

– Нет, не опасным…

– Но не общепринятым? Понятно. Так и есть. – Она помолчала, раздумывая. – Мне это не пришло в голову, потому что только что я сделала нечто гораздо более «непринятое». – В глазах ее промелькнула тень иронии: – Я отказалась взять обратно сумму денег, мне принадлежащую.

Вскочив, Арчер отступил от скамьи на шаг или два. Она сложила зонтик и рассеянно чертила им теперь узоры на дорожке. Он вернулся опять к скамье.

– Кто-то… приехал, чтоб с вами встретиться?

– Да.

– С предложением денег?

Она кивнула.

– И вы отказались из-за условий?

– Отказалась, – проговорила она, запнувшись.

Он снова сел подле нее.

– Что же за условия были выдвинуты?

– О, ничего особо тяжелого, просто время от времени сидеть во главе его стола.

Последовала пауза. Сердце у Арчера, замерев уже привычным ему странным образом, словно захлопнулось, и он сидел молча, мучительно подбирая слова.

– Он хочет вас вернуть – за любую цену?

– Цена значительная. По крайней мере – для меня.

Он опять помолчал, не решаясь задать необходимый ему вопрос.

– Это для встречи с ним вы сюда приехали?

Она удивленно взглянула на него и вдруг расхохоталась.

– Встречи с ним – с моим мужем? Здесь? В это время года он всегда в Каусе или в Бадене.

– Так он прислал кого-то?

– Да.

– С письмом?

Она покачала головой:

– Нет, просто с поручением. Он никогда не пишет. Думаю, за все время я получила от него не больше одного письма. – Воспоминание заставило ее покраснеть, что отразилось румянцем, вспыхнувшим на лице Арчера.

– Почему же он никогда не пишет?

– А зачем? Для чего тогда секретари?

Молодой человек покраснел еще гуще. Слово «секретарь» она произнесла так легко, словно никакого дополнительного значения для нее оно не имело. Секунду у него на языке вертелся вопрос: «Так, значит, он своего секретаря к вам прислал?» Но воспоминание о единственном письме графа к жене было столь живо для него, что он опять погрузился в молчание, после чего сделал новую попытку:

– А тот человек…

– Порученец? Порученец, – с улыбкой отвечала мадам Оленска, – мог бы, услышав мой ответ, к этому времени уже и отправиться обратно, но он настоял на том, что подождет до вечера… на случай… другого решения?

– И вы пришли сюда, чтобы обдумать возможность другого решения.

– Я пришла сюда глотнуть воздуха. В отеле так душно. А после полудня я поездом возвращаюсь в Портсмут.

Они сидели молча и, не глядя друг на друга, лишь провожали взглядом шедших мимо них по дорожке. Наконец она взглянула на него и сказала:

– Вы не переменились.

Ему хотелось сказать: «Переменился, едва увидев вас», но вместо этого он, резко встав, обвел взглядом знойную неряшливость парка.

– Здесь ужасно! Почему бы нам не пройти подальше, на набережную? Там ветерок, так будет прохладнее. Можем проехать на пароходике до Пойнт-Арли. – Она поглядела на него с сомнением, и он продолжал:

– Утром в понедельник на пароходике не будет ни души. Мой поезд – только вечером. Я возвращаюсь в Нью-Йорк. Что нам мешает? – так настойчиво, не спуская с нее взгляда, говорил он. И неожиданно выпалил: – Ведь мы сделали все, что только могли.

– О, – пробормотала она. Встав, она раскрыла зонтик, огляделась, будто испрашивая совета у окружающего пейзажа. И, словно уверившись в невозможности находиться в этом месте, взглянула в лицо Арчеру.

– Вам не следует говорить мне такие вещи.

– Да я буду говорить все, что вам угодно! Или молчать. Рта не раскрою, если вы мне так велите! Разве это может кому-то навредить? Единственное, чего я желаю, – это слушать вас, – сбивчиво проговорил он.

Она взглянула на висевшие на эмалевой цепочке золотые часики.

– О, только не считайте время, – опередил он ее слова, – подарите мне этот день. Я хочу увести вас от этого человека! В котором часу он должен с вами встретиться?

Она вновь покраснела:

– В одиннадцать.

– Тогда уйдем сейчас же.

– Вам нечего бояться, даже если я и не пойду.

– И если пойдете – тоже. Клянусь, единственное, чего мне хочется, – это узнать про вас все, узнать, как вы жили, чем были заняты все это время. Сто лет прошло с тех пор, как мы виделись в последний раз, и, может быть, пройдет еще сто, прежде чем мы опять увидимся.

Она все еще колебалась, не сводя с него беспокойного жадного взгляда:

– Почему вы не спустились на берег, чтобы позвать меня, в тот день, когда я была у бабушки? – спросила она.

– Потому что вы не оглянулись, потому что вы не почувствовали, что я тут. Я загадал, что не подойду, если вы не оглянетесь!

И он сам рассмеялся, пораженный детскостью такого признания.

– Но я нарочно не оглянулась.

– Нарочно?

– Я знала, что вы там. Когда вы приехали, я сразу узнала лошадей. И я спустилась на берег.

– Чтобы быть от меня как можно дальше?

– Чтобы быть от вас как можно дальше, – тихо повторила она.

Он вновь рассмеялся, на этот раз с каким-то мальчишеским, радостным удовлетворением.

– Видите, оказалось бесполезно. Скажу даже больше, – добавил он, – дело, по которому я здесь, – это только разыскать вас. Но, знаете, нам пора, не то наш пароход пропустим.

– Наш пароход? – Она нахмурилась, озадаченная, и тут же улыбнулась. – Ой, сперва я должна вернуться в отель, оставить записку.

– Да хоть сколько угодно записок! Можете написать прямо здесь. – Он вытащил портмоне и одну из новеньких авторучек. – У меня и конверт имеется – видите, все как по заказу! Вот – кладите портмоне на колени, а я вам в одну секунду ручку в действие приведу. Они с норовом, знаете ли. – Рукой, державшей авторучку, он ударил по спинке скамейки. – Это как ртуть в термометре спустить: фокус такой. А теперь приступайте.

Она засмеялась и, склонившись над листом бумаги, вытащенной из портмоне, принялась писать. Арчер отошел на несколько шагов и с сияющим лицом уставился, не видя, на прохожего, который, замедлив шаг, в свою очередь уставился на странное зрелище – нарядной дамы, пишущей что-то на коленке, сидя на скамье в Общественном парке.

Мадам Оленска сунула листок в конверт, подписала имя и положила конверт в карман. После чего тоже встала.

Они пошли в сторону Бикон-стрит, и возле клуба Арчер заметил удобный, с мягкими сиденьями маленький омнибус – на нем рассыльный отвозил его записку в Паркер-Хаус. Кучер омнибуса сейчас отдыхал от проделанных трудов, охлаждая лицо под струей воды из крана по соседству.

– Говорил я вам, что все как по заказу. Вот и средство передвижения. Видите? – Оба засмеялись, удивленные таким чудом – поймать общественный транспорт в такой час и в таком неподходящем месте, в городе, где остановки общественного транспорта еще почитались чужеземным новшеством.

Взглянув на часы, Арчер понял, что до того, как отправляться на пристань, у них есть еще время съездить в Паркер-Хаус. Прогрохотав по жарким улицам, они подъехали к дверям отеля.

Арчер протянул руку за письмом. «Я отнесу?» – спросил он, но мадам Оленска, покачав головой, спрыгнула на землю и скрылась в стеклянных дверях. Было только пол-одиннадцатого, но что, если порученец, нетерпеливо ожидая ее ответа и не зная, чем убить время, уже сидит среди других, попивающих прохладительные напитки обитателей отеля, тех, которых Арчер успел разглядеть через открытую дверь, когда она входила?

Он ждал, шагая взад-вперед возле омнибуса. Мальчишка-сицилиец с глазами, как у Настасии, вызвался почистить ему ботинки, ирландская тетушка – продать ему персиков, и каждую минуту двери отеля открывались, выпуская изнывающих от жары людей в сдвинутых на затылок соломенных канотье, и те окидывали его взглядом, проходя мимо. А он поражался сходству всех этих выпускаемых ежеминутно людей друг с другом и со всеми другими изнывающими от жары людьми, которые в этот час во всех уголках этой страны входили и выходили в качающиеся двери отелей.

А потом внезапно он увидел лицо, не похожее на другие, увидел лишь мельком, так как в этот момент он, находясь на другом конце своего променада, вновь поворачивал к отелю. Среди всех лиц – худых и утомленных, круглощеких и удивленных, вытянутых и кротких – это лицо выражало нечто более сложное и многообразное, принадлежало оно молодому человеку, тоже бледному и, как казалось, сильно удрученному, снедаемому не то жарой, не то беспокойством, не то тем и другим вместе, и при этом лицо было более живым, более чутким и оригинальным, а может быть, так только казалось из-за непохожести его на других. Секунду Арчер колебался, качаясь на тонкой нити памяти, но она оборвалась и уплыла вместе с незнакомцем – возможно, каким-то иностранным дельцом, выглядевшим еще иностраннее в таком окружении. Незнакомец растворился в потоке проходивших мимо, и Арчер продолжил нести свою вахту.

Ему было все равно, увидят или нет, как он бродит возле отеля, и по его мысленным без часов подсчетам времени прошло достаточно, чтобы заключить одно: если мадам Оленска до сих пор не вышла, значит, этому помешал порученец. От такой мысли опасения Арчера возросли до степени мучительной тревоги.

«Если она скоро не появится, я пойду на поиски», – сказал он себе.

Двери опять распахнулись, и вот она рядом. Они сели в омнибус и, когда отъехали, а он взглянул на часы, он увидел, что отсутствовала она всего-навсего минуты три. Дребезжание оконных створок омнибуса и грохот колес по неровной булыжной мостовой делали разговор невозможным, и они в молчании последовали к гавани.

Сидя рядом на скамье полупустого пароходика, они обнаружили, что говорить в общем не о чем, а вернее, то, что надо было сказать друг другу, лучше передавалось благословенной тишиной их внезапного освобождения и бегства друг к другу.

Когда колеса пароходика завертелись и причал, и корабли возле него стали удаляться, исчезая в знойном мареве, Арчеру показалось, что и весь привычный ему мир тоже начал удаляться куда-то. Ему хотелось спросить у мадам Оленска, чувствует ли и она то же самое, что они отправились в какое-то дальнее плаванье, из которого могут и не вернуться. Но он боялся задать этот вопрос или сказать нечто, грозившее покачнуть, сдвинуть хрупкое равновесие ее доверия. Больше всего он боялся разрушить это доверие. Сколько ночей и дней его губы жгло воспоминание об их поцелуе; даже накануне поездки в Портсмут одна мысль о нем пронизывала все его тело огнем, но теперь, когда она была рядом, когда они вместе плыли в неведомое, близость, которой они достигли, была настолько полной, настолько глубокой, что прикосновение казалось излишним и могло лишь разъединить их.

Когда пароходик, покинув гавань, вышел в открытое море, задул легкий ветерок, и вода вздыбилась длинными гладкими хребтами волн, перешедшими затем в рябь увенчанных пеной барашков. Над городом еще висело знойное марево, но впереди расстилался беспокойный водный простор и виднелись освещенные солнцем прибрежные мысы с маяками. Мадам Оленска стояла, прислонясь к поручню и, приоткрыв губы, вдыхала прохладу. На шляпу ее была накручена вуаль, но лица она не прикрывала, и Арчера поразила безмятежная веселость его выражения. Казалось, приключение это она воспринимает как нечто естественное, само собой разумеющееся и не боится нежданных встреч или (что было бы даже хуже) чувствует даже какое-то несколько чрезмерное возбуждение от самой их возможности.

В бедно обставленном зале харчевни, где они надеялись побыть единственными гостями, они застали компанию гомонящих простоватых юнцов и молодых женщин – школьных учителей на отдыхе, как объяснил хозяин харчевни, и Арчер совершенно пал духом, пытаясь говорить в таком шуме.

– Это невозможно, пойду спрошу, нет ли отдельной комнаты, – сказал он, и мадам Оленска, не выразив несогласия, осталась ждать, пока он пошел на поиски. Комната оказалась с выходом на длинную дощатую веранду, под окнами которой шумело море. Было пусто и прохладно, накрытый клетчатой скатертью стол украшали бутылка с пикулями и черничный пирог в сетчатой клетке. Ни одной тайной парочке не доставалось столь невинного прибежища.

В сдержанной веселости, с которой мадам Оленска заняла место напротив него, Арчеру почудилось нечто вроде одобрения. Женщина, убежавшая от мужа, как говорят, с другим мужчиной, наверняка искушена и знает, что делает, но абсолютное самообладание мадам Оленска не позволяло ему иронизировать. Она так спокойно воспринимала все как должное, так просто пренебрегала всеми условностями, что их желание уединиться становилось в его глазах естественной потребностью старых друзей, которым есть, что сказать друг другу.

Глава 24

Они ели не спеша и вдумчиво, перемежая оживленный разговор молчаливыми паузами; теперь, когда чары рассеялись, тем было множество, но временами речь становилась лишь аккомпанементом к долгим диалогам молчания. О своих делах Арчер не говорил, не намеренно, а только лишь не желая упустить хоть слово из ее истории; и склоняясь над столом, уперев подбородок в сложенные руки, она рассказывала ему о том годе с половиной, что прошли со дня их последней встречи.

Она устала от так называемых «светских людей», Нью-Йорк был радушен и даже навязчиво гостеприимен; она никогда не забудет, как было встречено ее возвращение; но когда схлынула радость от новизны, она обнаружила, что слишком, как она выразилась, «другая», чтобы принимать вещи, которые принимают все вокруг, поэтому она и решила попробовать пожить в Вашингтоне, где можно ожидать большего разнообразия людей и мнений. В общем, она, возможно, поселится в Вашингтоне, где ее дом станет пристанищем и для бедной Медоры, которая, по-видимому, истощила терпение других своих родственников как раз ко времени, когда особо нуждается в заботе и ограждении от матримониальных опасностей.

– Ну а доктор Карвер? Его вы не боитесь? Я слышал, что и он тоже живет у Бленкеров.

Она улыбнулась:

– О, Карвер больше опасности не представляет! Карвер очень умный человек, он хочет жениться на богатой, чтоб жена могла финансировать его планы, Медора же служит ему лишь в качестве рекламы новообращения.

– Новообращения куда?

– К участию во всевозможных безумных социальных проектах. Но знаете, эти люди интересуют меня гораздо больше, чем слепые приверженцы традиции – чужой традиции, – а их так много среди наших друзей. Мне кажется верхом тупости открыть Америку лишь для того, чтоб превратить ее в копию другой страны. – Она улыбнулась ему через стол. – Как вы думаете, стал бы Христофор Колумб городить такой огород и подвергаться стольким опасностям лишь для того, чтоб ходить на оперные представления с семейством Селфридж Мерри?

Арчер изменился в лице.

– А Бофорт? С ним вы ведете подобные беседы? – вдруг резко спросил он.

– Я давно его не видела. Раньше вела. Он в таких вещах разбирается.

– Ну да, это я вам и всегда говорил; нас вы не любите. А Бофорта любите, потому что он не похож на нас. – Оглядев пустую комнату, он устремил взгляд на пустынный берег и выстроившиеся в ряд по берегу чистенькие белые домики. – Мы на вас нагоняем смертельную скуку. Вы отказываете нам во всем – в собственном характере, цвете, разнообразии. Удивляюсь даже, – неожиданно вырвалось у него, – почему бы вам не вернуться обратно?

Взгляд ее посуровел, и он ожидал взрыва возмущения. Но она молчала, словно обдумывая его слова, и он испугался, что она сейчас скажет, что и сама этому удивляется.

Но после паузы она сказала:

– Наверно, из-за вас.

Было бы невозможно произнести слова признания столь бесстрастно, тоном менее лестным для тщеславия собеседника. Арчер залился краской до самых корней волос, но не смел ни пошевелиться, ни заговорить: слова ее были подобны редкостной бабочке, которая, стоит шевельнуться, испуганно упорхнет, но если не двигаться, соберет вокруг себя целую стайку таких же бабочек.

– По крайней мере, – продолжала она, – именно вы убедили меня в том, что под покровом унылой скуки здесь таятся и красота, и тонкое понимание, все то, что не идет ни в какое сравнение с вещами, что я так ценила в прошлой моей жизни. Не знаю, как объяснить… – Она нахмурилась в замешательстве. – По-моему, я до сих пор и понятия не имела, какой трудной и непомерной ценой приходится платить за величайшие наслаждения.

«Величайшие наслаждения – они ведь чего угодно стоят», – хотелось ему сказать, но мольба в ее глазах удержала его.

– Хочу быть предельно откровенной с вами и с самой собой. Долгое время я надеялась, что мне представится случай сказать вам о том, как вы помогли мне, как изменили меня…

Арчер глянул на нее из-под насупленных бровей и оборвал ее речь, засмеявшись:

– А сознаете ли вы, как изменили меня вы?

Она чуть побледнела:

– Я изменила вас?

– Да. Потому что я ваше создание в гораздо большей степени, чем вы мое. Я женился на женщине, потому что другая велела мне это сделать.

Бледное лицо ее вспыхнуло:

– Мне казалось… вы обещали… не говорить мне сегодня таких вещей!

– Ах, как это по-женски! Вы, женщины, не продумываете до конца то дурное, что делаете!

– Так это дурно – для Мэй? – спросила она упавшим голосом.

Он стоял у окна, барабаня пальцами по поднятой раме, всеми фибрами души отзываясь на трепетную грустную нежность, с какой она произнесла имя кузины.

– И разве мы не должны были думать об этом всегда и с самого начала – что вы и показали? – настойчиво продолжала она.

– Что я и показал? – эхом откликнулся он, по-прежнему не сводя невидящего взгляда с морских волн.

– Потому что, если не так, – продолжала она свою мысль, с усилием подбирая слова, – если бессмысленны самопожертвование, самоотдача, отказ от чего-то ради того, чтоб спасти других от разочарования, от страдания, значит, все, для чего я вернулась, все, сделавшее в моих глазах мою ту, другую жизнь по контрасту такой пустой и бедной, ибо там таких вещей никто в расчет не принимает, – лишь притворство и фальшь, и бесплодное мечтание…

Он повернулся, но с места не сдвинулся.

– И в таком случае нет никакой мыслимой причины вам не возвращаться? Так? – закончил он за нее.

Она с отчаянием так и впилась в него взглядом:

– О, нет причины? Правда?

– Нет, если вы все поставили на карту во имя того, чтоб брак мой оказался успешным. Мой брак, – сурово отчеканил он, – не таков, чтоб лицезрение его искупало ваш отказ от возвращения. – Она молчала, и он продолжал: – К чему тогда все? Вы дали мне заглянуть в настоящую жизнь и в ту же секунду, одновременно просите продолжать жизнь фальшивую. Это выше сил человеческих, все это терпеть.

– О, только не говорите о том, что приходится мне терпеть! – вырвалось у нее, и глаза ее наполнились слезами.

Она уронила руки на стол и с отрешенным видом встретила его взгляд – живая картина полного отчаяния. Лицо ее выражало ее всю, словно и было ею, воплощением ее души.

Арчер стоял, окаменев, ошеломленный внезапно открывшейся ему истиной.

– Так вы тоже… – о, все это время и вы?..

Ответом ему были слезы, которые медленно потекли из глаз.

Между ними оставалось пространство в полкомнаты, но ни он, ни она не сделали ни малейшего движения навстречу друг другу. Арчер чувствовал странное безразличие к ее телесному присутствию рядом, он почти и не сознавал бы его, если б взгляд его не притягивала ее уроненная на стол рука, и, как тогда, в домике на Двадцать третьей стрит, он не сводил глаз с этой руки, чтоб не глядеть на ее лицо. Рука манила его воображение, закручивала его в воронку водоворота, но усилия подойти он все же не делал. Любовь, питаемая ласками и рождающая их, была ему ведома, но эту страсть, укорененную в нем глубже, чем самый костяк его, утолить столь легкими, поверхностными средствами было невозможно. Его преследовал страх сделать что-то, что стерло бы звук и впечатление от ее слов, единственной его мыслью было не допустить вновь ощущение одиночества.

Но через минуту его охватило чувство тщеты и полного краха. Вот они – вместе и так близко, и все хорошо, и они в укрытии, и все же оба прикованы цепью к своей отдельной участи, и прикованы так прочно, словно их разделяет чуть ли не полмира.

– Какой смысл, если вы все равно вернетесь? – вырвалось у него, а за словами был крик: что сделать мне, чем удержать тебя?

Она сидела неподвижно, потупившись:

– О, я пока еще здесь!

– Пока? Значит, придет время, и не будете? И уже предвидите это время?

Она подняла на него чистейший взгляд:

– Обещаю вам оставаться, пока вы держитесь. Пока мы можем глядеть друг другу в глаза, вот как сейчас.

Он без сил опустился на стул. На самом деле ответ ее означал: «Если ты шевельнешь пальцем, и я исчезну, вернусь ко всем гнусностям, о которых ты знаешь, и всем соблазнам, о которых можешь догадываться». Он понимал это так ясно, словно она все это выговорила, и это как якорем приковывало его к противоположной стороне стола, его растроганного, пребывающего в какой-то благоговейной покорности.

– Но что это за жизнь – для вас? – простонал он.

– О, до тех пор, пока это – часть вашей жизни.

– А моя жизнь – как часть вашей?

Она кивнула.

– И только это и суждено – нам обоим?

– Ну, только это и есть, не правда ли?

Тут он не выдержал – вскочил, забыв обо всем, кроме милого ее лица. Она тоже поднялась, не навстречу ему и не для того, чтоб от него бежать, а тихо, словно худшее из всей задачи выполнено и ей остается только ждать, так тихо, что, когда он приблизился, ее протянутые руки стали не предостережением, а приглашением ему. Он взял ее руки в свои, и ее руки, хоть и податливые, удерживали его на расстоянии, достаточном, чтоб он мог видеть ее лицо, чье покорное выражение сказало ему все, что нельзя было выразить словами.

Они могли простоять так долго или же всего несколько мгновений; все равно молчание ее сказало ему все, что хотела она сказать, и только это для него и было важно. Он не должен делать ничего, что могло превратить это их свидание в последнее, он должен оставить их будущее на попечение ей, попросив лишь о том, чтоб она не выпустила его из рук.

– Не надо… не надо вам быть несчастным, – сказала она с дрожью в голосе и убрала руки, а он лишь проговорил:

– Но вы не вернетесь, не вернетесь? – как будто только такая возможность оказалась бы для него невыносимой.

– Я не вернусь, – сказала она и, открыв дверь, первой вышла в общий зал харчевни. Гогочущая группа учителей собирала свои вещи, готовясь нестройно потянуться к пристани; на той стороне залива у причала стоял белый пароход, а выше, над залитыми солнцем водами гавани, в туманной дымке маячил Бостон.

Глава 25

На обратном пути пароходика и в присутствии посторонних Арчер чувствовал спокойствие и умиротворение, удивлявшее и в то же время поддерживавшее его.

День, по всем общепринятым меркам, оказался до смешного неудачным: он даже не поцеловал руки мадам Оленска, не говоря уж о том, что не смог вытянуть из нее ни слова, которое могло бы заронить надежду на возможность дальнейшего развития событий. И тем не менее для мужчины, снедаемого неутоленной страстью и расстающегося с предметом этой страсти на неопределенный период, он чувствовал почти унизительное спокойствие и удовлетворение. Она сумела сохранить идеальное равновесие между их верностью другим и честностью по отношению к себе самим; это трогало его, одновременно успокаивая; и равновесие это не было плодом хитрого расчета, о чем свидетельствовали ее слезы и сбивчивость речи, оно было естественным порождением беспредельной искренности мадам Оленска. То, что она сумела сделать, теперь, когда опасность миновала, переполняло его сердце благоговейной нежностью, и он благодарил судьбу, что ни собственное тщеславие, ни желание предстать в выигрышном свете перед искушенными свидетелями не родили в нем желания ее соблазнить. Даже после их прощального рукопожатия на вокзале Фолл-Ривер, когда они расстались и он ушел один, в нем сохранилась уверенность, что из встречи этой они извлекли гораздо больше того, чем пожертвовали.

Он вернулся в клуб и, сидя в одиночестве пустынной библиотеки, вновь и вновь мысленно переживал каждую секунду из тех часов, что они были вместе. Ему было ясно, а после тщательного обдумывания стало еще яснее, что если в конце концов она примет решение вернуться в Европу – вернуться к мужу, то это будет не потому, что ее манит прошлая жизнь или даже жизнь на новых условиях. Нет, она уедет, лишь если почувствует, что служит искушением Арчеру, искушением отринуть принцип, который они оба утвердили. Ее выбором будет оставаться рядом до тех пор, пока он не попросит ее приблизиться, и от него зависит, будет ли она рядом, там, где она есть, в безопасности, но в отдалении.

В поезде он все еще вертел в голове эти мысли, погружался в них, они овевали его, окутывали коконом золотистой дымки, сквозь которую лица вокруг казались далекими, расплывались. В этом состоянии рассеянности он пребывал и на следующее утро, проснувшись в удушливой реальности жаркого сентябрьского дня в Нью-Йорке. Изнуренные жарой лица мелькали, струясь потоком мимо, а он видел их сквозь все ту же золотистую дымку, как вдруг уже у выхода с вокзала одно лицо отделилось, выплыло, приблизилось, вторглось в его сознание. Оно было, как он мгновенно вспомнил, лицом молодого человека, которого он видел накануне выходящим из Паркер-Хауса и отметил как не соответствующего обычному американскому типу постояльцев отелей.

То же самое бросилось ему в глаза и сейчас, всколыхнув те же смутные воспоминания. Молодой человек стоял, растерянно озираясь – иностранец, ошеломленный суровыми условиями американского путешествия с его скудными милостями. Затем он приблизился к Арчеру, приподнял шляпу и сказал по-английски:

– Простите, мсье, мы не встречались с вами в Лондоне?

– Ах, конечно же, в Лондоне! – Арчер тепло и с любопытством сжал его руку. – Так вы все-таки приехали! – воскликнул он, вопросительно глядя в утомленное чуткое личико французского учителя Карфри.

– О да, приехал, да, – мсье Ривьер криво улыбнулся, – но ненадолго. Послезавтра еду обратно. – Он стоял, сжимая рукой в безукоризненной перчатке свой легкий чемоданчик и озабоченно, смущенно, почти моляще заглядывая в лицо Арчера.

– Скажите, мсье, если уж мне посчастливилось вас встретить, не мог бы я…

– Я как раз собирался вам это предложить: пригласить вас на ланч. В центре, я думаю, если вы не против зайти за мной в мою контору. Я отведу вас в очень приличный ресторан по соседству.

Мсье Ривьер был явно удивлен и растроган:

– О, вы так любезны! Но я хотел лишь попросить вашей помощи найти мне какое-нибудь средство передвижения. Здесь нет носильщиков и никто, похоже, не выслушивает…

– Знаю. Наши американские вокзалы должны вам казаться удивительными. Спрашиваешь носильщика, а тебе дают жевательную резинку. Но идемте, я вызволю вас отсюда, и съесть ланч со мной вам все-таки придется.

Молодой человек после едва заметного колебания рассыпался в благодарностях и тоном не слишком уверенным сказал, что на ланч его уже пригласили, однако когда они уже выбрались из вокзального лабиринта на улицу, он спросил, не мог бы он зайти к нему в контору попозже к вечеру.

Арчер, которому летний ленивый распорядок дня позволял свободно распоряжаться рабочим временем, назначил ему час и написал свой адрес, который француз сунул в карман с множественными благодарностями, сопровождаемыми широкими взмахами шляпой. Извозчичий экипаж принял его, и Арчер ушел.

Ровно в назначенный час мсье Ривьер явился побритый, отдохнувший, но серьезный и по-прежнему явно напряженный.

Арчер был в конторе один, и молодой человек, не успев сесть на предложенное место, без предисловия начал:

– По-моему, сэр, я видел вас вчера в Бостоне.

Сама по себе эта фраза была малозначащей, и Арчер уже готов был подтвердить сказанное, но его остановил пристальный взгляд гостя, загадочный и в то же время многое разъясняющий.

– Удивительно, поистине удивительно, – продолжал мсье Ривьер, что мы встретились в ситуации, в которой я очутился.

– В какой ситуации? – спросил Арчер. Ему пришла в голову грубая мысль, не денег ли он попросит.

Мсье Ривьер продолжал глядеть на него испытующим, внимательным взглядом.

– Я не места себе искать приехал, как я вам говорил на нашей первой встрече, я приехал со специальной миссией.

– А-а! – воскликнул Арчер. Как вспышка, в уме его мгновенно соединились две встречи.

Он молчал, пытаясь свыкнуться с внезапно высветившимся для него обстоятельством.

Мсье Ривьер тоже молчал, словно понимая, что сказанного им достаточно.

– Со специальной миссией… – повторил Арчер.

Молодой француз развел руками, чуть приподняв их; двое мужчин смотрели друг на друга через стол в конторе, пока Арчер, опомнившись, смог сказать: «Так сядьте же!», на что мсье Ривьер, поклонившись, занял стул в отдалении и вновь погрузился в ожидание.

– Это по поводу вашей миссии вы хотели проконсультироваться со мной? – наконец спросил Арчер.

Мсье Ривьер наклонил голову:

– Это нужно не мне. Я… я в порядке. Я хотел бы… если это возможно… поговорить с вами о графине Оленска.

Уже несколько минут, как Арчер знал, что слова эти будут сказаны, но, когда это произошло, кровь бросилась ему в голову, лицо залила краска так, будто в лесной чаще он напоролся на низко свесившуюся ветку.

– И кому же это нужно? – спросил он. – Ради кого вы хотите это сделать?

Вопрос этот мсье Ривьер встретил стоически:

– Ну… я сказал бы, ради нее, если б это не звучало столь дерзко. Наверно, можно сказать так: ради справедливости как таковой.

Арчер бросил на него насмешливый взгляд:

– Иными словами, вы посланы ко мне графом Оленски?

Он увидел, что краска на его лице отразилась в более смуглом румянце на лице мсье Ривьера:

– Не к вам, мсье! Если я обратился к вам, то по совсем иной причине.

– Какое право вы имеете в данной ситуации иметь какие-то иные причины! – возразил Арчер. – Если вы посланы с миссией, значит, вы посланы с миссией.

Молодой человек подумал над ответом.

– Миссия моя окончена. Что касается мадам Оленска, миссия провалена.

– Ничем не могу помочь, – парировал Арчер по-прежнему насмешливо.

– Нет, помочь вы можете… – Мсье Ривьер помолчал, руками все еще в перчатках повертел шляпу, порассматривал подкладку и снова поднял взгляд к лицу Арчера. – Вы можете помочь, мсье, я убежден, помочь, чтоб так же провалилось то дело и в ее семье.

Арчер отодвинулся от стола, встал.

– Но… какого черта стану я это делать! – воскликнул он. Он стоял, держа руки в карманах, гневно глядя на маленького француза, чье лицо, хотя встал и он, все равно находилось на дюйм или два ниже уровня глаз Арчера.

Мсье Ривьер теперь был бледен, бледнее даже больше обычного, бледен, как только может быть бледен смуглый человек.

– Но с какой стати вы решили, – негодующе продолжал Арчер, – обращаясь ко мне, как я полагаю, учитывая мое родство с мадам Оленска, что я стану придерживаться мнения, противоположного мнению семьи?

Какое-то время единственным ему ответом было изменившееся лицо мсье Ривьера. Теперь оно выражало не робость, а совершенное огорчение: решительному и сообразительному молодому человеку, каким обычно казался Ривьер, трудно было бы предстать более обезоруженным и беззащитным.

– О, мсье…

– И я не могу понять, – продолжил Арчер, – почему вам понадобилось обратиться ко мне, когда есть люди, гораздо более близкие графине, и уж совсем непонятно, почему вы решили, что доводы, с которыми, полагаю, вы присланы, мне покажутся более убедительными, нежели другим.

Эту атаку мсье Ривьер воспринял с обезоруживающей покорностью.

– Доводы, которые я хочу представить вам, мсье, мои собственные, а вовсе не те, с которыми я прислан.

– Тем меньше причин мне их выслушивать.

Мсье Ривьер опять уставился на свою шляпу, как будто прикидывая, не являются ли последние слова прозрачным ему намеком надеть шляпу и проститься. Но потом с неожиданной решимостью он произнес:

– Мсье, скажите мне только одно: вы ставите под сомнение мое право здесь находиться? Или, может быть, считаете, что вопрос исчерпан и дело закрыто?

Его тихая настойчивость заставила Арчера ощутить неловкость своих яростных нападок. Мсье Ривьеру удалось выглядеть достойно. Слегка покраснев, Арчер опять опустился на стул и сделал знак молодому человеку тоже присесть.

– Простите меня, пожалуйста, но разве дело не закрыто? Почему вы так думаете?

Мсье Ривьер ответил ему страдальческим взглядом.

– Значит, вы согласны с другими членами семьи в том, что привезенные мною предложения заставят мадам Оленска почти наверняка вернуться к мужу?

– Боже мой! – вырвалось у Арчера, а гость невнятно и тихо продолжал:

– Перед тем как увидеться с ней, я, по просьбе графа Оленски, повидался с мистером Ловелом Минготом и до моей поездки в Бостон имел с ним несколько бесед. Как я понимаю, он представляет мнение своей матери, а миссис Мэнсон Мингот в семье пользуется огромным влиянием.

Арчер сидел молча. У него было чувство, что он вот-вот соскользнет в пропасть. Открытие, что его исключили из переговоров по этому поводу и даже не удостоили знать о них, никак не умерялось еще более острым удивлением, оттого, что стало ему теперь известно. Его, как молнией, пронзило понимание того, что если семья перестала с ним советоваться, то это потому, что глубоко укорененный племенной инстинкт подсказал им, что он, возможно, не на их стороне; теперь он по-новому воспринял памятное ему замечание Мэй, которое она обронила на обратном пути от миссис Мэнсон Мингот в день состязания в стрельбе из лука: «В конце концов, я начинаю даже думать, не лучше бы ей было оставаться с мужем».

Даже в сумбуре новых открытий Арчер не забыл ни своего тогдашнего негодования, ни того факта, что с тех пор жена в разговорах с ним никогда не упоминала мадам Оленска. Ее небрежное замечание, несомненно, было соломинкой, поднятой, чтобы проверить, куда дует ветер; результат был доложен семье, после чего Арчер был молча исключен из числа советчиков. Его восхищала семейная дисциплина, заставившая Мэй подчиниться такому решению. Однако он знал, что, будь оно принято вопреки ее совести, она бы воспротивилась, а значит, она, возможно, и разделяет общее мнение семьи, что для мадам Оленска лучше было бы оставаться несчастной женой, нежели разведенной, и было бы бесполезно обсуждать это с Ньюлендом, который, как это ни странно, видимо, не готов принимать как должное вещи самые основные и неоспоримые.

Арчер поднял взгляд и встретил встревоженный взгляд гостя.

– Неужели вы не знаете, мсье, возможно ли такое, чтоб вы этого не знали, что семья начала подвергать сомнению даже свое право советовать графине отказаться от последних предложений графа?

– Предложений, которые привезли вы?

– Предложений, которые привез я.

Арчер уже готов был воскликнуть, что знает он чего-то или не знает вовсе, не касается мсье Ривьера, но что-то во взгляде гостя, его смиренное и в то же время храброе упорство заставило его отвергнуть подобную реакцию, и на вопрос мсье Ривьера он ответил вопросом:

– Зачем вы говорите со мной обо всем этом?

Ответа ждать не пришлось:

– Чтобы просить вас, мсье, умолять вас изо всех моих сил – не дать ей вернуться. О, не разрешайте ей этого! – воскликнул мсье Ривьер.

Арчер глядел на него с растущим изумлением. Ошибки быть не могло: мучительная тревога молодого человека, как и его решимость, были совершенно искренни: видимо, готовый к абсолютному поражению, он все-таки решил высказаться. Арчер молчал, прикидывая, что сказать.

– Могу я спросить вас, – наконец произнес он, – этой точки зрения вы придерживались и когда говорили с графиней Оленска?

Мсье Ривьер покраснел, но глаз не опустил:

– Нет, мсье. Свою миссию я выполнил честно. Я и вправду верил, по причинам, которыми не стоит вас беспокоить, что для мадам Оленска будет лучше исправить ситуацию, вернуть себе состояние и тот вес в обществе, который обеспечивает ей положение ее мужа.

– Так я и полагал, думай вы иначе, вы бы не взялись за эту миссию.

– Я не должен был соглашаться на нее.

– Но тогда… – Арчер опять замолчал, и их взгляды вновь встретились в долгом и внимательном созерцании друг друга.

– Ах, мсье, после того, как я увидел ее, как выслушал, я понял, что здесь ей лучше.

– Поняли?

– Мсье, я выполнил поручение как положено! Я передал доводы князя, рассказал о его предложениях без каких-либо собственных комментариев. Графиня была так добра, что терпеливо все это выслушала и даже благосклонно согласилась встретиться со мною дважды. Она обдумала и взвесила без всякого пристрастия все, что я имел ей сообщить. Но в ходе двух наших бесед я переменил свое мнение и стал видеть вещи иначе.

– Могу я поинтересоваться, чем вызвана была такая перемена?

– Всего лишь переменой в ней, – отвечал мсье Ривьер.

– Переменой в ней? Значит, вы знали ее раньше?

Молодой человек вновь залился краской.

– Я постоянно видел ее в доме ее мужа. Я знал графиню много лет. Согласитесь, что он не стал бы посылать с таким поручением человека незнакомого.

Взгляд Арчера, блуждая по голым стенам конторы, остановился на висевшем там календарном листе, увенчанном изображением грубого, морщинистого лица президента США. Что разговор такого рода мог вестись на территории в миллионы квадратных миль, подвластной воле этого человека, казалось диким и недоступным даже воображению.

– Переменой в ней… какого рода переменой?

– Ах, мсье, если б я мог это объяснить! – Мсье Ривьер сделал паузу: – Ну вот, пожалуйста, мое открытие, то, что раньше мне не приходило в голову: что она американка. И что американцам, таким, как она – или вы, вещи, принятые в обществах иного типа, принятые или воспринимаемые как часть чего-то привычного и само собой разумеющегося, кажутся немыслимыми, просто немыслимыми. Если б родственники мадам Оленска понимали бы истинное положение вещей, они бы, несомненно, воспрепятствовали ее возвращению так же решительно и безусловно, как она сама; но они, кажется, считают желание ее мужа вернуть ее доказательством непреодолимой тяги к домашнему очагу. – Мсье Ривьер помолчал, а потом добавил: – В то время, как все далеко не так просто.

Арчер вновь взглянул на портрет президента, а потом, опустив взгляд вниз, стал разглядывать стол с разбросанными по нему бумагами. Секунду-другую он не знал, что сказать. Во время этой паузы он услышал звук отодвигаемого стула и понял, что мсье Ривьер встал.

Вновь подняв взгляд, он увидел, что гость взволнован не меньше его.

– Спасибо, – коротко и просто сказал ему Арчер.

– Не за что благодарить меня, мсье, скорее я… – Мсье Ривьер оборвал фразу, словно и сама речь давалась ему нелегко. – Но единственное, чего я хотел бы, – продолжал он уже более твердым голосом, – это чтоб вы знали еще одну вещь. Вы спросили, состою ли я на службе у графа Оленски. В настоящий момент – да. Я вернулся к нему на службу несколько месяцев назад из необходимости чисто личного свойства, какая нередко вынуждает делать то или это людей, на попечении которых находятся престарелые и больные. Но, решаясь прийти к вам, чтобы рассказать вам все, я считаю, что увольняюсь и сообщу ему это по возвращении, объяснив причины. Это все, мсье.

Мсье Ривьер отступил на шаг и поклонился.

– Спасибо, – повторил Арчер, и они обменялись рукопожатием.

Глава 26

Ежегодно пятнадцатого октября Пятая авеню открывала ставни, раскатывала ковры и вешала тройные оконные шторы.

К первому ноября этот хозяйственный ритуал был проделан, общество озиралось, приглядывалось и оценивало свои ряды. К пятнадцатому числу Сезон был уже в полном разгаре, Опера и театры манили новыми увлекательными премьерами, на званых обедах собирались толпы гостей, назначались даты танцевальных вечеров. И ровно к этому времени миссис Арчер приберегала свою сентенцию о том, как сильно переменился Нью-Йорк.

Наблюдая его с гордой точки зрения неучастия, она имела возможность с помощью мистера Силлертона Джексона и мисс Софи выявить каждую новую трещинку на его поверхности и каждый росток сорняка, появившийся между строго упорядоченных рядов общепризнанных социальных овощей. В юности одним из развлечений Арчера было ожидать, когда мать произнесет эту свою ежегодную сентенцию, когда начнется перечисление малейших признаков упадка и распада, которых не заметил его поверхностный взгляд. Ибо всякая перемена в Нью-Йорке для миссис Арчер была переменой к худшему, и этот взгляд всецело разделяла с ней и мисс Софи Джексон, не уступая ей первенства и по части сетований и сожалений.

Мистер Силлертон Джексон, как то и подобает человеку светскому, высказать собственное суждение не спешил, а слушал, беспристрастно и чуть иронически, сетования обеих дам. Но даже и он не отрицал, что Нью-Йорк переменился, а Ньюленд Арчер зимой на втором году после женитьбы вынужден был признать, что если Нью-Йорк пока еще и не переменился, то явно меняется.

Тема эта, как обычно, было поднята и обсуждалась на обеде миссис Арчер в День благодарения. К этой дате, когда миссис Арчер официально присоединялась к хору возносящих благодарность за плоды очередного года, она привычно приурочивала печальный, но без ожесточения обзор окружающего ее мира и недоумевала, за что, собственно, можно тут благодарить. Во всяком случае не за нынешнее состояние общества; общество, если еще позволительно считать его существующим, представляет собой картину, достойную библейских проклятий, когда каждый понимает, что имел в виду преподобный доктор Эшмор, выбрав текст из пророка Иеремии (глава 2, стих 25) для своей проповеди в День благодарения. Доктор Эшмор, новый настоятель церкви Святого Матфея, был выбран как наиболее «передовой»: его проповеди считались смелыми по мысли и новаторскими по языку. Когда он метал громы и молнии против модного общества, он всегда говорил о «наклонности», и миссис Арчер казалось и жутким, и увлекательным чувствовать себя частью сообщества, имеющего «наклонность».

– Без сомнения, доктор Эшмор прав: наклонность имеется, и заметная, – сказала она, – словно речь шла о чем-то физически видимом и измеримом, как трещина на потолке.

– Странно, однако, говорить об этом в проповеди на Благодарение, – высказала мнение мисс Джексон, на что хозяйка дома сухо возразила:

– О, он хотел побудить нас к благодарности за то, что осталось.

Арчер привык лишь улыбкой встречать эти ежегодные пророческие предсказания матери, но в этом году, слушая перечисление перемен, даже он вынужден был признать, что «наклонность» действительно имеется.

– Экстравагантность в одежде, – подала голос мисс Джексон. – Силлертон повез меня на премьеру в Опере, так только на одной Джейн Мерри было платье, в котором я ее видела в прошлом году, но даже и у нее спереди платье было переделано. И мне известно, что куплено оно у Уорта всего два года назад. Моя швея ходит к ней переделывать ее парижские туалеты, прежде чем ей их надеть.

– Ах, Джейн Мерри – это одна из нас, – произнесла миссис Арчер, вздыхая так, будто вызывает одно лишь сожаление век, когда модницы начали кичиться парижскими туалетами, напяливая на себя платья только-только из таможни, вместо того, чтоб дать им хорошенько вылежаться в запертых сундуках, как это делали ровесницы миссис Арчер.

– Да, такие, как она, теперь наперечет, – сказала мисс Джексон. – В годы моей молодости следовать новейшей моде почиталось вульгарным, и Эми Силлертон всегда говорила, что в Бостоне существовало правило: перед тем как надевать парижские платья, в течение двух лет их выдерживать. Старая миссис Бакстер Пеннилоу, которая все делала красиво и с размахом, обычно заказывала себе каждый год двенадцать платьев из Парижа – два бархатных, два атласных, два шелковых, а остальные шесть – поплиновые и из тончайшего кашемира. Такому порядку она следовала неукоснительно, и так как скончалась она после двух лет болезни, после ее смерти было найдено сорок восемь платьев от Уорта, так и не вынутых из упаковочной бумаги, и когда у девочек кончился траур, им было в чем блистать на симфонических концертах, выбрав любое, невзирая на моду.

– Ах, ну Бостон более консервативен, нежели Нью-Йорк, но я считаю, что леди все же следует не спешить надевать парижские туалеты, а годик с ними повременить, – вынесла вердикт миссис Арчер.

– Это с Бофорта пошло, это он завел моду напяливать на жену платья только-только из Парижа. Должна сказать, только врожденное благородство спасает Регину от того, чтобы не выглядеть, как… как… – Мисс Джексон обвела взглядом стол и, заметив выпученные глаза Джейни, ретировалась, пробормотав что-то невнятное.

– Как ее соперницы, – сказал мистер Силлертон с видом автора удачной эпиграммы.

– О… – замялись леди, а миссис Арчер, частично, чтобы отвлечь внимание дочери и увести разговор в сторону от тем, запретных ее ушам, добавила:

– Бедная Регина. Невеселое ей выдалось Благодарение, как я думаю. Слыхали вы о спекуляциях Бофорта, Силлертон?

Мистер Силлертон небрежно кивнул. Об этих слухах знали все, а подтверждать новость, уже ставшую общеизвестной, он считал ниже своего достоинства.

За столом воцарилось угрюмое молчание. Никто не любил Бофорта, и посудачить о пороках и грехах его частной жизни всегда было заманчиво, и делалось со смаком, но идея, что его аферы могли опозорить честь семьи его жены, была слишком шокирующей, и такое обсуждение не доставило бы удовольствия даже его врагам.

К лицемерию в частной жизни Нью-Йорка Арчер относился терпимо, но в деловых отношениях он неукоснительно требовал абсолютной и прозрачнейшей честности. Уже долгое время ни один известный финансист не был уличен в чем-либо позорном, но все помнили последний такой случай и как уничтожены были в глазах общества главы фирмы, где это произошло. То же самое ждет и Бофортов, не поможет ни его мощь, ни ее популярность; даже объединенные усилия всей далласовской родни не спасут бедную Регину, если есть толика правды в слухах о незаконных операциях ее мужа.

Разговор нашел себе безопасное убежище в темах менее зловещих, но, так или иначе, все они подтверждали столь остро ощущаемую миссис Арчер и все более кренящуюся «наклонность».

– Я, конечно, знаю, Ньюленд, что это с вашего позволения милая Мэй посещает воскресные вечера у миссис Стратерс, – начала миссис Арчер, но Мэй тут же весело прервала ее:

– Ой, да теперь все бывают у миссис Стратерс, и к бабушке на прошлый прием ее пригласили.

«Вот так, – думал Арчер, – в Нью-Йорке и происходят перемены: сначала все дружно делают вид, что никакой перемены нет, а когда она уже произошла, все искренне воображают, что испокон веков так и было. Но в крепости всегда найдется изменник, и если он (а чаще она) уже отдал ключи, какой толк притворяться, что крепость неприступна? Раз изведав вкус воскресного гостеприимства миссис Стратерс, люди не желают оставаться дома, даже помня, что ее шампанское куплено на деньги, вырученные от продажи ваксы».

– Я знаю, дорогая, – вздохнула миссис Арчер, – это в порядке вещей, как я думаю, если во главу угла теперь люди ставят развлечение, но вот кого я все-таки не могу простить, так это твою кузину, мадам Оленска, – за то, что она первая поддержала миссис Стратерс!

Лицо молодой миссис Арчер внезапно залила краска, и это сильно удивило ее мужа, как и всех, сидевших за столом. «О, Эллен…» – пробормотала она в таком же осуждающем и даже обвинительном тоне, в каком родители ее могли бы сказать: «О, Бленкеры…»

Эта нотка теперь стала проскальзывать в семейных разговорах всякий раз при упоминании графини Оленска, и случилось это после того, как она удивила и обеспокоила родню тем, что упрямо не пожелала идти навстречу предпринятым ее мужем попыткам примирения, но в устах Мэй такая нотка давала пищу к размышлению, и Арчер глядел на нее сейчас с чувством отчуждения, которое накатывало на него иногда после тех или иных ее высказываний в духе ее среды.

Его мать, не проявляя обычной своей чуткости к окружающей атмосфере, настойчиво продолжала:

– Я всегда считала, что люди, которые, подобно графине Оленска, вращались в аристократических кругах, должны скорее помогать нам хранить и поддерживать социальные отличия, а не игнорировать их.

Лицо Мэй продолжало гореть ярким румянцем, казалось, вызванным чем-то более значительным, чем признание социальной неразборчивости мадам Оленска.

– Не сомневаюсь, что для иностранцев мы все на одно лицо, – едко заметила мисс Джексон.

– Не думаю, что Эллен очень заботит общество; впрочем, в точности никто не знает, что ее вообще заботит, – продолжила Мэй, словно желая сказать нечто уклончивое.

– Ах, ну да… – И миссис Арчер опять вздохнула.

Все знали, что графиня Оленска больше не пользуется благосклонностью родни. Даже преданная ее сторонница престарелая миссис Мэнсон Мингот не смогла оправдать ее отказа вернуться к мужу. Минготы не афишировали своего неодобрения, не заявляли о нем громко: этого не позволяло им глубоко в них укорененное чувство солидарности. Они лишь, по выражению миссис Уэлланд, «предоставили бедной Эллен самой искать для себя тот слой, который ей по нраву», и слой этот, как с обидной неопределенностью они полагали, должен был находиться в туманной бездне, где владычествуют Бленкеры и справляют свой грязный шабаш «все эти писаки». А при этом еще и роковая ошибка невозвращения к графу Оленски! В конце концов, место молодой женщины быть под кровлей ее мужа, особенно если она оставила ее в обстоятельствах… ну… если разобраться…

– Мадам Оленска пользуется успехом у джентльменов, – заметила мисс Софи, как будто бы желая внести ноту примирения, а на самом деле вонзая стрелу.

– Ах, такой опасности подвержены все женщины типа мадам Оленска, – сокрушенно согласилась миссис Арчер, и, придя к такому выводу, дамы подхватили свои юбки и отправились искать уюта настольных ламп гостиной, в то время как Арчер и мистер Силлертон Джексон удалились в готическую библиотеку.

Расположившись перед камином и возместив недостатки обеда роскошью собственной сигары, мистер Джексон стал зловеще разговорчив.

– Бофорта ожидает банкротство, – объявил он. – Тогда много чего откроется.

Арчер тут же встрепенулся. При каждом упоминании этого имени перед ним неизменно возникало видение грузной фигуры Бофорта, щедро укутанного в меха и прекрасно обутого, шагающего по заснеженному Скитерклиффу.

– Это неизбежно, – продолжал мистер Джексон. – Предстоит гнусная разборка. Не все свои средства он потратил на Регину.

– Ну, все дисконтировано, не так ли? Я считаю, он выкрутится, – сказал молодой человек, желая сменить тему.

– Может быть, может быть. Мне стало известно, что сегодня он встречается с некоторыми очень влиятельными людьми. Остается надеяться, – неохотно признал мистер Джексон, – что они помогут ему выплыть. По крайней мере, в этот раз. Мне не хотелось бы представлять себе Регину коротающей остаток жизни на каком-нибудь занюханном иностранном курорте на водах в обществе банкротов.

Арчер промолчал. Ему казалось естественным, пускай и трагичным, что нечестные деньги жестко требуют искупления, и потому, не слишком задумываясь о горестной судьбе, которая подстерегает миссис Бофорт, он вновь принялся размышлять о вещах, ему более близких. Почему при упоминании графини Оленска Мэй так покраснела?

Четыре месяца прошло с того дня в середине лета, который они с мадам Оленска провели вместе, и с тех пор он ее не видел. Он знал, что она вернулась в Вашингтон, в их с Медорой домик; однажды он написал ей туда – всего несколько слов, спрашивая, когда они увидятся, на что она ответила еще более коротко: не сейчас.

После этого они больше не общались, и он в душе воздвиг как бы некое святилище, где среди тайных его мыслей и желаний царила она. Мало-помалу святилище это и стало для него реальной жизнью, где сосредоточилась вся его разумная деятельность – туда он нес книги, которые читал, там хранились питавшие его душу мысли и чувства, его суждения и взгляды. Вне этого места, там, где протекала его действительная жизнь, он действовал со все возрастающим в нем чувством нереальности, скудости происходящего, он брел, то и дело останавливаясь в недоумении перед привычными предрассудками, традиционными убеждениями – так рассеянный человек стукается о мебель в собственной комнате. Отсутствие – вот слово, он отсутствовал там, где все было плотно-материально и близко людям, его окружавшим. Иногда он даже поражался тому, как могут они считать, что он находится здесь, среди них.

До его сознания дошло, что мистер Джексон откашливается, готовясь к дальнейшим откровениям.

– Не знаю, конечно, насколько родные вашей жены осведомлены о том, какие разговоры ходят насчет… э… насчет отказа мадам Оленска принять последнее предложение мужа.

Арчер молчал, а мистер Джексон окольными путями гнул свое:

– Жаль, искренне жаль, что она отказалась.

– Жаль? Скажите на милость, почему?

Мистер Джексон скользнул взглядом вниз к своему идеально натянутому носку, и дальше – к сияющей штиблете.

– Ну, если свести это к материям низменным – на что она собирается жить теперь?

– Теперь?

– Если Бофорт…

Арчер вскочил и так грохнул кулаком по краю орехового бюро, что из бронзовой чернильницы чуть не выплеснулись чернила.

– Что вы, черт возьми, имеете в виду, сэр?

Мистер Джексон, слегка шевельнувшись в кресле, обратил невозмутимый взгляд к пылающему лицу молодого человека.

– Ну… мне известно из самых достоверных источников, строго говоря, от самой старой Кэтрин, что после того как графиня Оленска решительно отказалась возвратиться к мужу, семья значительно урезала ее содержание, и что этим отказом она лишается еще и денег, выделенных ей ко дню свадьбы, тех, которые Оленски готов был ей вернуть в случае их примирения – а вот что ты, черт возьми, дорогой мой юноша, имеешь в виду, спрашивая меня о том, что имею в виду я? – добродушно парировал мистер Джексон.

Арчер подошел к камину и стряхнул в него пепел.

– Я знать ничего не знаю о личной жизни мадам Оленска, но мне и не надо ничего знать, чтобы понять, что ваша инсинуация…

– О, я тут ни при чем, во‑первых, это Лефертс, – прервал его мистер Джексон.

– Лефертс… который увивался за ней и был отвергнут! – презрительно бросил Арчер.

– Ах так, значит, увивался? – моментально подхватил собеседник, словно факт этот и был расставленной ловушкой. Он сидел в прежней позе – боком к огню, не сводя с лица Арчера тяжелого, умудренного старостью взгляда, цепляя его им, как стальной пружиной.

– Да уж, очень жаль, что она не вернулась к мужу до этого бофортовского провала. Если она вернется сейчас, а он окончательно грохнется, это только подтвердит впечатление, сложившееся отнюдь не только у одного Лефертса.

– О, теперь-то ей вернуться захочется меньше, чем когда-либо! – И, не успев даже выговорить эти слова, Арчер вновь почувствовал, что именно их мистер Джексон от него и ждал.

Старый джентльмен окинул его вдумчивым взглядом:

– Ты так считаешь, да? Что ж, тебе виднее. Только всем известно, что те гроши, что еще остались у Медоры, – в руках Бофорта, и как этим двум женщинам удастся выплыть, если не выплывет он, ума не приложу. Конечно, мадам Оленска может попробовать разжалобить старую Кэтрин, которая была так твердо против ее невозвращения, а старая Кэтрин в состоянии выделить ей любое содержание, какое только пожелает. Но все мы знаем, что расставаться с хорошими деньгами для Кэтрин – нож острый, а остальной родне держать здесь мадам Оленска не так уж интересно.

Арчера душила бессильная ярость, именно в таком состоянии человек готов совершить любую глупость, зная, что поступает глупо.

Он видел, что открывшийся факт неведения Арчером разногласий мадам Оленска с ее бабкой и прочими родственниками на мистера Джексона произвел впечатление и что о причинах исключения Арчера из членов семейного совета старый джентльмен сделал кое-какие собственные выводы. Это вынуждало Арчера быть настороже, но от гнусных намеков насчет Бофорта он терял голову. И все же он сдерживался, не столько опасаясь за себя, сколько помня о том, что мистер Джексон находится в доме его матери, а следовательно, является и его гостем. Старый Нью-Йорк неукоснительно соблюдал правила гостеприимства, и никакому спору с гостем не дозволялось вылиться в ссору.

– Может быть, нам стоит подняться и присоединиться к маме? – сухо предложил он, и последний столбик пепла из сигары мистера Джексона был сброшен в пепельницу у его локтя.

По пути домой Мэй оставалась непривычно молчаливой, и ему казалось, что и в темноте он все еще видит этот ее угрожающий румянец. Что делало его угрожающим, понять Арчер не мог, но то, что румянец был вызван упоминанием имени мадам Оленска – настораживало.

Они поднялись наверх, и он направился в библиотеку. Обычно и она заходила туда вслед за ним, но тут он услышал, как она по коридорам идет к себе в спальню.

– Мэй! – нетерпеливо окликнул он ее, и она вернулась, видимо, слегка удивленная его тоном. – Лампа опять коптит, по-моему, прислуге стоит получше следить за ней, – недовольно проворчал он.

– Прости, больше это не повторится, – отозвалась она решительно и бодро – тоном, который она переняла у своей матери; Арчера всегда злило, когда она начинала успокаивать и ублажать его таким образом, будто и он тоже мистер Уэлланд, только молодой. Она склонилась к лампе, чтобы подкрутить фитиль, и когда свет ярко осветил ее белые плечи и ясные черты лица, он подумал: «Какая же она молодая! Как бесконечно долго еще будет длиться ее жизнь!»

С некоторым ужасом он ощутил и свою собственную здоровую юность, биение крови в жилах.

– Слушай, – сказал он неожиданно, – мне может понадобиться ненадолго съездить в Вашингтон – вскорости, возможно, на этой неделе.

Рука ее все еще лежала на регуляторном колесике лампы, когда она медленно повернулась к нему. Тепло от лампы вновь разрумянило ее щеки, но они побледнели, когда она подняла взгляд.

– По делу? – спросила она так, будто иной мыслимой причины быть и не может, а спрашивает она чисто автоматически, словно доканчивая предложение за него.

– Естественно, по делу. Там в Верховном суде будет рассматриваться один спорный случай о праве на патент.

Он назвал имя изобретателя и продолжал расписывать детали с гладкостью опытного лгуна, подобного Лоренсу Лефертсу, а она слушала внимательно, время от времени вставляя: «Понятно».

– Перемена обстановки пойдет тебе на пользу, – только и сказала она, когда он кончил, – и, конечно же, ты должен навестить там Эллен, – добавила она, глядя ему прямо в глаза и лучезарно улыбаясь, как если б она просила его не забыть выполнить некую тягостную семейную обязанность.

Сказано было только это, и не больше, но в подтексте, который оба они отлично научились расшифровывать, это означало: «Ты, конечно, понимаешь, что я знаю все, что люди говорят об Эллен, и всей душой сочувствую усилиям семьи возвратить ее мужу. А еще я знаю, что по какой-то причине, о которой ты предпочел мне не говорить, ты посоветовал ей воспротивиться решению, которое старшее поколение семьи, как и наша бабушка, дружно одобрили, и из-за твоего совета Эллен пошла против всех нас и дала пищу критике, на которую, возможно, и намекнул тебе этим вечером мистер Силлертон Джексон, чем так раздражил тебя… Намеков и вправду было предостаточно, но так как тебе не хочется выслушивать их от других, могу предложить собственный вариант – в той единственной форме, в которой люди воспитанные только и могут сообщать друг другу неприятные вещи: то есть дать тебе понять, что мне известно о твоем намерении повидаться в Вашингтоне с Эллен, что, возможно, ты и едешь-то туда так спешно с этой целью, и так как ты, без сомнения, с нею увидишься, я желаю, чтоб это было с моего полного и открытого согласия и одобрения, и ты, пользуясь случаем, дашь ей понять возможные последствия того образа действий, к которому ты ее подтолкнул».

Когда до его сознания дошло последнее слово этого немого монолога, рука ее все еще лежала на регуляторном колесике лампы. Немного убрав фитиль, она сняла колпак и подула на медленное пламя.

– Они меньше коптят, если подуть, – пояснила она с безмятежно бодрым видом хорошей хозяйки. На пороге она обернулась и помедлила, ожидая его поцелуя.

Глава 27

На следующий день Уолл-стрит дала более обнадеживающие прогнозы ситуации с Бофортом. Слухи были неточные, но внушали некоторую уверенность. Все понимали, что в случае крайней необходимости он может призвать на помощь влиятельных людей, он так и сделал, сделал успешно, и когда в тот вечер миссис Бофорт появилась в Опере со своей прежней улыбкой и в новом изумрудном колье, общество облегченно перевело дух.

В своем жестком порицании малейших махинаций в бизнесе Нью-Йорк был неумолим. По молчаливому уговору исключений в этом пока что не случалось: нарушивший правила честного бизнеса должен за это поплатиться, и всякий знал, что и Бофорт, и его жена, если что, будут неукоснительно преданы в жертву этому принципу. Однако такая жертва не только болезненна, но и неудобна. Исчезновение Бофортов оставило бы зияющую пустоту в плотно спаянном маленьком кружке, а люди, мало сведущие или мало склонные содрогаться при виде морального падения, заранее сокрушались от возможной потери лучшей бальной залы Нью-Йорка.

Арчер твердо решил ехать в Вашингтон. Он ожидал только начала судебного процесса, о котором говорил Мэй, с тем, чтобы дата его совпадала с его, Арчера, визитом; но во вторник от мистера Леттерблера он узнал, что процесс может быть отложен на несколько недель. Тем не менее домой в этот день Арчер отправился в уверенности, что, так или иначе, но завтра вечером он едет. Существовала вероятность того, что Мэй, не вникавшая в его профессиональные дела и никогда не выказывавшая к ним интереса, могла и не узнать о возможном переносе процесса, а если услышит в случайных разговорах имена тяжущихся сторон, не запомнит их; во всяком случае, откладывать свидание с мадам Оленска он больше не может: слишком многое он должен ей сказать.

В среду утром мистер Леттерблер встретил его в конторе крайне озабоченный. Бофорт «выплыть» все же не сумел, а вместо этого пустил «по водам» слух, что все в порядке, которым так ободрил клиентов, что деньги в банк потекли рекой, и так было до вечера накануне, когда вновь возобладали тревожные известия. В результате пошли массовые требования вернуть вклады, и банк закрыл свои двери еще до вечера. О Бофорте и подлом его маневре говорили кошмарные вещи, и крах его обещал стать одним из самых позорных за всю историю Уолл-стрит.

Размер катастрофы ужасал мистера Леттерблера, он сидел бледный и не мог работать.

«Много я повидал страшных катастроф на своем веку, но такой страшной не видывал. Это коснется всех, кого мы знаем, коснется так или иначе. И что будет с миссис Бофорт? Чем можно тут помочь? И миссис Мэнсон мне тоже жаль: в ее-то возрасте такое потрясение, и неизвестно, как это еще отразится на ней. Она всегда верила в Бофорта, она сделала его своим другом. И все эти связи с Далласами, ведь миссис Бофорт родня всем вам! Единственной возможностью для нее было бы оставить мужа, но кто решится сказать ей об этом? Долг повелевает ей быть с ним рядом, а личных его слабостей она, к счастью, словно бы и не замечала.

В дверь постучали, и мистер Леттерблер резко повернулся:

– Что там? Прошу меня не беспокоить!

Клерк подал Арчеру письмо и быстро вышел. Узнав на конверте почерк жены, Арчер вскрыл письмо и прочел: «Не мог бы ты как можно раньше вернуться со службы? С бабушкой ночью случился легкий удар. Каким-то таинственным образом она раньше всех других узнала эту жуткую новость про банк. Дядя Ловел на охоте, а папу мысль о грядущем позоре так потрясла, что у него поднялась температура и он не выходит из комнаты. Ты ужасно нужен маме, и я всей душой надеюсь, что ты сможешь тут же освободиться и сразу же поехать к бабушке».

Арчер передал записку своему старшему партнеру, и уже несколько минут спустя был в переполненной конке, ползущей по направлению к северу; на Четырнадцатой стрит он пересел на один из тех высоких шатких омнибусов, что движутся по Пятой авеню. Было уже больше двенадцати, когда это трудолюбивое транспортное средство доставило его к дому старой Кэтрин. В окне гостиной первого этажа, обычно целиком занимаемом внушительной фигурой хозяйки дома, сейчас виднелась далеко не столь внушительная фигура ее дочери миссис Уэлланд, которая при виде Арчера усталым жестом его приветствовала, а в дверях он был встречен Мэй. Холл выглядел необычно, как это всегда и бывает в домах, в чей благоустроенный быт неожиданно вторгается болезнь: на креслах в беспорядке валялись меха, были набросаны накидки, на столе стоял чемоданчик доктора и лежало его пальто, а рядом с ним уже скопилась куча неразобранных визитных карточек и писем.

Мэй была бледна, но улыбалась: доктор Бенкомб во время своего второго визита высказал более обнадеживающий прогноз, а храбрая решимость миссис Мингот остаться в живых и выздороветь уже возымела действие на ее семью. Мэй провела Арчера в гостиную старой дамы, где раздвижные двери, ведшие в ее спальню, были наглухо закрыты и занавешены тяжелыми портьерами из желтого дамаска; и здесь миссис Уэлланд испуганным полушепотом поведала ему подробности катастрофы. По всей видимости, накануне вечером случилось нечто таинственное и ужасное. Часов около восьми, сразу же после того, как миссис Мингот кончила раскладывать пасьянс, чем она всегда занималась после обеда, прозвенел дверной звонок, и дама, так плотно укрытая вуалью, что слуги не сразу ее узнали, попросила ее принять.

Дворецкий, слыша знакомый голос, широко распахнул дверь в гостиную, объявил: «Миссис Джулиус Бофорт», и затем закрыл дверь, оставив двух дам наедине. Вместе они находились, как он прикинул, около часа. К тому времени, когда миссис Мингот зазвонила в колокольчик, миссис Бофорт уже незаметно ускользнула, а старая леди, сидя в своем огромном кресле, необъятная, белая и страшная, знаками попросила дворецкого помочь ей перебраться в спальню. Хотя и явно расстроенная, она, казалось, полностью владела и телом своим, и разумом.

Горничная-мулатка уложила ее в постель, принесла ей, как обычно, чашку чая, все поправила и расставила по местам и удалилась; но в три часа утра колокольчик опять прозвенел, и двое слуг, поспешивших на этот необычный вызов (потому что обычно старая Кэтрин спала сном младенца), нашли хозяйку сидящей в подушках с кривой улыбкой на лице и беспомощно свисающей с чудовищных размеров плеча маленькой ручкой.

Удар был, видимо, не сильный, ибо она могла артикулировать слова и как-то выражать желания, а вскоре после первого визита доктора возвратилась и подвижность ее лицевых мышц. Но тревога родни была велика, как велико было их негодование тем, что им удалось понять из обрывочных фраз миссис Мингот: оказывается, Регина Бофорт приходила к ней просить – невероятная наглость! – поддержать ее мужа, помочь им, «не покидать» их, как она выразилась, иными словами, побудить все семейство каким-то образом оправдать и простить им этот их чудовищный позор.

«Я сказала ей: в доме Мэнсон Мингот честь всегда оставалась честью, а честность – честностью, и так будет и впредь, пока меня еще не вынесли из него ногами вперед, – через силу и с трудом говорила старуха в ухо дочери; голос ее звучал хрипло, как это бывает у частично парализованных, – а когда она воскликнула: «Но я же Даллас, тетя, мое имя Регина Даллас!», я ей ответила: «Но бриллиантами покрывал твое тело Бофорт, вот теперь и оставайся Бофорт, когда он покрыл тебя стыдом и позором!»

Всем этим, сопровождая слова слезами и придыханиями от сдерживаемого ужаса, и поделилась с ним миссис Уэлланд, побледневшая и почти сокрушенная необычной для нее обязанностью в кои-то веки не отводить взгляда от чего-то неприятного и дискредитирующего.

– Если б только мне удалось скрыть это от вашего тестя! Ведь он постоянно твердит: «Огаста, бога ради, не разрушай моих последних иллюзий!» Но как мне сделать, чтоб он не узнал об этих ужасах? – горестно сокрушалась бедная леди.

– Но, мама, ведь вовсе не обязательно, что он их увидит, – предположила дочь, и миссис Уэлланд со вздохом согласилась с ней:

– Ах да, слава богу, оставаясь в постели, он в безопасности. А доктор Бенкомб обещал рекомендовать ему постельный режим, пока маме не станет лучше, а Регина не уберется куда-нибудь.

Сев возле окна, Арчер тупо и безучастно глядел на пустынную улицу. Было очевидно, что вызвали его потрясенные дамы скорее для моральной поддержки, чем для какой-либо конкретной помощи. Мистеру Ловелу Минготу была послана телеграмма, сообщили и прочим нью-йоркским членам семейства, и пока что делать было нечего, кроме как обсуждать вполголоса последствия позора Бофорта и непростительного поступка его жены.

Миссис Ловел Мингот, занимавшаяся в соседней комнате рассылкой посланий, теперь явилась и внесла свою лепту в обсуждение. В их время, как согласно решили старшие дамы, жена человека, позволившего себе бесчестное поведение в бизнесе, и помыслить не могла ни о чем ином, кроме как скрыться, исчезнуть вместе с ним. «К примеру, случай с бедной бабушкой Спайсер, с твоей прабабкой, Мэй. Конечно, – поспешила добавить миссис Уэлланд, – денежные трудности твоего прадеда имели чисто личный характер: проигрался в карты или подписал вексель на кого-то другого – не знаю, в чем там было дело, мама никогда об этом не рассказывала. Но выросла она в деревне, потому что матери ее пришлось покинуть Нью-Йорк в результате позорного поступка, в чем бы он там ни состоял; они жили на Гудзоне в полном одиночестве и зимой, и летом, до тех пор, пока маме не исполнилось шестнадцать. Бабушке Спайсер и в голову не приходило просить у семьи «моральной поддержки», как, я понимаю, называет это Регина, хотя позорный поступок частного лица ни в какое сравнение не идет со скандальным разорением сотен ни в чем не повинных людей.

– Да, было бы куда приличнее, если б Регина постаралась скрыть свое собственное лицо, а не пытаться просить защиты у других лиц, – согласилась миссис Ловел Мингот. – Я так понимаю, что изумрудное колье, которое было на ней в прошлую пятницу в Опере, прислано от «Болл и Блэк» в тот день на пробу. Интересно, получит ли теперь фирма его назад?

Арчер равнодушно слушал этот безжалостный хор. Идея абсолютной финансовой честности как первейшего закона джентльменского кодекса поведения укоренилась в нем так прочно, что сентиментального желания как-то ослабить жесткость этого закона у него не возникало. Какой-нибудь авантюрист типа Лемюеля Стратерса мог загребать миллионы на своей ваксе, пускаясь в любые темные аферы, и совсем другое дело – незапятнанная честность финансистов старого Нью-Йорка – noblesse oblige [51]. Судьба миссис Бофорт не так уж волновала его. Конечно, он жалел ее больше, нежели ее негодующие родственники, но все же ему казалось, что супружеские узы, возможно, и не столь неукоснительно крепкие в период радости, в горести должны оставаться незыблемыми. Как заявил мистер Леттерблер, когда с мужем несчастье – долг жены находиться с ним рядом, но от общества никакой долг подобного не требует, а даже тихое предположение миссис Бофорт, что может быть как-то иначе, сделало ее в глазах общества чуть ли не соучастницей преступления. Сама идея обратиться к семье, как-то прикрыть, замазать деловую нечестность мужа была недопустимой, так как институт семьи был тут неправомочен.

Горничная-мулатка вызвала миссис Ловел Мингот в холл, и через секунду последняя вернулась, хмуро озабоченная.

– Она хочет, чтобы я телеграфировала Эллен Оленска. Я, конечно, написала Эллен и Медоре, но выходит, что этого недостаточно. Она ждет, что я немедленно отправлю телеграмму, в которой попрошу Эллен приехать одной.

Объявление было встречено молчанием. Миссис Уэлланд покорно вздохнула, а Мэй, встав, принялась собирать разбросанные по полу газеты.

– Видимо, это надо сделать, – продолжала миссис Ловел Мингот так, словно с охотой встретила бы возражения, но Мэй, выступив на середину комнаты, сказала:

– Конечно, это надо сделать. Бабушка знает, чего хочет, и мы должны выполнять все ее желания. Может, я составлю телеграмму, тетя? Если телеграмма уйдет сейчас, Эллен могла бы успеть завтра на утренний поезд. – Имя Эллен она произнесла особенно четко – два слога, звонких, как колокольчики.

– Но прямо сейчас отправить телеграмму невозможно; и Джаспер, и буфетный лакей посланы с записками и телеграммами.

Мэй с улыбкой повернулась к мужу:

– Но есть Ньюленд, готовый оказать любую помощь. Отнесешь телеграмму, Ньюленд? До ланча как раз есть время.

Арчер поднялся, невнятно пробормотав о своей готовности, и Мэй, присев к миниатюрному красного дерева письменному столу Кэтрин, написала текст телеграммы своим крупным неустоявшимся почерком. Закончив писать и аккуратно промокнув написанное, она вручила текст Арчеру.

– Как жаль, – сказала она, – что вы с Эллен разминетесь! Ньюленд, – добавила она, обращаясь к матери и тетке, – должен ехать в Вашингтон по какому-то делу о патенте, которое будет рассматривать Верховный суд. Но дядя Ловел завтра вечером вернется, а теперь, когда бабушке настолько лучше, наверно, неправильно было бы просить Ньюленда отказаться от столь важного для фирмы поручения, правда же?

Она замолчала, словно ожидая ответа, и миссис Уэлланд поспешила объявить: «О, конечно же, дорогая! Твоя бабушка и сама ни за что бы этого не желала!»

Выходя из комнаты с телеграммой, он услышал, как теща его, видимо, обращаясь к миссис Ловел Мингот, спросила: «Но зачем ей вдруг понадобилось телеграфировать Эллен Оленска…», и звонкий голос Мэй ей ответил: «Возможно, затем, чтоб лишний раз напомнить ей о ее долге по отношению к мужу».

Дверь парадного закрылась за Арчером, и он поспешил в телеграфное агентство.

Глава 28

– Ол-ол – как это пишется, в конце концов? – раздраженно спросила молодая дама, когда Арчер пододвинул к ней через медный выступ окошечка «Вестерн Юнион» листок с телеграммой жены.

– Оленска – О-лен-ска, – повторил он, забирая обратно листок, чтобы поверх нечетких каракуль Мэй пояснее написать иностранную фамилию.

– Фамилия непривычная для нью-йоркского телеграфа, по крайней мере, в этом районе, – внезапно произнес чей-то голос, и, обернувшись, Арчер увидел рядом с собой Лоренса Лефертса, крутящего жестко нафабренный ус и делающего вид, что в текст телеграммы он не заглядывает.

– Привет, Ньюленд! Так я и думал вас здесь найти. Я только что узнал о том, что у старой миссис Мингот – удар, и шел туда, когда увидел вас на улице и решил вас перехватить. Вы, полагаю, оттуда?

Арчер кивнул и просунул телеграмму под решетку окошечка.

– Плохо дело, а? – продолжал Лефертс. – Если родственникам, как я думаю, телеграфируете. А если уж и графине Оленска в том числе – значит, дело и впрямь никуда!

Арчер сжал зубы: ему дико хотелось крепко вмазать кулаком по этому красивому самодовольному лицу.

– Почему это? – только и спросил он.

Лефертс, славившийся своим умением уклоняться от споров, поднял брови в иронической гримасе, как бы напоминая собеседнику о девице в окошечке. Показать свое раздражение на людях, в общественном месте – это ж вопиющее нарушение «приличий» – говорил его взгляд.

В этот момент правила приличия Арчера заботили меньше всего, но желание оскорбить Лоренса Лефертса физическим действием оказалось мимолетным. Обсуждать Эллен Оленска при таких обстоятельствах с ним и по его подначке было немыслимо. Арчер заплатил за телеграмму, оба молодых джентльмена вышли на улицу, и он, взяв себя в руки, как ни в чем не бывало, сказал: «Миссис Мингот гораздо лучше. Доктор на ее счет не выражает ни малейшего беспокойства», и Лефертс, после пространных изъявлений своей радости и облегчения, осведомился, слышал ли он новые ужасные известия о Бофорте…

В тот день сообщение о банкротстве Бофорта было во всех газетах. Оно затмило даже заметку об ударе, случившемся с миссис Мэнсон Мингот, но только немногие, слышавшие о странной связи между этими двумя событиями, могли усмотреть причину болезни Кэтрин в чем-то ином, кроме возраста и избытка жира.

История бесчестия Бофорта словно темным облаком накрыла Нью-Йорк. Как сказал мистер Леттерблер, худшей истории не было ни на его памяти, ни на памяти далекого его предка, давшего свое имя фирме. Банк продолжал принимать деньги в течение всего дня, когда крах был уже неминуем, а поскольку клиенты принадлежали к кланам, так или иначе сосредоточившим у себя власть, двуличие Бофорта выглядело вдвойне циничным. Если б миссис Бофорт не посчитала, что подобные «неприятности» (ее слово) являются испытанием на истинность дружбы, то сочувствие ей могло бы умерить общее негодование против ее мужа. Но она повела себя так, как она себя повела, и – особенно после того, как стало известно о ее вечернем посещении миссис Мэнсон Мингот, – общество обвинило ее в цинизме, превосходящем цинизм ее мужа, при этом ей даже не могла послужить извинением, а ее хулителям – лишним поводом к злорадству – ссылка на ее «чужеземность», иностранность.

Конечно, тут несколько утешал (тех, чьим деньгам ничто не грозило) факт бывшей чужеземности ее мужа, но если женщина из семейства южнокаролинских Далласов смотрит на ситуацию так же, как и ее муж, и бойко рассуждает о том, что вскоре он «опять встанет на ноги», то спорить вообще бессмысленно и остается только принять к сведению это ужасное доказательство нерасторжимости брачных уз. Обществу надлежит продолжать жить, обходясь без Бофортов, это окончательно ясно всем, кроме незадачливых отщепенцев и жертв катастроф, таких, как Медора Мэнсон, или бедная мисс Ланнинг, или некоторые другие заблудшие из хороших семейств дамы, которые, если б послушали в свое время мистера Генри Вандерлидена…

– Самое лучшее, что могут сделать Бофорты, – сказала миссис Арчер, подводя итоги дискуссии тоном доктора, объявляющего диагноз и назначающего курс лечения, – это удалиться в Регинину усадебку в Северной Каролине. Бофорт всегда держал конюшню скаковых лошадей, разводил рысаков. Смею думать, что он обладает всеми качествами удачливого барышника.

Все с ней согласились, но никто не снизошел до того, чтоб поинтересоваться тем, что собираются предпринять Бофорты на самом деле.

На следующий день миссис Мэнсон Мингот стало гораздо лучше, и она обрела голос, достаточный для того, чтоб распорядиться больше никогда не упоминать при ней фамилии Бофорт, и спросила – при появлении доктора Бенкомба, – с чего это ее родные подняли такую шумиху вокруг ее здоровья.

«А если в моем возрасте все-таки есть по вечерам салат из курицы, что будет?» – допытывалась она у доктора, когда тот, воспользовавшись случаем, несколько скорректировал ее диету, после чего удар превратился в острое расстройство пищеварения. Но вопреки решительности ее тона, былое отношение к жизни у престарелой Кэтрин восстановилось не полностью. Возрастающие с годами холодность и отчужденность не мешали ее любопытству относительно людей, хотя и притупили ее и без того не слишком горячее сочувствие им в их бедах, поэтому катастрофу Бофортов она, как оказалось, с легкостью вычеркнула из памяти. Однако, погруженная в симптомы собственной болезни, она впервые стала проявлять какой-то сентиментальный интерес к некоторым из членов семейства, к которым ранее питала лишь презрительное безразличие.

Особого ее внимания удостоился мистер Уэлланд. Ранее его из всех ее зятьев она игнорировала наиболее последовательно, и все старания его жены представить его как «сильную личность», отмеченную интеллектуальными способностями (если б только он захотел их в полной мере применить), бывали встречены лишь ироническим хмыканьем. Но теперь как заслуженный больной и ипохондрик он стал объектом возросшего интереса, и миссис Мингот властно повелела ему к ней прибыть для сопоставления диет, но сделать это не раньше, чем спадет температура, ибо теперь старая Кэтрин в полной мере поняла всю важность температурного показателя.

Через двадцать четыре часа после вызова мадам Оленска от нее поступила телеграмма, что из Вашингтона она прибудет вечером следующего дня. За столом у Уэлландов, где как раз ела ланч чета Арчеров, тут же был поднят вопрос о том, кто встретит ее в Джерси-Сити; возникли материальные затруднения, и ожесточенная, подобно схватке на приграничном блокпосту, борьба с ними Уэлландов внесла в дискуссию большое оживление. Все были согласны в том, что миссис Уэлланд отправиться в Джерси-Сити не может, так как ей надлежит в тот день сопровождать мужа к старой Кэтрин и отпускать экипаж нельзя, потому что, если мистер Уэлланд, увидев тещу в первый раз после ее удара, «сильно разволнуется», доставить его домой надо будет в ту же минуту. Сыновья Уэлландов, разумеется, будут заняты «в центре». Мистер Ловел Мингот будет поспешать с охоты, и экипаж Минготов будет необходим на его встрече; просить же Мэй, чтобы она в зимних сумерках одна перебиралась на пароме в Джерси-Сити, пусть даже в собственном экипаже, невозможно. Тем не менее никому из родственников не встретить мадам Оленска на вокзале было бы негостеприимно, да и шло вразрез со столь острым желанием старой Кэтрин. «В этом вся Эллен – вечно ставить родных в трудное положение», – казалось, порывалась сказать миссис Уэлланд, когда, опечаленная столь трудной дилеммой, в кои-то веки позволив себе воспротивиться судьбе, она сокрушенно проговорила: «Все одно к одному! Такое болезненное желание, чтобы Эллен приехала немедленно, даже если встретить ее всем крайне неудобно, заставляет меня думать, что, может быть, маме и хуже, чем это готов признать доктор Бенкомб».

Как и все, сказанное сгоряча, слова эти были опрометчивы, и мистер Уэлланд кинулся на них, как коршун.

– Огаста, – сказал он, побледнев и опустив вилку, – может быть, у тебя имеются и другие резоны считать, что Бенкомб как врач стал менее надежен? Не замечала ли ты признаков того, что, пользуя меня или твою маму, он проявляет теперь меньшее внимание и усердие?

Тут уж настал черед бледнеть миссис Уэлланд, перед которой мгновенно развернулась картина бесчисленных последствий ее грубой ошибки; однако ей удалось засмеяться и взять себе еще запеченных в раковине устриц, прежде чем с трудом, облачившись вновь в свою извечную броню бодрой веселости, сказать:

– Дорогой, да как ты мог вообразить подобное! Я только то имела в виду, что, будучи столь ярой сторонницей возвращения Эллен к мужу, как мама, вдруг загораться этой прихотью непременно и немедленно ее видеть немного странно, притом что существуют с десяток других внуков, которых можно затребовать к себе. Впрочем, нам не стоит забывать, что мама при всей ее удивительной жизнестойкости все-таки очень старая женщина.

Лицо мистера Уэлланда никак не просветлело. Было видно, что его взбудораженное воображение моментально уцепилось за последние ее слова:

– Да, твоя мать очень стара, а, насколько нам известно, Бенкомб не такой уж мастер лечить стариков. Как ты говоришь, дорогая, «все одно к одному», и, полагаю, лет через десять-пятнадцать я буду иметь удовольствие срочно искать себе другого доктора. Хотя всегда лучше произвести это заблаговременно, до того, как тебя припрет к стенке необходимость. – И, приняв такое спартанское решение, мистер Уэлланд твердой рукой вновь ухватил вилку.

– Ну а пока, – вновь начала миссис Уэлланд, поднявшись из-за стола и устремляясь в экзотику лилового атласа и малахита, носившую наименование задней гостиной, – я не вижу способа привезти сюда Эллен завтра вечером. А я люблю, чтобы все было ясно и определенно хотя бы на сутки вперед.

Арчер оторвался от увлеченного созерцания масляной миниатюры с изображением пирушки двух кардиналов в восьмиугольной эбеновой раме, украшенной вставками из оникса.

– Может, мне ее привезти? – предложил он. – Я мог бы, уйдя с работы, легко успеть встретить экипаж на пароме, если б Мэй его мне туда послала. – Говоря это, он чувствовал, как от волнения колотится сердце.

Миссис Уэлланд исторгла из себя глубокий вздох благодарности, а глядевшая в окно Мэй повернулась, дабы пролить на него луч одобрения.

– Вот видишь, мама, все и будет ясно и определенно за сутки вперед! – сказала она, целуя озабоченно нахмуренный лоб матери.

Экипаж Мэй ожидал ее у двери, ей предстояло подвезти Арчера на Юнион-сквер, откуда он на бродвейской конке добрался бы до работы. Усевшись в уголке, она сказала:

– Я не хотела тревожить маму, громоздя новые препятствия, но как ты можешь завтра встретить Эллен и привезти ее в Нью-Йорк, когда ты едешь в Вашингтон?

– О, я не еду, – ответил Арчер.

– Не едешь? Почему? Что случилось? – Ее голос был чист, как колокольчик, и исполнен супружеского участия.

– Дело отменилось – отложено.

– Отложено? Как странно! Я сама видела записку мистера Леттерблера маме, где говорилось, что он едет завтра в Вашингтон по важному делу о патенте, что он должен выступить в Верховном суде. Ты же говорил, что дело твое связано с патентом, разве не так?

– Да, но не может же вся контора разом уехать. Леттерблер решил ехать утром.

– Так, значит, дело не отложено? – допытывалась она с такой непривычной для нее настойчивостью, что он почувствовал, как кровь приливает к лицу и он краснеет, словно внезапно грубо нарушил все мыслимые приличия.

– Нет, отложена только моя поездка, – ответил он, внутренне проклиная излишние подробности, в которые вдарился, когда объявил о своем намерении ехать в Вашингтон; он вспоминал, в какой из книг он читал когда-то, что умные лгуны обычно расписывают детали, самые же умные этого никогда не делают. Ему было больно не столько из-за того, что он солгал Мэй, сколько из-за того, что он видел, как она пытается делать вид, что не понимает этого.

– Я поеду попозже – для удобства вашей семьи как подгадали, – продолжал он, некрасиво укрываясь за сарказмом. Говоря, он чувствовал на себе ее взгляд и повернулся, чтобы встретиться с ней взглядом, а не выглядеть так, будто избегает смотреть ей в глаза. Лишь на секунду взгляды их скрестились, но за эту секунду оба успели проникнуть в мысли другого глубже, чем им того хотелось бы.

– Да, действительно, очень удобно все сложилось, – весело согласилась Мэй. – Ты все-таки встретишь Эллен, и мог видеть сам, как благодарна была тебе мама за это предложение.

– О, я делаю это с удовольствием. – Экипаж остановился. Он выпрыгнул, и она наклонилась, чтобы рукой коснуться его руки. – До свидания, дорогой мой, – сказала она, и глаза ее были так сини, что потом он думал, уж не стоявшие ли в них слезы заставляли так ярко блестеть эту синеву.

Повернувшись, он поспешил по Юнион-сквер, повторяя про себя, как навязчивую мелодию: «Целых два часа от Джерси-Сити до старой Кэтрин… Целых два часа – а может быть, и больше».

Глава 29

Темно-синий экипаж жены (еще сохранивший свой свадебный лак) встретил Арчера на пароме и с великолепным удобством доставил его на конечную станцию Пенсильванской железной дороги в Джерси-Сити Пенсильванский вокзал.

День был хмурый и снежный, и в просторном гулком здании вокзала горели газовые фонари. Шагая взад-вперед по платформе в ожидании Вашингтонского экспресса, он вспомнил, что существуют люди, утверждающие, что однажды под Гудзоном появится туннель, чтобы поезда Пенсильванской железной дороги могли прибывать прямиком в Нью-Йорк. То были собратья мечтателей-визионеров, провидящих строительство кораблей, которые смогут в пять дней пересекать Атлантику, изобретение летательного аппарата на электричестве, беспроводной телефонной связи и прочих чудес из арабских сказок.

«Что из всех этих мечтаний сбудется, а что нет, мне все равно. Пока туннель не прорыли – и точка». С какой-то безотчетной мальчишеской радостью он рисовал себе, как мадам Оленска появляется из вагона, он видит ее еще издалека, различает ее лицо среди множества других стертых, ненужных лиц, представлял, как она, приникая к нему, берет его под руку, и он ведет ее к экипажу, как они медленно движутся к пристани среди оскальзывающихся лошадей, груженых телег, горластых возчиков, а затем внезапно – тишина парома, где они будут сидеть рядом в недвижном экипаже под падающим снегом, и будет казаться, что земля уплывает куда-то, перенося их на другую сторону солнца. Невероятное количество вещей, которые ему требуется ей сказать, и в каком красноречивом порядке они уже выстроились, изготовившись на его губах…

Свистки и гул приближающегося поезда, и вот тяжело и медленно он вполз на станцию, подобно чудовищу, тяжело волочащему в свою берлогу добытые им на охоте трофеи. Арчер, работая локтями, протиснулся через толпу и стал слепо вглядываться в одно за другим высоко расположенные вагонные окошки. А затем вдруг совсем близко он увидел лицо мадам Оленска, бледное и удивленное, и в который раз был уязвлен сознанием, что позабыл, как она выглядит.

Они встретились, руки их соединились, он взял ее под локоть:

– Сюда, пожалуйста, у меня тут экипаж, – сказал он.

А после все происходило так, как он и представлял: он усадил ее в экипаж, помог разместить вещи и смутно помнил потом, как должным образом успокоил ее насчет состояния бабушки и кратко рассказал о случившемся с Бофортом (и был поражен ее негромким: «Бедная Регина!»).

Между тем экипаж, выбравшись из привокзальной сумятицы, медленно и опасливо полз по ведшему к пристани скользкому спуску, то и дело рискуя быть задетым то шаткой телегой с углем, то некстати замешкавшейся лошадью, то встрепанным посыльным на повозке, а то и пустыми похоронными дрогами.

– Ой, похоронные дроги! – Она зажмурилась, вцепившись в руку Арчера. – Только б это не за бабушкой!

– О нет, нет, ей гораздо лучше, с ней все хорошо, правда! Ну вот они уже и проехали, – сказал он, словно это в корне меняло положение.

Ее рука оставалась в его руке, и когда экипаж, накренившись, въезжал по мосткам на паром, он, склонившись к ее руке, расстегнул узкую коричневую перчатку и, как драгоценную реликвию, поцеловал ее ладонь.

С легкой улыбкой она высвободила руку, и он спросил:

– Вы не ожидали увидеть меня сегодня?

– О да, никак не ожидала.

– Я собирался ехать в Вашингтон, чтоб вас увидеть, уже все для этого подготовил. Еще бы чуть-чуть, и мы бы разминулись.

– О! – воскликнула она, словно испуганная грозной вероятностью такой перспективы.

– Знаете, я ведь с трудом вас вспомнил!

– Вспомнили с трудом?

– То есть… как бы это объяснить. Каждый раз я вижу вас как будто заново.

– О да, понимаю, понимаю!

– Это значит, и вы тоже так видите меня? – допытывался он.

Не отрывая взгляда от окна, она кивнула.

– Эллен… Эллен… Эллен!

Она не отвечала, и он сидел молча, глядя, как ее профиль теряет четкость на фоне заснеженных сумерек за окном. «Чем занималась она все эти долгие четыре месяца? – думал он. – Как мало, в конце концов, знают они друг о друге!» Драгоценные минуты утекали, а он забыл все, что готовился ей сказать и мог только беспомощно и грустно размышлять о тайне их отдаленности и в то же время близости, воплощенной, как казалось, в этом их сидении в экипаже – так близко, а лиц как следует не разглядеть.

– Какой хорошенький экипаж! Он Мэй? – спросила она, внезапно повернувшись к нему от окна.

– Да.

– Значит, это Мэй послала вас меня привезти, да? Как мило с ее стороны!

На мгновение он запнулся с ответом, а затем с бурным волнением проговорил:

– Секретарь вашего мужа приходил ко мне в тот же день, что мы встретились в Бостоне. – В своем коротком письме к ней он не упомянул о визите мсье Ривьера и собирался похоронить этот эпизод, никому не рассказывая о нем. Но когда она напомнила ему, что находятся они в экипаже его жены, у него возникло мгновенное желание отомстить, посмотрим, так же приятно ей будет упоминание о Ривьере, как ему о Мэй! Как и в других случаях, когда он надеялся выбить ее из обычного состояния спокойной уравновешенности, она не выказала признаков удивления, отчего он сразу заключил: «Значит, он ей пишет».

– Мсье Ривьер пришел повидаться с вами?

– Да. Разве вы не знали?

– Нет, – просто ответила она.

– И вас это не удивляет?

Она поколебалась:

– Почему это должно меня удивлять? В Бостоне он рассказал мне, что знаком с вами, что вы встречались, кажется, в Англии.

– Эллен! Я должен узнать у вас одну вещь.

– Да.

– Мне хотелось спросить вас об этом сразу же, как только я его увидел, но в письме это невозможно. Это Ривьер помог вам бежать, когда вы бросили мужа?

– Да. Я очень ему обязана, – отвечала она недрогнувшим голосом, как всегда спокойно.

Тон ее был таким естественным, почти безразличным, что смятение чувств Арчера утихомирилось. В очередной раз самой естественностью своею она дала ему почувствовать, как глуп он в своем консерватизме, хотя и считает себя человеком, сумевшим отбросить привычные условности.

– Я считаю вас честнейшей в мире женщиной! – вскричал он.

– О нет, может быть, просто не из самых суетливых, – сказала она с улыбкой в голосе.

– Называйте это как хотите, но вы умеете глядеть на вещи прямо и видеть их как они есть.

– Ах, приходится. Мне случалось глядеть в глаза Горгоне.

– Ну… и это вас не ослепило. Вы увидели, что она просто старое пугало, как и все другие.

– Она не ослепляет, но слезы она сушит.

От такого ответа все жалкие слова Арчера замерли на его губах: ответ был рожден в глубинах опыта, ему недостижимых. Медленное движение парома прекратилось, и носовая часть его стукнулась о сваи причала с силой, заставившей экипаж пошатнуться, а Арчера и мадам Оленска притиснуться друг к другу. Молодой человек с трепетом ощутил давление ее плеча и обнял ее.

– Если вы не слепы, то вы должны видеть, что продолжаться так не может!

– Что не может продолжаться?

– То, что мы вместе и не вместе.

– Нет. Вы не должны были приезжать сегодня, – сказала она изменившимся голосом и, неожиданно обернувшись, порывисто обвила его руками и прижала его губы к своим. В этот момент экипаж начал движение, и газовый фонарь на причале вдруг ярко осветил окно. Она отпрянула, и они сидели молча, не двигаясь, пока экипаж пробивал себе путь через скопление карет возле причала. Когда они выехали на улицу, Арчер торопливо заговорил:

– Не бойтесь меня, вам не надо забиваться в угол, вот как сейчас. Поцелуй украдкой – это не то, чего я желаю. Глядите, я даже не пытаюсь коснуться рукава вашего жакета. Не думайте, будто я не понимаю, почему вы не хотите, чтобы наше чувство выродилось, превратившись в банальный тайный роман. Еще вчера я бы так не сказал, потому что, когда мы в разлуке и я мечтаю о встрече, каждая мысль является в пламени. Но вот вы здесь и вы оказываетесь настолько больше, чем мне помнилось, а то, что я делаю, настолько больше, чем время от времени час-другой, перемежаемые периодами пустого и жадного ожидания, что я могу сидеть рядом с вами в совершенном спокойствии, вот как сейчас, довольствуясь вами воображаемой, и доверяю этому видению воплотиться.

Заговорила она не сразу, а потом почти шепотом спросила:

– Как это? Доверяю видению воплотиться?

– Ну… вы же знаете, что оно воплотится, правда же?

– И ваше видение меня и я заодно с ним? – Она вдруг рассмеялась довольно резким смехом: – Неплохое место вы выбрали, чтоб поведать мне все это!

– Вы про экипаж моей жены? Может быть, выйдем из него, пройдемся? Надеюсь, снежок вас не пугает?

– Нет, пешком я не пойду, прогуливаться не стану, потому что должна как можно скорее оказаться у бабушки. Сядьте, пожалуйста, рядом, и займемся не видениями, а вещами реальными.

– Не знаю, что вы называете вещами реальными. По-моему, единственная реальность – это то, что есть.

Она ответила ему долгим молчанием, в то время как экипаж по какому-то темноватому проулку выехал на слепящую огнями Пятую авеню.

– Вы хотите, чтоб я жила с вами в качестве любовницы, если уж не могу в качестве жены? – спросила она.

Грубая прямота вопроса его ошеломила. Само слово «любовница» было из тех слов, которых женщины его круга смущенно избегают, даже когда разговор близко подводит к этой теме. Он заметил, что мадам Оленска произнесла запретное слово вполне уверенно, так, как будто оно законным образом содержится в ее привычном лексиконе, и он подумал, что неужели слово это часто произносилось в ее присутствии теми, кто окружал ее в той кошмарной жизни, из которой она сбежала. Ее вопрос, как ударом, сбил его с толку, и он путался в поисках ответа:

– Я хочу… хочу каким-то образом очутиться с вами в мире, где таких слов… таких понятий просто не существует. В мире, где мы могли бы оставаться просто двумя человеческими существами, которые любят друг друга, видят друг в друге весь смысл жизни, и только это им и важно.

Глубокий вздох ее перешел в смех:

– О, дорогой мой, где это вы нашли такую страну? Вы там бывали? – спросила она, и, так как он продолжал хмуро молчать, она продолжила: – Я знаю многих, кто тоже пытался ее найти, и, поверьте мне, все они по ошибке оказывались на промежуточных станциях, где-нибудь в Булони, или Пизе, или Монте-Карло, где было все то же, что и в мире, который они покинули, только помельче, погрязнее и поразвратнее. Ах, поверьте, это маленькая жалкая страна!

Никогда раньше он не замечал за ней подобного тона, и ему вспомнилась недавно сказанная ею фраза.

– Да, Горгона и впрямь высушила вам слезы, – сказал он.

– Но при этом и открыла мне глаза; считать, что она делает людей слепыми – заблуждение. Как раз наоборот: она поднимает им веки, чтобы глаза всегда оставались раскрытыми и не давали людям погрузиться в благословенную темноту. Нет ли такой китайской пытки? Кажется, должна быть.

Экипаж пересек Сорок вторую стрит. Крепкая лошадка Мэй везла их на север так резво, как если б она была Кентуккийским жеребцом. Арчер задыхался, чувствуя, что время идет, а нужных слов он подобрать не может.

– Ну а вы какой план для нас наметили? – спросил он.

– Для нас? Никаких «нас» в этом смысле не существует. Мы рядом только в отдалении друг от друга. Тогда мы можем оставаться самими собой и тем, что мы есть. Иначе же мы превращаемся в Ньюленда Арчера, мужа кузины Эллен Оленска, и Эллен Оленска, кузину жены Ньюленда Арчера, пытающимися урвать счастье за спинами людей, которые им доверяют.

– Ах, я вне этих рамок! – простонал он.

– Нет, вы в них, а вне никогда не были! А я была, – сказала она чужим голосом, – и знаю, каково это.

Он сидел молча, оглушенный невыразимой болью. Затем нащупал в темноте звонок для связи с кучером. Он вспомнил, что, когда Мэй хотела остановиться, она звонила дважды. Он нажал на звонок, и экипаж двинулся к обочине.

– Почему мы останавливаемся? Это же не дом бабушки! – воскликнула мадам Оленска.

– Нет. Я здесь сойду, – пробормотал он, открывая дверцу и спрыгивая на тротуар. Свет уличного фонаря позволял видеть ее встревоженное лицо и невольное движение, которое она сделала, чтобы его удержать. Он прикрыл дверцу и на секунду склонился к окошку.

– Вы правы: я не должен был сегодня приезжать за вами, – сказал он, понизив голос так, чтобы не услышал кучер. Она наклонилась, словно желая что-то сказать, но он уже крикнул кучеру двигать, и экипаж покатил дальше, оставив его на углу. Снег идти перестал, и поднявшийся резкий ветер бил ему в лицо, пока он стоял, глядя вслед экипажу. Внезапно он ощутил на ресницах что-то жесткое и холодное и понял, что плакал, и слезы заморозило ветром. Он сунул руки в карманы и порывистым шагом пустился по Пятой авеню к себе домой.

Глава 30

В тот вечер, спустившись к обеду, Арчер обнаружил гостиную пустой.

Он и Мэй обедали одни, так как с болезнью миссис Мэнсон Мингот все семейные сборища были отложены на потом, но Мэй, всегда превосходившая его пунктуальностью, на этот раз в гостиной не было, что его удивило. Он знал, что она дома, потому что, одеваясь, слышал ее в соседней комнате и сейчас не мог понять, что ее так задержало.

У него появилась привычка к такого рода размышлениям, как способу быстро привязать свои мысли к реальности. Иной раз ему даже приходило в голову, что он нашел ключ к поглощенности тестя всевозможными пустяками; возможно, даже мистера Уэлланда в свое время одолевали видения и мечты о побеге, и, чтобы справиться с ними, ему приходилось призывать на помощь всех, каких только можно, духов домашнего очага.

При виде Мэй он подумал, что выглядит она усталой. На ней было узкое кружевное платье с низким вырезом – наряд, который согласно церемониальному этикету Минготов приличествовал мероприятиям исключительно неформальным; белокурые волосы свои она убрала в обычную свою прическу – пышной грудой локонов, но лицо, по контрасту, казалось изнуренным и каким-то чуть ли не поблекшим. Однако она улыбалась ему своей обычной сияющей улыбкой, улыбалась с нежностью, и глаза ее были все так же ослепительно сини, как и накануне.

– Что случилось с тобой, дорогой? – спросила она. – Я ждала у бабушки, а Эллен приехала одна и сказала, что ты бросил ее по дороге и поспешил по какому-то срочному делу. Какие-нибудь неприятности?

– Нет, только письма, о которых я совершенно забыл и хотел разделаться с ними до обеда.

– А-а, – протянула она, а спустя секунду добавила: – Жаль, что ты не приехал к бабушке – конечно, если письма были срочные…

– Именно так, – подхватил он, удивляясь ее пытливости. – А потом, зачем мне было приезжать к бабушке? Я и не знал, что ты там.

Отвернувшись, она подошла к висевшему над камином зеркалу. Стоя там и вытянув вверх руку, она поправила сбившуюся дымчатую сеточку, державшую хитрую прическу, и Арчер, поразившись медлительности и даже некоторой усталости ее движений, подумал, уж не давит ли и на нее тоже мертвящая монотонность их существования. Потом он вспомнил, что утром, когда он, уходя, уже спускался по лестнице, она крикнула ему вслед, что будет ждать его у бабушки, чтобы вместе ехать домой. Он весело отозвался: «Ага!», но потом, занятый своими мыслями и мечтами, полностью забыл о своем обещании. Сейчас его мучило раскаяние, но вместе с ним и раздражение, что такой пустяковый промах может быть брошен в копилку его прегрешений и поставлен ему в вину после почти двух лет брака. Он устал от этого бесконечного еле теплящегося медового месяца, когда страсть остыла, а требовательность и придирки остаются. Если б Мэй высказывала свои обиды (он подозревал, что у нее их много), он мог бы со смехом развеять их, высмеять, но она была научена скрывать воображаемые раны под броней спартанской улыбки.

Чтобы спрятать собственную досаду, он осведомился о здоровье бабушки, и Мэй ответила, что бабушка продолжает восстанавливаться, но расстроена последними новостями о Бофортах.

– Какими новостями?

– Похоже, что они остаются в Нью-Йорке. Кажется, он собирается заняться страховым бизнесом или чем-то вроде этого. Они ищут себе дом поменьше.

Нелепость этой затеи дискуссии не подлежала, и оба они сосредоточились на ужине. Разговор при этом вертелся вокруг ограниченного круга обычных тем, однако Арчер обратил внимание на то, что жена ни разу не упомянула ни мадам Оленска, ни то, как встретила ее старая Кэтрин. За это он был благодарен Мэй, хотя и чувствовал в самом факте нечто смутно угрожающее.

Чтобы выпить кофе, они перешли в библиотеку, Арчер закурил сигару и открыл томик Мишле [52]. К истории он пристрастился с тех пор, как Мэй заимела привычку, увидев у него в руках книжку стихов, просить его прочесть ей стихи вслух; и не то чтобы ему не нравился звук собственного голоса, не нравилось ему то, что он всегда мог предсказать ее комментарий к прочитанному. В дни их помолвки она просто (как он теперь видел) как эхо повторяла сказанное им, но когда он перестал снабжать ее мнениями, она стала рисковать высказывать собственные, что напрочь лишало его всякого удовольствия от произведения.

Видя, что выбрал он книгу по истории, она достала свою рабочую корзинку, пододвинула кресло к настольной лампе на высокой ножке с зеленым абажуром и принялась за свою вышивку, которой собиралась украсить подушку на его диван. Умелой рукодельницей она не была, ее крупные ловкие руки были созданы для верховой езды и спортивных игр на свежем воздухе, но так как другие жены вышивали подушки для своих мужей, Мэй не желала упускать и это доказательство своей супружеской преданности.

Она села так, что стоило Арчеру поднять голову, и он видел ее, склоненную над пяльцами, видел, как вздергиваются на локтях кружевные рукава ее платья, обнажая крепкие округлые предплечья, видел блеск сапфирового обручального кольца, надетого вместе с толстым золотым венчальным кольцом на левую руку, в то время как правая ее рука медленно и усердно тычет иголкой в канву. Свет лампы падал на ее чистый лоб, и Арчер втайне ощутил замешательство при мысли, что всегда будет знать все, что таится за этим лбом, что сколько бы лет ни прошло, она не удивит его ни неожиданным настроением, ни новым замыслом или идеей, ни проявлением жестокости или внезапно вспыхнувшим чувством. Все, что было в ней поэтического и романтического, оказалось израсходованным за короткое время ухаживания, а потом все это исчезло, потому что и нужды в этом больше не было. Теперь же она просто понемногу превращалась в копию свой матери и, каким-то таинственным образом самим этим процессом затрагивая и его, пыталась сделать из него мистера Уэлланда. Он оставил книгу и резко, нетерпеливо встал; она тут же подняла голову.

– Что такое?

– Душно. Хочу проветрить.

Он настоял, чтобы оконные шторы в библиотеке можно было двигать взад-вперед с тем, чтоб задвигать их по вечерам, чтоб не были они намертво прикреплены к карнизу, раз и навсегда нависая над кружевными занавесками неподвижными волнами; и сейчас он раздвинул шторы, поднял раму и, наклонившись, высунул голову на холод. Уже одно сознание, что он не видит Мэй, сидящую возле его стола под его лампой, а видит другие дома, крыши, трубы, представляя себе другие жизни, помимо его собственной, другие города, помимо Нью-Йорка, и целый мир за пределами его мира, очищало, освежало, и становилось легче дышать.

Пробыв так несколько минут в вечерней темноте, он услышал ее голос:

– Ньюленд! Закрой окно! Ты схватишь ужасную простуду и можешь умереть!

Он опустил раму и повернулся к ней. «Можешь умереть!» – эхом повторил он. Ему хотелось добавить: «Да я уже умер! Я мертв! Уже много месяцев как мертв!»

И внезапно его как молнией пронзило дикое предположение. Что, если б умерла она! Оказалась при смерти, а вскоре умерла – и он был бы свободен! Стоя здесь, в этой теплой знакомой комнате и глядя на нее, желать ей смерти было так ошеломляюще нелепо и в то же время так увлекательно, так захватывающе, что до него даже не сразу дошла вся чудовищность такого предположения. Он чувствовал лишь, что у него появился шанс, ему дана новая возможность, к которой можно приникнуть исстрадавшейся, больной душой. Да, Мэй могла бы умереть – такое случается, и с молодыми, здоровыми, как она, случается тоже, – она бы умерла, и он внезапно стал бы свободен.

Она подняла взгляд, и по ее вытаращенным глазам он понял, что, должно быть, в его взгляде она уловила что-то странное.

– Ньюленд? Ты не болен?

Он мотнул головой и вернулся к креслу. Она склонилась над пяльцами, и мимоходом он коснулся ее волос.

– Бедная Мэй! – сказал он.

– Бедная? Почему бедная? – откликнулась она, засмеявшись, словно через силу.

– Потому что стоит мне открыть окно, как ты уже волнуешься, – подхватил он, тоже со смехом.

Секунду она молчала, а потом сказала – очень тихо, низко склонившись над работой:

– Я не буду волноваться, лишь бы тебе было хорошо.

– Ах, милая! А мне не будет хорошо, если я не смогу открывать окна!

– В такую погоду? – с упреком сказала она, и он, вздохнув, углубился в чтение.

Прошло шесть или семь дней. Арчер не имел никаких сведений о мадам Оленска и понял, что в его присутствии в семье о ней не упоминают. Увидеться с ней он не пытался, да и пытаться, пока она находилась у одра старой Кэтрин, было почти невозможно. Пребывая в такой неопределенности, он сознательно позволял себе время от времени погрузиться глубже поверхностных повседневных мыслей, туда, где таилось решение, явившееся ему однажды, когда, открыв окно библиотеки, он высунул голову наружу, в холодную темноту. Сила и непреложность этого решения легко позволяла ждать, не показывая вида.

А затем в один прекрасный день Мэй сказала, что миссис Мэнсон Мингот хочет его видеть. Ничего удивительного в этой просьбе не было – старая дама неуклонно шла на поправку, а она и раньше никогда не делала секрета из того, что Арчера предпочитает другим своим внучатым зятьям. Мэй передала ему эту просьбу с видимым удовольствием: она гордилась тем, что старая Кэтрин ценит ее мужа.

После секундной заминки Арчер посчитал себя обязанным сказать:

– Хорошо. Мы поедем сегодня?

Мэй просияла, но тут же ответила:

– О, лучше поезжай один. Бабушку утомляет все время видеть одни и те же лица.

Позвонив в дверной звонок миссис Мингот, Арчер чувствовал, как колотится сердце. Прийти одному ему хотелось больше всего на свете, потому что он был уверен, что такой визит даст ему возможность короткого разговора с графиней один на один. Он принял решение ждать, пока шанс представится сам собой, и вот он, шанс: Арчер здесь, стоит на пороге. За дверью, в комнате с желтыми дамасковыми шторами рядом с холлом она, конечно, ждет его, еще мгновение – и он ее увидит и сможет поговорить с ней, прежде чем она отведет его к больной.

Он лишь хотел задать ей вопрос, после которого будет знать, что делать. Он желал просто спросить ее о дате ее возвращения в Вашингтон, ответить на такой вопрос она вряд ли откажется.

Но в желтой гостиной он застал лишь поджидавшую там мулатку-горничную. Сверкая белыми, как клавиши рояля, зубами, она толкнула раздвижные двери и подвела его к старой Кэтрин.

Старуха сидела в своем непомерном, похожем на трон кресле возле постели. Рядом стояла красного дерева тумбочка, а на ней – лампа из литой бронзы с гравировкой и с зеленым бумажным абажуром. Ни книги, ни газеты под ее рукой не было, как не было и никакого дамского рукоделия: единственное, чем всегда развлекалась миссис Мингот, были разговоры, а притворяться, что она интересуется чем-то еще, она считала ниже своего достоинства.

Никаких следов удара Арчер в ней не заметил. Она только выглядела бледнее, и тени в складках и впадинах ее тучной плоти стали казаться более темными и глубокими; в плоёном домашнем чепце, закрепленном накрахмаленным бантом под первыми двумя из ее подбородков, и в муслиновом платке, накинутом поверх лиловых волн халата, она казалась добродушной и хитроватой бабушкой, вдруг решившей вкусить удовольствия семейного стола.

Вытянув одну из своих маленьких ручек, покоившихся, подобно домашним зверькам, в дыре между ее чудовищных колен, она приказала горничной: «Больше никого ко мне не впускать. Если дочери позвонят, скажешь, что я сплю».

Горничная удалилась, и старая дама обратилась к внуку:

– Что, дорогой, очень я страшна? – весело спросила она, водя рукой в попытке дотянуться до складок муслинового платка на совершенно недоступной ей груди. – Дочери говорят мне, что в моем возрасте это значения уже не имеет, как будто не понимают, что уродство тем страшнее, чем труднее становится его скрыть!

– Да вы, милая, краше, чем всегда! – подхватил Арчер ее тон, и она, запрокинув голову, расхохоталась.

– Ах, но не краше, чем Эллен! – вдруг выпалила она, коварно подмигнув ему. И прежде чем он успел что-то сказать, добавила: – Очень была она хороша в тот день, когда ты ее с парома вез?

Он засмеялся, а она продолжала:

– Не из-за того ли, что ты сказал ей об этом, она тебя и высадила с полдороги? В моей юности молодые люди бросали хорошеньких женщин, только если им уж ничего другого не оставалось. – Она захихикала и тут же прервала смех, бросив с некоторым раздражением: – Жаль, что не за тебя она вышла, я и ей сколько раз это говорила. Выйди она за тебя, и не из-за чего было бы беспокоиться. Но кто думает о том, будет их бабка беспокоиться или не будет?

Арчер подумал, уж не повредила ли болезнь ей рассудок, но она вдруг сказала:

– Но теперь все, так или иначе, решено: она остается со мной, что бы там ни говорили другие родственники. Она и пяти минут со мной не пробыла, как мне захотелось на колени бухнуться – только чтоб ее удержать, и я бы бухнулась, если б последние двадцать лет могла увидеть, где пол!

Арчер молча слушал ее, а она все говорила:

– Все они спорили со мной, как ты знаешь, убеждали меня – Ловел, и Леттерблер, и Огаста Уэлланд, и все прочие, говорили, что я должна выдержать характер и отменить ее содержание до тех пор, пока она не поймет, что ее долг – вернуться к Оленски. Они думали, что убедили меня, когда этот секретарь, или кто он там, явился с последними предложениями, щедрыми предложениями, надо признать. В конце концов, брак есть брак, а деньги – это деньги, и то и другое – вещи, по-своему, весьма полезные. Я не знала, что отвечать… – Она прервала свою речь и перевела дух, как будто продолжать ей стало трудно. – Но едва я увидела ее, я в ту же минуту сказала: «Птичка моя милая! И запереть тебя в той клетке опять? Ни за что!» А теперь все решено: она остается здесь и будет ухаживать за бабушкой, пока есть бабушка, за которой нужен уход. Перспектива невеселая, но ее это не пугает, и, разумеется, я велела Леттерблеру выдавать ей деньги в полном объеме.

Молодой человек слушал ее, и все существо его пылало, но мысли его были в разброде, и он даже не понимал, радость или страдание несет ему эта весть. Он так решительно выбрал для себя курс, которым собирался следовать, что не сразу смог перестроиться, и пребывал в смятении. Но постепенно он проникся приятным сознанием, что трудности отступили, и чудесным образом у него появились новые возможности. Если Эллен согласилась приехать и жить с бабушкой, это могло быть только потому, что она поняла всю невозможность расстаться с ним. Это и было ее ответом на последнюю его слезную мольбу: если она и не отважилась на крайний шаг, о котором он молил, она все-таки наконец согласилась на полумеры. Он укреплялся в этой мысли, испытывая невольное облегчение; так человека, уже решившего рискнуть и все поставить на карту, внезапно охватывает обманчивое и сладостное чувство безопасности.

– Она не могла вернуться – это было невозможно! – воскликнул он.

– О, дорогой мой, я всегда знала, что ты на ее стороне, вот почему и послала за тобой сегодня, почему и сказала хорошенькой твоей женушке, когда она предложила приехать с тобой: «Нет, милая, я соскучилась по Ньюленду и не хочу ни с кем делить восторг нашей встречи». Потому что, видишь ли, дорогой мой, – она откинула голову назад, насколько позволяли ее стянутые подбородки, – борьба наша еще не кончена. Семья не хочет, чтоб она оставалась здесь, и они утверждают, что это только из-за моей болезни, из-за того, что я старая и больная, ей удалось меня убедить. Я еще не так хорошо себя чувствую, чтоб сражаться с ними в одиночку, и тебе придется взять это на себя.

– Мне? – пробормотал он.

– Тебе. А почему бы нет? – Она рывком опять приблизила к нему голову и буравила его круглыми глазками, вдруг ставшими острыми, как перочинные ножи. Ее рука, подрагивая, покинула подлокотник кресла и легла на его руку, вцепившись в нее бледными ноготками, подобно когтям хищной птицы.

– Почему нет? – пытливо вопросила она. Ее пристальный взгляд вернул Арчеру самообладание.

– О, кто со мной считается, я слишком мелок для них.

– Но ты же партнер Леттерблера, не так ли? Значит, тебе придется действовать через Леттерблера. Если только у тебя нет причины этого не делать.

– О, милая моя, я всецело поддерживаю и вашу стойкость, и вашу борьбу в одиночку, и если вам понадобится моя помощь, вы можете на меня рассчитывать, – заверил он ее.

– Значит, мы в безопасности, – вздохнула она и, вновь уложив голову в подушки, добавила со старческим лукавством:

– Я всегда знала, что ты готов нас поддержать, потому что в разговорах о необходимости Эллен вернуться к мужу они ни разу не ссылались на тебя.

От такой пугающей проницательности его чуть покоробило. На языке вертелось: «А на Мэй? На Мэй они ссылались?» Но он решил, что безопасней будет видоизменить вопрос.

– А мадам Оленска? Когда я смогу ее увидеть? – спросил он.

Старая дама захихикала и прищурилась, всем своим видом изображая игривость:

– Не сегодня. Не все сразу. Мадам Оленска сейчас нет дома.

Он даже покраснел от огорчения, а она продолжала:

– Она уехала, дитя мое, уехала в моей карете для встречи с Региной Бофорт. – Она сделала паузу – для пущего эффекта. – Вот как она теперь уже со мной обращается! На следующей день после приезда она нацепила лучшую свою шляпу и заявила мне как ни в чем не бывало, что собирается навестить Регину Бофорт. «А кто это? Я такой не знаю», – говорю. «Это ваша внучатая племянница и несчастнейшая в мире женщина», – отвечает. «Это жена негодяя», – говорю я. А она мне: «Как и я. А все мои родные хотят, чтоб я вернулась к нему». Этим она меня сразила, и я не стала тогда возражать; и вот в один прекрасный день она заявляет мне, что дождь такой сильный, что пешком идти она не может, и просит дать ей мою карету. «Для чего?» – спросила я, и она сказала: «Чтобы мне поехать повидаться с кузиной Региной». С кузиной! Я выглянула в окно, и никакого дождя там не было и в помине, но я ее поняла и разрешила ей взять карету… Надо признать, что Регина – женщина храбрая, как и Эллен, а я всегда больше всего другого ценила в людях храбрость.

Наклонившись, Арчер прижался губами к маленькой ручке, все еще лежавшей поверх его руки.

– Э-э-э! Чью это руку, молодой человек, ты целуешь в своем воображении, надеюсь, жены, а? – выпалила старая дама с этим своим издевательским смешком и, когда он поднялся, чтобы уйти, крикнула ему вслед: «Передай ей нежный привет от бабушки, но о нашем разговоре – лучше молчок!»

Глава 31

Новости, которые сообщила ему старая Кэтрин, Арчера совершенно ошеломили. То, что мадам Оленска по вызову бабушки поспешила к ней из Вашингтона, было вполне естественно, но решение поселиться у нее и жить с ней под одной крышей, в особенности, принятые теперь, когда миссис Мингот уже почти поправилась, объяснить было труднее.

Арчер был уверен, что решение мадам Оленска принято не под влиянием ее изменившегося материального положения. Он знал точную цифру небольшой суммы, выделенной ей мужем, когда они расстались. Жить на эти деньги без бабкиной субсидии было бы, по меркам Минготов, затруднительно, теперь же, когда жившая с ней Медора Мэнсон разорилась, таких крох хватало бы разве что на житье впроголодь и чтоб кое-как наготу прикрыть. Тем не менее Арчер был убежден, что предложение бабки мадам Оленска приняла не из-за материальных соображений.

Ей была свойственна безоглядная щедрость с внезапными порывами к экстравагантным тратам, чему подвержены люди, привыкшие к богатству и к деньгам равнодушные, однако она умела обходиться без многих вещей, которые ее родные считали совершенно необходимыми, и от миссис Ловел Мингот, как и от миссис Уэлланд, нередко можно было услышать сетования на то, как могут некоторые, кому посчастливилось наслаждаться всеми роскошествами вольной космополитической жизни, какую предоставил тебе граф Оленски, проявлять полное равнодушие ко всем этим благам и «совершенно не знать им цены». Более того, Арчеру было известно, что вот уже несколько месяцев, как бабушкины деньги перестали к ней поступать, но и за весь период она ни разу и пальцем не пошевельнула, чтобы вернуть себе бабушкино расположение. Следовательно, если планы ее изменились, то причина тут в другом.

Чтобы искать эту причину, не надо было ехать далеко. На пути с парома она сказала ему, что им следует оставаться врозь, но голова ее при этом покоилась на его груди. Он знал, что слова эти были сказаны ею не из расчетливого кокетства; она противоборствовала своей судьбе, как и он – своей, и отчаянно цеплялась за принятое решение: ни в коем случае не предать веру доверившихся им людей. Но за десять дней, протекших со времени ее возвращения в Нью-Йорк, она, возможно, догадалась и по его молчанию, и по тому, что он не делает попыток увидеться с ней, что он продумывает некий решительный шаг, шаг, который отрежет им всякий путь назад. И тут она могла внезапно испугаться, усомнившись в собственных силах, и посчитать за лучшее принять обычный в таких случаях компромисс, пойдя по линии наименьшего сопротивления.

Часом раньше, звоня в дверной звонок миссис Мингот, Арчер воображал, что путь ему предстоит совершенно ясный и определенный. Он намеревался переговорить с мадам Оленска наедине, и если не у нее, то у ее бабушки узнать, в какой день и каким поездом мадам Оленска возвращается в Вашингтон. Он тоже сядет на этот поезд, встретится там с ней, и они вместе поедут в Вашингтон или дальше, куда она захочет. В мечтах он все больше склонялся к Японии. Так или иначе, она сразу поймет, что куда бы она ни поехала, там рядом будет и он. А Мэй он оставит записку, в которой объяснит, что по-другому поступить не может.

Он воображал, что не только собрался с духом для такого отчаянного поступка, но и нетерпеливо этого ожидает, однако, когда он услышал, что обстоятельства изменились, первое, что он почувствовал, было облегчение. И все же теперь, возвращаясь от миссис Мингот домой, он отдавал себе отчет во все нараставшем в нем раздражении той перспективой, которая теперь открывалась перед ним. Ничего неизведанного, непривычного, ничего незнакомого не ожидало его на дороге, которой ему отныне предстояло шагать, но раньше шагал он по ней как свободный человек, обязанный отвечать за свои поступки лишь перед собой и своей совестью, и потому он мог как бы отстраненно участвовать в игре, требующей всяческих хитростей, предосторожностей, уверток и умолчаний, и даже забавляться своей ролью в этой игре. Все вместе это именовалось «защитой женской чести», и лучшие из прочитанных романов, и вечерние беседы старших давным-давно и во всех тонкостях раскрыли ему правила этой игры.

Но теперь игра эта предстала ему в новом свете, а роль его в ней сократилась до ничтожности. Не эту ли игру вела миссис Торли Рашворт со своим любящим и простодушным мужем, а он, Ньюленд, по глупости, тайно за этим наблюдал? Улыбчивая, добродушно-шутливая, вкрадчивая и ловкая, льстивая и осторожная, беспрестанная ложь – вот что это было! Ложь день за днем и ночь за ночью, ложь в каждом прикосновении и каждом взгляде, ложь в каждой ласке и каждой ссоре, ложь в каждом слове и каждом молчании.

Играть эту роль в отношениях с собственным мужем женщине проще и в целом менее подло. Планку верности для женщин общественное мнение, по умолчанию, держит сниженной. Женщина привыкла быть существом подчиненным и потому поднаторела во всяческих рабских умениях. К тому же она всегда может сослаться на настроение, нервы и настоять на своем праве не быть судимой слишком строго. Даже в самых пуритански-суровых сообществах обманутые мужья вызывают лишь смех.

Но над обманутыми женами в маленьком мирке Арчера никто не смеялся, а к мужчинам, продолжавшим после свадьбы волочиться за женщинами, относились с легким презрением. Безумствам юности полагалось отдать дань, но всему своя пора.

Арчер всегда разделял это мнение. Лефертса он искренне считал низким человеком. Но любить Эллен Оленска не означало уподобиться Лефертсу: впервые Арчер был поставлен перед необходимостью защищаться индивидуальностью случая. Эллен Оленска не чета другим женщинам, и он не похож на других мужчин, а значит, и случай их – неповторим.

Да, это так, но через десять минут он поднимется к порогу своего дома, и там будет Мэй, будут привычка, честь, будут приличия и старые устои – все то, во что он и его окружение всегда верили и…

Дойдя до поворота к дому, он вдруг запнулся, а затем зашагал по Пятой авеню.

Перед ним в зимнем сумраке маячил большой неосвещенный дом. Подходя ближе, он думал, как часто видел он этот дом, сияющий огнями, с устланными коврами ступенями под навесом, с каретами в два ряда у обочины. За углом рядом вытянулась черная махина оранжереи с зимним садом, где Мэй его впервые поцеловала. Он вспомнил ее, какой она явилась в освещенной мириадами огней бальной зале – высокая, серебристо-сияющая Диана.

Сейчас дом был темен, как могила, лишь на нижнем этаже горел слабый газовый свет и выше светилось одно окно, чья штора не была опущена. Дойдя до угла, он заметил стоявшую у дверей карету Мэнсон Мингот. Вот посчастливилось бы Силлертону Джексону увидеть это, проходя случайно мимо! Арчер был глубоко тронут рассказом старой Кэтрин об участливом отношении мадам Оленска к миссис Бофорт, оно делало для него праведный гнев Нью-Йорка чем-то внешним, случайным и преходящим. Однако он отлично знал, какую пищу могут дать визиты Эллен Оленска к ее кузине Бофорт клубам и гостиным Нью-Йорка и какую конструкцию там способны возвести на основе этих визитов.

Остановившись, он устремил взгляд вверх, к освещенному окну. Несомненно, женщины беседуют именно в этой комнате. А Бофорт, возможно, ищет сейчас утешение на стороне. Ходили даже слухи, что он покинул Нью-Йорк, уехав с Фанни Ринг, но поведение миссис Бофорт делало подобное известие недостоверным.

Вечерняя Пятая авеню расстилалась перед Арчером почти пустая – казалось, он на ней один. В такой час люди по большей части дома, одеваются к обеду, и втайне он порадовался тому, что появление сейчас Эллен пройдет незамеченным. И едва он так подумал, как открылась дверь и появилась Эллен. За ее спиной светился слабый огонек, как будто кто-то нес свечу, провожая ее вниз по лестнице. Она обернулась, чтобы сказать что-то провожающему, дверь захлопнулась, и она спустилась с крыльца.

– Эллен, – тихо сказал он, когда она ступила на тротуар.

Она, чуть вздрогнув, остановилась, и в этот момент он увидел двух модного вида молодых людей. Покрой верхнего платья и изящно накинутые поверх белых галстуков шелковые кашне изобличали в них людей его круга, и Арчер удивился тому, что столь современные юноши отправились куда-то на обед так рано. Но он тут же припомнил, что совсем рядом находится дом Реджи Чиверсов и что там в этот вечер собирается компания, которая потом отправится в театр – на Аделаиду Нильссон в «Ромео и Джульетте». Видимо, юноши были из этой компании. Они прошли под фонарем, и он узнал Лоренса Лефертса и молодого Чиверса.

Малодушное желание скрыть от всех появление мадам Оленска возле дома Бофортов мгновенно покинуло его, растворившись в тепле ее рукопожатия.

– Теперь я буду вас видеть – мы будем вместе! – выпалил он, почти не отдавая себе отчета в том, что говорит.

– А-а! – отозвалась она. – Так бабушка вам сказала?

Он глядел на нее, но видел, как, дойдя до угла, Лефертс и Чиверс тактично перешли на другую сторону и поспешно ретировались по Пятой авеню. Подобное проявление мужской солидарности не раз практиковал и он, но сейчас их попустительство было ему противно. Неужто она вообразила, что они смогут жить вот так? А если нет, то что она вообразила?

– Завтра я должен вас увидеть – где-нибудь, где мы можем остаться одни, – сказал он тоном, который собственным его ушам показался почти сердитым.

Секунду поколебавшись, она двинулась к карете.

– Но я буду у бабушки – пока что, – добавила она, словно чувствуя, что ее изменившиеся планы требуют объяснения.

– Где-нибудь, где мы будем одни, – упрямо повторил он.

Она издала смешок, царапнувший его:

– В Нью-Йорке? Но здесь же нет церквей… и мемориалов!

– Есть музей изобразительных искусств – в парке, – пояснил он, заметив ее озадаченность. – В полтретьего. Я буду ждать вас у входа.

Не отвечая, она повернулась и быстро влезла в карету. Когда карета двинулась, она подалась вперед и, как ему показалось в темноте, махнула рукой. Он глядел ей вслед, обуреваемый противоречивыми чувствами. Ему казалось, что говорил он не с любимой женщиной, а с какой-то другой – с женщиной, которой он обязан радостями, уже изрядно потускневшими. Как трудно отринуть от себя этот ненавистный ему пошлый словарь, как мерзко быть его пленником.

«Нет, она придет!» – почти презрительно сказал он себе.

Избегнув многолюдья так называемого «собрания Вулфа», чьи нелепые полотна занимали одно из главных мест в здании, дикарски сочетавшем в себе литой чугун с изразцовыми плитками и известном как музей Метрополитен, они прошли по коридору в зал, где плесневели в никем не нарушаемом одиночестве экспонаты античной коллекции Сеснолы.

Кроме них, в этом унылом укрытии не было ни единой души, и, сев на обрамлявшую радиатор банкетку, они молча уставились на застекленные, черного дерева витрины, где выставлены были фрагменты предметов, найденные при раскопках Трои.

– Странно, – сказала мадам Оленска. – Раньше я ни разу здесь не была.

– Ну вот… Когда-нибудь, думаю, это превратится в замечательный музей.

– Да, – рассеянно подтвердила она.

Встав, она бродила по залу. Арчер, оставшись на банкетке, наблюдал за перемещениями ее легкой фигуры, девически-стройной даже под грузом мехов, глядел, как изящно украшена ее меховая шапочка крылышком цапли и как похожи темные завитки ее волос на висках на расплющенные виноградные гроздья. Как и всегда со дня их первой встречи, он целиком был поглощен разглядыванием этих милых деталей, делавших ее такой особенной и ни на кого не похожей. Потом он встал и подошел к витрине, возле которой стояла она. За стеклом теснились обломки и черепки, предметы домашней утвари, назначение которой теперь уже было трудно понять, фрагменты украшений личные и дома – всевозможные мелочи, – стеклянные, глиняные, выцветшие или потемневшие от времени куски бронзы и прочих материалов.

– Как все-таки жестоко, – сказала она, – что проходит какое-то время и все теряет значение, превращаясь вот в такое! Давно забытые люди ценили эти мелочи, считали их для себя необходимыми, а теперь их разглядывают в лупу и пишут на этикетке: «Назначение не установлено».

– Да, а между тем…

– Ах, между тем!

Она стояла в длинном манто из тюленьего меха, сунув руки в маленькую круглую муфточку, вуаль, прозрачной маской свисая с ее шапочки, краем своим касалась кончика носа, а фиалки, которые он ей преподнес, чуть подрагивали у нее на груди от ее прерывистого дыхания; казалось немыслимым, чтобы столь чистую гармонию цвета и линий мог разрушить неумолимый и глупый закон природы.

– Между тем имеет значение все, что касается вас! – сказал он.

Она бросила на него задумчивый взгляд и направилась к банкетке. Сидя рядом с ней, он ждал, но вдруг из соседних пустых залов раздалось гулкое эхо шагов, напомнившее ему, что времени у них не так много.

– Что вы хотели мне сказать? – спросила она, словно и сама почувствовала угрозу, которую шлет им время.

– Что я хотел вам сказать? – повторил он. – Ну, то, что, мне кажется, будто в Нью-Йорк вы вернулись из страха.

– Из страха?

– Испугавшись, что я приеду в Вашингтон.

Она опустила глаза, разглядывая свою муфточку, и он заметил, что спрятанные там руки неловко и нервно двигаются.

– Так что же?

– Ну… да, – сказала она.

– Значит, и вправду испугались? Значит, вы знали?

– Да, знала…

– Так что же тогда? – допытывался он.

– Ну… тогда… Так ведь лучше, не правда ли? – сказала она, сопровождая вопрос долгим вздохом.

– Лучше?..

– Так мы меньше боли другим причиним. Разве, в конце концов, не этого вы всегда хотели?

– Чтоб вы были здесь, хотите вы сказать, в пределах досягаемости, но недоступной? Чтоб видеться вот так, украдкой? Это противоположно тому, чего я хочу. А о том, чего я хочу, я не так давно вам говорил.

Она замялась:

– И вы все еще думаете, что так – хуже?

– В тысячу раз! – Он помолчал. – Было бы просто вам солгать, но правда состоит в том, что я считаю это омерзительным.

– О, как и я! – вскричала она с глубоким вздохом облегчения.

Он нетерпеливо вскочил:

– Ну, тогда… теперь моя очередь вас спросить, что, по вашему мнению, лучше?

Понурившись, она все сжимала и разжимала спрятанные в муфте руки. Шаги теперь приблизились, и служитель в форменной с кантом фуражке неслышно, подобно призраку в некрополе, пересек зал.

Они, не сговариваясь, одновременно, обратились к витрине напротив, а когда фигура в форме скрылась в проходе между мумий и саркофагов, Арчер повторил:

– Что, вы думаете, было бы лучше?

Не отвечая на вопрос, она пробормотала:

– Я обещала бабушке остаться с ней, потому что так, наверно, я буду в большей безопасности.

– Безопасности от меня?

Не глядя на него, она слегка наклонила голову.

– В безопасности от любви ко мне?

Ее профиль не шевельнулся, но он заметил слезу: выкатившись из глаз, она увлажнила ресницы и повисла на сеточке вуали.

– В безопасности от того, чтоб нанести непоправимый вред. Нельзя допускать, чтоб мы стали как все другие! – с жаром воскликнула она.

– Какие «другие»? Я не притворяюсь, что я иной, чем все прочие. Меня мучают те же желания и пожирают те же страсти!

Она взглянула на него с каким-то ужасом, и он заметил, что к щекам ее медленно приливает краска.

– Может, мне прийти к вам один раз и потом сразу домой? – вдруг отважно проговорила она тихим голосом, но очень четко.

Молодой человек густо, до самых волос залился румянцем:

– Дорогая моя, любимая! – воскликнул он, не порываясь к ней приблизиться. Казалось, он держит свое сердце в руках, как держат полную до краев чашу – одно движение, и чашу можно расплескать.

Потом до него дошел смысл конечных слов фразы:

– Сразу домой? Что вы хотите этим сказать?

– Домой к мужу.

– И вы ожидаете, что я на это соглашусь?

Она подняла на него взгляд, полный мучительной тревоги:

– Что ж еще нам делать? Я не могу оставаться здесь и лгать людям, которые были ко мне так добры.

– Так вот поэтому я и прошу вас уехать!

– И разрушить жизнь тех, кто помог мне восстановить мою собственную?

Арчер, вскочив, глядел на нее, сидящую, и не мог найти слов от отчаяния. Было бы так легко сказать ей: «Да, да, придите ко мне один-единственный раз». Он знал, сколько силы придал бы ему такой ее приход. Если бы только она согласилась, ему не составило бы труда уговорить ее не возвращаться к мужу. Но что-то не давало этим словам сорваться с языка. Какая-то беспредельная честность этой женщины делала немыслимой всякую попытку заманить ее в столь банальную ловушку. «Если я позволю ей прийти, – сказал он себе, – я буду вынужден позволить ей и уйти опять». А такое и представить было невозможно.

Но он увидел тень от ресниц на ее мокрой щеке и заколебался.

– В конце концов, – вновь начал он, – у обоих нас есть собственная жизнь… К чему пробовать то, что невозможно. Вы так лишены предрассудков во многих вопросах, так привыкли, как сами признались, глядеть в глаза Горгоне, что я просто понять не могу, почему вы боитесь открыто и прямо взглянуть на наш вопрос и увидеть его в реальном свете, хотя, конечно, если вы считаете, что он того не стоит и незачем ради него идти на жертвы…

Она тоже встала, на секунду нахмурилась, поджала губы.

– Называйте это как хотите, а мне пора, – сказала она, приближая к глазам маленькие часики на цепочке.

Она повернулась, чтобы уйти, и он кинулся к ней и схватил за запястье.

– Ну тогда: придите ко мне один раз! – сказал он. Голова его шла кругом от одной мысли, что он ее теряет, и секунду-другую оба глядели друг на друга взглядом чуть ли не враждебным.

– Когда? – настойчиво спросил он. – Завтра?

Она замялась:

– Послезавтра.

– Дорогая моя, любимая! – повторил он.

Он выпустил ее руку, но какую-то секунду они продолжали пристально глядеть друг на друга, и он увидел, что ее лицо, ставшее очень бледным, озарено глубоким внутренним сиянием. Сердце у него билось в благоговении: он чувствовал, что никогда дотоле ему не случалось видеть столь явных проявлений любви.

– Ой, так я опоздаю – до свидания. Нет, дальше не идите за мной! – крикнула она, удаляясь по длинному залу так торопливо, словно отраженное в его глазах сияние ее испугало. Уже у двери она на мгновение обернулась, чтобы коротко помахать ему рукой.

Оставшись в одиночестве, Арчер пошел домой. Когда он входил туда, уже темнело, и в знакомые вещи в холле он вглядывался так, словно смотрел на них из могильной ямы.

Горничная внизу, заслышав его шаги, бросилась вверх по лестнице, чтобы включить газовый свет на верхней площадке.

– Миссис Арчер у себя?

– Нет, сэр, миссис Арчер после ланча уехала в карете и не возвращалась.

С чувством облегчения он вошел в библиотеку и бросился в кресло.

Появившаяся следом за ним горничная принесла настольную рабочую лампу и пошевелила угли в затухавшем камине. Когда она ушла, он продолжал сидеть неподвижно, сложив руки на коленях и уткнув подбородок в сцепленные кисти.

Он сидел так рассеянно, бездумно, забыв о времени, в каком-то глубоком и сумрачном изумлении, когда жизнь, вместо того чтоб лететь, вдруг словно замирает.

«Значит, так тому и следовало быть… так и следовало…» – мысленно твердил он, как будто его, беспомощного, схватила и сжала в своих тисках рука судьбы. Все это так отличалось от того, о чем он мечтал, что его сковал какой-то мертвенный холод.

Открылась дверь, и вошла Мэй.

– Я ужасно опоздала, ты не волновался обо мне? – спросила она, тронув его плечо одним из характерных своих нежных жестов.

Он изумленно поднял глаза:

– А разве поздно?

– Больше семи. Ты, наверно, вздремнул! – Она засмеялась и, вытянув шпильки, бросила на диван свою бархатную шляпку. Она казалась бледнее обычного, но вся искрилась каким-то странным оживлением.

– Я поехала навестить бабушку, а когда уже уходила, то с прогулки вернулась Эллен, так что я осталась, и мы с ней долго-долго разговаривали. Давно мы так хорошо с ней не говорили!

Она плюхнулась в привычное свое кресло напротив него, пальцами поправила смятую прическу. Он подумал, что она ждет каких-то слов от него.

– Да, мы очень хорошо поговорили с ней, – продолжала она, и как ему показалось, с не слишком естественной убежденностью. – Она была такая лапочка – совсем как прежняя Эллен. Боюсь, что я в последнее время была недостаточно к ней справедлива. Иногда мне приходило в голову…

Арчер поднялся и встал, прислонившись к каминной полке так, чтобы кружок света от лампы не касался его.

– Да? Тебе приходило в голову?.. – повторил он, так как она замолчала.

– Ну, может быть, я неверно ее воспринимаю, судила о ней несправедливо. Она такая непохожая, другая – по крайней мере внешне. Знается с такими странными людьми, вроде как нарочно, с вызовом, чтобы выделиться. По-моему, этому ее прошлая жизнь научила, европейское общество – такое бойкое, дерзкое… Несомненно, все мы здесь ей кажемся невыносимо скучными. Но судить о ней несправедливо я не хочу.

И она опять замолчала, слегка задохнувшись от столь непривычного ей длинного монолога, сидела вся красная, чуть приоткрыв рот.

Глядя на нее, Арчер вспомнил, как полыхало огнем ее лицо тогда, в Сент-Огастине, в саду Испанской миссии. Он различал в ней то же смутное усилие, тот же порыв к чему-то, выходящему за рамки доступного ей видения.

«Она ненавидит Эллен, – подумал он, – и пытается побороть в себе это чувство, и хочет, чтоб я помог ей в этом».

Мысль эта так его растрогала, что на секунду ему захотелось прервать молчание и сдаться на ее милость.

– Ведь ты же понимаешь, – продолжала она, – чем она иногда так раздражает родных. Все мы поначалу так старались делать для нее все, что только в наших силах, а она словно не замечала этого. А вдобавок эта идея отправиться к миссис Бофорт, да еще в бабушкиной карете! Боюсь, что Бофортов она этим совершенно от себя отвратит.

– Ах, – только и вымолвил Арчер, издав нетерпеливый смешок. Приоткрытая было между ними дверь теперь опять захлопнулась.

– Пора одеваться, мы ведь обедаем в гостях, не так ли? – спросил он, отходя от огня.

Она тоже поднялась, но отойти от камина медлила. Когда он очутился с ней рядом, она сделала движение к нему, словно порываясь его задержать: глаза их встретились, и в ее глазах он увидел ту же влажную синеву, какую заметил, когда оставлял ее для поездки в Джерси-Сити.

Она обвила руками его шею и прижалась щекой к его щеке.

– Ты сегодня не поцеловал меня, – шепнула она, и, обнимая ее, он почувствовал, как она дрожит.

Глава 32

– А при дворе в Тюильри, – мечтательно улыбаясь, припомнил мистер Силлертон Джексон, – такие вещи воспринимаются спокойно, никто и не думает скрывать терпимого к ним отношения.

Происходило это в отделанной черным орехом столовой Вандерлиденов на Мэдисон-авеню тем же вечером по возвращении Ньюленда Арчера из Музея изобразительных искусств. Мистер и миссис Вандерлиден на несколько дней приехали в город из Скитерклиффа, куда спешно удалились, едва услышав о крахе Бофорта. Но дело это было представлено им таким образом, будто разброд, в который было ввергнуто общество прискорбной историей с Бофортом, делает их присутствие в городе более, чем когда-либо, необходимым. Это был один из случаев, когда, по выражению миссис Арчер, «их общественный долг» был показаться в Опере и, более того, открыть людям двери своего дома.

«Не годится, дорогая моя Луиза, чтобы особы, подобные миссис Лемюель Стратерс, воображали, будто они смогут заменить нам Регину. Вот в такие времена они и проталкиваются в общество и утверждаются в нем. Это все ветрянка виновата, ветрянка, бушевавшая в Нью-Йорке в ту зиму, когда миссис Стратерс впервые здесь появилась! Именно тогда отцы семейств и потянулись к ней в дом, в то время, как жены пропадали в детских возле своих больных детей. Вы и дорогой наш Генри должны закрыть собой брешь, как вы всегда и делали».

К такому призыву мистер и миссис Вандерлиден не могли остаться равнодушными, и с неохотой, но героически они прибыли в город, открыли, расчехлили дом и разослали приглашения на два обеда и один вечерний прием.

В этот вечер они пригласили Силлертона Джексона, миссис Арчер и Ньюленда с женой поехать вместе с ними в Оперу, где впервые в этом сезоне давали «Фауста». Под крышей Вандерлиденов ничто не могло нарушить раз и навсегда установленного ритуала, и, хотя гостей было всего четверо, обед начался ровно в семь с тем, чтобы соответствующие перемены блюд могли поступать на стол без спешки, а у джентльменов еще и осталось время выкурить сигары.

Своей жены Арчер не видел с вечера накануне. Утром он рано отправился на службу, где с головой ушел в массу каких-то ничтожных дел, после чего его еще неожиданно задержал приход одного из старших партнеров, так что домой он вернулся так поздно, что Мэй к Вандерлиденам поехала одна, отослав назад карету для него.

Сейчас на фоне скитерклиффовских гвоздик и массивного столового серебра она показалась ему необычно бледной и слабой, но глаза ее блестели, и говорила она с преувеличенным оживлением.

Предмет беседы, возбудивший мистера Силлертона Джексона в который раз окунуться в любимые свои воспоминания, был выбран хозяйкой дома намеренно, как это решил Арчер. Ужасный крах Бофорта, а вернее, положение Бофортов после краха еще оставалось плодотворной темой для гостиного моралиста, и после глубокого и всестороннего обсуждения и вынесения обвинительно приговора миссис Вандерлиден обратила свой безупречно честный взгляд на Мэй Арчер:

– Неужели, милочка, то, что я слышала, может быть правдой? Мне рассказывали, что карету вашей бабушки Мингот видели стоящей возле двери миссис Бофорт. – Примечательно, что возмутительницу общественного спокойствия миссис Вандерлиден с некоторых пор не называла по имени.

Мэй покраснела, и миссис Арчер поспешно вставила:

– Если карета там и стояла, то я совершенно убеждена, что миссис Мингот не была осведомлена об этом.

– Да? Вы думаете?.. – Миссис Вандерлиден осеклась и со вздохом покосилась на мужа.

– Боюсь, – сказал мистер Вандерлиден, – что это доброе сердце мадам Оленска заставило ее нанести столь неблагоразумный визит миссис Бофорт.

– Или же тяготение к людям необычным, – сухо заметила миссис Арчер, в то время, как взгляд ее самым невинным образом был устремлен прямо в глаза сыну.

– Мне жаль подозревать в этом мадам Оленска, – сказала миссис Вандерлиден, а миссис Арчер пробормотала:

– Ах, милая, и это после того, как вы дважды принимали ее в Скитерклиффе!

Вот тут-то мистер Джексон и воспользовался случаем ввернуть нечто из любимых воспоминаний.

– В Тюильрийском дворце, – повторил он, когда глаза всех присутствующих с ожиданием обратились к нему, – моральные рамки во многих отношениях не столь жестки, и если только поинтересоваться, откуда взялись деньги у Морни![53] Или кто платил долги некоторых придворных красавиц…

– Надеюсь, дорогой Силлертон, – сказала миссис Арчер, – что вы не предлагаете, следуя их примеру, ослабить и нам жесткость наших рамок?

– Я никоим образом этого не предлагаю, – невозмутимо ответил мистер Джексон, просто думаю, что иностранное воспитание мадам Оленска могло сделать ее не столь щепетильной…

– Ах, – дружно вздохнули старшие дамы.

– И все же ставить бабушкину карету возле дверей растратчика!.. – пылко возразил мистер Вандерлиден, и Арчер подумал, что весь этот пыл вызван воспоминанием об охапках гвоздик, которые тот слал в маленький домик на Двадцать третьей стрит. Вандерлиден помнит это и потому так негодует.

– Я, конечно, всегда говорила, что взгляды ее отличаются своеобразием, – подвела итог миссис Арчер.

У Мэй покраснел даже лоб. Взглянув на сидевшего напротив нее за столом мужа, она неожиданно выпалила:

– Я уверена, что Эллен так поступила из добрых побуждений.

– Люди неблагоразумные часто действуют из добрых побуждений, – сказала миссис Арчер, будто посчитав, что приведенный довод вряд ли может служить оправданием. А миссис Вандерлиден пробормотала:

– Если б только она с кем-нибудь посоветовалась…

– Ну, этого она никогда не делает! – подхватила миссис Арчер.

Тут мистер Вандерлиден бросил взгляд на жену, которая легким кивком сделала знак на миссис Арчер; и поблескивающие шлейфы трех дам, подметя порог, выплыли за дверь, в то время как джентльмены занялись сигарами; в вечера оперных спектаклей мистер Вандерлиден угощал сигарами короткими, но они были так хороши, что заставляли его гостей сожалеть лишь о неумолимой пунктуальности хозяина.

После первого акта Арчер, отделившись от компании, направился в клубную ложу и устроился там в задних рядах. Оттуда из-за плеч многочисленных Чиверсов и Рашвортов он мог наблюдать ту же картину, что и двумя годами ранее, в вечер, когда он впервые встретился с Эллен Оленска. Он смутно ожидал ее и сейчас увидеть в ложе старой миссис Мингот, но ложа была пуста, а он все сидел, уставясь на эту ложу, пока чистое сопрано мадам Нильссон вдруг не взвилось в своем «M’ama, non m’ama».

Арчер обратился к сцене, где среди знакомого антуража из гигантских роз и похожих на перочистки анютиных глазок все та же плотная, крупная блондинка превращалась в жертву домогательств все того же маленького смуглокожего соблазнителя.

От сцены он перевел взгляд туда, где у самого выступа подковообразной ложи между двумя пожилыми дамами сидела Мэй, совсем как в тот давний вечер, когда она сидела между миссис Ловел Мингот и своей вновь прибывшей «иностранной» кузиной. Как и в тот вечер, она была в белом, и Арчер, который раньше не обратил внимания на ее наряд, сейчас узнал иссиня-белый атлас и старинные кружева ее свадебного платья.

В обычаях старозаветного Нью-Йорка было появление женщин в первые год-два замужества в дорогих подвенечных нарядах; его мать, как он знал, тоже хранила в папиросной бумаге свое подвенечное платье в надежде, что Джейни тоже когда-нибудь наденет его, но бедная Джейни уже приближалась к возрасту, когда более уместным сочли бы жемчужно-серый поплин и отсутствие подружек невесты.

Арчер только сейчас осознал, что со времени их возвращения из Европы Мэй крайне редко надевала свое подвенечное платье, и удивление при виде этого платья на ней сейчас заставило его невольно сравнивать внешность ее теперешней с внешностью той юной, полной счастливого предвкушения девушки, какой она была двумя годами ранее.

Хотя Мэй и немного пополнела, что можно было предвидеть из сложения ее девственно-божественной фигуры, но спортивная прямизна стана и детская бесхитростность выражения оставались прежними, и если не считать налета какой-то усталой томности, который он с недавних пор стал в ней замечать, она была точной копией девушки, теребившей в руках букет ландышей в вечер помолвки. Этот факт, казалось, еще больше разбередил в нем жалость: такая невинность трогала, как трогает доверчивое объятие ребенка. Потом он вспомнил ее таящуюся под покровом терпеливого спокойствия страстную и беззаветную щедрость. Вспомнил, каким пониманием засветился ее взгляд, когда он умолял ее объявить об их помолвке на балу у Бофортов, вспомнил голос, каким она сказала в саду Испанской миссии: «Я не могу строить свое счастье на обмане… на несправедливости к кому-то», и его охватило безудержное желание сказать ей правду и предоставить себя ее щедрости, просить о свободе, им когда-то отвергнутой.

Ньюленд Арчер был юношей спокойным и сдержанным. Подчинение правилам и дисциплине узкого сообщества стало чуть ли не второй его натурой. Ему было глубоко отвратительно все показное и мелодраматическое, все то, что мистер Вандерлиден бы осудил, а клубная ложа сочла бы дурновкусием. Но ему вдруг стали безразличны и клубная ложа, и мистер Вандерлиден, и все, что издавна окружало его, давая укрыться в теплом убежище привычки. Пройдя полукруглым коридором за зрительным залом, он открыл дверь ложи миссис Вандерлиден, как будто то была дверь в неведомое.

«M’ama!» – выводила в это время свою торжествующую трель Маргарита, и сидевшие в ложе вскинули глаза на Арчера, удивленные его приходом. Войдя, он уже нарушил одно из неукоснительных правил их круга: нельзя входить в ложу во время соло.

Протиснувшись между мистером Вандерлиденом и Силлертоном Джексоном, он наклонился к жене.

– У меня жутко разболелась голова, не говори ничего никому, но пойдем домой, хорошо? – шепнул он.

Мэй ответила ему понимающим взглядом, и он увидел, как она что-то прошептала матери, на что та сочувственно кивнула; затем, пробормотав свое извинение миссис Вандерлиден, она поднялась, как раз в ту минуту, когда Маргарита упала в объятия Фауста.

Помогая ей набросить на плечи выходную, специально для Оперы, накидку, он заметил, как старшие дамы обменялись многозначительными улыбками.

По дороге из театра Мэй застенчиво прикрыла рукой его руку:

– Так жалею, что ты плохо себя чувствуешь. Боюсь, что в конторе тебя опять принялись чересчур загружать работой.

– Нет, дело не в этом. Ничего, если я окошко открою? – смущенно пробормотал он, опуская раму со своей стороны. Он сидел, глядя в окно, и, чувствуя в сидевшей рядом жене дознавателя – молчаливого, настороженного, очень внимательного, – упорно продолжал разглядывать проплывавшие мимо дома. Вылезая из экипажа, жена зацепилась юбкой за подножку и упала прямо на него.

– Ты не ушиблась? – спросил он, рукой помогая ей удержать равновесие.

– Нет, но мое бедное платье… видишь? Порвала! – воскликнула она, и, подобрав запачканную юбку, последовала за ним вверх по лестнице в холл. Слуги не ожидали их так рано, и лишь на верхней площадке слабо мерцал газовый фонарь.

Арчер поднялся, зажег свет, поднес спичку к газовым рожкам по обе стороны камина в библиотеке. Шторы были опущены, и теплое дружелюбие комнаты поразило его – так посланного с трудным и неприятным поручением в чужое для него место может вдруг поразить появление там знакомого лица.

Он заметил, что жена очень бледная, и спросил, не налить ли ей бренди.

– О нет! – моментально покраснев, воскликнула она и сбросила накидку. – А может быть, тебе лучше сразу лечь? – добавила она, увидев, что он открыл стоявшую на столе серебряную папиросницу и, вынув папиросу, собирается закурить.

Арчер бросил папиросу и направился к своему обычному месту у камина.

– Нет, голова болит не до такой степени. – Он помолчал. – А потом, есть кое-что, что я хочу тебе сказать. Это важно. Откладывать нельзя.

Она уже опустилась в кресло, но когда он заговорил, вскинула голову.

– Да, дорогой? – отозвалась она так спокойно и мягко, что ему оставалось только удивиться отсутствию у нее удивления на эту его преамбулу.

– Мэй… – начал он, стоя в нескольких шагах от ее кресла и глядя на нее так, будто ничтожное расстояние между ними было пропастью, через которую нельзя перекинуть мост. Его голос прорезал уютную тишину, разнесясь необычайно гулко, и он повторил: – Есть кое-что, что я должен тебе сказать… Оно касается меня…

Она молчала, сидела совершенно неподвижно, даже ресницы не подрагивали. Лицо ее, все еще очень бледное, сохраняло удивительно спокойное, невозмутимое выражение, казалось, питаемое каким-то сокровенным внутренним источником.

Арчер не давал воли бушевавшим в нем и готовым сорваться с языка банальным самобичеваниям. Он твердо решил изложить голую суть дела, избегая бессмыслицы как взаимных упреков, так и оправданий.

– …и мадам Оленска, – докончил он.

Едва услышав имя кузины, жена подняла руку, словно делая ему знак замолчать.

– О, почему об Эллен нам понадобилось говорить так срочно непременно сегодня вечером? – спросила она, выпятив губы в легкой гримаске нетерпения и досады.

– Потому что мне следовало сказать это раньше.

Ее лицо не изменило спокойного выражения.

– Что, это действительно так важно, дорогой? Я знаю, что бывала к ней порой несправедлива – возможно, как и все мы. Несомненно, ты понимал ее лучше всех других: ты всегда относился к ней по-доброму. Но какое это имеет значение теперь, если все кончено?

Арчер глядел на нее оторопело, ничего не понимая.

– Все кончено? Ты это про что? – насилу мог выговорить он.

Мэй все не сводила с него своих ясных, светлых глаз.

– Ну… поскольку она так скоро собирается назад в Европу, поскольку бабушка одобряет это решение, понимает ее и устроила все так, что теперь она может быть независимой от мужа…

Здесь она оборвала свою речь, а он, судорожно схватившись рукой за угол камина и опершись на него, чтобы не потерять равновесия и удержаться на ногах, тщетно пытался удержать этим и круговерть мыслей в голове.

– Я думаю, – услышал он ровный голос жены, – что засиделся ты вечером в конторе так поздно, занимаясь как раз этим делом. Сегодня утром все уладилось, как я полагаю. – Под его невидящим взором она опустила глаза и вновь на секунду густо залилась краской.

Он догадался, что выражение его глаз, наверно, трудно вынести и, отвернувшись, облокотился на каминную полку, скрывая лицо руками. В ушах бешено стучало и звенело, и он не понимал, оттого это, что кровь так бьется в жилах или тикают каминные часы.

Мэй сидела молча и неподвижно, пока часы медленно отмеряли пять минут. Из камина выпрыгнул уголек, и Арчер услышал, как она встала, чтобы кинуть уголек обратно. Тут Арчер наконец повернулся к ней лицом.

– Это немыслимо! – воскликнул он.

– Немыслимо…

– Откуда ты узнала то, что рассказала мне сейчас?

– Я вчера виделась с Эллен. Я уже говорила, что мы с ней встретились у бабушки.

– Но тогда она тебе этого не сказала, ведь так?

– Не сказала, но сегодня днем я получила от нее записку. Хочешь прочитать?

Он все не мог выговорить ни слова, и она вышла и почти сразу же вернулась.

– Я думала, ты знаешь, – просто сказала она.

Она положила на стол листок бумаги, и Арчер, протянув руку, взял листок. Там было всего несколько слов.

«Мэй, дорогая, мне все-таки удалось убедить бабушку в том, что мой приезд к ней не может стать чем-то большим, чем приезд, и она проявила свою обычную щедрость и доброту ко мне. Только она понимает, что, возвратившись в Европу, я должна буду жить одна, а вернее, с бедной тетей Медорой, которая едет со мной вместе. Я тороплюсь в Вашингтон, чтобы начать складываться, потому что отплытие – на следующей неделе. Теперь, когда меня здесь не будет, позаботься, пожалуйста, о бабушке, прояви к ней столько же доброты, сколько всегда проявляла ко мне. Эллен.

Тем из моих друзей, у кого возникнет желание попробовать уговорить меня изменить мое решение, пожалуйста, скажи, что это совершенно бесполезно».

Арчер два-три раза перечитал записку, а затем, бросив ее, расхохотался.

Громкий этот смех испугал его самого. Ему вспомнилось, как перепугалась среди ночи Джейни, ставшая свидетельницей тех его корчей непонятной веселости, вызванных телеграммой Мэй о переносе объявления о помолвке на более ранний срок.

– Почему она это написала? – спросил он, с трудом заставив себя прекратить смех.

Вопрос этот не поколебал незыблемого чистосердечия Мэй:

– Наверно, потому, что вчера мы все с ней обсудили.

– Что вы обсудили?

– Я объяснила ей, что, как мне кажется, я не всегда была к ней справедлива, не всегда понимала, как трудно ей, должно быть, здесь – одной среди множества людей, вроде бы родных, а на самом деле – чужих, но чувствующих себя вправе ее критиковать, не зная всех обстоятельств. – Она помолчала. – Я знала, что ты был ее единственным другом, на которого она всегда могла положиться. И я хотела дать ей понять, что мы с тобой едины – в наших чувствах.

Она запнулась, словно давая ему возможность что-то сказать, а затем неспешно добавила:

– Она поняла мое желание ей это сказать. По-моему, она все понимает.

Подойдя к Арчеру и взяв его холодную руку, она на секунду прижала ее к щеке.

– У меня тоже голова болит. Спокойной ночи, милый, – сказала она и направилась к двери, волоча за собой шлейф порванного и запачканного подвенечного платья.

Глава 33

Как с улыбкой и напомнила миссис Арчер в разговоре с миссис Уэлланд, дать свой первый большой званый обед для молодой пары было огромным событием.

С тех пор, как они стали жить собственным домом, чета Ньюленд Арчеров нередко принимала гостей. Арчеру нравилось обедать в неформальной компании трех-четырех своих друзей; Мэй всегда встречала их радушно, с той счастливой готовностью, примером которой ей служила мать в ее собственном супружестве. Ее муж не был уверен, принимала бы она в своем доме кого-либо, если б того от нее не требовали приличия, но он давно уже оставил попытки выделить ее истинную сущность из той формы, в которой ее отлили традиции и муштра воспитания. Состоятельным нью-йоркским молодоженам полагалось то и дело приглашать к себе гостей для неформальных встреч, а от жены из семейства Уэлландов, вышедшей за представителя рода Арчеров, вдвойне требовалось соблюдение традиций.

Но большой званый обед с нанятым шеф-поваром и двумя взятыми на вечер лакеями, с римским пуншем, розами от Гендерсона и меню на карточках с золотым обрезом – дело другое, и провести его как должно – непросто.

Как заметила миссис Арчер, римский пунш умножает ответственность – не сам по себе, а из-за непреложности многочисленных своих атрибутов: под обещанием римского пунша подразумеваются еще и хорошая дикая утка либо черепашье мясо, два супа, два сладких – горячее и холодное, платья с голыми руками и глубоким декольте и соответствующая значимость гостей.

Когда молодая пара впервые присылает приглашения, подписанные общей фамилией, – это всегда интересно, и даже самые модные и популярные из завсегдатаев светских гостиных такие приглашения отклоняют редко. Дополнительной и лестной для хозяев сенсацией стало и то, что в ответ на просьбу Мэй Вандерлидены обещали задержаться в городе специально для того, чтобы присутствовать на ее званом вечере, который будет прощальным для графини Оленска.

Весь день великого события две матери – миссис Арчер и миссис Уэлланд – провели, хлопоча в гостиной у Мэй: миссия Арчер писала меню на карточках от «Тиффани» – из самого толстого картона и с золотым обрезом, а миссис Уэлланд руководила размещением пальм и расстановкой ламп и торшеров.

Арчер, придя из конторы поздно, застал их еще в гостиной – миссис Арчер, занятую теперь писанием именных карточек для стола, и миссис Уэлланд, пребывавшую в размышлении, не стоит ли выдвинуть широкий золоченый диван несколько вперед, тем самым освобождая пространство между фортепьяно и окном для еще одного «уютного уголка».

Мэй, сказали они ему, в столовой – занимается композицией из роз и адиантума в центре длинного стола и размещением конфет Майяра в серебряных ажурных вазах между канделябрами. На фортепьяно стояла большая корзина орхидей, присланных Вандерлиденами из Скитерклиффа. Короче, все было так, как тому следовало быть в преддверии знаменательного события.

Миссис Арчер внимательно перечитывала список, помечая золотым пером каждое из перечисленных имен:

– Генри Вандерлиден – Луиза – Реджи Чиверсы – Лоренс Лефертс и Гертруда – (да, наверно, Мэй правильно сделала, что пригласила их) – Селфридж Мерри с супругой, Силлертон Джексон, Вэн Ньюленд и его жена (Как летит время! Кажется, только вчера он был твоим шафером, Ньюленд!) – и графиня Оленска – да, для всех карточки есть…

Миссис Уэлланд ласково окинула взглядом зятя:

– Никто не сможет сказать, Ньюленд, что проводы, какие вы с Мэй устроили Эллен, недостаточно шикарны.

– Ну да, – отозвалась миссис Арчер. – Я в этом вижу желание Мэй дать Эллен возможность говорить иностранцам, что не такие уж мы здесь варвары.

– Уверена, что это Эллен оценит. Кажется, она утром должна была приехать. Обед станет для нее восхитительным последним впечатлением. А то ведь вечера перед отплытием обычно бывают такими нудными.

Арчер направился к двери, а теща бросила ему вслед:

– Зайдите гляньте на стол. И постарайтесь, чтоб Мэй не устала!

Он сделал вид, что не услышал ее, и быстро поднялся к себе в библиотеку. Комната показалась ему подобием вежливой гримасы на лице чужестранца; он понял, что ее основательно и жестоко «почистили» и приготовили: благоразумно расставили пепельницы и кедрового дерева шкатулки, чтобы джентльмены могли тут покурить.

«Ладно, – подумал он, – это ненадолго», – и пошел в гардеробную.

Десять дней прошло после отъезда мадам Оленска из Нью-Йорка. За эти десять дней Арчер не имел от нее вестей, если не считать знака, посланного ею, когда в контору ему принесли надписанный ее рукой конверт, в котором находился завернутый в папиросную бумагу ключ. Такой ответ на последнюю его мольбу можно было счесть решительным отказом – классический ход в известной игре, но молодой человек предпочел увидеть в этом знаке иной смысл: она все еще борется с судьбой, возвращается в Европу, но не к мужу. И, следовательно, ничто не мешает ему последовать за ней, а если уж он сделает такой бесповоротный шаг и убедит ее, что шаг этот – бесповоротный, она не прогонит его, он в это верит.

Такая уверенность в будущем давала ему спокойствие и силы продолжать играть свою роль в настоящем. Она удерживала его от того, чтоб ей писать или каким-то образом, словом или делом, демонстрировать ей свое горе и разочарование. Ему казалось, что в беспощадной и молчаливой игре, которую они ведут, козыри все еще у него на руках, и он ждал.

Случались, однако, моменты, когда ему приходилось нелегко, к примеру, вызов его к мистеру Леттерблеру на следующий день после отбытия мадам Оленска в Вашингтон – старший партнер пожелал обсудить с ним детали поручительного договора о денежном содержании, которое миссис Мэнсон Мингот хотела назначить своей внучке. В течение нескольких часов Арчер вместе с Леттерблером изучал условия договора, все это время смутно подозревая, что консультация его потребовалась по причине иной и менее очевидной, чем его родство с выгодоприобретательницей, и что под занавес обсуждения эта причина будет раскрыта.

– Что ж, леди не сможет отрицать, что поступили с ней весьма красиво и благородно, – заключил мистер Леттерблер, вполголоса пробормотав строки резюме договора. – Вообще, должен сказать, что все вокруг обошлись с ней красиво и благородно.

– Все вокруг? – эхом и с некоторой издевкой повторил Арчер. – Это вы в том числе и про предложение ее мужа отдать ей ее собственные деньги?

Мохнатые брови мистера Леттерблера едва заметно приподнялись:

– Мой дорогой сэр, закон есть закон, а кузина вашей жены сочеталась браком согласно французскому законодательству. Полагаю, что ей были известны положения французского закона.

– Если они и были ей известны, то произошедшее впоследствии… – Но тут Арчер осекся и замолчал. Мистер Леттерблер, прижав пишущую ручку к своему крупному, бугристому носу, глядел на него с тем выражением, каким пожилые джентльмены показывают молодым сосункам, что доблесть и невежество вовсе не одно и то же.

– Мой дорогой сэр, я вовсе не склонен извинять графу его проступки, но… но, с другой стороны… не поручусь, конечно, но… там могла быть ситуация, так сказать, зуб за зуб… с неким молодым рыцарем. – Мистер Леттерблер отпер ящик и подвинул к Арчеру сложенный листок. – Это донесение, плод осторожных и тщательных изысканий… – И когда Арчер не дал себе труда ни заглянуть в бумагу, ни отвергнуть предложение это сделать, старый юрист решительно продолжил: – Не говорю, что это убедительно, нет, далеко не так, но ведь и соломинка, знаете ли, показывает, откуда ветер дует… И в целом для сторон в высшей степени удовлетворительно, что достигнуто столь достойное решение.

– О да, в высшей степени, – согласился Арчер, отодвигая от себя бумагу.

А день или два спустя он поспешил на вызов миссис Мэнсон Мингот, где ему пришлось выдержать испытание еще более тяжкое.

– Ты знаешь, что она оставила меня? – с места в карьер, не дав ему опомниться, спросила его старая дама и, не дожидаясь его ответа, продолжала: – О, не спрашивай меня, почему! Она столько причин назвала, что голова моя их не удержала. Сама-то я считаю, что ей попросту стало очень скучно. Во всяком случае, Огаста и мои невестки думают, что причина в этом. И не могу сказать, что я так уж ее виню. Оленски, несомненно, законченный негодяй, но жизнь с ним, уж наверно, была повеселей, чем на Пятой авеню. Семья ее, конечно, это не признает, их послушать, так выходит, что наша Пятая авеню – это райские кущи со всеми удовольствиями Рю де ля Пэ вдобавок! О том, чтобы возвратиться к мужу, бедная Эллен и помыслить не может. Тут она непоколебима. Собирается обосноваться в Париже и жить там с этой идиоткой Медорой… Что ж, Париж – это Париж, там можно держать выезд, считай, бесплатно. Но она была весела, щебетала, как птичка, и мне будет ее не хватать. – Две слезинки, скупые старческие слезы, скатились по одутловатым щекам и скрылись где-то в глубинах ее грудей. – Единственное, о чем я прошу, – заключила она, – это чтоб они больше меня не тревожили. Хочу спокойно переварить положенное мне за это все… – И она подмигнула Арчеру невесело и как бы с сожалением.

В тот же вечер, когда он вернулся домой, Мэй объявила о своем намерении устроить для кузины прощальный обед. Со времени скоропалительного бегства мадам Оленска в Вашингтон имя ее в их разговорах не упоминалось, и Арчер взглянул на жену с удивлением.

– Обед? Почему? – недоуменно спросил он.

– Но ты же любишь Эллен… Я думала, тебе будет приятно.

– Это так мило… и ты так хорошо это сказала. Но я действительно не могу понять…

– Я решила это сделать, Ньюленд, – сказала она и, спокойно поднявшись, подошла к своему письменному столу. – Вот здесь приглашения, уже написанные. Мама помогла, она тоже считает, что мы должны это сделать. – Она замолчала, сконфуженно и в то же время улыбаясь, и Арчер внезапно увидел перед собой живое воплощение Семьи.

– О, ну хорошо, – сказал он, невидящим взором оглядывая список гостей, который она сунула ему в руку.

Когда перед самым обедом он вошел в гостиную, Мэй, склонившись над камином, колдовала с поленьями, не желавшими разгораться в непривычном окружении безупречно вычищенных плиток.

Все лампы и торшеры были зажжены, и орхидеи мистера Вандерлидена живописно расставлены по всевозможным сосудам из современного фарфора и затейливо бугорчатого серебра. По общему мнению, гостиная миссис Ньюленд Арчер удалась на славу. Позолоченная бамбуковая жардиньерка с тщательнейшим образом добавленными туда свежими примулами и циннерариями загораживала эркер (при том, что люди старомодные предпочли бы видеть вместо нее уменьшенную бронзовую копию Венеры Милосской), обитые палевой парчой диваны и кресла весьма продуманно группировались возле маленьких изящных столиков, уставленных серебряными безделушками, фарфоровыми статуэтками животных и цветными фотографическими рамками; высокие лампы под розовыми абажурами тянулись вверх, подобно тропическим цветам среди пальм.

– Наверно, Эллен не приходилось видеть эту комнату так ярко освещенной, – сказала Мэй, поднимаясь, вся раскрасневшаяся от своих усилий, с простительной гордостью озираясь вокруг. Тут медные щипцы, которые она прислонила к стенке камина, упали с грохотом, поглотившим ответные слова мужа, повторить их он не успел, потому что объявили прибытие мистера и миссис Вандерлиден.

За ними быстро прибыли и прочие гости, так как пунктуальность Вандерлиденов в смысле обеда была широко известна. Гостиная была уже полна народом, и Арчер увлеченно демонстрировал миссис Селфридж Мерри маленький лакированный этюд Фербекховена «Овцы», подаренный мистером Уэлландом Мэй на Рождество, когда возле него вдруг оказалась мадам Оленска.

Она была чрезвычайно бледна, и от этой бледности темные волосы ее казались гуще и тяжелее. Возможно, из-за этого, а может быть, потому, что ее шею обвивали янтарные бусы в несколько рядов, но она вдруг напомнила ему ту маленькую Эллен Мингот, с которой он танцевал на детских балах, когда Медора Мэнсон впервые привезла ее в Нью-Йорк.

Янтарные ли бусы так ее бледнили или, может быть, платье ей не шло, только лицо ее выглядело тусклым, почти некрасивым, но никогда еще он так не любил ее лицо, как в эту минуту. Руки их встретились, и ему послышалось, будто она говорит: «Да, завтра мы отплываем на Росс…», но тут все заглушило бессмысленное хлопанье дверьми, а вскоре и голос Мэй: «Ньюленд! Обед подан! Будь добр, отведи Эллен к столу!»

Рука мадам Оленска легла на его локоть, он заметил, что рука ее без перчатки, и вспомнил, как не мог оторвать глаз от этой руки, когда сидел в гостиной домика на Двадцать третьей стрит. Вся красота, слиняв с ее лица, казалось, нашла себе убежище в длинных бледных пальцах, притаилась в легких нежных впадинах между костяшками, в кисти руки, что лежала сейчас на его рукаве, и он сказал себе мысленно: «Даже если только чтоб увидеть еще раз эту руку, я и то последую за ней!»

Прием «иностранной гостьи» происходил «на самом высшем уровне», что продемонстрировали, несколько принизив значимость миссис Вандерлиден, которую посадили слева от хозяина дома. Таким прощальным жестом мадам Оленска оказывали беспримерную честь, но трудно было бы более ловко подчеркнуть ее иностранную «чуждость». Миссис Вандерлиден свое перемещение за столом восприняла с любезной благосклонностью, из чего, несомненно, следовало, что она этот жест одобряла. Существуют вещи неизбежные, делать их необходимо, и если уж это так и делать их необходимо, то делать их надо красиво и в полной мере. К таким вещам, согласно нью-йоркским правилам приличия, относилась и необходимость собираться всем племенем вокруг соплеменницы, которой вскорости предстоит быть этим племенем отторгнутой. Не существовало на свете ничего, что не могли бы совершить Уэлланды и Минготы в доказательство своей неизменной любви к графине Оленска теперь, когда отъезд ее в Европу был обеспечен; и сидевшему во главе стола Арчеру оставалось только дивиться молчаливой и неослабной энергии, с которой возродилась всеобщая любовь – глас недовольства, порицания смолк, прошлое Эллен прощено, настоящее же ее сияло в лучах семейного одобрения.

Миссис Вандерлиден посылала в ее сторону лучи некоторой благосклонности, что в данном случае означало максимальное приближение к сердечности, а сидевший справа от Мэй мистер Вандерлиден кидал на нее через стол взгляды, явно предназначенные подтвердить все гвоздики, которые ранее поступали ей от него из Скитерклиффа. Арчера, которому казалось, что он находится здесь, пребывая в состоянии какой-то странной невесомости, словно бы паря где-то между люстрой и потолком, больше всего удивляло собственное его участие во всем этом. Останавливая взгляд то на одном сытом лице, то на другом, он в этих таких с виду безобидных, занятых поглощением утятины людях видел банду тайных заговорщиков, а себя и бледную женщину справа от себя – в центре заговора. А потом его, как молнией, вдруг возникшей из множества проблесков и слабых отсветов зарниц, осенило понимание, что для всех них он и мадам Оленска – любовники, любовники в самом прямом и грубом смысле, том самом, о котором так свободно и беззастенчиво рассуждают «иностранцы». Он догадался, что многие месяцы сам был той точкой, куда устремлялись взгляды внимательных глаз, куда обращали слух терпеливые уши, он понял, что какими-то пока неведомому ему способами его и соучастницу его преступления им удалось разлучить, цель достигнута, и теперь, всем племенем собравшись вокруг его жены, они по молчаливому уговору дружно делают вид, что никто ничего не знал и даже подумать не мог, а поводом всего этого сборища стало лишь естественное желание Мэй Арчер со всей любовью и нежностью проводить любимую подругу и кузину.

Таков был обычай старозаветного Нью-Йорка – жить, избегая «кровопролития», жить, более всех болезней страшась скандалов, ставя приличия выше храбрости, полагая всевозможные «ссоры и свары» самым вопиющим проявлением «невоспитанности», не считая, конечно, поступков людей, подобные «ссоры и свары» вызвавших.

Все эти мысли, одна за другой, пробегали в голове у Арчера, и он чувствовал себя пленником в стане вооруженных врагов. Он оглядывал стол и понимал всю неумолимость своих тюремщиков, понимал по тону, каким они, расправляясь со спаржей из Флориды, говорили о Бофорте и его жене. «Это намек мне, чтоб показать, что было бы со мной…» – и мертвящее осознание превосходства намека и иносказания над прямым действием, а молчания – над искренним словом сковало его, оставив в темноте, словно под сомкнутыми сводами семейного склепа.

Он засмеялся и перехватил встревоженный взгляд миссис Вандерлиден:

– Вам кажется это смешным? – сказала она с натянутой улыбкой. – Впрочем, наверно, в идее Регины остаться в Нью-Йорке есть и смешная сторона.

И Арчер пробормотал:

– Конечно.

Тут до него дошло, что другие, сидящие рядом с мадам Оленска, уже некоторое время как занимают разговорами его соседку справа. Одновременно он увидел, как Мэй, безмятежно восседавшая между мистером Вандерлиденом и мистером Селфриджем Мерри, стрельнула в него глазами через стол. Было очевидно, что хозяин и дама справа от него не могут на протяжении всего обеда совершенно не разговаривать друг с другом. Он повернулся к мадам Оленска и был встречен ее бледной улыбкой. «О, давайте выдержим и это!» – казалось, говорила эта улыбка.

– Путешествие вас не утомило? – спросил он и сам удивился естественности своего голоса, она же ответила, что, напротив, ей редко приходилось ехать с таким комфортом.

– Только, знаете, жара была в поезде страшная, – добавила она, на что он сказал, что там, куда она отправляется, такая невзгода ей не грозит. Однажды в поезде Кале – Париж, – убежденно продолжал он, – я замерз чуть ли не до смерти. Такого холода я больше в жизни не испытывал!

Она сказала, что ее это не удивляет, заметив при этом, что помочь тут может лишний плед и что всякая форма передвижения имеет свои недостатки, – слова, за которые он мгновенно ухватился, сказав, что все эти недостатки меркнут в сравнении со счастливой возможностью уехать подальше, куда глаза глядят. Лицо ее порозовело, и он добавил голосом, внезапно ставшим более крепким и звонким: «Я вот тоже вскоре собираюсь попутешествовать». Лицо ее чуть дрогнуло, а он, наклонившись под столом в направлении Реджи Чиверса, окликнул его: «Послушай, Реджи, как ты насчет кругосветного путешествия, прямо сейчас, то есть в этом месяце, хочу я сказать? Махнем, а? Я готов, и если ты не против, то…»

Но тут подала голос миссис Реджи, пропищав, что отпустить Реджи до пасхальной недели она никак не может, потому что именно тогда Марта Вашингтон проводит свой бал в пользу приюта для слепых, а ее муж невозмутимо заметил, что в этот период будет занят подготовкой к Международному соревнованию по поло.

Однако мистер Селфридж Марри уловил слова «кругосветное путешествие» и, как заядлый мореплаватель, однажды обогнувший земной шар на своей паровой яхте, не преминул бросить через стол пару шокирующих соображений касательно мелководья акватории вблизи средиземноморских портов. Хотя, в конечном счете, это не так уж важно, добавил он, ибо если вам знакомы Афины, Смирна и Константинополь, то что там еще смотреть? А миссис Мерри поделилась своей чрезвычайной признательностью доктору Бенкомбу, взявшему с них обещание не заходить в Неаполь, где свирепствовала лихорадка.

– Но вот если Индию хотите основательно осмотреть, то меньше чем за три недели это никак не получится, – снисходительно признал ее муж, видимо, желая показать себя серьезным путешественником.

На этом дамы, поднявшись, удалились в гостиную.

В библиотеке, несмотря на присутствие более солидных гостей, царил Лоренс Лефертс.

Разговор, как обычно, обратился к теме Бофортов, сделав круг, и даже мистер Вандерлиден и мистер Селфридж Мерри, усевшись в почетные кресла, как все понимали, поставленные специально для них, примолкнув, слушали филиппику молодого человека.

Никогда еще Лефертс с таким чувством не расписывал истинно христианские принципы добродетельных мужчин и святость домашнего очага. Негодование добавляло язвительности его красноречию, и становилось ясно, что если б все другие последовали его примеру и поступали в соответствии с его принципами, общество никогда не скатилось бы до того, чтоб принимать в свои ряды таких иностранных выскочек, как Бофорт – нет, сэр, ни за что, женись он даже на девушке по фамилии Вандерлиден или же Ланнинг, а не Даллас. Да и разве мог бы он, гневно вопрошал Лефертс, породниться с таким семейством, как Далласы, если б еще раньше не успел втереться в некоторые дома, как втерлись, уже по его следам, люди наподобие миссис Лемюель Стратерс. Если общество решает распахнуть двери вульгарным женщинам – это еще полбеды, чести ему это не прибавляет, а польза сомнительная, но коль скоро оно терпит у себя мужчин сомнительного происхождения, разбогатевших неизвестно каким путем, – это прямой путь к распаду, и он не за горами!

– Если так пойдет, – бушевал Лефертс, подобно молодому пророку в костюме от «Пула», пророку, еще не побитому камнями – и такими семимильными шагами, то мы еще увидим, как наши дети будут добиваться приглашений в дома этих мошенников и оспаривать друг у друга право жениться на бофортовских выродках!

– О, ну зачем так грубо! – запротестовали Реджи Чиверс и молодой Ньюленд, в то время как мистера Селфриджа Мерри охватило явное и искреннее смятение, а чуткие черты мистера Вандерлидена исказились отвращением и болью.

– А что, у него таковые имеются? – тут же навострил уши Силлертон Джексон, и пока Лефертс пытался увильнуть от вопроса, обратив все в шутку, старый джентльмен прочирикал на ухо Арчеру: «Забавные они, эти блюстители нравов… Вроде как у самих в доме повар никуда не годится, а они жалуются, что в гостях их опять какой-то отравой накормили! Однако, если верить слухам, резкие слова нашего друга Лоренса небеспочвенны – новостная лента на этот раз, как я понимаю…»

Беседа текла мимо Арчера бессмысленным потоком, текла и текла лишь потому, что не умела остановиться. На лицах окружающих он замечал выражения интереса, удовольствия, даже веселости. Он слышал смех молодых людей, слышал, как глубокомысленно хвалят арчеровскую мадеру мистер Вандерлиден и мистер Мерри. Сквозь все это в сознание его проскальзывало смутное ощущение дружеской расположенности к нему, как будто охрана пленника, которым он себя чувствовал, пыталась смягчить для него условия содержания, но это лишь усиливало его решимость во что бы то ни стало бежать из плена.

В гостиной, где они потом присоединились к дамам, его встретил победный взгляд Мэй, и он прочел в этом взгляде, что все «прошло самым лучшим образом». Когда, поднявшись, она отошла от мадам Оленска, миссис Вандерлиден немедленно кивком пригласила последнюю занять место рядом с ней на позолоченном диване, где она восседала, из чего Арчер заключил, что заговор относительно реабилитации с последующим отторжением действует и здесь. Маленькое общество этих связанных невидимыми нитями в единое целое людей молча, но твердо решило представить все так, будто никогда, ни на одну секунду не подвергались сомнению ни благопристойность поведения мадам Оленска, ни царящие в доме Арчеров гармония и счастье. Все эти любезные и не знающие жалости люди погрязли в притворстве, упорно делая вид друг перед другом, что никогда не слышали, не подозревали и не считали даже возможным малейший намек на противоположное; и в этой хитро сплетенной сети всеобщего лицемерия Арчер еще раз сумел выделить основную нить – факт того, что Нью-Йорк считал его любовником мадам Оленска. Увидев, как победно сияют глаза жены, он впервые понял, что и она разделяла это мнение. Открытие это отозвалось в душе его каким-то дьявольским хохотом, и все время, пока он обсуждал с миссис Реджи Чиверс и маленькой новоиспеченной миссис Ньюленд предстоявший бал Марты Вашингтон, он внутренне продолжал смеяться, а вечер все шел, и время текло, текло бессмысленным, не умеющим остановиться потоком.

Наконец он увидел, что мадам Оленска поднялась и прощается. Он понял, что через мгновение ее не будет, и попытался вспомнить, что говорил ей за обедом. Но ни единого слова из их разговора за столом вспомнить он не мог.

Она направилась к Мэй, и все гости взяли их в кружок, когда она подошла. Две молодые женщины пожали друг другу руки, а потом Мэй, наклонившись, поцеловала кузину.

– Из них двоих наша хозяйка, вне всякого сомнения, гораздо красивее, – услышал Арчер слова Реджи Чиверса, обращенные к молодой миссис Ньюленд, и вспомнил издевательски ироническую реплику Бофорта насчет внешности Мэй и ее красоты.

Через секунду он был уже в холле и накидывал манто на плечи мадам Оленска.

Несмотря на все свои смятение и разброд мыслей, он твердо держался решения не говорить ничего, чем мог бы испугать ее, смутить или потревожить. Убежденный, что никакая сила не может отвратить его теперь от избранной цели, он заставлял себя не мешать событиям складываться так, как они складывались сами собой. Но уже в холле, куда он проследовал за мадам Оленска, он на секунду вдруг почувствовал непреодолимое желание остаться с нею вдвоем возле дверцы кареты.

– Ваша карета здесь? – спросил он, и тут же миссис Вандерлиден, гордо кутаясь в соболя, сказала мягко: «Мы отвезем домой милую Эллен».

Сердце Арчера екнуло, а мадам Оленска, одной рукой сжимая веер и одновременно запахивая манто, протянула ему другую руку.

– До свидания, – сказала она.

– До свидания, я скоро увижу вас в Париже, – сказал или, как ему показалось, почти прокричал он.

– О, – пробормотала она, – если б вы с Мэй могли приехать!..

Мистер Вандерлиден, выступив вперед, предложил ей руку, и Арчер повернулся к миссис Вандерлиден. На мгновение в волнистом сумраке вместительного ландо он различил неясный овал лица, яркий блеск глаз – и она исчезла.

Поднимаясь по ступенькам крыльца, он столкнулся со спускавшимися Лоренсом Лефертсом и его женой. Ухватив за рукав Арчера, Лефертс оттащил его немного в сторону, давая жене возможность пройти вперед.

– Слушай, старик, ничего, если будет считаться, что я завтра вечером обедаю с тобой в клубе, а? Не возражаешь? Вот спасибо, дружище! Спокойной ночи!

– Но ведь правда же, что все прошло как нельзя лучше, да? – спросила Мэй, внезапно возникнув в дверях библиотеки.

Арчер досадливо вздрогнул. Как только отъехал последний экипаж, он поднялся в библиотеку, укрывшись там в надежде, что жена, которая находилась еще внизу, отправится прямо к себе в спальню. Но вот она – стоит на пороге, бледная, осунувшаяся, но лучащаяся искусственной энергией человека, превозмогшего усталость.

– Можно я войду и мы обсудим, как все было?

– Конечно, если хочешь. Но ты, наверно, только и мечтаешь, чтоб поскорее спать лечь.

– Нет, спать мне не хочется. Лучше я посижу с тобой немножко.

– Прекрасно, – сказал он, придвигая к огню ее кресло.

Она опустилась в кресло, он тоже сел, но долгое время оба не говорили ни слова. Наконец Арчер резко прервал молчание:

– Если ты не устала и хочешь поговорить, я должен тебе кое-что сказать. Я пытался это сказать тебе накануне, но…

Она кинула на него быстрый взгляд:

– Да, милый. Это касается тебя?

– Да, касается меня. Ты вот говоришь, что не устала. А я устал. Ужасно устал!

И она мгновенно превратилась в воплощение нежнейшей заботливости:

– О, я замечала, что это нарастает, Ньюленд! Ты так перерабатываешь…

– Может быть, дело в этом. Так или иначе, мне хочется перемены.

– Перемены? Ты хочешь бросить юриспруденцию?

– Уехать. Мгновенно все изменить. Отправиться в долгое путешествие. Куда-нибудь, подальше от всего этого…

Он замолчал, почувствовал, что ему не удался спокойный и ровный тон человека, мечтающего о перемене, но слишком усталого для того, чтобы радостно ринуться ей навстречу. «Говори, как говорил бы он», – промелькнуло в голове, но беспокойство, вибрируя в нем, гнало вперед

– Подальше от всего этого, – повторил он.

– Подальше? А куда, к примеру? – спросила она.

– Ну, не знаю… В Индию… или Японию.

Она встала, и он, сидевший опустив голову, опершись подбородком о сомкнутые кисти рук, почувствовал над собой теплое, ароматное веяние.

– Так далеко? Боюсь, что это невозможно, милый… – сказала она дрожащим голосом. – Если только ты бы взял меня с собой… – И затем, так как он молчал, она продолжила голосом таким чистым и ровным, что каждый слог, подобно маленькому молоточку, легким стуком ударял ему в голову:

– Но это если доктора мне разрешат, а они, боюсь, будут против. Потому что, видишь ли, Ньюленд, сегодня утром я окончательно уверилась в том, что моя давняя мечта, то, на что я так надеялась, наконец-то…

Он взглянул на нее безумными глазами, и она, зардевшись и чуть не плача от смущения, опустилась на пол и спрятала лицо у него в коленях.

– О, моя дорогая, – пробормотал он, прижимая ее к себе и похолодевшей рукой гладя ее волосы.

Последовала долгая пауза, тишину которой пронзали лишь раскаты дьявольского хохота, которые он слышал внутри себя.

– Ты не догадывался?

– Нет… то есть да… то есть я, конечно, надеялся…

Секунду они глядели друг на друга, опять погрузившись в молчание. Потом он отвел взгляд и спросил отрывисто:

– Ты еще кому-нибудь сказала?

– Только маме и твоей матери.

Помолчав, она торопливо, покраснев до корней волос, добавила:

– И еще… еще Эллен. Помнишь, я говорила тебе, какой хороший разговор у нас с ней был однажды и как мила она была со мной.

– А-а, – протянул Арчер, и сердце его упало.

Он почувствовал на себе внимательный, пристальный взгляд жены.

– Тебе обидно, что я ей первой сказала, Ньюленд?

– Обидно? Почему? – Последним усилием он постарался собраться и успокоиться. – Но разговор ваш был две недели назад, правда же? По-моему, ты сказала, что не была уверена до сегодняшнего дня.

Румянец ее стал еще гуще, но она выдержала его взгляд.

– Да, тогда я уверена еще не была, но ей я сказала, что уверена. И видишь, я оказалась права! – воскликнула она, и синие глаза ее блеснули влажно и победно.

Глава 34

Ньюленд Арчер сидел за письменным столом в своей библиотеке на Восточной Тридцать девятой стрит.

Он только что вернулся с большого официального приема в честь открытия новых залов музея Метрополитен, и зрелище величественных помещений, наполненных сокровищами искусств всех времен и народов и толп нарядно одетых людей, бродящих между этими несметными сокровищами, так продуманно расположенными, научно описанными и каталогизированными, неожиданно привело в движение порядком заржавевшую пружину его памяти.

«О, раньше тут была выставлена часть коллекции Сеснолы», – услышал он обрывок разговора, и мгновенно исчезло все вокруг, и вновь он сидел один на жестком кожаном диване, полукругом окаймлявшем радиатор, глядя, как легкая изящная фигура в длинном манто из тюленьего меха удаляется, исчезая в проходе между убогими витринами с дурно подобранными экспонатами старого музея.

Это видение пробудило в нем целый сонм ассоциаций, и сейчас он сидел, разглядывал как бы заново, новыми глазами библиотеку, бывшую вот уже более тридцати лет местом его одиноких размышлений и всех семейных общений и бесед.

В этой комнате происходило большинство важнейших событий его жизни. Здесь почти двадцать шесть лет назад жена сообщила ему, краснея и с такими околичностями, которые у современных молодых женщин вызвали бы улыбку, о том, что она ждет ребенка; и здесь их старшего сына Далласа, слишком слабенького, чтоб на самом пике зимних холодов везти его в церковь, крестил их старый друг, епископ Нью-йоркский, щедрый, красноречивый, великолепный, незаменимый епископ, с давних пор ставший гордостью и украшением своей епархии. Здесь Даллас впервые проковылял через всю комнату с криком «папа!», а Мэй с няней в это время смеялись за дверью; здесь их второй ребенок, Мэри (так похожая на мать), объявила о своей помолвке с самым скучным, но и самым надежным из многочисленных сыновей Реджи Чиверса, и здесь Арчер поцеловал ее сквозь ее подвенечную вуаль перед тем, как им спуститься к машине, которой предстояло доставить их к церкви Милосердия Господнего, ибо в мире, основы которого пошатнулись, церковь Милосердия Господнего стояла прочно и незыблемо.

Именно в библиотеке он и Мэй всегда вели беседы относительно будущности детей – о занятиях Далласа и его младшего брата Билла, о неистребимом равнодушии Мэри к традиционным женским искусствам и страсти, которую она питала к спорту и филантропии, о смутном влечении Далласа к «искусству», приведшего в конце концов мятущегося и любознательного юношу в бюро многообещающего нью-йоркского архитектора.

Современные молодые люди стараются держаться подальше и от юриспруденции, и от бизнеса и выбирают для себя занятия совершенно иные. Если их не увлекают ни политика, ни идеи муниципального реформирования, есть шансы, что они займутся археологическими раскопками в Центральной Америке, либо станут разбивать сады и парки, проектировать и строить здания; живо интересуясь дореволюционной архитектурой своей родной страны и неплохо разбираясь в ней, они изучают георгианскую архитектуру и перенимают ее опыт, применяя его в современных условиях, при этом их раздражает бессмысленное употребление термина «колониальный». В наши дни «колониальными домами» владеют разве что разбогатевшие лавочники в пригородах.

Но самым главным – порою Арчер считал это самым главным – был один разговор в этой библиотеке, когда губернатор Нью-Йорка [54], по пути из Олбани обедавший и проведший ночь у него в доме, повернувшись к хозяину и стукнув кулаком по столу так, что дрогнули очки у него на носу, воскликнул: «К черту профессиональных политиков! Страна нуждается в таких людях, как вы, Арчер! Если кто-то и сможет когда-нибудь расчистить наши авгиевы конюшни, то это будут люди, подобные вам!»

«Люди, подобные вам» – какой же гордостью засветился Арчер от такой хвалы! С какой готовностью ринулся он на зов! Слова губернатора были отзвуком еще ранее сказанных Недом Уинсетом, когда тот призывал засучить рукава и окунуться в дерьмо, но повторенный человеком, который сам стал примером «разгребателя грязи», лозунг этот был вдвойне действенен, и не откликнуться на него было невозможно.

Оглядываясь теперь назад, Арчер не был так уж уверен, что страна и вправду нуждается в подобных ему людях, по крайней мере, в той активной работе, к которой призывал Теодор Рузвельт. По правде говоря, Арчер имел основания считать ровно противоположное, потому что, пробыв год членом Законодательного собрания штата, на следующий год он не был туда избран и с облегчением вернулся к муниципальной работе, впоследствии перейдя к написанию, от случая к случаю, статей для одного из радикальных еженедельников, пытавшихся вывести граждан из состояния апатии. Словом, оглядываясь назад, особо гордиться было нечем. Но если вспомнить, к чему сводились устремления молодых людей его времени и круга, вспомнить узость их интересов, сосредоточенных лишь на деньгах, спорте и светском общении, то даже его маленький вклад в создание современного общественного устройства обретал значимость, как значим каждый кирпич в прочно сложенной стене. Да, да, в общественной жизни он достиг немногого, он всегда был скорее созерцателем и дилетантом, но он видел перед собой высокие примеры, восторгался великими деяниями и был удостоен дружбы одного из великих, что давало ему силы и рождало гордость.

Короче, он был тем, что сейчас стало именоваться «ответственный гражданин». В течение многих лет любое общественное начинание в Нью-Йорке – благотворительное, административное или же культурное – производилось с учетом его мнения и включало его в число устроителей. «Спросите Арчера», «Посоветуйтесь с Арчером» звучало постоянно при рассмотрении того или иного вопроса: касавшегося организации первой школы для детей-инвалидов или нового общества любителей камерной музыки, презентации новой библиотеки, основания Грольер-клуба [55] или же преобразования Музея изобразительных искусств. Дни его были заполнены, и заполнены они были делами достойными. Он полагал, что это все, чего мог желать человек.

Но что-то, как понимал он, он упустил – что-то главное, делающее жизнь прекрасной. Но об этом «чем-то» он думал как о несбыточном, невероятном, горевать по нему так же бессмысленно, как горевать, что не выиграл первый приз в лотерее. В его лотерее было сто миллионов билетов и всего один приз – шансы решительно равнялись нулю, и все складывалось против него. Об Эллен Оленска он думал спокойно, отвлеченно, как можно думать о любимом выдуманном персонаже книги или героине живописного произведения. Она стала для него лишь видением, сложным, многосоставным, воплотившим в себе все, что он упустил. И это видение при всей своей туманной зыбкости удерживало его от увлечений другими женщинами. Он был, что называется, верным мужем, и когда Мэй скоропостижно скончалась от инфекционной пневмонии, которой заразилась, ухаживая за их младшим, он искренне страдал. Долгие годы совместной жизни открыли ему ту истину, что брак как выполнение скучного долга не так уж плох – важно только исполнять этот долг достойно, иначе жизнь превращается в безобразную и сумбурную битву ненасытных и похотливых страстей. Глядя вокруг, он ценил свое прошлое и скорбел по нему. В конечном счете, в наших устоях была и хорошая сторона.

Обведя взглядом библиотеку, убранство которой основательно изменил Даллас, украсив стены английскими гравюрами меццо-тинто, расставив по комнате чиппендейловские шкафчики с полками и электрические лампы под уютными абажурами, расцветив общий колорит продуманным введением синего и белого, Арчер сосредоточил внимание на старом своем истлейкском столе – выбросить его он не позволил – и на стоявшей по-прежнему, у чернильницы, первой его фотографии Мэй.

Вот она: высокая, пышногрудая и гибкая, в излюбленном своем накрахмаленном муслине, в широкополой шляпе – такой она была в саду Испанской миссии среди апельсиновых деревьев, такой он ее видел тогда, такой она и осталась для него, может быть, высившаяся уже не столь высоко, но ни разу и не упавшая в его глазах: щедрая, великодушная, верная, неутомимая и, однако, так начисто лишенная воображения, до такой степени неспособная к росту, развитию, что, когда мир ее юности распался на куски и воссоздал себя вновь, уже перестроенный, она даже не заметила перемены. Ее лучезарная слепота делала доступный ей горизонт видения, ограниченный непосредственно окружавшими ее вещами, неизменным. Из-за этой ее неспособности замечать перемены дети приучились скрывать от нее свои взгляды, как скрывал от нее свои взгляды и Арчер.

С самого начала шла лицемерная, эдакая невинная семейная забава: все притворялись, что они одно целое и думают одинаково – и в этой игре отец и дети безотчетно держались вместе и помогали друг другу. А она так и умерла, думая, что мир – это прекрасное место, где царит любовь и каждое семейство так же гармонично, как ее собственное, и покинула она этот мир безропотно, уверенная, что Ньюленд, как бы там ни было, но сумеет воспитать Далласа в духе тех же устоев и внушить ему те же принципы и предрассудки, на которых строилась жизнь ее родителей и которые сформировали ее саму и что Даллас, в свой черед (когда Ньюленд последует за ней), передаст это драгоценное наследие маленькому Биллу. В Мэри же она была уверена, как в себе самой. Так, выхватив Билла из лап смерти, спасши ему жизнь и ради этого отдав свою, она мирно упокоилась в предназначенном ей месте – в склепе Арчеров на кладбище Святого Марка, там, где уже лежала миссис Арчер, недоступная тревогам века, так пугавшего ее первыми признаками «наклонности», которую ее невестка потом даже и не заметила.

Напротив фотографии Мэй стояла фотография ее дочери Мэри. Мэри Чиверс была такой же высокой и белокурой, как и ее мать, но широкой в талии, плоскогрудой и слегка сутулилась, как и допускали каноны современной моды. Да и как могла бы совершать свои спортивные подвиги Мэри Чиверс, будь у нее, как у Мэй Арчер, талия окружностью в двадцать дюймов, талия, которую так легко было обхватить и затянуть лазурной ленте ее корсета? Разница казалась символической: жизнь матери была узкой, сжатой условностями так же туго, как туго сжимал ее фигуру корсет. Мэри же, чтившая условности не менее матери и не превосходившая ее умом, жизнь вела все-таки более свободную и отличалась бóльшей терпимостью и бóльшей широтой взглядов. Что тоже надо поставить в плюс современным людям.

– Вас вызывает Чикаго!

А-а, это, должно быть, Даллас по междугороднему. Его бюро отправило в Чикаго – обсудить заказанный им проект дворца на озере, который строит молодой богач-миллионер. У заказчика имеются какие-то соображения насчет проекта. На подобные переговоры бюро всегда отправляет Далласа.

– Привет, пап! Ага, Даллас. Слушай, как ты насчет того, чтобы в среду в плаванье отправиться? На «Мавритании». Да, в ближайшую среду отплытие. По средам, как всегда. Наш клиент хочет, чтобы я взглянул на кое-какие сады в Италии, прежде чем нам утверждать проект, и просит меня плыть первым же рейсом. А к первому июня мне надо быть здесь… – Тут речь прервал смешок – веселый, чуть нарочитый. – Так что нам придется пошевеливаться. И знай, мне нужна твоя помощь, будь другом, не отказывайся.

Казалось, Даллас говорит из соседней комнаты: голос звучал так ясно, так естественно, словно сын болтает с ним, развалившись в своем любимом кресле у камина. Это ничуть не удивило бы Арчера. Междугородные телефонные разговоры стали такими же привычными, как электрическое освещение, как пересечение Атлантического океана за пять дней – но вот что показалось ему поистине удивительным, так это смешок сына – какое же все-таки чудо, когда через мили и мили, через леса, реки, горы, прерию, бурлящие жизнью города с их хлопотливыми и равнодушными жителями доносится смешок, способный ясно передать следующее: «Первого числа я во что бы то ни стало должен вернуться, потому что пятого у нас с Фанни Бофорт свадьба».

А голос продолжал:

– Ну что, решил? Нет, сэр, никаких «минуточек»! Ты должен сказать «да» сейчас же. Да почему бы и нет, хотел бы я знать! Можешь назвать хотя бы одну причину отказаться? Нет такой причины, не существует! Это мне известно. Так по рукам, а? Потому что я рассчитываю, что ты позвонишь Кунарду в компанию первым делом, как встанешь, а обратный забронируешь из Марселя, так будет лучше. Знаешь, папа, это ведь в последний раз мы будем вместе в таком составе. О, прекрасно! Я знал, что ты согласишься!

Чикаго дал отбой, и Арчер, поднявшись, стал мерить шагами комнату.

В последний раз в таком составе… мальчик прав… Будут и еще «разы» после его женитьбы, в этом отец уверен – ведь оба, и Даллас и Фанни, очень общительны, и Фанни Бофорт, кто бы чего на сей счет ни предполагал, судя по всему, вряд ли станет мешать их тесной дружбе. И даже наоборот, насколько он успел понять ее характер, она просто и естественно вольется в их союз. И все же перемена есть перемена, и несходство людей всегда скажется, и как бы ни была симпатична ему будущая сноха, воспользоваться последним шансом побыть с сыном наедине весьма заманчиво.

Причин не ухватиться за этот шанс действительно не было, если не считать одной, существенной: путешествовать он отвык. Мэй не любила сдвигаться с места, а если делала это, то лишь из соображений здоровья, например: отвезти детей на море или в горы – других поводов покидать их дом на Тридцать девятой стрит или отведенные им удобные комнаты в особняке Уэлландов в Ньюпорте она не могла себе и представить. После того как Даллас окончил курс, она сочла своим долгом на шесть месяцев пуститься в странствия, и всей семьей они предприняли путешествие по традиционному маршруту, объездив Англию, Швейцарию и Италию. Время их путешествия было ограничено (неизвестно, почему), и Францию они из маршрута исключили.

Арчер помнил, как негодовал Даллас, вынужденный созерцать Монблан вместо Реймса и Шартра. Но Мэри и Билл мечтали полазить по горам и к тому времени уже своротили себе скулы, зевая, когда плелись за Далласом, увлеченно носившимся по английским соборам, и Мэй, всегда ставившая во главу угла равноправие детей, настояла на соблюдении баланса между спортивными и художественными интересами. Она даже предложила, чтобы муж провел две недели в Париже и встретился с ними на итальянских озерах после того, как они «разделаются со Швейцарией», но Арчер предложение отклонил. «Будем держаться вместе» – и Мэй просияла, услышав его ответ, который мог стать замечательным примером для Далласа.

С ее смертью, случившейся двумя годами ранее, причины продолжать жить по заведенному порядку у него не было. Его дети всячески подталкивали его к путешествиям. Мэри Чиверс уверенно заявляла, что ему будет полезно побыть за границей и «посмотреть галереи». Казавшаяся ей непостижимой природа этого лечения еще больше убеждала ее в его эффективности. Но Арчера удерживала привычка, удерживали воспоминания и внезапные приступы страха перед всем новым.

Теперь, обозревая свое прошлое, он видел всю глубину колеи, по которой катилась его жизнь. Самое неприятное в исполнении долга – это то, что это отнимает у человека способность делать что-либо иное. По крайней мере, так считали мужчины его поколения. Четкие разграничения правильного и неправильного, честного и бесчестного, достойного уважения и его недостойного не оставляли места непредвиденному. Но бывают моменты, когда воображение, так легко подчиняющееся повседневной рутине, внезапно оживает, и человек, воспарив над обыденностью, оглядывает повороты, извивы и сложные петли на пути своей судьбы. Арчер думал, думал и только удивлялся. Куда делся маленький тесный мирок, в котором он вырос, чьи правила и установления так теснили его и сковывали? Он помнил язвительное пророчество, высказанное много лет назад бедным Лоренсом Лефертсом как раз в этой комнате: «Если так пойдет… то наши дети еще будут… жениться на бофортовских выродках!»

Именно это и готовится сделать старший сын Арчера, его гордость и сокровище, и никто не удивляется, не осуждает. Даже Джейни, тетка мальчика, все еще выглядящая точь-в-точь как в дни своей стародевичьей юности, достав материнские изумруды и мелкие жемчужины из их ватного гнезда, привезла их самолично и отдала трясущимися руками в подарок будущей невесте, и Фанни Бофорт вместо того, чтоб гримаской выразить разочарование тем, что это не «комплект» от парижского ювелира, радостно ахнула, восхитившись старомодной красотой украшений, и возгласила: «В них я буду чувствовать себя настоящей миниатюрой Изабей!» [56]

Фанни Бофорт, появившаяся в Нью-Йорке восемнадцатилетней после смерти обоих родителей, покорила этот город почти так же, как тридцатью годами ранее это сделала мадам Оленска, с той только разницей, что тут не было ни настороженности, ни опаски, а только радость и безоговорочное приятие. Хорошенькая, забавная в общении, искушенная во всех дамских искусствах – чего ж еще вам надо? Никто вокруг не был ограничен и узколоб настолько, чтобы копаться в прошлом ее отца или в истории собственного ее появления на свет и, выгребая какие-то полузабытые факты, ставить их потом ей в вину. Лишь те, кто постарше, помнили такой темный малоприятный эпизод в деловой жизни Нью-Йорка, как разорение Бофорта, или то, что после смерти жены он тихо и мирно сочетался браком с пресловутой Фанни Ринг, а затем покинул страну вместе с новой женой и унаследовавшей красоту матери маленькой дочкой. Ходили слухи, что он в Константинополе, потом якобы он перебрался в Россию, а лет через десять, как говорили, самым роскошным образом принимал каких-то заезжих американцев у себя в Буэнос-Айресе, где представлял крупное страховое агентство. Там же на пике процветания он и жена его скончались, а их осиротевшая дочь очутилась в Нью-Йорке под присмотром свойственницы Мэй Арчер миссис Джек Уэлланд, чей муж был назначен девушке в опекуны. Назначение это связало девушку и детей Ньюленда Арчера узами почти родственными, и объявление о помолвке Далласа никого не удивило.

Ничто иное не могло бы с такой ясностью и так мило показать длину пути, который к тому времени успел проделать меняющийся мир. Люди теперь слишком заняты – реформами, преобразованиями, «движениями», поклонением кумирам, своими прихотями и легкомысленными пустяками, чтобы проявлять сколько-нибудь заметный интерес к тем, кто рядом. Да и что может значить чье-то прошлое в гигантском калейдоскопе крохотных социальных частиц, кружащихся на одной плоскости?

Обозревая из окна отеля впечатляющую панораму веселых парижских улиц, Ньюленд Арчер чувствовал, как смятенно и по-юношески бурно бьется его сердце.

Давно уже сердце не билось так – оно то падало вниз, то подпрыгивало, подступая к самому горлу, распирая жилет, чтобы через секунду вновь замереть, оставив его с ощущением пустоты в груди и горячей испариной на висках. Он думал, испытывает ли нечто подобное его сын в присутствии мисс Фанни Бофорт, и решил, что нет, не испытывает. «Сердце его, конечно, бьется исправно, но в другом ритме», – размышлял он, вспоминая, как невозмутимо, с какой-то даже холодноватой сдержанностью объявил сын о своей помолвке, считая само собой разумеющимся ее полное одобрение семьей.

«Разница в том и состоит, что современные молодые люди считают само собой разумеющимся, что все их желания непременно подлежат исполнению, мы же, за крайне редким исключением, считали само собой разумеющимся, что это вовсе не так. Интересно только одно: если ты так уверен, что желание твое исполнится, будет ли сердце так же бешено колотиться от одного только предчувствия этого долгожданного момента?»

В Париж они приехали накануне, и теперь, сидя у открытого окна, Арчер не мог оторвать глаз от вида Вандомской площади, раскинувшейся во всю ширь в серебристом сиянии под лучами весеннего солнца. Одним из условий – а точнее, почти единственным условием, которое он оговорил себе, согласившись на заграничный вояж с Далласом, – было требование не заставлять его по приезде в Париж жить там в каком-нибудь из новомодных «дворцов».

«О, ладно! Разумеется, – великодушно согласился Даллас. – Пусть это будет забавная старозаветная развалюха – скажем, к примеру, «Бристоль».

Услышав такое, отец опешил: как? Место, издавна облюбованное королями и императорами, стало теперь синонимом убожества, гостиницей, где останавливаются лишь чудаки, жаждущие неудобств в сочетании с остатками местного колорита?!

В первые годы, когда он, еще полный смятения, нетерпеливо рвался куда-то, он рисовал себе сцену своего возвращения в Париж, но потом себя на фоне Парижа он стал видеть не столь четко, и город этот постепенно начал представляться ему лишь антуражем, в котором протекает жизнь мадам Оленска. Вечерами, в библиотеке, когда домашние уже легли, он вызывал в воображении сияющую картину весеннего Парижа: цветенье каштанов на бульварах, цветы и статуи в городских парках, на тележках благоухает сирень цветочниц, река катит свои воды под знаменитыми мостами – жизнь, насыщенная искусством, научными занятиями, полная радостью так, что, кажется, жилы готовы лопнуть и разорваться сердце. И вот Париж перед ним во всем своем блеске, а он глядит на него и ощущает себя робким, старомодным, никчемным, лишь серой тенью того великолепного бесшабашного парня, которым он когда-то хотел себя видеть.

Рука Далласа приветственно опустилась на его плечо:

– Привет, пап! Ничего себе видок, а?

Они постояли молча, глядя в окно, после чего молодой человек сказал:

– Кстати, могу тебе сообщить: графиня Оленска ждет нас обоих у себя в полшестого.

Сказано это было так небрежно, будто речь шла о чем-то повседневном, вроде времени отправления поезда, на котором они на следующий день собирались ехать во Флоренцию. Арчер посмотрел на Далласа, и ему показалось, что в веселом взгляде сына мелькнул коварный огонек, точь-в-точь, как у его прабабки Мингот.

– Ой, разве я не говорил тебе, – продолжал Даллас, – что Фанни взяла с меня обещание, когда я буду в Париже, сделать три дела? Первое – добыть ноты последних произведений Дебюсси, второе – посетить Гран-Гиньоль [57] и третье – повидаться с мадам Оленска.

Знаешь, когда мистер Бофорт однажды на Успение отправил Фанни из Буэнос-Айреса в Париж, где у нее совсем не было друзей, мадам Оленска оказала ей такое внимание, так с ней возилась – гуляла с ней по Парижу, показывала город. По-моему, она была дружна с первой миссис Бофорт, а к тому же она ведь тоже наша родственница. Вот я и позвонил ей сегодня утром, еще до ухода из гостиницы, и сказал, что мы с тобой здесь на два дня и хотели бы ее видеть.

Арчер вытаращил глаза на сына:

– Ты ей сказал, что я здесь?

– Конечно. Почему же не сказать? – Брови Далласа капризно взметнулись. Затем, не дождавшись ответа, он подсунул руку отцу под локоть и доверительным жестом сжал ему предплечье: – Слушай, пап, как она тогда выглядела?

Под пристальным взглядом сына Арчер чувствовал, что краснеет.

– Ну брось! Выкладывай! Вы же так с ней дружили, правда же? Что, она была жутко хорошенькая, да?

– Хорошенькая? Она отличалась от всех. Она была другая, особенная.

– А-а, вот оно что! Это ж самое главное, верно? Входит женщина, и сразу ясно: она особенная. А чем особенная – непонятно! Именно такой мне и видится Фанни!

Слегка отпрянув, отец высвободил руку.

– Фанни? Ну конечно, дорогой мой мальчик… Надеюсь, что так оно и есть… Только я не вижу…

– К чертям, папа! Не строй из себя неандертальца! Была она… в свое время твоей Фанни?

Даллас принадлежал к новому поколению – и телесно, и духовно, все в нем было исключительно современно. И хоть он и являлся первенцем Ньюленда и Мэй Арчер, воспитать в нем даже зачатки осмотрительности и такта оказалось совершенно невозможно. Любые попытки призвать его к благоразумию он воспринимал в штыки. «Какой смысл из всего делать тайну? Так только разжигаешь в людях любопытство и желание эту тайну разнюхать!» Но сейчас, глядя в глаза сыну, Арчер видел, что под маской добродушной иронии в глазах этих таится сыновняя любовь.

– Моей Фанни?

– Ну, женщиной, ради которой готов бросить все; только вот ты не бросил, – добавил его поразительный сын.

– Не бросил, – повторил Арчер с некоторой даже важностью.

– Не бросил. Свидания, милый мой старичок, у вас были. Но мама сказала…

– Твоя мама?

– Да, за день до смерти. Когда она попросила, чтоб я один к ней зашел, помнишь? Она сказала тогда, что, оставаясь с тобой, мы в безопасности, что так есть и так будет, потому что однажды, когда она попросила, ты отдал то, чего желал больше всего на свете.

Странные эти слова Арчер встретил молчанием. Невидящий взгляд его был устремлен за окно, где внизу кишела народом залитая солнцем площадь. Наконец он сказал:

– Она меня не просила.

– Ну да, я и забыл: у вас же было не принято просить! И говорить друг с другом – тоже было не принято, ведь так? Вы только сидели и глядели друг на друга, и гадали, что там внутри? Какой-то приют для глухонемых, ей-богу! Но я ваше поколение за это одобряю – вы разбирались в том, что думает другой, а нам недосуг даже с собой разобраться… Слушай, папа, – неожиданно прервал себя Даллас, – ты не сердишься на меня? Если сердишься, давай помиримся и айда к Анри – на ланч. А после мне еще в Версаль успеть надо.

Ехать в Версаль вместе с Далласом Арчер отказался – предпочел побродить по Парижу в одиночестве. Нежданно-негаданно пришлось открыть наглухо запертый ящик, где томились – придушенные, задавленные – сожаления и воспоминания, вызволить их из немоты прошлого.

О бестактности, которую позволил себе Даллас, Арчер если и сожалел, то самую малость. Ведь знать наверняка, что кто-то догадался, кто-то посочувствовал – это как снять железный обруч с сердца, а понимание, что этот «кто-то» – твоя жена, трогает так, что не описать. Далласу, при всей его ласковой прозорливости, вся глубина переживания Арчера – недоступна. Ведь для него случившееся с отцом, надо думать, лишь печальный пример крушения надежд, зряшных, втуне потраченных эмоций. А может, так на самом деле и есть? Арчер долго сидел на скамейке на Елисейских Полях и думал, и недоумевал, и снова думал, а рядом, мимо катилась, бурлила жизнь…

Лишь несколько улиц и несколько часов разделяют его и Эллен Оленска, и она ждет. К мужу она так и не вернулась, и когда уже некоторое время назад он скончался, ничто в ее жизни не переменилось, препятствий к тому, чтобы соединить свои жизни, у них теперь нет, и сегодня днем он ее увидит.

Арчер встал, пересек площадь Согласия и садом Тюильри вышел к Лувру. Когда-то она говорила, что часто бывает в Лувре, и ему вдруг захотелось провести оставшееся время в месте, которое он мог легко себе представить только что ею покинутым. Час или больше он бродил по залитым слепящим послеполуденным светом залам, и картины, все великолепие которых он помнил уже смутно, одна за другой вновь вторгались в поле его зрения, и красота каждой долго еще отзывалась в душе долгим эхом. Какую же все-таки скудную жизнь вел он ранее…

Внезапно, стоя перед ослепительной красоты Тицианом, он поймал себя на том, что думает: «Но мне ведь только пятьдесят семь…», но потом он отвернулся от картины – для таких по-летнему жарких мечтаний слишком поздно. Но для того, чтоб сбирать осеннюю дань спокойной дружбы, товарищества, наслаждаться благословенным даром ее тихого присутствия – уж, конечно, совсем не поздно.

Он вернулся в отель, где они с Далласом договорились встретиться, и оттуда вместе они прошли по площади Согласия и далее по мосту, что ведет к палате депутатов.

Даллас, не чувствуя того, что происходит в душе отца и чем заняты его мысли, возбужденно и многословно говорил о Версале. Раньше он видел его только однажды и мельком, путешествуя в каникулы, когда пытался одним махом наверстать и охватить все, чего его лишили, когда всей семьей они лазили по Швейцарии; сейчас в сумбурности его речи восторги мешались с безапелляционной критикой.

Арчер слушал сына, и ощущение собственной никчемности, незначительности все полнее охватывало его. Мальчик не то чтобы бесчувственен – нет, это определенно не так, но свойственна ему какая-то гибкая, ловкая самоуверенность – качество человека, считающего судьбу не владычицей, а ровней себе. «Вот в этом-то все дело и есть: они чувствуют себя с миром на равных и знают к нему подход», – думал он, видя в сыне как бы выразителя взглядов нового поколения, поколения, упразднившего все старые ориентиры вместе с дорожными знаками и предупредительными сигналами.

Даллас вдруг застыл на месте и схватил отца за руку.

– Господи ты боже! – воскликнул он.

Перед ними расстилалось огромное, засаженное деревьями пространство перед Домом инвалидов. Купол Мансара [58] парил в невесомости над распускающейся листвой и длинным серым фасадом здания; вбирая в себя все лучи дневного света, он высился наглядным символом славы страны и ее народа.

Арчер знал, что мадам Оленска жила возле одной из авеню, что расходятся в разные стороны от Дома инвалидов, и представил себе этот квартал тихим и даже неприметным, совершенно не учитывая центральную площадь, как бы осенявшую все вокруг золотым солнцем своего великолепия. Но теперь по странной цепи ассоциаций золотое сияние виделось ему и той атмосферой, в которой жила и дышала она. Почти тридцать лет ее жизнь – о которой он знал до странности мало – протекала в этой атмосфере, которую он уже успел ощутить как плотную, густую, но в то же время бодрящую и полезную для легких. Он думал о театрах, в которых, по всей видимости, бывала она, о картинах, которыми, судя по всему, любовалась, о строгой роскоши старинных зданий, куда, должно быть, часто наведывалась, о людях, с которыми, наверно, вела беседы, о неиссякаемом потоке идей, парадоксальных соображений, образов, сопоставлений, вырабатываемых народом, этим дружелюбным и общительным народом среди бессмертных творений его культуры, и внезапно вспомнил о молодом французе, однажды сказавшем ему: «Ах, хорошая беседа, что может быть лучше этого, вы не находите?»

Вот уже почти тридцать лет, как Арчер не видел мсье Ривьера и ничего не слышал о нем, и факт этот служил мерой глубины той пропасти, что пролегла между ним и мадам Оленска, оставив его в полном неведении обстоятельств теперешней ее жизни. Почти половину времени, отпущенного каждому, они прожили вдали друг от друга, и долго-долго она проводила свои дни с людьми, которых он не знает, в обществе, о свойствах которого он может лишь догадываться, в условиях, о которых имеет лишь смутное представление, которых не понимает и вряд ли когда-нибудь поймет до конца. Все это время он жил с юношеским воспоминанием о ней; она же, несомненно, приобрела себе более осязаемого спутника жизни. Возможно, и она хранит память о нем, как нечто отдельное, стороннее, и если это так, то память эту можно уподобить старинной реликвии, хранимой в сумрачной маленькой часовне, куда за недостатком времени помолиться приходишь нечасто.

Они пересекли площадь возле Дома инвалидов по одной из оживленных улиц, разбегавшихся от главного здания. В целом район, несмотря на его великолепие и историческую значимость, был тихим: людей на тротуарах было немного, и шли они, не глядя по сторонам, с равнодушным видом. По одному этому можно было догадаться об изобилии парижских красот. Сколько ж их должно быть в городе, если такое место не привлекает к себе толпы!

День угасал, погружаясь в мягкую, напоенную солнцем дымку, пронизанную там и сям светом электрических фонарей. На маленькой площади за поворотом людей почти не было. Даллас вновь остановился и поглядел вверх.

– Похоже, здесь, – сказал он, беря отца под руку движением, которое Арчера, при всей его стеснительности, на этот раз съежиться не заставило, они стояли рядом и, подняв голову, смотрели на дом.

Дом был современный, довольно безликий, но со множеством окон и балконами до самого верха просторного кремового фасада. На одном из верхних балконов, вознесенных над купами конского каштана на площади, еще не убрали навесы, словно солнце ушло лишь минуту назад.

– Знать бы, на каком этаже… – задумчиво проговорил Даллас и, подойдя к привратницкой, сунул голову в каморку. Вернувшись, он объявил: – Пятый этаж. Наверно, тот, что с навесами.

Арчер не двигался. Стоял и смотрел на верхние окна с видом человека, достигшего цели долгого путешествия.

– Слушай, уже почти шесть, – напомнил ему сын.

Отец покосился на стоявшую под деревьями скамью.

– Думаю, я посижу здесь немного, – сказал он.

– Почему? Ты плохо себя чувствуешь? – всполошился сын.

– Нет, все прекрасно. Только, прошу, поднимись без меня.

Даллас застыл перед ним, сбитый с толку и недоумевающий.

– Но, папа… ты что, хочешь сказать, что вообще не хочешь подняться?

– Не знаю, – медленно выговорил Арчер.

– Если ты не поднимешься, она этого не поймет!

– Ну, мальчик, ты иди, а я, может быть, потом.

Из сумрака на него пристально глядели глаза сына.

– Но, господи, что же я ей скажу?

– Ну, мальчик мой дорогой, уж что сказать-то, ты всегда найдешь! – с улыбкой возразил отец.

– Хорошо. Я скажу, что ты человек старомодный и предпочитаешь подниматься на пятый этаж пешком, без лифта, потому что лифтов ты боишься.

Отец снова улыбнулся:

– Скажешь просто, что я человек старомодный. А дальше не надо.

Даллас бросил на него еще один взгляд, а затем, скептически махнув рукой, исчез в сводчатом дверном проеме.

Арчер сел на скамью и, не сводя глаз с балкона под навесами, стал прикидывать, сколько времени понадобится сыну, чтоб подняться на лифте на пятый этаж, позвонить, после чего ему откроют, впустят в холл, проведут в гостиную. Он представил себе, как Даллас войдет – быстрым уверенным шагом, как улыбнется своей чудесной улыбкой, и подумал: неужели правы те, кто говорит, что мальчик «вылитый вы».

Затем он представил себе людей, уже собравшихся там, в гостиной, потому что всего вероятнее, что в этот час, обычно отдаваемый визитам, в гостиной она будет не одна – и вот сын входит, и дама темноволосая, бледная, быстро кинув взгляд, приподнимается и протягивает руку – тонкую, бледную, с тремя кольцами на ней… Наверно, она сидит в уголке дивана возле камина, а за спиной у нее на столе – азалии.

«Сейчас это реальнее для меня, чем если б я поднялся», – неожиданно услышал он собственный голос, и страх, что эта последняя призрачная тень реальности померкнет и растворится, приковал его к скамье, а минуты текли, одна вслед за другой.

Он долго сидел на скамье в сгущавшихся сумерках, не отрывая глаз от балкона. Наконец в окне сверкнул свет, и секундой позже появившийся на балконе лакей убрал навесы и закрыл ставни.

И, словно по сигналу, которого он дожидался, Ньюленд Арчер медленно встал и одиноко побрел назад в отель.

Примечание к тексту

Впервые роман «Время невинности» был напечатан в 1920 году в журнале «Пикториел ревью», где выходил частями в четырех номерах (с июля по октябрь).

В том же году он был издан и в книжной форме издательством «Д. Эпплтон и Ко» в Нью-Йорке и Лондоне. Готовя книжное издание, Уортон внесла в текст существенную правку – стилистическую, орфографическую, пунктуационную. После второго издания книги ею было дополнительно сделано более тридцати поправок. Данный текст есть повторение авторитетного издания романов Эдит Уортон, предпринятого Library of America («Американской библиотекой»). За основу взята шестая перепечатка первого издания, куда в полном объеме внесена последняя авторская правка.

Итан Фромм

Эту историю – вернее, отдельные ее эпизоды – мне рассказывали разные люди, и, как водится в подобных случаях, их рассказы разнились между собой. Если вы бывали в Старкфилде, в штате Массачусетс, вы знаете тамошнюю почту. А если вы знаете почту, вы не раз замечали там Итана Фрома – видели, как против белоколонного фасада останавливается его двуколка, запряженная приземистой лошадью гнедой масти, как, бросив вожжи, он с видимым усилием переходит булыжную мостовую, – и наверняка задавались вопросом: кто бы это мог быть?

У почты впервые увидел его и я – несколько лет назад, и наружность этого человека глубоко меня поразила. Он показался мне самой примечательной фигурой в Старкфилде, хотя в те дни это была всего лишь тень прежнего Итана Фрома. Выделялся он не столько великолепным ростом – большинство местных уроженцев люди рослые и сухощавые, в отличие от коренастых чужаков, – сколько небрежной силой, запечатленной во всем его облике, невзирая на хромоту, которая словно кандалами сковывала его шаг. Лицо его носило всегда угрюмое и замкнутое выражение, а седина в волосах и затрудненность движений поначалу заставили меня принять его за старика – и я был искренне удивлен, услышав, что ему всего пятьдесят два года. Сведения эти я почерпнул у Хармона Гау, который гонял почтовый дилижанс из Бетсбриджа в Старкфилд в те времена, когда еще не действовала электрическая железная дорога, и потому знал всю подноготную об окрестных жителях.

– Он как расшибся, сразу стал такой; а лет тому, чтобы не соврать, будет в феврале месяце двадцать четыре, – сообщил Хармон, имевший привычку перемежать свои и без того не слишком пространные воспоминания долгими паузами.

Из того же источника мне постепенно удалось выяснить, что загадочный несчастный случай не только оставил на лбу Итана Фрома глубокий красный шрам, но причинил ему и более тяжкое увечье: правый бок был у него так искривлен и изуродован, что какой-нибудь десяток шагов от двуколки до почтового окошка стоил ему огромного напряжения. Он приезжал со своей фермы около полудня, и поскольку я обыкновенно заходил за почтой в тот же час, мы нередко сталкивались у входа, а иной раз вместе дожидались очереди у забранного решеткой окошка. Являлся он всегда регулярно, но я заметил, что чаще всего он получал одну только местную газету, которую не глядя засовывал в отвисший карман штанов. Правда, время от времени почтмейстер протягивал ему фирменный конверт, адресованный миссис Зенобии (или, сокращенно, Зене) Фром, с броско напечатанным в верхнем левом углу адресом какого-нибудь поставщика патентованных медикаментов и с названием рекламируемого им снадобья. Конверты эти получатель тоже совал в карман не глядя, привычным движением человека, которого уже не удивляло ни количество их, ни разнообразие, и уходил, коротко кивнув почтмейстеру.

Всякий в Старкфилде знал его в лицо, все почтительно здоровались с ним, но по причине его нелюдимого нрава никто с ним не заговаривал; лишь изредка к нему обращались местные старожилы. В таких случаях он молча выслушивал собеседника, остановив на нем пристальный взгляд голубых глаз, но отвечал так тихо, что мне ни разу не удавалось расслышать слов. Затем он с трудом забирался в свою двуколку, наматывал на левую руку вожжи и не спеша трогал с места.

– Сильно он, должно быть, тогда… расшибся? – спросил я как-то у Хармона, глядя вслед удалявшемуся Фрому и думая о том, как хорош он, наверно, был в молодые годы, пока его не покалечило, как гордо нес на мощных плечах свою великолепно посаженную голову с копной белокурых волос.

– Хуже некуда, – подтвердил мой информатор. – Из другого бы сразу дух вон. Только Фромы, они все двужильные. Итан, пожалуй, до ста лет дотянет.

– Боже милосердный! – вырвалось у меня. Как раз в этот момент Итан Фром, взгромоздившись на козлы, перегнулся назад, проверяя, прочно ли стоит под сиденьем деревянный ящичек с наклейкой очередной аптечной фирмы, и я увидел его лицо: очевидно, таким оно бывало, когда он думал, что на него никто не смотрит. – Какие сто лет? Похоже, что он уже умер и терпит муки ада!

Хармон вытащил из кармана плитку прессованного жевательного табаку, отрезал клинышек и, заложив его за щеку, старательно примял большим пальцем.

– Зазимовался он в Старкфилде, вот беда. Кто поумнее, подается отсюда.

– Отчего же он не уехал?

– Да в доме у них хворали все. А кому о них печься-то? Кроме Итана, некому. Сперва отец занемог, после мать, потом жена.

– А потом он сам… расшибся?

Хармон хмыкнул с некоторым злорадством.

– Вот-вот. Тут уж, хочешь не хочешь, деваться некуда.

– Понятно. И тогда, стало быть, он остался у родных на попечении?

Хармон помолчал, сосредоточенно передвинул языком табачную жвачку под другую щеку и наконец изрек:

– На попечении, говорите… Кто о нем когда пекся? Все только он о них.

Хотя Хармон Гау изложил мне основные события с той степенью вразумительности, какую допускал его умственный и нравственный уровень, в его рассказе оставались существенные пробелы, и я подозревал, что истинный смысл истории скрывается именно там. Но одно его выражение крепко засело у меня в памяти и послужило отправной точкой для позднейших изысканий и догадок. «Зазимовался он в Старкфилде…»

Смысл этого выражения я понял как нельзя лучше во время моей собственной зимовки в Старкфилде. А между тем я приехал туда в эпоху, уже развращенную цивилизацией, – в эпоху электрической железной дороги, велосипедов и доставки городских товаров в деревню; в эпоху, когда между разбросанными в горах поселками поддерживалось регулярное сообщение, а расположенные в долинах города покрупнее, вроде Бетсбриджа или Шедс-Фолза, имели библиотеки, театры и клубы Христианской ассоциации молодых людей, куда окрестная молодежь съезжалась провести свой досуг. Но когда на Старкфилд спустилась зима и поселок оказался погребенным под снежной пеленой, а с неба, сплошь затянутого хмурыми тучами, без конца сыпал и сыпал снег, я начал представлять себе, какова была здешняя жизнь – вернее, отрицание жизни – в дни юности Итана Фрома.

Фирма, в которой я работал, прислала меня наблюдать за строительством крупной электрической станции вблизи железнодорожного узла Корбери. Однако работы затянулись по причине забастовки плотников, и я застрял в Старкфилде – ближайшем пригодном для жилья поселке – почти на целую зиму. Сперва я злился, потом привык и под усыпляющим воздействием рутины стал даже находить во всем этом некоторое мрачное удовлетворение. Поначалу меня поражал контраст между здоровым климатом и полнейшим застоем общественной жизни; после декабрьских снегопадов вновь настала полоса ясной погоды, когда день за днем с ослепительно голубого неба лились потоки света и воздуха, отражаясь от снежной равнины с удвоенным блеском. Казалось бы, в такой атмосфере все чувства должны обостряться, а кровь быстрее струиться в жилах. Ничуть не бывало: и без того редкий пульс Старкфилда только еще более замедлился. Однако когда я прожил там подольше и увидел, как хрустальная ясность сменилась мраком и холодом, когда февральские бураны раскинули свои белые шатры на подступах к обреченному Старкфилду, а в подкрепление им была брошена лихая кавалерия мартовских ветров, я начал понимать, почему после полугодовой зимней осады поселок напоминает взятый измором гарнизон, готовый сдаться на милость победителя. Сломить сопротивление осажденных деревушек было, разумеется, гораздо легче двадцать лет назад, когда враг мог перерезать почти все жизненно важные коммуникации, – и в свете этого особенно зловеще прозвучали в моей памяти слова Хармона: «Кто поумнее, подается отсюда». Но что же помешало уехать такому человеку, как Итан Фром, какая цепь препятствий возникла на его пути?

В бытность мою в Старкфилде я снимал квартиру у одной немолодой местной жительницы, известной в обиходе как вдова Неда Хейла. Ее отец был в свое время деревенским стряпчим, и «дом стряпчего Варнума», где моя хозяйка жила со старушкой матерью, до сих пор считался первым в поселке. Стоял он в самом конце главной улицы; его фасад украшали традиционные колонны, из окон с частым переплетом открывался вид на стройную белую колокольню старкфилдской церкви, а от калитки, у которой росли две раскидистые норвежские ели, вела к дому вымощенная каменными плитами дорожка. Благосостояние семейства Варнумов явно находилось в упадке, но мать и дочь изо всех сил старались соблюсти внешние приличия, а в облике и манерах миссис Хейл сквозила некая томная изысканность, в чем-то гармонировавшая с ее выцветшим, старомодным особняком.

В парадной гостиной Варнумов (она именовалась тут «залой»), в окружении кожаных кресел и мебели красного дерева, при слабом свете масляной лампы Карселя, издававшей ритмичное бульканье, я слушал из вечера в вечер историю Старкфилда в ином, более тонко окрашенном изложении. Не то чтобы миссис Хейл ощущала себя стоящей в социальном смысле выше своих соседей или принимала такую позу сознательно: просто благодаря ее врожденной интеллигентности и порядочному образованию между нею и ее окружением сама собою возникла некая дистанция, достаточная для того, чтобы судить о ближних более или менее беспристрастно. Своими наблюдениями она делилась весьма щедро, и я питал надежду с ее помощью восполнить недостающие эпизоды истории Итана Фрома – или по меньшей мере получить ключ к разгадке его характера, который помог бы связать воедино уже известные мне факты. Память ее хранила неиссякаемый запас безобидных анекдотов, и стоило мне проявить интерес к кому-нибудь из ее знакомых, как на меня тут же выплескивался целый поток подробностей. Однако Итан Фром оказался неожиданным исключением: о нем моя хозяйка не говорила ничего. В ее молчании не чувствовалось недоброжелательства – в нем сквозило только упорное нежелание сообщать что бы то ни было о Фроме и его делах; единственной ее уступкой моему любопытству были одна-две нехотя брошенные фразы: «Да, я знала их обоих… Это было ужасно…»

Перемена в ее манере всякий раз казалась мне столь разительной, за нею ощущалась такая глубина скорбного знания, что я, рискуя проявить неуместную назойливость, решился снова обратиться к моему присяжному оракулу, Хармону Гау; но наградой за труды мне было лишь сердитое бурчанье.

– Рут Варнум трусиха известная. Чуть что, сразу в панику. И то сказать, она ведь первая их увидела. Как подобрали-то их. Аккурат под домом Варнума все и стряслось – где дорога на Корбери сворачивает. Тогда как раз ихнюю помолвку объявили с Недом Хейлом. Все молодые были, дружили… Видно, вспоминать тяжело, вот и не говорит. Своего горя хватает.

Своего горя хватало у всех жителей Старкфилда – как, впрочем, и у жителей любой другой местности, – так что проявлять бурное сострадание к горю ближнего было у них не в обычае. И хотя все сходились на том, что с Фромом судьба обошлась особенно жестоко, никто не мог мне объяснить, почему на его лице застыл отпечаток такого отчаяния – отчаяния, которое, как я все больше убеждался, не могла породить одна только нужда или одни только физические муки. Тем не менее я наверняка удовольствовался бы добытыми мною отрывочными сведениями, если бы меня не заинтриговала уклончивость миссис Хейл и если бы – чуть позже – обстоятельст-ва не столкнули меня лицом к лицу с героем моего рассказа.

В самом начале своего пребывания в Старкфилде я условился с местным лавочником Деннисом Иди, преуспевающим ирландцем, державшим что-то вроде извозчичьего двора, чтобы меня каждое утро доставляли на ближайшую станцию, в Корбери-Флэтс, где я садился в поезд до узловой. Но в середине зимы на его лошадей напала какая-то местная болезнь, перекинувшаяся и на другие старкфилдские конюшни, так что дня два мне пришлось провести в спешных поисках средства передвижения. И тут Хармон Гау заметил, что не худо бы переговорить с Итаном Фромом, – может, он возьмется подвозить меня к поезду, поскольку гнедой его пока что на ходу.

Это предложение застало меня врасплох.

– Итан Фром? – воскликнул я. – Да я с ним даже не знаком. Станет ли он утруждаться ради постороннего человека?

То, что я услышал в ответ, удивило меня еще больше:

– Утруждаться он, может, и не стал бы, но заработать лишний доллар не откажется, уж я-то знаю.

Мне рассказывали, что Фром живет скудно, что доходов от лесопилки и урожая, который он собирает с худородных полей своей фермы, еле хватает на то, чтобы продержаться до весны, но такой крайней бедности я все же не предполагал и потому выразил вслух свое недоумение.

– Не повезло человеку, вот и весь сказ, – отвечал Хармон. – Ежели мужик двадцать с лишним лет едва ноги таскает, а хозяйство у него на глазах прахом идет, так это его точит, ясное дело, и раньше ли, позже ли руки-то совсем опускаются. Ихняя ферма и всегда-то была небогатая – в худые дни хоть шаром покати, кошка миску так не вылижет, а лесопилке по теперешним временам и вовсе грош цена. Ну, когда Итан еще в силе был, спину гнул с утра до ночи, жили как-то, с грехом пополам, да почти что все и проедали, а уж как он нынче концы с концами сводит, ума не приложу. Сами посудите: сперва отца удар хватил, прямо на сенокосе; совсем ум отшибло у старого – денежки свои стал раздавать направо и налево, что бумажки с молитвами, покуда сам богу душу не отдал. Потом мать рассудком повредилась – сколько лет жить не жила и умирать не умирала, хуже малого дитяти. Или взять жену его, Зену: та всегда была мастерица и лечить, и лечиться, другой такой в округе не сыщешь. Хвори да горе, хвори да горе – как началось, так и пошло, век расхлебывай – не расхлебаешь.

На другое утро, выглянув в окошко, я увидел между елок у калитки Варнумов знакомого гнедого – и вскоре уже садился в сани рядом с Итаном Фромом, молча откинувшим потертую медвежью полсть. Так начались наши ежедневные поездки: по утрам он заезжал за мной и подвозил до Корбери-Флэтс, где я пересаживался в поезд, а по вечерам встречал меня на той же станции и вез обратно в Старкфилд. Дорога была не длинная – всего мили три, но старый конь трусил не спеша, и хотя полозья саней легко скользили по твердому снегу, путь всякий раз занимал без малого час. Фром правил лошадью молча, перекинув вожжи через левую руку; на голове он носил высокий картуз с козырьком, похожий на старинный воинский шлем, и его бронзовый, прорезанный глубокими морщинами профиль чеканно вырисовывался на фоне снежных сугробов – словно выбитый на медали профиль античного полководца. Он никогда не поворачивался ко мне лицом, а на мои вопросы или робкие попытки пошутить отвечал односложно. Он представлялся мне частицей унылого зимнего безмолвия, воплощением застывшего горя, когда все, что способно жить и чувствовать, погребено под снегом и сковано холодом; но в его молчании не было никакой враждебности. Я видел, что стена, которой он отгородился от мира, так надежно укреплена, что походя к ней не подступиться, и в то же время мне казалось, что его одиночество и отрешенность объясняются не только его личной бедой или даже трагедией, но что в его душе, по меткому наблюдению Хармона Гау, скопился холод многих и многих старкфилдских зим.

Только раз или два через разделявшую нас пропасть перекидывался временный мостик, но и этого было достаточно, чтобы мое намерение как можно больше узнать о нем окончательно укрепилось. Однажды я заговорил с ним о Флориде, где я работал год назад, и упомянул между прочим о том, как разительно не похожа здешняя зима на пейзаж Флориды в это же время года. К моему удивлению, Фром вдруг откликнулся:

– Это верно. Я тоже раз был во Флориде, и потом она еще долго мне вспоминалась, зимой особенно. Но теперь это уже все снегом замело.

Больше он ничего не сказал – и по особой интонации, прозвучавшей в его голосе, и по тому, как он резко оборвал свою речь, я мог только догадываться об остальном.

Через пару дней, садясь в поезд в Корбери-Флэтс, я хватился книжки, которую брал с собою читать в вагоне, – это была научно-популярная брошюра, посвященная, насколько мне помнится, недавним открытиям в области биохимии. Не найдя ее, я тут же о ней позабыл, а вечером, когда Фром приехал за мною, увидел свою книжку у него в руках.

– Вот, вы в санях оставили, – сказал он.

Я сунул брошюрку в карман, и мы, как всегда молча, тронулись в путь. Однако когда конь пошел шагом – по дороге к Старкфилду был пологий, но долгий подъем, – я заметил в сгущающихся сумерках, что мой возница повернулся ко мне лицом. Он заговорил первый:

– В этой книге пишут про такое, что я и понятия не имел.

Удивили меня не столько его слова, сколько неожиданный оттенок то ли обиды, то ли неудовольствия в его голосе: он был как будто неприятно поражен собственным невежеством.

– Вам это интересно? – спросил я.

– Было когда-то.

– Что же, там действительно есть кое-что новое. В последнее время в этих науках замечается явный прогресс. – Я помедлил и, не дождавшись ответа, добавил: – Если хотите поподробнее познакомиться с этой книжицей, я с удовольствием ее вам оставлю.

Итан промолчал, и на мгновение мне показалось, что его снова затягивает омут привычного безразличия; но потом он все же коротко отозвался:

– Благодарствую – я возьму.

Ободренный этим эпизодом, я решил было, что теперь Итан будет охотнее общаться со мной. Человек он был прямой и бесхитростный, так что интерес, который он выказал к моей брошюрке, мог объясняться только искренней тягой к знаниям. Подобная тяга в сочетании с известной осведомленностью еще резче выявляла контраст между внешним его положением и внутренними запросами, и я надеялся, что возможность дать какой-то выход этим запросам разомкнет наконец его уста. Но мои надежды не оправдались: слишком глубоко он ушел в себя – то ли из-за пережитой трагедии, то ли в силу своих нынешних обстоятельств, и случайного сближения было явно недостаточно для того, чтобы его снова потянуло к людям. На другой день он ни словом не обмолвился о книжке: минутного порыва откровенности как не бывало, и нашему общению предназначено было, судя по всему, оставаться по-прежнему односторонним и натянутым.

С начала наших совместных поездок прошло уже около недели, когда, поднявшись поутру, я увидел, что за окном валит густой снег. По высоте сугробов, наметенных вдоль садовой изгороди и церкви, я понял, что снегопад длился всю ночь: очевидно, в открытой степи бушевала метель. При такой погоде мой поезд вполне мог задержаться в пути и выбиться из расписания, но мне непременно надо было попасть в этот день на строительство, хотя бы на пару часов, и я решил, что, если Фром заедет за мной, я все же попытаюсь добраться до Корбери-Флэтс и там подожду поезда. Сам не знаю, почему я подумал «если», – я ни минуты не сомневался в том, что Фром появится: не такой он был человек, чтобы нарушить слово из-за какой-то прихоти стихий. И точно: в назначенный час перед окном замаячили его сани, и все вместе – внезапное их появление и густеющая марлевая завеса снегопада – почему-то напомнило мне театральное зрелище.

Я уже достаточно хорошо знал своего возницу и потому не стал ни рассыпаться в благодарностях, ни выражать изумление по поводу того, что он приехал за мной в такую метель; однако, когда он повернул коня не налево, как обычно, а направо, у меня невольно вырвалось недоуменное восклицание.

– По железной дороге не доберетесь, там заносы. Товарняк застрял у Корбери-Флэтс, – пояснил Итан, подхлестнув гнедого, и сани покатили в слепящую мглу.

– Но послушайте – куда же вы едете?

– На узловую, напрямки, – отвечал Итан, указывая кнутовищем в сторону холма, на котором стояла местная школа.

– На узловую – в такой-то буран?! Да ведь дотуда не меньше десятка миль!

– Гнедой дотянет, если не очень гнать. Вы же сами говорили, что сегодня вам до зарезу нужно туда попасть. Раз я взялся отвозить, то и отвезу.

Он произнес это как нечто само собой разумеющееся, и я в ответ мог только вымолвить:

– Вы мне делаете огромнейшее одолжение.

– Пустое, – отозвался он.

Напротив школы дорога разветвлялась; мы свернули налево под гору и поехали по проселку, окаймленному с обеих сторон густыми зарослями гемлока, чьи ветви под тяжестью снега провисли и пригнулись почти вплотную к стволам. По воскресеньям я часто прогуливался по этой дороге и знал одинокую крышу, видневшуюся сквозь облетевшие кусты у подножья холма, – это была крыша фромовской лесопилки. Сейчас она выглядела заброшенной и безлюдной; над черной водой ручья, подернутой желтовато-белой пеной, торчало неподвижное мельничное колесо, а окружавшие лесопилку мелкие деревянные постройки, казалось, совсем вросли в землю под нахлобученными на них снеговыми шапками. Фром, не поворачивая головы, проехал мимо, и так же молча мы стали опять подниматься в гору. Примерно милю спустя, уже на незнакомом мне отрезке дороги, мы поравнялись с запущенным фруктовым садом – я разглядел несколько чахлых яблонь на склоне холма, где на поверхность там и сям пробивались залежи аспидного сланца, похожие на зверюшек, зимующих под снегом и высунувших нос подышать. К подножью холма примыкали поля, чьи границы сейчас терялись под снежными сугробами, а на самом верху, выделяясь невзрачным пятном на фоне бескрайней белизны земли и неба, стоял фермерский дом – типичное для Новой Англии одинокое жилище, в сочетании с которым пустынный окрестный пейзаж оставляет еще более унылое впечатление.

– Вон там я живу, – сказал Фром, с усилием отводя в сторону искалеченный локоть, и я не нашел что ответить – так удручающе подействовало на меня все увиденное. Снегопад прекратился, и в белесых проблесках солнца дом на холме предстал во всем своем неприглядном убожестве. Над крыльцом раскачивалась, как черный призрак, плеть какого-то ползучего растения, а дощатые стены дома под облупившимся слоем краски, казалось, дрогли на ветру, который задул с прекращением снегопада.

– При отце дом был больше – перемычку пришлось снести не так давно, – продолжал Фром, рывком левой вожжи придержав гнедого, который явно намеревался свернуть к знакомым покосившимся воротам.

Тут я понял, что унылый и заброшенный вид жилища объяснялся отчасти отсутствием того, что в Новой Англии именуют «перемычкой», – крытой пристройки, которая возводится обычно под прямым углом к жилому дому и соединяет его с дровяным сараем и коровником. В самой перемычке размещаются кладовые для съестных припасов и хранится всякого рода инструмент. То ли потому, что эта пристройка символизирует связь крестьянской жизни с землей и одновременно служит хранилищем источников тепла и пищи, то ли просто потому, что в суровом климате Новой Англии она создает для хозяев немаловажное удобство – поутру они могут браться за работу, не выходя на улицу, – словом, как бы там ни было, не сам жилой дом, а именно «перемычка» считается в здешних местах показателем и средоточием благополучия – чем-то вроде домашнего очага. Подтверждение этой мысли я не раз находил во время своих одиноких прогулок по окраинам Старкфилда; может быть, оттого в словах Фрома мне послышалась тоскливая нотка, а его усеченное жилище, по вполне понятной ассоциации, показалось мне похожим на его собственное изувеченное тело.

– Мы теперь, можно сказать, на задворках живем, – продолжал Фром, – а раньше-то тут было бойкое место, пока железную дорогу не протянули к Корбери-Флэтс. – Он снова дернул вожжи, чтобы подбодрить сбавившего шаг гнедого, и, словно рассудив, что теперь, когда я увидал его дом, мне можно полностью довериться, не спеша продолжал: – Мать мою покойницу это крепко подкосило. Она и в прежние годы прихварывала, но ведь тогда что? Начнет ревматизм ее донимать, так она усядется на крыльце и сидит себе часами, на дорогу смотрит – кто куда едет да зачем. Раз в весеннее половодье в Бетсбридже плотину прорвало, так покуда ее ремонтировали, Хармон Гау свою колымагу чуть не полгода вкруговую гонял по этой самой дороге. Мать тогда совсем молодцом была: что ни день сама к воротам спускалась, поджидала его – словечком перекинуться. Ну а как поезд пустили, почитай никто уж мимо нас и не ездил. Матери все невдомек было – что стряслось, куда народ подевался. До самой смерти не могла успокоиться.

Когда мы свернули на узловую, снова пошел снег, и дом вскоре совершенно пропал из виду. Умолк и мой возница; между нами опустилась завеса прежней отчужденности. На сей раз с возобновлением снегопада ветер не утих – напротив, он внезапно усилился. По временам порывы ветра разгоняли серые клочья туч, и тогда бледное зимнее солнце озаряло окрестность, где яростно бушевала метель. Но гнедой был верен слову, данному его хозяином, и мы продолжали двигаться к цели, невзирая на хаос, царивший вокруг.

Во второй половине дня буран прекратился; небо на западе очистилось, и я по неопытности решил, что к вечеру погода разгуляется. Я на скорую руку закончил все дела на станции, и мы тронулись в обратный путь, рассчитывая попасть в Старкфилд к ужину. Однако ближе к закату тучи снова заволокли небо; стало быстро темнеть, и при полном безветрии повалил густой, обильный снег. Казалось, что неудержимая снежная лавина вот-вот погребет под собою весь мир, – это было пострашнее утреннего кружения метели. Вокруг нас постепенно сгущалась мгла – словно сама зимняя ночь в обличье снегопада спускалась вниз, слой за слоем окутывая землю.

Слабый свет от фонаря Фрома вскоре затерялся в кромешной мути, а через некоторое время отказало и его чувство направления, и даже безошибочный инстинкт лошади, всегда умеющей найти дорогу к дому. Два-три раза перед нами возникал и тут же растворялся в тумане какой-нибудь неожиданный предмет, как бы подавая нам знак, что мы сбились с пути; и когда мы наконец вновь выбрались на твердую дорогу, старый конь совсем обессилел. Я чувствовал за собою вину оттого, что не отказался утром от поездки, и после недолгих пререканий убедил Фрома позволить мне вылезти из саней и идти дальше пешком рядом с лошадью. Так мы одолели еще милю-другую, и тут Фром, вглядевшись в, казалось бы, непроглядную ночь, произнес:

– Вроде вон там мои ворота.

Последний отрезок пути дался нам тяжелее всех предыдущих. Пронизывающий холод и снежные наносы окончательно вымотали меня; я задыхался сам и чувствовал под своей ладонью судорожно вздымающийся лошадиный бок.

– Слушайте, Фром, – начал я, – вам нет ни малейшего смысла ехать дальше…

Но он тут же перебил меня:

– Ни мне, ни вам нет смысла. Хватит, наездились.

Я понял это так, что он предлагает мне заночевать на ферме, и без слов повернул за ним к воротам. В конюшне я помог ему распрячь измученную лошадь и подостлать ей соломы. Управившись с этим, Фром отцепил с оглобли фонарь, вышел в ночь и через плечо позвал меня:

– Сюда пожалуйте.

Где-то высоко над нами сквозь снежную завесу мерцал прямоугольник света. Спотыкаясь и стараясь не отставать от Фрома, я побрел в эту сторону и в темноте едва не угодил в сугроб у самого крыльца. Обминая снег тяжелыми сапогами, Фром с усилием поднялся по ступенькам, посветил фонарем, нащупал дверную ручку и вошел внутрь. Я шагнул за ним следом и очутился в неосвещенной, с низким потолком прихожей, в глубине которой поднималась, теряясь во мраке, крутая узкая лестница. Справа, судя по полоске света под дверью, находилась та комната, окошко которой мы видели с улицы; из-за двери доносился монотонно-плаксивый женский голос.

У порога Фром потопал сапогами по рваной клеенке, сбивая снег, поставил фонарь на табуретку – единственный предмет, имевшийся в прихожей, – и тогда уже отворил дверь.

– Заходите, – пригласил он, и при звуке этого слова плаксивый женский голос умолк…

В ту ночь я нашел разгадку тайны Итана Фрома, и его история начала складываться в моем воображении в том виде, в каком я и решаюсь предложить ее читателю.

Глава I

Деревня утопала в снегу. Толщина снежного покрова была, пожалуй, не менее двух футов, а на перекрестках, где гулял ветер, намело целые горы снега. В иссиня-черном небе горело холодным блеском созвездие Ориона; яркие звезды ковша Большой Медведицы застывшими ледяными сосульками висели в морозном воздухе. Луна зашла, но ночь стояла такая ясная, что белые фасады домов между деревьями на фоне снега казались серыми; резко чернели пятна кустов, а желтые полосы света, расходившиеся веером из окон цокольного этажа церкви, терялись где-то далеко впереди, в бескрайнем снежном море.

Молодой Итан Фром шел быстрым шагом вдоль главной улицы, на которой в этот поздний час не было ни души. Миновав банк и новое кирпичное здание лавки Майкла Иди, он поравнялся с домом стряпчего Варнума, где у калитки росли две черные норвежские ели. Поблизости от этого места дорога сворачивала вниз, к долине Корбери, а напротив дома Варнума высилась стройная белая колокольня церкви, обращенной в сторону улицы узким фасадом. Еще издали Итан различил на боковой стене церкви узорчатую аркаду окон верхнего этажа, а по мере приближения разглядел в лучах света из подвальных окошек множество свежих следов санных полозьев. Следы вели ко входу в церковь с противоположной стороны, где почти от самой стены начинался крутой откос в сторону дороги на Корбери; недалеко от входа виднелся навес, а под ним вереница саней с лошадьми, укрытыми теплыми попонами.

Ночь выдалась безветренная, и воздух был такой сухой и чистый, что мороз почти не чувствовался. Фрома преследовало ощущение полного отсутствия атмосферы – все пространство вокруг, от снега под ногами до сияющего металлическим блеском купола над головой, казалось ему заполненным одним только невесомым эфиром. «Как в колоколе, из которого выкачан воздух», – подумалось ему. Лет пять тому назад он проучился год в технологическом колледже в Вустере и успел поработать в физической лаборатории под началом одного расположенного к нему профессора. Его нынешний круг мыслей ничем не походил на прежний, однако полученные в колледже начатки знаний нет-нет да и напоминали о себе – в самые неожиданные моменты, благодаря какой-нибудь случайной ассоциации. Смерть отца и последовавшие за ней невзгоды вынудили Итана оставить ученье, и хотя практические результаты от его недолгого пребывания в колледже были невелики, оно дало толчок его воображению и заставило задуматься о грандиозном и туманном смысле, скрытом за будничным обликом окружающего.

И сейчас, когда он спешил по заснеженной дороге, голова его пылала от обострившегося вдруг сознания таинственного смысла вещей, а лицо горело от быстрой ходьбы. Дойдя до конца улицы, он остановился перевести дыхание перед неосвещенным фасадом церкви и огляделся – вокруг было по-прежнему безлюдно. В нескольких шагах, почти от самых варнумовских елок, начинался длинный обледеневший спуск; старкфилдская молодежь издавна облюбовала это место для катанья на санках, и в погожие вечера окрестность допоздна оглашалась смехом и гомоном катавшихся. Но сегодня на сверкающей под луной белой ленте дороги не видно было ни единого темного пятнышка. Близилась полночь: деревня погрузилась в сон, и все, что еще бодрствовало в этот поздний час, сосредоточилось в подвальном этаже церкви, откуда вместе с лучами света вырывались наружу звуки музыки.

Обойдя церковь, Итан стал спускаться вниз, ко входной двери нижнего этажа. Чтобы не попасть ненароком в полосу света из окошка, он сделал круг по снежной целине и подошел сперва к дальнему углу здания, а оттуда, стараясь держаться в тени, осторожно прокрался к ближайшему окну. Прижавшись к стене своим поджарым, гибким телом и вытянув шею, он смог наконец увидеть, что делается внутри.

С улицы, из прозрачной морозной тьмы, ему показалось, что помещение, куда он заглянул, плавится от духоты. Металлические отражатели газовых рожков бросали резкий свет на беленые стены, а пышущие жаром железные бока печки вздымались, словно в ней бушевал вулканический огонь. Зал был полон молодых парней и девушек. Вдоль стены напротив окон выстроились в ряд табуретки, с которых только что поднялись просидевшие там весь вечер женщины постарше. Музыка уже смолкла, и музыканты – скрипач и барышня, игравшая по воскресеньям на фисгармонии, – на скорую руку подкреплялись за столом, накрытым на возвышении в дальнем конце зала. От угощения там уже мало что осталось – на столе громоздились глиняные миски с крошками от пирогов да пустые блюдечки из-под мороженого. Молодежь готовилась расходиться, и кое-кто уже прокладывал себе дорогу в прихожую, где висели шубы и накидки, как вдруг какой-то легконогий молодой человек с кудрявой черной шевелюрой выбежал на середину зала и хлопнул в ладоши. Этот сигнал тут же возымел действие. Музыканты поспешили к своим инструментам, танцоры, хотя многие из них успели наполовину одеться, живо выстроились в два ряда друг против друга, старушки-зрительницы снова уселись на свои места, а молодой человек, порыскав среди танцующих, вытащил на середину зала девушку, уже накинувшую на голову малиновую шаль, и завертел ее в бешеном танце под заразительную музыку виргинской кадрили.

У Фрома гулко забилось сердце. Он и сам выискивал в толпе именно эту темноволосую головку, эту малиновую шаль, и теперь досадовал, что чужой глаз оказался проворнее. Заводила танца, в жилах которого текла, по-видимому, ирландская кровь, плясал отлично и сумел заразить своим пылом партнершу. Ее легкая фигурка, кружась все быстрее и быстрее, плавно переходила вдоль шеренги танцующих от партнера к партнеру; от движения шаль слетела у нее с головы и развевалась за плечами, и при каждом повороте перед Фромом мелькали ее полуоткрытые, смеющиеся губы, облачко темных волос надо лбом и карие глаза – единственное, что он четко различал в сумбурном вихре линий.

Темп пляски все убыстрялся, и музыканты, чтобы не отстать от танцующих, наяривали что было силы, точно жокеи, нахлестывающие скаковых лошадей на финишной прямой; но наблюдателю у окна казалось, что кадрили не будет конца. То и дело он переводил взгляд с девушки на ее партнера, лицо которого, радостно-возбужденное, теперь приняло какое-то почти бесстыдно собственническое выражение. Парня этого звали Деннис, а его отец, Майкл Иди, был тот самый предприимчивый ирландский бакалейщик, чья ловкость и беззастенчивость впервые познакомили Старкфилд с новомодными методами торговли. Судя по недавно выстроенной новой кирпичной лавке, дела у Майкла Иди процветали. Сынок, по всем приметам, готовился пойти по стопам отца, а пока что не терял времени даром, пытаясь с достойной папаши предприимчивостью покорить старкфилдский прекрасный пол. Итан и раньше был о нем весьма низкого мнения, но сейчас у него просто руки чесались отделать наглеца кнутом. Странно, что девушка как будто ничего не замечала, – она обращала к нему сияющее лицо и протягивала ему руки, словно не чувствуя оскорбительности его взглядов и прикосновений.

В те редкие вечера, когда в деревне устраивалось какое-нибудь веселье и Мэтти Силвер, двоюродная племянница его жены, отправлялась немного поразвлечься, Фром всегда приходил за ней в Старкфилд, и они вместе возвращались домой. Когда Мэтти поселилась в их доме, жена Итана сама предложила давать молоденькой девушке возможность побыть на людях. Раньше Мэтти Силвер жила в Стамфорде, когда же она переехала к Фромам и стала помогать своей родственнице по хозяйству, было решено, что, поскольку денег ей платить не собирались, иногда ее надо отпускать поразвлечься, чтобы она не чувствовала слишком остро разницу между городским образом жизни и уединением старкфилдской фермы. Если бы не это соображение, как потом с горечью думал Фром, его жене вряд ли пришло бы в голову позаботиться о том, чтобы девушка у них не тосковала.

Когда Зена в первый раз предложила отпускать Мэтти по вечерам в поселок, Итан внутренне воспротивился – перспектива вышагивать по две мили туда и назад после тяжелого дня на ферме его отнюдь не привлекала; но по прошествии недолгого времени его позиция совершенно переменилась, и теперь, если бы гулянья в Старкфилде стали устраиваться каждый вечер, он с восторгом бы это приветствовал.

Мэтти Силвер жила у них уже год, и Итан мог видеть ее по многу раз в день – с раннего утра до того часа, когда все собирались за ужином. Однако никакое будничное общение не могло сравниться с теми минутами, когда они поздним вечером вдвоем возвращались домой и он держал ее под руку, а она старалась приноровить к его размашистым шагам свою летящую походку. Он почувствовал к ней симпатию с первого дня, когда встречал ее на станции в Корбери-Флэтс; еще из вагона она улыбалась и махала ему рукой, а потом с подножки крикнула: «Вы, наверно, Итан!» И когда она сошла на платформу, обвешанная узелками и котомками, он подумал, оглядев ее щупленькую фигурку: «Такая вряд ли много наработает, но зато по крайней мере без фокусов». С нею в его доме поселилась юность и радость жизни, и это было благотворно само по себе, как если бы в остывшем очаге развели огонь. Но еще важнее было то, что при ближайшем рассмотрении эта смышленая и старательная девочка, какою она на первых порах показалась Итану, раскрылась с новой, неожиданной стороны. Она умела смотреть и слушать; ей можно было показывать и рассказывать, и Итан испытывал подлинное блаженство, сознавая, что все, чему он ее научил, глубоко западает ей в память и что в любой момент по своему желанию он может вновь заставить зазвучать однажды затронутые струны ее души.

Сладость близкого общения с нею Итан чувствовал особенно остро во время этих уединенных ночных возвращений. С детства, не в пример окружающим, он был восприимчив к красоте мира. Позднее это прирожденное свойство получило опору в тех начатках естествознания, которые он успел приобрести, и даже в самые горькие минусы голоса земли и неба, звучавшие с такой убедительной силой, приносили ему душевное успокоение. Но до сих пор восприимчивость к красоте жила в нем молчаливой болью, и к радости, которую давало лицезрение прекрасного, нередко примешивалась грусть. Он даже не знал, живут ли кроме него на свете люди, подвластные таким же чувствам, или он один наделен этим печальным даром.

И вот неожиданно у него появилась родная душа, как и он, трепетавшая перед необъяснимым чудом природы. Рядом с ним – под одной крышей, за одним столом – был теперь кто-то, кому можно было сказать: «Смотри, во‑он там Орион, а правее, видишь, большая, яркая, эта называется Альдебаран, а чуть подальше целая стайка звездочек – будто пчелы роятся, правда? – это Плеяды…»; кто-то, кого можно было остановить перед гранитным пластом, проглядывающим сквозь заросли папоротника, и заворожить величественной панорамой ледникового периода, а заодно и рассказом обо всех остальных туманных эрах истории Земли… С жадностью впитывая все, чему он ее учил, Мэтти одновременно поражалась его учености, и это льстило его самолюбию. Были к тому же и другие моменты – необъяснимого и острого блаженства, когда они вместе замирали в немом восторге при виде алого морозного заката над грядой заснеженных холмов, или вереницы облаков, плывущих над золотистой жнитвой, или густо-синих теней на блестящем под солнцем снегу. Когда Мэтти один раз воскликнула при нем: «До чего красиво – прямо как на картине нарисовано!» – Итан решил, что лучше не скажешь, что наконец-то найдены слова, способные выразить сокровенную тайну его души…

Но сейчас, пока он стоял в темноте, прильнув к церковному окну, к его воспоминаниям уже примешивалась горечь утраты. Как только он мог подумать, что его скучные разговоры и впрямь занимают ее? Сам он оживлялся только в ее присутствии, и то, что она без него была так оживлена и весела, так упоенно кружилась в танце, перелетая от партнера к партнеру, казалось ему прямым доказательством ее равнодушия. На тех, кто танцевал с нею, она смотрела с тем же открытым, радостным выражением, которое – всякий раз, когда ее лицо обращалось к нему, – напоминало ему распахнутое окно, озаренное отблесками заката. В глаза ему бросились еще какие-то знакомые и милые черточки – а ведь он в своем глупом самодовольстве был уверен, что они предназначаются для него одного: привычка откидывать голову назад, перед тем как рассмеяться, – она словно пробовала собственный смех на вкус, – или манера медленно опускать ресницы, когда что-то волновало ее или трогало.

Все, что Итан успел увидеть, больно задело его и пробудило дремавшие в нем страхи. Его супруга никогда не выказывала признаков ревности, но в последнее время беспрестанно ворчала, что в доме все делается не так, как следует, и разными окольными путями давала понять, что недовольна своей нерасторопной помощницей. Зена всегда была, как говорили в Старкфилде, «хворая», и Фрому волей-неволей приходилось признать, что если ее хворобы не выдуманные, то для помощи по хозяйству ей и вправду нужна пара более крепких рук, чем у Мэтти.

Хозяйственными способностями Мэтти не блистала, да и в родительском доме ее мало к чему приучили. Правда, она схватывала все на лету, но при этом была забывчива, рассеянна, а главное – не относилась к своим обязанностям всерьез. Итану думалось иногда, что, выйди она замуж по собственному выбору, в ней проснулся бы прирожденный инстинкт хозяйки и ее печенья и соленья славились бы на всю округу; но работа по дому без ясной цели ничуть ее не привлекала. На первых порах все шло у нее вкривь и вкось – Итан частенько потешался над ее неумелостью, но она и сама смеялась вместе с ним, так что они быстро стали друзьями. Он старался, как мог, снять с нее часть забот – подымался раньше обычного, чтобы развести огонь в кухне, дрова приносил накануне вечером, забросил лесопилку и почти все время проводил на ферме, чтобы успеть и днем подсобить Мэтти по дому. В субботу вечером, дождавшись, пока женщины улягутся, он крадучись спускался в кухню и мыл пол, а однажды Зена застала его за ручкой маслобойки и молча пошла прочь, смерив мужа своим обычным непроницаемым взглядом.

С недавних пор он стал замечать и другие признаки ее недовольства – неопределенные, как и раньше, но явно тревожные. Как-то раз морозным зимним утром, когда он одевался при колеблющемся свете свечи – из неплотно пригнанного окна тянуло холодом, – Зена, еще лежавшая в постели, неожиданно нарушила молчание.

– Доктор не велит мне оставаться без помощи, – произнесла она своим всегдашним унылым тоном.

Он думал, что она еще спит, и при звуке ее голоса невольно вздрогнул, хотя и знал за женой привычку подолгу молчать, а потом ни с того ни с сего разражаться какой-нибудь речью.

Он обернулся и посмотрел на нее. В темноте контуры ее тела едва обозначались под ватным одеялом, а остроскулое лицо на белой подушке казалось тусклым и серым.

– Как это без помощи? – в недоумении повторил он.

– Ты же говоришь, что прислугу нам нанять не на что, а Мэтти-то не вечно здесь будет жить.

Фром снова повернулся к ней спиной, взял бритву, выпятил щеку и наклонился, пытаясь поймать свое отражение в мутном зеркале над умывальником.

– Где же ей еще жить, по-твоему?

– Возьмет да замуж выйдет, – протянула Зена.

– Пока она тебе нужна, никуда она отсюда не денется, – возразил он, энергично выскабливая подбородок.

– А я не желаю, чтоб люди говорили, будто я стою поперек дороги бедной девушке, мешаю ей выйти за такого самостоятельного парня, как Деннис Иди, – возразила Зена тоном обиженного самоуничижения.

Метнув в зеркало сердитый взгляд, Итан запрокинул голову, чтобы провести бритвой от уха к подбородку; рука у него не дрожала, но момент был ответственный, и под этим предлогом он промолчал.

– А доктор мне не велит оставаться без помощи, – снова завела Зена. – Сказал, чтоб я тебя предупредила. У него есть на примете одна девушка, вот и надо бы с ней поговорить…

Итан отложил бритву и, усмехнувшись, выпрямился.

– Деннис Иди! Ну, коли в нем вся опасность, горячку пороть рано, еще успеем прислугу подыскать.

– Как знаешь, мое дело сказать, – не унималась Зена.

Итан торопливо заканчивал одеваться.

– Ладно, будет. В другой раз потолкуем, а то я и так замешкался, – кинул он через плечо, поднося к свету свои старинные серебряные часы-луковицу.

Зена, по-видимому, поняла, что разговор окончен, и теперь помалкивала, глядя, как муж пристегивает подтяжки и всовывает руки в рукава куртки. Но когда он пошел к двери, она вдруг ядовито заметила ему вслед:

– Еще бы не замешкаться! Каждый день бы не брился, быстрей бы собирался.

Этот неожиданный выпад испугал его больше, чем туманные намеки на Денниса Иди. Действительно, после того, как Мэтти Силвер поселилась у них, он стал бриться каждое утро; но жена его в этот ранний час обычно спала или делала вид, что спит, – зимою Итан подымался затемно, – и он, как последний дурак, считал, что никакой перемены в его наружности она не заметит. По опыту прошлых лет он знал одну малоприятную особенность ее характера: она обычно не вмешивалась в ход событий и многого как будто вообще не замечала, но по прошествии недель, а то и месяцев вдруг какой-то вскользь брошенной фразой давала понять, что она преотлично все видела, взяла на заметку и сделала должные выводы. Правда, в последнее время голова его была занята совсем другим, так что всякого рода смутные опасения отодвинулись на задний план; да и сама Зена из гнетущей реальности незаметно превратилась в почти бесплотную тень. Вся его жизнь шла теперь под знаком Мэтти Силвер; кроме нее, он никого не видел и не слышал и уже представить себе не мог, что можно жить как-то иначе. Но сейчас, пока он стоял под окном и видел, как Мэтти кружится в паре с Деннисом Иди, все намеки и угрозы, которые он дотоле не принимал всерьез, сплелись в единый клубок и заполонили его мысли…

Глава II

Когда веселье подошло к концу и молодежь стала расходиться, Фром укрылся за выступом тамбура, разделявшего наружную и внутреннюю двери, и оттуда наблюдал за разъездом гостей. То и дело луч фонаря выхватывал из группы нелепо закутанных фигур чье-нибудь юное лицо, раскрасневшееся от ужина и танцев. Те, кто жил в поселке и пришел пешком, первыми потянулись в гору, к главной улице; те же, кто приехал с окрестных ферм, еще толпились у навеса с лошадьми, шумно рассаживаясь по саням.

– А ты не едешь, Мэтти? – прокричал незнакомый женский голос, и сердце у Фрома дрогнуло. Тамбур загораживал от него выходящих – им надо было сделать несколько шагов вперед, чтобы попасть в его поле зрения; но звонкий голос, который раздался в ответ, прозвучал над самым его ухом:

– Боже упаси! В такую-то погоду!

Да, это была она – совсем рядом, близехонько; их разделяла только хлипкая дощатая перегородка. Вот сейчас она шагнет за порог, и его глаза, привыкшие к темноте, увидят ее так же ясно, как если бы на дворе была не ночь, а белый день. Внезапно накатившая робость заставила его снова укрыться за тамбуром, и вместо того чтобы показаться и окликнуть Мэтти, он продолжал стоять молча, прижавшись к стене. С самого начала их знакомства девушка, более живая, впечатлительная и открытая, ничуть не подавляла его – напротив, он исподволь перенимал присущую ей естественность и свободу обращения и сам удивлялся и радовался этому; но сейчас он чувствовал себя таким же неотесанным мужланом, что и в годы ученья в колледже, когда на загородном пикнике пытался приударить за вустерскими барышнями.

Он по-прежнему не двигался с места, а тем временем Мэтти вышла на улицу и остановилась в нескольких шагах от двери. Вышла она почти последняя и теперь растерянно оглядывалась, вероятно недоумевая, отчего не видно ее провожатого. И тут из темноты вынырнула закутанная до самых глаз мужская фигура; подошедший бесцеремонно стал к девушке вплотную, так что для Итана они оба слились в бесформенное пятно.

– Что, Мэтт, обманул тебя дружок, не явился? Ай-яй-яй, вот обидно-то! Ну ладно, не кручинься, так и быть, я никому не скажу. Я не сплетник, я человек благородный! (Как ненавистно было Фрому это дешевое развязное зубоскальство!) Считай, что тебе повезло: папашины саночки – вот они, родимые, нас дожидаются!

И в ответ – недоверчиво-веселый голос Мэтти:

– Откуда тут возьмутся санки? Куда тебе ехать?

– Выходит, есть куда! Я и чалого жеребца запряг. Я как знал, что придется нынче ночью покататься! – Заранее торжествуя победу, Деннис попытался смягчить свой обычный наглый тон льстивыми нотками.

Девушка явно заколебалась, и Фром видел, как она в нерешительности теребит бахрому своей шали. Ни за что на свете он не выдал бы своего присутствия, хотя от ее решения зависела сейчас вся его жизнь – или, по крайней мере, так ему казалось…

– Погоди минутку, я отвяжу чалого! – крикнул Деннис и кинулся к навесу.

Мэтти стояла, глядя ему вслед, в позе спокойного ожидания, которая терзала душу нашему тайному соглядатаю. Он заметил, что Мэтти перестала напряженно всматриваться в темноту, словно ища кого-то глазами. Она не двигалась с места, пока Деннис Иди выводил лошадь, усаживался в сани и откидывал медвежью полсть, освобождая место для барышни; и вдруг, словно ее ветром сдунуло, повернулась и быстро пошла, почти побежала, вверх по косогору, огибая церковь.

– До свиданья! Желаю приятно прокатиться! – крикнула она на ходу, махнув ему рукой.

Деннис расхохотался и так хлестнул лошадь, что сани в два счета поравнялись с беглянкой.

– Хватит ломаться! Садись-ка живей! Тут на повороте вон какая скользота! – И Деннис перегнулся через бортик саней, протягивая ей руку.

Но она только рассмеялась в ответ:

– Спокойной ночи! Я с тобой не поеду!

На расстоянии их голоса уже не доносились до Фрома, и все дальнейшее превратилось для него в пантомиму теней, двигавшихся по гребню снежного косогора. Он увидел, как Деннис соскочил с саней и, перекинув через руку вожжи, направился к Мэтти. Свободной рукой он попытался ухватить ее под локоть, но она ловко увернулась, и сердце Фрома, замершее было на краю черной бездны, вздрогнув, возвратилось на свое законное место. Еще мгновение – и он услышал затихающий звон бубенцов и различил на снежном пустыре перед церковью одиноко бредущую фигурку.

Он нагнал ее у дома Варнумов, в густой тени норвежских елок, и она, ахнув, обернулась.

– Небось подумала, что я про тебя забыл, а, Мэтт? – спросил он с радостной ухмылкой.

– Я подумала: вдруг что-нибудь случилось и ты не мог уйти из дому, – отвечала она серьезно.

– Новое дело! Из-за чего бы это я не мог уйти?

– Ну, мало ли – вот Зена с утра себя неважно чувствовала…

– Да она спит давным-давно. – Он помолчал, не решаясь задать вопрос, который вертелся у него на языке. – Так ты, стало быть, вознамерилась одна добираться до дому?

– Я ничего не боюсь! – засмеялась она.

Так они стояли вдвоем в темноте под елками, а вокруг, поблескивая под звездным небом, простирался безлюдный зимний мир. И Фром, собравшись с духом, задал свой вопрос:

– Если ты думала, что я не приду, отчего ты не поехала с Деннисом Иди?

– Господи, да где же ты был? Откуда ты знаешь? Я тебя там не видела!

Ее удивленные возгласы слились с его ответным смехом и дружно зазвенели в тишине, словно бегущие наперегонки ручейки талой воды. Свой поступок Итан находил теперь необыкновенно изобретательным и остроумным; он принялся лихорадочно составлять в голове какую-нибудь эффектную фразу, чтобы окончательно поразить воображение своей спутницы, однако смог произнести всего два слова охрипшим от волнения голосом:

– Ну, пошли.

Он взял ее под руку – как недавно пытался это сделать Деннис Иди, – и ему почудилось, что она чуть-чуть прижала его локоть к себе; но с места они не сдвинулись. Под елками было так темно, что он с трудом различал ее головку у своего плеча. Его подмывало нагнуться и потереться щекой о ее шаль. Он согласился бы простоять тут с нею всю ночь напролет.

Она сделала несколько нерешительных шагов вперед и вновь остановилась, глядя на обледенелый спуск, изборожденный бесчисленными следами санных полозьев и похожий на старое, поцарапанное зеркало на постоялом дворе.

– Сколько народу тут сегодня каталось, пока луна не зашла! – сказала Мэтти.

– А ты бы хотела тоже как-нибудь вечерком покататься?

– Ой, Итан, правда? Мы вдвоем? Вот было бы славно!

– Давай хоть завтра, если луна будет.

Она помедлила в раздумье, теснее прижимаясь к нему.

– Что сегодня было! Нед Хейл и Рут Варнум чуть не наехали на старый вяз – там, внизу. Все так перепугались, решили, что они убились. – Мэтти поежилась, и эта легкая дрожь передалась ему. – Вот был бы ужас, правда? Они сейчас такие счастливые!

– Нед Хейл растяпа, он и править толком не умеет. Вот я, например, могу тебя с этой горы так скатить – любо-дорого будет смотреть!

Он и сам чувствовал, что расхвастался не хуже Денниса Иди, но его не покидало настроение беспечной веселости; к тому же слова Мэтти, сказанные о женихе и невесте: «Они сейчас такие счастливые!» – прозвучали для него так, словно она думала о нем и о себе.

– Все равно это дерево очень опасно стоит. Надо было давно его срубить, – не уступала Мэтти.

– И ты побоялась бы съехать? Со мной?

– Я же сказала – я ничего не боюсь! – неожиданно равнодушно бросила Мэтти и тут же быстро пошла вперед.

Эти моментальные смены настроений, хорошо знакомые Итану, повергали его то в восторг, то в смятение. Повороты ее мысли были так же непредсказуемы, как движения птицы, перелетающей с ветки на ветку. То обстоятельство, что он не имел права выказывать свои чувства и ожидать ответного проявления чувств от нее, придавало непомерную важность любой перемене, которую он ловил в ее взгляде или голосе. То он решал, что она догадывается обо всем, и его охватывал страх, то вдруг уверялся, что она ни о чем не догадывается, и приходил в отчаяние. Нынче вечером под тяжестью накопившихся опасений и дурных предчувствий весы явно склонялись в сторону отчаяния, и внезапная холодность Мэтти подействовала на него как ведро ледяной воды – особенно после прилива жаркой радости, которую он испытал, когда она дала отставку Деннису Иди. Молча они поднялись на Школьную горку, так же молча спустились с нее и пошли дальше. Перед самым поворотом на лесопилку Итан не выдержал: ему надо было услышать что-то определенное, он не мог дольше мучиться неизвестностью.

– Ты бы меня сразу увидела, если б не осталась плясать со своим Деннисом, – проговорил он запинаясь. При одном звуке этого ненавистного имени у него судорожно сжималось горло.

– Господи, Итан, ну откуда же мне было знать, что ты ждешь?

– Наверно, правду люди говорят, – буркнул он вместо ответа.

Она остановилась и подняла к нему лицо – он почувствовал это скорее, чем увидел.

– Что такое? Что еще люди говорят?

– Смотришь, как бы бросить нас поскорей, – продолжал свою мысль Итан, с трудом выдавливая слова.

– Ах вон что люди говорят! – со смехом передразнила его она и тут же упавшим голосом спросила: – Может быть, это Зена… не хочет, чтобы я у вас жила?

Он больше не держал ее под руку; они стояли друг против друга, и каждый силился разглядеть в темноте лицо собеседника.

– Я знаю, я все не так делаю, как надо бы, – торопливо продолжала она, покуда он тщетно бился в поисках нужного слова. – Я копуша, косолапая, любая работница в сто раз лучше со всем управится, да и силы у меня маловато. Ну так пускай бы она сказала, если что не по ней! А то молчит по целым дням, будто язык проглотила, – знаешь ведь, какая она. Я и сама часто вижу, что я ей не угодила, а чем – ума не приложу. – Вспылив, она вдруг напустилась на него: – Она молчит, так хоть бы ты мне говорил! Или тоже глядишь, как бы от меня избавиться?

Избавиться! Этот гневный выкрик был для него как бальзам на свежую рану. Ледяные небеса над ним растаяли и пролились животворным дождем. Итан взял Мэтти под руку и стал опять подыскивать всемогущее, всевыражающее слово – и опять не смог найти ничего, кроме глухого «ну, пошли»…

Они молча повернули в ту сторону, где в ночи смутно маячила фромовская лесопилка, и в полной тьме миновали проселок, окаймленный зарослями гемлока. На открытом месте было посветлее; вокруг расстилались поля, пустынные и серые под звездным небом. Тропинка то ныряла в овражек, то врезалась в сквозистую тень деревьев, сбросивших листву. Среди полей там и сям мелькали в отдалении фермерские дома, немые и холодные, как могильные камни. Ночь стояла такая тихая, что слышно было, как снег поскрипывает под ногами. Треск сучка, обломившегося под тяжестью снега далеко в лесу, разносился окрест, словно ружейный выстрел; один раз они услышали лай лисицы, и Мэтти, вздрогнув, теснее прижалась к своему провожатому и ускорила шаг.

Мало-помалу впереди стала вырисовываться купа лиственниц у ворот фромовской фермы, и, чувствуя, что путь подходит к концу, Итан снова обрел дар речи.

– Так ты не собираешься нас бросать, Мэтт?

Ему пришлось наклониться, чтобы разобрать ее сдавленный шепот:

– Куда б я тогда делась-то?..

Сами по себе эти слова резанули его, но тон, которым они были сказаны, переполнил его ликованьем. На радостях все, о чем он еще готовился спросить, вылетело у него из головы; он только крепче прижал к себе локоть Мэтт, и ему показалось, будто по его жилам струится тепло ее тела.

– Ты часом не плачешь, а, Мэтт?

– Вот еще! С какой стати! – проговорила она прерывающимся голосом.

Они свернули в ворота и стали подыматься к дому, оставив в стороне тенистый холм, где за низкой оградой виднелись покосившиеся, наполовину занесенные снегом семейные надгробия Фромов. Итан задержал на них взгляд с каким-то странным чувством. Все предыдущие годы это молчаливое сообщество как бы насмехалось над его метаниями, над его тягой к свободе и переменам. На каждом из старых могильных камней ему чудилась надпись: «Здесь мы родились, здесь и остались на веки вечные; и тебя ждет та же участь». Всякий раз по дороге домой или из дому, проходя мимо них, Итан с дрожью говорил себе: «Вот так и я – живу, пока жив, а помру – станет одним камнем больше». Но сейчас ему не думалось ни о каких переменах, и вид этого уютного маленького кладбища подействовал на него согревающе, как воплощение преемственности и незыблемости существования.

– Мы тебя никуда не отпустим, – прошептал он, мысленно объединяясь с теми, кто покоился сейчас за оградой, – ведь и они когда-то любили, и они должны были помочь ему удержать ее навсегда. И, проходя мимо могил своих предков и союзников, он повторял про себя: «Мы будем жить здесь вместе долго-долго, а когда придет время, нас похоронят рядом».

Пока они медленно одолевали подъем, он целиком отдался во власть своего воображения. Картины его будущей жизни с Мэтти нередко рисовались перед ним, и никогда он не бывал так счастлив, как в эти минуты. На полдороге Мэтти обо что-то споткнулась и уцепилась за его рукав, чтобы не упасть; от этого прикосновения по его телу разлилась волна блаженного тепла, словно мечты его уже начинали сбываться. Впервые в жизни он отважился обнять ее за талию, и она не противилась. Остаток пути до дома они не прошли, а словно проплыли по ласковой летней реке.

Зена обыкновенно отправлялась спать сразу после ужина, и теперь окна, не защищенные ставнями, зияли чернотой. Над крыльцом шелестела и раскачивалась на ветру сухая огуречная плеть – словно черная лента, которую привязывают у входа, когда в доме покойник; и в голове у Итана мелькнула мысль: «Вот был бы это траур по Зене…» И тут же он отчетливо представил себе, как его жена спит наверху, приоткрыв рот, а в стакане с водой у кровати мокнут ее искусственные зубы…

Обогнув дом и осторожно ступая между залубеневшими от мороза кустами крыжовника, они подошли к кухонной двери. Если Зена знала, что они вернутся поздно, она запиралась на ночь и подсовывала ключ под половик с наружной стороны. Но Итан не торопился открывать дверь: он был еще во власти своих грез, и рука его все еще обнимала Мэтти.

– Мэтт… – начал он, сам толком не зная, что хочет сказать.

Девушка молча высвободилась; тогда он наклонился, чтобы нашарить ключ, и тут же в испуге выпрямился: ключа не было.

Они застыли у порога, растерянно вглядываясь друг в друга сквозь морозную тьму. Раньше ничего подобного не случалось.

– Может, она просто забыла? – произнесла Мэтти дрожащим шепотом, хотя оба знали, что Зена никогда ничего не забывает. – А может, он в снег провалился, – продолжала Мэтти, после того как они с минуту постояли, напрягая слух.

– Сам по себе? Навряд ли, – так же шепотом возразил Итан. Еще одна безумная мысль пронеслась у него в голове. А вдруг на дом напали грабители? А вдруг…

Он вновь прислушался, и на этот раз ему померещилось, что изнутри донесся какой-то отдаленный звук. Тогда он нашарил в кармане спичечный коробок и, припав на колено, чиркнул спичкой, чтобы посмотреть, нет ли на снегу у дома чужих следов.

Пригнувшись к самому порогу, он краешком глаза заметил, что из-под двери пробивается слабый свет. Кто мог расхаживать ночью в доме? Потом на лестнице послышались шаги, и снова мысль о грабителях мелькнула в его мозгу. Но тут дверь отворилась, и он увидел свою жену.

Она стояла на пороге, одной рукой придерживая на плоской груди стеганое одеяло – в другой у нее была лампа, и ее высокая, угловатая фигура резко обрисовывалась в черном дверном проеме. Лампа бросала безжалостный свет на ее дряблую шею и костлявые пальцы, сжимавшие край одеяла; на голове у нее красовался венчик из папильоток, и все выступы и впадины ее остроскулого лица приобрели вдруг пугающую рельефность. Итан, который после прогулки с Мэтти еще пребывал в краю безоблачных грез, воспринял это зрелище как необыкновенно отчетливый сон, обычно предшествующий пробуждению. Он с трудом возвратился к действительности и понял, что только сейчас впервые по-настоящему увидел свою жену.

Не говоря ни слова, она посторонилась, и Мэтти с Итаном прошли в кухню; после бодрящего морозного воздуха на них дохнуло могильным холодом.

– Ты, наверно, про нас забыла, Зена, – пошутил Итан, стряхивая с сапог снег.

– Нет. Я себя погано чувствовала, не могла уснуть.

Мэтти подошла к ней, разматывая на ходу свои платки и накидки; снова мелькнула ее малиновая шаль, отсвечиваясь в ярких губах и пылавших румянцем щеках.

– Ах, Зена, бедненькая! Может, что-нибудь нужно сделать?

– Ничего мне не нужно. – Зена демонстративно отвернулась. – Снег-то мог бы и на крыльце стряхнуть, – попрекнула она мужа.

Она вышла из кухни и, задержавшись в прихожей, подняла лампу повыше, как бы освещая им обоим путь вверх по лестнице.

Итан тоже замешкался, делая вид, что никак не может найти колок, на который он вешал свою куртку и шапку. Супружеская спальня и комната Мэтти выходили на узкую лестничную площадку дверь в дверь, и сегодня ему было особенно непереносимо на глазах у Мэтти подниматься по ступенькам вслед за женой.

– Я, пожалуй, не пойду еще спать, – сказал Итан, шагнув в сторону кухни.

Зена остановилась и смерила его взглядом.

– Побойся бога – что сейчас внизу делать?

– Надо к завтрему кой-какие счета проверить.

Она еще постояла, глядя на него в упор, и не затененная щитком лампа продолжала высвечивать в мельчайших подробностях ее брюзгливое лицо, со всеми его складками и морщинами.

– В этакую-то поздноту? Да ты прозябнешь до смерти. Печка давно прогорела.

Не отвечая, он двинулся к кухонной двери – и тут ему почудилось, что Мэтти сквозь полуопущенные ресницы кинула на него быстрый предостерегающий взгляд. Еще мгновение – и ресницы снова опустились; девушка прошла вперед и стала подниматься по лестнице.

– Что верно, то верно. Холод тут зверский, – согласился Итан. Понурив голову, он последовал за женой и наверху молча затворил за собою дверь супружеской спальни.

Глава III

На другой день Итан рано вышел из дому, на лесопилке его ждала срочная погрузка.

Стояло ясное морозное утро. В безоблачном небе пламенела заря; на заснеженной опушке ближней рощицы лежали густо-синие тени. Кругом, насколько хватал глаз, тянулись сверкающие белизной поля, a нa горизонте дымком стлались далекие, еле различимые полоски леса.

В этой утренней тишине, когда его мышцы были заняты привычным делом, а легкие вдыхали полной мерой целительный горный воздух, мысль Итана работала с особенной ясностью. Вчера за закрытой дверью спальни он и Зена не обменялись ни словом. Она только взяла со стула у кровати пузырек, накапала себе каких-то капель, выпила, замотала голову лоскутом желтой фланели и улеглась лицом к стене. Итан торопливо разделся и задул лампу – ему не хотелось видеть жену, ложась в постель с ней рядом. Какое-то время он еще слышал, как Мэтти ходит по комнате напротив; горевшая у нее свеча бросала слабый отблеск на площадку, и под дверью спальни виднелась узенькая полоска света. Итан не отрывал от нее глаз, пока она не погасла. Наступила полная темнота, и слышно было только свистящее дыхание Зены. Итан смутно сознавал, что ему следует о многом поразмыслить, но в его усталом мозгу и напряженных нервах сейчас жило только одно ощущение: теплое плечо Мэтти у его плеча. Почему он не поцеловал ее, когда она была так близко? Несколько часов назад такой вопрос и в голову бы ему не пришел. Да что там часов – даже несколько минут назад, когда они вдвоем стояли перед домом, он и подумать не посмел бы о том, чтобы поцеловать ее. Но чуть позже, увидев ее лицо в луче лампы, он внезапно почувствовал, что ее губы принадлежат ему.

И теперь, в прозрачном утреннем воздухе, ее лицо все еще стояло перед ним. Оно мерещилось ему и в алых отсветах зари, и в блеске нетронутого снега. Как изменилась девушка с тех пор, как приехала в Старкфилд! В тот памятный день год назад, на станции, она показалась ему тщедушной и бесцветной. А как она дрожала от холода в первую зиму, когда северный ветер грозился разнести в щепки дощатые стены дома, а снежный град яростно барабанил по стеклам неплотно пригнанных окон! Поначалу он опасался, что девушка возненавидит здешнюю тяжелую жизнь, холода и уединенность; но за все это время она ни разу не проявила недовольства. Зена объясняла это просто: поскольку Мэтти все равно деваться некуда, она волей-неволей должна делать вид, что ей тут нравится. Но Итан не удовлетворялся таким объяснением, тем более что сама Зена отнюдь не следовала этому разумному принципу.

Он испытывал к Мэтти сочувствие и жалость еще и потому, что по печальному стечению обстоятельств он как бы сделался ее опекуном. Отец Мэтти Силвер, состоявший с женой Фрома в родстве, совершил в свое время поступок небывалой решимости – он променял родные горы на Коннектикут, женился там на уроженке Стамфорда и унаследовал от своего тестя процветающее предприятие по производству медикаментов. Многочисленная родня завидовала и восторгалась, но, к несчастью, Орин Силвер, человек незаурядного размаха, умер, не успев продемонстрировать на собственном примере, что цель оправдывает средства. Ревизия его финансовой отчетности обнаружила только характер самих средств – и хорошо еще, что это произошло не до, а после пышных похорон, которые устроили главе семьи жена и дочь. Когда махинации покойного Силвера выплыли наружу, вдова не вынесла позора и скончалась, а Мэтти в двадцать лет осталась брошенной на произвол судьбы, имея за душой пятьдесят долларов, вырученных от продажи фортепьяно. Оказалось, однако, что при всех ее разнообразных дарованиях к жизни она была подготовлена недостаточно. Она умела отделать цветами шляпку, сварить из патоки карамель, прочесть с выражением «Не раздастся звон вечерний» и сыграть на фортепьяно «Молитву девы» или попурри из оперы «Кармен». Когда она попыталась расширить сферу своей деятельности за счет изучения стенографии и основ бухгалтерии, ее здоровье стало сдавать, а шесть месяцев, проведенные на ногах за прилавком большого магазина, окончательно его подорвали. Ближайшие родственники Мэтти, поддавшись в последние годы на уговоры ее покойного отца, доверили ему свои сбережения; и хотя после его смерти они безропотно исполняли свой христианский долг и за зло воздавали добром, давая дочери Силвера все имевшиеся у них в запасе добрые советы, ожидать от них вдобавок и материальной поддержки, разумеется, не приходилось. Но когда доктор, лечивший Зенобию Фром, порекомендовал ей подыскать кого-нибудь для помощи по хозяйству, вся родня моментально сообразила, что тут из Мэтти удастся извлечь хоть какую-то выгоду. Сама же Зена, не возлагая особых надежд на расторопность своей будущей помощницы, соблазнилась тем, что к ней можно будет вволю придираться без опасения, что та возьмет расчет. Так Мэтти попала в Старкфилд.

Недовольство и придирки Зены почти не выражались в словах, но тем не менее задевали за живое. Все первые месяцы Итан то сгорал от желания увидеть, как Мэтти наконец выйдет из себя и ответит Зене какой-нибудь дерзостью, то мучился страхом за последствия подобной вспышки. Но мало-помалу обстановка разрядилась. Деревенский воздух и долгие летние дни, когда Мэтти с утра до вечера находилась на улице, вернули краски ее щекам и упругость походке; в свою очередь, Зена, получив возможность больше времени уделять своим многочисленным недомоганиям, несколько ослабила бдительность и перестала цепляться к Мэтти на каждом шагу, так что Итан, который, как прежде, тянул свой воз, выжимая все, что можно, из скудродных полей и маломощной лесопилки, совсем было решил, что в его доме воцарился мир.

Собственно говоря, и сейчас не было веских причин считать, что этот мир нарушен; но со вчерашнего вечера на горизонте маячил какой-то неясный страх. Он складывался сразу из многого: из враждебного молчания Зены, из тревожного предостерегающего взгляда Мэтти и из других всплывавших в памяти мимолетных и неуловимых примет, похожих на те, по которым иногда утром, еще при совершенно безоблачном небе, мы угадываем, что к вечеру разразится гроза.

Страх этот был так силен, что Итан, как все мужчины, подсознательно оттягивал время. С погрузкой он управился только к середине дня, и поскольку бревна и доски нужно было доставить Эндрю Хейлу, старкфилдскому плотнику, Итан прикинул, что разумнее будет, если он сам повезет их в поселок, а своего подручного, Джотама Пауэлла, отправит на ферму пешком. Он запряг в сани пару серых рабочих лошадок, взобрался наверх и уже примостился было на штабеле досок, когда вдруг, заслонив на мгновенье вспотевшие лошадиные шеи, перед ним возникло лицо Мэтти и тот быстрый, тревожный взгляд, который она метнула на него накануне.

«Нет, если там начнется какая-нибудь история, надо мне быть на месте», – смутно мелькнуло у него в голове, и он тут же велел немало удивленному Джотаму выпрячь лошадей и отвести их обратно в конюшню.

До дому они добирались довольно долго, увязая в глубоком снегу, и когда наконец вошли в кухню, Зена уже сидела за столом, а Мэтти снимала с плиты кофейник. Взглянув на жену, Итан обомлел. Вместо обычного бесформенного ситцевого капота и вязаной шали на ней было ее лучшее мериносовое коричневое платье, а прическу, хранившую следы вчерашней завивки, венчала твердая перпендикулярная шляпка, последние воспоминания о которой относились у Итана к тому дню, когда он на ярмарке в Бетсбридже выложил за нее пять долларов. Рядом на полу стоял старый чемодан и обернутая газетами картонка.

– Батюшки, куда это ты собралась, Зена? – еле выговорил Итан.

– У меня опять почечные колики и в ноги отдает, так что я решила съездить в Бетсбридж. Переночую у тетушки Марты Пирс и покажусь тамошнему новому доктору, – отвечала Зена своим обычным невыразительным голосом – точно так, как сообщила бы, что собирается подняться на чердак проветрить одеяла или в чулан поглядеть, не портятся ли ее припасы.

Несмотря на то что Зена была заядлая домоседка, она уже дважды или трижды на памяти Итана ни с того ни с сего укладывала чемодан и отправлялась в Бетсбридж, а то и дальше – в Спрингфилд, чтобы посоветоваться с каким-нибудь новым городским доктором, всякий раз повергая мужа в трепет, потому что эти поездки обходились ему недешево. Возвращалась она всегда с целой кучей дорогостоящих лекарств, а ее последняя экспедиция в Спрингфилд ознаменовалась тем, что она потратила двадцать долларов на какую-то электрическую батарею, которой так и не научилась пользоваться. Но сейчас Итан испытал несказанное облегчение, вытеснившее все иные чувства. Он окончательно уверился, что Зена не кривила душой, объясняя свою вчерашнюю бессонницу «поганым» самочувствием: внезапное решение показаться врачу явно свидетельствовало о том, что она, как всегда, была без остатка поглощена заботой о собственном здоровье.

Как бы предвидя возможные возражения, Зена кислым тоном добавила:

– Ты, конечно, лесопилку не бросишь, но уж, по крайней мере, пускай Джотам меня подвезет на гнедом до станции и посадит в поезд.

Итан слушал ее вполуха. В зимние месяцы сообщение между Старкфилдом и Бетсбриджем было не очень надежным – почтовый дилижанс не ходил, а поезда, которые останавливались в Корбери-Флэтс, курсировали редко, да и то вечно опаздывали. Итан быстренько прикинул в уме, что при всех обстоятельствах Зена попадет домой не раньше завтрашнего вечера…

– Ну вот, знала бы я, что ты Джотама не отпустишь… – снова начала Зена, очевидно приняв его молчание за отказ. Перед отъездом ее всегда почему-то прорывало, и она разражалась длиннейшими монологами. – Ладно, все мне ясно, только имей в виду – я в таком состоянии долго не протяну. У меня теперь вся боль вниз спустилась, до самых лодыжек сверлит, а то стала бы я перед тобой одалживаться, пешком бы лучше дошла до Старкфилда да попросила Майкла Иди, чтоб он меня посадил на свой фургон, – он его так и так всякий день за товаром посылает к поезду. Конечно, часа два пришлось бы просидеть на станции, ну и пускай, мне легче на морозе ждать, чем слушать, как ты станешь отговариваться…

– Господи, да отвезет тебя Джотам, – выговорил наконец Итан. Он вдруг поймал себя на том, что, пока Зена произносила свою тираду, он не сводил глаз с Мэтти; и только теперь с усилием перевел взгляд на жену. Она сидела напротив окна, и в бледном отсвете снежных сугробов ее лицо показалось ему бескровнее и мертвеннее обычного. Параллельные морщины на щеках, по три с каждой стороны, сделались еще резче, а от носа к углам поджатых губ протянулись брюзгливые складки. Хотя она была старше мужа всего на семь лет, а ему только недавно минуло двадцать восемь, она уже глядела старухой.

Итан попытался сказать что-нибудь приличествующее случаю, но в голове его вертелась одна-единственная мысль: ведь с тех пор, как Мэтти жила у них, Зена ни разу не уезжала из дому с ночевкой. И вот сегодня… А Мэтти – о чем-то она сейчас думает? Может быть, тоже об этом?

Он понимал, что Зена, наверно, ждет, чтобы он отправил Джотама с досками в Старкфилд и отвез бы ее на станцию сам, но он никак не мог придумать подходящей отговорки и в конце концов брякнул:

– Я бы и сам тебя подвез, да Хейл обещал со мной сегодня рассчитаться.

Сказавши это, он с досады чуть не прикусил себе язык: во‑первых, это была грубая ложь, поскольку никакой надежды получить с Хейла наличными не имелось, а во‑вторых, как он знал по собственному горькому опыту, крайне опрометчиво было в канун очередной медицинской вылазки давать Зене понять, будто он при деньгах. Но, как бы там ни было, под этим предлогом он избавлялся от мучительно долгой поездки на станцию в обществе своей супруги – престарелый гнедой умел передвигаться только шагом.

Зена ничего не ответила – казалось, она пропустила его слова мимо ушей. Она уже отодвинула тарелку и теперь отмеривала себе микстуру из вместительной бутылки, стоявшей рядом.

– Пользы от этого питья никакой, но уж начала, так надо допить, не выливать же, – заметила она и, шаркнув порожней бутылкой по столу, кинула Мэтти: – Сумеешь отмыть, чтоб лекарством не пахло, можно будет в ней наливку поставить.

Глава IV

Как только его жена, погрузившись в сани, уехала, Итан снял с колка куртку и шапку. Мэтти мыла посуду, напевая мотив, который запомнился ей со вчерашних танцев. Он оделся и сказал: «Пока, Мэтт», и она весело отозвалась: «Пока, Итан!»

В кухне было тепло и светло. Косые лучи солнца проникали в окно с южной стороны дома и освещали фигурку Мэтти, хлопотавшей у стола, дремлющую на стуле кошку, горшки с геранью, которую Итан летом посадил перед крыльцом, чтобы у Мэтти был «палисадничек», а осенью выкопал и перенес под крышу. Уходить ему не хотелось. Он с радостью подождал бы, пока Мэтти кончит прибираться и усядется за шитье, но рассудил, что лучше поскорее разделаться с досками и засветло вернуться на ферму.

Всю дорогу от лесопилки до поселка он не переставая думал о том, как он вернется домой – к Мэтти. Даже собственная убогая кухня рисовалась ему вожделенным местом. Конечно, по сравнению с детскими воспоминаниями Итана она выглядела довольно жалко – не то что при матери, когда все там сияло и сверкало; но уже одно отсутствие Зены придавало кухне на удивление уютный вид. И ему представилось, какое блаженство наступит после ужина, когда, закончив все дела, они с Мэтти смогут провести долгий вечер вдвоем. Ни разу еще они не оставались одни в доме, и он заранее предвкушал, как они усядутся у печки, друг против друга, словно муж и жена; он снимет сапоги, чтобы дать ногам отдых, и раскурит трубку, и будет слушать ее смех и голос. Ее разговор никогда не мог ему наскучить, потому что говорила она не как все, а по-особенному, по-своему, и всякий раз он слышал ее как будто впервые.

Любуясь картиной, возникшей в его воображении, Итан одновременно радовался тому, что Зена явно не собиралась затевать никакой «истории» и опасаться, в сущности, было нечего. Поэтому настроение у него окончательно исправилось, и посреди безлюдных снежных полей он, обычно такой молчаливый, принялся напевать и насвистывать, погоняя своих косматых лошаденок. В нем дремала еще искорка общительности, которую не успели загасить бесконечные старкфилдские зимы. По природе немногословный и замкнутый, он любил в других бесшабашность и веселый нрав, и всякое проявление дружеского интереса согревало его душу. В Вустере он пользовался среди товарищей репутацией нелюдима и некомпанейского парня, однако ему было втайне приятно, когда кто-нибудь бесцеремонно хлопал его по спине и бросал на ходу: «Здорово, старик!» или «Как жизнь, старое чучело?». И позднее, вернувшись в мрачный, холодный Старкфилд, он вдвойне оценил теплоту студенческого панибратства.

Дома год от года вокруг него сгущалось молчание. После несчастья с отцом на плечи Итана лег двойной груз – и хозяйство, и лесопилка, так что времени ходить на молодежные сборища совсем не оставалось. Когда же заболела мать, тишина в доме сделалась еще тягостнее, чем пустынное безмолвие полей. В прежние годы мать Итана была охотница поговорить, но с тех пор, как на нее напала «хвороба», голос ее слышался в доме все реже и реже, хотя дара речи она не лишилась. Бывало, долгим зимним вечером сын не выдерживал и начинал упрашивать ее «вымолвить хоть словечко»; тогда она медленно поднимала палец и отвечала: «Не могу – я слушаю…» Если же он пытался заговорить с ней во время ненастья, когда вокруг дома завывал ветер, она только жаловалась в ответ: «Больно уж они там шумят, я из-за них тебя и не слышу».

Только когда она окончательно слегла и из соседней долины приехала дальняя родственница Фромов, Зенобия Пирс, чтобы помочь Итану ходить за больной, в доме снова зазвучала человеческая речь. После длительного одиночного заключения и пытки тишиной говорливость Зены показалась ему волшебной музыкой. Он чувствовал, что еще немного – и он сам бы «тронулся», как мать, если б не этот новый голос, который так вовремя поддержал его. Зена мгновенно оценила положение. Она высмеяла его за неумелость и незнание простейших вещей по части ухода за больными, а потом велела «идти подобру-поздорову» и в ее дела не мешаться, потому что она со всем управится сама. Уже одно то, что кто-то в доме стал решать за него и он смог вернуться к своим прямым обязанностям и к общению с людьми, восстановило его пошатнувшееся душевное равновесие – и он тут же убедил себя, что он у Зены в неоплатном долгу. Ее энергия и расторопность были ему живым укором. Казалось, она от рождения владела всеми секретами и хитростями домоводства, которых он так и не сумел постичь за двадцать с лишним лет ученичества. Она распоряжалась – он слушался. Когда наступил конец, она должна была втолковать ему, что надо заложить лошадь в сани и ехать за гробовщиком, а потом никак не могла уразуметь, почему он загодя не выспросил у матери, кому отдать после нее одежду и швейную машинку. После похорон, увидав, что Зена укладывается в дорогу, он вдруг панически испугался одиночества и, плохо сознавая, что делает, кинулся к ней и попросил остаться в его доме – навсегда. Позднее ему не раз приходило в голову, что ничего бы этого не случилось, умри его мать не зимой, а весной…

Перед женитьбой они договорились, что, как только Итану удастся уладить денежные затруднения, возникшие за время долгой болезни матери, они продадут лесопилку и ферму и попытают счастья в большом городе. Любовь Итана к природе не была равнозначна приверженности к ремеслу земледельца. Ему всегда хотелось стать инженером и жить в городах, где читаются публичные лекции, где есть библиотеки и где люди занимаются «чем-то стоящим». Когда он учился в Вустере, ему довелось несколько недель поработать механиком во Флориде, и это укрепило его веру в свои силы и желание повидать мир; и теперь он был убежден, что с такой оборотистой женой, как Зена, быстро сумеет отвоевать себе в этом мире прочное место.

Деревня, где выросла Зена, была побольше и поближе к железной дороге, чем Старкфилд, и с самого начала она дала Итану понять, что не затем выходила замуж, чтобы заживо похоронить себя в глуши. Но время шло, покупателей на ферму все не подворачивалось, и мало-помалу Итан осознал, что Зена и сама отдумала переезжать. На своих старкфилдских соседей она смотрела свысока, и это ее вполне устраивало; переселяться же в другое место с риском, что там кто-то станет смотреть свысока на нее, ей отнюдь не улыбалось. Даже в таких городках, как Бетсбридж или Шедс-Фолз, ее вполне могли бы недооценить, а в городах покрупнее, куда, собственно, и стремился Итан, она и вовсе бы утратила свое лицо. Вдобавок уже через год после замужества у нее обнаружились всевозможные «хвори», которые в дальнейшем расцвели пышным цветом и даже прославили Зену на весь поселок, где разных неслыханных болезней и так было хоть отбавляй. Когда она приехала ухаживать за его матерью, она показалась Итану воплощением здоровья, но довольно скоро он понял, что лекарские навыки она приобрела прежде всего благодаря углубленному изучению собственных недугов.

Потом и она замолчала. Возможно, это был неизбежный результат уединенного образа жизни на ферме, а возможно, причина была в том, что Итан, как она утверждала, «никогда ее не слушал». Обвинение это имело под собой некоторую почву. Все речи Зены сводились к жалобам и сетованиям, а сетовала она, как правило, на то, чего он не в силах был изменить; и чтобы не ответить ей какой-нибудь резкостью, Итан сперва выработал у себя привычку никак не отзываться на ее слова, а потом и вообще отучился в определенных обстоятельствах слушать, думая о своем. Правда, в последнее время, когда у него появились основания присматриваться к жене внимательнее обычного, ее упорное молчание стало внушать ему тревогу. Он припомнил, как постепенно отвыкала говорить его мать, забеспокоился: он ведь слыхал, что на женщин частенько «находит стих». Еще при жизни матери Зена, которая знала наперечет, кто чем болеет во всей округе, рассказывала ему про разные случаи тихого помешательства, да и от соседей доводилось слышать то про одну, то про другую фермерскую семью, где годами содержались в четырех стенах несчастные умалишенные; бывало и так, что из-за них в доме разыгрывались настоящие трагедии. Порой при виде угрюмо сжатых губ жены у него мороз пробегал по коже от недобрых предчувствий. Порой же ему мерещилось, что молчание ее только напускное и за ним скрываются какие-то далеко идущие замыслы, что в ее мозгу роятся таинственные подозрения, а сердце разъедает злоба. Такая возможность пугала его еще больше, и как раз об этом он подумал вчера, увидав свою жену на пороге.

Но сегодня, с отъездом Зены в Бетсбридж, он окончательно успокоился, и мысли его целиком сосредоточились на перспективе провести вечер с Мэтти. Его угнетало только одно обстоятельство – то, что он сболтнул насчет денег, которые якобы рассчитывал получить за доски. Он так явственно предвидел последствия своей неосмотрительности, что скрепя сердце решился попросить у Эндрю Хейла хотя бы часть платы вперед.

Когда Итан въехал к Хейлу во двор, его заказчик как раз вылезал из саней.

– Здорово, Ит! – крикнул он. – Молодец, что привез.

Эндрю Хейл, седоусый и краснолицый, за последние годы раздобрел и не стеснял воротничками свой щетинистый двойной подбородок, но на его безукоризненно свежей рубашке всегда красовалась запонка с брильянтиком. Правда, это выставленное напоказ благосостояние мало кого обманывало: хотя дела у него шли неплохо, все в Старкфилде знали, что он частенько увязает в долгах под бременем расходов на содержание большой семьи, а также по причине собственной беспорядочности. Он состоял в дружеских отношениях еще с родителями Итана, и его дом принадлежал к числу немногих, куда время от времени выбиралась Зена: ее привлекало то, что жена Хейла в молодости перелечила чуть ли не всех своих односелян и до сих пор слыла непревзойденной мастерицей по части пользования больных.

Хейл подошел к лошадям Итана и похлопал их по дымящимся бокам.

– Ну, брат, – пошутил он, – я смотрю, ты их забаловал: ишь, какие гладкие!

Итан сразу принялся за разгрузку; закончив, он прошел к сарайчику, служившему Хейлу конторой, и толкнул застекленную дверь. Хейл сидел спиной к заваленному бумагами столу и грел ноги на печке; это тесное рабочее помещение показалось Итану таким же теплым, добродушным и беспорядочным, как сам хозяин.

– Присаживайся, оттай малость, – кивнул он Итану.

Наш герой долго не знал, с чего начать, но в конце концов собрался с духом и, запинаясь, попросил у Хейла полсотни долларов аванса. Тут же он едва не сгорел со стыда, увидев нескрываемое удивление на лице своего собеседника. Обычно Хейл рассчитывался с поставщиками не раньше чем через три месяца, и в его практике не было еще случая, чтобы он сразу платил наличными.

Итан сознавал, что, сошлись он на крайнюю нужду в деньгах, Хейл, вероятно, поступился бы своими правилами и как-нибудь выкроил бы ему эти несчастные полсотни; однако прибегнуть к такому средству ему мешало не только самолюбие, но и инстинктивная осторожность. Он помнил, сколько времени прошло после смерти отца, покуда ему удалось твердо встать на ноги, и не хотел, чтобы Эндрю Хейл – или неважно кто еще в Старкфилде – думал, что он снова теряет под собой почву. Кроме того, ложь всегда была ему не по нутру: нужны деньги – значит, нужны, а зачем – это никого не касается. Поэтому с Хейлом он говорил сухим, натянутым тоном гордеца, который даже самому себе не хочет признаться, что унижается до просьбы, – и отказ, в сущности, не явился для него неожиданностью.

Хейл отказал Итану так же добродушно, как он делал все остальное: он обратил разговор в шутку и поинтересовался, не надумал ли Итан приобрести рояль или соорудить для красоты на своем доме «кумпол» – в последнем случае он готов был бесплатно предложить свои услуги.

Итан не знал, куда девать глаза. Немного помявшись, он пожелал Хейлу всего хорошего и уже открыл было дверь на улицу, когда Хейл вдруг окликнул его:

– Слушай-ка, а у тебя часом не поджимает с деньгами?

И тут самолюбие Итана, не дав вступиться благоразумию, поспешило ответить:

– Нет, что вы!

– Ну, тогда ладно. Я-то, правду тебе сказать, порядком поиздержался. Если хочешь знать, я сам тебя хотел просить повременить малость с расчетом. Дела сейчас идут не бог весть как, да я еще тут обещал домишко отделать для своих молодых – свадьба-то уже не за горами. Мне, конечно, охота им сделать приятное, что Неду, что Рут, да ведь даром-то ничего не достается. – Он покосился на Итана, ожидая сочувствия. – А молодежи подавай все новенькое да свеженькое. Ты небось лучше меня знаешь – сам не так давно в доме блеск наводил, как женился на Зене.

Итану надо было завернуть в поселок по делу; он оставил лошадей на конюшне у своего заказчика и отправился дальше пешком. Прощальное замечание Хейла все звучало у него в ушах, и он, горько усмехаясь, думал, что, выходит, с точки зрения Старкфилда семь лет с Зеной – это еще срок небольшой, раз женился он «не так давно»…

День клонился к вечеру; там и сям в домах засветились окошки, поблескивая в холодных серых сумерках, а снег словно стал еще белее. Мороз загнал всех под крышу, и длинная деревенская улица была пустынна. Вдруг Итан услышал веселый перезвон бубенцов, и навстречу ему вынеслись запряженные резвой лошадью сани. Он узнал чалого жеребца Майкла Иди, успел разглядеть и Денниса в щегольской меховой шапке – парень обернулся и помахал ему рукой. «Здорово, Ит!» – крикнул он и покатил дальше.

Сани исчезли в направлении фромовской фермы; треньканье бубенцов понемногу затихло, но сердце у Итана тревожно сжалось. Может статься, Деннис прослышал об отъезде Зены и теперь пользуется случаем застать Мэтти одну и провести с ней часок? В груди у Итана поднялась такая буря ревности, что ему самому стало стыдно. Нет, допускать такие мысли по отношению к Мэтти было несправедливо: она ничем этого не заслужила.

Он продолжал идти в сторону церкви и вскоре поравнялся с калиткой Варнумов, где накануне они с Мэтти стояли под густым шатром норвежских елок. Тут как раз прямо перед собой он заметил какую-то неясную тень. При его приближении тень на мгновение распалась надвое, потом опять слилась, и он услышал звук поцелуя и притворно испуганное «ой!» – очевидно, его заметили. Потревоженная тень снова торопливо раздвоилась, на сей раз окончательно – за одной ее половинкой захлопнулась калитка, другая бодро зашагала прочь. Итана все это позабавило. Чего, собственно, они так переполошились? Ну увидел кто-то, как они целуются, – все равно ведь все в Старкфилде знали, что Нед Хейл и Рут Варнум – жених и невеста. На том самом месте, где Итан спугнул влюбленных, они с Мэтти стояли вчера, чувствуя, как неодолимо их влечет друг к другу. Такое совпадение было приятно Итану, но мысль о том, что застигнутой им парочке не надо прятаться и скрывать свое счастье, наполнила его сердце горечью.

Вернувшись к Хейлу, он забрал лошадей и пустился в обратный путь на ферму. Мороз к вечеру немного отпустил; небо сплошь заволоклось тучами и обещало на завтра снег. Кое-где сквозь облака проглядывала одинокая звездочка в воронке густеющей синевы. Через час-другой над горами за фермой должна была взойти луна. Ее холодный огонь лишь ненадолго прожигал пелену туч над горизонтом, и, позолотив их рваные края, она снова исчезала из глаз. Поля были объяты каким-то скорбным покоем. Зажатые в тисках многонедельной стужи, они, казалось, получили передышку и могли неторопливо потянуться, перед тем как снова застыть в своей суровой зимней спячке.

Итан то и дело прислушивался, не раздастся ли впереди звон колокольчиков, но дорога была пустынна, и вокруг стояла тишина. Уже подъезжая, он увидел сквозь прозрачный заслон лиственниц у ворот, что наверху чуть светится окошко. «Она в своей комнате, – сказал он себе. – Наверно, прихорашивается к ужину». И ему вспомнилась презрительная гримаса на лице Зены, когда в свой первый вечер Мэтти спустилась к ужину с тщательно приглаженными волосами и с ленточкой на шее.

Он миновал кладбище и задержался взглядом на одной из самых старых могильных плит, которая в детстве всегда манила и пугала его, потому что на ней было выбито его собственное имя:

ЗДЕСЬ ПОКОЯТСЯ ИТАН ФРОМ И СУПРУГА ЕГО ЭНДЬЮРЕНС, ПРОЖИВШИЕ ПЯТЬДЕСЯТ ЛЕТ В МИРЕ И СОГЛАСИИ.

Вечная память!

Мальчишкой он считал, что пятьдесят лет вместе – это ужас как долго, но сейчас ему казалось, что они могут пролететь в один миг. А впрочем, подумал он с горькой иронией, скорей всего, похожая эпитафия будет высечена, когда наступит срок, над ним и Зеной…

Он отворил дверь в конюшню и, вытянув шею, стал вглядываться в темноту, боясь увидеть рядом со стариком гнедым Деннисова чалого жеребца. Но его страхи оказались напрасными – там стоял один понурый гнедой, который жевал солому, шамкая беззубыми челюстями. Весело насвистывая, Итан распряг серых лошадок, подстелил им свежей соломы и засыпал в кормушки лишнюю мерку овса. Он никогда не отличался особой музыкальностью, но, запирая конюшню, начал даже что-то напевать себе под нос и замолчал только у самого дома. Поднявшись на крыльцо, он нажал на ручку кухонной двери, но дверь не открывалась.

Сбитый с толку, он яростно затряс дверную ручку, но тут же сообразил, что Мэтти, одна в пустом доме, скорее всего, побоялась на ночь глядя оставлять дверь незапертой. Он еще немного постоял в темноте, ожидая услышать ее шаги. Однако шагов все не было; тогда он бросил прислушиваться и, приложив ладонь ко рту, крикнул голосом, дрожащим от радостного нетерпения:

– Эй, Мэтт, где ты там!

Ответом ему было молчание; спустя две-три минуты с лестницы донесся легкий скрип, и щель под дверью слабо засветилась – точно так же, как было вчера. Вообще все события вчерашнего вечера повторялись одно за другим с такой пугающей похожестью, что, когда в замке загремел ключ, Итан не удивился бы, если бы дверь ему открыла жена. Но дверь распахнулась – и он увидел Мэтти.

Она стояла на пороге, в черном прямоугольнике дверного проема, с лампой в руке – точь-в-точь как стояла вчера Зена. Лампу она держала так же – на высоте плеча, и перед глазами Итана была ее нежная юная шея и смуглое, еще совсем детское запястье. Луч от лампы отсвечивал бликами на ее свежих губах, обводил бархатистой тенью глаза и подчеркивал матовую белизну открытого лба над темными дугами бровей. Она была одета в свое домашнее темненькое платье, без всяких бантиков у ворота, но волосы в честь сегодняшнего вечера перевязала узкой красной лентой. Эта дань необычности придавала ей какой-то новый, праздничный вид. Она показалась Итану выше, стройнее, женственнее, чем всегда; ее фигура вдруг приобрела статность, движения стали свободнее. С улыбкой она посторонилась, давая ему пройти, и он, идя за нею по пятам, дивился легкости и плавности ее походки. Она поставила лампу на стол, который был старательно накрыт к ужину – Итан увидел горку свежих пышек, моченую бруснику и свои любимые маринованные огурчики, выложенные в глубокое блюдо красного стекла. В печи пылал яркий огонь, а на полу перед дверцей нежилась кошка, поглядывая сонными глазами на стол.

Итан чуть не задохнулся от нахлынувшего на него чувства блаженства и покоя. Он вышел в прихожую повесить куртку и стянуть намокшие от снега сапоги. Воротившись в кухню, он увидел, что Мэтти уже сняла с плиты чайник и хлопочет у стола, а кошка усердно трется ей об ноги.

– Брысь, негодница! Смотри-ка, я из-за тебя чуть не упала! – воскликнула Мэтти, глаза которой лучились смехом.

Итан снова почувствовал укол ревности. Полно, да ему ли она так радуется, из-за него ли так светится ее лицо?

– Ну, как тут без меня, кто-нибудь заходил? – небрежно спросил он и нагнулся к печке, будто проверяя, хорошо ли закрыта дверца.

Она со смехом кивнула:

– Как же, как же, был один гость!

Мрачнее тучи, Итан выпрямился и кинул на девушку косой хмурый взгляд:

– Кто такой?

В глазах у нее заплясали лукавые искорки.

– Как кто? Да Джотам Пауэлл, кто же еще? Приехал, поставил лошадь и кофейку попросил, согреться на дорогу.

Черная туча пронеслась, и в душе у Итана снова засияло солнце.

– Только-то? Ну, надо полагать, у тебя нашлось чем его попотчевать. – Помолчав, он почел своим долгом добавить: – Как он Зену-то довез, успели к поезду?

– Успели, успели, еще даже ждать пришлось.

При звуке этого имени между ними пробежал мгновенный холодок, и оба замерли в смущении, украдкой поглядывая друг на друга. Но тут Мэтти тряхнула головой и сказала:

– А не пора ли ужинать?

Они придвинули к столу свои стулья, а кошка, не дожидаясь приглашения, вспрыгнула на Зенино кресло и уселась между ними с довольным видом.

– Ах ты, проныра! – прыснула Мэтти, и оба дружно расхохотались.

Еще минуту назад Итан был, как ему казалось, на грани красноречия, но упоминание о Зене внезапно сковало ему язык. Его замешательство передалось и Мэтти; она сидела, не подымая глаз, и потягивала свой чай, покуда он, делая вид, что голоден как волк, уничтожал огурцы и пышки. Наконец, так и не придумав, с чего бы начать, он отхлебнул чаю, кашлянул и произнес:

– Похоже, завтра опять снег пойдет.

– Правда? – откликнулась Мэтти с преувеличенным интересом, поднося к губам чашку. – А как ты думаешь, Зена из-за этого не задержится?

Этот нечаянно вырвавшийся вопрос тут же вогнал ее в краску, и она торопливо поставила чашку на стол.

Итан протянул руку и выловил из блюда еще огурчик.

– Кто его знает, в это время года пути часто заносит. У Корбери место открытое, метет там здорово.

Звук Зениного имени начисто отбил у него охоту говорить, и ему снова померещилось, что она незримо присутствует здесь, за столом.

– Ты что же это делаешь? Ах негодница! – напустилась вдруг Мэтти на кошку, которая залезла всеми четырьмя лапами на стол и потихоньку подбиралась к кувшину с молоком. Кувшин стоял как раз между Мэтти и Итаном; оба одновременно наклонились вперед, и руки их соприкоснулись. Мэтти первая схватилась за ручку кувшина – ее рука оказалась внизу, и Итан задержал на ней свою ладонь чуть-чуть дольше, чем требовалось. Кошка, воспользовавшись таким неожиданным развитием событий, решила незаметно удалиться со сцены и, пятясь, толкнула стеклянное блюдо, которое грохнулось на пол и разбилось.

Мэтти, охнув, вскочила.

– Ой, Итан, Итан, все вдребезги! Что теперь Зена скажет? – запричитала она, стоя на коленях перед грудой осколков.

Но тут Итан проявил необходимое мужество.

– Подумаешь – что скажет! Кошке своей пусть говорит, а не нам, – возразил он смеясь и опустился на колени рядом с Мэтти, чтобы подобрать из лужи маринада огурцы.

Она вскинула на него испуганные глаза.

– Кошка-то кошка, но ты ведь знаешь – она это блюдо так берегла, никогда на стол не ставила, даже для гостей, она и держала-то его в чулане, на самом верху, где все лучшие вещи спрятаны. А я его без спросу взяла, еще нарочно стремянку пододвинула, а она теперь, конечно, скажет – как я посмела…

Дело принимало серьезный оборот, и Итан призвал на помощь всю свою решительность.

– Да она и не узнает ничего – ты только сама не подымай шуму. Я завтра достану точно такое же. Не знаешь, где оно куплено? В Шедс-Фолз сгоняю, коли на то пошло!

– Такого другого нигде не найти! Это ведь свадебный подарок – разве ты не помнишь? Из самой Филадельфии Зенина тетка прислала, та, что замужем за священником. Потому она над этим блюдом так и тряслась. Ох, Итан, что мне теперь делать?

Она расплакалась, и каждая ее слезинка жгла ему руки, словно капля расплавленного свинца.

– Перестань, Мэтт, не плачь, перестань, ради бога! – взмолился Итан.

Она с трудом поднялась на ноги; он тоже встал и пошел за ней к кухонному столу, беспомощно глядя, как она раскладывает на нем осколки. Ему казалось, что вместе с блюдом разбились вдребезги его надежды на этот долгожданный вечер.

– Ну-ка, давай это все сюда, – произнес он вдруг тоном, не допускающим возражений.

Она отступила на шаг, бессознательно повинуясь приказу, и только спросила:

– А что ты будешь делать? – Вместо ответа он собрал черепки в свои широкие ладони и вышел из кухни в прихожую. Там он засветил огарок, открыл чулан, дотянулся, привстав на носки, до верхней полки и аккуратно сложил все части разбитого блюда. Придирчиво осмотрев результат своей работы, он удостоверился, что снизу блюдо невозможно отличить от целого. Если завтра склеить черепки, то Зена могла ничего не заподозрить еще много месяцев, а он тем временем раздобыл бы в Шедс-Фолзе или в Бетсбридже какую-нибудь похожую посудину. Убедившись, что немедленное разоблачение им не грозит, он победной походкой вернулся на кухню, где Мэтти с безутешным видом подтирала пол.

– Полный порядок, Мэтт. Садись к столу, и кончим ужинать, – распорядился он.

Со вздохом облегчения она взглянула на него сквозь ресницы, еще слипшиеся от слез, и душа его переполнилась гордостью оттого, что Мэтти так готовно подчинилась ему. Она даже не стала спрашивать, что он придумал, – и его захлестнуло пьянящее ощущение собственной силы, какое он, бывало, испытывал, когда ему случалось особенно удачно спустить с горы на лесопилку тяжелое бревно.

Глава V

После ужина, покуда Мэтти убирала со стола, Итан вышел посмотреть коров, а потом совершил обычный ежевечерний обход дома, проверяя, все ли в порядке. Поля под низко нависшим небом были окутаны тьмой; малейший звук в неподвижном воздухе разносился далеко вокруг, и Итан слышал, как с деревьев в ближнем леске время от времени срываются и шлепаются о землю комья снега. Когда он вернулся в кухню, Мэтти уже успела пододвинуть его стул к печке, а сама уселась у стола под лампой с каким-то шитьем. Все выглядело в точности так, как ему рисовалось утром. Он сел, вытянул ноги к огню и достал из кармана трубку. Целый день тяжелой работы на морозе давал себя знать: на него напала истома, а в голове клубилась какая-то мешанина мыслей – но мысли были все легкие, приятные… Ему грезилось, что он перенесся в совсем другой мир, над которым не властно время и где все живут в тепле и сердечном согласии. Одного только ему недоставало для полного блаженства – со своего места он не видел Мэтти. Но ему уже лень было двигаться, и он позвал ее:

– Подсаживайся-ка поближе к печке.

Напротив него стояла пустая качалка Зены. Мэтти послушно подошла и опустилась в качалку, прислонившись головой к той самой расшитой пестрыми лоскутками подушке, на фоне которой Итан привык из вечера в вечер видеть постное лицо жены. И теперь, увидев на этом месте темноволосую головку Мэтти, Итан невольно вздрогнул. На мгновение ему померещилось, что лицо законной хозяйки маячит в воздухе, заслоняя лицо пришелицы. Мэтти тоже, очевидно, почувствовала какую-то неловкость. Она переменила положение и еще ниже склонилась над шитьем, так что он видел только кончик ее носа да красную ленточку в волосах; вскоре она поднялась, сказала: «Я тут ничего не вижу» – и снова пересела к столу.

Итан сделал вид, что пора подкинуть дров в печку, и под этим предлогом встал и повернул свой стул так, чтобы видеть профиль Мэтти и ее руки в круге света от лампы. Кошка, которая с недоуменным видом следила за всеми этими странными перемещениями, вспрыгнула на качалку Зены, свернулась клубком и, прижмурив глаза, утихла.

В комнате воцарилось молчание. На буфете размеренно тикали часы; из печи то и дело доносилось потрескиванье догоравших головешек; едва уловимый резковатый аромат герани смешивался с запахом трубочного дыма, который голубоватым облачком стлался над лампой и повисал серой паутиной в дальних углах.

Напряжение как-то само собой сошло на нет, и они наконец разговорились. Говорили они о самых простых и обычных вещах: о том, будет завтра снег или не будет, когда в церкви снова устроят танцы, кто кого любит или недолюбливает в Старкфилде… Непритязательное содержание и естественный тон их беседы внушили Итану ощущение давней близости, которого не могло бы дать никакое открытое проявление чувств; он снова углубился в мечтания – и вообразил, будто они уже давным-давно проводят вечера вдвоем – а впереди у них таких вечеров еще столько, что и не счесть!..

– А помнишь, Мэтт, мы ведь нынче собирались идти кататься с горки, – заметил он под конец и, успев окончательно вжиться в роль, подумал, что, собственно, спешить некуда – покататься можно и в другой раз, стоит только захотеть.

Она улыбнулась:

– Ну вот, а я думала – ты забыл!

– Нет, забыть я не забыл, только сейчас на дворе тьма египетская. Может, завтра выберемся, если будет луна.

Она рассмеялась от удовольствия, откинув по своей всегдашней привычке голову и задорно блестя зубами:

– Ах, вот было бы славно!

Итан не сводил с нее глаз, дивясь живости и подвижности ее лица – при каждом новом повороте разговора оно менялось, словно поле пшеницы под ветром. Самое невероятное, что изменения эти вызывали его собственные слова, хоть говорить он был не мастер, и его тянуло снова и снова испытывать свою чудодейственную, пьянящую власть.

– А ты бы не побоялась съехать со мной по спуску вот в такую темноту, как сейчас?

Мэтти немедленно вспыхнула:

– Нет, конечно! Что я, трусиха?

– А я бы вот струсил. Сам бы не съехал и тебя не пустил. Помнишь тот старый вяз? Мимо него съезжать – надо глядеть в оба, а то не ровен час врежешься – и крышка.

Говоря все это уверенным тоном человека, который может стать надежной опорой и защитой, Итан сам упивался производимым впечатлением и, чтобы растянуть это блаженное состояние, добавил:

– Нам ведь и тут хорошо.

Она медленно опустила ресницы – как он любил, вздохнула и согласилась:

– Правда, нам и тут хорошо.

И сказала она это так ласково, что он отложил трубку и пододвинул свой стул поближе. Наклонившись, он прикоснулся пальцами к коричневой материи, которую она подрубала с другого конца.

– Ну-ка, Мэтт, – начал он, улыбаясь, – угадай, что я видел нынче по дороге домой у Варнумов под елками! Ни за что не угадаешь: я видел, как одна твоя приятельница с кем-то целовалась!

Эти слова весь вечер вертелись у него на языке, но теперь, сказанные вслух, они прозвучали неописуемо грубо и неуместно.

Мэтти покраснела до корней волос и сделала два-три торопливых стежка, машинально потянув к себе шитье.

– Наверно, это Рут была с Недом, – сказала она тихо, как будто речь шла о чем-то очень серьезном.

Поскольку над влюбленными принято подшучивать, Итан рассчитывал, что его сообщение позабавит Мэтти, они вместе посмеются и тут он ненароком обнимет ее или хотя бы возьмет за руку. Но она восприняла это иначе и, залившись краской, словно укрылась за высокой стеной. Он проклинал свою дурацкую недотепистость. Он знал, что для большинства его сверстников поцеловать хорошенькую девушку – сущий пустяк, и помнил, что накануне, когда он обнял Мэтти за талию, она не противилась. Но то было совсем другое дело: под открытым небом, в поздний час, некоторая безответственность казалась простительной. Сейчас же, в тепле, при свете лампы, в окружении извечных и незыблемых символов добропорядочности, Мэтти представлялась ему далекой и неприступной.

Чтобы стряхнуть с себя оцепенение, он возобновил разговор:

– Скоро, надо полагать, и свадьбу назначат.

– Да, наверно. Я так думаю, что они до конца лета поженятся. – Слово «поженятся» она произнесла с благоговейным трепетом, словно раздвигая завесу, за которой начинается путь в страну несбыточных грез. У Итана сжалось сердце; он отодвинулся от стола и, глядя в сторону, заметил:

– Не удивлюсь, если и ты по примеру подружки выскочишь замуж.

Она рассмеялась и пожала плечами:

– Что это ты все время замужество поминаешь?

Он в свою очередь усмехнулся:

– Привыкаю, чтоб ты меня врасплох не застала.

Он снова придвинулся к столу и, пока Мэтти молча шила, некоторое время наблюдал за ней как зачарованный. Ее руки безостановочно мелькали над шитьем и живо напомнили ему пару вьющих гнездо пичужек – они с такой же легкостью сновали в воздухе, то вспархивая, то опускаясь. Наконец Мэтти тихо сказала, не подымая ресниц и еще ниже наклонив голову:

– А ты не из-за Зены спрашиваешь? Может, она что-то имеет против меня?

Стоило ей произнести эти слова, как прежний страх ледяными клещами сдавил ему горло.

– Это еще что за новости? С чего ты взяла? – с усилием выговорил он.

Она тревожно и беспомощно взглянула на него:

– Сама не знаю. Вчера мне показалось, будто я ей мешаю.

– Интересно знать чем, – буркнул Итан.

– Разве у Зены узнаешь? – печально отозвалась Мэтти.

Впервые они заговорили так открыто об отношении Зены к Мэтти, и имя хозяйки дома, дважды прозвучавшее вслух, словно эхом отозвалось в дальних углах кухни и возвратилось назад, многократно повторенное и усиленное. Мэтти помолчала, как бы выжидая, пока стихнут его последние отголоски, и спросила опять:

– А тебе она ничего не говорила?

Он покачал головой.

– Ни слова не говорила.

Мэтти засмеялась и тряхнула головой, откидывая волосы со лба:

– У меня, наверно, просто нервы. Не буду больше об этом думать.

– Правда, Мэтт, правда – не надо об этом думать!

Страстная мольба в его голосе заставила девушку снова покраснеть – но на этот раз ее щеки не вспыхнули, а медленно и нежно зарделись, как бы отражая ход ее сокровенных мыслей. Она молча сидела с шитьем в руках, и ему вдруг почудилось, что по лежащему между ними куску материи струится ему навстречу какое-то странное тепло. Не отрывая ладони от стола, он потихоньку подобрался к краешку ткани и дотронулся до нее кончиками пальцев. Ресницы девушки слегка дрогнули, давая ему знать, что этот жест не остался незамеченным. Теперь поток тепла заструился в обратном направлении; видимо, Мэтти тоже это почувствовала, потому что перестала шить и сидела совсем неподвижно, уронив на стол руки.

Внезапно Итан услышал за собой какой-то шум и обернулся. Должно быть, кошка почуяла за стенкой мышь – она спрыгнула с Зениной качалки и бросилась в угол, и от этого резкого движения пустое кресло начало раскачиваться взад и вперед, словно в нем сидел кто-то невидимый.

«Не пройдет и суток, как она сама будет тут качаться, – подумал Итан. – Мне все это только приснилось, и сегодняшний вечер – первый и последний». Возврат к действительности был для него столь же мучителен, как возвращение к сознанию для больного, перенесшего наркоз. Голова у него разламывалась, все тело ныло от невыразимой усталости, и он не мог придумать, что бы такое сказать или сделать и хоть немного задержать безумный бег минут.

Мэтти чутко уловила перемену в настроении Итана. Она медленно подняла на него глаза, словно ей стоило немалого усилия разомкнуть отяжелевшие, как от сна, веки. Ее взгляд задержался на его руке: пальцы Итана судорожно сжимали уже весь конец ткани, как если бы эта мертвая материя была частичкой ее собственного существа. По ее лицу пробежала чуть заметная тень, и, сам не понимая, что делает, он опустил голову и прижался губами к этой скомканной коричневой тряпке. Почти сразу он почувствовал, как девушка потянула ее к себе, и увидел, что она встала и начала торопливо складывать работу. Она скатала материю, заколола ее булавкой, взяла наперсток и ножницы и сложила все в оклеенную цветной бумагой коробку, которую Итан когда-то привез ей в подарок из Бетсбриджа.

Он тоже поднялся на ноги, рассеянно глядя кругом. Часы на буфете пробили одиннадцать.

– В печке все прогорело? – негромко спросила Мэтти.

Он открыл дверцу, бесцельно поворошил угли и постоял еще, глядя, как Мэтти подтаскивает к печке старый деревянный ящик из-под мыла, обитый войлоком, где по ночам спала кошка. Потом она перешла к окну и составила с подоконника два горшка с геранью, чтобы цветы не замерзли. Тогда он тоже включился в работу и перенес подальше от окна остальную герань, потрескавшуюся глиняную миску, где зимовали луковицы нарциссов, и еще один горшок с воткнутыми в землю старыми крокетными воротцами, вокруг которых вился крестовник.

Когда этот ежевечерний ритуал был закончен, оставалось только сходить в прихожую за оловянным подсвечником, зажечь свечу и задуть лампу. Итан протянул подсвечник Мэтти, и она первой вышла из кухни. В желтом круге света от свечи, которую она несла перед собой, ее пушистые темные волосы казались набежавшим на луну облачком.

Когда она поставила ногу на ступеньку, Итан негромко окликнул ее:

– Спокойной ночи, Мэтт.

Она повернулась и посмотрела на него.

– Спокойной ночи, Итан.

Не оглядываясь больше, она поднялась наверх, и когда за нею закрылась дверь, он вспомнил, что за весь вечер не успел даже подержать ее за руку.

Глава VI

На другое утро с ними вместе завтракал Джотам Пауэлл. Чтобы скрыть переполнявшую его радость, Итан напустил на себя преувеличенно равнодушный вид: поев, он откинулся на стуле и продолжал сидеть барином, кидая кошке остатки со стола и ворча на погоду, и даже не пошевелился, чтобы помочь Мэтти, когда она принялась убирать посуду.

Он и сам не знал, отчего он так счастлив, – ведь ни его, ни ее жизнь ни в чем не изменилась. Он даже не дотронулся до ее руки, не посмел поглядеть ей прямо в глаза. Но один-единственный вечер, проведенный с Мэтти, показал ему, какой могла бы быть их совместная жизнь, и теперь он радовался, что ничем не нарушил безмятежности этой картины. Он был уверен, что она поймет, почему он не поступил иначе…

Последняя порция бревен и досок дожидалась отправки в Старкфилд, и Джотам Пауэлл, который в зимнее время не работал у Итана постоянно, в это утро пришел «подсобить». Однако все складывалось неудачно: ночью шел мокрый снег, который тут же таял; к утру подморозило, и все дороги обледенели, как стекло. Правда, в воздухе по-прежнему сквозила сырость, и оба решили, что к середине дня погода, скорее всего, «помягчает» и добраться до поселка будет легче. Поэтому Итан предложил своему подручному разделить работу на два этапа: с утра только нагрузить сани, а доставку отложить на после обеда. Такой план имел еще то преимущество, что Итан мог во второй половине дня послать работника на станцию за Зеной, а сам поехал бы с грузом в поселок.

Он велел Джотаму идти запрягать лошадей, и на несколько минут они с Мэтти остались в кухне одни. Она сложила грязные тарелки и чашки в жестяной таз для посуды, плеснула в него горячей воды и, закатав рукава, принялась за мытье. От пара ее лоб покрылся блестящими капельками влаги, а непокорные волосы закрутились в колечки, похожие на пушистые завитки, которые видишь летом на цветах ломоноса. Он стоял, любуясь ее лицом и обнаженными по локоть руками, и подкативший к горлу ком напрочь сковал ему язык. Он хотел сказать: «Мы уже никогда теперь не сможем побыть вдвоем», но вместо этого достал с буфетной полки кисет с табаком, сунул его в карман и уже с порога проговорил:

– Постараюсь попасть домой к обеду.

– Хорошо, Итан, – отозвалась Мэтти и продолжала мыть посуду, что-то напевая.

Он собирался поскорей покончить с погрузкой, отправить Джотама обратно на ферму и сгонять пешком в поселок за клеем для починки разбитого блюда. При нормальном везенье он сумел бы выполнить то, что наметил, но в этот день все как будто ополчилось против него. По дороге на лесопилку одна из лошадей поскользнулась на льду, упала и сильно повредила колено; когда ее подняли, Джотаму пришлось бежать назад в конюшню за ветошью, чтобы перевязать лошади ногу. Не успели они приняться за погрузку, как снова посыпал снег пополам с дождем, бревна сделались мокрые и скользкие, и они провозились вдвое дольше обычного, перетаскивая их и укладывая на сани. Словом, все шло вкривь и вкось; Джотам ворчал, а лошади, дрожа под мокрыми попонами и нетерпеливо переступая копытами, тоже на свой манер выражали неудовольствие. Когда они наконец управились, час обеда уже давно миновал, так что поход в поселок Итану пришлось отложить: сперва надо было отвести домой захромавшую лошадь и промыть ей раненое колено.

Он решил, что если выедет с лесопилки сразу после обеда, то, быть может, еще успеет обернуться и попадет домой с клеем раньше, чем Джотам на старике гнедом привезет Зену со станции; но он понимал, что шансы невелики. Успех зависел от состояния дороги и еще от того, опоздает или прибудет вовремя поезд из Бетсбриджа. Позднее, вспоминая, как лихорадочно он взвешивал в уме все эти возможности, он мог лишь горько усмехнуться…

Наскоро пообедав и не дожидаясь, пока Джотам уедет на станцию, он стал собираться на лесопилку, Джотам еще сидел и сушил у печки промокшие ноги, так что Итан только мигнул Мэтти и вполголоса бросил на ходу: «Я скоро вернусь».

Ему показалось, что она понимающе кивнула в ответ, и с этим слабым утешением он пустился по дождю в свой нелегкий путь.

На полдороге между лесопилкой и поселком нагруженные до отказа сани Итана обогнал Джотам Пауэлл, отчаянно понукавший гнедого. Вскоре он свернул к станции и исчез за Школьной горкой, а Итан подумал еще раз, что надо поторапливаться, иначе не успеть. Он разгрузил бревна, работая за десятерых, и помчался в лавку Иди за клеем. Ни самого хозяина, ни другого продавца в лавке не оказалось – они «отлучились тут недалечко»; налицо имелся один Деннис, который вместо того, чтобы стоять за прилавком (он считал это ниже своего достоинства), точил лясы у печки в окружении местной золотой молодежи. Итана встретили насмешливыми приветствиями и пригласили разделить компанию, но где найти клей, никто не знал. Итан, томившийся желанием поскорее вернуться домой и хоть сколько-то времени еще побыть с Мэтти вдвоем, нетерпеливо переминался с ноги на ногу, покуда Деннис безрезультатно шарил по дальним углам лавки.

– Похоже, что весь наш запас распродан. Подожди, пока придет папаша, – может, он откопает.

– Премного обязан; я уж лучше доеду до миссис Хоман, у нее скорее найдется, – отвечал Итан, вконец потеряв терпение.

Как прирожденный коммерсант, Деннис не мог стерпеть такой обиды и торжественно поклялся, что если в их фамильной лавке отсутствует какой-либо товар, то у отцовой конкурентки его и подавно не сыщешь; однако Итан уже не слушал этих хвастливых уверений – он уселся в сани и отправился к вдове Хоман. Там, после продолжительных поисков, сопровождавшихся сочувственными расспросами – для чего ему понадобился клей и не заменит ли его обычный клейстер из муки, если фабричного клея у нее все-таки не окажется, – старушка Хоман вытащила на свет божий единственный, последний пузырек, чудом завалявшийся в куче корсетных шнурков и таблеток от кашля.

– Надеюсь, ничего такого особо ценного у Зены не разбилось, – прокричала она ему вдогонку, когда он уже разворачивал сани.

Если по пути с лесопилки ему в лицо хлестал мокрый снег, то теперь надолго зарядил дождь, и лошадям, даже при пустых санях, приходилось туго. Раза два, услышав звон бубенцов, Итан оглядывался, думая, что его нагоняют Джотам с Зеной; но знакомого гнедого видно не было, и он, сжав зубы, принимался снова понукать своих отяжелевших лошадей.

Конюшня была пуста. Он наскоро поставил лошадей, вопреки обыкновению не позаботившись даже сменить им подстилку, и почти бегом одолел подъем от конюшни до дома.

Отворив дверь на кухню, он увидел, что Мэтти одна и вообще все было в точности так, как он себе представлял по дороге. Она стояла у плиты и что-то разогревала в глиняной миске, но при звуке его шагов вздрогнула, повернулась и кинулась к нему.

– Гляди, Мэтт, я клей принес! Сейчас мы живо склеим эту штуку. Ну-ка, где она у нас там? – крикнул он, торжествующе размахивая пузырьком, а другой рукой легонько отстраняя от себя девушку. Но Мэтти как будто не слышала его слов.

– Итан… Зена приехала, – прошептала она, схватив его за рукав.

Они стояли, глядя друг на друга, бледные, словно соучастники преступления.

– А где же гнедой? Его в конюшне нет! – запинаясь, выговорил Итан.

– Джотам в Корбери накупил чего-то для своей жены и взял гнедого отвезти домой покупки, – объяснила Мэтти.

Невидящим взглядом он обвел кухню, казавшуюся холодной и убогой в дождливых зимних сумерках.

– Как она? – тоже понизив голос, спросил Итан.

Мэтти пожала плечами.

– Не знаю. Как приехала, сразу пошла наверх.

– И ничего не сказала?

– Ничего.

Итан в задумчивости присвистнул и спрятал пузырек с клеем обратно в карман.

– Ладно, не беспокойся: я ночью спущусь и все склею, – пообещал он, снова натянул промокшую куртку и пошел в конюшню засыпать лошадям на ночь овса.

Пока он возился с лошадьми, подъехал Джотам Пауэлл, и Итан предложил ему подняться в дом перекусить. Присутствие работника, нейтрализующее атмосферу за столом, сегодня вечером пришлось бы очень кстати, поскольку Зена после своих поездок в город обычно бывала «не в себе». Однако Джотам, который никогда не отказывался поесть на дармовщинку, на сей раз, к удивлению Итана, отверг его хлебосольство.

– Премного вам благодарен, но я уж того, лучше пойду, – процедил он сквозь зубы.

– Зайди обсушись, – уговаривал его Итан. – На ужин сегодня что-то горяченькое.

Но Джотам выслушал призыв своего работодателя с каменным лицом, и так как его словарь был не слишком обширен, он ограничился тем, что повторил:

– Да нет уж, я лучше пойду.

В этом стоическом отказе от бесплатного ужина и согрева Итану почудилось нечто зловещее, и он стал гадать, что же могло приключиться по дороге, чтобы у Джотама начисто отбило аппетит. Может быть, Зене не удалось показаться новому доктору, а может, его советы пришлись ей не по вкусу? Итан знал, что в таких случаях она способна была сорвать злость на первом, кто подворачивался под руку.

Когда он вернулся на кухню, там уже горела лампа, и вокруг стало снова так же весело и уютно, как вчера. Стол был накрыт так же старательно, в печи весело трещал огонь, на полу перед дверцей дремала кошка, а в руках у Мэтти была полная тарелка свежих пышек.

Они молча обменялись взглядами, и Мэтти сказала точно так же, как накануне:

– А не пора ли ужинать?

Глава VII

Итан вышел в прихожую повесить мокрую одежду. Он постоял, прислушиваясь, не раздаются ли наверху шаги жены, потом окликнул ее. Ответа не было, и после минутного колебания он поднялся по лестнице и отворил дверь в спальню. В комнате было почти совсем темно, и в этом полумраке Итан с трудом разглядел жену: она сидела у незанавешенного окна, прямая как доска, и по жестким линиям ее силуэта на фоне оконного стекла он догадался, что она еще не переоделась с дороги.

– Как дела, Зена? – спросил он, стоя в дверях.

Она не двинулась, и он добавил:

– Ужин на столе. Пойдешь ужинать?

Она ответила:

– Я не в состоянии проглотить ни крошки.

Это была формула, освященная традицией, и он ожидал, что, произнеся ее, Зена, как всегда, поднимется и сойдет ужинать. Но она осталась сидеть, и он не нашел ничего лучшего, как заметить:

– Ты, должно быть, утомилась с дороги.

В ответ на это она повернула голову и торжественно изрекла:

– Я больна гораздо серьезнее, чем вы думаете.

Хотя он слышал такие слова далеко не впервые, они заставили его встрепенуться: а вдруг на сей раз это правда?

Он сделал два шага в комнату.

– Надеюсь, что ты ошибаешься, Зена.

Она продолжала глядеть на него в густеющих сумерках с томно-величественным видом мученицы, отмеченной перстом судьбы.

– У меня признали осложнения, – объявила она наконец.

Услышав это грозное слово, Итан понял, что дело плохо. Оно произносилось в округе в редчайших, особо важных случаях. На людей обыкновенных нападали болезни и всякие «хворобы», которые нетрудно было распознать и определить, и лишь избранные страдали «осложнениями». «Осложнения» сами по себе были уже знаком отличия, хотя в большинстве случаев они оказывались равнозначными смертному приговору. С «хворобами» можно было жить да жить, «осложнения» же, как правило, сводили в могилу.

Сердце Итана разрывалось между двумя противоположными чувствами, но жалость все-таки пересилила. Очень уж мрачный и отрешенный вид был у его жены – и правда, невелика радость сидеть одной в темноте с такими мыслями.

– Это что, новый доктор у тебя нашел? – спросил Итан, невольно понижая голос.

– Да. И еще он сказал, что любой доктор с понятием посоветует мне лечь на операцию.

Итан знал, что окрестное женское население, проявляя жгучий интерес к проблеме хирургического вмешательства, придерживается различных точек зрения относительно его целесообразности. Одни утверждали, что подвергнуться операции весьма почетно, другие же находили такой способ лечения грубым и неприличным. Итан, по чисто финансовым соображениям, всегда радовался, что Зена примыкает ко второй фракции.

Неожиданная серьезность ее сообщения привела его в замешательство, и он попытался ее успокоить, выбрав самый простой и легкий путь.

– Что он смыслит, твой новый доктор? Откуда он вообще взялся? Раньше тебе никто ничего такого не говорил.

Ход был явно неудачный, и он понял свою оплошность еще до того, как Зена раскрыла рот: сейчас она нуждалась не в разубеждении, а в сочувствии.

– Мне и не надо ничего говорить. Я сама знаю, что мне с каждым днем хуже делается. И все это видят, кроме тебя. И если хочешь знать, доктор Бак не кто-нибудь, а очень даже известный врач. У него в Вустере свой кабинет, а раз в две недели он ездит в Бетсбридж и в Шедс-Фолз, дает там консультации. Элиза Спирс, например, сколько лет мучилась почками, прямо высохла вся, а доктор Бак ее в два счета поставил на ноги. Она теперь даже в церковном хоре поет.

– Видишь, как хорошо! Значит, надо его слушаться – что он скажет, то и делай.

Она пристально взглянула на него и ответила:

– Само собой.

Новая нотка в голосе Зены заставила Итана насторожиться. В ее последних словах он уловил не жалобу и не упрек, а сухую решимость.

– Так что же доктор тебе велит? – спросил он, и перед ним сразу же встала пугающая перспектива новых затрат.

– Он велит нанять прислугу. Говорит, что по дому мне ничего делать нельзя, что я даже пальцем ни к чему не должна прикасаться.

– Прислугу нанять? – Итан остолбенел.

– Вот именно. И тетя Марта мне уже нашла девушку. И все сказали, что мне еще повезло – в такую даль наниматься никто не соглашается. Я уж набавила ей лишний доллар, чтоб она не раздумала. Завтра и приедет, дневным поездом.

Гнев и смятение охватили Итана. Он уже приготовился к тому, что придется выложить какую-то сумму единовременно, но примириться с постоянной утечкой своих и без того скудных ресурсов никак не мог. Он сразу же решил, что Зена ему солгала, что никакого серьезного ухудшения в ее здоровье нет и не было, а поездку в Бетсбридж она затеяла только для того, чтобы в тайном сговоре с родственниками осуществить давно задуманный коварный план и навязать ему лишний расход на содержание прислуги. И на этот раз он дал волю гневу.

– Если ты собиралась нанимать работницу, надо было мне заранее сказать, – произнес он сквозь зубы.

– Интересно, как это я могла тебе заранее сказать? Откуда я знала, что мне скажет доктор Бак?

– Доктор Бак, доктор Бак! – злобно хмыкнул Итан. – Может, твой доктор Бак заодно сказал тебе, откуда мне взять денег платить ей жалованье?

Его слова тут же потонули в яростном крике Зены:

– Нет, этого он не сказал! Потому что я бы посовестилась ему говорить, что ты жалеешь мне денег на лечение! А я здоровье свое погубила из-за твоей же матери.

– Ты… погубила здоровье из-за матери?!

– Вот именно! Недаром мои родные в один голос говорили, что ты обязан на мне жениться – хотя бы из благодарности!

– Зена!

Их лица скрывала темнота, но тем отчаяннее они метали друг в друга стрелы взаимной ненависти, и поединок их мыслей был похож на схватку двух ядовитых змей. Итан опомнился первым, осознав весь ужас этой сцены и свою собственную постыдную роль. Как два врага, сцепившиеся в темноте, они наносили удары вслепую – продолжать было жестоко и бессмысленно.

Он протянул руку к полке над камином, нашарил спички и зажег свечу. Пламя разгоралось медленно и неохотно, но мало-помалу на фоне уже не серого, а черного квадрата окна проступило хмурое лицо Зены.

За все семь безрадостных лет их совместной жизни они впервые поссорились в открытую, и Итану стало жаль, что, опустившись до уровня перебранки, он безвозвратно утратил какое-то важное преимущество. Между тем практическая сторона дела еще ожидала решения.

– Зена, ты ведь знаешь, что денег на прислугу у меня нет. Нанять твою девушку я не могу. Придется ей отказать.

– А доктор сказал, что если я буду надрываться, как раньше, то я себя угроблю. Он прямо удивился, как это я до сих пор жива.

– Надрываться! – Итан задохнулся, но тут же одернул себя. – Ладно, ты больше в доме пальцем ни к чему не притронешься. Я все буду делать сам…

– Ты и так ферму совсем забросил, – перебила Зена, и поскольку это была чистая правда, он сразу не нашелся что ответить, а она ехидно закончила: – Отправь меня сразу в богадельню – и дело с концом… Небось мне не первой там век доживать из вашего семейства!

Эта колкость больно задела его, но он решил пропустить ее мимо ушей.

– У меня нет денег. Выходит, и говорить не о чем.

В сражении наступила минутная передышка – противники проверяли оружие. Потом Зена ровным голосом сказала:

– Ты вроде должен был получить с Эндрю Хейла пятьдесят долларов за доски.

– Хейл платит всегда через три месяца, – отозвался Итан и тут же вспомнил, под каким предлогом он отказался вчера провожать Зену на станцию. Он нахмурился и покраснел.

– Да ты же сам вчера сказал, что договорился получить с него наличными. И поэтому не можешь отвезти меня к поезду.

По части лицемерия Итан был совершенно неопытен. Впервые в жизни его уличили во лжи, и вывернуться он не умел, как ни старался.

– Там вышло недоразумение, – в конце концов выдавил он из себя.

– Значит, денег у тебя нет?

– Нет.

– И он тебе заплатить не обещает?

– Нет.

– Вот видишь! Я же не могла про это знать, когда договаривалась с девушкой, – так или не так?

– Так. – Он помолчал, чтобы не сорваться опять. – Зато сейчас ты знаешь. Стало быть, ничего не попишешь. Не забывай – ты замужем за бедняком, Зена; но все, что я в силах для тебя сделать, я сделаю.

Какое-то время она сидела неподвижно, как бы в раздумье, положив руки на подлокотники кресла и устремив невидящий взгляд в пространство.

– Ну что ж, проживем как-нибудь, – сказала она неожиданно миролюбивым тоном.

Эта перемена настроения окрылила Итана.

– Конечно, проживем! И я буду больше по дому помогать, да и Мэтти…

Пока он говорил, Зена, по-видимому, производила в уме какие-то сложные расчеты и теперь подытожила их вслух:

– Мэтти больше кормить не придется, так что одной тратой уж всяко будет меньше…

Итан, который полагал спор оконченным, собирался уже сойти вниз, но, услышав последнюю реплику жены, застыл как вкопанный. Полно, да верно ли он расслышал?

– То есть как – не придется кормить?.. – начал он.

Зена рассмеялась. Это был какой-то странный, незнакомый звук – Итан никогда прежде не слышал ее смеха.

– А ты что, думал – я двух прислуг собираюсь держать? То-то ты так переполошился!

Он все еще не мог взять в толк, что она такое говорит. С самого начала разговора он старался не упоминать имя Мэтти, безотчетно опасаясь чего-то, – он и сам не мог бы сказать чего: то ли жалоб и недовольства, то ли туч туманных намеков насчет ее возможного замужества. Однако он и подумать не мог, что Зена заведет речь о том, чтобы избавиться от Мэтти. Даже и сейчас эта мысль просто не укладывалась у него в голове.

– Я что-то не понимаю, – сказал он. – Какая же Мэтти Силвер прислуга? Она твоя родственница.

– Дармоедка она, вот кто! Сперва ее папаша чуть всю нашу родню не разорил, а теперь она присосалась, как пиявка. Я год ее кормила, хватит: пусть теперь другие помучаются!

Во время этой визгливой тирады Итан услышал осторожный стук в дверь, которую он притворил, вернувшись в комнату.

– Итан! Зена! – раздался веселый голос Мэтти. – Вы знаете, который час? Ужин давным-давно готов!

В комнате наступило минутное молчание, потом Зена крикнула от окна:

– Я ужинать не буду!

– Ах, как жалко! А ты не заболела? Может, наверх чего-нибудь принести?

С трудом Итан взял себя в руки и приоткрыл дверь.

– Ступай вниз, Мэтт. Зена просто устала с дороги. А я сейчас спущусь.

– Ладно! – отозвалась она, и с лестницы донесся дробный перестук ее каблучков. Он захлопнул дверь и вернулся в спальню. Зена сидела в прежней позе, все с тем же неумолимым лицом, и его охватило отчаяние от собственной беспомощности.

– Неужели ты это сделаешь, Зена?

– Что «это»? – прошипела она, не разжимая губ.

– Ну… отошлешь Мэтти?

– Подрядилась я, что ли, всю жизнь с ней нянчиться?

Он собрался с духом и заговорил, все больше и больше распаляясь:

– Послушай, Зена, она ведь сирота. Без друзей, без денег. Нельзя же прямо так взять и выставить ее из дому, словно воровку какую-нибудь. Она как могла старалась тебе угодить, а теперь куда она денется? Ты вот хочешь от нее избавиться, знать ее не желаешь, но люди-то помнят, что она тебе не чужая. Подумай, что люди скажут!

Зена выждала минутку, как бы давая ему время в полной мере прочувствовать контраст между собственной горячностью и ее ледяным спокойствием, и ответила прежним бесстрастным тоном:

– Я знаю, что люди сейчас говорят. И что думают, тоже знаю.

После того как Мэтти ушла, Итан продолжал стоять у порога, держась за ручку двери; теперь его рука бессильно упала вниз. От злобного выпада жены у него подкосились колени, будто кто-то полоснул его ножом по поджилкам. Он уже готов был, откинув гордость, попытаться уломать Зену оставить Мэтти в доме; собирался объяснить, что кормить ее не так уж накладно, хотел пообещать, что как-нибудь выкроит денег на печку и оборудует для прислуги комнатку на чердаке… Но из последней реплики Зены ему стало ясно, что уговоры могут иметь опасные последствия.

– И что же, ты ее так сразу и отправишь?.. – пробормотал он, испугавшись, как бы Зена не захотела добавить еще что-нибудь к своему предыдущему высказыванию.

Она невозмутимо отозвалась, словно повторяя очевидную истину:

– Завтра приедет новая девушка – спать-то ей где-то надо.

Итан смотрел на нее с чувством острого отвращения. Это была уже не бессловесная, бесцветная фигура, привычно существовавшая где-то рядом и всецело поглощенная собой; нет, это была чужая и враждебная сила, сгусток злобной энергии, накопившейся за годы угрюмого молчания. Беспомощность только усугубляла его отвращение. Он и прежде не питал к жене никакой привязанности, но покуда он был хозяином положения, неприятные свойства ее характера мало его трогали. Теперь же, когда она одержала верх, она внушала ему ужас и омерзение. Он понимал, что бессилен повлиять на нее – в конце концов, в родстве с Мэтти была она, а не он. Волна горечи поднялась у него в груди – ему вспомнилась вся его несчастливо сложившаяся жизнь, молодость, потраченная на тяжкий и бессмысленный труд; все это всколыхнулось в памяти и воплотилось в женщине, которая вечно стояла ему поперек дороги. Она отобрала у него все, чем он дорожил, и теперь грозилась отобрать то единственное, что искупало все предыдущие потери. В его душе вдруг вспыхнула такая ненависть, что кулаки у него непроизвольно сжались. Не помня себя, он шагнул вперед, но вовремя остановился.

– Так что – не идешь ты вниз? – спросил он сдавленным голосом.

– Нет. Я, пожалуй, прилягу на часок, – ответила она мирным тоном. Тогда он повернулся и вышел.

Мэтти сидела у печки; на коленях у нее, свернувшись клубком, дремала кошка. Увидев Итана, она вскочила и перенесла с плиты на стол миску, где подогревалась запеканка с мясом.

– Зена случайно не заболела? – спросила она.

– Нет.

Она улыбнулась ему через стол сияющей улыбкой.

– Ну так садись. Наверно, умираешь с голоду!

Она сняла крышку и пододвинула к нему горячую запеканку. «Вот и еще один вечер нам подарили!» – казалось, говорил ее счастливый вид.

Он машинально положил кусок себе на тарелку и принялся за еду; но тут же у него перехватило горло, и он бросил вилку.

Мэтти, которая не спускала с него ласковых глаз, тут же это заметила.

– Что такое, Итан? Невкусно?

– Нет, нет, очень вкусно. Только я… – Он отодвинул тарелку и, обойдя стол, встал рядом с Мэтти. Она в испуге поднялась со стула.

– Итан, что-то стряслось! Я так и знала!

В страхе она прильнула к нему, и он порывисто обнял ее и крепко прижал к себе, чувствуя, как ее ресницы трепещут у его щеки, словно крылья попавшейся в сетку бабочки.

– Что же, что?.. – задыхаясь, прошептала она; но он нашел наконец ее губы, приник к ним и уже не сознавал ничего вокруг.

Охваченная тем же порывом, она не сопротивлялась, потом осторожно высвободилась и отступила на шаг, бледная и взволнованная. Итана пронзило ощущение вины – как будто во сне ему привиделось, что Мэтти утонула у него на глазах; и он исступленно выкрикнул:

– Ты не уедешь, Мэтт! Я тебя не отпущу!

– Не уеду?.. – растерянно повторила она. – А разве надо уезжать?

Звук этих слов еще долго отдавался у них в ушах, и раз от разу их грозный смысл разгорался все ярче, словно сигнал опасности, пылающий в ночи.

Итан проклинал себя за то, что не сдержался и так сразу огорошил ее этой новостью. Голова у него кружилась, и он бессильно прислонился к столу. Он еще чувствовал вкус ее губ и умирал от желания целовать их снова и снова…

– Что случилось, Итан? Я чем-то прогневала Зену?

Ее возглас заставил его снова взять себя в руки, хотя сердце его переполняли гнев и жалость.

– Нет, нет, – запротестовал он, – не в этом дело! Просто доктор ее напугал. Знаешь ведь, она как найдет себе нового советчика, так по первости только его и слушает. А этот, из Бетсбриджа, ей напел, что надо сидеть сложа руки, а еще лучше лежать в кровати, иначе, мол, она не поправится, а лечиться надо долго – много месяцев…

Он умолк и, окончательно уничтоженный, отвел глаза. Она тоже молчала и стояла перед ним – маленькая, хрупкая, поникшая, как сломанная ветка. Душа его разрывалась; но Мэтти вдруг подняла голову и взглянула на него в упор.

– И она решила вместо меня подыскать кого-нибудь попроворнее? Верно?

– Сегодня она так говорит.

– Если сегодня говорит, то и завтра не передумает.

Это была чистая правда, и им обоим оставалось только покориться: они знали, что Зена никогда не отступается от своих слов и единожды принятое решение у нее равносильно действию.

После долгой паузы Мэтти тихо сказала:

– Не надо так убиваться, Итан.

– О господи, господи! – простонал он. Недавний порыв страсти сменился у него щемящим чувством нежности. Он увидел, как она смаргивает навернувшиеся на глаза слезинки, и ему хотелось только одного – обнять ее, приласкать и утешить.

– Смотри-ка, твой ужин совсем простыл, – попеняла она ему, силясь улыбнуться сквозь слезы.

– Ох, Мэтт, что с тобой теперь будет?

Она опустила ресницы, и по лицу у нее пробежала тень. Он понял, что только сейчас она всерьез задумалась о собственном будущем.

– Ну… может, подвернется какое-нибудь местечко в Стамфорде, – нерешительно произнесла она, зная, что он ей не поверит, как не верила в это она сама.

Он сел на стул и закрыл руками лицо. При мысли о том, что ей придется одной, без всякой помощи, обивать пороги в надежде найти работу, его охватило отчаяние. В единственном месте, где ее знали, в ее родном городке, она была окружена равнодушием, если не враждебностью; что же ожидало ее в больших городах, где ей, неопытной и ничему не обученной, пришлось бы в погоне за пропитанием соперничать с сотнями и тысячами других?..

Ему припомнились скверные истории, которые он слышал в Вустере; припомнились лица девушек, жизнь которых начиналась так же радужно, как у Мэтти… Нет, про такое нельзя было даже думать – все его нутро восставало против этого. Он вскочил на ноги.

– Ты не уедешь, Мэтт! Я тебя не пущу! Она всегда делала как ей заблагорассудится, но теперь пришел мой черед поставить на своем!

Мэтти предостерегающе подняла руку, и он услышал за спиной шаги жены.

Зена вошла в кухню, шаркая стоптанными туфлями, и не спеша уселась в кресло у стола.

– Мне малость полегчало, а доктор Бак говорит, что даже если совсем нет аппетита, все равно надо кушать, а то у меня сил не будет, – сообщила она своим бесстрастным голосом и протянула руку за чайником. «Парадную форму» она успела снять и облачилась в свой всегдашний ситцевый капот и коричневую вязаную шаль; вместе с будничным нарядом на ее лицо вернулось всегдашнее постное выражение. Она налила себе большую чашку чаю, щедро плеснула туда молока, положила на тарелку солидную порцию запеканки, зачерпнула ложкой маринаду и, перед тем как приступить к еде, привычным жестом подправила во рту искусственную челюсть. Кошка тут же принялась усердно тереться ей об ноги; она сказала: «Кисанька, умница!» – наклонилась ее погладить и кинула ей кусочек запеканки.

Итан сидел, не произнося ни звука, и не дотрагивался до ужина. Мэтти, напротив, самоотверженно что-то жевала и даже поинтересовалась, хорошо ли Зена съездила. Та отвечала ей как ни в чем не бывало, а под конец даже увлеклась и описала, с упоминанием всех красочных подробностей, наиболее примечательные случаи расстройства пищеварительного тракта среди ее знакомых и родственников. Рассказывая, она глядела на Мэтти с едва заметной усмешкой, углублявшей складки, которые тянулись у нее от носа к подбородку.

Поужинав, она встала и приложила руку к тому участку плоской поверхности, под которым должно было находиться ее сердце.

– После твоей запеканки, Мэтт, мне всегда не продохнуть, – заметила она незлобиво. Она редко звала девушку этим домашним именем – разве что пребывала в особо благодушном настроении. – Пойти, пожалуй, поискать порошки от несварения, что мне прошлый год прописали в Спрингфилде, – продолжала она. – Давненько я их не пила – вдруг помогут, а то у меня изжога.

Мэтти подняла глаза.

– Может, мне сходить? – несмело предложила она.

– Нет, нет, они у меня в таком месте, где только я сама знаю, – уклончиво отвечала Зена, напустив на себя многозначительный вид.

Она вышла из кухни; Мэтти тоже встала и принялась убирать со стола. Итан следил за ней в горестном молчании. В какую-то секунду взгляды их встретились, и потом они еще долго не могли отвести глаз друг от друга. В кухне было тепло и тихо; она выглядела так же мирно, как накануне. Кошка снова примостилась в качалке Зены; огонь в печке догорал, и, как всегда в натопленном помещении, стал сильнее чувствоваться резковатый запах герани.

Итан с трудом заставил себя подняться на ноги.

– Выйду взгляну, все ли в порядке, – проговорил он и направился в прихожую за фонарем.

Не успел он дойти до двери, как чуть не столкнулся с Зеной, которая появилась на пороге. Губы ее в бешенстве подергивались, а обычно бескровное лицо горело лихорадочным румянцем. Шаль сползла у нее с плеч и волочилась по полу, а в руках она несла осколки разбитого блюда.

– Я хочу знать, кто это сделал, – произнесла она, смерив их обоих грозным взглядом.

Ответа не последовало. Тогда она заговорила прерывающимся голосом:

– Иду это я преспокойно за порошками – а они у меня были в чулане припрятаны, в отцовом футляре от очков, на верхней полке – я там все свои самые драгоценные вещи храню, от чужих рук подальше… – Голос ее дрогнул; две слезы повисли на лишенных ресниц веках и медленно сползли по щекам. – До верху без стремянки не дотянешься, вот я и подумала – приберу-ка я туда блюдо, что мне тетушка Филура Мейпл к свадьбе подарила, целее будет, и как поставила, так больше и не снимала – смахну, бывало, пыль, когда весной чулан проветриваю, и все. Уж так берегла, так берегла… – Она благоговейно разложила черепки на столе. – Я желаю знать, кто это сделал, – повторила она дрожащим голосом.

Молчать Итан больше не мог. Он отошел от двери и встал напротив Зены.

– Я тебе скажу, кто это сделал. Кошка!

– Как это кошка? Что ты городишь?

– То, что слышишь.

Она сверкнула на него глазами и повернулась к Мэтти, которая несла к столу таз для посуды.

– Интересно знать, как это кошка попала в чулан, – ядовито заметила она.

– Наверно, мышь учуяла, – отозвался Итан. – Она вчера целый вечер по кухне за мышью гонялась.

Зена постояла, переводя взгляд с Итана на Мэтти, потом сказала с коротким, странным смешком, подчеркивая каждое слово:

– Я и раньше знала, что кошка у нас смышленая, а она, выходит, умнее, чем я думала! Смотрите-ка: все осколочки подобрала и на верхнюю полочку сложила, да еще так ловко приладила – не вдруг заметишь!

Мэтти не выдержала и бросила мыть тарелки.

– Зена, Итан ни при чем! Блюдо правда кошка разбила, но из чулана я его вынула, так что я и виновата.

Зена стояла над своим погибшим сокровищем, и ее лицо на глазах застывало в каменную маску негодования.

– Ты… ты его вынула? Чего ради?

Мэтти залилась краской.

– Я хотела… чтобы на столе было красиво, – еле выговорила она.

– Ты хотела, чтобы на столе было красиво, и ты воспользовалась моим отсутствием и взяла самовольно вещь, которую я берегла как зеницу ока! Да знаешь ли ты, что я это блюдо ни разу на стол не ставила, даже когда пастор приходил к обеду, когда тетя Марта приезжала из Бетсбриджа! – Зена задохнулась, словно заново потрясенная подобным святотатством. – Ты плохо кончишь, Мэтти Силвер. Ты, видно, в отца пошла. Не зря мне люди говорили, когда я тебя брала в дом, не зря меня предупреждали, и уж как я старалась свое добро от тебя уберечь, а все-таки ты до него добралась, погубила самое мое любимое… – Тут у нее вырвалось рыдание, но она поборола минутную слабость и снова окаменела, на этот раз окончательно. – Если б я вовремя людей послушалась, тебя бы уже давно здесь не было, и все бы было в целости и сохранности, – сказала она, снова собрала осколки и вышла из кухни, неся их перед собой, словно мертвое тело…

Глава VIII

В свое время, когда болезнь отца вынудила Итана прервать ученье и вернуться домой, мать выделила ему комнатушку рядом с пустовавшей «залой». Он прибил там полки для книг, соорудил себе из досок холостяцкое ложе, разложил на кухонном столе свои бумаги, повесил на грубо оштукатуренную стенку портрет Авраама Линкольна и календарь под названием «Бессмертные мысли поэтов» и с помощью этих незатейливых средств попытался придать комнатушке сходство с кабинетом знакомого вустерского священника, который ему симпатизировал и давал читать книжки. Он по-прежнему уединялся здесь в летние месяцы, но с приездом Мэтти ему пришлось перенести свою печку наверх, а ночевать в неотапливаемой комнате в холодное время года было невозможно.

Об этом своем убежище он и вспомнил в тот вечер. Как только в доме все утихло и мерное посапыванье Зены убедило его, что продолжения кухонной сцены не будет, он крадучись спустился вниз. Тогда, после ухода Зены, они с Мэтти еще долго стояли в оцепенении, не в силах вымолвить ни слова. Потом, все так же молча, Мэтти домыла посуду и стала прибирать в кухне на ночь, а Итан снял с гвоздя фонарь и вышел на улицу, чтобы совершить ежевечерний обход дома. Когда он вернулся, кухня была пуста, но на столе лежали его кисет и трубка, а под ними записка на клочке бумаги, вырванном из каталога садовых семян. В записке было всего три слова: «Не беспокойся, Итан».

Он заперся в своем холодном, темном «кабинете», поставил фонарь на стол и, наклонившись к свету, стал читать и перечитывать записочку. Впервые в жизни Мэтти написала ему, и, держа в руках этот обрывок бумаги, он по-новому ощутил ее близость. Но одновременно он с удвоенной остротой осознал, что всякий иной способ общения отныне будет для них закрыт и он уже не увидит ее сияющей улыбки, не услышит ласкового голоса; взамен всего этого останется только холодная бумага и мертвые слова.

Все чувства его взбунтовались. Неужели он примирится с крушением всех своих надежд – он, такой молодой и сильный, еще полный жизненных соков? Неужели ему придется до конца своих дней жить бок о бок со сварливой, озлобленной женщиной? А между тем в нем были заложены иные возможности, но все они, одна за другой, оказались принесенными в жертву ограниченности и невежеству его жены – и, главное, без всякого проку: сейчас она была в сто раз сварливее и ожесточеннее, чем тогда, когда выходила за него замуж. В жизни ей осталось одно только удовольствие – измываться над ним.

В конце концов, почему он должен так бесполезно растрачивать свои дни? В нем вдруг пробудился и бурно восстал здоровый инстинкт самосохранения.

Укрывшись выношенной енотовой шубой, он прилег на свою дощатую койку, чтобы собраться с мыслями. Голова его упиралась во что-то твердое и комковатое. Это была диванная подушка, которую Зена смастерила сразу после их помолвки, – с тех пор он никогда больше не видел ее с иголкой в руках. Он вытащил подушку, швырнул ее на пол и прислонился головой к стене…

На память ему пришла история, которая случилась с одним парнем из ближних мест, примерно того же возраста, что Итан. Он тоже был женат, влюбился в девушку, все бросил и уехал с ней на Запад. Жена дала ему развод, он женился на своей девушке, разбогател и навсегда покончил с прежней своей никчемной жизнью. Итан сам видел эту счастливую пару прошлым летом в Шедс-Фолзе, куда они приезжали проведать родственников. У них была уже прехорошенькая дочка с льняными кудряшками, разодетая как кукла, с золотым медальончиком на шее. Брошенная жена тоже времени даром не теряла. Ферму, которая осталась ей от мужа, она продала и на эти деньги да еще на алименты, которые он ей уплатил, открыла закусочную: дела у нее шли отменно, и довольно скоро она завоевала себе в Бетсбридже прочное положение. Что, если поступить так же – уехать завтра вместе с Мэтти, а не отпускать ее одну неведомо куда? Он мог бы потихоньку уложить свой чемодан и заранее спрятать его в сани под сиденье, и Зена ничего бы не заподозрила; а потом она поднялась бы наверх вздремнуть после обеда и нашла бы на кровати письмо…

Повинуясь неодолимому побуждению, он вскочил, снова засветил фонарь и сел к столу. В выдвижном ящике он нашарил листок бумаги, расправил его и принялся писать:

«Зена, я сделал для тебя все, что мог, и вижу, что напрасно старался. Тебя я не обвиняю, но и я не виноват. Может быть, нам обоим будет полезно расстаться. Я намерен попытать счастья на Западе, а ты можешь продать лесопилку и ферму и деньги оставить себе…»

На слове «деньги» его перо запнулось, и он сразу вспомнил, в какие жесткие денежные рамки поставлено его существование. Если он уступит Зене ферму и лесопилку, то сам останется без гроша за душой и начинать новую жизнь будет не на что. Он был уверен, что, оказавшись на Западе, сможет найти работу, и, будь он один, он рискнул бы уехать с пустым карманом. Но на его попечении будет Мэтти, а это уже совсем другой коленкор. А что станется с самой Зеной? И ферма, и лесопилка были заложены на полную стоимость, и даже если ей удалось бы найти покупателя – что само по себе было весьма сомнительно, – в лучшем случае она выручила бы за все целиком тысячу долларов. А как быть, пока ферма не продана? Зене ведь с ней не управиться. Итану еще удавалось извлекать из своей земли хотя бы скудный доход, потому что он за всем наблюдал самолично и сам трудился не покладая рук; но, разумеется, его жене, даже если со здоровьем у нее обстоит не так уж худо, как она воображает, не под силу будет тащить такой груз.

Ну что ж, она может уехать к своим родственникам и пожить у них на иждивении. То-то они обрадуются! Сейчас она толкала на это Мэтти – пусть-ка сама испытает, каково просить помощи у родни. Покуда она его разыщет, покуда возбудит бракоразводный процесс, он уже успеет обосноваться на новом месте, не важно где, и сможет уплатить ей достаточную сумму в виде алиментов. Либо он осуществит этот замысел, либо должен будет отпустить Мэтти одну – почти без всякой надежды позаботиться о ней в будущем.

Ища бумагу, он все переворошил в ящике стола, и, когда снова взялся за перо, его внимание привлек старый номер бетсбриджской городской газеты. Газета лежала той стороной, на которой печатаются рекламные объявления, и ему сразу попался на глаза броский заголовок:

НА ЗАПАД – ПО СНИЖЕННЫМ ЦЕНАМ!

Он пододвинул фонарь поближе и стал торопливо пробегать столбики цифр; но скоро газета выпала у него из рук, а письмо так и осталось недописанным. Минуту назад он ломал голову над тем, на что они с Мэтти будут жить, перебравшись на Запад; теперь он понял, что им туда и доехать-то будет не на что. О том, чтобы взять где-то в долг, даже речи быть не могло: полгода назад он использовал свою единственную возможность занять денег под обеспечение, чтобы оплатить безотлагательный ремонт лесопилки; а он знал, что никто в Старкфилде не одолжит ему и десяти долларов без залога. Неумолимые факты подступили к нему со всех сторон и прижали к стене, как тюремщики, настигшие беглого каторжника. Выхода не было. Ему оставалось покорно отбывать пожизненное заключение – и единственный луч света, скрашивавший до сих пор его существование, должен был с минуты на минуту погаснуть.

С трудом он дотащился до постели и лег; все его тело словно налилось свинцом, и ему казалось, что он не в силах двинуть ни рукой, ни ногой. Судороги сводили ему горло, и слезы, подступая к глазам, немилосердно жгли веки.

Пока он лежал без сна, окно напротив постепенно светлело и обозначилось в темноте мерцающим квадратом лунного неба, который прорезала наискось узловатая ветка яблони, той самой, под которой летними вечерами любила сиживать Мэтти, – он часто заставал ее там, возвращаясь с лесопилки домой. Туманные испарения, нависавшие над землею после дождя, вспыхнули в лунном зареве и мало-помалу выгорели дотла; луна плыла теперь в сквозистой, незамутненной синеве. Опершись на локоть, Итан наблюдал, как светлеет и хорошеет окрестный пейзаж – луна, словно умелый скульптор, придавала ему форму и поворачивала выгодной стороной. Нынче ночью он обещал взять Мэтти покататься на санках – и небесный фонарь был к их услугам! Он глядел на сверкающие под луной склоны холмов, на отороченный серебристой каемкой силуэт дальнего леса, на призрачно-лиловые зубцы гор на фоне неба – и думал, что природа нарочно выплеснула на землю всю эту красоту – будто в насмешку над его безутешным горем…

Наконец он задремал и проснулся от холода: на дворе занимался рассвет. Он продрог до костей и, к своему стыду, отчаянно проголодался. Протерев глаза, он подошел к окну. Над туманной полосой полей, проглядывающей сквозь ломкие черные силуэты деревьев, багровым диском всходило солнце. «Сегодня Мэтти здесь последний день», – подумал он, но, как ни силился, не мог себе представить, что теперь здесь будет без нее.

Вдруг у дверей послышались шаги, и в комнату вошла Мэтти.

– Ох, Итан, неужто ты всю ночь тут пробыл?

Она выглядела такой худенькой и жалкой в своем невзрачном платьишке, и хотя на плечи она накинула малиновую шаль, лицо ее в сером утреннем свете казалось бледным и бескровным. Он стоял перед ней, не говоря ни слова.

– Ты, наверно, совсем закоченел, – продолжала она, устремив на него грустный, потерянный взгляд.

Он сделал шаг ей навстречу.

– Откуда ты знаешь, что я тут ночевал?

– Да я, когда ложилась спать, слышала, как ты спускался вниз… а потом всю ночь лежала слушала, но ты так и не вернулся.

Итан взглянул на нее, не в силах выразить переполнявшую его нежность, и сказал:

– Пошли на кухню, я затоплю.

Он принес уголь и растопку, освободил плиту от всего лишнего и разжег огонь. Когда от печки потянуло теплом и на кухонном полу заиграл первый солнечный луч, его мрачные мысли стали понемногу рассеиваться. При виде Мэтти, хлопочущей на кухне, как всегда бывало по утрам, он просто не мог поверить, что вся эта привычная обстановка будет продолжать существовать без нее. Он решил, что, скорее всего, преувеличил серьезность Зениных угроз, что утро вечера мудренее и она наверняка успела одуматься.

Он подошел к Мэтти, которая стояла, наклонившись над плитой, и положил руку ей на плечо.

– И ты не беспокойся, хорошо? – шепнул он, с улыбкой заглядывая ей в глаза.

Она радостно вспыхнула и ответила тоже шепотом:

– Хорошо, Итан, не буду.

– Все еще уладится, вот посмотришь, – пообещал он.

Она промолчала – только вскинула и опустила ресницы, а Итан спросил:

– Сегодня она тебе ничего не говорила?

– Я ее сегодня еще не видела.

– Вот и ладно. А увидишь – тоже поменьше внимания обращай.

Отдав ей это распоряжение, он вышел и направился в коровник. По дороге он увидел сквозь утренний туман, что от ворот шагает Джотам Пауэлл; день начинался как обычно, и это окончательно укрепило его уверенность в том, что все будет хорошо.

Вдвоем они принялись чистить стойла; потом Джотам остановился перевести дух и, опершись на вилы, изрек:

– Днем на станцию Дэн Берн поедет, дак пускай он сундук заберет. Без сундука-то оно способней будет.

Итан остолбенело уставился на своего помощника, а тот как ни в чем не бывало продолжал:

– Мэтти велено к пяти часам свезти. Миссис Фром сказала, что новая в пять приедет, ну и того, надо поспеть, а уж Мэтти сядет на шестичасовой, на Стамфорд, значит.

Кровь застучала у него в висках, и он не сразу нашел в себе силы ответить:

– Насчет Мэтти ничего еще окончательно не решено.

– Вон как? – равнодушно отозвался Джотам, и оба снова принялись за работу.

Вернувшись в дом, они застали женщин за завтраком. Зена в это утро была необычайно деятельна и оживлена. Она выпила две чашки кофе, выскребла из миски и бросила кошке остатки вчерашней запеканки, потом встала, подошла к окну и стала отщипывать с герани в горшке засохшие листья.

– А вот у тетушки Марты на цветах ни одного желтого листочка нету… Конечно, если за растением не ухаживать, оно зачахнет, – произнесла она задумчиво и, повернувшись к Джотаму, спросила: – Так в котором часу, ты сказал, поедет Дэниел Берн?

Джотам кинул нерешительный взгляд на хозяина.

– Обещался около полудня, – пробормотал он.

Зена повернулась к Мэтти:

– Сундук у тебя такой тяжелый, что его на санях не увезти; я договорилась – Дэниел Берн заедет и свезет его на станцию.

– Большое спасибо, – ответила Мэтти.

– Вот и отлично, только сперва посмотрим, все ли вещи в доме на месте, – невозмутимо продолжала Зена. – Я недосчитываюсь одного сурового полотенца, и еще я давно хотела спросить, куда ты задевала ящичек для спичек, что всегда у меня в зале лежал, за совиным чучелом.

С этими словами она вышла, Мэтти последовала за ней, и когда мужчины остались одни, Джотам кашлянул и пробурчал:

– Надо, значится, сказать Дэну, чтоб заехал.

Покончив с утренними делами по хозяйству, Итан сказал Джотаму, что ему надо в Старкфилд и чтобы к обеду его не ждали.

Бунт снова закипал в его душе. То, во что с трудом верилось при трезвом свете дня, все-таки произошло: изгнание Мэтти превратилось в близкую реальность, а ему предстояло быть беспомощным свидетелем – иными словами, играть самую жалкую роль. Его мужское достоинство было втоптано в грязь, а при мысли о том, что о нем подумает Мэтти, ему становилось совсем скверно. В нем боролись разноречивые побуждения, от которых голова шла кругом. Он постановил предпринять что-то решительное, но еще толком не знал, что именно.

Утренний туман рассеялся, и поля вокруг, словно повернутый к солнцу серебряный щит, отсвечивали матовым блеском. Стоял один из тех дней, когда земля еще закутана в сверкающий зимний наряд, а в воздухе уже сквозит слабое дыхание весны. Каждый отрезок дороги в Старкфилд напоминал ему о Мэтти; он беспрестанно ощущал ее живое присутствие. Ветка дерева на фоне неба или ежевичные кусты у края оврага воскрешали в нем обрывки радостных воспоминаний. Раз с придорожной рябины до него донесся птичий щебет, показавшийся ему в тишине до того похожим на ее смех, что сердце у него остановилось, а потом заколотилось как бешеное. Думы о Мэтти не оставляли его ни на секунду и требовали безотлагательных действий.

Внезапно ему пришло на ум, что Эндрю Хейл, человек в сущности мягкосердечный, может все-таки – вопреки своему первоначальному решению – поддаться на уговоры и согласится уплатить Итану хоть сколько-нибудь наличными, в особенности если ему объяснить, что слабое здоровье Зены вынуждает их нанять работницу. В конце концов, Хейл достаточно хорошо знал положение Итана, и наш герой мог бы обратиться к нему еще раз без большого ущерба для своего самолюбия. Да и чего стоило самолюбие по сравнению с бурей страсти, бушевавшей в его груди!

Чем дольше он раздумывал об этом плане, тем больше он приходился ему по душе. Если б еще удалось поговорить с миссис Хейл, тогда уж точно все было бы в порядке, а имея в кармане полсотни долларов, он в два счета увез бы Мэтти, и только бы их и видели…

Теперь необходимо было попасть в Старкфилд, покуда Хейл еще не уехал, – Итан знал, что он что-то строит на окраине поселка, по дороге на Корбери, и выезжает из дому довольно рано. Он ускорил шаги, приноровляя их к стремительному бегу своих мыслей, и у подножья Школьной горки еще издали завидел сани Хейла. Он поспешил им навстречу, но скоро увидел, что лошадью правит не сам Хейл, а его младший сын; в санях восседала старая миссис Хейл, до того закутанная, что она смахивала на большущий, поставленный торчком кокон в очках. Итан махнул им рукой; парень придержал коня, а миссис Хейл, добродушно сияя всеми своими розовыми морщинками, перегнулась к Итану.

– Дома ли? Дома, дома, ты его сейчас как раз застанешь. Он нынче с утра никуда не пошел – как встал, поясницу у него заломило, так я уж его заставила пластырь налепить, как старый доктор Киддер прописывал, да у огня как следует прогреться.

По-матерински улыбаясь Итану, она наклонилась поближе и добавила:

– Я только сейчас узнала – Зена-то, оказывается, к новому доктору ездила в Бетсбридж. Ах ты, горе какое, опять она, видать, расхворалась! Ну, даст бог, этот доктор за нее возьмется, может, поставит на ноги. И что за напасть такая! Вот я гляжу на наших деревенских – ведь ни у кого таких болезней нету, как у Зены. Я старику своему всегда говорю: что бы она, бедняга, делала, если б тебя не было, кто бы о ней заботился? И про твою мать, покойницу, то же самое говорила. Что греха таить, не много ты видел в жизни радости, Итан Фром!

И на прощанье она сочувственно кивнула ему головой. Младший Хейл причмокнул языком, сани покатили дальше, а Итан еще долго стоял посреди дороги, глядя им вслед.

Давно уже никто не говорил ему таких добрых, сердечных слов. По большей части люди проявляли к его невзгодам полное безразличие и не находили ничего особенного в том, что молодой парень его возраста столько лет безропотно несет свое бремя, – ведь у него на руках один за другим оставались трое тяжких больных. Но миссис Хейл сказала: «Не много ты видел в жизни радости, Итан Фром!» – и на душе у него немного полегчало. Если Хейлы так жалеют его, они непременно откликнутся на его просьбу…

Он решительно двинулся по дороге к их дому, но, сделав несколько шагов, вдруг остановился, и вся кровь бросилась ему в лицо. Только сейчас, когда в его ушах еще звучали слова миссис Хейл, Итан сообразил, что, собственно, он задумал. Ведь он собрался воспользоваться их расположением, чтобы под фальшивым предлогом выманить у них деньги! Именно к этому сводилось – если говорить без обиняков – то сомнительное намерение, которое подхлестывало его весь остаток пути.

Внезапно осознав, до чего он дошел в своем безумии, Итан окончательно прозрел, и вся его жизнь предстала перед ним в истинном свете. Денег у него не было; его жена, больная женщина, осталась бы в нищете и одиночестве, если бы он бросил ее. И даже решись он на этот шаг, он смог бы осуществить свой замысел, только обманув двух добросердечных людей, которые отнеслись к нему с сочувствием.

Он повернулся и побрел назад на ферму.

Глава IX

У дома, со стороны кухни, стояли сани, запряженные ширококостой кобылой серой масти, которая нетерпеливо мотала головой и рыла копытом снег. В санях дожидался Дэниел Берн.

Итан прошел на кухню и застал там свою жену. Замотав голову шалью, она сидела в качалке перед печкой и штудировала книгу под названием «Болезни почек и их лечение», которую Итан несколько дней назад получил на почте и еще доплатил за пересылку.

На мужа она не взглянула и даже не шевельнулась, и он, немного выждав, спросил:

– А Мэтти где?

Не подымая глаз от книги, она ответила:

– Наверно, пошла свой сундук вниз снести.

Итен оцепенел.

– Снести сундук – одна, что ли?

– Джотам Пауэлл на лесопилке, а Дэниел Берн говорит, что не может отлучаться от лошади.

Не дослушав, Итан кинулся в прихожую и в мгновение ока взбежал по лестнице. Дверь в комнату Мэтти была закрыта, и он в нерешительности остановился на площадке.

– Мэтт, – позвал он тихонько и, не услышав ничего в ответ, повернул дверную ручку.

Он был в ее комнате один-единственный раз – летом, когда понадобилось залатать течь в карнизе, но до мелочей запомнил всю обстановку: красное с белым одеяло на узкой кровати, вышитую подушечку для иголок на комоде; на стене тогда висела увеличенная фотография ее матери в потемневшей металлической рамке, за которую был заткнут пучок крашеной травы. Все это, вместе с другими приметами ее присутствия, теперь исчезло, и комната выглядела так же голо и неуютно, как в день приезда Мэтти год назад, когда Зена привела ее наверх.

Посреди комнаты стоял сундук, а на сундуке, спиной к дверям, сидела Мэтти в самом лучшем своем платье. Оклика Итана она не услышала, потому что плакала, закрыв лицо руками; шагов его она тоже не слыхала, покуда он не подошел к ней вплотную и не положил ладони ей на плечи.

– Мэтт, перестань – перестань, ради бога!

Она вздрогнула и подняла на него мокрое от слез лицо.

– Итан! А я уж думала, что я тебя больше не увижу!

Он обнял ее и крепко прижал к себе, дрожащими пальцами отводя ей волосы со лба.

– То есть как больше не увидишь? Что ты такое говоришь?

Она проговорила, всхлипывая:

– Джотам сказал, будто ты ему велел передать, чтоб тебя не ждали к обеду, вот я и решила…

– Решила, что я сбежал? – докончил он за нее с горькой ухмылкой.

Вместо ответа она прильнула к нему, и он зарылся лицом в ее волосы. Они были мягкие и в то же время пружинистые и напоминали на ощупь темно-зеленый мох, растущий обычно на песчаных откосах; и пахли они тоже каким-то лесным запахом – точно свежие опилки, прогревшиеся на солнце.

Сквозь закрытую дверь до них донесся снизу голос Зены:

– Дэниел Берн велит поторапливаться, а то он уедет без сундука!

Они в страхе отпрянули друг от друга. Слова протеста, уже готовые было вырваться у Итана, замерли на его губax. Мэтти достала носовой платок и вытерла глаза, потом нагнулась и взялась за ручку сундука.

Итан властно отстранил ее:

– Пусти-ка, я сам.

Она возразила:

– Нет, надо вдвоем, а то его в дверях не развернуть!

Он не стал спорить, ухватился за другую ручку, и вместе, лавируя, они вытащили увесистый сундук на площадку.

– А теперь пусти, – распорядился он, вскинул сундук на плечо, снес его вниз по лестнице и прошел через кухню к двери на улицу. Зена уже вернулась на свое место у печки и снова углубилась в книгу, не обратив на них никакого внимания. Мэтти вышла следом за Итаном и помогла ему погрузить сундук в сани. Установив его как следует, они отошли и уже с порога проводили взглядом Дэна Берна с его норовистой кобылой, которая с места рванула рысью.

Итану казалось, что его сердце обмотано жесткими веревками и что с каждой секундой, которую отсчитывают часы, чья-то невидимая рука затягивает их все туже. Дважды он раскрывал рот, чтобы сказать что-нибудь, но слова не шли у него с языка. Когда Мэтти повернулась к дверям, он задержал ее, положив ей руку на плечо, и шепнул:

– Я сам тебя свезу на станцию, Мэтт.

Она прошептала в ответ:

– По-моему, Зена Джотама хочет послать.

– Нет, я тебя сам свезу, – упрямо повторил он, и она не стала спорить.

За обедом кусок не шел ему в горло. Стоило ему поднять глаза, как его взгляд упирался в тощее лицо жены; уголки ее сжатых в ниточку губ кривились еле заметной усмешкой. Она кушала с большим аппетитом, заявив, что теперь, когда потеплело, ей стало получше, и усердно потчевала Джотама, хотя обыкновенно его нужды ее мало заботили.

Когда отобедали, Мэтти, как всегда, взялась за мытье посуды. Зена, покормив кошку, снова расположилась в качалке у печки, а Джотам Пауэлл, который обычно засиживался за столом дольше других, с явной неохотой поднялся и направился к двери.

На пороге он обернулся и спросил у хозяина:

– Дак когда мне, значит, заезжать-то?

Итан, стоя у окна, машинально набивал трубку и наблюдал за Мэтти, которая ходила взад и вперед по кухне.

– Не надо тебе заезжать – я сам ее отвезу.

Он заметил, как вспыхнула Мэтти, стоявшая вполоборота к нему, – и тут же Зена подняла голову.

– Нет уж, Итан, ты побудь дома, – проговорила она. – Джотам прекрасно ее довезет.

Мэтти кинула на него умоляющий взгляд, но он отрывисто повторил:

– Сказал – отвезу сам, значит, отвезу.

– Нет, Итан, – возразила Зена все тем же ровным тоном, – ты побудь дома. У Мэтти в комнате печка дымит, там уже с месяц тяга не в порядке, так надо к приезду новой девушки подправить.

– Выходит, для Мэтти и такая была хороша, а для этой уже нехороша стала? – вознегодовал Итан.

– Эта девушка говорила, что у кого она раньше жила, там дом котлом отапливался, – монотонно-увещевающим голосом продолжала Зена.

– Вот пускай бы там и дальше жила, – обрезал Итан и, повернувшись к Мэтти, сурово приказал: – К трем будь готова, Мэтт; у меня в Корбери дела.

Джотам Пауэлл направился в конюшню, и Итан, превозмогая себя, двинулся следом. В висках у него стучало, глаза заволакивал туман. Он что-то делал, не сознавая, что за сила им движет и чьи руки и ноги повинуются ее распоряжениям. Только когда он вывел из стойла гнедого и, пятя, завел его в оглобли саней, он немного пришел в себя. Надевая на коня уздечку и закрепляя на оглоблях постромки, он припомнил тот день, когда точно так же запрягал гнедого, чтобы ехать на станцию встречать незнакомую родственницу жены… С той поры минул год с небольшим; и тогда стояла точно такая же мягкая погода, а в воздухе пахло весной. Как и в тот раз, гнедой покосился на него темным выпуклым глазом и ткнулся теплыми ноздрями ему в ладонь; и все дни, из которых складывался прошедший год, разом воскресли в его памяти…

Он кинул в сани медвежью полсть, взобрался на козлы и подъехал к дому. В кухне никого не было, но саквояжик и шаль Мэтти лежали наготове у дверей. Он вышел в прихожую и прислушался. Сверху не доносилось ни звука, но ему почудилось, что в его холостяцком «кабинете» кто-то ходит. Он толкнул дверь и увидел Мэтти, которая стояла к нему спиной у стола, в шапочке и теплой жакетке.

При его приближении она вздрогнула и обернулась:

– Уже пора?

– Ты что тут делаешь, Мэтт?

Она смущенно взглянула на него и, виновато улыбнувшись, ответила:

– Так – смотрю…

В молчании они прошли в кухню; Итан взял ее саквояж и шаль и спросил:

– А Зена где?

– Наверх поднялась – сразу после обеда. Сказала, что у нее опять все разболелось, и велела ее не беспокоить.

– Что ж она, даже «до свиданья» тебе не сказала?

– Нет. Ушла наверх, и все.

Медленно оглядывая кухню, Итан подумал, что через несколько часов он снова вернется сюда – уже один. Все происходящее опять утратило реальность, и он никак не мог заставить себя поверить, что видит Мэтти в последний раз.

– Поехали! – сказал он нарочито бодрым голосом, открыл дверь, поставил саквояж в сани и взобрался на козлы. Мэтти примостилась рядом с ним и натянула на себя меховую полсть; тогда Итан перегнулся и заботливо подоткнул ее со всех сторон. – Ну, трогай! – Он дернул за вожжи, и гнедой пустился под гору неторопливой трусцой. – Еще уйма времени – успеем прокатиться на славу! – крикнул он и под медвежьей шкурой нашел и сжал ее пальцы. Лицо у него покалывало от ветра, а в голове шумело, как будто он в нечаянно выдавшийся свободный день пропустил в трактире стаканчик.

Выехав за ворота, Итан повернул коня направо, к Бетсбриджу, хотя дорога на Старкфилд шла влево. Мэтти не выказала никакого удивления – только, помолчав, спросила:

– Хочешь проехать мимо Черного озера?

Итан рассмеялся в ответ:

– Я знал, что ты догадаешься!

Она теснее прижалась к нему, так что, косясь через плечо, он видел только кончик ее носа и выбившуюся из-под шапочки прядку темных волос. Дорога тянулась между полями, поблескивавшими в неярком свете солнца, потом они свернули еще правее и поехали вдоль проселка, по сторонам которого росли ели и лиственницы. Далеко впереди виднелась гряда холмов, кое-где покрытая черными заплатками леса; их округлые белые очертания плавно уходили вдаль, сливаясь с небом. Потом дорога пошла среди сосен, стволы которых в лучах предзакатного солнца отсвечивали красным, бросая на снег голубоватые тени. В лесу ветра не было, и казалось, что с деревьев вместе с осыпающимися иголками спадает на землю теплая тишина. Снег здесь был такой чистый и гладкий, что на нем четко виднелись узенькие цепочки следов лесных зверюшек, которые сплетались в замысловатый кружевной узор, а нападавшие с деревьев шишки напоминали бронзовые лепные украшения.

В молчании они ехали дальше, пока не добрались до той части леса, где сосны росли пореже. Тут Итан придержал лошадь и помог Мэтти сойти. Вдыхая запах смолы, они прошли между деревьями к небольшому озеру с крутыми лесистыми берегами. Высившийся поблизости одинокий холм отбрасывал на скованную льдом поверхность длинную треугольную тень; летом, в вечерние часы, вода в озере всегда казалась черной – отсюда и пошло его название.

В воздухе вокруг этого тихого, уединенного места была разлита та же немая печаль, которая переполняла сейчас сердце Итана. Он обвел глазами прибрежную полосу гальки и задержался взглядом на поваленном стволе дерева, темневшем в снегу.

– Помнишь, мы тут сидели, когда был пикник? – проговорил он задумчиво.

Речь шла об одном из редких деревенских развлечений, в котором им обоим довелось принять участие. Прошлым летом церковная община устроила пикник, на целый долгий день внесший праздничное оживление в небогатую событиями захолустную жизнь.

Мэтти долго упрашивала его пойти вместе с ней, но он отказался. И только на закате, возвращаясь из лесу, где он валил деревья, Итан очутился поблизости от Черного озера. Тут он попался на глаза каким-то весельчакам, оторвавшимся от основной группы участников, и его силой затащили на берег. У самого озера он увидел Мэтти в широкополой шляпе, оживленную и румяную, как спелая ягода; она варила на костре кофе, а вокруг нее толпились балагурившие парни. Он помнил собственное смущение от того, что появился перед ней в обтрепанной рабочей одежде; помнил и то, как радостно она вспыхнула, завидев его, и как решительно раздвинула окружавшее ее плотное кольцо, чтобы протянуть ему чашку горячего кофе. А потом они посидели на упавшем дереве у самой воды, и она хватилась своего медальончика, и все парни дружно принялись его искать, но первым углядел его в траве все-таки Итан… Казалось бы, ничего особенного, но ведь и все их общение до недавних пор складывалось именно из таких мимолетных вспышек, из таких безотчетно счастливых мгновений, которые возникали нежданно-негаданно, словно бабочка, мелькнувшая в зимнем лесу.

– А помнишь, я здесь нашел твой медальончик, – сказал он, вороша носком сапога кусты черничника под снегом.

– Конечно, помню! Я еще удивилась, до чего ты зоркий.

Она присела на ствол дерева, освещенный солнцем; он опустился рядом.

– Ты тогда была красивая, как картинка, в своей розовой шляпке, – сказал Итан.

– Ох, наверно, это шляпка была красивая, а не я! – засмеялась Мэтти, польщенная.

Впервые за все это время они решились заговорить вслух о своем взаимном влечении, и на минутку Итану показалось, что он свободен и ухаживает за девушкой, на которой хочет жениться. Он смотрел на ее волосы, и его тянуло снова прикоснуться к ним и сказать Мэтти, что они пахнут лесом; но найти для этого подходящие слова он не умел.

– Итан, пора ехать, – сказала вдруг Мэтти и встала. Он продолжал рассеянно глядеть на нее, не вполне отрешившись от власти своих грез, и машинально отмахнулся:

– Много еще времени…

Они стояли, не сводя друг с друга глаз, и каждый словно старался вобрать в себя и навсегда удержать черты другого. Он столько собирался сказать ей, но здесь, у озера, где роились летние воспоминания, сказать ничего не мог и, повернувшись, молча пошел вслед за нею к саням. Когда они снова проезжали сосновой рощей, солнце уже скрылось за холмами и стволы из красноватых сделались серыми.

По кружной дороге между полями они выбрались на проселок, ведущий в Старкфилд. На открытом пространстве было еще совсем светло; горы на востоке сияли холодным алым отблеском заката. По пути им попадались купы деревьев, похожие на взъерошенных птиц, спрятавших голову под крыло, – с приближением ночи деревья как будто теснее прижимались друг к другу. Небо понемногу бледнело и на глазах отдалялось от земли, и земля от этого казалась еще более одинокой и унылой.

Повернув к Старкфилду, Итан спросил:

– Ты что-нибудь надумала, Мэтт?

Она немного помедлила.

– Попробую опять наняться в магазин…

– Ты же знаешь, что эта работа не по тебе. Целый день на ногах, в духоте – ты и в прошлый раз едва выжила.

– Я теперь стала сильная, не то что раньше.

– Вот-вот, поздоровела мало-мальски на свежем воздухе, так теперь хочешь, чтобы все пошло насмарку!

На это возразить было нечего, и разговор снова на некоторое время прервался. Итан не сводил глаз с дороги, любой отрезок которой был ему чем-то памятен: вот тут они с Мэтти стояли, тут смеялись, там просто молчали… На каждом шагу прошедшее цеплялось за него и тянуло назад.

– А у отца твоего нету родственников, чтоб могли тебе помочь?

– Есть-то они есть, да я к ним не пойду.

Собравшись с духом, он заговорил глухим голосом:

– Ты знаешь, Мэтт, я бы все сделал для тебя, если б мог…

– Я знаю, Итан…

– Но я не могу!

Она не ответила, но Итан почувствовал, что плечи у нее задрожали.

– Ох, Мэтт, – вырвалось у него, – если б я мог сейчас с тобой уехать – все бы бросил, пропади оно пропадом!

Она повернулась к нему и вытащила из-за пазухи листок бумаги.

– Я… я у тебя нашла вот это.

И хотя в воздухе уже темнело, он сразу узнал свое прощальное письмо к жене – то самое, которое он начал прошлой ночью и позабыл на столе.

Мгновенное изумление сменилось бурным приливом радости.

– Мэтт, а ты? Ты согласилась бы уехать со мной?

– Ох, Итан, Итан, что теперь об этом говорить? – И она исступленно порвала письмо на мелкие клочки, которые, кружась, упали в снег.

– Нет, ты скажи! Скажи! – молил он.

Она помедлила, потом сказала тихо-тихо, так что ему пришлось пригнуться к ней почти вплотную:

– Я и сама об этом думала, особенно летом, по ночам, когда луна мне спать не давала.

Волна нежной благодарности захлестнула Итана.

– Так, значит, ты еще с лета?..

Она ответила не раздумывая, словно давно уже вела отсчет времени от этого дня:

– С того раза, как мы были на Черном озере.

– Стало быть, ты потому тогда подошла и дала мне кофе первому?

– Не знаю. Разве первому? Я сначала ужасно огорчилась, что ты не захотел со мной пойти на этот пикник, а когда я тебя потом на берегу увидела, то подумала – а вдруг ты нарочно сделал круг, пошел домой мимо озера, и я сразу так обрадовалась!

В молчании они доехали до места, где дорога ныряла в заросший гемлоком овражек у поворота на фромовскую лесопилку; и пока сани спускались под гору, вместе с ними, словно черная пелена, ниспадавшая с раскидистых ветвей, в лощину спустилась темнота.

– Я связан по рукам и ногам, Мэтт, – снова начал он. – Я ничего не могу, ничегошеньки.

– Ты хоть пиши мне время от времени, Итан.

– Да что письма, какой в них прок! Мне надо, чтоб вот я протянул руку – и ты рядом. Я хочу для тебя все делать, хочу, чтоб ты никаких забот не знала. Всю жизнь хочу с тобой быть – и в беде, и в болезни.

– Ты не думай, я не пропаду.

– И без меня проживешь? Ты это хочешь сказать? Замуж, что ли, выйдешь?

– Ох, Итан! – задохнулась Мэтти.

– Я как представлю тебя с другим, так прямо сам не знаю, что со мной творится… Кажется, скорей готов тебя в могиле увидеть!

– И пускай бы, пускай бы я умерла! – прорыдала Мэтти.

Ее слезы вмиг отрезвили Итана, и он тут же устыдился своей безрассудной вспышки.

– Полно, что ты! Не надо так говорить! – сказал он тихо.

– Почему же не надо, раз это правда? Я с самого утра только и думаю, как бы мне умереть!

– Мэтт, прекрати! Не смей так говорить!

– Ни от кого я в жизни добра не видела, кроме как от тебя!

– И так не говори! Каково мне это слушать, когда я для тебя пальцем не могу шевельнуть?

– Ну и что? Все равно это правда!

Они были уже на вершине Школьной горки; внизу под ними в ранних сумерках раскинулся Старкфилд. В гору от поселка весело катили щегольские санки, которые скоро вынеслись им навстречу, оглушив их переливчатым звоном бубенцов, так что они едва успели выпрямиться и придать лицу безразличное выражение.

В домах вдоль главной улицы уже засветились огоньки, и было видно, как то тут, то там распахивались калитки – жители понемногу расходились по домам. Итан тронул гнедого кнутом, и тот немного прибавил шагу.

Подъезжая к краю деревни, они услышали ребячий гомон и увидели на пустыре у церкви ораву мальчишек с салазками, которые, вдоволь накатавшись, разбегались в разные стороны.

– День-два теперь не будет у них забавы, – сказал Итан, взглянув на небо. – Похоже, оттепель идет.

Мэтти не отозвалась, и он добавил:

– А ведь мы вчера сами собирались покататься!

Она по-прежнему не отвечала, и, повинуясь безотчетному желанию как-то скоротать тот последний мучительный час, который им еще оставалось провести вместе, он заметил с некоторой непоследовательностью:

– Правда, странно, что мы так толком и не покатались? Один-единственный раз выбрались, прошлой зимой.

– Меня ведь в Старкфилд редко отпускали, – проговорила она.

– И то верно, – согласился Итан.

Они приближались к началу спуска. Между смутно белевшей в темноте церковью и черной завесой варнумовских елок дорога на Корбери круто уходила вниз; на ней не было ни души. Итан и сам не знал, что подтолкнуло его сказать:

– А хочешь, я тебя сейчас прокачу?

Она недоверчиво засмеялась:

– Что ты, у нас времени нет!

– Времени хоть отбавляй. Давай прокатимся!

У него было только одно желание – подольше оттянуть тот момент, когда надо будет поворачивать к Корбери-Флэтс.

– А как же эта… новенькая? – в нерешительности проговорила Мэтти. – Она ведь будет ждать на станции.

– Подождет, ничего с ней не сделается! Не ей, так тебе пришлось бы ждать. Пошли!

Властная нотка, прозвучавшая в его голосе, заставила ее подчиниться, и, когда он соскочил с козел и подал ей руку, она не стала упираться и только сказала, растерянно оглядываясь по сторонам:

– А где же мы салазки возьмем?

– Будут и салазки! Вон, видишь, стоят под елками.

Он накинул медвежью полсть на гнедого, который покорно стоял у обочины, в задумчивости понурив голову; потом схватил Мэтти за руку и потащил за собой.

Она послушно уселась на санки, а он умостился сзади, обхватил ее рукой и притянул к себе вплотную, так что ее волосы касались его щеки.

– Ну, как ты там, Мэтт? Все в порядке? – крикнул он – почему-то так громко, словно она была на той стороне улицы.

Она повернула голову и сказала:

– Ужасно темно, Итан. Ты увидишь, как съезжать?

Он расхохотался с видом превосходства:

– Да я по этой горе с завязанными глазами съеду! – И Мэтти тоже засмеялась, словно радуясь его бесстрашию.

Тем не менее он минуту помедлил, напряженно вглядываясь в покатую ледяную плоскость. Наступало самое обманчивое время суток – тот час, когда остатки дневного света смешиваются с вечерней мглой и в этой путанице дня и ночи искажаются расстояния и пропадают ориентиры.

– И-эхх! – выкрикнул Итан.

Санки, подпрыгнув, рванулись вперед и, постепенно выравнивая ход и набирая скорость, полетели вниз, в зияющую впереди черную бездну. Ветер пел у них в ушах, как гигантский церковный орган. Мэтти сидела не шевелясь, но когда они были уже недалеко от того места, где кончался первый спуск и где кривой ствол старого вяза угрожающе выдавался на дорогу, ему почудилось, что она вздрогнула и теснее прижалась к нему.

– Не робей, Мэтт! – крикнул он в упоении бешеного разлета и, ловко обогнув опасное место, снова направил санки вниз. Они со свистом пронеслись по второму спуску и покатили по ровной дороге, постепенно замедляя ход; и тут Итан услышал счастливый смех Мэтти.

Они встали и двинулись обратно в гору. Одной рукой Итан тащил салазки, другой держал под руку свою спутницу.

– Ты что, испугалась, что мы врежемся в дерево? – по-мальчишески задорно спросил он.

– Я ведь говорила, что с тобой я ничего не боюсь, – отвечала она.

Опьяненный происходящим, Итан ни с того ни с сего расхвастался, что случалось с ним крайне редко.

– Место, между прочим, каверзное. Чуть-чуть не туда подашь – и готово дело, так съедешь, что больше не встанешь. Но я умею так рассчитывать, что на волосок не ошибусь – у меня от роду такой глазомер.

– Я знаю, что у тебя глаз очень верный… – тихо сказала Мэтти.

Уже почти стемнело; небо было беззвездное; вокруг стояла мертвая тишина. Молча, рука об руку они поднимались в гору, и на каждом шагу Итан твердил про себя: «Мы идем вместе в последний раз».

Наконец они добрались до самого верха и поравнялись с церковью. Итан наклонился и спросил у Мэтти:

– Устала?

И она, часто дыша, отозвалась:

– Ну что ты! Было так чудесно!

Он повел ее к варнумовским елкам, крепче прижав к себе.

– Салазки, наверно, Нед Хейл позабыл. Оставлю-ка я их где взял.

Он подкатил санки к калитке Варнумов и прислонил к забору в густой тени елок. Выпрямившись, он почувствовал в темноте, что Мэтти придвинулась к нему вплотную.

– Здесь целовались тогда Нед и Рут? – задыхаясь, шепнула она и порывисто обняла его. Ее губы, как бы ища спасения, скользили по его лицу, и он сжал ее в объятиях, потрясенный и счастливый.

– Прощай, Итан, прощай! – прошептала Мэтти и снова поцеловала его.

– Нет, Мэтт! Я тебя не отпущу! – вырвалось у него, как давеча на кухне.

Она высвободилась из его объятий и разрыдалась.

– Я и сама уехать не смогу!

– Что же делать, Мэтт? Что нам делать?

В напряженной тишине часы на церковной башне пробили пять.

– Ой, Итан, мы опоздаем! – воскликнула она сквозь слезы.

Он снова привлек ее к себе.

– Опоздаем? Куда? Неужто ты думаешь, что я теперь дам тебе уехать?

– Если я не сяду на поезд, что со мной будет?

– А что тебя ждет, если ты сядешь на этот несчастный поезд?

Она замолчала и потерянно стояла перед ним, и он сжимал ее холодные, безжизненные пальцы.

– Нам друг без друга не жить. Как же мы можем теперь разлучиться? – сказал он тихо.

Она не двигалась и как будто не слышала его слов, потом вдруг вырвала руки, обхватила его за шею и судорожно прижалась к его лицу мокрой от слез щекой.

– Итан, Итан! Давай съедем вниз!

– Вниз? Куда вниз?

– По горе. Давай съедем! – взмолилась она. – Съедем так, чтоб больше не встать.

– Мэтт! Что это еще за выдумки?

Она торопливо зашептала ему в самое ухо:

– Так, чтобы врезаться в дерево. Ты сам сказал, что у тебя глазомер… И тогда не нужно нам будет разлучаться.

– Что ты такое несешь? С ума сошла?

– Пока нет, но без тебя сойду.

– Ох, Мэтт! – простонал он.

Кольцо ее рук сжалось еще отчаяннее, и она заговорила в сильном волнении:

– Итан, если я уеду, я все равно пропаду. Одна я жить не смогу. Что меня ждет? Ты же сам говорил. И от кого я видела добро, кроме тебя? А теперь в дом заявится какая-то посторонняя… уляжется на мою кровать, где я столько ночей проворочалась… всё твои шаги слушала…

Каждое ее слово было будто клок, вырванный у него из сердца. Он до мельчайших подробностей видел этот постылый дом, куда ему предстояло вернуться, лестницу, по которой он должен будет всходить каждый вечер, женщину, которая будет ждать его за дверью спальни… Неожиданное признание Мэтти, когда он понял наконец, что все случившееся с ним случилось и с нею, казалось ему невероятным чудом, и он никак не мог опомниться; и потому мысль о доме возбуждала у него еще большее отвращение, а возврат к прежней жизни представлялся еще более невыносимым.

Она продолжала еще о чем-то просить его, перемежая мольбы рыданиями, но он уже не слышал ее слов. Шапочка сбилась у нее на затылок, и он гладил ее по волосам, гладил без конца, чтобы унести и сохранить в своей ладони это ощущение, как земля хранит спящее зерно. Потом он опять отыскал ее губы и как будто перенесся вместе с ней к Черному озеру, в тот далекий, жаркий августовский день… Но ее щека, когда он прикоснулся к ней лицом, была холодная и мокрая от слез, и он увидел в ночи дорогу к станции и услышал отдаленный свисток паровоза…

Под густым шатром елок, смыкавшимся у них над головой, было темно и тихо, как в могиле. «Может, в могиле так и будет, – сказал себе Итан. – Хотя тогда я уже ничего не буду чувствовать…»

Старый гнедой, привязанный на той стороне дороги, внезапно заржал, и Итан подумал: «Наверное, вспомнил, что пора ужинать…»

– Пойдем, – шепнула Мэтти и потянула его за руку.

Ее мрачная решимость совершенно парализовала его волю; она казалась ему олицетворенным орудием судьбы. Он вытащил из-под елок санки и, выйдя на дорогу, где было посветлее, еще долго хлопал глазами, как разбуженная днем ночная птица. Настал час ужина, и все старкфилдские жители сидели по домам; поблизости не было ни души. Небо, набухшее тяжелыми тучами – предвестниками оттепели, – нависало так низко, как бывает летом перед грозой. Он напряженно вглядывался в полумрак, и собственное зрение казалось ему не таким острым, как всегда.

Он сел на санки, и Мэтти тут же уселась спереди. Шапочку она потеряла, и ее волосы щекотали ему лицо. Он вытянул ноги, уперся каблуками в снег и обеими руками запрокинул ее голову назад – но тут же вскочил и приказал:

– Ну-ка, вставай!

Она всегда подчинялась его повелительному тону, но на этот раз только вся сжалась и отчаянно запротестовала:

– Нет, нет, нет!

– Вставай, слышишь?

– Зачем?

– Я сам хочу сесть спереди.

– Нет, нет, Итан! Как же ты будешь править?

– Зачем мне править? Поедем по колее.

Они переговаривались сдавленным шепотом, словно боясь, что их подслушает ночь.

– Вставай, вставай же! – торопил он, но она только беспокойно повторяла:

– Почему ты хочешь сесть вперед?

– Да потому… потому что мне хочется, чтобы ты обняла меня сзади, – выговорил он запинаясь и рывком поднял ее на ноги; и она больше не противилась, то ли поверив этим словам, то ли просто покорившись его властному голосу.

Он наклонился, провел рукой по гладкой, как стекло, колее, накатанной бесчисленными полозьями, и старательно установил санки в нужное положение. Она подождала, пока он, скрестив ноги, усаживался на переднее место, потом быстро села сама и цепко обхватила его руками. Ее дыхание обожгло ему затылок, и он уже готов был вскочить, но мгновенно вспомнил, что выбора нет. Мэтти права: чем разлука, уж лучше так… Он перегнулся назад и снова привлек ее к себе.

В тот момент, когда санки тронулись с места, гнедой опять тоскливо заржал, и этот знакомый звук, потянувший за собой целую вереницу спутанных образов, преследовал его весь первый отрезок пути. На середине спуска, где была впадина, санки резко подпрыгнули и снова начали головокружительный лет по прямой. Они неслись как на крыльях, и ему казалось, что они и впрямь летят, летят не вниз, а вверх, в затянутое тучами ночное небо, а Старкфилд, словно песчинка во вселенной, остается где-то далеко под ними… Потом впереди, у изгиба дороги, возник и затаился до поры до времени старый вяз, и Итан сказал, стиснув зубы: «Сейчас все кончится – сейчас все кончится!»

Теперь он не спускал глаз с дерева. По мере приближения Мэтти все теснее прижималась к Итану, и ему уже казалось, что ее кровь струится по его жилам. Раза два санки слегка вильнули вбок, и он наклонил корпус, выравнивая их ход. Он без конца твердил себе: «Сейчас все кончится»; и какие-то обрывки сказанных ею фраз проносились у него в голове и кружились перед глазами. Старый вяз приближался и вырастал на глазах, и на последних метрах Итан подумал: «Он ждет нас – как будто знает…» Но вдруг перед ним, заслонив цель, к которой он был уже близок, возникло искаженное уродливой гримасой лицо его жены, и он невольно отпрянул. Санки, послушные его малейшему движению, накренились, но он тут же восстановил равновесие и направил их прямо на маячившую впереди черную массу. В последний миг ветер обжег ему лицо миллионом огненных бичей – и за этим последовал удар…

Небо все еще было в тучах, но прямо над ним поблескивала одинокая звезда; он с трудом соображал, что же это – Сириус или… или… Думать дальше почему-то не хватало сил: глаза у него смыкались от усталости – заснуть, поскорее заснуть… Вокруг стояла такая тишина, что он слышал неподалеку, под снегом, слабое попискиванье какого-то зверька. Этот тоненький, жалобный звук, похожий на писк полевой мышки, не прекращался, и Итан рассеянно подумал, что, должно быть, мышонок попал в беду. Немного погодя он окончательно понял, что невидимый зверек мучается от боли, потому что эта боль каким-то таинственным образом передалась и ему и терзала теперь его собственное тело. Он безуспешно попытался перекатиться по снегу поближе к тому месту, откуда доносился писк, и вытянул в сторону левую руку. Теперь он не только слышал этот звук, но как будто осязал его пальцами – его ладонь прикоснулась к чему-то мягкому и пружинистому…

Сердце у него разрывалось от жалости, и он сделал нечеловеческое усилие, чтобы подняться на ноги, – и не смог, потому что его придавил к земле огромный камень или еще что-то тяжелое. Но он продолжал потихоньку шевелить пальцами, надеясь добраться до злополучной зверюшки и как-то помочь ей, – и тут вдруг понял, что дотрагивался до волос Мэтти и что его ладонь лежит на ее лице.

С неимоверной затратой сил он приподнялся на колени, приподняв и давивший на него чудовищный груз, провел рукой по ее лицу и нащупал ее шевелившиеся губы…

Он нагнул голову и приник ухом к этим губам, и в темноте увидел, как открылись ее глаза, и услышал, как она произнесла его имя.

– Ох, Мэтт, а я уж думал – все кончилось, – простонал он; где-то далеко на горе снова тоскливо заржал гнедой, и он еще успел подумать: «Давно бы надо задать ему овса…»

Как только я переступил порог кухни, монотонно-плаксивый женский голос умолк, и я не понял, кому из двух находившихся там женщин принадлежал этот голос.

Одна из них, высокая и сухопарая, при моем появлении поднялась со стула – не потому, чтобы хотела оказать мне как гостю внимание, поскольку она лишь скользнула по моему лицу недоуменным взглядом, а для того, чтобы заняться ужином, запоздавшим из-за долгого отсутствия хозяина. На ее тощих плечах болтался, как на вешалке, неопрятный ситцевый капот; жидкие седые волосы, зачесанные назад и подхваченные на затылке сломанной гребенкой, открывали костлявый лоб. Глаза у нее были тусклые и бесцветные – из тех, что ничего не отражают и ничего не выражают, а тонкие, сжатые в ниточку губы были так же бескровны, как все лицо.

Вторая женщина показалась мне более щуплой и низкорослой. Она сидела сгорбившись в глубоком кресле перед печкой и, когда я вошел, быстро повернула ко мне голову, но тело ее при этом осталось совершенно неподвижным. Волосы у нее, как и у первой женщины, были совершенно седые, лицо такое же высохшее и бескровное, только желтоватого оттенка; во всех направлениях его бороздили тени, от которых становились еще заметнее ее впалые виски и острый, птичий нос. Мешковатое одеяние не могло скрыть вялую безжизненность ее тела, а блестящие карие глаза глядели пронзительно и недобро – такой взгляд я не раз замечал у горбунов и вообще у людей с больным позвоночником.

Даже по тамошним понятиям кухня выглядела необычайно убого. Обстановка была самая примитивная – исключение составляло лишь кресло больной женщины, судя по всему, приобретенное на деревенском аукционе и видавшее лучшие дни. На щербатом, плохо выскобленном столе красовались три дешевые фаянсовые тарелки и глиняный кувшин с отбитым носиком; вдоль грубо оштукатуренных стен стояли два-три стула с соломенными сиденьями и подобие буфета из некрашеных сосновых досок.

– Ну и холодина тут! Верно, огонь в печи погас, – сказал Фром, входя за мной следом и оглядывая кухню в некотором замешательстве.

Высокая женщина равнодушно перешла от печки к буфету, не подавая виду, что слышала эти слова; но та, что сидела в обложенном подушками кресле, немедленно отозвалась резким, визгливым голосом, полным обиды и возмущения:

– Давным-давно погас! А Зена спит себе и ухом не ведет, и никакими силами ее не добудиться. Я уж боялась, что закоченею до смерти, покуда она подымется, а она вот только сию минуту соизволила затопить!

И я понял тогда, что это ее голос я слышал из прихожей.

Ее товарка, по-прежнему не говоря ни слова, подошла к столу, поставила на него потрескавшуюся миску с малоаппетитными на вид остатками холодной запеканки и снова отошла, не обратив ни малейшего внимания на возводимые на нее обвинения.

Фром стоял, глядя на нее в нерешительности; потом проговорил, обратившись ко мне:

– Моя жена – миссис Фром.

Немного помедлив, он повернулся к той, которая сидела в кресле, и добавил:

– А это – мисс Мэтти Силвер…

Миссис Хейл, добрая душа, уже успела вообразить, что я сбился с пути по дороге со станции и лежу неизвестно где, погребенный под снегом; увидев меня на другой день в целости и сохранности, она так искренне обрадовалась, что я окончательно уверился в ее расположении ко мне и даже решил, что после пережитой опасности мои акции заметно поднялись.

И она сама, и ее матушка, миссис Варнум, несказанно удивились, услышав, что древний гнедой Итана Фрома совершил вчера героическое путешествие в Корбери и обратно, невзирая на самую свирепую за эту зиму метель. Когда же они узнали, что владелец гнедого предложил мне ночлег в своем доме, изумлению их просто не было границ.

За их оханьем и аханьем я уловил с трудом скрываемое любопытство – им обеим не терпелось узнать, какие впечатления я оттуда вынес; и я справедливо рассудил, что лучший способ побороть их собственную скрытность – это до поры до времени помалкивать и дождаться, чтобы они сами вызвали меня на разговор. Поэтому я сообщил им как нечто само собой разумеющееся, что был принят с большим радушием и на ночь помещен в комнатке, которая, по всей видимости, в более благополучные времена служила чем-то вроде кабинета.

– Ну что я могу вам сказать… – задумчиво произнесла миссис Хейл. – В такой буран Итан, конечно, обязан был вас пригласить переночевать – у него другого выхода не было. Но ему это недешево далось. Я так думаю, что вы единственный посторонний человек, которого он впустил к себе в дом за последние двадцать лет. Он ведь страх какой гордый – старых друзей своих и то на порог не пускал. Да теперь, пожалуй, никто к ним уже и не ходит – я вот только да еще доктор…

– Вы там и сейчас бываете, миссис Хейл? – поинтересовался я.

– Раньше-то бывала частенько, то одна, то с мужем – я тогда как раз замуж вышла, вскоре после того, как эта беда стряслась. Ходила я, ходила, пока не поняла, что от этих приходов им только хуже. А потом, как водится, то одно, то другое… да тут еще свое горе накатило… Но я к ним раза два в год все же наведываюсь. На Новый год обязательно, и разочек летом. Только всегда стараюсь подгадать в такой день, когда Итана дома нет. На женщин и то тяжело смотреть, как они там сидят целый день в четырех стенах, но как сам он войдет да оглянется на все это убожество, у него такое лицо делается – ну прямо убивает меня его лицо. Я ведь помню, какой он был в молодости, когда еще мать его жива была, до всех этих несчастий.

Старая миссис Варнум к этому времени, отужинав, пошла спать, и мы с ее дочерью остались вдвоем в их чинной, старомодной «зале». Миссис Хейл глядела на меня в нерешительности, как бы пытаясь определить, насколько много мне известно и может ли она со спокойной совестью продолжать разговор; и я догадался, что до сих пор она хранила молчание только потому, что все эти годы ждала, пока кто-нибудь еще своими глазами увидит то, о чем знала она одна.

Я выждал, пока ее доверие ко мне окончательно наберет силу, и осторожно сказал:

– Да, невесело на них троих смотреть.

На ее лбу тотчас же собрались скорбные морщинки.

– Это с самого начала был какой-то ужас. Их тогда перенесли к нам в дом, и Мэтти уложили вот в этой самой комнате. Мы ведь с ней были приятельницы, я ее даже пригласила быть у меня весной подружкой на свадьбе… Ну и вот, как только она немножко опомнилась, я к ней села и просидела всю ночь. Ей давали что-то успокоительное, чтобы она не металась, и она так и лежала в полузабытьи до самого утра, а поутру вдруг пришла в сознание, взглянула на меня своими черными глазищами и говорит… Ох, и зачем только я вам все это рассказываю! – воскликнула миссис Хейл и расплакалась.

Она сняла очки, протерла их и дрожащими руками надела снова.

– На другой день прошел слух, что Зена Фром отправила Мэтти домой без всякого предупреждения, потому что наняла работницу, и уж как они с Итаном очутились в тот вечер на горе, никто не мог взять в толк: им не на санках надо было кататься, а торопиться к поезду… Говорили всякое, а вот что сама Зена думала, я как тогда не знала, так и по сей час не знаю. У Зены не узнаешь, что она думает. Но одно надо сказать: чуть только она прослышала о беде, сразу собралась и приехала. Итана на другой день перенесли в дом пастора, так она там находилась при нем безотлучно. А потом, когда доктора разрешили, послала за Мэтти и взяла ее обратно на ферму.

– Так она и осталась у них… навсегда?

– Пришлось остаться – больше-то деться некуда было, – отвечала со вздохом миссис Хейл; и сердце у меня сжалось при мысли о тяжких лишениях, выпадающих на долю бедняков. – Да, так она там и осталась, – продолжала миссис Хейл, – и все это время Зена, как могла, ходила за ней, да и за Итаном тоже. Чудеса да и только – раньше-то сама вечно хворала, а тут вдруг, как нужда заставила, точно переродилась. Лечиться, конечно, она так и не бросила и прибаливать тоже прибаливала, но, видно, бог ей силы послал – сами посудите: двадцать с лишним лет она их обоих обслуживает, а до того, как с ними стряслась эта беда, она и себя не могла как следует обслужить.

С минуту миссис Хейл помолчала; молчал и я, мысленно представляя себе, как это все происходило на самом деле.

– Кошмарная у них жизнь, – пробормотал я наконец.

– Тяжело, что и говорить. И характер у них у всех нелегкий. У Мэтти-то раньше был золотой характер – такая была добрая, такая милая. Но столько, сколько ей пришлось перенести, – тут кто хочешь ожесточится, и пусть люди что угодно говорят, а я лично ее не обвиняю. Другое дело Зена, та всегда была с причудами. Правда, надо ей отдать справедливость – с Мэтти она как-то приспособилась ладить: я бы не поверила, если б сама не видела. Но иногда на них обеих будто находит что-то: как сцепятся, как пойдут друг дружку честить… А если еще при Итане, так на него просто смотреть невозможно – сердце на части разрывается. Я когда вижу его лицо, всегда думаю, что ему тяжелее всех достается. Зена, во всяком случае, так не мучается, да у нее и времени нету… Жалко, конечно, – добавила она со вздохом, – что они все сидят, как в тюрьме, в этой несчастной кухне. Летом-то, в погожие дни, Мэтти переносят в залу, а то, бывает, и на улицу вынесут – все легче… Но зимой, конечно, не станешь еще одну комнату отапливать, если в доме копейки лишней нет, как у Фромов.

Миссис Хейл глубоко вздохнула, словно память ее наконец-то освободилась от непосильного груза, который несла столько лет, и добавить ей было уже нечего. Но какая-то мысль, видимо, все еще тяготила ее, и я вдруг прочел у нее на лице, что она решилась сказать мне все.

Она снова сняла очки, положила их на расшитую бисером салфеточку, наклонилась ко мне через стол и, понизив голос, закончила:

– Я помню, был один день – примерно неделю спустя, – когда все решили, что Мэтти не выживет. И я лично считаю, что это было бы лучше. Я даже нашему пастору прямо так и сказала, так он на меня руками замахал. Только он при ней не был в то утро, когда она очнулась… Одно я знаю: если б Мэтти тогда умерла, Итан бы еще пожил, – а так, как сейчас… Да, вот вам и Фромы: большое было семейство, а что от него осталось? Покойники в могилах да эти трое в доме, а какая между ними разница? Разве что одни на земле, а другие в земле… Только те, что в земле, лежат себе спокойно, да и женщины там молчат.

Примечания

1

Нильссон Кристина (1843–1921) – прославленная шведская певица – сопрано, в свое время считалась соперницей Аделины Патти. «Сомнамбула» (1831) – опера итальянского композитора Винченцо Беллини (1801–1835). Патти Адела Мария (Аделина) (1843–1919) – знаменитая итальянская певица. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Капуль Жозеф Амеде Виктор (1839–1924) – французский тенор.

3

Бербанк Лютер (1849–1926) – известный американский натуралист и селекционер, выведший, в частности, кактус без колючек, сливу без косточки и популярный сорт картофеля.

4

Жозефина Мари-Жозеф-Роз Богарне (1763–1814). С 1801 по 1809 год, будучи супругой Наполеона I Бонапарта, являлась императрицей Франции.

5

Автор, скорее всего, имеет в виду Екатерину II Великую (1729–1796), свергшую с российского престола своего мужа, императора Петра III, и воцарившуюся вместо него.

6

Тальони Мари Софи (1804–1884) – итальянская танцовщица, имевшая огромный успех в Европе.

7

Double entendre (фр.) – понимать двояко.

8

То есть из Кью-Гарденс, старинного и знаменитого ботанического сада в Лондоне.

9

Бугро Вильям Адольф (1825–1905) – французский художник, мастер так называемой салонной живописи.

10

«Мсье де Камор» – роман французского писателя Октава Фёйе (1821–1890).

11

«Мраморный фавн» – роман американского писателя Натаниела Готорна (1860).

12

Уида – псевдоним английской писательницы-романистки Мари-Луизы Раме (1839–1908).

13

Бульвер – Бульвер-Литтон Эдвард (1803–1873) – английский писатель и политический деятель.

14

Рёскин Джон (1819–1900) – английский критик и теоретик искусств.

15

Рейнольдс сэр Джошуа (1723–1792) – английский художник-портретист, автор примерно двух тысяч портретов.

16

Произведения чрезвычайно популярного в свое время английского поэта Альфреда Теннисона (1809–1892) отличались безмерной выспренностью и сентиментальностью.

17

Декларация независимости (1776).

18

Генерал Бургойн Джон (1822–1892) – британский генерал, участвовавший в сражениях Войны за независимость (1775–1783) и капитулировавший в битве при Саратоге (1777).

19

То есть Ла-Манша.

20

Маркиз Корнуолис Чарльз (1738–1805) – командующий британскими войсками во время Войны за независимость.

21

Кабанель Александр (1823–1889) – французский живописец академической школы.

22

Эсфирь – библейский персонаж, защитница еврейского народа, добившаяся милости для него у персидского царя Артаксеркса (Книга Эсфирь). Агасфер (т. е. Вечный жид) – символ рассеяния и неприкаянности евреев после разрушения храма.

23

«Сомнабула» (1831) – опера итальянского композитора Винченцо Беллини (1801–1835).

24

Исаби Жан-Батист (1767–1855) – французский живописец и миниатюрист, писавший портреты видных деятелей разных эпох – Империи, Реставрации и Июльской монархии.

25

Плохо зная итальянский язык, Арчер путает итальянское «verra», будущее от «venire» (приходить), и «vedra», будущее от «vedere» (видеть). На самом деле служанка говорит с ним безукоризненно вежливо, предупреждая, что хозяйка скоро будет.

26

Пейтер Уолтер (Горацио) (1839–1894) – английский эссеист и критик.

27

В необычном месте (фр.).

28

Сарасате Пабло Мартин Мелитон (1844–1908) – испанский скрипач и композитор.

29

«Contes Drolat Iques» («Озорные рассказы») Бальзака (1832–1837).

30

Бут Эдвин Томас (1833–1893) – известный актер, особенно прославленный исполнением трагических ролей Шекспира.

31

Уинтер Уильям (1836–1919) – писатель, журналист, театральный критик для «Нью-Йорк трибьюн», театральный мемуарист.

32

Ирвинг Вашингтон (1783–1859) – известный американский писатель, классик американской литературы XIX века.

33

4Халлек Фиц-Грин (1790–1867) – американский литератор и поэт-сатирик, входил в известную группу нью-йоркских писателей, получивших название Группа никербокеров, вместе с Дж. Р. Дрейком издавал серию сатирических стихов «Croaker Papers» (Ворчун).

34

«Преступный эльф» – заглавная поэма первого сборника стихов раннего Дж. Р. Дрейка (1835). В поэме речь идет об эльфе, влюбившемся в обычную смертную девушку.

35

«Lettresàune Inconnue» – «Письма незнакомке».

36

Старейший артистический и литературный клуб Нью-Йорка. Основан в 1847 г.

37

Труппа Уоллека – Уоллеки – известное английское театральное семейство, выдвинувшее в XIX в. ряд популярных актеров (Генри Джон, Уильям Джеймс (отец и сын) и драматург Лестер.

38

«Шауграун» – мелодрама ирландского драматурга Дина Бусико. Впервые поставлена в 1874 году.

39

Спенсер Герберт (1820–1903) – английский философ.

40

«Мидлмарч» – роман английской писательницы Мэри Энн Эванс (1819–1880), писавшей под псевдонимом Джордж Элиот.

41

Немного необуздан (фр.).

42

Синьор муж (ит.).

43

Аллюзия на «Откровение святого Иоанна Богослова» (11, 15).

44

Спор Людвиг (1784–1895) – немецкий скрипач и композитор.

45

Покахонтас (1595–1617) – легендарная американская индейская принцесса, спасшая от казни капитана Джона Смита.

46

Харроу – привилегированная частная школа в Англии.

47

Здесь: независимость (фр.).

48

Видите ли (фр.).

49

Месонье Жан-Луи-Эрнест (1815–1891) – французский живописец.

50

Здесь: «Что вы сказали?» (фр.)

51

Благородство обязывает (фр.).

52

Мишле Жюль (1798–1874) – французский историк и писатель.

53

Морни Шарль, дю Морни, герцог (1811–1865) – французский политический деятель, один из зачинщиков государственного переворота 2 декабря 1851 года.

54

Имеется в виду Теодор Рузвельт.

55

Грольер-клуб – основанное в 1884 году в Нью-Йорке сообщество по изучению и пропаганде искусства книгоиздания.

56

Изабей Жан-Батист (1767–1855) – французский живописец и миниатюрист, придворный художник времен Империи, Реставрации и Июльской монархии.

57

Гран-Гиньоль – имеется в виду Театр марионеток.

58

Мансар Жюль (Ардуен) (1646–1708) – знаменитый французский архитектор; среди его творений главные шедевры: Дом инвалидов с собором Святого Людовика, Вандомская площадь.

Content

Эдит Уортон
Эпоха невинности. Итан Фром

Унесенные веком

Эпоха невинности

Книга первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Книга вторая

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Примечание к тексту

Итан Фромм

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Примечания